Ракитин Алексей Иванович

Перевал Дятлова: загадка гибели свердловских туристов в феврале 1959 года и атомный шпионаж на советском Урале

ВВЕДЕНИЕ

История эта будоражит воображение уже не первое десятилетие. О ней написаны книги, сняты фильмы, ей посвящены тысячи страниц интернет-форумов и блогов. Авторы более двух десятков версий разной степени авторитетности и достоверности на протяжении десятилетий пытались вогнать странные и противоречивые события в прокрустово ложе собственной логики, отсекая то, что ей не соответствовало, и добавляя то, что, по их мнению, добавить следовало. Но истинная картина случившегося вечером 1 февраля 1959 г. на склоне горы Холатчахль на Северном Урале так и не была восстановлена, и сделать это, видимо, не удастся уже никогда.

В этой книге будет предпринята попытка проанализировать всю накопленную к 2013 г. информацию по факту загадочной гибели свердловских туристов на перевале Дятлова зимой 1959 г. Спокойно и взвешенно мы разберем основные версии происшедшего, восстановим последовательность действий участников драмы, достаточно точно объясним логику, причинно-следственные связи и взаимную обусловленность внешне противоречивых событий. Мы очень близко подойдем к тому, чтобы назвать виновных…

Хотя их имен и фамилий мы, все же, назвать не сможем. Почему именно — станет понятно из содержания.

Приглашаем наших читателей провести это расследование вместе с нами.

ГЛАВА 1 СОСТАВ ТУРИСТИЧЕСКОЙ ГРУППЫ. ИСТОРИЯ ПОХОДА

23 января 1959 г. из Свердловска выехала группа туристов в составе 10 человек, которая поставила своей задачей пройти по лесам и горам Северного Урала лыжным 23 походом 3-й (наивысшей на тот момент) категории сложности. За 16 дней участники похода должны были преодолеть на лыжах не менее 350 км и совершить восхождения на североуральские горы Отортэн и Ойко-Чакур. Формально поход был организован туристской секцией спортивного клуба Уральского политехнического института (УПИ) и посвящен предстоящему открытию 21 — го съезда КПСС, но из десяти участников четверо студентами не являлись. Кратко остановимся на персональном составе группы, поскольку в ходе дальнейшего повествования имена и фамилии этих людей будут упоминаться постоянно.

1. Игорь Алексеевич Дятлов, 1937 г. р., руководитель похода, студент 5-го курса радиотехнического факультета УПИ, высокоэрудированный специалист и, безусловно, талантливый инженер. Уже на 2-м курсе Игорь разработал и собрал УКВ-радиостанции, которые использовались для связи двух групп во время турпохода по Саянам в 1956 г. Кстати, с этими радиостанциями был связан весьма неприятный для самолюбия Дятлова инцидент: при распределении весовой нагрузки между участниками похода Игорь завысил вес на 3 кг. Сделал он это для того, чтобы ему в рюкзак не положили лишнего груза. Дятлов был пойман на лжи на третий день похода и претерпел, должно быть, немало неприятных минут. Происшедшее, впрочем, вовсе не отменяло его безусловного инженерного таланта. Он являлся разработчиком малоразмерной печки, которая использовалась в походах в 1958–1959 гг. и доказала свою функциональность. Игорю Дятлову было сделано предложение остаться в УПИ после окончания института для продолжения научной работы, и в начале 1959 г. он даже оформился ассистентом на одну из кафедр. К 1959 г. Дятлов имел немалый опыт дальних походов разной степени сложности и среди членов туристской секции спортклуба УПИ считался одним из самых тренированных спортсменов. Знавшие Игоря люди говорили о нем как о человеке вдумчивом, не имеющем склонности к скоропалительным решениям и даже медлительном (но медлительном в том смысле, что он всегда поспевал не спеша). Дятлов являлся разработчиком маршрута, по которому группа отправилась в поход 23 января. По некоторым воспоминаниям, Игорь вроде бы симпатизировал — и не без взаимности — Зине Колмогоровой, которая также приняла участие в этом походе (но переоценивать глубину их отношений вряд ли стоит — это была именно платоническая симпатия и ничего более).

Игорь Дятлов. Фотография 1958 г.

2. Юрий Николаевич Дорошенко, 1938 г. р., студент факультета подъемно-транспортных машин УПИ, хорошо подготовленный турист, имевший опыт продолжительных походов различной степени сложности. Одно время ухаживал за Зиной Колмогоровой. Юрий ездил с девушкой в ее родной город Каменск-Уральский, где был представлен ее родителям и сестре. В дальнейшем их отношения как будто расстроились, но это не помешало Юрию сохранить добрые чувства как к Зине, так и к своему более удачливому сопернику Игорю Дятлову.

3. Людмила Александровна Дубинина, 1938 г. р., студентка 3-го курса инженерно-экономического факультета УПИ, с первых дней учебы принимала активное участие в деятельности туристического клуба института, отлично пела, фотографировала (многие фотографии в зимнем походе 1959 г. сделаны именно Дубининой). Девушка имела немалый туристический опыт. Во время похода по Восточным Саянам в 1957 г. получила огнестрельное ранение ноги из-за случайного выстрела сопровождавшего студентов охотника, мужественно перенесла как само ранение, так и последующую (весьма болезненную) транспортировку. В феврале 1958 г. была старшей похода 2-й категории сложности по Северному Уралу.

4. Семен (Александр) Алексеевич Золотарев, 1921 г. р., самый старший участник похода и, пожалуй, самая загадочная личность данного списка. Он просил называть его Сашей и потому во многих документах и воспоминаниях фигурирует именно под этим именем. На самом же деле он носил имя Семен и был выходцем с Северного Кавказа (из кубанских казаков, из станицы Удобной на границе с Карачаево-Черкесской АССР), куда регулярно ездил к матери. Родился в семье фельдшера, принадлежал к поколению, наиболее пострадавшему от Великой Отечественной войны (из призывников 1921–1922 гг. рождения в живых остались около 3 %), прошел практически всю войну (в Вооруженных силах с октября 1941 г. по май 1946 г.). Стал кандидатом в члены В КП (б) в 1944 г., был комсоргом батальона, уже после войны вступил в партию. Имел 4 боевых награды, среди которых — орден Красной звезды, полученный за наведение понтонной переправы под огнем противника. На военное прошлое Семена Золотарева следует обратить особое внимание — в дальнейшем нам еще придется к нему вернуться для более тщательного анализа. После окончания войны Семен пытался продолжить военную карьеру — в июне 1945 г. он поступил в Московское военно-инженерное училище, которое, однако, почти сразу подверглось сокращению. В апреле 1946 г. Золотарев в составе курса перевелся в Ленинградское военно-инженерное училище, но, видимо, не судьба была ему служить в действующей армии, поскольку и это училище подверглось сокращению вслед за московским. В конце концов Семен Золотарев оказался в Минском институте физкультуры (ГИФКБ), который благополучно закончил в 1951 г. В середине 1950-х он работал сезонным инструктором по туризму на различных турбазах Северного Кавказа, а затем — на турбазе «Артыбаш» (Алтай), после чего летом 1958 г. перебрался в Свердловскую область и стал старшим инструктором по туризму на Коуровской турбазе. Впрочем, перед самым походом к Отортену с группой Игоря Дятлова Золотарев с «Коуровки» уволился. Он был холост, что в то время казалось довольно необычным. Весьма любопытны были его татуировки: изображения пятиконечной звезды, свеклы, имени «Гена», даты «1921», буквосочетания ДАЕРММУАЗУАЯ, комбинаций «Г+С+П=Д», «Г+С», а также отдельных букв «С» рядом со звездою и свеклой. Большинство татуировок, за исключением надписи «Гена» у основания большого пальца правой руки, скрывала одежда, так что участники похода, видимо, ничего о них не знали.

Участники туристического похода, посвященного открытию XXI съезда КПСС: Игорь Дятлов, Семен Золотарев

5. Александр Сергеевич Колеватов, 1934 г. р., студент 4-го курса физико-технического факультета УПИ. Это еще одна (наряду с Золотаревым) «темная лошадка» в составе группы. До свердловского «Политеха» Александр успел закончить Свердловский горно-металлургический техникум (по специальности «металлургия тяжелых цветных металлов») и уехать… в Москву для работы старшим лаборантом в секретном институте Министерства среднего машиностроения, именовавшемся в то время почтовый ящик (п/я) 3394. Впоследствии этот «почтовый ящик» превратился во ВНИИ неорганических материалов, занимавшийся разработками в области материаловедения для атомной промышленности. Работая в Москве, Александр Колеватов поступил во Всесоюзный заочный политехнический институт, отучился один год и перевелся на 2-й курс свердловского «Политеха». История его отъезда, работы в Москве на протяжении трех лет (август 1953 г. — сентябрь 1956 г.) и последующего возвращения в Свердловск весьма неординарна для того времени. Как и в случае с Золотаревым, мы еще обратимся к анализу необычных деталей жизни молодого человека, пока же отметим, что к 1959 г. Колеватов уже имел опыт туристических походов различной категории сложности. Знавшие Александра люди отмечали такие сильные черты его характера, как аккуратность, доходившую порой до педантизма, методичность, исполнительность, а также выраженные лидерские качества. Единственный из членов группы, Александр курил трубку.

Участницы похода: Зина Колмогорова и Людмила Дубинина

6. Зинаида Алексеевна Колмогорова, 1937 г. р., студентка 4-го курса радиотехнического факультета УПИ, душа туристического клуба института. Как и остальные члены группы, Зина уже имела немалый опыт походов различной степени сложности по Уралу и Алтаю. Во время одного из походов девушка была укушена гадюкой, некоторое время находилась на грани жизни и смерти, с большим мужеством и достоинством перенесла выпавшие на ее долю страдания. Зина Колмогорова демонстрировала безусловные лидерские качества, умела сплачивать коллектив, была желанным гостем любой студенческой компании.

Участники похода: Зина Колмогорова и Юрий Дорошенко.

7. Георгий (Юрий) Алексеевич Кривонищенко, 1935 г. р., выпускник УПИ, в 1959 г. — инженер комбината № 817 (ныне известного как ПО «Маяк») г. Челябинск-40, режимного объекта в Челябинской области, где осуществлялась наработка оружейного плутония. 29 сентября 1957 г. там произошла одна из крупнейших в мире техногенных катастроф, получившая широкую известность лишь в постперестроечное время. Следствием этой катастрофы (часто называемой «Кыштымской аварией») явилось образование так называемого Восточно-Уральского радиоактивного следа протяженностью около 300 км. Георгий был свидетелем этой катастрофы и участником ее ликвидации. В контексте настоящего исследования данное обстоятельство следует принять во внимание. Кривонищенко был другом Дятлова, участвовал практически во всех походах, в которые ходил Игорь. Также Георгий был дружен с большинством остальных участников похода, которые нередко бывали в свердловской квартире его родителей.

Одна из многих походных фотографий, обнаруженных в фотоаппаратах туристов. Слева направо: Николай Тибо-Бриньоль, Людмила Дубинина, Семен Золотарев, Зинаида Колморова. Тибо отдал свою старую фетровую шлюпу Золотареву, а сам надел его берет. Туристы дурачатся и явно пребывают в прекрасном расположении духа. Все еще живы, бодры и здоровы.

Хотя в действительности Кривони-щенко носил имя Георгий, друзья обычно называли его Юрием (т. е. тут примерно такая же ситуация с заменой имени, что и в случае с Золотаревым).

8. Рустем Владимирович Слободин, 1936 г. р., выпускник УПИ, работал инженером закрытого отраслевого КБ (п/я 10). Существует представление, будто бы отец Рустема в 1959 г. был председателем профкома УПИ, но действительности оно не соответствует. Профком «Политеха» возглавлял однофамилец Рустема, а его отец был профессором другого свердловского вуза. Рустем Слободин на протяжении ряда лет ходил в туристические походы различной категории сложности и являлся, безусловно, опытным туристом. Он был очень спортивным молодым человеком, подвижным, выносливым, увлекался бегом на длинные дистанции, ходил в секцию бокса УПИ. Рустем отлично играл на мандолине, которую взял с собою и в этот поход. Кстати, его тюркское имя — не более чем дань интернациональной моде, родители Рустема Слободина были русскими.

9. Николай Владимирович Тибо-Бриньоль, 1934 г. р., прораб из Свердловска, выпускник строительного факультета УПИ 1958 г. Тибо происходил из рода известных французских горных инженеров, несколько поколений отработавших на Урале. Отец Николая в сталинские годы подвергся репрессиям, и мальчик родился в лагере, где содержалась его мать. В Свердловск Тибо-Бриньоль приехал из Кемерова, учился хорошо, институт закончил со средним баллом 4,15, причем успехи в учебе шли у него по нарастающей и успеваемость к концу обучения оказалась много лучше, чем на первых курсах. Николай имел опыт туристических походов различных категорий сложности, был хорошо знаком со студентами УПИ — членами туристического клуба института. Все знавшие Тибо отмечали его энергию, предприимчивость, дружелюбие и юмор.

Фотография, понятная без слов. Золотарев загибает пальцы, словно спрашивая Тибо: «Ты чуешь, третьего не хватает?» Молодые ребята шутят, и не выраженный словами подтекст не оставляет сомнения в прекрасном расположении духа фотографируемых.

10. Юрий Ефимович Юдин, 1937 г. р., студент 4-го курса инженерно-экономического факультета УПИ, в институте увлекся туризмом, совершил в общей сложности 6 длительных походов различных категорий сложности, в том числе и 3-й, наивысшей для того времени.

Основным мотивом организации похода был энтузиазм его участников. Никаких материальных выгод осуществление этого лыжного перехода принести не могло. Профком «Политеха» выдал студентам по 100 руб. материальной помощи, но поскольку это вспоможение носило чисто символический характер, все участники скинулись еще по 350 руб. на пополнение походной кассы. Часть экипировки была получена в институте, часть являлась собственностью членов группы. Все туристы были здоровы, поставленная задача вполне соответствовала уровню их подготовки и технического оснащения.

Нельзя не сказать несколько слов о командном духе этого небольшого коллектива. Все его члены имели высшее или неполное высшее образование, причем следует помнить, что в те времена статус такого образования был много выше нынешнего. Это были по-настоящему разносторонне одаренные и эрудированные люди, к тому же получившие определенный жизненный опыт, прошедшие своеобразную проверку «на прочность». Известно, что почти всем участникам перехода доводилось прежде сталкиваться в тайге с диким зверьем, а случаи с укусом змеей Зины Колмогоровой и ранением Люды Дубининой говорят сами за себя. Эти девушки были надежными, преданными и проверенными далеко не рядовыми испытаниями товарищами. Безусловно, члены группы обладали психологической устойчивостью к стрессовым нагрузкам, имели развитое чувство солидарной ответственности и взаимовыручки. Практически все они хорошо знали друг друга на протяжении нескольких лет, и это обстоятельство придавало им взаимную уверенность. Единственным малознакомым для всех человеком был Семен Золотарев.

Внутри группы существовала как минимум одна связь, основанная на особых межличностных симпатиях. Речь идет о паре «Игорь Дятлов — Зина Колмогорова». Не будет преувеличением сказать, что этих молодых людей объединяла платоническая привязанность. Конечно, в обычной обстановке это высокое и красивое чувство можно только приветствовать, однако в ситуации неординарной, стрессовой, связанной с риском для жизни, оно способно сыграть весьма опасную роль, послужить своеобразным детонатором разрушения единоначалия и подчиненности. В экстремальных обстоятельствах любовная привязанность может неожиданно и притом негативно повлиять на принятие важного решения, толкнуть человека на отказ от выполнения команды либо побудить к неоптимальным (с точки зрения большинства) действиям. Об этом надлежит помнить, тем более что в походе такие экстремальные ситуации, без сомнения, возникали…

Итак, 23 января 1959 г. группа выехала из Свердловска и в ночь с 24 на 25 января прибыла в поселок Ивдель (примерно в 340 км к северу от места отправления). В дороге имели место два заслуживающие упоминания инцидента с участием работников милиции. В одном случае туристов не пустили на ночевку в здание вокзала в г. Серове и Юрий Кривонищенко, издеваясь, принялся просить подле закрытых вокзальных дверей «милостыню на конфеты» (эта выходка закончилась для него прогулкой в вокзальное отделение милиции). Во втором случае к туристам в поезде Серов — Ивдель пристал какой-то алкаш, заявивший, что ребята украли у него бутылку водки, и потребовавший ее вернуть. С ним, разумеется, никто ругаться не стал, но это лишь распалило скандалиста. В итоге проводнику пришлось сдавать его милицейскому наряду на станции. Для членов группы оба инцидента негативных последствий не имели, поскольку командировочное предписание, уведомлявшее о том, что туристический поход приурочен к «красной дате» (то бишь открытию съезда КПСС), устраняло все препоны и лишние вопросы со стороны официальных лиц.

Во второй половине дня 26 января группа благополучно выехала на попутке из Ивделя в пос. 41-го квартала, где жили лесозаготовители. Фактически это был самый край населенного мира — далее начинались совершенно необжитые уральские леса, мрачные и неприветливые. Примерно в 19:00–20:00 группа без происшествий прибыла в поселок 41-го квартала, устроилась на ночевку в общежитии лесозаготовителей. Начальник 1-го лесоучастка по фамилии Ряжнев, местный царь и бог, великодушно выделил туристам подводу с лошадью и возницей, на которую утром 27 января они сложили рюкзаки и, став на лыжи, совершили следующий переход — в поселок Второго Северного рудника. Этот населенный пункт, некогда входивший в разветвленную систему ИвдельЛАГа, к 1959 г. был уже совсем заброшен. Там не осталось ни одного жителя, и из 24 домов лишь один имел надежную крышу и хоть как-то годился для постоя. В нем группа и заночевала. Отметим, что возницей, управлявшим лошадью, являлся некий Великявичус, литовец, осужденный в 1949 г. на 10 лет лагерей и вышедший на поселение в 1956 г. Сам по себе этот персонаж не играет в повествовании особой роли, но его присутствие весомо свидетельствует об одном весьма важном обстоятельстве: весь север Свердловской области и Коми АССР был в те годы напичкан учреждениями бывшего сталинского ГУЛАГа. Очень большой процент населения Урала был тогда так или иначе связан с некогда мощной репрессивной машиной — тут проживали и бывшие лагерные сидельцы, и расконвойные, и лагерная обслуга. К 1959 г. прежняя ГУЛАГовская система уже в значительной степени захирела и заметно сократилась, пугающая аббревиатура исчезла аж в 1956 г. (тогда вместо ГУЛАГа появилось непроизносимое ГУИТК — Главное управление исправительно-трудовых колоний), но люди-то… люди остались! В контексте происшедшего в дальнейшем об этом следует помнить…

Эти фотоснимки сделаны в первой половине дня 28 января 1959 г.: девушки прощаются с Юрием Юдиным во Втором Северном. Без труда угадываются персонажи на задних планах: на верхнем фотоснимке это Семен Золотарев, на нижнем — Игорь Дятлов.

Во Втором Северном членов группы привлек склад геологических образцов. Кусочки по крайней мере одного из геологоразведочных кернов с пиритом они взяли с собою. Во время пребывания в поселке (27–28 января) один из туристов, Юрий Юдин, заболел. Ему пришлось отказаться от дальнейшего участия в походе, и утром 28 января 1959 г. группа с ним тепло попрощалась. Юдин возвратился в поселок 41-го квартала вместе с Великявичусом, а оставшиеся 9 человек двинулись дальше.

Собственно, на этом заканчивается та часть туристического похода группы Дятлова, которая подтверждена объективными свидетельствами посторонних лиц. О дальнейшем мы можем судить лишь по дневниковым записям участников похода да материалам прокурорского расследования.

Игорь Дятлов и ведомая им группа туристов намеревались совершить переход по Северному Уралу с таким расчетом, чтобы в первых числах февраля выйти на гору Отортен (или Отыртен, высота 1234 м), а к 12 февраля оказаться в поселке Вижай, откуда надлежало дать телеграмму в УПИ о благополучном прибытии. Однако уже 28 января Дятлов засомневался в возможности уложиться в срок и при прощании с Юрием Юдиным попросил последнего передать в спортклуб сообщение о возможном переносе окончания похода. Речь шла о задержке в один-два дня, т. е. контрольный срок сдвигался руководителем похода на 14 февраля.

Эта передвижка выглядела логичной. К середине февраля в УПИ возвратились участники другого лыжного перехода по Северному Уралу (группа под руководством Юрия Блинова). Все они говорили о сильных снегопадах в том районе, так что решение Игоря Дятлова о переносе срока возвращения выглядело вполне взвешенным и разумным.

Однако ни 14-го, ни 15-го, ни 16 февраля группа в поселке Вижай не появилась и телеграмму в спортклуб «Политеха» не отправила. К этому времени в УПИ после каникул стали съезжаться студенты. Появился и Юрий Юдин, отделившийся от группы Игоря Дятлова на полдороге. К нему, разумеется, были обращены вопросы о местонахождении группы и обстоятельствах похода, но Юрий никакой ясности внести не мог; он лишь удостоверил, что вплоть до полудня 28 января в группе не возникало ни конфликтов, ни ЧП, ни каких-либо подозрительных ситуаций. 17 февраля 1959 г. родственники некоторых членов группы (прежде всего Люды Дубининой и Александра Колеватова) стали звонить руководителю спортклуба УПИ с требованием прояснить судьбу отсутствующих туристов. Аналогичные звонки последовали и в партком института.

Возглавлявший спортклуб УПИ Лев Семенович Гордо попытался было погасить начинавшийся скандал. 18 февраля он заявил секретарю парткома УПИ Заостровскому, будто от Дятлова получена телеграмма, уведомлявшая о задержке в пути. Видимо, Гордо всерьез рассчитывал, что через день-другой пропавшие туристы объявятся и проблема рассосется сама собой.

Но проблема не исчезла. Родственники студентов обратились в Свердловский горком партии, и теперь уже руководители партийного руководства начали задавать институтскому руководству неприятные вопросы. Стала очевидной необходимость снаряжения спасательной экспедиции, однако тут же выяснилось, что никто из спортивного руководства на уровне УПИ и города не имеет точной информации о маршруте группы Дятлова. Это было грубейшим нарушением порядка организации туристических походов. Нужную информацию стали лихорадочно восстанавливать по рассказам людей, слышавших о планах от членов пропавшей группы. Ситуацию спас совершенно посторонний спортклубу «Политеха» человек — Игнатий Фокич Рягин, друг семьи Колеватовых, обстоятельно поговоривший с Александром о предстоявшем походе в середине января. Рягин по памяти воссоздал маршрут группы, и 19 февраля Римма Колеватова, сестра Александра, передала карту полковнику Георгию Семеновичу Ортюкову, преподавателю тактики с военной кафедры УПИ, возглавившему в те февральские дни розыск группы и в дальнейшем приложившему много сил для выяснения истории похода.

ГЛАВА 2 НАЧАЛО ПОИСКОВОЙ ОПЕРАЦИИ. ОБЩАЯ ХРОНОЛОГИЯ РОЗЫСКОВ. ОБНАРУЖЕНИЕ ПЕРВЫХ ТЕЛ ПОГИБШИХ ТУРИСТОВ

20 февраля 1959 г. туристическая секция УПИ провела экстренное собрание, на повестке которого стоял один вопрос: «ЧП с группой Дятлова!». Открыли собрание заведующий кафедрой физического воспитания «Политеха» А. М. Вишневский и председатель студенческого профсоюзного комитета В. Е. Слободин. Они официально сообщили, что задержка группы Игоря Дятлова не санкционирована и рождает беспокойство относительно судьбы ее участников. Решение собрания было единогласным: срочно организовать поисково-спасательную операцию и сформировать группы добровольцев из числа студентов института, готовых принять в ней участие. Также было решено обратиться за помощью к туристическим секциям других вузов и учреждений Свердловска. В тот же день профком выделил деньги, необходимые для закупки продуктов и всего необходимого группам поисковиков. Заработала круглосуточная телефонная линия, призванная координировать деятельность в рамках разворачиваемой операции. Отдельным пунктом проходило решение о создании при студенческом профкоме штаба спасательных работ.

На следующий день, 21 февраля, в район поисков стали выдвигаться туристические группы Юрия Блинова и Сергея Согрина, только что возвратившиеся в Свердловск из плановых походов. Третья группа туристов под руководством Владислава Карелина, по стечению обстоятельств уже находившаяся на Северном Урале, также заявила о готовности действовать в интересах спасательной операции. В тот же день спецрейсом на самолете Ан-2 из Свердловска в Ивдель вылетели председатель спортклуба УПИ Лев Гордо и упомянутый выше член бюро туристической секции Юрий Блинов. С этого дня они начали облет на самолете района предстоящих поисков, двигаясь по маршруту пропавшей группы в надежде увидеть с воздуха либо самих туристов, либо оставленные ими знаки. Забегая вперед, можно сказать, что ни в этот, ни в последующие дни облеты результата не дали.

22 февраля штаб спасательной операции провел в главном корпусе УПИ смотр сформированных групп. Таковых оказалось три, их возглавили дипломник УПИ Моисей Аксельрод, студент 4-го курса Олег Гребенник и третьекурсник Борис Слобцов. К этому времени дала результаты и активность областной власти. Стало известно о подключении к розыскам группы военнослужащих МВД под командованием капитана А. А. Чернышева (это были конвойные ИвдельЛАГа), а также группы курсантов школы сержантов МВД под командованием старшего лейтенанта Потапова (7 чел.). Местные силовики пообещали (и впоследствии сдержали свое обещание) предоставить для поисковой операции кинологов с собаками, саперов с миноискателями и радиста с рацией. От областного Управления лесного хозяйства в распоряжение штаба были откомандированы двое лесничих. Предполагалось, что они примут на себя роль проводников. С аналогичной целью в Ивдель были направлены и два охотника-манси. Территория, на которой предстояло проводить поисковую операцию, являлась их традиционным ареалом (т. е. местом проживания и промысла).

В те же самые дни из Москвы с целью экспертной оценки складывавшейся ситуации и оперативных консультаций стали прибывать признанные специалисты по туризму и альпинизму — Бардин, Шулешко, Баскин. Оперативное руководство розыском непосредственно на месте — т. е. в горах Северного Урала — осуществлял самый, пожалуй, опытный и авторитетный в Свердловске специалист по туризму мастер спорта Е. П. Масленников.

По общему замыслу спасательной операции, группы добровольцев-поисковиков предполагалось высадить с вертолетов в разных точках маршрута группы Дятлова. Они должны были осуществить поиск на местности следов пребывания группы и установить ее возможную судьбу (интерес для спасателей представляли места стоянок, лыжня, специально оставленные знаки и т. п.). Особо подчеркнем, что к поискам привлекались не только студенты из «Политеха», но и туристы из некоторых других вузов и организаций Свердловска. Выдвижение лыжных групп в район операции началось 23 февраля 1959 г.

Группа под руководством студента «Политеха» Бориса Слоб цова в количестве 11 человек 23 февраля была высажена на гор* Отортен, в том самом месте, которое являлось основной целью похода Игоря Дятлова и его товарищей. Если исчезнувшие туристы побывали на вершине, они должны были оставить там следы своего пребывания — хорошо видимую «закладку» с запиской (такие «закладки» обычно устраивались под грудой камней, и их обнаружение не было проблемой). Из-за ошибки пилота группа высадилась не на самой высокой из трех вершин Отортена, а на одной из соседних, что несколько задержало поисковиков. На следующий день — 24 февраля — лыжники приступили к активному поиску, перешли на нужную вершину и убедились, что дятловцы там не бывали.

Далее группа сначала спустилась в долину реки Лозьва, а затем перешла в долину реки Ауспия. Приказ о переходе туда содержался в записке полковника Ортюкова, сброшенной с пролетавшего самолета вымпелом. В районе Ауспии поисковиков Слобцова ждала первая удача — 25 февраля они наткнулись на старый лыжный след, который, по их мнению, должен был принадлежать группе Дятлова. Впоследствии это предположение подтвердилось — Слобцов и его поисковики действительно отыскали лыжню пропавшей группы. Стало ясно, что она находится где-то неподалеку, буквально в считанных километрах (поскольку до Отортена было не более 15 км, а там пропавшие туристы не побывали).

Необходимо подчеркнуть, что никто из студентов-поисковиков не верил в трагический исход похода Дятлова. Все склонялись к тому, что в составе пропавшей группы имеются травмированные или заболевшие, поэтому Дятлов и его товарищи сидят в хорошо оборудованном лагере и дожидаются помощи. Местные жители, которые также привлекались к поисковым работам, были настроены более скептически, но их мнение в тот момент игнорировалось.

Уже во второй половине дня 25 февраля Слобцов попытался определить, в каком направлении двигалась группа Дятлова, для чего, несмотря на сумерки, разделил свою команду и направил ее вверх и вниз по течению Ауспии. Та часть, что шла вверх по течению реки, лыжню дятловцев быстро потеряла, другая же часть наткнулась на давнюю туристскую стоянку. По общему мнению, она должна была принадлежать разыскиваемой группе Дятлова, однако датировать стоянку не удалось, так что открытие это ничего не дало.

На следующий день поиск развернулся с удвоенной энергией. Ощущение того, что объект поисков где-то неподалеку, придавал силы. Утром 26 февраля группа Слобцова разбилась на три части: одной необходимо было отыскать продуктовый склад, который дятловцы обязательно должны были оставить перед началом подъема в горы, другой следовало найти место их выхода из долины р. Ауспия, третьей надлежало пройти по старой лыжне, дабы проверить версию о возможном ЧП в пути.

Итак, поисковики разделились и приступили к выполнению полученных задач. Та группа, что должна была искать следы выхода дятловцев из долины р. Ауспии, поднялась на перевал, игравший роль водораздела. Он представлял собою седловину направо и налево, от которой шли с заметным понижением долины двух рек — Ауспии и Лозьвы. В составе этой группы были три человека — студенты УПИ Борис Слобцов и Михаил Шара-вин, а также местный лесничий Иван Пашин, самый обычный 50-летний русский мужик, всю жизнь проживший в поселке Вижай и проработавший в местном лесничестве.

Гребень перевала, на который вышли трое лыжников, соединял гору Холат-Сяхыл (русифицированное название «Холат-чахль») и безымянную высоту 905,4. (В этом месте необходимо сделать вынужденное объяснение. Картография в 1959 г. была не так точна, как теперь, поэтому высоты многих вершин на картах того времени отличаются от тех, что указываются сейчас. Высота горы Холат-Сяхыл считалась тогда равной 1079 м, теперь же она «подросла» до 1096,7 м. Несколько отличались и высоты других гор. В этом исследовании мы придерживаемся современных данных.) Проводник Иван, утомленный подъемом на перевал, несколько отстал, а потом и вообще сел отдыхать, отказавшись сопровождать студентов. Слобцов и Шаравин двинулись вперед одни. Через некоторое время их внимание привлекла черная точка на северо-восточном склоне Холат-Сяхыл. Приглядевшись, студенты поняли, что видят частично засыпанную снегом палатку.

Приблизившись к ней, Слобцов и Шаравин догадались, что наконец-то отыскали палатку группы Дятлова и никакую другую.

Эта карта дает представление о взаимном расположении объектов на месте поисков. Черная пунктирная линия «а-а» — перевал, являющийся водоразделом между долинами рек Лозьвы (к северу) и Ауспия (к югу). В 1959 г. он не имел названия, а впоследствии стал «перевалом группы Дятлова» или просто «перевалом Дятлова». Цифрой 1 обозначена г. Холат-Сяхыл (Холатчахль); 2 — безымянная высота 905,4 м; 3 — лагерь поисковой группы Бориса Слобцова, разбитый вечером 26 февраля 1959 г. в лесу неподалеку от р. Ауспия; 4 — палатка группы Дятлова на восточном склоне Холат-Сяхыл, которую увидели Слобцов и Шаравин, поднявшись на перевал.

Дело в том, что палатка эта была весьма нестандартна и хорошо узнаваема — ее сшили из двух 4-местных палаток, удлинив в 2 раза, отчего размеры ее составили 1,8 х 4 м. Борис Слобцов лично принимал участие в изготовлении палатки в 1956 г., так что не мог ошибиться при опознании.

Палатка была ориентирована входом на юг. Северная ее часть оказалась завалена, ее присыпал снег толщиной 15–20 см. Общий вид и плотность снега говорили о том, что он появился здесь не в результате схода лавины, а наметен ветром. Рядом с палаткой находилась пара воткнутых в снег лыж, а непосредственно у входа из снега торчал ледоруб. На ледорубе лежала куртка-штормовка, принадлежавшая Игорю Дятлову (впрочем, в разное время Слобцов и Шаравин рассказывали об обнаружении этой штормовки по-разному: то она лежала на ледорубе у входа, то прямо в снегу у входа, то ее рукав выглядывал из палатки. Полной точности в этом вопросе добиться уже невозможно, но главное во всех этих воспоминаниях заключается в том, что штормовку Дятлова поисковики увидели сразу же, как только приблизились к палатке). Две нижние пуговицы на входе в палатку были расстегнуты, из образовавшейся щели наружу торчала простыня, служившая пологом. По общему виду найденной стоянки сразу можно было заключить, что живых людей в палатке нет. На ее крыше лежал карманный фонарик китайского производства, слой снега под корпусом фонарика составлял 5-10 см, в то время как на самом фонарике снега не было вообще. Впоследствии фонарик был идентифицирован как принадлежавший Игорю Дятлову. Борис Слобцов взял его в руки и включил — фонарик зажегся.

Сбросив лыжи, Шаравин и Слобцов попытались обследовать палатку. Первый принялся разгребать наваленный на нее снег, а второй, вооружившись найденным ледорубом, стал наносить удары по скату крыши, рассчитывая получить быстрый доступ в центральную часть палатки. Разорвать брезент ледорубом оказалось совсем несложно, тем более что полотнище уже было в нескольких местах рассечено. В процессе разрубания палатки лезвие ледоруба (как выяснилось чуть позже) угодило в мешок с сухарями и пробило его.

Отбросив разорванное ледорубом полотнище, Слобцов и Шаравин получили доступ к внутренностям палатки. С облегчением они увидели, что трупов там нет — это открытие укрепляло надежду отыскать товарищей живыми и здоровыми где-то в другом месте.

Тщательного обыска поисковики не проводили — на это не было времени, так как портилась погода и начиналась метель. Захватив ледоруб, фонарик, штормовку Дятлова, а также 3 фотоаппарата и флягу со спиртом, найденные при беглом осмотре палатки, Слобцов и Шаравин направились обратно в лагерь. Около 16:00 к группе Бориса Слобцова присоединились мансийские охотники, которым предстояло принять на себя роль проводников, и радист Егор Семенович Неволин. Этот человек оказался, пожалуй, единственным действующим лицом, непосредственно наблюдавшим ход поисковой операции от начала до конца. Неволин имел при себе рацию, так что группа Слобцова получила устойчивую связь с руководством. В 18:00 (время сеанса известно точно) Неволин передал в штаб операции радиограмму, в которой сообщалось об обнаружении палатки. В скором времени был получен ответ с поручением подготовить место для приема большой поисковой группы. Для ее размещения предполагалось поставить две 50-местные армейские палатки. Помимо этого в радиограмме говорилось о вылете в расположение группы Слобцова работника прокуратуры, которому предстояло на месте провести нужные следственные действия, а также полковника Ортюкова. Последний должен был возглавить поиск на месте.

Дневник похода группы Игоря Дятлова, подобранный Слобцовым при осмотре палатки, был внимательно изучен поисковиками. Последняя запись датировалась 31 января, и^ нее следовало, что в тот день туристы предприняли попытку покинуть долину р. Ауспия и за пару суток совершить быстрый переход к Отортену, главной цели своего похода. Для максимальной разгрузки они решили устроить лабаз — склад вещей и продуктов, потребности в которых в ближайшее время не предвиделось. Другими словами, восхождение на гору планировалось налегке, с минимальным грузом. При возвращении с Отортена им предстояло забрать оставленный в лабазе груз. Судя по записям в дневнике, по состоянию на 31 января все члены группы пребывали в добром здравии и настроении. И это была хорошая новость.

Другой хорошей новостью можно было счесть то, что в куртке-ветровке, принесенной Слобцовым и Шаравиным в лагерь, оказалась металлическая коробка, в которой находились паспорт Игоря Дятлова, деньги в сумме 710 руб. и железнодорожные билеты членов группы. Тот факт, что значительная часть денег оказалась нетронутой, по общему мнению членов поисковой группы, свидетельствовал о том, что пропавшие туристы не подвергались нападению бежавших уголовников, а посему причина их отсутствия не имеет криминальной подоплеки.

За ужином поисковики решили распить спирт, найденный в палатке Дятлова, что и было проделано с немалым (и притом вполне понятным) энтузиазмом. На этот эпизод необходимо обратить внимание, поскольку к нему еще придется возвратиться в ходе дальнейшего повествования. Тогда произошел весьма любопытный обмен репликами, о котором нельзя не упомянуть. Борис Слобцов предложил выпить за здоровье разыскиваемых ребят, на что лесничий Иван Пашин весьма мрачно отозвался: «Вы бы лучше выпили за упокой!» Студенты пришли в ярость, посчитав реплику местного жителя циничной и неуместной, дело едва не дошло до драки. Даже тогда, уже после обнаружения брошенной палатки, никто из них не хотел верить в плохое…

На следующий день — 27 февраля 1959 г. — предстоял перенос лагеря спасателей из долины р. Ауспия в долину Лозьвы. Поскольку из дневника похода стало известно, что группа Дятлова решила уходить от Ауспии, логично было подумать, что именно так пропавшие туристы и поступили. А стало быть, поиск надо было переносить дальше по предполагаемому пути их следования, т. е. ближе к Отортену.

Фотографии тел погибших туристов из группы Игоря Дятлова, обнаруженных под кедром около полудня 27 февраля 1959 г. Лицом вверх — Георгий Кривонищенко, рядом с ним — Юрий Дорошенко. Хорошо различима мелкая клетка рубашки-ковбойки Георгия Кривонищенко. Впоследствии родилась легенда, будто найденные под кедром тела были накрыты одеялом, но, как хорошо видно на этом фотоснимке, сделанном еще до удаления снега, никакого одеяла на месте обнаружения тел не было и в помине.

Те же самые тела, найденные под кедром, сфотографированные под другим углом и уже после удаления снега. Лицом вверх лежит Георгий Кривонищенко, рядом с ним — Юрий Дорошенко, первоначально опознанный как Семен Золотарев.

Группа Слобцова снова разделилась: часть сил была направлена на розыск лабаза, кто-то стал собирать палатку, а два человека — Юрий Коптелов и Михаил Шаравин — отправились в долину Лозьвы для поиска нового места для лагеря. Они поднялись на перевал и стали таким образом, что гора Холат-Сяхыл оказалась у них по левую руку, долина Ауспии — за спиной, а долина реки Лозьвы — прямо перед ними. Их внимание привлек высокий кедр, стоявший на высоком пригорке над ручьем, несколько ниже перевала. Ручей этот являлся одним из многочисленных притоков Лозьвы, в тот зимний день он, разумеется, был полностью скован льдом и занесен снегом. Кедр находился на крутом берегу ручья, и чтобы подняться к нему, следовало преодолеть примерно 5–7 м склона. Ровная площадка, на которой располагалось дерево, служила отличным местом обзора склона Холат-Сяхыл, и поисковики, не сговариваясь, направились к нему.

Тело Георгия Кривонищенко, сфотографированное после того, как поисковики унесли тело Юрия Дорошенко, чтобы подготовить его к эвакуации.

Не доезжая до дерева примерно 10–15 м, они остановились, потому что увидели два трупа, лежавшие непосредственно под кедром. Рядом без труда можно было разглядеть следы старого костра.

Значок «/\» показывает положение палатки группы Дятлова на восточном склоне Холат-Сяхыл; L — кедра над четвертым притоком Лозьвы; + — место обнаружения первых двух тел пропавших туристов (Кривонищенко и Дорошенко, который первоначально был опознан как Золотарев).

Снега было немного — всего 5—10 см, поскольку дерево росло на довольно продуваемом ветрами месте. Юрий и Михаил решили не приближаться к телам, они лишь обошли кедр по кругу, рассчитывая увидеть тела других людей, однако ничего не обнаружили. Зато они сделали другое открытие — в окрестностях кедра оказалось довольно много, примерно с десяток, пеньков обрезанных ножом пихточек.

Причем самих деревьев нигде не было заметно, поэтому поисковики сделали вывод, что срезанные деревца пошли в костер. Это выглядело довольно странно, поскольку вокруг хватало сухостоя и тратить время и силы на срезание ножами живых деревьев казалось неразумным. Лишь много позже загадочное срезание молоденьких пихточек получит объяснение, и мы еще коснемся этого вопроса. их людей, однако ничего не обнаружили. Это выглядело довольно странно, поскольку вокруг хватало сухостоя и тратить время и силы на срезание ножами живых деревьев казалось неразумным. Лишь много позже загадочное срезание молоденьких пихточек получит объяснение, и мы еще коснемся этого вопроса.

После этого поисковики двинулись обратно к лагерю, дабы сообщить товарищам о страшной находке. На перевале Шаравин и Коптелов разделились — первый остался поджидать вертолет, который как раз кружил над головою, заходя на посадку, а второй продолжил движение в лагерь.

В течение дня 27 февраля на место операции прибыли поисковые группы Карелина, капитана Чернышова, а также охотники Моисеев и Мостовой с двумя собаками. Также в районе поисков появились упоминавшиеся выше Евгений Петрович Масленников и прокурор г. Ивделя Василий Иванович Темпалов (они прилетели вертолетом примерно в 13–14 часов). Помимо этого началась доставка грузов для предстоящего расширения лагеря поисковиков, с учетом того, что в ближайшие дни ожидалось дальнейшее увеличение числа людей, занятых розыском. По воспоминаниям участников тех событий, весь перевал между долинами Ауспии и Лозьвы в тот день был завален рюкзаками и всевозможными грузами, доставляемыми вертолетами.

Из долины Ауспии лагерь поисковиков было решено пока не переносить. Поскольку в долине Лозьвы оказались найдены тела погибших туристов, там требовалось осуществить необходимые следственные действия, и присутствие посторонних в силу понятных причин могло этому мешать.

Тело Игоря Дятлова в момент его обнаружения на склоне. Из-под снега торчат только предплечья прижатых к груди рук

Тело Игоря Дятлова после откапывания из снега. При первом же взгляде на фотографию обращают на себя внимание распахнутая меховая безрукавка и поза, никак не соответствующая «позе зябнущего человека».

Между тем события продолжали развиваться неумолимо (27 февраля вообще оказался днем, богатым на трагические открытия). Во время обследования склона горы Холатчахль на пути от брошенной палатки к кедру был обнаружен еще один — третий по счету — мужской труп. Следователь прокуратуры г. Ивделя В. И. Темпалов, прибывший к этому времени в район поисков, лично осмотрел тело и определил расстояние от него до кедра, под которым находились два других тела, в 400 м. Найденный труп лежал на спине за кривой карликовой березой, головою он был ориентирован вверх по склону, в сторону палатки. Слой снега в этом месте был сравнительно невелик и не скрывал полностью тела.

Погибший был опознан как Игорь Дятлов, руководитель похода.

После этого обследование склона горы продолжилось, и через некоторое время собака охотника Моисеева обнаружила

Условные обозначения: /\ — палатка группы Дятлова на восточном склоне Холат-Сяхыл; L — кедр над четвертым притоком Лозьвы; +1–2 — место обнаружения трупов Георгия Кривонищенко и Юрия Дорошенко; +3 — положение трупа Игоря Дятлова (примерно в 400 м от кедра); +4 — положение тела Зины Колмогоровой на склоне Холат-Сяхыл (находящегося, по приблизительной оценке прокурора В. И. Темпалова, примерно в 500 м от тела Дятлова)

под слоем снега толщиною около 10 см четвертый труп, на этот раз женский. Расстояние между этим телом и трупом Дятлова, найденным несколькими часами ранее, прокурор Темпалов определил в 500 м. Женское тело также было ориентировано головою по направлению к вершине горы, т. е. в сторону палатки. Погибшая была опознана как Зина Колмогорова. Бросалось в глаза, что палатка на склоне, трупы Колмогоровой, Дятлова и кедр у ручья находились практически на одной линии в зоне прямой видимости.

Тела, обнаруженные под кедром, первоначально были идентифицированы как принадлежавшие Юрию Кривонищенко и Семену Золотареву. Лишь по прошествии нескольких дней стало ясно, что последний был опознан ошибочно и труп принадлежит Юрию Дорошенко. Тела оказались проморожены и мало походили на людей при жизни. Все, кому доводилось видеть этих погибших туристов, отмечали бросавшееся в глаза изменение цвета кожи, причем разные рассказчики описывают этот цвет по-разному — от желто-оранжевого до буро-коричневого. Слова одного из свидетелей похорон погибших студентов кратко и емко передают это ощущение странности: «В гробах словно лежали негры». На субъективное восприятие цвета влияла как освещенность, так и эмоциональное состояние очевидцев, но не подлежит сомнению, что вид погибших был очень необычен. Кроме того, на открытых частях найденных 27 февраля тел были заметны разного рода ссадины, раны, непонятные потеки, похожие то ли на синяки, то ли на трупные пятна, — в общем, выглядели погибшие действительно пугающе. Ощущение неестественности их облика усиливалось оттого, что трупы были одеты лишь частично, не имели головных уборов и обуви, а тела, найденные под кедром, оказались, кроме того… в кальсонах. Можно было только догадываться, какая угроза выгнала людей из палатки в носках и кальсонах на мороз в дикой ненаселенной местности.

27 февраля поисковики начали прощупывать снег на склоне при помощи лыжных палок, рассчитывая обнаружить новые трупы. В скором времени лыжные палки сменили лавинные зонды, этакие заостренные металлические штыри длиною 3 м, «уколами» которых надлежало проверить места возможного нахождения под снегом тел. Поисковики вставали цепью и начинали двигаться в выбранном направлении, не допуская разрыва цепи, делая на каждый квадратный метр снежной поверхности не менее 5 «уколов» зондом. Это был не просто тяжелый, а по-настоящему изматывающий труд, требующий не только физических, но и нравственных сил. Ведь искали-то они погибших людей!

Пока на склоне Холат-Сяхыл (Холатчахля) велись поиски погибших туристов, другая группа приступила к разбору палатки дятловцев. Не совсем понятно, почему это исключительно важное мероприятие проводилось без участия прокурора и никак не фиксировалось — ни протоколом, ни на фотопленку. Что бы ни произошло с группой Игоря Дятлова, это событие начиналось возле палатки и все, что было связано с окружающей обстановкой и расположением вещей внутри, имело исключительно важное значение для понимания случившегося. Между тем работа с палаткой, разбор сложенных в ней предметов, их перенос вниз по склону был практически оставлен на самотек. Один из участников пресловутого «разбора палатки» (фактически — уничтожения следов) поисковик В. Д. Брусницын впоследствии так описал этот процесс на допросе: «Снег выбирали при помощи лыж и лыжных палок. Работали человек десять без всякой системы. В большинстве все вытаскивали прямо из-под снега, поэтому установить, где и как лежала каждая вещь, было очень трудно».

Чтобы читатель яснее представил, сколь хаотичен был процесс осмотра вещей в палатке и небрежно отношение к потенциально важным уликам, можно упомянуть о рулоне кинопленки, укатившемся по склону горы вниз и обнаруженном лишь на следующие сутки. Спасатель Георгий Атманаки на официальном допросе в прокуратуре в апреле 1959 г. сказал, что тот находился «метрах в 15 ниже палатки <….> выкатился оттуда во время предварительного осмотра палатки накануне». Понятно, что ни о каком фиксировании следов при такой организации деятельности и речи быть не могло. Поэтому работникам прокуратуры впоследствии пришлось восстанавливать обстановку внутри и вокруг палатки по рассказам участников этого действа.

Склон горы Холат-Сяхыл в целом довольно полог и крутизна его в среднем равна 10–12 градусам. Местами угол возрастает до 20 градусов, но попадаются и горизонтальные площадки. На одной из таких площадок и была поставлена палатка группы Дятлова. О следах вокруг палатки толком ничего не известно; существуют свидетельства, что лыжный след из долины Ауспии к месту установки палатки оставался виден вплоть до 6 марта. Но есть и иные версии, согласно которым никаких значимых следов ни на подходе к палатке, ни вокруг нее обнаружено не было; вернее всего будет предположить, что на следы в свое время просто никто не обратил должного внимания. Тем не менее все поисковики, побывавшие в районе палатки 27 и 28 февраля 1959 г., сходились в том, что «подозрительных следов» (т. е. крупного зверя) на площадке вокруг не было однозначно. За пределами горизонтальной площадки начинались цепочки хорошо различимых следов, ведущие вниз по склону. Это были не обычные следы ног в сугробах, а столбики уплотненного снега, которые остались после того, как сильный ветер раздул сугробы. Может показаться удивительным, но эти следы прекрасно сохранились и по ним можно было судить не только о направлении движения и перестроениях внутри группы, но и о том, какой ногой (в носке или валенке) след был оставлен. Все видевшие эти следы на склоне утверждали, что оставлены они были 8–9 парами ног, т. е. несомненно принадлежали туристам из группы Дятлова. Отход их от палатки имел характер упорядоченный, люди не бежали хаотично, а шли сплоченной группой.

На расстоянии 80–90 м от палатки было заметно расхождение следов, от основной группы словно бы отделились два человека (две пары ног), но они не ушли далеко и продолжали движение параллельно основной группе, сохранив с нею, видимо, голосовой контакт. Следы хорошо прослеживались на склоне на протяжении более полукилометра. Судя по следовым дорожкам, движение группы осуществлялось в направлении долины р. Лозьва и было практически прямолинейным (Борис Ефимович Слобцов в своих официальных показаниях во время следствия так описал обстановку возле палатки и следовую дорожку: «От палатки <…> на расстоянии около 0,5–1 метра обнаружили несколько тапочек от разных пар, а также были разбросаны лыжные шапочки и другие мелкие предметы. Я не помню и не обратил внимание, скольких человек были следы, но следует отметить, что следы вначале оставлены кучно, рядом друг с другом, а дальние следы расходились, но как расходились, я теперь не помню»).

Во время изучения следовых дорожек внимание поисковиков привлек след ноги в ботинке с каблуком. К сожалению, он оказался единичным и его ценность никем по достоинству оценена не была, по крайней мере в тот момент. Никто не задумался над тем, почему следов ног в носках и валенках много, а след в ботинке — всего один. По общему мнению, в ботинке спускался кто-то из членов тургруппы, и это предположение устроило всех. Лишь много позже выяснилось, что никто из девяти туристов не имел на ногах ботинок… След не был должным образом зафиксирован, его даже не измерили линейкой. Остался лишь единственный фотоснимок, объективно подтверждающий существование отпечатка ноги в ботинке рядом с дорожкой отхода туристов.

У палатки находилась пара лыж, причем мнения о том, в каком именно виде их нашли, впоследствии разделились: кто-то говорил, что лыжи стояли вертикально, воткнутые в снег у входа в палатку, но известно также свидетельство, согласно которому лыжи были связаны и лежали на снегу. В стороне от палатки, на удалении примерно 10 м, в снегу были найдены вещи, принадлежавшие, как выяснилось позже, Игорю Дятлову — пара носков и матерчатые тапочки, завернутые в рубашку-ковбойку.

Этот сверток словно бы кто-то отбросил в сторону. Палатка группы Дятлова была установлена штатно, однако дальние от входа растяжки были сорваны, отчего северную часть палатки некоторое время, видимо, трепало ветром. Впрочем, к моменту появления поисковиков она уже была присыпана слоем снега толщиною 20–30 см. Под днищем палатки оказались умещены 8 пар лыж, внутрь были внесены 9 рюкзаков, уложенные для придания большей устойчивости на дно.

Один из немногих фотоснимков, запечатлевших следы отхода группы Дятлова по склону. Следствие не осуществило надлежащих мероприятий по фиксированию и анализу следовых дорожек, которые в конце февраля — начале марта 1959 г. все еще имели неплохую сохранность. Неплохую до такой степени, что, со слов поисковиков, видевших следы своими глазами, по отпечаткам можно было понять, обутой или разутой ногой они были оставлены. Изучение отпечатков ног на всем их протяжении (примерно полукилометра) позволило бы судить как о персональной принадлежности следов, так и важных особенностях движения группы. На представленном фотоснимке с высокой степенью достоверности вычленяются отпечатки мужских ног (1) с небольшой длиной шага, маленькие по размеру отпечатка следы девушки (2) и наложенные друг на друга следы по крайней мере двух мужчин, шедших один за другим (3). Кроме того, присутствуют и следы еще одного мужчины (4), шаг которого заметно шире шагов прочих членов группы, а следовая дорожка совпадает с дорожкой девушки (напрашивается предположение о том, что мужчина прикрывал отход группы, а потом догонял ушедших вперед. Важно помнить, что следы вели под гору, а широко шагать сверху вниз весьма неудобно). Если бы в следственном деле имелись правильно сделанные (с криминалистической точки зрения) фотоснимки следовых дорожек, то сейчас можно было бы очень точно воспроизвести поведение членов группы в первые минуты возникновения чрезвычайной ситуации. К сожалению, об этом приходится говорить лишь в сослагательном наклонении.

Южный конек палатки (тот, где находился вход) был закреплен на лыжной палке, северный конек был завален и лыжной палкой не фиксировался. Поверх рюкзаков были расстелены 2 одеяла, еще 7 одеял оказались либо сложены, либо скомканы, и образовали смерзшуюся груду. На одеяла были беспорядочно навалены шесть ватных курток-телогреек.

У самого входа по левую руку (если смотреть от входа) оказалась найдена практически вся обувь, имевшаяся в распоряжении группы: 7 валенок (т. е. 3,5 пары) и 6 пар лыжных ботинок.

Фотография того самого следа ноги в ботинке (из коллекции Алексея Коськина). Сам отпечаток находится прямо в центре кадра. Хорошо пропечатались только каблук и средняя часть подошвы, в то время как носок фактически «висит в воздухе». Такой характер отпечатка свидетельствует о том, что он оставлен в динамике, при движении вниз, когда упор приходится именно на пятку. Если бы человек в ботинке был статичен, подошва отпечаталась бы полностью. Если бы отпечаток был измерен, то простейшими арифметическими действиями можно было бы установить не только размер обуви человека, его оставившего, но и истинный размер его ступни, рост и вес. К сожалению, об этом нам тоже приходится говорить только в сослагательном наклонении.

Обувь выглядела беспорядочно сваленной. Еще 2 пары ботинок лежали в центральной части палатки по правую руку. Также по правую руку, но ближе к входу, помещались вещи, которые условно можно назвать хозинвентарем, — топоры (два больших и один маленький), пила в чехле, два ведра (внутри одного из них первоначально находилась фляга со спиртом, которую прихватил накануне Борис Слобцов), два котелка, а также цилиндрическая печка. Состояние печки разные свидетели описывали по-разному: одни утверждали, что та была набита щепками и наколотыми дровами, другие же говорили, будто внутри находились части разобранного дымохода. Для нас важно сейчас отметить, что печка в момент ЧП явно не использовалась группой по назначению. Здесь же, рядом с хозинвентарем, лежали 2 или 3 мешочка с сухарями.

Тут же, у входа, была найдена лыжная палка, брошенная поверх прочих вещей. Палка выглядела так, словно кто-то пытался обстругивать ее ножом. С этой палкой связана одна из многих серьезных неопределенностей, существующих вокруг гибели группы Дятлова. Дело в том, что туристы не имели запасных лыжных палок и повреждение хотя бы одной из них могло самым серьезным образом затруднить движение всей группы. Совершенно непонятно, кто и для чего мог заняться столь бессмысленным и прямо вредительским делом, как обстругивание палки ножом. Кроме того, не совсем ясно, как вообще можно было резать ножом бамбук (а по уверению Юдина, в распоряжении группы имелись только бамбуковые лыжные палки). Существует предположение, что найденная в палатке палка была не бамбуковой, но ни подтвердить, ни опровергнуть это сейчас невозможно — никто палку не фотографировал и ее дальнейшая судьба вообще неизвестна.

Вид палатки дятловцев. Знаменитая, если не сказать хрестоматийная, фотография спасателя Вадима Брусницына. Обычно этот снимок датируется 28 февраля 1959 г., но сам автор фотографии считает, что она сделана 26 февраля. На переднем плане поисковик Коптелов, активный участник розыскной операции.

Внимание спасателей, разбиравших палатку, привлек большой, килограмма на три, кусок ветчины-«корейки», извлеченный из мешка, и лежавшая на одеяле полоска свиной кожи, оторванная от ветчины. В момент, когда с группой Дятлова произошло чрезвычайное происшествие, туристы явно намеревались резать эту «корейку» для приема в пищу.

Также где-то здесь, в ближайшей к выходу части палатки, оказался найден «Вечерний Отортен», шуточная самодельная стенгазета туристов, написанная на тетрадном листе бумаги.

Палатка дятловцев в последнем походе. Снимки из фотоаппаратов погибших туристов, сделанные в последних числах января 1959 г. в долине р. Ауспия. На верхнем фотоснимке выделена петля, вшитая в конек крыши палатки, в которую заведена веревка-растяжка. Растяжка крепилась либо к веткам деревьев, если таковые имелись поблизости, либо пропускалась через лыжу и привязывалась к лыжной палке, заменявшей собою колышек. На нижней фотографии хорошо виден дымоход самодельной печки Игоря Дятлова, выведенный наружу через противоположный входу торец палатки.

Уместно процитировать ее содержание, поскольку с ним окажутся связаны некоторые версии случившейся трагедии:

«Вечерний Отортен». № 1.1 февраля 1959 г.

Передовица. Встретим 21 съезд увеличением туристорождаемости!

Наука. В последнее время в научных кругах идет оживленная дискуссия о существовании снежного человека. По последним данным, снежные человеки обитают на Северном Урале, в районе горы Отортен.

Философский семинар «Любовь и туризм» — проводится ежедневно в помещении палатки (гл. корпус). Лекции читают доктор Тибо и кандидат любовных наук Дубинина.

Армянская загадка. Можно ли одной печкой и одним одеялом обогреть 9 туристов?

Новости техники. Туристские сани. Хороши при езде в поезде, на машине и на лошади. Для перевозки груза по снегу не рекомендуются. За консультацией обращаться к гл. конструктору тов. Колеватову.

Спорт. Команда радиотехников в составе тов. Дорошенко и Колмогоровой установила новый мировой рекорд в соревнованиях по сборке печки — 1 час 02 мин. 27,4 сек.

Орган издания профсоюзной организации группы «Хибина».

Примечательно, что оригинала этой стенгазеты в материалах дела нет, есть только машинописная копия, поэтому невозможно сказать, кем она была написана (и вообще, одним ли человеком или несколькими). Кроме того, не совсем ясно, где именно в палатке находился этот листок; есть свидетельства, будто его нашли приколотым булавкой к внутреннему пологу, но это неточно.

В дальней от входа части палатки находились продукты (сахар, соль, крупа, сгущенное молоко) и ничем не примечательное полено. Последнее, видимо, предполагалось использовать для растопки.

Поисковики разобрали палатку, извлекли из нее вещи и перенесли их ниже по склону для удобства последующей эвакуации. Из-под палатки извлекли 3 пары лыж, две из которых отдали охотникам Моисееву и Мостовому, а одну использовали в качестве вешек для обозначения на склоне мест обнаружения тел Колмогоровой и Дятлова.

28 февраля 1959 г. прокурор Василий Иванович Темпалов возбудил предварительное расследование по факту обнаружения трупов четырех туристов из группы Дятлова.

1 марта палатка и найденное в ней имущество без описи было вывезено вертолетом в Ивдель. Опознание вещей и установление их принадлежности членам группы при участии Юрия Юдина проводилось уже там.

В тот же самый день — 1 марта — в лагерь поисковиков прибыл единственный в свердловской областной прокуратуре прокурор-криминалист Лев Никитович Иванов, который возглавил расследование по факту гибели группы Дятлова. С этого времени поисковики приступили к прощупыванию склона Холат-Сяхыл доставленными в лагерь лавинными зондами. Работы велись с полной самоотдачей участников, за день каждый из них прощупывал зондом до 1 тыс. кв. м, передвигаясь порой в снегу глубиною 1,5 м.

Работа была проделана огромная. В течение недели (со 2 по 9 марта) поисковики планомерно «прощупали» склон Холат-Ся-хыл от места расположения палатки Дятлова в долину Лозьвы осуществили методичное прочесывание леса в районе кедра, под которым были найдены первые два тела, и совершили кольцевой обход высоты 905,4. Далее они проверили спуск от этой высоты к Лозьве и длинный овраг в 50 м от кедра. «Прощупывание» оврага проводилось на протяжении 300 м, но работу эту вряд ли можно было считать эффективной, поскольку глубина снега там превышала 3 м и длина зондов оказалась явно недостаточной.

В ходе этой операции был найден исправный китайский фонарик с разряженной батареей, находившийся во включенном состоянии. Он был обнаружен на 3-й каменной гряде на удалении примерно 400 м от палатки. (Склон Холат-Сяхыл пересекают три длинные каменные гряды, расположенные почти горизонтально. Самая верхняя, условно 1-я, удалена от палатки примерно на 200 м, следующая — на 250–280 м, и, наконец, 3-я, последняя, находится на расстоянии около 400 м. Членам группы Дятлова при спуске к кедру неизбежно пришлось бы преодолевать каждую из них.) Местоположение фонарика — на линии «палатка — кедр» — соответствовало версии об отходе дятловцев (или их части) в направлении дерева, под которым были найдены тела двух туристов.

2 марта 1959 г. группа в составе трех студентов-поисковиков и двух охотников-манси отыскала лабаз, оставленный дятлов-цами перед подъемом на Холат-Сяхыл. Находился он, как и предполагалось, в долине р. Ауспия, примерно в 300 м от лагеря поисковиков. Дятловцы устроили лабаз на земле, огородили его лапником и обозначили вертикально стоящей парой лыж, на которые натянули разорванные гетры. Лабаз производил впечатление непотревоженного. Он располагался примерно в 100 м от берега Ауспии и в полукилометре от границы леса. В нем оказались различные продукты (крупы, сахар и пр., в общей сложности 19 наименований суммарным весом 55 кг), заготовленные дрова, а также вещи, в которых туристы могли не испытывать нужды в течение тех нескольких дней, что были им необходимы для подъема на Отортен и возвращения обратно в долину Ауспии. В числе таковых оказались мандолина, упомянутая пара лыж, использованная как ориентир, 2 пары ботинок (лыжные и теплые), ледоруб, а также шапочка, маска и ковбойка (по 1 шт.). Лабаз, с обнаружением которого связывались надежды на прояснение судьбы группы, ничего нового к известной поисковикам информации не добавил. Стало лишь ясно, что после экстренного покидания палатки никто из участников похода к лабазу не вернулся.

Реконструкция общего вида палатки группы И. Дятлова (в аксонометрической проекции с соблюдением пропорций и указанием расположения вещей на момент ее обнаружения на склоне Холат-Сяхыл). Изображение условно, для упрощения схемы не показаны рюкзаки туристов (9 шт.), уложенные на дно, одеяла (2 шт. расправленных и 7 шт. — скомканных) и ватники (куртки-телогрейки). Для наглядного сравнения размеров на схеме изображен человек комплекции Ю. Дорошенко (рост — 180 см, ширина плеч — 55 см). Условные обозначения: 1 — петля в коньке крыши, в которую заводились веревки-растяжки во избежание провисания брезента; 2 — двойной шов, пересекавший скаты крыши и боковые стенки, который получился при сшивании палатки Дятлова из двух 4-местных палаток; 3 — подвесная печка Игоря Дятлова и дымоход в собранном виде (во время последней ночевки не использовались и оказались найдены на полу палатки). Зона «А» — место налево от входа, где была свалена практически вся обувь группы (7 валенок и 6 пар ботинок); зона «В» — участок направо от входа, где был сложен хозинвентарь (2 ведра, фляга со спиртом, 2 больших топора и I маленький, котелки, пила в ножнах, подвесная печка, мешочки с сухарями, а также кусок корейки весом около 3 кг); зона «С» — место в центральной части палатки по правую руку от входа, где оказались найдены две пары ботинок; зона «D» — дальняя часть палатки, в которой лежали продукты (крупы, консервы, сахар) и полено, припасенное для топки печки. Такую схему обязательно должны были составить следователи, поскольку ее анализ может многое сказать о последних минутах спокойной жизни туристов, однако прокуроры не озаботились подобной реконструкцией. В настоящем очерке нам еще не раз придется обратиться к этому рисунку.

На фотоснимке запечатлен тот самый момент, о котором повествуется в очерке: палатка полностью разобрана и отодвинута в сторону, из-под нее извлечены лыжи членов группы, спасатели передвинулись ниже по склону. Чуть выше места установки палатки видны две фигуры — это журналист Юрий Яровой и прокурор-криминалист Лев Иванов. Фотография особенно ценна тем, что позволяет судить о крутизне склона горы Холат-Сяхыл непосредственно в месте установки палатки. Оригинальный фотоснимок (слева) несколько «завален» влево, но простейшие преобразования позволяют компенсировать огрехи и точно назвать величину крутизны вышележащего склона. Она равна 15 градусам. Всего-то! Это меньше крутизны лестничных маршей и эскалаторов метро.

На следующий день — 3 марта 1959 г. — в аэропорту города Ивделя было разобрано и запротоколировано имущество пропавшей группы, доставленное туда из района поиска вертолетом. Перечислим наиболее значимые в контексте настоящего исследования предметы и личные вещи, обнаруженные в палатке: 9 курток-штормовок, 8 ватных курток-телогреек (в просторечии «ватников»), 1 меховая куртка, 2 меховых безрукавки, 4 штуки штормовых штанов, 1 хлопчатобумажные штаны, 4 шарфа, 13 пар рукавиц (меховых, суконных и кожаных), 8 пар лыжных ботинок, 7 валенок, 2 пары тапочек, 8 пар гетр, 3 конькобежные шапочки, 1 меховая шапка, 2 фетровых берета, 3 компаса, 1 карманные часы, 1 финский нож, 3 топора (2 больших и 1 маленький в кожаном чехле), 19 чехлов на ботинки, 2 ведра,

2 котелка, 2 фляги, 1 аптечка. Имелось также значительное число мелких предметов — носков, портянок, масок, зубных щеток, — извлеченных из рюкзаков, что затруднило определение их принадлежности конкретным участникам похода.

Какие выводы можно сделать из анализа состава предметов, брошенных дятловцами в палатке? Прежде всего, они покинули свое убежище, оставив верхнюю одежду — ватники, куртки-штормовки, ботинки, валенки и головные уборы. Только исключительно серьезная угроза могла побудить группу из 9 молодых и физически крепких людей экстренно уходить из лагеря в зимнюю пору вечером в совершенно необжитом лесном регионе. Вопрос, видимо, стоял так: либо отход вниз по склону, либо немедленная и неминуемая смерть на месте установки платки. При этом нельзя сказать, что группа была полностью безоружна — туристы бросили в палатке три топора и один финский нож, кроме того, скорее всего, какие-то ножи имелись у них при себе, ведь пихты и березки у кедра они срезали ножами. Однако опасность, с которой столкнулись дятловцы, была такова, что топоры и ножи не могли помочь ей противостоять.

Транспортировка к вертолетной площадке, оборудованной на перевале, одного из трупов, найденных в феврале — начале марта 1959 г. Фотография из коллекции Алексея Коськина и «Фонда памяти группы Дятлова», общественной организации, занимавшейся изучением обстоятельств трагедии 1959 г. на перевале. Для нас этот снимок особенно интересен тем, что сделан в непосредственной близости от верхней границы леса, какой она была во время описываемых событий. Видно, что поросль карликовых берез резко обрывалась, открывая совершенно голый склон без всякой переходной кустарниковой зоны. Граница лесной зоны в 1959 г. проходила на высоте примерно 700 м над уровнем моря. За истекшие десятилетия, по свидетельству очевидцев, она существенно поднялась по склонам гор, что, возможно, объясняется объективным потеплением климата в северном полушарии.

Помимо этого, в общем-то очевидного вывода, следователи сделали и другой: кризисная ситуация стала развиваться в момент переодевания группы (подготовки ко сну). Именно этим можно было объяснить тот факт, что практически вся обувь и верхняя одежда оказались сняты и брошены в палатке. Этот вывод стал своего рода аксиомой, принимаемой на веру подавляющим большинством исследователей этой трагедии.

Разбор лабаза, заложенного туристами группы Игоря Дятлова на месте последней стоянки — перед подъемом на Холат-Сяхыл. Поисковики возлагали большие надежды на то, что находка лабаза (склада вещей группы, оставленных перед выходом на радиальный маршрут, после окончания которого группа вернулась бы в исходную точку) прояснит причины трагедии. Его розыски велись систематически и безостановочно с самого начала поиска в районе Холат-Сяхыл. Однако находка разочаровала поисковиков — в лабазе оказались сухие продукты (крупы, сахар), пара запасных лыж, ботинки Игоря Дятлова и… никакой записки. В общем, самый обычный туристический лабаз.

В тот же самый день, 3 марта 1959 г., группа Бориса Слобцова, состоявшая из студентов свердловского «Политеха», покинула район поисков. Причинами, в силу которых группу пришлось отозвать, явились как крайнее утомление ее членов, так и необходимость скорейшего возвращения к учебе. Никто в руководстве института не стал бы ради участия студентов в поисковой операции переносить сессию или прощать академические «долги». В тот же день в поисковом лагере появились руководители туристического движения общесоюзного масштаба — речь идет об уже упоминавшихся выше московских экспертах Бардине, Шулешко и Баскине. Им предстояло на месте оценить организацию поисковой операции и сделать предварительные выводы о характере происшествия, повлекшего гибель части группы Игоря Дятлова. Бардин и Баскин пробыли на месте поисковой операции вплоть до 8 марта, а Шулешко улетел на следующий день после них.

По итогам пребывания в лагере и изучения ситуации «на месте» «москвичи» подготовили доклад, своего рода экспертное заключение, в котором предприняли попытку взглянуть на случившееся с группой Дятлова непредвзято и трезво. Уход дятловцев от палатки к кедру они объяснили продолжительным характером опасности, имевшей место на склоне и побудившей туристов экстренно искать спасения в долине Лозьвы. Поскольку одежда погибших явно не соответствовала погодным условиям, эксперты предположили, что опасность застигла тех в момент переодевания. Это предположение на многие годы сделалось своеобразной аксиомой, от которой отталкивались создатели большинства версий случившегося. В целом доклад московских специалистов был составлен в выражениях весьма осторожных, если не сказать уклончивых; они никого не обвиняли в случившейся трагедии и воздержались от резких оценок. В формулировках этого документа чувствуется рука искушенного канцеляриста, стремящегося дистанцироваться от потенциально опасного содержания документа.

ГЛАВА 3 СУДЕБНО-МЕДИЦИНСКОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ ТЕЛ ЮРИЯ ДОРОШЕНКО, ГЕОРГИЯ КРИВОНИЩЕНКО, ЗИНАИДЫ КОЛМОГОРОВОЙ И ИГОРЯ ДЯТЛОВА

4 марта экспертом областного Бюро судебно-медицинской экспертизы Борисом Алексеевичем Возрожденным и судмедэкспертом города Североуральска Иваном Ивановичем Лаптевым было произведено исследование четырех тел погибших туристов, доставленных в Ивдель. В целях правильной оценки обстоятельств случившегося на склоне Холат-Сяхыл опишем одежду, в которой были доставлены погибшие для анатомического исследования, и основные телесные повреждения, отмеченные экспертами:

1. Юрий Дорошенко, один из двух найденных под кедром туристов. Известно, что это был самый крепкий и рослый (180 см) член группы Дятлова. На нем были майка-безрукавка и штапельная (т. е. тонкого сукна, не фланелевая) рубашка-ковбойка с коротким рукавом; плавки, сатиновые трусы и трикотажные кальсоны. Все 6 пуговиц ковбойки были застегнуты, оба нагрудных кармана — пусты. На ногах — разное количество носков: на левой — два трикотажных и толстый шерстяной с обожженным участком 2,0 х 5,0 см, а на правой — остатки хлопчатобумажного носка и шерстяной. Кальсоны Дорошенко были сильно разорваны: левая штанина в средней трети внутренней поверхности бедра имела разрыв размером 13,0 х 13,0 см, а правая штанина на передней поверхности бедра и того больше — 22,0 х 23,0 см. В волосах погибшего эксперт обнаружил частицы мха и хвою, кроме того, с правой стороны головы в височной, теменной и затылочной частях оказались обожжены кончики волос. Цвет лица покойного был определен как «буро-лиловый». Трупные пятна располагались на задней поверхности шеи, туловища и конечностей, что противоречило тому положению тела, в котором оно было найдено (напомним, Юрий Дорошенко лежал лицом вниз, соответственно, трупные пятна должны были наблюдаться на груди, животе и передних поверхностях конечностей). Указанное противоречие эксперты в своем заключении никак не объяснили, попросту обойдя его молчанием (поэтому в дальнейшем это придется сделать нам).

Тело Юрия Дорошенко

Возрожденный и Лаптев зафиксировали следующие телесные повреждения Юрия Дорошенко (для наглядности представим их на анатомической схеме):

Обобщенная схема телесных повреждений Юрия Дорошенко

— обожженные кончики волос с правой стороны головы (1);

— спинка носа, кончик носа и верхняя губа — в крови (2) (это явное свидетельство прижизненного носового кровотечения);

— верхняя губа отечна, на ней — кровоизлияние красного цвета размером 1,5 х 2,0 см (трудно понять причину этого отека, возможно, погибший закусывал губу) (3);

— правая щека «покрыта слоем пенистой серого цвета жидкости, из отверстия рта следы выделения жидкости серого цвета» (обратим внимание на эту «пенистую жидкость» на щеке погибшего. Судмедэксперты никак не объяснили ее появление, и к вопросу о причинах столь странного физиологического явления нам еще придется вернуться);

— в районе правого уха (мочки и козелка) плотный участок буро-красного цвета размером 6,0 х 1,5 см (5), в районе козелка левого уха — аналогичный участок кожи пергаментной плотности 4,0 х 1,0 см (4) (трудно понять механизм подобного травмирования, локализованного в районе ушей, если только травмирование носило естественный характер);

— у переднего края правой подмышечной линии — осаднение кожи размером 2,0 х 1,5 см (6);

— на внутренней поверхности правого плеча в средней трети две ссадины размерами 2,0 х 1,5 см «пергаментной плотности без кровоизлияния в подлежащие ткани. В области этих ссадин сделаны два разреза линейных» (причем из текста Акта непонятно, кем сделаны эти разрезы — экспертами, производившими вскрытие, или кем-то до них. Если первыми, то неясна цель как самого разрезания, так и упоминания об этом, поскольку в Акте судебно-медицинской экспертизы такие мелкие манипуляции обычно не описываются) (7);

— на передней поверхности правого плеча мелкие ссадины буро-красного цвета пергаментной плотности без кровоизлияния в подлежащие ткани (фактически царапины) (8);

— в области верхней трети правого предплечья ссадины буро-красного цвета в виде полос размерами 4,0 х 1,0 см; 2,5 х 1,5 см и 5,0 х 0,5 см (9);

— мелкие ссадины в области нижней трети правого предплечья (10);

— в области правой кисти припухлость мягких тканей и мелкие ссадины (11);

— на тыльной части правой кисти в районе 2-й пястной кости ссадина размером 2,0 х 1,5 см буро-красного цвета с кровоизлиянием в подлежащие мягкие ткани (12);

— пальцы рук, особенно концевые фаланги, темно-лилового цвета (указание на обморожение, по-видимому, не менее чем 3-й степени) (13);

— на внутренней поверхности левого плеча, в нижней трети, — три ссадины буро-красного цвета размерами 3,0 х 0,5 см, 1,5 х 0,7 см и 1,0 х 1,5 см (14);

— на боковой поверхности левого локтевого сустава мелкие ссадины буро-красного цвета и ссадина размером 2,0 х 3,0 см со следами скольжения (15);

— на внутренней поверхности левого предплечья на границе средней трети и нижней трети (т. е. чуть ниже середины) рана неправильной овальной формы размером 0,6 х 0,5 см со следами запекшейся крови (16);

— в правой подвздошной области — кожный рубец размером 8 см (видимо, след операции по удалению аппендицита);

— на передних поверхностях обеих голеней в их средней трети заметны осаднения кожи бледно-красного цвета пергаментной плотности: на левой ноге размером 8,0 х 4,0 см, на правой — 5,0 х 1,5 см (17);

— концевые фаланги пальцев стоп — темно-лилового цвета (такое же обморожение, что и пальцев рук. Если бы Юрий Дорошенко остался жив, ему бы, по-видимому, грозила ампутация всех пальцев) (18).

При исследовании внутренних органов погибшего эксперты отметили полнокровие мозговых оболочек, характерное для умерших от переохлаждения. В желудке было обнаружено большое количество мелких кровоизлияний, называемых обычно «пятнами Вишневского» (по фамилии русского ученого, земского врача из Саратова, первым описавшего их в 1895 г.). Наличие «пятен Вишневского» является еще одним значимым признаком смерти от воздействия низких температур. В дополнение к вышеописанному эксперты зафиксировали полнокровие почек и переполненность сердца кровью — это также важное свидетельство сильного и притом прижизненного охлаждения тела.

В легких обнаружена та же самая «пенистая жидкость», выделение которой изо рта было отмечено при наружном осмотре (дословно в Акте о состоянии легких написано так (орфография оригинала сохранена. — Л. Р.)\ «легкие с поверхности — синюшнокрасного цвета, тестоваты на ощупь, на разрезах ткань легких темно-красного цвета, при надавливании с поверхности разреза стекает в большом количестве жидкая темная кровь и пенистая водянистая жидкость»). Никакого объяснения происхождению «пенистой водянистой жидкости» эксперты в результирующей части своего Акта не дали — они попросту проигнорировали данный факт. Между тем причин для появления такого необычного физиологического выделения совсем немного, и все они никак не связаны с замерзанием. В дальнейшем нам еще придется вернуться к анализу этого наблюдения и попытаться дать ему разумное объяснение, поскольку факт выделения пены изо рта погибшего несет в себе исключительно ценную информацию о последних минутах его жизни.

Количество мочи в мочевом пузыре составляло 150 см^3. Наполненность мочевого пузыря считается одним из значимых признаков смерти от переохлаждения (так называемый признак Самсон-Гиммелштирна). Явление это обусловлено торможением центральной нервной системы замерзающего человека и нарушением иннервации мочевого пузыря, отчего тот теряет способность сокращаться. Общим правилом считается, что количество мочи косвенно свидетельствует об активности действий по самоспасению — чем больше замерзающий движется, тем менее наполнен будет его мочевой пузырь. Справедливо обратное наблюдение — если человек лег в сугроб, уснул и замерз, то его мочевой пузырь окажется переполнен. Возрожденный и Лаптев прекрасно это знали, поэтому старательно фиксировали количество мочи у каждого из погибших. Однако в 1959 г. не было известно, что данное наблюдение справедливо для погибших от воздействия низких температур, чьи тела не подверглись промораживанию. Сейчас же считается, что если тела подверглись полной заморозке, а затем оттаиванию, зависимость количества мочи от прижизненной активности теряет свою релевантность (однозначное соответствие). Поэтому в данном случае современные судмедэксперты вряд ли сочли бы этот признак существенным для реконструкции картины происшедшего. Впрочем, об особенностях экспертиз более чем полувековой давности в этом исследовании нам придется говорить еще не раз.

Переломов костей и хрящей эксперты не зафиксировали, следов алкоголя — тоже.

Рассматривая совокупность признаков смерти от переохлаждения, обнаруженных при изучении состояния внутренних органов, а также наличие обморожений, эксперты посчитали, что «смерть Дорошенко наступила от воздействия низкой температуры (замерзание)». Телесные повреждения — ушибы и ссадины, — по мнению экспертов, «относятся к разряду легких без расстройства здоровья». Их появление было объяснено падениями Дорошенко на камни или лед, а также ударами руками и ногами об окружающие предметы в состоянии агонии. Наступление смерти, согласно заключению экспертов, имело место спустя 6–8 часов с момента последнего принятия пищи.

Тело Георгия Кривонищенко

2. Георгий (Юрий) Кривонищенко, как и Юрий Дорошенко, найден под кедром. Он был одет в хлопчатобумажную нательную рубашку белого цвета, ковбойку на трех пуговицах (две из которых были расстегнуты) с самодельным внутренним карманом, оказавшимся пустым. В нагрудных же карманах рубашки были найдены моток медной проволоки и шелковая тесьма. На нижней части тела — плавки, сильно прожженные кальсоны с неровно оборванной нижней частью левой половины (по месту обрыва ткань обуглена) и один разорванный хлопчатобумажный носок на левой ноге, также с обугленным краем. Рост погибшего был определен равным 169 см, трупные пятна располагались на задней поверхности шеи, туловища и конечностей, т. е. в полном соответствии с тем положением, в котором было найдено тело. Кожные покровы шеи, грудной клетки и конечностей (до лучезапястных суставов) имели красновато-лиловый цвет. В ходе патологоанатомического исследования Борис Алексеевич Возрожденный описал следующие основные телесные повреждения Кривонищенко (см. соответствующую схему):

Обобщенная схема телесных повреждений Георгия Кривонищенко

— в средней части лба осаднение округлой формы размером 0,3 х 0,3 см буро-красного цвета пергаментной плотности (1), а в левой височной области буро-красные ссадины 1,2 х 1,3 см и 1,0 х 0,2 см (2);

— кончик носа отсутствует. Размер дефекта мягких тканей 1,8 х 2,0 см, дно раны — хрящи носовой перегородки (предположительно исклеван птицами) (3);

— ушные раковины синюшно-красного цвета, отечны (указание на отморожение) (4);

— осаднения на правой стороне груди размерами 7,0 х 2,0 см;

2,0 х 1,2 см и 1,0 х 1,2 см (5). Экперты не обнаружили сопутствующих этим осаднениям кровоизлияний в подлежащие ткани, что указывало на их посмертное причинение;

— пальцы обеих рук буро-лилового цвета, концевые фаланги — темно-коричневого. Это свидетельство сильного обморожения пальцев. На средних фалангах 4—5-го пальцев левой руки раны размером 1,5 х 1,0 см и 1,0 х 0,5 см темно-коричневого цвета с обугливанием (8). По смыслу текста можно решить, что речь идет об ожоге пальцев, хотя не совсем понятно, имел ли место только ожог или он комбинировался с механическим повреждением кожи, скажем, ссадиной или порезом;

— в области левого лучезапястного сустава ссадина темнокрасного цвета пергаментной плотности размером 5,0 х 2,5 см (13);

— поперек всей тыльной части левой кисти скальпированная рана с отслоением эпидермиса темно-коричневого цвета размером 8,0 х 2,0 см (7). Тыльная часть левой кисти отечна;

— фрагмент эпидермиса со средней фаланги третьего пальца правой руки найден за зубами во рту погибшего, размер этого участка кожи равен примерно 1,0 х 0,5 см (6);

— на наружной части левой ягодицы и левого бедра участки буро-красного цвета со сползающим эпидермисом размерами 10.0 х 3,0 см; 6,0 х 2,0 см и 4,0 х 5,0 см (14). Из текста СМЭ невозможно понять, чем обусловлено подобное травмирование;

— на передне-внутренней поверхности бедра (по смыслу текста речь ведется о левом бедре) темно-коричневые ссадины размерами 3,0 х 2,0 см; 1,0 х 1,5 см и несколько мелких (9);

— на внутренней поверхности верхней трети левого бедра три кожные раны с ровными краями, глубиной до 3 мм и размерами 1,5 х 0,4 см (16). Из текста невозможно уяснить, что это были за раны — то ли небольшие порезы, то ли глубокие царапины;

— левая голень отечна;

— по наружной поверхности левой голени ожог на участке 31.0 х 10,0 см, в нижней трети — ожог буро-черного цвета с обугливанием тканей и лопнувший кожный покров, в средней и верхней трети — ожог светло-коричневого цвета (11);

— по задне-внутренней поверхности левой голени темно-коричневые ссадины пергаментной плотности размерами 8.0 х 1,3 см; 2,0 х 1,5 см и 2,0 х 1,0 см (17);

— тыльная часть левой стопы буро-коричневого цвета с отслоением эпидермиса размером 10,0 х 4,0 см. Это не ожог (так как на левой ноге сохранился хлопчатобумажный носок), а обморожение. Отслоение эпидермиса и образование подкожных пузырей, наполненных темным кровянистым содержимым, характерно для обморожений 3-й степени (15);

— конец 2-го пальца левой ноги обуглен (видимо, был прожжен и кончик носка, но об этом в Акте судмедэкспертизы не упоминается) (12);

— на передней поверхности правого бедра и голени ссадины темно-коричневого цвета размерами 5,0 х 2,0 см; 3,0 х 8,0 см; 7.0 х 1,0 см и 2,0 х 1,0 см (без указания точной локализации) (10). Количество мочи в мочевом пузыре Возрожденный оценил в 500 г. Судебно-медицинский эксперт посчитал, что смерть Георгия Кривонищенко «наступила в результате воздействия низкой температуры (замерзание)… При наружном исследовании повреждения в виде осаднения, ссадин, кожных ран могли возникнуть в результате падения и ушибов о камни, лед и прочее».

Тело Зинаиды Колмогоровой

Таким образом, гибель обоих молодых, спортивных и здоровых мужчин Возрожденный объяснил естественными причинами.

3. Зинаида Колмогорова оказалась одета лучше мужчин, найденных под кедром. На голове девушки были две шапочки — тонкая вязаная синего цвета, прикрепленная к волосам заколкой, и красная шерстяная, завязанная под подбородком «бантиком». Поверх нижнего белья была надета майка с длинными рукавами, вигониевый свитер наизнанку, рубашка-ковбойка, поверх нее — свитер синего цвета с оторванным обшлагом (манжетом?) правого рукава, также надетый наизнанку. Нижняя часть тела тоже оказалась защищена несколькими слоями одежды — рейтузами с начесом, хлопчатобумажными спортивными брюками и лыжными штанами. Правая штанина последних имела внизу три небольших разрыва. Застежки на лыжных штанах располагались по бокам, и пуговицы с обеих сторон были расстегнуты (на эту деталь следует обратить внимание). На ногах Зины оказались по три носка — два тонких вигониевых и один шерстяной. Внутрь шерстяных были вложены стельки. В карманах Колмогоровой были найдены 5 руб. и защитная маска военного образца. Маска эта находилась с левой стороны груди между верхним свитером и рубашкой-ковбойкой. Наличие на теле двух свитеров, надетых наизнанку, не должно сбивать с толку кажущейся странностью — это распространенный в туристических походах способ сушки вещей прямо на теле. Зинаида оказалась, пожалуй, самым невысоким участником похода — ее рост составлял всего 162 см.

Из телесных повреждений и значимых патологических изменений судмедэксперт Возрожденный отметил следующие (см. соответствующую схему):

Обобщенная схема телесных повреждений Зинаиды Колмогоровой

— отек мозговых оболочек (этот признак является значимым при констатации смерти от переохлаждения);

— кожные покровы лица и кистей рук — лилово-красные (обморожение),

— на правом лобном бугре ссадина размером 2,0 х 1,5 см, плотная на ощупь. Рядом участок бледно-серого цвета 3,0 х 2.0 см, доходящий до правой брови (по смыслу написанного, речь идет о ссадине с синяком);

— на верхних веках левого и правого глаз осаднения кожи темно-красного цвета 5,0 х 1,0 см и 0,5 х 0,5 см соответственно (травмы довольно странны, непонятна их природа);

— на роговице левого глазного яблока — пятна Лярше (это признак высыхания глазного яблока, свидетельствующий о том, что веки оставались все время открыты. К механизму смерти пятна Лярше отношения не имеют);

— на спинке носа ссадина буро-красного цвета размером 1.0 х 0,7 см, на кончике носа — такая же ссадина пергаментной плотности 2,0 х 1,0 см;

— в области скуловых дуг, щек и подбородка множество ссадин различной формы и величины (до 6,0 х 2,0 см);

— на тыльных частях правой и левой кистей в области пястно-фалангиальных и межфалангиальных суставов ссадины буро-красного цвета, плотные на ощупь, размерами от 1,5 х 1,0 см до 0,3 х 3,0 см (2, 3);

— у основания третьего пальца правой кисти рана неправильной формы размером 3,0 х 2,2 см со скальпированным лоскутом кожи (2);

— осаднение кожи в виде полосы размером 29,0 х 6,0 см в области поясницы на правой боковой поверхности туловища, заходящее на правую сторону живота (1,4).

Количество мочи в мочевом пузыре Возрожденный оценил в 300 г. Мозговые оболочки и сердце были переполнены кровью, что характерно для умерших от переохлаждения. При исследовании легких эксперты констатировали наличие признаков острого отека, развившегося, видимо, в момент агонии, когда начались перебои в работе сердца. Телесные повреждения, согласно заключению, были получены Колмогоровой при жизни либо в агональном состоянии в результате падений и ушибов о камни, лед или снег. Ее смерть квалифицировалась как «насильственная, несчастный случай». Следует упомянуть, что, как установил эксперт, погибшая не жила половой жизнью; на это обстоятельство необходимо указать для того, чтобы правильно оценивать характер отношений Зины Колмогоровой и Игоря Дятлова.

4. Наконец, Игорь Дятлов. Рост 175 см, цвет лица описан как «синюшно-красный». Голова погибшего была не покрыта, на теле расстегнутая меховая «безрукавка» (телогрейка, с лицевой стороны которой хлопчатобумажная ткань синего цвета, а внутри — темно-серый мех), под нею синий свитер, хлопчатобумажная ковбойка красного цвета, в нагрудном кармане которой четыре таблетки стрептоцида в упаковке, а под ковбойкой — синяя трикотажная «безрукавка». Из описания в Акте судебно-медицинской экспертизы трудно понять, идет ли речь именно о трикотажной безрукавке или же об обычной майке. Но, как можно заключить, утепление торса Игоря Дятлова было «так себе». С ногами и поясницей дело обстояло еще хуже. На погибшем были лыжные брюки (сейчас бы мы сказали — «штаны») с начесом и поясом «на резинке», под ними бумазейные спортивные брюки, также «на резинке». Под штанами простые черные сатиновые трусы. Обувь отсутствовала, на правую ногу были надеты шерстяной и хлопчатобумажный носки, на левую — один хлопчатобумажный, «типа гольф» (так в Акте).

Особо обратим внимание на то, что все носки Игоря Дятлова были непарными. Это может означать одно из двух — либо босоногому Дятлову отдали носки его товарищи по несчастью, сняв с самих себя, как только появилась возможность сделать это в более или менее спокойной обстановке (что называется, с бору по сосенке), либо… сам Игорь снял один из трех носков с правой ноги и надел его на левую. Предпринял, так сказать, очевидные действия по самоспасению. Данное наблюдение заставляет нас сделать интересный и важный для последующих рассуждений вывод о том, что драматические события начались на склоне Холат-Сяхыл в ту самую минуту, когда Игорь Дятлов был босоногим, причем в буквальном смысле этого слова. Запомним сейчас этот вывод, в свое время он найдет свое место в том паззле, что щедро рассыпали участники драмы. Часы «Звезда» на руке Дятлова, как зафиксировали эксперты, показывали 05:31.

Возрожденный и Лаптев отметили следующие телесные повреждения погибшего (на анатомической схеме показаны самые существенные из них):

Обобщенная схема телесных повреждений Игоря Дятлова

— мелкие ссадины темно-красного цвета на лобных буграх (1);

— в области левой надбровной дуги ссадина буро-красного цвета пергаментной плотности (2);

— на верхних веках обоих глаз мелкие ссадины;

— на спинке и кончике носа участок буро-красного цвета пергаментной плотности размером 2,0 х 1,5 см;

— в области обеих скул ссадины буро-красного цвета под сухой коркой: справа — мелкие, а слева 3,0 х 1,5 см и 3,0 х 0,5 см (3);

— на губах запекшаяся кровь (источник кровоточения составителями Акта СМЭ не указан);

Тело Игоря Дятлова в морге центральной больницы ивдельской ИТК (так называемого п/я 240) перед вскрытием. На заднем плане, на соседнем секционном столе, — труп Зины Колмогоровой, вскрытие которого производилось в том же месте в тот же день.

— на нижней челюсти отсутствует центральный резец, слизистая без изменений. Последнее уточнение указывает на то, что зуб, скорее всего, был потерян задолго до смерти;

— на левой щеке мелкие ссадины;

— на нижней трети правого предплечья и ладонной поверхности мелкие ссадины темно-красного цвета (4);

— в области пястно-фалангиальных и межфалангиальных сочленений мягкие ткани буро-лилового цвета, покрытые сухими запекшимися корками с кровоизлияниями в подлежащие ткани (по смыслу текста речь идет о кисти правой руки. Переводя на общедоступный язык, можно сказать, что у Игоря Дятлова были сбиты костяшки правого кулака. Это случилось за некоторое время до наступления смерти, что привело к образованию на ранах корки из запекшейся крови и кровоизлиянию в травмированную область. В тот момент периферийное кровоснабжение еще сохраняло активность и оставалось близким к нормальному. Если бы травмирование имело место непосредственно перед смертью, когда процесс замерзания зашел уже достаточно далеко, кровоизлияния в подлежащие ткани не наблюдалось бы);

— на левой кисти также отмечены ссадины буро-лилового цвета пергаментной плотности размерами 1,0 х 0,5 см и 2,0 х 0,2 см;

— на ладонной поверхности левой руки зафиксирована поверхностная рана от второго до пятого пальцев глубиною до 0,1 см (5). Это рана поперек всей ладони. Не имея фотографии, трудно в точности сказать, на что именно она похожа, но больше всего подобная рана напоминает разрез при попытке схватить нож за лезвие;

Тело Игоря Дятлова

— в области коленных суставов отмечены ссадины темно-красного цвета: размером 1,0 х 0,5 см на правом колене и 0,5 х 0,5 см — на левом (6);

— на нижней трети правой голени осаднение кожи 4,0 х 2,0 см (7);

— в области левого голеностопного сустава на передней боковой и задней поверхностях имеются ссадины буро-красного цвета размерами 1,0 х 0,5 см и 3,0 х 2,5 см с кровоизлияниями в подлежащие ткани (8).

Внутренних травм погибший не имел. Судмедэксперты зафиксировали характерные для смерти от переохлаждения признаки, проявляющиеся в состоянии внутренних органов, — полнокровие мозговых оболочек, «пятна Вишневского» на слизистой желудка, сверхпереполненность кровью внутренних органов — сердца, печени, почек.

Количество мочи в мочевом пузыре — до литра, т. е. больше, чем у остальных членов группы. Это вовсе не означает, что Игорь Дятлов менее других боролся за спасение себя и своих друзей — скорее лишний раз подтверждает то наблюдение, что для промороженных трупов данный признак не является значимым. Также описана симптоматика острого отека легких, хотя и не такого выраженного, как у Юрия Дорошенко. Острый отек легких мог развиться в агональной стадии при появлении сбоев в работе сердца и общей разбалансировке центральной нервной системы. Как и в остальных трех случаях, эксперт Возрожденный заключил, что смерть Игоря Дятлова последовала в результате переохлаждения и явилась несчастным случаем.

Какие первоначальные выводы можно было сделать из анализа экспертиз Бориса Алексеевича Возрожденного?

Прежде всего, нельзя не обратить внимание на недостаточную защищенность погибших от холода. Из четырех погибших головные уборы имелись только у Зины Колмогоровой, а обуви не было ни у кого.

Но, кроме этого, судмедэксперты не могли не отметить еще одну странность, связанную с особенностями поз погибших. Дело в том, что советская судебно-медицинская наука следующим образом рекомендовала осуществлять распознавание смерти от переохлаждения: «Распознавание. Смерть от переохлаждения связана с первичным нарушением жизненных функций. Бесспорных анатомических показателей при ней нет. Поэтому существенное значение имеет отсутствие могущих повести к смерти заболеваний и отсутствие данных о смерти от других внешних факторов, при нахождении умершего в условиях, возможных для наступления смерти от холода <…> Здесь подлежат учету: а) При наружном исследовании: 1) поза трупа, напоминающая зябнущего человека…» (цит. по: Райский М. И. Судебная медицина для студентов и врачей. М.: Медгиз, 1953. С. 232).

И что же мы видим? — ни один из четырех трупов, обнаруженных в районе Холат-Сяхыл в феврале-марте 1959 г., не имел той самой «позы зябнущего человека» (или «позы эмбриона»), как то предписывалось академической наукой. Умирающий от холода должен был стремиться рефлекторно минимизировать теплопотерю, т. е. поджать к груди колени, охватить их руками, пригнуть голову, тем самым максимально уменьшив площадь поверхности тела, через которую происходит отвод тепла… Так в теории. А что же на практике? Все четверо вытянулись в полный рост, меховая безрукавка Дятлова распахнута и сдвинута куда-то в подмышки, две из трех пуговиц рубашки-ковбойки расстегнуты (а манжеты при этом застегнуты!). Если к этому добавить локализацию трупных пятен, никак не соответствовавшую положению тел при их обнаружении поисковиками, то у следователей невольно рождались мысли о том, что позы умерших и положения их тел принудительно изменялись до наступления трупного окоченения. А пустые карманы одежды туристов рождали подозрения о посмертном обыске.

В общем, все это как-то не очень соответствовало классической картине смерти от замерзания.

Помимо этого нельзя не отметить явную несбалансированность в одежде между членами группы: найденные на склоне Дятлов и Колмогорова имели по несколько штанов, в то время как Дорошенко и Кривонищенко оказались раздеты до кальсон. Причем глагол «раздеты» следует понимать буквально, обоих скорее всего действительно раздевали после смерти товарищи, стремясь воспользоваться их одеждой. Порезы, обнаруженные на руках Дорошенко, были нанесены сквозь одежду при попытке отрезать рукава свитера или куртки, которые на момент составления актов СМЭ оставались еще не найдены. Отрезание рукавов одежды замерзающими людьми выглядело вполне логичным — в рукава можно было засунуть руки или ноги, используя как импровизированные носки или перчатки. Кроме того, аккуратное раздевание трупов обмороженными малоподвижными руками представлялось практически невыполнимой задачей, в то время как использование ножа ускоряло и упрощало эту процедуру.

Предположение о раздевании трупов Дорошенко и Кривонищенко, при котором производилось разрезание одежды погибших, хорошо согласовывалось с фактическим расположением фрагментов одежды, найденных под кедром. В протоколе осмотра, составленном прокурором Темпаловым, упомянуты рубашка-ковбойка с восемью рублями в кармане, прожженный носок, полусгоревший подшлемник; кроме этого, в воспоминаниях участников поисковой операции фигурируют и другие мелкие предметы, в частности носовой платок, принадлежавший Дубининой, и оборванный (или обрезанный) рукав черного свитера. В свитере с оборванным обшлагом рукава была найдена Зина Колмогорова, но возле костра рвали явно не ее свитер, поскольку найденный рукав отличался от него по цвету.

Юрий Юдин, привлеченный следствием к опознанию вещей, найденных на перевале, уверенно узнал в синей меховой безрукавке, в которую был облачен Игорь Дятлов, собственную вещь. Эту безрукавку Юдин отдал Дорошенко при прощании утром 28 января. То, что она в итоге оказалась на другом человеке, лишь подтверждало факт перераспределения вещей внутри группы.

Еще одним немаловажным результатом проведенных экспертиз явилось установление того, что погибшие туристы были трезвы и активно боролись за свою жизнь. Было известно, что в их распоряжении имелись две фляжки спирта, но судебно-медицинское исследование сняло все подозрения на неадекватность поведения членов группы или конфликт между ними, обусловленные приемом спиртного. Констатация этого факта имела существенное значение для правильного понимания того, что же именно могло случиться с пропавшей группой.

Одним из важнейших вопросов, который ставился следователем перед судебным медиком, был вопрос определения времени смерти. Заключения, подготовленные Возрожденным и Лаптевым по результатам вскрытий первых четырех тел, дали непротиворечивые ответы: по мнению экспертов, речь могла идти о 6–8 часах с момента последнего приема пищи. Необходимо оговорить, что этот интервал нельзя считать однозначно определенным — дело в том, что на морозе, в условиях замерзания, обменные процессы в человеческом организме могут замедляться и скорость эвакуации пищи из желудка и ее дальнейшего продвижения в кишечнике значительно отличается от нормальной. В любом случае, полученный вывод о времени наступления смерти туристов однозначно свидетельствовал о том, что они не успели осуществить прием пищи на месте последней стоянки.

Указание экспертов на переохлаждение как причину смерти каждого из четырех туристов выглядело вполне обоснованным и вряд ли могло быть поставлено под сомнение. Прежде всего, тела погибших не имели следов внешнего агрессивного воздействия — термических и химических ожогов, следов когтей и зубов животных, ранений огнестрельным или холодным оружием. Голень Кривонищенко имела пугающего размера ожог, но, принимая во внимание наличие рядом с трупом костра, это не казалось странным. Кривонищенко и Дорошенко имели многочисленные ссадины и мелкие поранения рук и ног, но поскольку их тела нашли рядом с кедром и костром, логично было предположить, что все эти повреждения были получены в процессе сбора хвороста. Напомним, что ветви дерева, под которым был разведен костер, оказались обломаны на высоте до 5,5 м, а на стволе кедра остались многочисленные следы крови. Залезавшие на дерево молодые люди, цепляясь замерзшими руками за ствол, невольно повреждали кожу и при этом не ощущали боли ввиду потери ею чувствительности. Соответственно, характер телесных повреждений Кривонищенко и Дорошенко в целом не противоречил выводу эксперта.

В таком примерно положении находилось следствие, получившее 4 марта 1959 г. в свое распоряжение заключения судебных медиков о причинах и времени наступления смерти четырех из девяти членов пропавшей туристической группы. Прокурор Иванов, безусловно, не мог не чувствовать некую двойственность ситуации: с одной стороны — разрезанная палатка, вытянувшиеся в полный рост трупы погибших, возможно кем-то перевернутые и обысканные, т. е. вроде бы явный криминал, а с другой — уверенное указание судебных медиков на низкую температуру, т. е. природный фактор, как причину смерти. В каком направлении надлежало вести следствие?

ГЛАВА 4 ЧТО НЕ УВИДЕЛИ СЛЕДОВАТЕЛИ. ОГРЕХИ НАЧАЛЬНОГО ЭТАПА РАССЛЕДОВАНИЯ

Нельзя не отметить, что уже с самого начала и следствие, и поисковики, работавшие на склоне Холат-Сяхыл, допустили ряд огрехов и не сумели прояснить существенные моменты, весьма значимые для понимания случившегося с группой Дятлова. Первоначальные ошибки привели к тому, что многие важные выводы были обоснованно поставлены под сомнение и эти сомнения впоследствии привели к формированию огромного числа (нескольких десятков) версий, совершенно по-разному описывающих процесс гибели группы.

Перечислим вкратце те недоработки следствия, о которых говорилось выше, дабы систематизировать их и позволить читателю лучше понять, о чем именно идет речь:

1. Прокурор Темпалов и прокурор-криминалист Иванов небрежно отнеслись к такой важной задаче следствия, как судебно-оперативная фотосъемка места преступления. Между тем в этом заключалась одна из важнейших целей их пребывания в районе поисков в конце февраля — марте 1959 г. В деле практически нет фотоснимков, позволяющих четко определить положение трупов, улик и значимых предметов окружающей обстановки (камней, ям и пр.) на фоне ориентиров. Нет и детальных фотоснимков, передающих криминалистически значимые свойства и признаки объектов. Те фотографии, которые были сделаны прокурорами, относятся к категории так называемых «узловых», таковыми нельзя ограничиваться при фотографировании трупа на месте обнаружения. Каждое из тел должно было быть запечатлено по крайней мере из трех точек — верхней и двух боковых, как при нахождении в снегу, так и после удаления снега. Особенно важны детальные фотоснимки тел погибших и их одежды, поскольку словесное описание в протоколе зачастую не фиксирует многие важные подробности (не зря ведь говорится, что один фотоснимок стоит тысячи слов!). Ничего этого сделано не было. В какой-то момент следователи, видимо, поняли явную недостаточность включенных в дело фотоматериалов, поэтому приобщили в качестве судебно-оперативных фотографии, сделанные… поисковиками. Последние имели весьма невысокую криминалистическую ценность и могли рассматриваться лишь как иллюстративный материал. Между тем уже к концу 30-х гг. криминалистическая наука в СССР выработала основные правила проведения фотосъемки в интересах следствия и судебно-оперативное фотографирование перестало быть экзотикой.

Прокурор-криминалист Лев Иванов (фото 1950-х и 1980-х гг.) — В годы войны Иванов был на фронте, начал работу в прокуратуре в 1945 г. и к 1959 г. считался опытным следователем (прокурор-криминалист — это работник прокуратуры, непосредственно возглавляющий расследование уголовных преступлений). В дальнейшем сделал неплохую карьеру, дослужившись до советника юстиции 3-го ранга. После выхода на пенсию занялся адвокатской практикой в Казахстане.

2. Совершенно неудовлетворительно была проведена фиксация следов на снегу путем фотографирования. Отпечатки ног, наблюдаемые на нижележащем от палатки склоне Холат-Сяхыл на протяжении более полукилометра, могли бы очень многое сказать о характере отхода людей — сколько их было, имело ли место волочение тел, падения, как именно двигалась группа (шагом, бегом), имело ли место движение вперед боком или спиной (такой способ отступления мог указывать на наличие позади группы угрозы, следующей по пятам). Немаловажно для понимания случившегося могло быть изучение того, как перемещались девушки, поскольку в случае продолжительного действия опасности на склоне их непременно окружили бы молодые люди; если же девушки двигались на периферии группы, значит, непосредственной опасности во время спуска уже не существовало. В общем, оставшиеся на снегу следы несли много весьма ценной информации о поведении членов группы и сохранность следов была исключительной удачей для следствия. Впрочем, прокурорские работники удачей этой так и не воспользовались.

Эти любительские фотоснимки нисходящих по склону Холат-Сяхыл следов группы Дятлова практически ничего не дают для понимания динамики развития трагических событий. Глядя на них, мы можем лишь определенно утверждать, что на отдельных участках спуска группа распадалась, но лишь для того, чтобы затем снова собраться. Можно предположить, что такое «роение» было вызвано желанием найти оптимальный маршрут при обходе препятствий, однако, скорее, причина лежит в области психологической. Спускавшиеся, видимо, активно о чем-то спорили, и человек, оказывавшийся в меньшинстве, вольно или невольно выталкивался на «периферию» группы. Фактор подсознательного «отталкивания» того, кто противопоставляет себя общему мнению, не надо недооценивать — он проявляет себя так же верно, как закон всемирного тяготения. В дальнейшем нам еще придется особо говорить о неизбежном дроблении группы по признакам симпатии, доверия и личного предпочтения, но эти одиночные следы на склоне, возможно, явились тому первыми зримыми предвестниками.

Так называемый «чум манси» на противоположном скате горы Холат-Сяхыл. Строго говоря, это никакой не чум — это обычная «заготовка» для летней стоянки. Чтобы не рубить каждый раз слеги для чума, манси имели обыкновение оставлять их до следующего раза, составленными в пирамиду. Зимой манси никогда не гоняли свои стада через горы и тем более не делали там стоянок в силу самых разных причин (для нас неважно, каких, главное то, что они этим не занимались). Не вдаваясь глубоко в таинства оленеводства, отметим лишь, что пресловутый «чум» существовал лишь в воображении работников прокуратуры и отдельных поисковиков.

В криминалистике существуют определенные правила фотографирования следов на снегу — снимки надлежит делать через желтые или оранжевые светофильтры; если имеется следовая дорожка, ее обязательно надо снимать либо в перспективе, либо методом линейной панорамы; также обязательно осуществляется детальное фотографирование наиболее характерных единичных отпечатков. Дабы уменьшить вредное влияние рассеянного света, «смазывающего» детали следа на снегу, используются специальные ширмы, а съемку производят как при прямом освещении, так и в косых лучах света.

Поскольку в составе исчезнувшей группы имелись люди с весьма разным размером стоп, фотографирование с линейкой и замер величины отпечатков, вполне возможно, позволили бы поставить в соответствие следовые дорожки отдельных пар ног конкретным людям, что сразу сняло бы (либо, напротив, подтвердило бы) некоторые версии. Но говорить об этом приходится в сослагательном наклонении, поскольку должного закрепления следов отхода путем фотографирования не было осуществлено. Все, что мы знаем о следах, — это устные описания поисковиков, зачастую прямо противоречащие друг другу, да пара мало информативных фотографий, из которых можно уяснить лишь сам факт существования следов в виде столбиков снега.

3. Удивительно невнимание следователей к обстановке вокруг палатки, найденной на склоне Холат-Сяхыл. Прокуроров не было там во время обнаружения палатки 26 февраля, но Темпалов прилетел на перевал вертолетом на следующий день, должен был тщательно зафиксировать все следы и улики возле палатки и принять меры к выяснению их происхождения. О чем же идет речь?

Прежде всего, о единичном следе мочи на снегу. О нем известно только то, что такой след действительно существовал и вроде бы на расстоянии 1 м от палатки. Кому принадлежал этот след — члену группы Дятлова или кому-то из поисковиков, — так толком и не выяснено. По умолчанию считается, что по малой нужде сходил кто-то из дятловцев, но опроса поисковиков, дабы удостовериться в ином, Темпалов не осуществил. Между тем Слобцов, обнаруживший палатку 26 февраля, честно признавался, что следа мочи на снегу не помнит.

Аналогична ситуация с обломком лыжи, найденным в начале марта на горизонтальной площадке, на которой была установлена палатка группы Дятлова. Что это была за лыжа, принадлежала ли она поисковикам и если нет, то кому? так и осталось невыясненным. Об этой сломанной лыже вообще известно лишь по воспоминаниям участников поиска — в деле упоминаний об этом нет.

Точно так же в деле нет упоминаний о весьма необычной детали одежды, обнаруженной в аэропорту Ивделя среди вещей исчезнувших туристов, доставленных вертолетом с перевала. Речь идет о военной обмотке — полоске шинельного сукна длиной около 1 м с завязками на одном из концов, которой пользовались военнослужащие РККА в довоенное время для защиты голеней от холода. С распространением сапог и унтов обмотки вышли из употребления в Вооруженных силах, однако в 1950-х гг. их все еще можно было видеть у ГУЛАГовских конвоиров и зэков. Юрий Юдин, участвовавший в опознании вещей дятловцев в аэропорту, указал прокурору Иванову на то, что обмотка не принадлежала членам пропавшей группы; она не попала в опись вещей, составленную следователем, принадлежность ее не была установлена и дальнейшая судьба странной детали одежды ныне неизвестна.

Также толком ничего не известно о вещах Дятлова (тапочках и носках, завернутых то ли в рубашку-ковбойку, то ли в штормовку, — это, кстати, с точностью так и не было установлено!), найденных на некотором удалении от палатки. На каком удалении и в каком направлении оказались обнаружены эти важнейшие улики, как именно они были завернуты (и были ли завернуты вообще), осталось неустановленным.

Нет даже ясности в таком важном вопросе, как количество лыж у группы из 9 человек. В одном протоколе, имеющемся в деле, сообщается о 8 парах лыж, уложенных под основание палатки, в другом — о 9. Если приплюсовать пару лыж, обнаруженную около палатки, да оставленную в лабазе, да обломок неизвестной лыжи неподалеку от палатки, то получается чересчур много.

Кроме того, непонятно, в каком положении находилась пара лыж, найденная возле палатки. Имеются свидетельские показания, в которых категорически утверждается, что эти лыжи были связаны и лежали в снегу перед входом. Если это действительно так, то получается, что конек палатки сильно провисал и веревки-оттяжки не были заведены в петлю, вшитую в его центральной части. А стало быть, установка палатки не была завершена к тому моменту, когда некое угрожающее событие побудило членов туристической группы покинуть место стоянки и уйти в долину Лозьвы. Однако имеется и другая информация, согласно которой лыжи вертикально торчали из снега, хотя и в этом случае остается неизвестным, заводилась ли веревка в петлю на коньке палатки, другими словами, была ли закончена ее постановка. Следствие успокоилось на предположении, что драматические события стали развиваться во время подготовки участников похода к ужину, однако как можно было заниматься этой подготовкой в палатке, тяжелые скаты которой провисали почти до земли? А ведь именно так и должно было быть в том случае, если конек не был поднят натянутой веревкой, должным образом пропущенной и закрепленной через систему лыж-распорок.

Тот самый кедр (фотографии сделаны в марте 1959 г.). Судьба дерева в точности неизвестна, существуют указания на то, что кедр уничтожили еще весной 1959 г. сами поисковики с целью не допустить превращения его в место паломничества туристов. Вместе с тем участники последних экспедиций на перевал Дятлова утверждают, будто им удалось отыскать это дерево и все рассказы о его уничтожении не более чем легенда.

4. Информация в деле совершенно недостаточна для понимания того, как выглядела площадка под кедром, где были найдены первые трупы (Кривонищенко и Дорошенко). Известно, что дерево отстояло примерно на 70 м от границы леса, т. е., в общем-то, далеко не на краю, однако место это было продуваемо ветром, так как заметно возвышалось над ручьем (одним из притоков Лозьвы). Выше уже было отмечено, что кедр, палатка и трупы Колмогоровой и Дятлова находились практически на одной прямой, но кедр не был виден непосредственно от палатки. Дерево — во всяком случае его нижняя часть — находилось несколько ниже границы видимости, в своеобразном «кармане», наличие которого обусловливалось складками местности. Это весьма ценное и отчасти парадоксальное наблюдение сделал Алексей Коськин, известный екатеринбурский исследователь трагедии группы Дятлова, во время одного из своих выездов на перевал в 1990-х гг. А если мы примем во внимание, что разведенный туристами костер находился прямо за стволом дерева, которое выполняло роль своеобразного щита и заслоняло огонь при взгляде с горы Холат-Сяхыл, то становится ясно, что ушедшие вовсе не желали, чтобы костер был заметен из района палатки, и постарались снизить видимость подобного сигнала. Парадоксальный вывод, не правда ли? Ведь ценность любого ориентира заключается в его заметности…

Тела погибших туристов (т. е. Юрия Дорошенко и Георгия Кривонищенко) лежали таким образом, что костер находился между ними и кедром. Казалось, огонь потух не потому, что закончились дрова, а потому, что их перестали подкладывать. Имеются воспоминания, согласно которым тело Георгия Кривонищенко лежало на сухих ветках, раздавив их своей массой, словно погибший упал на заготовленный хворост с некоторой высоты и более не поднялся. Но в официальном протоколе осмотра места преступления об этом ничего не сообщается; нет и фотографий, способных пролить свет на этот весьма немаловажный нюанс. Опять-таки, из воспоминаний участников поисковой операции известно, что вокруг костра имелось немало сухостоя, который логично было использовать для разведения и поддержания огня. Однако погибшие почему-то лазили на кедр, ломая его ветки, сдирая кожу с рук и оставляя следы крови на коре дерева.

Часть молоденьких деревьев — пихточек и берез, росших вокруг кедра, оказалась срезана ножом. Следователи не озаботились вопросом, куда делись срезанные деревца. Вернее, они просто склонились к самому незатейливому ответу, решив, что их бросили в костер. При этом достопочтенных правоохранителей не смутила бессмысленность подобного объяснения. Они даже не пересчитали число срезанных ножами деревьев, что, казалось бы, догадался сделать на их месте любой думающий человек. Кроме того, пеньки срезанных молодых пихточек оказались обнаружены и на некотором удалении от места костра, примерно в 50–70 м, причем сами срезанные деревца также исчезли в неизвестном направлении. Однако и в этом случае следователи проявили непростительное пренебрежение к фиксированию пока непонятных, но потенциально очень важных следов. Не осталось ни их фотографий, ни указания на карте или схеме, ни сколько-нибудь внятного описания этого места. Пройдет довольно много времени, прежде чем разрозненные фрагменты шарады под условным названием «события под кедром» начнут складываться в некую целостную, хотя и не до конца понятную картину.

Фотографии из последнего похода группы Дятлова. Слева: Юрий Дорошенко на привале. Справа: Георгий Кривонищенко рассматривает знаки мансийских охотников. В долине реки Ауспия дятловцы некоторое время шли по следам охотника-манси, и образы исконных жителей Урала, видимо, немало занимали воображение туристов. В походном дневнике Зины Колмогоровой остались русские транскрипции нескольких мансийских слов и выражений, а Георгий Кривонищенко сфотографировался рядом с мансийскими «рунами». Никакого глубокого смысла в этой надписи, вообще-то, не было: в ней отмечено, что тут прошли три манси-охотника с тремя собаками, и указана родовая принадлежность этих охотников.

Список огрехов следственной работы можно продолжить, но особенного смысла в этом нет. Написанного вполне достаточно для того, чтобы понять, чем питались многочисленные конспирологические версии, весьма популярные у значительной части исследователей истории гибели группы Дятлова. Эти версии приписывают правоохранительным органам намеренное сокрытие истинных причин трагедии, случившейся на склоне Холат-Сяхыл. Конспирологи считали и считают ныне, что никакого объективного расследования вовсе и не было, имела место лишь его имитация, этакая «итальянская забастовка» следователей советской прокуратуры. Но, забегая несколько вперед, все-таки хочется заметить, что на прокуратуру лишних грехов вешать не следует, она и без того грешна. В этом исследовании мы постараемся доказать, что никакого умысла по сокрытию или искажению фактов следователи Иванов и Темпалов не имели, они действительно пытались разобраться в таинственной истории, да только делали это так, как умели, т. е. весьма посредственно.

ГЛАВА 5 ДАЛЬНЕЙШИЕ ПОИСКИ. ОБНАРУЖЕНИЕ ТЕЛА РУСТЕМА СЛОБОДИНА

Вернемся, впрочем, к хронике событий на перевале. 5 марта, на следующий день после анатомирования в Ивделе найденных тел, был обнаружен труп Рустема Слободина. Тело находилось на склоне Холат-Сяхыл, почти на середине пути между точками, в которых ранее нашли трупы Зины Колмогоровой и Игоря Дятлова. По оценке следователя, расстояние до того места, где упала Колмогорова, не превышало 150 м вверх по склону, а того, где погиб Дятлов, — 180 м вниз. Слободин лежал практически на прямой линии от палатки к кедру, подобно своим товарищам, найденным прежде на склоне.

Тело находилось под слоем снега толщиною 12–15 см и было ориентировано головою вверх по склону. Положение трупа — на груди, левая рука отведена в сторону, правая — сжата в кулак и прижата к груди, правая нога, обутая в валенок, подтянута к животу, левая — вытянута. У Рустема Слободина, первого (и единственного) человека из группы Дятлова, отмечено «ложе трупа», характерное для замерзающего: подтаивание снега под

Схема, демонстрирующая взаимное расположение тел погибших туристов, найденных в феврале — марте 1959 г. Условные обозначения:А — палатка группы Дятлова на восточном склоне Холат-Сяхыл; L — кедр над четвертым притоком Лозьвы; +1–2 —место обнаружения трупов Георгия Кривонищенко и Юрия Дорошенко; +3 — положение трупа Игоря Дятлова (примерно в 400 м от кедра); +4 — положение тела Зины Колмогоровой на склоне Холат-Сяхыл (по приблизительной оценке прокурора В. И. Темпалова, обнаруженное примерно в 500 м от тела Дятлова); +5 — место, где был найден труп Рустема Слободина.

Тело Рустема Слободина после откапывания из-под толщи снега на склоне Холат-Сяхыл

телом, которое при последующем остывании образует узнаваемую наледь. Толщина зоны подтаивания составила 5–7 см; помимо «ложа трупа» свидетели отметили еще один признак умирания на холоде — образование на лице (бровях, щетине) сосулек и инея (впрочем, криминалистическую значимость обоих признаков преувеличивать не следует, сосульки и иней на усах и щетине образуются и у вполне живых людей — тут важна скорее скорость ветра и влажность воздуха, нежели факт замерзания). «Ложе трупа» также не является свидетельством смерти от переохлаждения — оно означает лишь то, что тело упало на снег, будучи еще достаточно теплым, и в течение некоторого времени от него происходила заметная теплопередача в окружающее пространство. Именно последнее обстоятельство в контексте настоящего исследования имеет существенное значение.

Погибший был одет лучше своих товарищей, найденных ранее: торс защищали майка с длинным рукавом, теплая трикотажная с начесом рубашка, рубашка-ковбойка, хлопчатобумажный свитер, нижнюю часть тела — кальсоны, тренировочные сатиновые штаны и лыжные брюки, на ногах были четыре пары хлопчатобумажных и вигониевых носков. Правая нога, кроме того, был обута в валенок. На левой руке находились часы, остановившиеся в 08:45. На груди под свитером оказались две войлочные стельки от ботинок, а в кармане рубашки лежали 310 руб. и паспорт погибшего. Также в карманах были найдены перочинный нож, карандаш, ручка, расческа в пластмассовом футляре, коробка спичек с 48 спичками и хлопчатобумажный носок.

ГЛАВА 6 СУДЕБНО-МЕДИЦИНСКОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ ТЕЛА РУСТЕМА СЛОБОДИНА. НЕЗАДАННЫЕ ВОПРОСЫ И НЕПОЛУЧЕННЫЕ ОТВЕТЫ…

Судебно-медицинское исследование трупа Рустема Сло-бодина осуществил 8 марта 1959 г. уже упоминавшийся в настоящем исследовании эксперт областного Бюро СМЭ Борис Возрожденный, действовавший на этот раз без Лаптева, участника первых четырех судебно-медицинских экспертиз. В акте зафиксирована следующая одежда, обнаруженная на теле покойного: черный хлопчатобумажный свитер, под ним рубашка-ковбойка, застегнутая на 3 пуговицы (манжеты обоих рукавов также застегнуты). В левом накладном кармане рубашки находился паспорт на имя Слободина Рустема Владимировича, деньги в сумме 310 руб. и авторучка с чернилами. Между свитером и ковбойкой оказались 2 войлочные стельки от ботинок, видимо, погибший сушил их, поместив под одежду. Под ковбойкой была надета теплая, с начесом, трикотажная нательная рубашка, застегнутая на 2 пуговицы, а под нею — синяя трикотажная майка с длинным рукавом. Нижнюю часть тела защищали от холода лыжные брюки, под которыми находились синие сатиновые тренировочные штаны, кальсоны с начесом и сатиновые трусы. В брючных карманах Слободина оказался целый склад разнообразных мелких вещей: в лыжных брюках был найден спичечный коробок с 43 спичками, перочинный нож на длинной веревочке, расческа в футляре, карандаш, хлопчатобумажный носок; в заднем кармане сатиновых штанов лежало письмо от профкома, датированное 20 января 1959 г. Рустем оказался первым из найденных членов группы Игоря Дятлова, кто был частично обут — на его правой ноге присутствовал черный валенок (на

Обобщенная схема телесных повреждений Рустема Слободина

левой обуви не было). На ногах покойного были надеты 4 пары носков (по две — хлопчатобумажных и вигониевых, ни одного шерстяного).

Возрожденный описал следующие телесные повреждения погибшего (см. соответствующую схему):

— мелкие ссадины буро-красного цвета на лбу, над ними две царапины длиною до 1,5 см, расстояние между ними 0,3 см (1);

— на верхнем веке правого глаза ссадина буро-красного цвета 1,0 х 0,5 см с кровоизлиянием в подлежащие ткани (2);

— следы выделения крови из носа (3);

— губы отечны;

— правая половина лица «несколько отечна», на ней множество мелких ссадин неправильной формы ();

— на левой половине лица ссадины такого же характера, среди них выделяется ссадина размером 1,2 х 0,4 см в области левого скулового бугра (5);

— в области пястно-фалангиальных суставов обеих рук (в просторечии — костяшек кулаков) осаднения выступающих частей на участках размером 8,0 х 1,5 см (7);

— по локтевому краю левой кисти (ребро ладони) осаднение буро-вишневого цвета 6,0 х 2,0 см с переходом на боковую поверхность мизинца (8);

— в нижней части правого предплечья с тыльной поверхности отсутствие эпидермиса на участках 2,5 х 3,0 см и 3,5 х 1,5 см (6);

— на нижней трети наружной поверхности левой голени осаднения темно-красного цвета размерами 2,5 х 1,5 см и 4,0 х 1,5 см (9).

Телесные повреждения Рустема Слободина в контексте случившегося с группой очень интересны и заметно отличаются от тех, что были отмечены у его товарищей. Но самое неожиданное открытие Борис Алексеевич Возрожденный сделал при внутреннем исследовании тела. Эксперт обнаружил:

— в областях правой и левой височных мышц разлитые кровоизлияния с пропитыванием мягких тканей;

— от переднего края левой височной кости вперед и вверх трещина длиной до 6,0 см и с расхождением краев до 0,1 см, трещина расположена от стреловидного шва на расстоянии 1,5 см;

— расхождения височно-теменного шва костей черепа слева и справа (определены как посмертные в результате промораживания трупа).

Кроме того, судебный медик в своем акте описал следующие существенные детали, немаловажные для понимания случившегося с Рустемом Слободиным:

— кости основания черепа целы;

— отсутствие ярко выраженного кровоизлияния в подмозговые оболочки;

— наличие синюшно-красноватых трупных пятен на задней поверхности шеи, туловища и конечностей.

Понимая, что описанные им травмы весьма серьезны, Возрожденный особо отметил: «Указанная закрытая травма черепа причинена тупым орудием. В момент возникновения она, несомненно, вызвала состояние кратковременного оглушения Слободина и способствовала быстрейшему замерзанию Слободина. С учетом вышеуказанных телесных повреждений Слободин в первые часы с момента их причинения мог передвигаться и ползти». И вывел итоговое заключение: «…смерть Слободина наступила в результате его замерзания».

Документ у Бориса Алексеевича получился исключительно интересный. Его анализ приводит к довольно неожиданным результатам.

В самом деле, хорошо известно, что у замерзающего человека ухудшается координация движений и замедляется скорость реакции. Любой, кому доводилось замерзать, прекрасно знает, как деревенеют мышцы, ухудшается владение телом, появляется раздражающая неловкость движений. При этом замерзающий человек может падать, и падать неудачно — с переломами костей и повреждениями кожи о наст, камни, ветки растений. Повреждения конечностей людей, умерших от переохлаждения организма, ссадины на кистях рук, коленях и лице хорошо известны судебным медикам и описаны довольно давно. Внешний вид этих повреждений кожи весьма напоминает следы борьбы или сопротивления, другими словами, руки погибшего порой разбиты так, словно тот дрался. Существует более или менее достоверная статистика телесных повреждений среди лиц, умерших от переохлаждения (таковая, например, приведена в книге: Десятов В. П. Смерть от переохлаждения организма. Томск: Изд-во Томск, гос. ун-та, 1977), из которой следует, что ссадины на кистях рук отмечаются примерно у 33 % замерзших в трезвом состоянии, а коленей — у 28 % (у замерзших в состоянии опьянения эти цифры другие, но нас они сейчас не интересуют). Появление такого рода ссадин объясняется тем, что упавший человек в агональном состоянии может бить скрюченной рукой об оледенелый грунт, при этом повреждения окажутся сгруппированы не на ладони, а на ее тыльной стороне. Такие же удары в состоянии агонии приведут к травмированию кожи на лице и коленях.

Это, так сказать, голая теория, применять которую в отношении туристов из группы Дятлова нужно с известной оговоркой. Они спускались с горы, а движение под гору судебные медики приравнивают к движению вниз по лестнице — оба вида перемещений могут привести к специфическому травмированию человека. Устройство нашего органа равновесия таково, что при падении он стремится бросить тело вперед, а не назад. Даже люди, падающие в бессознательном состоянии или убитые в положении стоя, как правило, не упадут на спину, а опустятся на землю либо лицом вперед, либо боком. Это очень хорошо видно в документальных кадрах военной хроники. Так безусловный рефлекс человека страхует позвоночник и затылок от случайного травмирования при падении назад.

Однако этот спасительный рефлекс не всегда успевает сработать при спуске под гору или на лестнице. Тогда человек — особенно раненый, замерзший или ослабленный — частенько падает крайне нехарактерно для homo sapiens, а именно заваливаясь назад. Он может разбить затылок, сломать копчик и т. п. Что-то похожее на подобную травму Возрожденный зафиксировал у Зины Колмогоровой — протяженное осаднение длиной 29 см на правом боку. Девушка, вполне возможно, завалилась вбок и ударилась поясницей о камень. Естественность происхождения этой травмы сейчас не является предметом обсуждения, отметим лишь, что упасть набок при спуске с горы вполне возможно.

Таким образом, с точки зрения судебной медицины спускавшиеся по склону туристы вполне могли падать не только вперед, но и назад. А значит, приведенную доктором наук Десятовым статистику травматизма умерших от переохлаждения, полученную в условиях крупного города, следует скорректировать в сторону существенного уменьшения. Точнее говоря, в нашем анализе должен быть уменьшен процент вероятности получения травм рук, лица и коленей, но должна появиться некая (не равная нулю) вероятность травмирования копчика, поясницы, позвоночника и затылка.

Теперь вернемся к анализу травм Рустема Слободина. На первый взгляд может показаться, что все повреждения, отмеченные во время вскрытия, характерны для замерзающего человека. Но на второй взгляд так уже не покажется!

Прежде всего, странность вызывает указание судмедэксперта на отечность лица погибшего (отечны губы и правая сторона лица). Наличие отека однозначно свидетельствует о том, что травмирование получено при активном движении крови под кожей, т. е. задолго до замерзания (поскольку при сильном охлаждении организма кровоток по периферийным сосудам резко снижается и кровь уходит во внутренние органы). Травмирование, спровоцировавшее отек, довольно странное, оно двустороннее: справа — травма лобной кости с образованием трещины длиною до 6 см и многочисленными ссадинами кожи, а слева — аналогичные ссадины, в том числе одна довольно крупная в районе скулы. При этом травмирующее воздействие слева явно слабее, там нет никаких переломов и трещин костей. Можно понять, что падение человека головою о камень приводит к появлению трещины в лобной кости и в этом случае должно наблюдаться одностороннее повреждение лица. Но как объяснить аналогичные повреждения другой половины лица? Катался головой по камню, как мячик? Абсолютно исключено,

На этой схеме черепа показано примерное расположение трещины лобной кости Рустема Слободина. Поскольку точные размеры его головы неизвестны, рисунок довольно условен. Штрихованные зоны позволяют судить о местоположении очагов «разлитых кровоизлияний» в правую и левую височные мышцы. Если принять во внимание повреждения лица (многочисленные ссадины и заметный отек его правой половины), то не будет ошибкой сказать, что на голове Рустема перед смертью места живого не оставалось. Впрочем, нет! — остался совершенно не поврежден затылок, хотя уж он-то должен был пострадать при падениях спускающегося с горы человека, страдающего от черепно-мозговой травмы и притом скованного холодом.

принимая во внимание характер повреждения головы, ведь трещина в черепе — это гарантированный нокаут, обездвиженность, утрата на некоторое время координации движений и ориентации в пространстве (нокаут вовсе не означает потери сознания, это просто временная неспособность управлять своим телом).

Впрочем, в случае с Рустемом Слободиным удар лбом о камень вообще исключен, ведь кожа в районе удара не имела ссадин и выраженных повреждений. О трещине в этом месте Возрожденный узнал только когда приступил к трепанации черепа — до этого ничто не указывало на наличие там столь сильного повреждения (не было заметно ни ссадин, ни рассечений, не было и следов крови). Удар тупым предметом, имеющим существенно большую твердость, чем человеческая кожа, например молотком, камнем или подошвой ботинка, обязательно вызвал бы появление узнаваемого отпечатка на коже, да и привел бы к ее рассечению. Однако ничего подобного описано не было. Очень странный удар.

И это ощущение странности только возрастет, если принять во внимание повреждение верхнего правого века, т. е. наличие на нем ссадины размером 1,0 х 0,5 см. Надо сказать, что это довольно травматичное повреждение и притом непонятно как полученное, если, конечно, продолжать считать, что погибший падал правой стороной лица на камень. Упасть глазом на камень, умудрившись при этом не выбить глаз, не рассечь кожу на скуле и сохранить в целости бровь, еще никому не удавалось. Бровь, однако, осталась цела, да и скула тоже. Чем же можно было так поранить веко на лишенном растительности склоне? Какой такой веткой, каким камнем? Даже если считать, что Слободин неконтролируемо упал в сугроб с твердым лежалым снегом, появление буро-красной ссадины все равно непонятно. Наст может вызвать точечные кровоизлияния под кожу; чтобы убедиться в этом, достаточно после бани прыгнуть не в прорубь, а в сугроб, и посмотреть, как снег ее «посечет», но… но наст все же не абразивный круг и не наждачная бумага.

При этом важно не забывать, что кости основания черепа погибшего остались целы. Это указание судмедэксперта очень важно — хорошо известно, что при приложении к человеческой голове медленно растущей нагрузки (компрессии) неизбежно ломаются именно эти кости. Лишь динамичный удар ломает череп в точке приложения силы — эта анатомическая особенность хорошо известна судебным медикам. Стало быть, Рустем Слободин за некоторое время до смерти (четверть часа или даже больше) перенес несколько сильных ударов в голову справа и слева, у него оказались разбиты нос и губы, один из ударов был особенно тяжел — он привел к образованию трещины в лобной кости и вызвал, говоря по-простому, нокаут, который, однако, не убил молодого человека и не лишил его способности передвигаться самостоятельно.

В итоге Слободин замерз — тут судмедэксперт Возрожденный против истины не покривил. Удар, который привел к образованию в лобной кости трещины, мог оказаться смертельным, однако этого не случилось просто потому, что Рустем замерз раньше. Это подтверждает отсутствие сильного кровоизлияния, способного повлиять на работу мозга.

Итак, Рустем Слободин, спускаясь по склону Холат-Сяхыл, неоднократно падал, причем крайне неудачно, всякий раз не уберегая голову от травмирования. Он падал и прямо лицом в снег (сдирая кожу на лбу и скулах), и правой стороной головы, и левой, он умудрился так удариться лбом о камень, что треснула лобная кость, одна из самых прочных человеческих костей, разбил в кровь нос и даже верхнее веко правого глаза сумел обо что-то ободрать… но при этом ни разу не упал назад. Хотя судебная медицина считает, что такого рода падения на склонах вполне вероятны, тем более у людей с черепно-мозговыми травмами, как в нашем случае. Тем не менее у Слободина нет никаких существенных повреждений спины и затылка. Как-то не вяжется одно с другим, ну совсем не вяжется!

И ощущение нелогичности такого рода необъяснимой «паду-чести» лишь усилится, если мы вспомним, что Рустем — самый, пожалуй, спортивный участник похода, фанат здорового образа жизни, занимавшийся боксом, бегавший кроссы в легкой майке до глубокой осени, имевший разряды по лыжам и волейболу. Вряд ли он владел своим телом хуже остальных и вряд ли он устал после недолгого лыжного перехода сильнее своих товарищей. Однако из пяти найденных членов группы Дятлова многочисленные ссадины кожи лица, отечность головы и трещина в лобной кости были только у него.

Странности случившегося с Рустемом Слободиным этим не исчерпываются. Судмедэксперт описал осаднения выступающих частей пястно-фалангиальных суставов обеих рук погибшего и даже указал их размеры — 8 х 1,5 см. Попросту говоря, речь идет о сбитых костяшках на обоих кулаках. Сбитые кулаки мало похожи на «агональные удары скрюченной рукой». Во-первых, в состоянии агонии человек не бьет руками, как птица; у умирающего действительно наблюдаются несколько судорожных движений, но они имеют небольшую амплитуду и скорее похожи на судороги, чем удар кулаком. Во-вторых, скрюченная рука — это все-таки совсем не сжатый кулак! Удар скрюченной рукой должен обязательно приводить к повреждениям пальцев, ногтей и тыльной стороны ладони. (Тут уместно маленькое отступление: когда человек приходит к хорошему тренеру заниматься каким-либо «контактным» единоборством, предусматривающим удары голыми руками, то обучение непременно начинается с так называемой «школы»: базовых принципов движения и ударов руками и ногами в ходе поединка. Один из таких базовых принципов, исполнения которого будет требовать любой внимательный тренер, заключается как раз в том, чтобы ученик приучился держать в драке кулаки сжатыми. Тренер будет стоять над душой ученика и безжалостно бить его по пальцам, неустанно повторяя «сжимай кулаки! сжимай кулаки! держи кулак сжатым!» до тех пор, пока такая привычка не станет автоматической. Требование держать кулак сжатым родилось вовсе не на пустом месте, оно обусловлено опытом многих поединков — если боец не контролирует кисть своей руки, он непременно сломает либо пальцы, либо запястье. Лишь в смешных китайских фильмах злые герои пафосно растопыривают пальцы в нелепых стойках — в реальном же поединке эти пальцы будут сломаны уже в первой атаке. Это тот опыт, что куплен ценою сотен тысяч и даже миллионов переломанных пальцев и запястий…) Между тем, оценивая повреждения рук Рустема Слободина, приходится отметить, что повреждения эти получены тогда, когда кулаки погибшего были сжаты. О других повреждениях эксперт ничего не сообщает, он конкретно указывает на осаднения костяшек кулаков и даже приводит величину ссадин… Стало быть, он просто увидел указанные повреждения, но взял в руки линейку и замерил их… И ничего более не измерял, поскольку измерять было просто нечего. Не имелось у погибшего иных повреждений — ни пальцев, ни ногтей, ни тыльной стороны ладоней, ни запястий — ничего. Только кулаки сбитые!

Кстати, у Игоря Дятлова были отмечены схожие повреждения правой руки, что также заставляет усомниться в природе их происхождения. Если считать подобное травмирование следствием агональных ударов сжатым кулаком (что само по себе нереально — человек в агонии не способен ударить сжатым кулаком), то непонятно, почему умиравший Дятлов бил только правой рукой.

Наконец, на левой голени погибшего имеются еще две ссадины не очевидного, скажем так, происхождения. С одной стороны, их размеры (2,5 х 1,5 см и 4,0 х 1,0 см) вроде бы не очень велики для серьезного травмирования, а с другой — не так уж малы, чтобы их можно было объяснить случайным ранением типа падения на ногу банки со сгущенкой. Причем раны две, значит, воздействие одинаковой природы и силы было двукратным. Что могло оказаться источником такого воздействия? Ветка поваленного дерева? В принципе, если дважды натыкаться на такую ветвь, то можно так поранить голень. Но существуют два возражения против такого предположения: во-первых, труп Слободина находился выше границы леса, и на теле и одежде погибшего нет свидетельств того, что он входил в лес и был подле костра у кедра, а во-вторых, удары о сучки и ветки должны были привести к разрывам (или надрывам) одежды. Возрожденный достаточно точно описывал состояние одежды погибших туристов, и можно быть уверенным, что на повреждения штанов Слободина обратил бы внимание и не забыл указать их в своем акте. Однако не указал.

Так что же могут означать эти странные телесные повреждения Рустема Слободина?

Вообще-то, больше всего они напоминают травмы избитого в драке человека. И разбитые костяшки обоих кулаков — это никакие не агональные шлепки по снегу и насту. Это следствие попыток погибшего ударить своего противника. А ссадины на левой голени — это травмирование, вызванное тем, что его дважды ударили по голени, подбивая ногу для выведения из равновесия. И если на минуту принять версию драки за истинную, то все встает на свои места — все травмы Рустема Слободина получают логичное и непротиворечивое объяснение.

Впрочем, обстоятельный разговор о том, кого, где и как мог пытаться ударить Рустем Слободин, состоится в другом месте настоящего исследования — упомянув о драке на склоне, автор несколько забежал вперед. И пока данную тему развивать незачем…

С телом Слободина связаны некоторые иные странности, и поныне ставящие в тупик многих исследователей трагедии на горе Холат-Сяхыл. Одна из них — мацерация стоп погибшего, или, выражаясь проще, «банная» сморщенная кожа на ступнях. Другая странность — несоответствие трупных пятен фактическому положению тела в момент его обнаружения на склоне горы. (Впрочем, последнее касается не только трупа Слободина — подобное несоответствие, как помнит внимательный читатель, наблюдалось и у трупа Дорошенко.) Конспирологи видят в обоих фактах признаки таинственных манипуляций с трупом Слободина неких злонамеренных личностей, пытавшихся завести расследование в тупик. Выведены даже весьма замысловатые, если не сказать изощренные, теории «инсценировок» на месте преступления. Согласно этим теориям, обстановка на склоне горы и возле кедра не соответствует реальной и является плодом целенаправленных усилий некоей многочисленной группы весьма могущественных и злонамеренных людей. О всевозможных версиях гибели группы Дятлова речь впереди, пока же лишь отметим, что оба таинственных феномена, связанные с трупом Слободина, вовсе не так таинственны, как кажутся, и могут быть объяснены без привлечения хитроумных «инсценировщиков-постановщиков».

Как известно, мацерация ступней напрямую связана с пребыванием ног во влажной среде. Она часто наблюдается у мужчин с сильно потеющими ногами. Военные врачи хорошо знают, что даже в условиях полной невозможности промочить ноги (например, при несении службы в пустыне или степи) у значительной части солдат и офицеров случается мацерация стоп. Причина в том, что военнослужащие очень часто в силу самых разных причин не могут своевременно заменить мокрые от пота портянки. Очевидно, что случай со Слободиным такой же — его ноги сильно потели, и после дневного перехода он банально не успел сменить носки. Кстати, то, что под его свитером оказались найдены стельки, которые он сушил на груди, однозначно указывает на потливость ног. У Слободина были мокрыми от пота не только носки, но и стельки.

Теперь рассмотрим странности в расположении трупных пятен на теле погибшего. Слободин был найден примерно в том же положении, что и Колмогорова — на животе, лицом вниз, однако в акте Возрожденного упоминаются трупные пятна на задней поверхности шеи и туловища. Однако хорошо известно, что при положении трупа спиною вверх трупные пятна должны наблюдаться на животе и груди, поскольку именно там скапливается кровь после прекращения сердцебиения, т. е. налицо противоречие, указывающее как будто на посмертное перемещение тела.

Вот только противоречие это кажущееся. Возрожденный принял за трупные пятна совсем иной природы, так называемую морозную эритему (расширение подкожных капилляров на холоде, наблюдаемое обычно на открытых частях тела). В 1950-х морозную (холодовую) эритему судебная медицина еще не выделяла в самостоятельный признак смерти от переохлаждения. В учебнике 1953 г. М. И. Райского «Судебная медицина» о морозной эритеме нет ни слова. Зато там есть указание (на с. 233) на изменение цвета трупных пятен промерзших трупов. Согласно Райскому, при внесении тела в теплое помещение они светлеют, меняя цвет от багрового к светло-красному, а затем опять темнеют. Морозная эритема также имеет светло-красный цвет, который будет меняться при разморозке трупа, а потому неудивительно, что судмедэксперт Возрожденный посчитал, что видит трупные пятна. Это же справедливо и для случая с телом Юрия Дорошенко: пятна, описанные как трупные, на самом деле являлись морозной эритемой, которая развивается на местах, доступных ветру (при положении трупа на груди это задняя часть шеи, часть спины между лопаток, плечевой отдел рук от локтя и выше, т. е. все те места, на которых эксперты увидели «трупные пятна»).

ГЛАВА 7 КОГДА ЖЕ ТУРИСТЫ СТАВИЛИ ПАЛАТКУ НА СКЛОНЕ ХОЛАТ-СЯХЫЛ?

Какова была официальная (т. е. следствия) точка зрения на события, связанные с гибелью группы Дятлова, к середине марта 1959 г.?

На основании изучения следов группы в районе лабаза (обнаруженного, напомним, 2 марта 1959 г.) и найденных в палатке дневников участников похода (Дорошенко, Дятлова, Колмогоровой, Кривонищенко и Тибо-Бриньоля) считалось доказанным, что 31 января 1959 г. группа вышла к подножию Холат-Сяхыл и даже сделала попытку подняться по склону. Поднявшись выше границы леса, туристы оказались в зоне действия сильного ветра, что побудило их вернуться вниз, к р. Ауспия, и стать на ночлег в лесу перед горой. Ночь на 1 февраля прошла благополучно, группа встала поздно, хорошо отдохнувшей. Некоторое время после подъема ушло на подготовку и прием пищи, после чего туристы приступили к устройству лабаза.

Выдвижение из долины Ауспии вверх по склону Холат-Сяхыл произошло примерно в 15 часов, т. е. довольно поздно, принимая во внимание малую продолжительность светового дня. Заход солнца 1 февраля должен был последовать, согласно календарю, в 17:02. В фотоаппаратах членов группы, найденных в палатке, были обнаружены кадры, сделанные в условиях низкой освещенности (сейчас эти фотоснимки широко распространены в Интернете, в частности, их можно видеть в весьма полной и информативной подборке фотоматериалов, составленной Алексеем Коськиным, который уже несколько раз добрым словом поминался в нашем исследовании). Прокурор-криминалист Иванов, оценив качество изображений и светочувствительность пленки (65 ед.), определил время фотографирования — около 17 часов. То есть, по мнению следователя, последние кадры были сделаны перед самым заходом солнца, в вечерних сумерках.

Эти фотографии признаны последними снимками группы Игоря Дятлова. Следствие посчитало, что фотоснимки сделаны около 17 часов 1 февраля 1959 г. во время восхождения группы на перевал и постановки палатки на склоне Холат-Сяхыл. Автором первых двух кадров был Георгий Кривонищенко, происхождение третьего в точности не известно. По умолчанию считается, что на снимке запечатлен момент подготовки площадки к последней установке палатки, однако на самом деле не существует привязки этой фотографии ни по месту, ни по времени. Строго говоря, нет даже объективных данных, чтобы датировать этот снимок 1 февраля, он вполне мог быть сделан в любой из предшествующих дней.

Это фрагменты карт с указанием деления территории СССР на часовые пояса. Справа: карта 1940 г., часовой пояс Свердловской области соответствует истинному времени на ее территории (+4 часа к времени по Гринвичу). Слева: карта после мартовской реформы 1957-го. Время Свердловской области прибавило 1 час, перестав соответствовать истинному. Представьте ощущения человека, перелетевшего из Воркуты в более западную Пермь, в его сутках окажется 26 часов..! Знаком «*» показано приблизительное положение горы Холат-Сяхыл.

Между прочим, в вопросе определения времени последних фотографий следователь Иванов допустил грубую ошибку, на которую необходимо здесь указать, поскольку она очень важна для понимания случившегося с погибшей группой. Дело в том, что 1 марта 1957 г. деление СССР на часовые пояса подверглось значительному изменению, в силу чего Свердловская область оказалась включена в группу регионов, имеющих поправку относительно времени Гринвичского меридиана +5 часов. До этого Свердловская область находилась в поясе с поправкой на 1 час меньше, и это намного лучше соответствовало местному времени. Мартовская, 1957-го года, реформа часовых поясов вообще была довольно нелепой и привела к многочисленным абсурдным казусам. Например, Воркута, расположенная заметно восточнее Свердловска, стала жить по московскому времени, Свердловск «уехал» от нее на +2 часа (что, вообще-то, противоречило как здравому смыслу, так и жизненному опыту, поскольку человек, перелетевший из Воркуты в Свердловск, «терял» 2 часа за счет перевода часовых стрелок, но при этом получал эти же часы за счет удлинения светлого времени суток. Бред, конечно, нс жителям Страны Советов было не привыкать к реформам «дорогого Никиты Сергеевича»).

В контексте нашего повествования необходимо отметить, что прокурор-криминалист Иванов, как, впрочем, и все поисковики, жил по свердловскому времени. И при составлении всех своих документов он также руководствовался временем Свердловска. Однако «свердловский полдень» не соответствовал «астрономическому полдню» для Холат-Сяхыл и, более того, не соответствовал даже таковому для самого Свердловска. Помимо этого, продолжительность дня, рассчитанная астрономами для областного центра, не совпадала с таковой для северных районов области в силу большой ее протяженности в меридианальном направлении. Эта очевидная, в общем-то, мысль, видимо, не посетила прокурора-криминалиста не только в 1959 г., когда он расследовал дело, но и через 30 с лишком лет, когда он принялся с немалой помпой вещать в многочисленных интервью о своих незаурядных наблюдениях и открытиях, связанных с настоящим расследованием. Другими словами, думающий следователь никогда бы не написал, что около 17 часов 1 февраля на 6°45′ северной широты можно фотографировать на пленку светочувствительностью 65 ед. без фотовспышки и получать фотографии приемлемого качества.

Между тем мастер розыскных дел мог и должен был выяснить точное время восхода и заката солнца на широте горы Холат-Сяхыл 1 февраля 1959 г. Кстати, не мешало бы ему и осведомиться насчет времени восхода Луны, ибо появление на небосводе естественного спутника Земли и полнота его диска напрямую влияли на освещенность района, ставшего местом происшествия. Если прокурор-криминалист не мог выполнить необходимый расчет, что называется, на коленке, он должен был проконсультироваться у любого преподавателя астрономии из самой обычной средней школы Свердловска. К сожалению, уважаемый следователь не озаботился этим пустяком, и данный пробел придется заполнить нам.

Заодно мы сделаем кое-какие неожиданные и в высшей степени интересные открытия. Итак, в месте с координатами 6°45′ с. ш. и 59°27′ в. д., где находился лагерь группы Игоря Дятлова перед самым перевалом, получившим впоследствии его имя, восход солнца утром 1 февраля 1959 г. имел место в 09:35 местного времени. Азимут на точку восхода (т. е. угол между направлениями на север и восходящее солнце) был равен (примерно) 128°. При взгляде на карту местности мы сразу же замечаем, что точка восхода находилась за высотой с отметкой 949,5. То есть даже после 09:35 солнце, скрытое горой, некоторое время оставалось невидимым из лагеря группы. Это первый интересный вывод, который следует запомнить. Закат в тот день был в 16:58 в точке с азимутом 232°. Еще примерно 55 мин. продолжались так называемые «гражданские сумерки» — интервал времени от момента видимого захода солнца за линию горизонта до погружения его центра под линию горизонта на 6°. В течение этого времени верхние слои амтосферы еще хорошо подсвечены прямым светом нашего светила и четко различим горизонт, хотя в конце этого периода на небосводе уже становятся видны некоторые яркие звезды. Итак, в тот день «гражданские сумерки» в указанном районе закончились в 17:52.

Продолжительность светового дня составила 7 час. 23 мин., а истинный полдень, т. е. момент наивысшего стояния солнца над горизонтом, пришелся на 13:16. Солнце тогда поднялось над условным горизонтом примерно на 10°12′. (Расчет этот приблизителен, поскольку меридиан, строго говоря, не является окружностью (Земля сплюснута с полюсов!), да и точные координаты лагеря группы Игоря Дятлова перед перевалом сейчас не известны, но для целей нашего исследования погрешность в пределах нескольких минут вполне допустима.) Однако полученный результат, хотя и отличается заметно от прикидок следователей, все же не является окончательным и правильным. Поскольку наш расчет сделан для ровного горизонта, а группа Дятлова находилась в горной местности, «задиравшей» горизонт вверх, необходимо ввести поправку на искажение линии горизонта.

Для этого обратимся к карте местности, изображающей течение реки Ауспия и местоположение лабаза, сделанного, как известно, на месте последней стоянки туристов в лесной зоне. Высота местности над уровнем моря, где был устроен лабаз, составляет примерно 650 м. Обращают на себя внимание отроги Уральского хребта к юго-западу, чье превышение над уровнем лабаза (и лагеря «дятловцев») достигает 300–350 м. Могли ли эти горы заслонить низкое зимнее солнце 1 февраля и если да, то в какое именно время это произошло?

Подобный расчет не представляет особой сложности (сказанное, разумеется, не относится к прокурорам Иванову и Темпа-лову, которые не удосужились провести его). Итак, на широте

Эта схема позволяет наглядно представить видимый из лагеря дятловцев путь солнца по небосводу 1 февраля 1959 г. Условные обозначения: * — место лагеря группы Дятлова в долине р. Ауспия; V — направление на восход солнца в 09:35, который туристы не могли видеть, так как солнце выходило из-за условной линии «истинного горизонта» за склоном горы 949,5 м; S — истинный полдень в 13.16, в это время солнце пересекло меридиан лагеря и находилось от него строго на юге в точке зенита; Z — направление на закат, который должен был произойти на широте лагеря в 16:58 (как и восход, его туристы не могли видеть из лагеря из-за искаженной горами линии горизонта); Zf — закат фактический, имевший место в 14:34. В это время солнце зашло за отрог Уральских гор при высоте стояния около 6°30′ и более не показывалось. Группа Дятлова с этой минуты оказалась в условиях резко ухудшившейся видимости. Левый пунктир — высоты 900 м, угловая высота которых превышала высоту стояния солнца после 14:34 для наблюдателя, находившегося в лагере дятловцев. Правый пунктир условно показывает направление и длину последнего перехода группы.

6145', как было указано выше, 1 февраля 1959 г. высота полуденного стояния солнца, увиденного членами группы Дятлова, равнялась примерно 10°12′, после чего солнечный диск стал клониться к горизонту. Отроги гор высотою 900 и более метров, отстоящие от лагеря на удалении примерно 2,2 км, «задирали вверх» горизонт дятловцев не менее чем на 6°30′, и понятно, что в какой-то момент миновавшее зенит солнце должно было «нырнуть» за них. Склон стал загораживать падающий в долину Ау-спии солнечный свет примерно в 14:34, когда солнце снизилось до высоты в 6°30′ над горизонтом. В ту минуту туристы смогли им полюбоваться в последний раз в жизни (если, конечно, это позволяла облачность). С указанного момента группа Дятлова фактически находилась в зоне все более сгущавшихся сумерек, хотя, подчеркнем, это были сумерки не в точном понимании этого термина, а, если можно так выразиться, в бытовом.

Все эти выкладки имеют, разумеется, определенную погрешность, которая связана не только и не столько с неточностью расчетов, сколько с неопределенностью местоположения лагеря и неизбежной неточностью карт. Но названные особенности не отменяют сделанного нами фундаментального вывода: туристы оказались в сумеречной зоне, а потом и в темноте, много раньше, чем думали следователи. Необходимо признать, что ни о каких фотосъемках «около 17 часов» в условиях захода солнца за отроги гор в 14:34 (или около этого времени) говорить не приходится. На самом деле в 16:58 наше дневное светило не только полностью опустилось за линию истинного горизонта, но для наблюдателя, находившегося на восточном склоне Холат-Сяхыл, оно находилось еще ниже (поскольку истинный горизонт в горах наблюдать невозможно и он является сугубо умозрительной линией, то для наблюдателя горизонтом являлась ломаная линия возвышавшихся над ним гор).

Гора Холат-Сяхыл и расположенная тремя километрами южнее гора с отметкой 1007,8 фактически образовали стену, в тени которой туристическая группа Игоря Дятлова находилась после 14:34. В таких условиях осуществлять фотосъемку без фотовспышки было уже невозможно. Тем более на пленку с невысокой светочувствительностью, которую использовали туристы (65 ед., в то время как для съемок в сумеречное время тогда применялась более чувствительная — 130 ед.). Последние фотографии дятловцев сделаны в условиях плохой видимости — низкой облачности и метели, что также объективно должно было ухудшить условия фотосъемки. Тем не менее фотографии все же получились, и их качество вполне удовлетворительно. Следовательно, фотографирование проводилось в условиях относительно неплохой освещенности. Это, в свою очередь, означает, что последние фотоснимки были сделаны гораздо ранее того времени, которое предполагали Иванов и Темпалов, самое позднее в районе 15 часов, видимо сразу по выходу из леса на склон.

Чтобы закончить с астрономической частью нашего исследования, приведем и параметры движения Луны в ночь с 1 на 2 февраля 1959 г. (хотя, как увидит читатель из дальнейшего, это не имеет никакого значения в контексте судьбы погибшей группы). Итак, Луна взошла в 04:25 по азимуту 128° и имела полноту диска 37 %, а закат ее произошел в 11:53 в точке с азимутом 230°.

В момент заката полнота диска составляла всего 33 %. Как видно, ночь с 1 на 2 февраля была фактически безлунной, лишь в предутренние часы появилась Луна, толку от которой было чуть, ибо светимость ее составляла примерно 1/3 от максимальной. Так что туристам, ушедшим от палатки вниз по склону, Луна в тот вечер и ночь ничем помочь не могла.

Изложенные выше математические и астрономические соображения вовсе не являются гимнастикой для ума, а преследуют сугубо практическую цель. Они позволяют сделать принципиально важный вывод о том, что в последний день своего похода группа допустила фундаментальную ошибку, связанную с неправильной оценкой продолжительности светового дня. В предшествующие дни дятловцы двигались вдоль р. Ауспия и наблюдали постепенно повышающийся рельеф местности, не создававший особых помех солнечному свету. В этом смысле даже деревья в лесу и низкая облачность мешали им куда больше. Туристы, без сомнения, знали, что световой день на Ауспии заметно короче свердловского, и при планировании своих действий делали на это нужную поправку.

Но 1 февраля они оказались в совершенно новой местности. Если горы, обступившие их, уподобить чаше с неровными краями, то лагерь группы Игоря Дятлова оказался на самом ее дне. Это должно было привести к тому, что, по субъективному восприятию туристов, 1 февраля солнце появилось из-за гор позже обычного, а скрылось за горами раньше. Если бы члены группы делали поправку на сильно укоротившийся световой день, то не было бы у них никакого «пассивного подъема» и лабаз они заложили бы накануне вечером.

В середине дня 1 февраля, обратив внимание на то, что солнце скоро скроется за горами, они несомненно ускорили сборы. Произошло это в районе 14 часов, и скорее раньше, чем позже. Группа, и без того отстававшая от графика, вдруг столкнулась с угрозой потерять напрасно целый день! Сборы были максимально быстрыми, и, думается, туристы покинули место ночевки до того, как солнечный диск зашел за склон горы 1007,8, т. е. заведомо раньше 15 часов, на которые ориентировались следователи. Двигались дятловцы со всей возможной быстротой в условиях все ухудшающейся освещенности (мы пока ничего не говорим о возможном снегопаде, низовой метели и других подобных нюансах зимней погоды — разговор об этом предстоит особый).

Переход длился недолго, часа полтора, если не меньше, потому-то группа и прошла 1 февраля совсем немного — менее 2 км.

Допущенная туристами ошибка имела принципиальное значение (кстати, мы пока выносим за скобки вопрос о том, была ли эта «ошибка» умышленна или участники похода действительно не сориентировались в горной обстановке. Ответ не так очевиден, как кажется…). Именно этот просчет запустил цепь событий, неумолимая логика которых через несколько часов привела группу к гибели. Что может означать эта сдвижка во времени применительно к судьбе группы Дятлова, нам еще придется говорить особо.

ГЛАВА 8 ПЕРВОНАЧАЛЬНАЯ ВЕРСИЯ СЛЕДСТВИЯ: УБИВАЛИ МАНСИ!

Итак, следствие, направляемое бестрепетной рукой прокурора-криминалиста Льва Иванова, ошибочно полагало, будто дятловцы двигались вплоть до 17 часов и лишь в это время (или позже) осуществили постановку палатки. Следствие считало, что в шестом часу вечера группа стала готовиться ко сну: находившиеся внутри палатки участники похода принялись стаскивать с ног лыжные ботинки и валенки, снимать ватники (найденные впоследствии поверх рюкзаков, но под одеялами), кто-то быстро написал «Вечерний Отортен», а кто-то взялся нарезать корейку… А вот дальше произошло нечто, что вынудило туристов бежать вниз по склону раздетыми и разутыми, рискуя замерзнуть в ночном лесу. Поступили они так лишь потому, что наверху, на склоне, их ожидала верная смерть. Другими словами, бегство давало шанс на спасение, а вот пребывание возле палатки гарантировало гибель.

Что же могло быть этим самым «нечто», способным побудить девятерых взрослых мужчин и девушек покинуть свое единственное убежище и бежать прочь, в морозную тьму?

Возможность схода лавины отвергли все опытные туристы, побывавшие на склоне Холат-Сяхыл в феврале-марте 1959 г. (в том числе и московские мастера спорта). Да и следов таковой не было тогда замечено. Никаких стихийных бедствий типа землетрясения в этом районе не отмечалось. Поэтому возможных кандидатов на роль пугающего «нечто» следователь Иванов имел немного — таковыми могли стать бежавшие из мест заключения уголовники и обитатели местных лесов, охотники-манси, в силу неких причин недружественно настроенные к городским жителям.

Проверка показала, что с объектов Ивдельской ИТК побегов в январе 1959 г. не фиксировалось, весь «спецконтингент» находился на своих местах и потому зэки при всем своем желании навредить студентам не могли. Надо ли удивляться тому, что по итогам двухнедельного расследования стала превалировать версия убийства, совершенного злобными манси-охотниками, оказавшимися в районе горы Холат-Сяхыл 1 февраля?

По воспоминаниям участников поисковой операции, прокурор-криминалист Иванов, едва увидев разрезанную палатку, заговорил об убийстве, причем вел эти разговоры в разное время с разными людьми. Эту версию подтвердил ряд открытий и догадок, связанных с пребыванием манси на Северном Урале.

Прежде всего, следствие установило факт местонахождения мансийского чума к северо-востоку от места базирования группы Дятлова. Более того, оказалось, что палатка свердловских туристов стояла буквально в нескольких десятках метров выше мансийской тропы, которая вела к этому чуму. Другими словами, встреча охотника-манси (или группы охотников) с остановившимися на ночлег туристами представлялась вполне вероятной. Если молодые горожане повели себя с лесными жителями неправильно, проявили неуважение или обидели чем-то их традицию* то… тут следствие предполагало самое страшное. Во всяком случае, словесная перебранка вполне могла спровоцировать острый конфликт, в ходе которого разъяренные охотники набросились на студентов, искромсали палатку ножами, а оказавшихся на морозе непрошеных гостей погнали вниз по склону. Мороз и отсутствие у туристов обуви и головных уборов предопределили фатальный исход.

Подозрения в адрес мансийских охотников вроде бы подтверждались ссылкой на некую архаическую религиозную обрядность, хранимую этим народом. Многие местные жители, не говоря уж о знатоках-краеведах, были осведомлены о священных местах манси, разбросанных по Северному Уралу таинственных молельных камнях и капищах язычников. В общем, все это звучало загадочно, не совсем понятно для советских прокуроров-атеистов, а потому, видимо, рассказы эти нашли горячий отклик в сердцах лучших представителей отечественных правоохранителей. И оттого не следует удивляться, что первой (и, по сути, единственной) внятной версией, озвученной в ходе официального расследования, стала гипотеза о причастности неких охотников-манси к гибели туристов.

Нельзя не отметить «идеологическую правильность» такого рода подозрений. Многим из нас, живущим в 21 веке, утверждения о насаждении «первым в мире государством рабочих и крестьян» атеистической идеологии могут показаться преувеличенными и даже недостоверными, однако Советская власть действительно преследовала верующих самых разных конфессий на протяжении всего времени своего существования. Периоды относительной терпимости к верующим сменялись прямо-таки истеричной активностью государственных органов, направленной на искоренение всяческих религиозных культов. В 1958 г. поднялась очередная волна такого рода активности, причем она шла по нарастающей… Хорошо известно, как Никита Сергеевич Хрущев пафосно пообещал, что «наше поколение будет жить при коммунизме». Но не следует забывать и иные бредовые обещания Генерального секретаря ЦК КПСС: «В восьмидесятом году я покажу всем последнего попа!»

Манси, участвовавшие в поисковой операции

В 1958 г. — как раз в канун похода группы Игоря Дятлова — учрежденный еще Сталиным Совет по делам Русской православной церкви выпустил гнусненькую атеистическую брошюрку бывшего преподавателя Одесской семинарии Е. Дулумана, в которой издевательски изображались как православие, так и общечеловеческая религиозная традиция в широком смысле. Не будет преувеличением сказать, что со времен Емельяна Ярославского подобных идеологических находок атеистическая пропаганда в СССР не имела. В том же году общесоюзные средства массовой информации растиражировали заявления протоиереев Русской православной церкви П. Дарманского, А. Спасского и А. Черткова об отречении от Бога. Идеологический заказ власти был ясен — к XXI съезду КПСС (напомним, именно ему был посвящен поход группы Дятлова) надлежало явить советскому народу примеры победоносного движения атеистического мировоззрения в широкие общественные массы.

Манси-участник поисковой операции

Поэтому подозрения в том, что религиозный фанатизм манси, исповедующих некую дремучую тотемическую религию, спровоцировал убийство молодых студентов-атеистов, упали на самую благодатную почву. Напомним, расследование находилось на контроле Свердловского обкома КПСС, и потому «идеологически верная» версия не могла не вызвать там горячей поддержки. Тем более что случай убийства человека, по неосторожности нарушившего пределы священной зоны манси, вроде бы имел исторический аналог. По крайней мере, именно невольным осквернением мансийской святыни объяснялось убийство в тридцатых годах некоей женщины-геолога. Что это было за преступление, каковы были его истинные мотивы (и имело ли оно место вообще), толком неизвестно; возможно, в данном случае произошла некая аберрация исторической памяти, но тем не менее об этом случае говорили как о безусловно достоверном.

Как бы там ни было, убийство, совершенное за четверть века до гибели группы Игоря Дятлова, не могло иметь непосредственного отношения к происшедшему на склоне Холат-Сяхыл. В материалах уголовного дела, которое ныне известно довольно полно благодаря большой работе, проделанной Евгением Вадимовичем Буяновым, петербургским исследователем дятловской трагедии, содержатся протоколы допросов, в которых раз за разом затрагивается «религиозно-мансийская» тема. Никаких подтверждений существования в окрестностях Холат-Сяхыл «молельных камней», «священных мест» или, скажем так, ритуально значимых для манси объектов получено не было. Допрошенные либо отвечали уклончиво, демонстрируя явную неосведомленность в этом вопросе, либо, напротив, вполне определенно утверждали, что подобные места находятся совсем в другом районе.

Нельзя не упомянуть о том, что имелись и довольно веские соображения против «мансийского следа». Трудно было представить, чтобы манси, прогнавшие туристов с горы, не разграбили брошенное беглецами имущество. Если валенки или фотоаппараты не имели в глазах лесных жителей особой ценности, то вот спирт они вряд ли бы оставили. Манси хорошо знаком медицинский спирт, и они знают ему цену. В местах, далеких от цивилизации, это в буквальном смысле «жидкие деньги». Впрочем, и обычные советские деньги для охотников были бы нелишним трофеем. Напомним, что в вещах, оставленных в палатке, оказались найдены довольно значительные суммы денег (всего 1685 руб.), кроме того, в кармане Рустема Слободина находились еще 310 руб. Трудно было поверить в то, что манси проигнорировали бы такую добычу, поскольку, несмотря на кажущуюся оторванность от цивилизации, лесные жители нуждались во многих промышленных товарах — спичках, соли, патронах. А уж на то, чтобы отыскать их, манси вполне хватило бы трех с лишком недель.

Однако и спирт, и деньги остались не тронуты…

Тем не менее это противоречие не особенно смущало следователей, по крайней мере на первом этапе. Соблазн «повесить» гибель туристов на местных манси был слишком уж велик. Несколько молодых охотников-манси в рамках проводимого областной прокуратурой расследования были в марте задержаны и интенсивно допрашивались. Трудно сказать, какой оказалась бы судьба этих людей, поскольку умение советской «машины правосудия» добывать нужные показания подтверждается всей историей ее существования, однако во второй половине марта расследование сделало неожиданный зигзаг.

ГЛАВА 9 ЧТО УВИДЕЛ ЭКСПЕРТ: ПАЛАТКУ РАЗРЕЗАЛИ ИЗНУТРИ

Резкий поворот в расследовании оказался связан с тем, что достоверно выяснился характер разрезов палатки погибших туристов. Стало известно, что правый от входа скат резали не снаружи, а изнутри, а стало быть, сделали это сами дятловцы. И это открытие сразу же отменило предположение о действиях снаружи палатки некоего разрушителя-вандала. Да, фактор страха в качестве побудительного мотива экстренного покидания палатки оставался, но следствие пришло к выводу, что источником страха были явно не манси.

Владимир Иванович Коротаев, бывший в 1959 г. молодым следователем ивдельской прокуратуры, вспоминая о событиях той поры, сообщал, что упомянутое открытие было сделано почти случайно. Палатку, развешенную в ленинской комнате ивдельского УВД (самом большом помещении в здании), увидела женщина-закройщица, приглашенная для пошива мундира. Ей хватило одного взгляда, чтобы уверенно заявить, что, мол, палатка ваша изнутри резана! Сказанное произвело настоящий фурор, ведь до того следствие считало иначе. Результатом короткого разговора явился не только пошив мундира для Коротаева, но и направление палатки на криминалистическую экспертизу, призванную с научной достоверностью установить истинное происхождение разрезов.

Экспертиза проводилась в Свердловской научно-исследовательской криминалистической лаборатории в апреле 1959 г. старшим экспертом-криминалистом, старшим научным сотрудником Генриеттой Елисеевной Чуркиной (начата 3 апреля, окончена 16-го). Документ, порожденный стараниями Генриетты Елисеевны, очень интересен, прежде всего потому, что палатка является своего рода «узлом» трагедии, местом, в котором произошла необъяснимая пока завязка цепи событий, повлекших за собой гибель раздетых и разутых туристов в морозную стужу. Ответить на вопрос «что и как происходило в палатке в последние минуты пребывания там людей?» означает фактически объяснить логику поведения туристов в последующие часы.

Фрагменты оригинала экспертизы палатки

Экспертиза установила, что на скате палатки, обращенном вниз по склону (т. е. по правую руку, если смотреть от входа), имелись 3 значительных по величине разреза (длиною примерно 89, 31 и 42 см); 2 куска ткани достаточно большой площади были вырваны и отсутствовали. Кроме того, имелся разрез от конька до боковой стенки, располагавшийся в дальней от входа части ската, подле самой задней стенки. Эксперт отметила, что на внутренней стороне брезента имеются «поверхностные повреждения ткани в виде <….> проколов, надрезов ткани и очень тонких царапин. <….> Выражены царапины в поверхностном повреждении нитей: нити либо надрезаны наполовину, либо с них просто как бы соскоблен краситель и видны непрокрашенные части». Указанные повреждения были причинены путем разрезания изнутри ножом, причем клинок отнюдь не сразу рассекал ткань. Другими словами, человек, решивший разрезать палатку, нанес некоторое количество ударов ножом, которые не привели к протыканию ската, из-за чего ему приходилось раз за разом повторять свои попытки.

Что можно сказать о подобном заключении? Назвать его удовлетворительным никак нельзя.

При оценке данной экспертизы приходят на ум следующие соображения:

Фрагменты оригинала экспертизы палатки

1. Экспертом описаны и исследованы далеко не все повреждения ткани палатки, точнее говоря, меньшая часть таковых. Причина подобного отношения к объекту исследования непонятна. В контексте указанной неполноты описательной части экспертизы важно указать на то, что вниманием был обойден разрыв (или разрез) палатки на той ее части, что была обращена вверх по склону (налево, если смотреть от входа). Достоверно известно, что такой разрыв (или разрез) существовал и был заткнут свернутой курткой Игоря Дятлова. Но ни размеры этого повреждения, ни точное его местоположение не установлены.

2. Что побудило эксперта выборочно подойти к описанию и исследованию имевшихся на палатке разрезов и разрывов, уяснить невозможно, по крайней мере из материалов дела, доступных на данном этапе. Возможно, Генриетта Елисеевна руководствовалась неким разделением повреждений на «важные» и «неважные», но сам критерий подобного разделения совершенно непонятен. В любом случае, оценку значимости следов на палатке и ее повреждений должен был осуществлять следователь, владеющий всем объемом информации, но никак не эксперт, исполняющий хотя и очень важные, но все же вспомогательные, функции.

Такой увидела палатку погибшей группы Генриетта Елисеевна Чуркина. Под схемой, правда, сделала приписку о том, что размеры приблизительны и повреждения указаны не все. Понятно, что ее схема, как и всякий обобщенный рисунок, имеет право быть условной, но в данном случае она совсем уж не похожа на исходный образец. Чего только стоят боковые растяжки, ведь в таком виде они не могли бы фиксировать торцы палатки!

3. Эксперт должна была высказать свое суждение о времени разрезания палатки и орудиях, использованных для этого. Последнее было важно тем более, что таких орудий, как нам достоверно известно, было несколько, как минимум два (то, которым изнутри резали палатку, и ледоруб, которым воспользовался Слобцов 26 февраля). То, что следователь в своем постановлении о назначении экспертизы не сформулировал подобные вопросы, характеризует лишь его, следователя, недостаточную профессиональную подготовку. Но важно помнить, что закон дает эксперту право выходить за формальные рамки и указывать в своих выводах существенные замечания и суждения, относительно которых вопросы не были поставлены. Чуркина, однако, этого не сделала. Не будет ошибкой сказать, что в данном случае мы имеем свидетельство не только обоюдной небрежности важнейших в этом расследовании лиц, но и их банальной профнепригодности.

При взгляде на известные ныне фотографии палатки группы Дятлова сразу бросается в глаза явное несоответствие фактического числа разрезов тому, которое описала Генриетта Елисеевна. На сфотографированном скате их куда больше трех. Необходимо особо отметить, что и фотографий-то нормальных, т. е. выполненных с точки зрения требований криминалистики квалифицированно, на данный момент не существует. Есть фотографии, сделанные в упоминавшейся выше Ленинской комнате здания УВД Ивделя, на которых можно видеть палатку висящей на слабо натянутых веревках-оттяжках так, словно это обычная простыня после стирки. Фотограф расположился слишком близко к объекту съемки, поэтому зафиксировать его общий вид не смог. Палатка оказалась «разбита» на 2 фотоснимка, причем дальняя от входа часть все равно не уместилась во второй кадр и осталась не запечатленной. При попытке совместить две фотографии обнаруживается, что их масштабы несколько не совпадают; видимо, сделав первый снимок, фотограф сменил точку съемки и приблизился к объекту фотографирования. Но плохо даже не это, а то, что в своей работе специалист не использовал мерную линейку, которая позволила бы с необходимой точностью судить о размерах интересующих зрителя деталей.

Кроме уже упомянутых, эти фотографии имеют и иной серьезный недостаток, о котором нельзя умолчать: ткань на месте одного из крупных разрывов отброшена таким образом, что заслоняет часть ската. Ее положение не позволяет видеть повреждения ткани, которые могли находиться в том месте. Перед фотографированием следовало воспроизвести естественное положение этого куска ткани. Кстати, подобная операция (т. е. возвращение в первозданное положение) позволила бы судить о величине отсутствующих фрагментов палатки с исчерпывающей точностью, а не руководствоваться для этого весьма условной и малоинформативной схемой Генриетты Чуркиной.

Тем не менее, располагая даже довольно куцей экспертизой и весьма неудачно сделанными фотоснимками, можно попытаться понять, что именно происходило с палаткой в последние минуты пребывания в ней людей.

Правда, прежде необходимо осуществить некоторую реконструкцию ее вида. Для этого, опираясь на известные фотографии, перенесем на масштабную схему те повреждения, которые можно рассмотреть. Хотя точные габариты палатки дятловцев неизвестны, почти нет сомнений в том, что она была сшита из двух 4-местных палаток ПТ-4 (длина каждой 2,0 м, ширина 1,8 м, высота по коньку 1,8 м, высота стенок 0,8 м). Если считать данное предположение верным, то можно видеть, что палатка погибшей группы имела длину 4,0 м, ширину 1,8 м, высоту конька 1,8 м, стенок — 0,8 м. В «полный рост» ее обычно

Эти фрагменты фотоснимков разрезанной палатки группы Дятлова позволяют не только судить о степени ее повреждений, но и произвести частичную реконструкцию разрезов, видимых на правом от входа в палатку скате. Желтые пунктирные овалы на представленных фотографиях выделяют небольшие разрезы, большие же разрезы (от конька крыши к стенке) не выделены. Цифра «1» на центральном фотоснимке показывает местоположение отверстия в коньке, используемого для фиксации последнего упором изнутри палатки, возможно, это же отверстие использовалось для подвески самодельной печи Дятлова; цифра «2» указывает петлю, через которую продевалась веревка-растяжка, применявшаяся для поддержания конька.

ставили в лесу, а на горном склоне либо в ином ветреном месте скаты для снижения парусности опускались непосредственно на грунт, т. е. высота уменьшалась до 1,0 м. Хотя фотографии палатки с масштабирующей линейкой неизвестны, существует фотоснимок, на котором виден стул, стоящий чуть позади объекта съемки. А потому можно основывать расчеты на том, что основные параметры стульев (высота сидения и ширина спинки) были в советское время стандартны и выдерживались очень строго. Существовали три основных типоразмера стульев — для концертных залов и помещений, для комплектов мягкой мебели и для комплектов канцелярской мебели, — и попавший в кадр стул относится именно к последней категории. Ширина его спинки по осевым линиям боковин равна 40 см.

Прямоугольная изометрическая проекция палатки группы Игоря Дятлова с указанием разрезов правого (от входа) ската крыши. Рисунок выполнен с сохранением пропорций; рядом с палаткой для большей наглядности изображен мужчина комплекции Юрия Дорошенко в положении стоя и сидя. Штриховыми линиями показаны длинные разрезы в направлении «конек — боковая стенка», сплошными жирными — короткие разрезы, сделанные явно с иной целью, нежели длинные. Их приблизительные размеры: а = 25 см, b = 26 см, с = 32 см, d = 34 см, i = 6,0–6,5 см, f = 16,5 см (этот разрыв оставлен ледорубом Слобцова 26 февраля 1959 г.), g — разрез неопределенной длины, т. к. на исходном фотоснимке его заслоняет завернутый кусок брезента, про него можно сказать лишь, что его длина не менее 19 см и не более 72 см, v = 14,5 см, и = 13 см. Ввиду недостаточного качества исходной фотографии показаны и измерены не все короткие разрезы, особенно в дальней от входа части палатки.

Зная это и используя ширину спинки стула в качестве «линейки», можно попытаться измерить все видимые повреждения ската палатки, обращенного к фотографу, а также их местоположение. Результат этой работы зафиксирован на схеме, представленной ниже. Сразу следует отметить неизбежность погрешности, связанной с различием масштабов на фотоснимках палатки и неизвестностью поправочного коэффициента при переходе от первого фотоснимка ко второму.

Тем не менее мы можем проверить точность проделанной работы, сравнив полученные результаты с замерами, произведенными в апреле 1959 г. экспертом Чуркиной. Нетрудно заметить, что разрезы Ь, с и d являются частями самого большого разреза, чья длина, по мнению эксперта, составила «приблизительно 89 см» (в ее акте особо оговорено, что все размеры «приблизительны», хотя совершенно непонятно, что мешало измерить их точно). Сумма длин этих трех разрезов равна 92 см (Ь + с + d = 26 см + 32 см +34 см = 92 см), что хорошо соотносится с длиной 89 см, полученной Генриеттой Чуркиной при непосредственном измерении. Так что точность проведенных расчетов вполне удовлетворительна.

Анализ результатов проделанной работы приводит к весьма неожиданным выводам:

1. Скат палатки, обращенный вниз по склону Холат-Сяхыл, поврежден значительно сильнее, чем следует из официальных документов. Эскиз эксперта Чуркиной не дает даже приблизительного представления о числе порезов и разрывов палатки, их размерах и взаимном расположении.

2. Повреждения ската четко делятся на две категории: длинные разрезы по направлению от конька к стенке палатки (не менее шести, на нашем эскизе показаны пунктиром) и сравнительно небольшие разрезы в районе конька, сгруппированные у противоположных торцов палатки (нарисованы сплошными жирными линиями).

3. Имеется разрыв в центральной части ската возле самой петли, который, вроде бы, не соответствует сделанному выше наблюдению (обозначен литерой f). Но данное повреждение никак не связано с событиями 1 февраля 1959 г., поскольку этот разрыв оставлен ледорубом Слобцова, когда тот пытался проникнуть в палатку сразу после ее обнаружения. 15 февраля 2007 г. Михаил Шаравин, отвечая на вопросы исследователей Кунцевича (от «Фонда памяти группы Дятлова») и Ельдера (от «Центра гражданского расследования трагедии дятловцев») вполне определенно сказал об этом. Дословно он сообщил следующее: «Там есть две прорези наискосок и вниз — это, конечно, прорезь сделана ножом, а вот что на коньке палатки, на центре, к примеру, там еще одна большая дыра — это мы разрубили. Там вот есть еще какой-то лоскут потерянный, вот это то, что мы нанесли».

4. При разрезании прочного палаточного брезента самое сложное — проткнуть его ножом. В рассматриваемом случае эта задача усугублялась слабым натяжением ската, который сильно провисал как под действием ветровой нагрузки и снега, так и под собственным весом (в материалах уголовного дела и воспоминаниях поисковиков ничего не сообщается о веревке, пропущенной через петлю в середине конька, да и лыжи, через которые она должна была заводиться, были найдены у торца палатки. А это все заставляет думать, что конек не поддерживался веревкой). Именно трудностью проткнуть брезент и объясняется наличие на внутренней поверхности ската уколов и царапин, о которых сообщила в своем акте Чуркина. Поэтому если бы человек, сделавший короткие разрезы, действительно намеревался поскорее обеспечить выход через скат, после протыкания брезента он резал бы его до тех пор, пока не получил бы разрез нужной длины. Именно так были сделаны длинные разрезы от конька до боковой стенки. Но в случае с короткими разрезами вдоль конька мы видим иную картину: сделав один короткий разрез, хозяин ножа начинал делать подле него другой, а затем третий. Логично предположить, что цель этих разрезов заключалась вовсе не в том, чтобы обеспечить выход людей, находившихся в палатке.

5. В силу изложенного выше соображения (о трудности протыкания брезента ножом) можно с большой долей вероятности предположить, что на проделывание семи описанных нами коротких разрезов было затрачено времени не только не меньше, но даже больше, чем на проделывание шести длинных. Это соображение лишь подкрепляет вывод о том, что резавший палатку человек (или люди) вовсе не руководствовался целью обеспечить экстренное покидание палатки находящимися внутри туристами.

6. Не следует забывать, что человек, сделавший разрезы а, Ь, с и d, находился возле самого выхода в торце палатки. Если бы он действительно торопился ее покинуть, ему для этого было достаточно протянуть руку и одним движением (как говорится, «на проход») отсечь пуговицы, даже прочно пришитые, на которые были застегнуты створки проема (входной проем палатки группы Дятлова застегивался всего-то четырьмя пуговицами). Мужчина с твердой рукой сделал бы это не более чем за 10 сек. Как известно, в торце палатки, у самого входа, был закреплен полог из простыни, защищавший от попадания снега, но очевидно, что простыня не являлась серьезным препятствием для человека, имеющего намерение покинуть палатку с максимальной быстротой. Он бы просто оборвал эту тряпицу без долгих размышлений. Но… вместо этого странный владелец ножа методично режет скат.

Так почему же в одном случае человек с ножом, не считаясь с затратами сил и времени, делает сравнительно небольшие разрезы в 20–30 см, а в другом — длинные, по метру и больше? Объяснение тут может быть только одно — эти разрезы служили разным целям и наносились в разное время.

Что же это за цели? Ну, с длинными разрезами прокурорским работникам все было ясно — они нанесены испуганными людьми для экстренного покидания палатки. Ответ этот, хотя далеко не единственный и даже вряд ли правильный, следователи хотя бы сформулировали.

Но вот для чего же именно были сделаны короткие разрезы ската, могучие прокурорские умы думать не стали. Следователи постарались этих разрезов вообще не заметить, как не заметила эксперт Чуркина.

Все повреждения палатки, кроме одного разрыва (или разреза), сосредоточены на скате, обращенном в направлении спуска группы туристов по склону Холат-Сяхыл. Если считать, что центр конька не поддерживался веревкой — а считать иначе оснований нет, — то окажется, что скаты сильно провисали. Схема, приведенная в тексте, наглядно демонстрирует, как выглядела бы палатка в этом случае. Схема эта, хотя и масштабна, все же довольно условна, скорее всего, прогиб крыши был куда больше. Нанеся на провисшие скаты короткие разрезы, мы увидим, что они «уплывут» вниз, опустятся сообразно провисанию конька. Рядом для сравнения нарисована фигура человека комплекции Юрия Дорошенко, т. е. спортивного мужчины ростом 180 см и шириною плеч 55 см. Его высота в положении сидя окажется равна 95–99 см (в зависимости от осанки). Т. е. крупный мужчина будет буквально упираться головою в конек палатки, а короткие разрезы окажутся ниже уровня его глаз. Такое положение разрезов оптимально обеспечивает контроль за пространством, находящимся ниже палатки, не оставляя «мертвых зон» на склоне горы.

Короткие разрезы были сделаны людьми, желавшими контролировать подходы к палатке снизу, со стороны долины Лозьвы. Это особенно очевидно при рассмотрении положений разрезов возле входа: разрезы «а» и «Ь» образуют самое настоящее треугольное окно, причем его первоначальные размеры не устроили обладателя ножа, и тот увеличил его дополнительным разрезом «с». Людей, усевшихся в палатке, было двое, они разместились в противоположных концах лицом друг к другу; тот, что находился возле входа, мог наблюдать сектор «север — восток», а его напарник, сидевший у противоположного торца палатки, — сектор «юг — восток». Они вместе следили за тем направлением, куда ушли дятловцы, и при этом каждый контролировал пространство за спиной напарника.

Возможно, помимо двух наблюдателей был и третий человек, который занимался осмотром вещей бежавших туристов. Во всяком случае, мы точно знаем, что людям в палатке мешал сильно провисавший конек — он явно препятствовал обследованию хаотично наваленной груды вещей и перемещениям в темноте… Дабы подпереть конек и решить эту проблему, кто-то из сидевших в палатке взялся было обрезать слишком длинную лыжную палку (140 см), но забросил это занятие, не окончив.

Объективности ради надо отметить, что версия «окон-разрезов» отнюдь не единственная, посредством которой исследователи трагедии группы Дятлова пытались объяснить странные повреждения палатки. Согласно другим предположениям, короткие разрезы делались для того, чтобы пустить в палатку воздух для задыхающихся людей или проверить толщину снега, обрушившегося на скат и повалившего стойку заднего торца. Подробнее эти гипотезы мы рассмотрим в той части исследования, где будут проанализированы различные версии случившегося с группой; там же и докажем, что эти объяснения лишены смысла, поскольку относятся к категории тех, которые «ничего не объясняют».

Существует предание, будто избавлению охотников-манси от подозрений в убийстве туристов способствовал поход в Свердловск главного мансийского шамана. Ему, якобы, удалось добиться встречи с секретарем обкома КПСС Андреем Павловичем Кириленко, которого оный шаман сумел убедить в полной непричастности диких таежных жителей к случившемуся с группой Дятлова. Это именно предание, поскольку никаких фактических данных, подтверждающих реальность подобной встречи, не существует. Да и сама явка дремучего шамана на прием к местному «царю и богу» представляется весьма и весьма сомнительной. Пробиться к первому секретарю обкома партии простому человеку в послевоенное время было исключительно

Схема показывает расположение коротких разрезов правого ската палатки при провисающем коньке, каковым, видимо, он и был 1 февраля 1959 г. Скорее всего, величина прогиба конька была значительно больше показанной на схеме, но в этом случае разрезы ската должны были «подвинуться» еще ниже. Овал в районе центральной петли показывает положение разрыва ската, оставленного ледорубом Слобцова при попытке последнего проникнуть в палатку 26 февраля 1959 г. Рядом с соблюдением масштаба изображены фигуры человека ростом 180 см в положении стоя и сидя; они дают представление о том, как положение разрезов соотносится с антропометрическими параметрами мужчины атлетического сложения. Вертикальные разрезы, сделанные от конька к боковой стенке, не приводятся, дабы не загромождать рисунок.

трудно — советская бюрократия уже полностью сложилась и жила по своим весьма непростым правилам. Да и для самого секретаря такая встреча представлялась «политически неверным шагом», ведь не надо забывать о поднявшейся в СССР в 1958 г. очередной волне гонений на религиозные конфессии. Получалось, что в то самое время, пока генсек партии «дорогой Никита Сергеич» со всевозможных трибун истово клеймил и разоблачал «церковных мракобесов», глава крупной партийной организации позволял себе встречаться с каким-то там заклинателем духов! Такое своеволие могло быть расценено как несогласие с курсом власти и даже прямое противопоставление своей точки зрения «генеральной линии партии по религиозному вопросу».

Товарищ Кириленко, будучи опытным партаппаратчиком, не мог не понимать этого. А потому следует признать, что вероятность прямых контактов между ним и мансийским шаманом исчезающе мала.

Поиск еще не найденных тел членов группы Дятлова проводился в марте 1959 г. с крайним напряжением сил, как физических, так и эмоциональных. Руководивший розысками непосредственно на месте (на склоне Холат-Сяхыл и перевале) полковник Ортюков несколько раз ставил перед руководителями поисковой операции вопрос о приостановке работ и переносе их на более позднее время (когда сойдет снег). Однако разрешения на это он так и не получил. Тела отсутствующих членов группы следовало отыскать в кратчайшие сроки, для чего поиск надлежало продолжать безостановочно.

Похороны дятловцев растянулись на два дня. В первый хоронили Дятлова, Дорошенко, Колмогорову и Кривонищенко, на второй — Слободина. Похоронные процессии были очень многолюдны и собирали, по некоторым оценкам, до 10 тысяч человек.

Как уже было упомянуто выше, 3 марта район поисков покинула группа студентов УПИ под руководством Бориса Слобцова. А 6 марта ей на замену прибыла группа свердловских альпинистов под руководством Абрама Константиновича Кикоина. Через несколько дней — 10 марта — район поиска покинула группа, возглавляемая Карелиным. Это была далеко не последняя замена состава, но в дальнейшем мы о таковых особо упоминать не будем, поскольку на общий ход событий они никак не влияли.

До середины марта (точная дата неизвестна) был осуществлен перенос лагеря поисковиков из долины р. Ауспия в долину р. Лозьвы. Другими словами, лагерь приблизили к району поисковых работ. Сделано это было для того, чтобы экономить силы и время людей, вынужденных каждый день проходить на лыжах вверх и вниз по склонам лишние километры. Перенос планировался еще в феврале, но тогда ему помешало обнаружение первых тел.

Похороны Юрия Дорошенко, Игоря Дятлова, Зины Колмогоровой, Георгия Кривонищенко и Рустема Слободина прошли 9 марта в Свердловске. Четверо погибших нашли последнее успокоение на Михайловском кладбище, а один — Георгий Кривонищенко — был похоронен на Ивановском, хотя его родители не возражали против того, чтобы сына похоронили вместе с остальными. Вокруг этих похорон власти напустили много тумана и недомолвок, сильно омрачивших и без того малоприятное событие. Сначала обком КПСС пытался склонить родственников погибших к тому, чтобы найденные тела захоронить в Ивделе быстро и тихо, причем родителям — членам партии напоминали о «партийной сознательности» и недвусмысленно грозили оргвыводами за неуступчивость. Когда стало ясно, что все попытки добиться согласия не дают желаемого результата, партийные бонзы отступили и разрешили похороны в Свердловске. Однако достойно организовать и провести траурные мероприятия коммунистические вожаки так и не сумели. По приказу руководителя парткома «Политеха» Касухина с информационного стенда дважды срывались плакаты, уведомлявшие о месте и времени гражданской панихиды. Проделано это было, видимо, с целью ограничить число лиц, пришедших на прощание с погибшими. Тем не менее в десятом корпусе «Политеха», где были выставлены гробы, и вокруг него 9 марта 1959 г. собралась многотысячная толпа. На территорию Михайловского кладбища траурная процессия была запущена не обычным порядком через ворота, а почему-то с прилегающей улицы, для чего пришлось разобрать забор. В общем, организаторы похорон показали-таки свое хамское отношение к людям.

Похороны дятловцев

Похороны дятловцев

Тому, что Советская власть повела себя с людьми столь беспардонно и неуважительно, удивляться не следует. Как известно, в Советском Союзе не тонули корабли, не падали самолеты и не взрывались ракеты, а имели место лишь трудовые свершения, успехи и подвиги. Ну разве что кое-где еще чуть-чуть сохранялись пережитки прошлого (совсем чуть-чуть!). Поэтому все разговоры о катастрофах, общественных беспорядках и случаях массовой гибели людей расценивались правительственной верхушкой как «идеологическая диверсия» и пресекались максимально быстро и жестко. Советская власть патологически боялась любой негативной информации, способной хотя бы косвенно бросить на нее тень и заставить сомневаться в том, что она — лучшая в мире. Отсюда проистекала прямо-таки иррациональная боязнь сказать или позволить лишнее; этот страх определял логику многих действий партийного и советского руководства на всех уровнях партийной и чиновничьей иерархии в СССР. Гибель группы Игоря Дятлова вроде бы никоим образом не могла дискредитировать КПСС и Советскую власть, однако сама власть так не считала и постаралась организовать мартовские похороны так, чтобы о них меньше говорили в городе. Получилось бестолково (как почти всегда в СССР), поскольку о погибших студентах в Свердловске все равно говорили много, но, кроме того, у людей осталось еще и чувство обиды на несправедливое отношение власть имущих к трагедии.

Рядом с членами группы Дятлова на Михайловском кладбище в скором времени был похоронен еще один студент свердловского «Политеха» по фамилии Никитин, умерший от двусторонней пневмонии. Он учился на первом курсе института, туризмом не увлекался и, скорее всего, даже не был знаком с членами группы Дятлова. Никитин был деревенским пареньком из очень бедной семьи; его родные не смогли оплатить транспортировку тела на родину, а потому было решено предать его земле в Свердловске. К истории гибели туристов на перевале смерть Никитина не имеет ни малейшего отношения.

13 марта Свердловский облисполком утвердил план поисковых работ в долине Лозьвы. Согласно этому документу основной состав поисковой группы (20 чел.) формировался из студентов УПИ. Для ее усиления была подключена группа саперов Уральского военного округа (10 чел.). Областное УВД также направляло на розыски группу из 10 чел. и принимал на себя обязанности по материальному снабжению участников поисковой операции. Транспортное обеспечение поручалось военным, для чего за поисковиками закреплялись два вертолета Ми-4, базировавшиеся в Ивделе. Организация связи с поисковой группой на перевале была поручена Северной экспедиции Уральского геологического управления.

В пятницу, 27 марта 1959 г. Бюро обкома КПСС провело специальное заседание, посвященное ходу поисковой операции. Подробности его неизвестны.

ГЛАВА 10

НОВАЯ ВЕРСИЯ СЛЕДСТВИЯ: АХТУНГ! АХТУНГ! ОГНЕННЫЕ ШАРЫ В НЕБЕ!

31 марта произошло весьма примечательное событие — все члены поисковой группы, находившиеся в лагере в долине Лозьвы, увидели НЛО. Валентин Якименко, участник тех событий, в своих воспоминаниях весьма емко описал случившееся: «Рано утром было еще темно. Дневальный Виктор Мещеряков вышел из палатки и увидел движущийся по небу светящийся шар. Разбудил всех. Минут 20 наблюдали движение шара (или диска), пока он не скрылся за склоном горы. Увидели его на юго-востоке от палатки. Двигался он в северном направлении. Явление это взбудоражило всех. Мы были уверены, что гибель дятловцев как-то связана с ним». Об увиденном было сообщено в штаб поисковой операции, находившийся в Ивделе.

Появление в деле НЛО придало расследованию неожиданное направление. Кто-то вспомнил, что «огненные шары» наблюдались примерно в этом же районе 17 февраля 1959 г., о чем в газете «Тагильский рабочий» была даже публикация. И следствие, решительно отбросив версию о «злонамеренных манси-убийцах», принялось работать в новом направлении.

Не совсем понятно, какую связь хотели обнаружить работники прокуратуры между светящимся объектом в небе и туристами на земле, но факт остается фактом — в первой половине апреля 1959 г. Темпалов отыскал и добросовестно допросил ряд военнослужащих внутренних войск, наблюдавших полет светящихся небесных объектов около 06:40 17 февраля 1959 г. Все они находились тогда в карауле и дали непротиворечивые описания этого явления. По их словам, полет таинственного объекта был хорошо виден на протяжении от восьми до пятнадцати минут. Объект, казалось, был окружен облаком тумана, светил собственным светом переменной яркости, находился на большой высоте и двигался очень медленно. Направление движения странного шара — с юга на север — соответствовало тому, что наблюдалось и 31 марта.

Публикация об «огненных шарах» в газете «Тагильский рабочий» от 17 февраля 1959 г.

ГЛАВА 11

ФИНАЛ ПОИСКОВОЙ ОПЕРАЦИИ: ОБНАРУЖЕНИЕ ТЕЛ ЛЮДМИЛЫ ДУБИНИНОЙ, СЕМЕНА ЗОЛОТАРЕВА, АЛЕКСАНДРА КОЛЕВАТОВА И НИКОЛАЯ ТИБО-БРИНЬОЛЯ

Весь апрель 1959 г. поисковая группа в районе Холат-Сяхыл продолжала проверять лавинными зондами постепенно уменьшавшийся снежный покров как в лесах долины Лозьвы, так и по берегам ее притоков. Вдоль самой Лозьвы участники операции обследовали более 1 км. Поиск оказался безрезультатен. Напрашивался вроде бы единственный в этой ситуации вывод — не найденные покуда члены туристической группы покинули район Холат-Сяхыл и в течение того времени, пока могли сохранять активность, ушли на несколько километров. Подобное предположение косвенно подтверждалось тем соображением, что без вести пропавшие туристы должны были быть одеты гораздо лучше тех, кого уже удалось отыскать (на эту мысль наводил примерный подсчет гардероба группы и его распределение между участниками похода, ведь вся одежда погибших и вещи, найденные в палатке, были в точности описаны и учтены!). Однако о том, в каком направлении могли уйти отсутствующие, никто из поисковиков ничего сказать не мог. Логичным представлялось движение оставшихся в живых к лабазу, однако лабаз-то остался нетронут!

Трудно сказать, как бы стала развиваться поисковая операция дальше, если бы в начале мая не начались странные находки. В районе кедра, подле которого в свое время были найдены погибшие Кривонищенко и Дорошенко, из-под тающего снега начали выступать обломанные пихтовые ветки, до того скрытые от глаз поисковиков. Ветки эти располагались не хаотично, а словно образовывали своеобразную тропу в юго-западном направлении. Выглядело это так, будто в том направлении протащили волоком несколько молодых пихточек, срубленных у кедра. Такие же мелкие ветки стали выступать из-под снега и возле оврага в полусотне метров от кедра, где также оказались срезаны вершины молоденьких пихточек. Может быть, это открытие и не привлекло бы к себе особого внимания поисковиков, но утром 5 мая один из мансийских охотников-проводников (по фамилии Куриков), осматривавший эту «еловую тропу» вместе с собакой, обнаружил в самом ее конце, у оврага, вмерзшие в снег… черные хлопчатобумажные спортивные штаны. Вернее, фрагмент таковых, сильно прожженный и лишенный правой штанины. При ближайшем рассмотрении оказалось, что ее грубо отрезали ножом.

Слева: овраг к юго-западу от кедра. Справа: разрезанные вещи, найденные манси Куриковым рядом с оврагом утром 5 мая 1959 г.

Найденная вещь находилась под слоем снега толщиной около 10 см. Когда в непосредственной близости от места находки поисковики стали тщательно осматривать сугробы, то им посчастливилось отыскать еще один предмет одежды — левую половину женского светло-коричневого шерстяного свитера. Свитер, как и спортивные штаны, был грубо разрезан пополам, его правая половина (вместе с рукавом) отсутствовала. По общему мнению участников поисков, свитер должен был принадлежать Людмиле Дубининой.

Логично было предположить, что вещи указывают на возможное нахождение неподалеку пока еще не обнаруженных тел. Однако в лесу оставалось уже слишком мало снега, и его покров никак не мог скрыть трупы. Единственным местом поблизости, способным сделать тела погибших незаметными, был овраг. Его уже прощупывали лавинными зондами в начале марта, но, возможно, их длина оказалась недостаточной.

Радиограмма полковника Ортюкова в штаб поисковой операции о событиях 5 мая 1959 г. Фотокопии радиограмм ныне размещены Алексеем Коськиным в свободном доступе: http://fotki.yandex.ru/users/aleksej-koskin/album/161093/

Полковник Ортюков принял решение начать раскопки толщи снега в овраге рядом с тем местом, где находился срезанный пихтарник. Выбранный участок располагался примерно в 10 м от «еловой тропы», где манси Куриков отыскал прожженные спортивные штаны. К работе поисковики приступили около 11 часов утра 5 мая, общая площадь раскопа составила примерно 20 кв. м.

По мере заглубления снег становился все крепче. Как оказалось, под ним по самому дну оврага протекал довольно бурный поток талых вод. Именно в этом ручье, примерно под четырехметровым слоем снега, в 18:40 было найдено человеческое тело в сером свитере. Как выяснилось позже, это был труп Людмилы Дубининой.

Ортюков немедленно сообщил о находке в штаб поисковой операции, заодно упомянув о тяжелых условиях работы и попросив прислать 6 инженерно-саперных лопат, 2 кайла и солдат покрепче.

Продолжая раскапывать толщу снега в овраге, поисковики обнаружили неподалеку от первого трупа тела еще трех без вести пропавших туристов — Золотарева, Колеватова и Тибо-Бриньоля.

В этом же овраге, чуть поодаль, был найден настил, сделанный из срезанных молодых деревьев небольшой толщины. Для его сооружения были использованы 14 пихточек и 1 береза, общая площадь настила была определена Ортюковым как равная 3 кв. м. Настил находился в толще снега на глубине примерно 2,5 м, т. е. заметно ниже уровня прилегающего к оврагу леса, но при этом отнюдь не на самом дне.

На самом дне оврага на глубине около 4 м были найдены тела Людмилы Дубининой, Семена Золотарева, Александра Колеватова и Николая Тибо-Бриньоля. Тела находились рядом, на удалении друг от друга не более 1 м. Логичным поэтому казалось предположение, что все четверо по какой-то причине оказались в одной снежной яме, где их и настигла смерть.

На настиле оказались разложены некоторые вещи погибших туристов, в частности шерстяной свитер-безрукавка, теплые трикотажные штаны с начесом (пояс и низ на разорванных резинках), правая штанина черных спортивных штанов, найденных у оврага утром 5 мая Куриковым. Ну, а кроме этого, — шерстяной коричневый свитер и… солдатская обмотка из шинельного сукна с коричневой тесьмой на конце. Обнаружение последней детали одежды смутило Ортюкова до такой степени, что он даже сообщил об этом штабу операции в своей радиограмме («появление обмотки мне непонятно»), чего обычно прежде не делал.

Обмотки военнослужащих уже второй раз всплывают в этом деле. Первый раз, напомним, некая обмотка неустановленной принадлежности была найдена среди вещей членов группы в аэропорту Ивделя еще в начале марта 1959 г. Тогда прокурор-криминалист Иванов вместе с Юрием Юдиным составлял опись доставленного с перевала имущества и распределял вещи по принадлежности. Таинственная обмотка в материалы дела не попала, и мы знаем о ней лишь по воспоминаниям Юдина. Можно не сомневаться в том, что и вторая обмотка точно так же сгинула бы в безвестности, если бы факт ее обнаружения на настиле не был зафиксирован в радиограмме Ортюкова.

Настил был обнаружен в овраге на глубине около 2,5 м. Под ним в толще снега протекал ручей талой воды.

Настил в овраге. Можно видеть сложенные по его углам вещи туристов, которые они почему-то так и не успели надеть.

Итак, наконец-то тела всех членов группы Игоря Дятлова были обнаружены. Теперь все нестыковки и неясности — по крайней мере теоретически! — должны были получить логичное и неопровержимое объяснение. Однако даже поверхностный анализ находок в овраге (и подле него) не только не прояснил картину случившегося на склоне Холат-Сяхыл, но, напротив, привнес новые неопределенности. Посмотрим на обстановку в овраге как на шараду и постараемся ответить на вопрос «что здесь не так?».

Прежде всего, не подлежит сомнению, что четверо туристов, тела которых оказались найдены на дне оврага, бывали у кедра. Часть молодого ельника, пошедшего на сооружение настила, была срезана именно там. Еще несколько деревьев были ими срезаны уже возле оврага, буквально в десятке метров от края. Уход от кедра в овраг был логичен, ведь именно закопавшись в глубокий снег можно было устранить воздействие самого опасного для замерзающего человека фактора — ветра. Но почему в таком случае в убежище в овраге оказались лишь четверо? почему к ним не присоединились Дорошенко и Кривонищенко?

Дубинина, Золотарев, Колеватов и Тибо-Бриньоль сделали настил в овраге для защиты от ветра и улучшения теплоизоляции от снега. Если они действительно страдали от холода и умерли вследствие замерзания, то логично было бы найти тела погибших непосредственно на настиле. Однако поисковики увидели другую картину — все тела оказались вне настила, причем на удалении, исключающем самопроизвольное перемещение с течением времени (сползание, перекатывание, погружение в толщу снега). По разным оценкам, удаленность тел погибших от построенного ими же самими настила составляла 6—10 м. Почему погибшие покинули его, ведь на заготовку веток для него они тратили немало сил?

Далее, совершенно непонятно выглядели манипуляции найденных в овраге людей с вещами. То, что умершие раньше прочих Дорошенко и Кривонищенко были раздеты товарищами, поисковики предположили еще в самом начале розысков. Сам по себе вид найденных у костра под кедром тел красноречиво свидетельствовал о явном недостатке одежды. Теперь снятые и частично разрезанные детали верхней одежды были найдены, но почему-то они оказались на пути к настилу и на самом настиле, но отнюдь не на людях, снимавших одежду с трупов. Почему явно нуждавшиеся в утеплении туристы не одевались прямо у костра? Ведь то, что им необходима была дополнительная одежда, сомнению не подлежит — их потребность в этом оказалась столь велика, что они решились раздевать тела недавно умерших товарищей.

Эта малоприятная процедура потребовала от них максимальной мобилизации воли и решимости жить. И что же получается: завладев драгоценными штанами и свитерами, они почему-то стали уносить их подальше от костра, теряя по пути и не спеша надеть, оказавшись на настиле (здесь, кстати, надо сделать необходимое пояснение: одежда разрезалась не по недомыслию или ошибке, а с целью более удобного использования в последующем. Дело в том, что рукав или штанина трикотажного изделия могут послужить неплохой заменой отсутствующих перчаток или головного убора. Их можно завязать с одного конца и натянуть на голову или руку, а можно сделать это не завязывая. Это один из весьма эффективных приемов самоспасения на морозе, к которому иногда прибегают альпинисты, туристы, да и военные спецназовцы тоже, — т. е. люди, вынужденные бороться с холодом и ветром на профессиональном, скажем так, уровне. То, что кто-то из оставшихся в овраге дятловцев пытался утепляться подобным образом, однозначно свидетельствует о его полном самоконтроле и адекватном поведении).

Но даже не это было главной странностью сделанных в овраге находок. Весьма необычным представлялось само местоположение настила. Напомним, что кедр, подле которого оказались найдены тела Юрия Дорошенко и Георгия Кривонищенко, стоял над четвертым притоком Лозьвы на удалении 70–80 м от границы леса на небольшой возвышенности. Это был не холм и не сопка, но превышение над долиной было явственным и весьма крутым — примерно 5–7 метров. По воспоминаниям участников поисковой операции, на лыжах к кедру снизу было никак не подъехать, приходилось идти «лесенкой». Овраг же, в котором находился настил из еловых верхушек, располагался западнее от кедра и имел четкое направление с юга на север. Кратчайшее расстояние между кедром и оврагом не превышало 25 м. А расстояние от кедра до настила из веток составляло примерно 75 м. Если мы вспомним о взаимном расположении покинутой туристами палатки на склоне Холат-Сяхыл и кедра, то нам придется констатировать весьма неожиданный постулат: Золотарев, Колеватов, Тибо-Бриньоль и Дубинина, проведя под деревом некоторое время, двинулись в обратном направлении. Да-да, они фактически пошли в сторону палатки, от которой только что бежали. Правда, в отличие от Игоря Дятлова и Зины Колмогоровой, они вовсе не собирались возвращаться на склон, а всего лишь искали удобное убежище от ветра. Но для этого они пошли на юго-запад.

Эта схема демонстрирует взаимное расположение основных объектов в районе «кедр — овраг». Условные обозначения: 1 — кедр; 2 — место обнаружения разрезанных штанов и свитера на краю оврага; 3 — яма в овраге, в которой были найдены тела четырех без вести пропавших туристов; 4 — настил из веток. Красная стрела «Р» показывает направление на оставленную на склоне Холат-Сяхыл палатку. Расстояния: R1 — расстояние от кедра до границы леса, R2 — кратчайшее расстояние от кедра до оврага, R3 — расстояние от кедра до места обнаружения разрезанных штанов и свитера, R4 — от места, где были брошены разрезанные вещи, до места, где оказались найдены трупы погибших туристов, R5 — расстояние между настилом и местонахождением тел погибших, R6 — расстояние от кедра до настила. Синие штриховые линии показывают места заготовки лапника для настила в районе кедра и непосредственно у оврага.

Почему именно туда? Прежде чем ответить на этот вопрос, подчеркнем, что погибших в овраге туристов объективно следует признать людьми абсолютно адекватными и рассудочными, сохранявшими здравый смысл до последних мгновений жизни, — в этом нас убеждает логика их действий. Мы аргументируем этот посыл ниже и покажем мотивацию членов этой маленькой группы, пока же просто примем к сведению, что никаких безумных или малоосмысленных метаний по лесу, хаотичных действий и взаимного непонимания между ними в последние часы жизни не было. Дубинина, Золотарев, Колеватов и Тибо-Бриньоль вместе искали выход из почти безвыходного положения и действовали согласованно. Именно так! Но почему они пошли к юго-западу? А не на северо-восток, север или восток, ведь, двигаясь в тех направлениях, они бы удалялись от источника опасности, погнавшего их со склона! Более того, кедр, подле которого разожгли и поддерживали огонь Дорошенко и Кривонищенко, находился между двух ручьев-притоков Лозьвы — один из них туристы преодолели, а до второго — не дошли. Если бы четверка Дубинина — Золотарев — Колеватов — Тибо продолжила движение в первоначальном направлении, то через несколько десятков метров она увидела бы другую низинку (овраг) и смогла бы оборудовать укрытие от ветра там.

Но этого не случилось. Вместо ожидаемого движения вперед последовал разворот на 180°. Почему?

Причин может быть несколько. Самая очевидная заключается в том, что, двинувшись в обратном направлении, люди подставили ветру спины. Другими словами, им было комфортнее искать столь нужное убежище в темноте именно в том направлении. Расставшись с Кривонищенко и Дорошенко у кедра, они оказались предоставлены сами себе, и движение в юго-западном направлении было оптимально с точки зрения эргономики, т. е. минимизации затрат сил и энергии. К тому моменту (после спуска с горы) об экономии сил уже приходилось думать всерьез — впереди была ночь, и симптомы грядущих обморожений почувствовал уже каждый.

Сразу оговоримся, что истинного направления ветра в ту ночь в районе кедра не знает сейчас никто. Имеются сведения (от побывавших там туристов), согласно которым в районе перевала Дятлова наблюдаются сильные ветры в направлении «запад — восток», т. е. через Уральские горы в сторону Сибири. Однако и мощные «сквозняки» с Ледовитого океана тоже нередки — именно они определяют суровый климат Западной Сибири. Подсказку об истинном направлении ветра во второй половине дня 1 февраля 1959 г. нам дает ориентация брошенной на склоне палатки, поскольку обычно никто и никогда не ставит палатки входом к ветру. Не ставят и боком, иначе ветер будет заваливать большой «парус». Палатка ставится по ветру, таким образом, чтобы тот задувал в ее заднюю стенку. Зная ориентацию палатки в направлении «север — юг» (задняя стенка — на север, вход — в южном направлении), можно уверенно предположить, что ветер во время ее постановки был северным, северо-западным, северо-восточным. Отсюда следует, что четверо туристов, двинувшись прочь от кедра, повернулись к ветру спиной. Эту гипотезу сейчас невозможно ни доказать, ни опровергнуть, но она выглядит в высшей степени логичной. Ведь наша четверка не просто отправилась на поиски убежища от ветра — она еще поволокла с собою несколько срезанных елок. Какая-никакая, а это была определенная физическая нагрузка, которую любой разумный человек в сложившейся 1 февраля 1959 г. ситуации постарался бы минимизировать.

Если мы посчитаем, что изложенная выше версия о направлении ветра вполне здрава и имеет полное право на существование, то сможем получить в высшей степени неожиданное и очень важное для понимания случившегося следствие. А именно: спускаясь от палатки к кедру, группа Игоря Дятлова все время двигалась против ветра. Даже в лучшем для туристов случае — при ветре с северо-западного направления — им приходилось идти перпендикулярно ветровому потоку, что тоже, согласитесь, крайне некомфортно. Люди предприняли весьма опасный в темное время суток спуск с горы в направлении совсем не оптимальном! Точнее говоря, из всех возможных в той обстановке направлений они выбрали самое неудачное — пошли вниз против ветра… И на это они решились, не имея головных уборов, обуви и перчаток!

Извлечение тел из ручья в овраге. Человек в форме с хорошо различимыми погонами — Ортюков; на фотографии справа мужчина в вязаной шапочке — радист Неволин.

Казалось бы, поверни в другую сторону, ступай к лабазу, и ветер будет дуть в спину! А в лабазе найдется обувь, хотя бы пара ботинок, уже заготовленные дрова, сухари… Так нет же! Дятловцы не пошли к лабазу, они пошли против ветра в неизвестность. И в итоге остановились возле кедра.

И снова уместен вопрос «почему?». Почему так случилось? Ответ может быть только один — грозившая им опасность находилась вовсе не выше палатки по склону, она была с юга, со стороны лабаза. Фактически то, что погнало дятловцев вон из палатки, загородило им отход к лабазу, самим фактом своего присутствия исключив возможность вернуться назад. Другими словами, грозившая им опасность отнюдь не плющила палатку, не топтала ее, не утюжила и не каталась по ней бильярдным шаром. Угроза преграждала отход к югу и при этом выглядела достаточно серьезной для того, чтобы никто из девяти туристов не попытался ею пренебречь. Внизу же, у кедра, этого «фактора страха» уже не существовало, и четверка туристов, озаботившаяся созданием укрытия от ветра, была свободна выбирать дальнейшие действия. Она и сделала оптимальный в той ситуации выбор — отправилась на юго-запад.

Слева: Людмила Дубинина и Николай Тибо. Справа: Семен Золотарев и Александр Колеватов. Фотографии были сделаны перед помещением тел в брезентовые мешки и отправкой на судебно-медицинское исследование.

Так-то…

Вывод фундаментальный и, в принципе, если основываться на описанном нами фактологическом материале, явно преждевременный. Автор понимает, что самые простодушные и наивные читатели в этом месте поспешат расхохотаться и даже покрутят пальцем у виска. Запаситесь терпением, дорогие товарищи, и в свое время мы подойдем к этому же самому выводу совершенно с другой стороны.

Кстати, завершая затянувшийся монолог о странности местоположения настила — к юго-западу от кедра, следует отметить один нюанс. Движение четырех членов группы в направлении обратном первоначальному казалось многим исследователям трагедии 1959 г. абсурдным и лишенным всякого смысла. Дело даже доходило до того, что некоторые участники интернет-обсуждений всерьез задавались вопросом «а не ошибся ли Ортюков с определением сторон света?» и пытались доказать, что истинное положение настила соответствует вовсе не юго-западному направлению от кедра, а юго-восточному и даже северо-восточному. Прямо скажем, довольно лукавое предположение, лишенное притом всяческого основания; Ортюков, разумеется, не ошибался в определении сторон света, да и радист Неволин, участвовавший во всех работах у кедра и в овраге (имеются его фотографии, сделанные во время раскопки настила), обратил бы внимание на ошибочность передаваемого им текста. Ломать голову над несуществующей проблемой незачем — свое убежище четверо туристов действительно оборудовали в овраге именно

Слева: полковник Георгий Ортюков, преподаватель тактики с военной кафедры УПИ, возглавивший розыск группы Дятлова. По воспоминаниям участников поисковой операции, Ортюков буквально изводил их пересказом одного и того же набора солдатских анекдотов и воспоминаний из своего воинского пути. Полковник неоднократно подчеркивал, что являлся личным адъютантом маршала Советского Союза Г. К. Жукова, которого превозносил до небес, как образчик мужественности и полководческой мудрости. В минуты особенно хорошего настроения Ортюков даже рассказывал, как маршал приглашал его ехать с ним в Москву, но полковник отказался, т. к. имел в Свердловске очень хорошую квартиру. По-видимому, Жуков не мог обеспечить своего адъютанта квартирой в Москве. Однако историческими документами факт службы Ортюкова в качестве порученца, шофера, охранника или адъютанта Жукова не подтверждается. Студенты-участники поисковой операции, видимо, знали истинную цену россказням Ортюкова и шутливо называли его за глаза «полковник Отортэн». Справа: радист поисковых групп Егор Неволин. Безусловно, являлся одним из самых информированных участников поисков. Он присутствовал в районе Холат-Сяхыл буквально с первого до последнего дня розысков, шифровал и передавал в Ивдель все радиограммы полковника Ортюкова. Не будет большим преувеличением сказать, что Неволин видел и знал то, что видел и знал начальник поисковой партии.

к юго-западу от кедра. И действовали они при этом в высшей степени логично, здраво и во всех смыслах оправданно.

Вернемся, впрочем, к фабуле повествования. Обнаруженные в овраге тела четырех погибших туристов были полностью промерзшими, однако их извлечение из толщи снега таило угрозу быстрой разморозки и начала гниения плоти.

Чтобы задержать этот процесс, полковник Ортюков распорядился обложить тела еловым лапником и зашить в брезент, что и было проделано, однако тут возникла почти неразрешимая проблема: обслуживающие поисковую группу вертолетчики отказались эвакуировать тела в Ивдель, где предлагалось их анатомирование. Мотивировали свой отказ пилоты просто и непробиваемо — существуют правила транспортировки трупов, так давайте их придерживаться! Летчики желали, чтобы тела погибших поместили в цинковые гробы. Можно понять негодование полковника Ортюкова — в феврале-то те же самые вертолетчики без лишних словопрений перевезли тела туристов, зашитые в брезент, просто уложив их в грузовом отсеке! В мае, однако, они этого делать не стали. Дело дошло до скандала, Ортюков даже жаловался на взбунтовавшихся пилотов штабу поисковой операции. В конце концов цинковые гробы были заказаны и доставлены…

История с цинковыми гробами и упрямыми вертолетчиками упомянута здесь не случайно. Запомним ее, поскольку она питает один из самых устойчивых мифов, связанных с погибшими в 1959 г. туристами. В свое время нам еще придется вспомнить и о принципиальных вертолетчиках, и о неожиданном требовании поместить найденные в овраге тела в цинковые гробы.

ГЛАВА 12 СУДЕБНО-МЕДИЦИНСКОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ ТЕЛ ТУРИСТОВ, НАЙДЕННЫХ В ОВРАГЕ

9 мая 1959 г. судмедэксперт Возрожденный произвел вскрытие и исследование тел последних четырех членов погибшей группы Игоря Дятлова. Работа эта проводилась в помещении морга Ивдельской ИТК, того же самого, где двумя месяцами ранее осуществлялось судебно-медицинское исследование трупов других участников похода. Только на этот раз в составленных актах экспертиз не упоминаются понятые, а роль второго эксперта сыграла уже знакомая нам Е. Чуркина. Данное обстоятельство чрезвычайно любопытно в силу двух причин: во-первых, Генриетта Елисеевна не являлась судебным медиком и не могла давать экспертные заключения по вопросам, связанным с судебной медициной, а во-вторых, она вообще не подписала документы, составленные Борисом Возрожденным. Обратим внимание на этот казус — это только одна из многих странностей, связанных с рассматриваемыми экспертизами.

Судмедэксперт Борис Алексеевич Возрожденный обнаружил и описал следующее состояние тел погибших, а также их одежды:

1. Людмила Александровна Дубинина была облачена в серовато-коричневый поношенный свитер, под ним бежевый шерстяной свитер, под которым, в свою очередь, клетчатая ковбойка с застегнутыми рукавами. Упоминание о застегнутых рукавах тем более странно, что о состоянии карманов рубашки и пуговиц, застегивающих ее, эксперт не упомянул ни единым словом. Очень странная забывчивость, особенно если принять во внимание, что прежде Возрожденный не забывал фиксировать «застегнутость-расстегнутость» одежды и карманов. Более того, подобного рода фиксирование состояния одежды являлось прямым требованием нормативных документов, регламентировавших порядок осуществления судебно-медицинской экспертизы (о нормативной базе того времени и ее соблюдении судмедэкспертом Борисом Алексеевичем Возрожденным мы поговорим вскоре особо — эта тема таит столько чудных открытий, что ее не следует комкать кратким упоминанием). Наконец, под ковбойкой находился белый хлопчатобумажный бюстгальтер, застегнутый на 3 пуговицы (тут наш судмедэксперт не забыл подчеркнуть «застегнутость»).

Как была утеплена нижняя часть тела? В ответе на этот вопрос Возрожденный вновь становится педантичен и исчерпывающе полон. Он описывает рваные хлопчатобумажные брюки («местами сильно рваные и местами обожжены»), под ними — черное хлопчатобумажное трико («рваное в области промежности»), мужские сатиновые трусы. Кроме того, на ногах светло-коричневые хлопчатобумажные чулки, на левой ноге чулок спущен, на правой — удерживается резинкой. Соответственно чулкам, «серый пояс с резинками-подвязками» (Возрожденный и тут не забывает подчеркнуть, что пояс застегнут).

Русые волосы погибшей девушки были заплетены в косу длиной до 50 см, в косу вплетена синяя шелковая лента. Рост Людмилы Дубининой составлял 167 см, и нельзя не отметить, что для того времени это была крупная, крепкая, спортивная девушка. Погибшая была девственницей — об этом тоже надо сказать прямо и недвусмысленно, несмотря на всю деликатность вопроса.

Судмедэксперт описал трупные пятна, которые локализовались на задней и боковой поверхностях туловища и конечностей. Это означает, что в момент смерти и вплоть до промораживания, пока сохранялась возможность кровотока по сосудам, тело погибшей находилось в положении «на спине», возможно, «на спине и частично на боку», но совсем не в той позе, в какой оно было сфотографировано при раскопе оврага (на коленях, лицом и грудью на камне).

При внешнем осмотре тела Возрожденный обнаружил следующие повреждения (см. анатомическую схему):

— отсутствие мягких тканей в области надбровных дуг, переносицы, глазниц и левой височно-скуловой области. Кости лицевой части черепа частично обнажены (1);

— в области левой теменной кости дефект мягких тканей размером 4,0 х 4,0 см, дном которого является обнаженная теменная кость (7);

— глазные яблоки отсутствуют (1). В Акте не указана причина их исчезновения. По смыслу фразы можно заключить, что глазные яблоки не были раздавлены, потому что в этом случае осталась бы склера (оболочка глазного яблока), которую эксперт не мог бы не заметить. То есть имело место полное удаление обоих глаз;

— хрящи носа сплющены (но кости спинки носа целы) (2). Довольно странное повреждение, объяснение которому найти не так легко, как может показаться на первый взгляд. Дело в том, что человеческий нос представляет собой довольно хрупкую конструкцию и его спинка ломается даже при приложении незначительной нагрузки, причем ломается со сдвигом, перекосом, так, что восстановить форму носа не удается даже при своевременном и квалифицированном лечении. Больше всего повреждение, описанное у Людмилы Дубининой, соответствует удару по кончику носа сбоку;

— отсутствуют мягкие ткани верхней губы справа с обнажением верхней челюсти и зубов;

— язык в полости рта отсутствует. При внутреннем осмотре Возрожденный следующим образом уточнит этот момент: «Диафрагма рта и языка отсутствует. Верхний край подъязычной кости обнажен». И все! Удивительный лаконизм, из которого ровным счетом ничего нельзя понять. Нам еще предстоит вернуться к анализу стилистических особенностей этого и некоторых других актов судебно-медицинских экспертиз, подписанных Борисом Алексеевичем Возрожденным;

— в средней трети левого бедра — разлитой кровоподтек синюшно-лилового цвета размером 10,0 см х 5 см, с кровоизлиянием в толщу кожных покровов. Кровоподтек располагался на внешней поверхности ноги спереди (6);

— далеко зашедшая мацерация пальцев рук и стоп обеих ног. Кожа с концевых фаланг пальцев рук сползала вместе с ногтевыми пластинками;

— при ощупывании шеи — необычная подвижность рожков подъязычной кости и щитовидного хряща (это серьезное указание на удушение или удар по горлу в направлении снизу вверх, хотя тут следует отметить, что подъязычные кости девушек и молодых женщин считаются более подвижными, чем у мужчин).

При внутреннем исследовании судмедэксперт обнаружил множественные двусторонние переломы ребер. С правой стороны тела погибшей были сломаны 2—5-е ребра, линии их переломов соответствовали среднеключичной и среднеподмышечной линиям (т. е. наблюдались по середине правой стороны груди и от подмышки вниз по правой боковой поверхности торса) (3). Слева были сломаны 2—7-е ребра, линия этих переломов соответствовала среднеключичной линии (4). Эти повреждения вызвали значительные кровоизлияния в межреберные мышцы и район так называемой рукоятки грудины (верхняя часть середины груди), которые Возрожденный также зафиксировал. Кроме того, эксперт отметил в области правого желудочка сердца «неправильной овальной формы кровоизлияние размером 4,0 х 4,0 см с диффузным пропитыванием мышцы правого желудочка» (5). Данное повреждение, видимо, находилось в непосредственной связи с переломами ребер, хотя эксперт прямо об этом не написал и причину кровоизлияния в сердечную мышцу не указал. Диффузное пропитывание мышцы указывало на прижизненность воздействия, вызвавшего кровоизлияние. Данная травма сама по себе столь серьезна, что ее одной было бы достаточно для наступления фатальных последствий.

Обобщенная схема телесных повреждений Людмилы Дубининой

Кроме того, у погибшей был зафиксирован отек легких, подобный тому, что наблюдался у Юрия Дорошенко (дословно в тексте акта это описано буквально теми же самыми словами: «на разрезе ткань легких темно-красного цвета, при надавливании с поверхности разреза обильно стекает пенистая кровянистая жидкость»). В 1959 г. медицинская наука не могла объяснить патогенез острого отека легких и бороться с ним, строго говоря, тогда не умели — все лечение сводилось к примитивному и малоэффективному методу «шейной новокаиновой блокады». Считалось, что основную роль в развитии острого отека легких играет сбой центральной нервной системы. Подобные сбои могли быть обусловлены серьезными нарушениями работы сердца (гипертрофией и дилятацией сердца, одышечно-цианотическими приступами и т. п.); во всяком случае, медицина уже связывала нарушения работы сердца с острыми отеками легких. Поэтому в случае с Людмилой Дубининой, получившей серьезнейшую травму сердца, острый отек легких особых вопросов не вызывал, Возрожденный мог его логично и ясно объяснить. А вот с Юрием Дорошенко все было отнюдь не так ясно и, как мы помним, судмедэксперт обошел обнаруженный им при вскрытии острый отек легких полным молчанием.

Очень странным было отсутствие у Людмилы Дубининой языка, а вместе с ним и диафрагмы рта (это мышцы, образующие дно ротовой полости и участвующие в движениях нижней челюсти). Что случилось с языком погибшей, из составленного Возрожденным документа понять невозможно — это вовсе не упрек эксперту, а констатация факта. Если бы язык был вырезан, то должны были бы остаться (теоретически, по крайней мере) узнаваемые следы, однако таковые не описаны. Трудно предположить, какие естественные причины могли привести к исчезновению языка и диафрагмы рта. Известно, что водные обитатели, в особенности ракообразные, способны очень сильно повреждать трупы в весьма короткие сроки, но ни о каких рыбах или раках в ручье с талой водой не может быть и речи. Подозревать работу мышей тоже нельзя. В зимнее время мыши могут быть активны под снегом до 3 часов в сутки, но они не питаются промерзшей плотью (тем более вряд ли смогут съесть массу, многократно превышающую собственный вес, который исчисляется граммами). Трудно судить о кулинарных предпочтениях мышей и крыс, но хорошо известно, что они обычно объедают выступающие части головы — нос, уши. Если бы у Дубининой были отмечены такого рода повреждения, то исчезновение языка не выглядело бы столь подозрительным. Однако никто из группы Дятлова не имел следов повреждений кожных покровов мелкими животными (единственное исключение — труп Кривонищенко, кончик носа которого предположительно был исклеван птицами). На интернет-форумах озвучивалась версия о том, что промерзший язык погибшей мог отколоться при транспортировке и вывалиться из раскрытого рта, но иначе как наивным такое предположение назвать трудно. Промерзший человеческий труп имеет твердость дерева, но он не раскалывается как стекло и от него не отлетают кусочки при ударе. Во всяком случае, судебная медицина ничего не знает о том, что части промерзшего тела могут отваливаться при небрежной транспортировке.

В желудке погибшей эксперт обнаружил около 100 см^3 «слизистой массы темно-красного цвета», попавшей туда, возможно, вследствие удаления языка. Ничего похожего на «пятна Вишневского» на слизистой желудка обнаружено не было, а при осмотре мозга было констатировано «плохое кровонаполнение» мозговых оболочек.

Таким образом, важнейшие объективные признаки глубокого переохлаждения обнаружить не удалось. Более того, уши и пальцы на руках и ногах Людмилы Дубининой не были обморожены, что явно свидетельствовало о том, что к моменту смерти девушка если и страдала от холода, то лишь субъективно. Объективное же воздействие на состояние ее здоровья низкой температуры являлось далеко не критичным, и отнюдь не мороз и ветер убили Людмилу.

Совокупность сделанных судмедэкспертом наблюдений побудила его следующим образом сформулировать в заключительной части акта экспертизы причину гибели девушки: «Считаю, что смерть Дубининой наступила в результате обширного кровоизлияния в правый желудочек сердца, множественного двустороннего перелома ребер, обильного внутреннего кровотечения в грудную полость». То есть никакой связи с недостаточностью одежды в условиях пребывания на холоде смерть Людмилы Дубининой не имела. Поскольку мог возникнуть вполне уместный вопрос к эксперту об источнике фатального воздействия, Возрожденный вставил в свой акт следующий весьма многозначительный пассаж: «Указанные повреждения могли возникнуть в результате воздействия большой силы, повлекшей за собой тяжкую закрытую смертельную травму грудной клетки у Дубининой. Причем повреждения прижизненного характера и являются результатом воздействия большой силы с последующим падением, броском или ушибом грудной клетки Дубининой».

Очень интересный получился у товарища Возрожденного документ, и пытливый читатель вправе поинтересоваться у автора, будут ли у него комментарии. Поспешим заверить: о да. комментарии будут! Прямо в следующей главе…

2. Семен Алексеевич Золотарев, согласно акту судебно-медицинской экспертизы, был одет настолько хорошо, что мы вряд ли ошибемся, предположив, что нашли его практически в той же самой одежде, в которой он совершал лыжный переход. В его гардеробе не хватало лишь рукавиц и куртки-штормовки (все штормовки группы, как известно, оказались найдены в палатке).

На голове Золотарева были две шапки — тонкая вязаная спортивная шапочка из шерсти и меховая шапка-ушанка с кожаным верхом; на шее — шарф, там же, на шее, эксперт обнаружил туристическую маску на ремешках (аналог респиратора, который использовался для защиты носа и рта от вдыхания холодного воздуха при сильном морозе). Торс погибшего защищала хлопчатобумажная трикотажная майка, поверх которой была надета синяя майка с длинным рукавом (также хлопчатобумажная) и черный свитер (опять-таки хлопчатобумажный). Поверх свитера была надета спортивная байковая куртка на пуговицах. Как указал эксперт, две верхние пуговицы последней были расстегнуты, расстегнутой оказалась и пуговица манжеты правого рукава (момент немаловажный, особенно в контексте того, что речь идет о человеке, умиравшем, по общему мнению, от переохлаждения!). Наконец, поверх байковой куртки был поношенный жилет из овчины. Нижняя часть тела также оказалась защищена от мороза вполне удовлетворительно: плавки поверх сатиновых трусов, двое лыжных штанов и, наконец, брезентовые брюки-комбинезон, в заднем кармане которых была обнаружена размокшая газета. Во внутреннем кармане комбинезона — расческа и клубок ниток, в правом накладном кармане — луковица и монеты в 3, 5 и 15 копеек. На левой ноге шерстяной и хлопчатобумажный носки, на правой — один шерстяной. Кроме них, на Золотареве оказалась полноценная обувь, так называемые бурки — высокая, под колено, теплая обувь, обычно из войлока, реже — фетра, на кожаной подошве (действительно, по воспоминаниям Юдина, Золотарев не имел ботинок и во время похода носил самодельные черные стеганые бурки. Слово «самодельный» с данном случае смущать не должно: в те времена всеобщего дефицита мастера изготавливали обувь куда лучше советского заводского ширпотреба. Стеганые бурки, сделанные из нескольких слоев шинельного сукна и обтянутые брезентом, были легче и теплее обычных войлочных, но при этом не так намокали). На левом запястье погибшего находился компас. Известно, что Золотарев был найден с фотоаппаратом, но неизвестно, была ли в нем фотопленка (впрочем, можно сказать и иначе: мы не знаем, была ли найдена фотопленка, заправленная Золотаревым в тот фотоаппарат, который он постарался спасти). Не будет ошибкой сказать, что Семен Золотарев оказался первым из всех рассмотренных нами членов группы Дятлова, который был полноценно одет и обут. Единственная деталь одежды, отсутствие которой бросается в глаза, — это рукавицы.

При осмотре полости рта эксперт описал вставные зубы и коронки погибшего: на верхней челюсти справа 2 коронки и зуб из белого металла, на нижней челюсти — 4 коронки из белого металла. Рост погибшего был равен 172 см. Внешним осмотром тела были зафиксированы многочисленные татуировки на обеих руках Золотарева: на тыльной стороне правой кисти у основания большого пальца можно было видеть слово «Гена», на тыльной стороне правого предплечья в его средней трети были изображены свекла и «+С», а на тыльной стороне левого предплечья — татуировки «Г. С.», «ДАЕРММУАЗУАЯ», пятиконечной звезды, буквы «С», комбинации «Г+С+П=Д» и числа «1921».

Заслуживает особого упоминания то, что Семен Золотарев оказался единственным членом погибшей группы, кто перед лицом смерти не расстался с фотоаппаратом. Необходимо сделать важное уточнение: следствие считало, что в распоряжении дятловцев имелись 4 фотоаппарата, принадлежавшие членам группы, — Игорю Дятлову, Георгию Кривонищенко, Рустему Слободину и, наконец, Семену Золотареву. Вся эта фототехника была найдена в палатке, следствие озаботилось установлением ее принадлежности, извлечением фотопленок и их обработкой, благодаря чему мы получили уникальную возможность взглянуть на трагический поход глазами обладателей фотоаппаратов (к анализу фотоснимков, сделанных участниками похода, нам еще предстоит вернуться в особой главе). И вот в мае на трупе Золотарева неожиданно оказывается найден еще один — пятый по счету — фотоаппарат. О существовании его Юрий Юдин ничего не знал и следствию, разумеется, ничего не сообщал… Чтобы исключить всякую двусмысленность, подчеркнем, что Юдин уверенно опознал как принадлежащий Золотареву один из фотоаппаратов, найденных в палатке, который и был в апреле 1959 г. возвращен матери последнего.

Обобщенная схема телесных повреждений Семена Золотарева

Завершая разговор о фотоаппарате, заметим, что ныне нет ясности относительно его происхождения, неизвестно, находилась ли внутри него фотопленка, и если да, то сколько кадров было отснято. Но вряд ли будет ошибкой предположить, что Семен Золотарев в силу неких причин очень дорожил этой вещью.

Судмедэксперт Возрожденный во время вскрытия тела зафиксировал следующие повреждения погибшего (см. соответствующую схему):

— отсутствие глазных яблок (1);

— на затылке справа рана 8,0 х 6,0 см с обнажением теменной кости (4);

— в области глаз и надбровных дуг — дефект мягких тканей округлой формы размером 7,0 х 6,0 см с истонченными краями и «обнажением костей лицевого черепа» (2);

— переломы 2—6-го ребер справа по «окологрудной и среднеподмышечной» линиям с кровоизлиянием в прилегающие межреберные мышцы (3).

В плевральных полостях погибшего находилось около одного литра темной крови, что указывало на прижизненное развитие гемоторакса (заполнение плевральной полости кровью, из-за чего легкое теряет способность полностью расправляться на вдохе. Явление это смертельно опасно, так как приводит к быстрому удушению пострадавшего, в клинических условиях для борьбы с гемотораксом требуется осуществлять пункцию плевральной полости, порой неоднократно. В полевых условиях, при отсутствии у окружающих специальных навыков и инструментов, попадание такого объема крови в плевральную полость означает 100 % смерть потерпевшего).

Причиной описанного явления могли быть переломы ребер. Надо сказать, что хотя каждое из пяти сломанных ребер имело по два перелома, точное число переломов могло быть установлено лишь при рентгеновском исследовании трупа. Дело в том, что при сломе ребер в нескольких местах происходит образование мелких костных отколков неправильной формы с острыми краями, да и сами ребра в местах слома имеют неровности и зазубрины. Фактически с правой стороны груди Золотарева мы видим кашу из костей и разорванной ими плоти, ребра потеряли способность держать форму и тем предохранять внутренние органы от внешних травмирующих воздействий даже самой незначительной силы. Особо подчеркнем, что человек с подобной травмой без поддержки окружающих абсолютно беспомощен, у него «отключена» правая рука, которую он не способен даже поднять, так как мышцы, ответственные за это движение, крепятся к верхним ребрам. Золотарев после травмирования должен был испытывать сильнейшую боль. Чтобы оставаться в живых хоть сколько-нибудь долгое время, ему необходимо было находиться в абсолютном покое, одно-единственное неловкое движение не просто лишало его сознания, но убивало в буквальном значении этого слова. От смерти из-за развития гемоторакса его могла спасти только неотложная хирургическая помощь, которую ему никто не мог оказать в полевых условиях.

Разумеется, все сказанное о гемотораксе Семена Золотарева с полным основанием может быть отнесено и к Людмиле Дубининой, травмирование которой было не только аналогичным, но даже более разрушительным для организма.

Помимо гемоторакса экспертиза выявила и следы острого отека легких, подобного тому, что был описан у Дорошенко и Дубининой. Но, как и у Людмилы, процесс этот далеко не зашел, просветы гортани и бронхов остались свободны от пены, а значит, отек начал развиваться в последние минуты жизни, возможно уже в агональной стадии. Причиной отека стало нарушение работы центральной нервной системы в процессе умирания. Также была отмечена мацерация со сползанием кожи и ногтей рук и ног — это следствие пребывания трупа в воде более 6 суток. Вместе с тем сохранность легочной ткани указывала на то, что этот период длился не более 14 дней. Соответственно, продолжительность возможного пребывания в воде тела Семена Золотарева была равна от 6 до 14 дней (данное наблюдение может быть распространено на всю четверку туристов, чьи тела оказались найдены в овраге).

На нижней одежде погибшего были обнаружены следы фекалий, однако придавать этому факту слишком большое значение не следует. Дефекация в агональном состоянии не указывает ни на скорость наступления смерти, ни на ее особенности. Рефлекторное опорожнение мочевого пузыря, дефекация и семяизвержение (у мужчин) во время умирания наблюдаются нередко, причем даже в тех случаях, когда смерть наступает скоротечно. Уместно привести пример с убийством Сергея Мироновича Кирова: когда уже в постперестроечное время независимые исследователи получили возможность изучить вещественные доказательства по делу 1934 г., их смутили обильные следы спермы на кальсонах погибшего. Этот факт и объясняет рождение одной из альтернативных версий убийства, согласно которой Николаев застал Кирова в момент полового акта с собственной женой и застрелил того в состоянии аффекта. При этом все свидетельства, объективно подтверждавшие факт убийства Кирова именно в коридоре третьего этажа Смольного, объявлялись «сталинской фальсификацией» и отбрасывались напрочь. Отечественным «конспирологам» следовало бы читать побольше книжек по судебной медицине и не спешить с далеко идущими выводами, тогда, глядишь, они бы не попали с такого рода версиями в нелепое положение.

Нет никаких оснований считать, что смерть Золотарева последовала в момент интимных отправлений, поскольку он бы просто не успел надеть двое трусов, двое лыжных штанов и комбинезон, лямки которого оказались пропущены под одеждой. А посему не нужно повторять ошибок «конспирологов», изучавших историю убийства Кирова, и искать скрытый смысл там, где его нет.

Как и в случае с Людмилой Дубининой, судмедэксперт Возрожденный не стал проводить проверку костей погибшего на хрупкость, посчитав, очевидно, таковую излишней. Эксперт не связал смерть Семена Золотарева с переохлаждением. По мнению Бориса Алексеевича, гибель последнего имела характер насильственный и была обусловлена множественными переломами ребер и вызванным ими обильным внутренним кровотечением (тем самым гемотораксом, о котором было сказано выше). Повреждение кожи на затылке эксперт посчитал следствием посмертного гниения плоти, и в этом, скорее всего, он прав. Но следует заметить, что причиной описанного значительного по размерам «дефекта мягких тканей» могла служить прижизненная рана меньших размеров. Опираясь на факт сохранности легочной ткани, Возрожденный ограничил продолжительность пребывания трупа в воде не более чем 15 сутками — эта оценка касалась всех четырех тел, найденных в овраге. Минимальная оценка — 6 суток — определялась исходя из степени развития мацерации (со снятием слоя кожи, волос и ногтевых пластин). Таким образом, тела Дубининой, Золотарева, Тибо-Бриньоля и Колеватова находились в воде от 6 до 15 дней.

3. Александр Сергеевич Колеватов оказался в целом утеплен неплохо, правда, не имел головного убора. Он был одет в «нательную сорочку с начесом» (по-видимому, с длинными рукавами, хотя эксперт это не уточнил) и хлопчатобумажную рубашку-ковбойку, в карманах которой оказались английская булавка, ключ от замка, кусочек оберточной бумаги и две упаковки таблеток (кодеин и сода). Поверх рубашки-ковбойки были надеты свитер, свитер с начесом и лыжная куртка из бумазеи на молнии. Куртка имела повреждения — большую дыру на левом рукаве с обожженными краями, размером 25 х 12 х 13 см, и надрывы правого рукава длиною 7–8 см. Куртка оказалась расстегнута, расстегнуты были и ее карманы и манжеты. Нижняя часть тела также оказалась защищена достаточно хорошо: трусы, кальсоны, лыжные брюки из байки с боковыми застежками (в кармане носовой платок), брезентовые брюки-кобинезон с надрывами внизу, в правом кармане комбинезона — размокшая коробка спичек. Обуви погибший не имел, на его ногах оказалась пара шерстяных носков домашней вязки со следами обожжения, под ними на правой ноге — один хлопчатобумажный носок, а на левой — три таких же. На левой лодыжке под одеждой была обнаружена марлевая повязка, наложенная явно до бегства от палатки, так как аптечку погибшие туристы с собою не прихватили.

Рост погибшего был равен 174 см.

Возрожденный описал следующие повреждения трупа (см. соответствующую схему):

— в области глазниц и надбровных дуг — отсутствие мягких тканей с обнажением костей черепа, брови отсутствуют (1);

— «хрящи носа мягкие на ощупь, необычной подвижности. Основание носа приплюснуто» (нос сломан?) (2);

— за правой ушной раковиной в зоне сосцевидного отростка височной кости рана неопределенной формы размером 3,0 х 1,5 х 0,5 см, проникающая до кости (т. е. сосцевидного отростка височной кости) (6);

— на правой щеке дефект мягких тканей размером 4,0 х 5,5 см неправильной овальной формы с подмятыми, сглаженными, истонченными краями. Дно дефекта — кости нижней челюсти. «Вокруг дефекта, расположенного на правой щеке и области нижней челюсти, мягкие ткани багрово-зеленого цвета» (дословная цитата из акта. Смысл фразы заключается в констатации экспертом того факта, что обнаруженное повреждение является эпицентром гниения плоти) (3);

— шея деформирована в области щитовидного хряща (4);

— кожные покровы грудной клетки со сползанием поверхностного слоя кожи (надо ясно понимать, что это не есть указание на полное отделение кожи, а лишь свидетельство отделения эпидермиса от кориума. Часто наблюдается у тел, пробывших в воде 6 и более суток. Описанное у всех четырех тел, найденных в овраге, сползание кожи на голове вместе с волосами относится именно к упомянутому явлению. Сам по себе данный признак не свидетельствует о каком-то необычном повреждении или гниении тела, а лишь характеризует продолжительность пребывания тела в воде, являясь, наряду с мацерацией стоп и кистей рук, надежным индикатором этого);

— мацерация пальцев рук и стоп;

— разлитое кровоизлияние в подлежащие ткани левого коленного сустава (5).

Рот погибшего был раскрыт, язык — находился на месте (тут читатель может попытаться провести аналогию с тем, что эксперт увидел у Дубининой). Кожные покровы — зеленовато-серые с багровым оттенком. На теменно-затылочной области было отмечено трупное сползание волос, характерное для тел, пробывших долгое время в воде и подвергшихся заметному разложению, о чем было сказано выше. Трупные пятна эксперт зафиксировал на задней боковой поверхности туловища и конечностей. Количество мочи, обнаруженной в мочевом пузыре погибшего, оказалось наибольшим по сравнению с остальными членами группы — 700 мл.

Обобщенная схема телесных повреждений Александра Колеватова

Важно отметить, что в плевральных полостях погибшего эксперт обнаружил до 500 см^3 кровянистой жидкости. Это примерно половина того, что было зафиксировано у имевшего гемоторакс Золотарева. Из Акта совершенно невозможно понять, чем вызвана такая наполненность плевральных полостей. Если это явление являлось прижизненным, то Александр Колеватов был обречен на смерть.

Гистологическое исследование биологических образцов, взятых из внутренних органов и межреберных мышц, не показало наличия кровоизлияний. При этом были констатированы сильные гнилостные изменения.

Эксперт определил смерть Колеватова как насильственную, последовавшую в результате воздействия низкой температуры, а основные телесные повреждения (как и мацерацию) посчитал посмертными. Формальные основания для второй части такого заключения вроде бы имелись. Только повреждение левого колена являлось, безусловно, прижизненным, но оно, скорее всего, не имело никакого отношения к обстоятельствам смерти Александра Колеватова и произошло до того, как стали разворачиваться трагические события на склоне горы. Во всяком случае, наличие марлевой повязки на левой лодыжке указывало на то, что поврежденное колено было забинтовано и повязка сползла в процессе последующих перемещений.

Безусловно, следует рассматривать как весьма серьезное повреждение головы за правым ухом Колеватова, т. е. доходящую до сосцевидного отростка височной кости рану размером 3,0 х 1,5 х 0,5 см. Если бы это повреждение было нанесено задолго до смерти, то оно непременно сформировало бы заметный отек. Возрожденный, однако, отека за ухом не описал, но это вовсе не означает посмертного происхождения данного повреждения, ведь погибший мог быть травмирован непосредственно перед смертью, буквально за несколько минут. Собственно, именно эта травма и могла вызвать потерю сознания с последующим быстрым замерзанием в снегу. При этом отек за ухом просто не успел бы появиться…

Нельзя не отметить того, что в этом акте очень выпукло, как ни в каком другом, отобразилась нестыковка описательной и заключительной частей. Другими словами, из того, что было отмечено судмедэкспертом Возрожденным, вовсе не следует тот вывод, который он сделал. Самая мягкая формулировка, которая приходит в этой связи на ум, — акт СМЭ неполон, утверждение о смерти от переохлаждения на основании описанных изменений состояния тела выглядит малообоснованным, точнее вообще необоснованным.

В самом деле, эксперт не описал обморожений конечностей (в том числе полового члена), характерных для замерзания трезвого человека, активно борющегося с морозом. Не зафиксировано такого важного свидетельства смерти от переохлаждения, как переполненность кровью внутренних органов, прежде всего мозговых оболочек (их кровенаполнение охарактеризовано как «удовлетворительное»). В желудке не обнаружено «пятен Вишневского» — также значимого признака далеко зашедшей гипотермии. Единственным указанием на смерть от переохлаждения была переполненность мочевого пузыря, но, как уже отмечалось, для промороженных трупов этот признак перестает быть безусловно точным. Кроме того, иннервация мочевого пузыря может наблюдаться и при сотрясении мозга.

Александр Колеватов оказался единственным из четверки, найденной в овраге, чью смерть эксперт Возрожденный списал «на холод» (дословно: «смерть его наступила в результате воздействия низкой температуры. Обнаруженные на теле Колева-това телесные повреждения, а также “банная” кожа являются посмертными изменениями трупа»).

4. Николай Владимирович Тибо-Бриньоль, как и Семен Золотарев, был одет куда лучше остальных членов группы. На его голове были брезентовый меховой шлем и шерстяная вязаная шапочка, «плотно завязанная», как отметил эксперт. Торс был защищен от мороза трикотажной майкой, разорванной справа и снизу, шерстяным свитером, надетым наизнанку, и меховой курткой на овчине. В правом кармане куртки оказались пара шерстяных перчаток, в левом — монеты в 2, 10 и 20 копеек, две свернутые бумажки и расческа. Нижняя часть тела также была утеплена вполне удовлетворительно — сатиновые трусы, хлопчатобумажные спортивные штаны и теплые суконные зимние брюки, пара белых, ручной вязки, шерстяных носков и валенки. В правом валенке обнаружился сбившийся коричневый шерстяной носок. В акте указано, что этот носок «находится соответственно стельке», из чего невозможно понять, то ли стелька в правом валенке тоже оказалась скомкана, то ли ее не было вообще и носок был уложен вместо нее, но оказался сдвинут при ходьбе. На левом запястье Тибо-Бриньоля эксперт обнаружил двое часов, остановившихся примерно в одно и то же время, — в 8:14 и 8:39.

Рост погибшего — 174 см, трупные пятна расположены на задне-боковой поверхности груди, шеи и конечностей. Отмечено сползание эпидермиса головы вместе с волосами (как и у остальных погибших, найденных в овраге). На щеках, подбородке и верхней губе щетина длиною до 1 см.

Судмедэксперт Возрожденный описал следующие телесные повреждения Николая Тибо-Бриньоля (см. соответствующую анатомическую схему):

— разлитое кровоизлияние в правую височную мышцу (1). Вдавленный перелом височно-теменной области размером 9,0 х 7,0 см (участок вдавления височной кости 3,0 х 2,5 х 2,0 см). «Указанный участок кости вдавлен в полость черепа и находится на твердой мозговой оболочке. Многооскольчатый перелом правой височной кости с расхождением и переходом трещины кости в переднюю черепную яму на надглазную область лобной кости. <…> Другая трещина — с расхождением краев от 0,1 см до 0,4 см, — на задней поверхности турецкого седла в области клиновидного отростка, углубляясь в толщу основной кости, затем переходит в среднюю черепную яму слева. <…> В целом длина трещины в области основания черепа равна 17 см. Кроме того, отмечается асимметрия за счет компрессионного перелома указанной области» (по смыслу фразы можно предположить, что речь идет об асимметрии черепной коробки, видимой, что называется, на глаз);

Обобщенная схема телесных повреждений Николая Тибо-Бриньоля

— на верхней губе слева «дефект мягких тканей неправильной овальной формы» размером 3,0 х 4,0 см (2);

— на правом плече «на передне-внутренней поверхности разлитый кровоподтек размером 10,0 х 12,0 см зеленоватосинего цвета на уровне средней и нижней трети. В области кровоподтека кровоизлияния в подлежащие мягкие ткани нет» (3). (Последнее замечание — относительно отсутствия кровоизлияния в подлежащие ткани — свидетельствует о травмировании непосредственно перед смертью Тибо-Бриньоля. Это очень интересное и даже странное травмирование, обратим на запись Возрожденного особое внимание! Чуть позже мы вернемся к анализу написанного).

В своем заключении судмедэксперт констатировал: «считаю, что смерть его наступила в результате закрытого многооскольчатого вдавленного перелома в область свода и основания черепа, с обильным кровоизлиянием под мозговые оболочки и в вещество головного мозга при наличии действия окружающей низкой температуры». Таким образом, Возрожденный не нашел оснований считать, что Тибо-Бриньоль умер от переохлаждения.

Схема повреждений черепа Николая Тибо-Бриньоля, соотнесенная с размерностью черепа человека среднего роста. Хотя истинная ориентация и конфигурация травмированной области нам неизвестны, схема дает общее представление о масштабе разрушений черепа, полученных Тибо-Бриньолем в результате травмирования. Они поистине ужасны и в условиях похода не оставляли пострадавшему шансов на спасение жизни. Условные обозначения: 1 — площадка височной кости, размером 2,5 х 3,0 см, вдавленная на глубину 2,0 см; А — трещина с расхождением краев, достигавшая надглазной области лобной кости; В — трещина в основании черепа с расхождением краев до 4 мм, углублявшаяся в толщу основной кости. Ее общая длина, измеренная Возрожденным после извлечения мозга, составила 17 см.

Повреждения костей черепа могут быть иногда очень информативны. При большой скорости удара, например, трещины черепа могут «закусывать» волосы потерпевшего, а если площадь воздействия невелика (до 15–16 кв. см), то контур поврежденного участка позволяет точно увидеть конфигурацию ударной поверхности. Благодаря этой особенности костей черепа удается без особых затруднений установить происхождение травмы от удара молотком, обухом топора, весовой гирькой. Характер разлома костей зачастую позволяет также судить о количестве граней ударной поверхности.

По количеству костных осколков можно уверенно судить о силе удара (чем она больше, тем больше число осколков; в истории судебной медицины описаны случай раскалывания черепа на множество фрагментов — 100 и более). В случае с Тибо-Бриньолем судмедэксперт мог назвать некоторые характеристики

Эскиз, выполненный с соблюдением масштаба, позволяющий нагляднее представить повреждения черепа Николая Тибо-Бриньоля. Условные обозначения соответствуют указанным на рисунке выше.

предмета, послужившего источником воздействия, вызвавшего травму, даже не зная, что же именно это был за предмет.

Надо понимать, что общий размер перелома височной и теменной костей — 9 х 7 см — указывает на величину участка, вовлеченного в деформацию, но из этого отнюдь не следует его точное соответствие ударной поверхности (ни очертаниями, ни площадью). Вдавленная площадка равна 7,5 кв. см (т. е. 3,0 х 2,5 см при глубине вдавления 2,0 см), и очевидно, что если бы это была истинная площадь травмирующей поверхности, то в черепе Тибо-Бриньоля наблюдался бы дырчатый перелом кости такой же точно площади, а отнюдь не вдавленный. Не будет ошибкой сказать, что воздействующая (травмирующая) поверхность явно превышала ограничение в 16 кв. см (это верхний предел площади дырчатого перелома) и составляла от 16 до 63 кв. см (последняя цифра — это общая площадь поверхности черепа, вовлеченная в деформацию).

Эксперт мог уверенно утверждать, что источник травмирующего воздействия был лишен граней, поскольку повреждения черепа, оставляемые острыми (штык, топор, кол) и тупогранными (молоток, пруток металлопроката, деревянный брус) орудиями, весьма узнаваемы. Эксперту не составило бы труда их опознать. Предположения, что брезентовая меховая шапка и вязаная шапочка на голове Тибо-Бриньоля могли существенно смягчить удар и исказить его следы, представляются малообоснованными. Скажем прямо — это не та защита, которая способна реально спасти голову от того весьма сильного воздействия, которому подвергся погибший. Пролом черепа Тибо был причинен тупым орудием — об этом однозначно свидетельствует отсутствие раны (т. е. разрыва кожных покровов).

Оценивая одежду погибшего, следует отметить, что Николай Тибо, подобно Золотареву, остался, по всей видимости, в том

Эти фотографии из коллекции кафедры судебной медицины Одесского медицинского института демонстрируют типологию основных видов повреждений костей черепа и помогают зримо представить, какого вида травму получил Николай Тибо-Бриньоль. Слева направо: вдавленный перелом тупогранным предметом, т. е. предметом, имеющим выраженную, но не заточенную, грань (в данном случае ударным орудием служила боковая поверхность деревянного бруса). Перелом характеризуется большой площадью вовлеченной в деформацию поверхности — она примерно соответствует величине области контакта. Второй слева фотоснимок: вдавленный перелом, оставленный орудием, не имевшим явных граней (кистень). Площадь вдавления больше площади контактной поверхности. Третий слева: дырчатые переломы черепа, оставленные ударами лезвия топора и торцевой части обуха. Площади «вбитых» внутрь черепа костных осколков незначительны, их размеры и контуры в точности повторяют конфигурацию воздействующего объекта. Крайний правый фотоснимок: террасовидный перелом, оставленный ударом торцевой части деревянного бруса. Механизм образования таких переломов соответствует тому, что мы видим при образовании дырчатых, единственное отличие заключается в том, что террасовидные переломы возникают при ударах под острым углом и не приводят к полному отколу кости. Травма, полученная Тибо-Бриньолем, более всего соответствовала той, что можно видеть на второй слева фотографии, но в случае с Тибо на дне вдавления сохранилась ровная площадка.

самом облачении, в котором совершал последний лыжный переход на склон Холат-Сяхыл. Почему так случилось, помогут понять часы на запястье погибшего. Скорее всего, 1 февраля Тибо-Бриньоль был дежурным по лагерю, именно поэтому он надел вторые часы (дабы не проспать ранний подъем). Нельзя сказать, что Николай был переутеплен — всего двое штанов и единственная пара носков в валенках, — но такова, видимо, была сила привычки закаленного туриста. Во всяком случае, для лыжного перехода с рюкзаком за плечами он был одет нормально.

Немалое внимание исследователей трагедии на склоне Холат-Сяхыл привлекали показания часов погибших туристов. Кем-то была запущена информация о том, что по часам, найденным на руке трупа, можно судить о времени наступления смерти, если точнее — времени охлаждения руки до уличной температуры. Якобы смазка в корпусе застывает и часы останавливаются в течение одного часа с момента смерти. Рождение этого слуха трудно объяснить одним лишь техническим невежеством («инженерным кретинизмом»), скорее оно связано с подспудным желанием части исследователей отыскать «волшебное зеркальце» из пушкинской сказки, дающее правильные ответы без лишних затей. Однако любителей быстрых ответов придется разочаровать — часы погибших туристов никакой подсказки, увы, не содержат.

Технические задания, по которым производилась разработка механических часов и взрывателей боеприпасов, содержали требования обеспечения гарантированной работы в диапазоне температур от -50 °C до +50 °C. Советские часы были нечувствительны к подобному температурному перепаду, и никакая «загустевающая смазка» стрелки остановить не могла. И часы, и взрыватели боеприпасов в те времена разрабатывались одними и теми же конструкторскими бюро, и выпускали их одни и те же производства из одних и тех же материалов. Советские снаряды и мины не надо было подогревать перед стрельбой — их выкладывали прямо на снег и стреляли безо всякой термической адаптации. И часы, смонтированные в боевой технике, также никто специально не грел, для их нормальной эксплуатации требовался лишь ежесуточный завод. Если бы работа часовых механизмов действительно зависела от температуры руки, то мы бы видели появление заметных погрешностей в показаниях часов при изменении температур даже на несколько десятков градусов (в условиях пустыни стрелки начинали бы «убегать вперед», а в зимних условиях — запаздывать). Ничего такого, однако, никогда в действительности не происходило, и советские часы в любое время года устойчиво демонстрировали свое важнейшее достоинство — стабильность работы.

Тем не менее легенда о часах, указующих момент смерти, до такой степени засела в мозгу части интернет-пользователей, что нашлись энтузиасты, проделавшие даже кое-какие натурные испытания. Продержав наручные механические часы в морозильнике, они убедились, что пребывание там никак не отразилось на их работе.

ГЛАВА 13

МЫ ВСЕ УЧИЛИСЬ ПОНЕМНОГУ… СУДМЕДЭКСПЕРТ ВОЗРОЖДЕННЫЙ КАК ЗЕРКАЛО СОВЕТСКОЙ СУДЕБНОЙ МЕДИЦИНЫ

Требования к полноте судебно-медицинского исследования тела погибшего человека менялись сообразно развитию

А медицины вообще и судебной медицины в частности. Сейчас в широком доступе находятся, например, протоколы вскрытия тел отца Наполеона (1785 г.), самого Наполеона (1823 г.) и Андрея Ющинского (1911 г.), того самого мальчика, чья трагическая гибель инициировала широко известное «дело Бейлиса». По этим документам можно проследить развитие судебно-медицинских представлений о полноте посмертного изучения человеческого тела и реконструкции причин смерти.

В царской России анатомирование погибших насильственной смертью с целью установления ее причин было введено законодательно в 1809 г. постановлением Сената (для военнослужащих эту дату следует отодвинуть почти на век — в 1716 г., — но в рамках нашего исследования подобное уточнение совершенно несущественно). В Советской России установление единообразия и наведение порядка в области судебно-медицинского обеспечения деятельности правоохранительных органов началось во второй половине 1920-х гг. В 1928 г. были опубликованы «Правила для составления заключения о тяжести повреждения», описывающие порядок прохождения судебно-медицинской экспертизы живым человеком. На следующий год появились «Правила судебно-медицинского исследования трупов». Чуть позже, в 1934 г., советская бюрократическая машина приняла «Правила амбулаторного судебно-медицинского акушерско-гинекологического исследования» — документ, ориентированный на борьбу с криминальными абортами. Дело заключалось в том, что тогда аборты были запрещены законодательно и, соответственно, все они стали криминальными (за исключением особо оговоренных случаев). В 1934 г. Наркомздрав РСФСР и Прокуратура РСФСР подготовили и ввели в действие весьма обширное «Положение о производстве судебно-медицинской экспертизы», в котором охватили не только и не столько медицинские, сколько административно-правовые вопросы: кто назначает судмедэксперта, кто оплачивает его командировочные, какова юридическая ответственность судмедэксперта, каков порядок назначения повторной экспертизы и т. п.

Приказом министра здравоохранения СССР № 643 от 14 июля 1951 г. в краях, автономных республиках и областях союзных республик были созданы бюро судебно-медицинской экспертизы. Именно в сформированном тогда Свердловском областном бюро и работал Борис Алексеевич Возрожденный.

Человек этот, практически сверстник Семена Золотарева (Возрожденный родился в 1922 г.), вряд ли мечтал о стезе судебного медика — уж слишком специфична эта работа, требующая частых командировок, малоприятной возни с трупами, налагающая большую персональную ответственность. Даже судмедэкспертиза живых людей больше напоминает работу тюремного доктора, нежели врача общей практики, поскольку значительная часть контингента, с которым работает судмедэксперт, — это уголовники. Так что хотя изначально хирург Борис Возрожденный видел себя спасителем человеческих жизней, судьба распорядилась иначе.

В военное лихолетье на ускоренный выпуск специалистов перестроились почти все учебные заведения СССР, как связанные непосредственно с обороной, так и нет. Коснулась эта практика и медицинских вузов — старшекурсники уже в 1941 г. досрочно получили дипломы и отправились по госпиталям и больницам, а студенты младших курсов доучивались по значительно сокращенным программам. Практика эта сохранялась и некоторое время после окончания Великой Отечественной войны. Лишь в конце 1940-х гг. началось возвращение к традиционному для высшей школы 5—6-летнему циклу обучения.

Это создало неожиданный и крайне неприятный парадокс в области здравоохранения — врачи, подготовленные по ускоренной программе военных лет, стали рассматриваться как «не вполне специалисты». В сравнении со своими коллегами, закончившими медицинский вуз с 6-летним циклом обучения, они получали меньшую заработную плату и практически лишались шансов на карьерный рост. Это было несправедливо и крайне обидно для людей, честно тянувших лямку в тяжелую пору военных и послевоенных лет, и вопрос об исправлении ситуации не раз поднимался на медицинских конференциях самого разного уровня. Однако проблема решения не находила. Оклады «полноценного врача» и «врача сокращенного цикла обучения» различались довольно существенно — 900 и 770 руб. соответственно, что для далеко не сытых 1950-х гг. было весьма ощутимо. Главная беда заключалась в том, что из ограничений тарифной сетки, как и из штанов на бегу, было никак не выпрыгнуть — административная система была устроена так, что каждый сверчок знал свой шесток. И обмануть систему было почти невозможно. Особенно лицемерно бюрократы от Минздрава повели себя в отношении медсестер, которые также в военные и первые послевоенные годы обучались по «сокращенному циклу» (4 месяца). В 1958 г. было объявлено, что они не могут работать медсестрами и подлежат либо увольнению, либо переводу в санитарки. Циничное отношение власти заставляло людей чувствовать себя обманутыми вдвойне — когда государству было нужно, оно использовало молодых и сильных людей, а когда потребность в них пропала — их выбросили вон, не предоставив даже элементарных возможностей по социальной реабилитации (переучивание другой профессии, повышение квалификации, выплата компенсации и т. п.).

Об этом сейчас не принято говорить и вспоминать, мемуары и кинофильмы обычно рисуют радужную картину «социалистического строительства», но реалии того времени изобилуют примерами совершенно наплевательского отношения власти к собственному народу. Увы, из песни слов не выкинешь…

Борис Алексеевич Возрожденный, однако, попытался выскочить из прокрустова ложа ведомственных ограничений. Не имея возможности получить второе высшее образование и радикально изменить род своей трудовой деятельности, он решился переменить медицинскую специализацию. После 6-месячного обучения на кафедре судебной медицины в Институте усовершенствования врачей в 1954 г. он устроился в Свердловское областное бюро судебной медицины. Именно этим объясняется сравнительно небольшой стаж работы по специальности, который имел 37-летний эксперт к моменту описываемых событий (менее 5 лет).

Слева: Борис Алексеевич Возрожденный. Справа: инструкции от А. И. Абрикосова, классика патологоанатомии, автора учебника «Техника патологоанатомических вскрытий трупов» (1948).

Жил Борис Алексеевич в доме № 6 по Коммунальной улице в Кагановичском районе Свердловска — совершенно депрессивном и мрачном месте на северо-западе города. До трех веток железной дороги на Нижний Тагил, Северодвинск и Москву было менее 400 м, так что грохот проходящих поездов можно было слышать целые сутки почти без перерывов, а вот расстояние до ближайших кварталов регулярной городской застройки превышало 1,5 км. Настоящие выселки! Место работы Бориса Алексеевича находилось в 1959 г., без преувеличения сказать, на другом конце города — пересечении улиц Карла Маркса и Розы Люксембург, так что Возрожденному приходилось сначала добираться по железной дороге до станции «Свердловск», то бишь центрального вокзала города, а затем уже городским транспортом до указанного места. Дорога в один конец занимала более полутора часов — нешуточная нагрузка! Вставать приходилось рано, работы было много, кроме того, Возрожденный мотался по всей области, не только производя вскрытия, но и участвуя в осмотрах мест преступлений. Он, кстати, выезжал к тому самому ручью у кедра, где были найдены тела последних четырех погибших туристов, присутствовал при извлечении из-под снега тел 6 мая.

В общем, Борис Алексеевич работы не чурался, с органами следствия ладил хорошо и, что особенно важно, — лишнего не болтал. Уже в 1970-х молодые работники Бюро СМЭ в неформальной обстановке — во время совместного распития спиртных напитков на рабочем месте — пытались его расспрашивать о гибели группы Дятлова, но Возрожденный, сколько бы ни выпивал, лишнего об этом деле не говорил. Что интересно, всех девятерых погибших он помнил по именам и фамилиям — это удивительно, принимая во внимание, что ему пришлось проводить вскрытия многих тысяч трупов, имена и фамилии которых запомнить просто невозможно. Но Возрожденный дятловцев помнил, хотя в ответ на все попытки разговорить его на эту тему лишь попивал коньяк да снисходительно посмеивался. И молчал.

Свою карьеру Борис Алексеевич закончил в должности заместителя начальника Областного бюро судебно-медицинской экспертизы, переехав в отдельный кабинет на втором этаже нового здания на Волгоградской улице. Это был потолок — дальше расти было невозможно. Должность начальника бюро была своего рода «номенклатурной», т. е. на нее назначались люди по согласованию с большим числом инстанций «сверху». Другими словами, вырасти «снизу» в начальники бюро было практически нельзя, поскольку начальник — это не столько специалист по судебной медицине, сколько политик, учитывающий интересы разных сторон и ведомств. Возрожденный стать начальником бюро не мог ни при каких обстоятельствах — к началу 1980-х гг. он уже много и тяжело пил, запираясь в собственном кабинете, набрал вес, располнел, стал отталкивающе грузным, неприятным в общении, брюзгливым. Знавшие его в тот период жизни вспоминают о странной манере Возрожденного шутить без улыбки и совсем не смешно, так что незнакомый с ним человек зачастую вставал в тупик от его парадоксальных изречений. Шутки Возрожденного требовалось переводить на понятный русский: «Это он так прикалывается, не обращайте внимания…». Впрочем, Борис Алексеевич любил пошутить и на тему спиртного и выпивки вообще — тут как раз перевод не требовался, все было понятно и так. Людей, которые ему чем-то не понравились или не угодили, Возрожденный преследовал остервенело и безудержно, переходя границы дозволенного и приводя в недоумение даже ближайших коллег. Вообще же, по воспоминаниям тех, кто работал с Возрожденным в 1970—80-е, Бориса Алексеевича не любили, за глаза называли «Босей» и «Незаконновозрожденным», о чем он, конечно же, знал и на что реагировал весьма болезненно.

Впрочем, это историко-биографическое отступление имеет весьма опосредованное отношение к вопросу профессионализма

На приведенных схемах показаны правила вскрытия с целью исследования состояния отдельных органов: сердца, легкого, мозга.

Бориса Алексеевича. Между тем правильная оценка компетентности Возрожденного как судебно-медицинского эксперта чрезвычайно важна для понимания случившегося с группой Игоря Дятлова. Акты СМЭ, подготовленные им, являются документами, которые без преувеличения можно отнести к самым информативным и ценным, содержащимся в уголовном деле. Не случайно поэтому уже в нынешние «двухтысячные» годы самодеятельные исследователи гибели группы предпринимали попытки представить акты судмедэкспертиз, подготовленные Возрожденным, современным судебным медикам и добиться от них прояснения картины случившегося с группой. Вот только попытки эти по большому счету были лишены смысла — названные акты надо читать и анализировать именно с позиций нормативной базы и научных представлений того времени. Это будет и объективнее, и честнее по отношению к эксперту.

Посмотрим, насколько компетентной была работа судмедэксперта Бориса Алексеевича Возрожденного, сообразуясь с требованиями 1959 г.

«Правила судебно-медицинского исследования трупов» 1929 г., которыми должен был руководствоваться судмедэксперт той поры, содержали общую часть, излагали требования по наружному и внутреннему осмотрам трупа, отдельно описывали порядок вскрытия трупов новорожденных, а также вскрытия тел при подозрении на отравление. Примечательно, что «Правила…» не делали разницы между порядком вскрытия тел известных и неизвестных умерших, хотя на протяжении нескольких десятилетий теоретики отечественной судебной медицины вели дискуссию на тему, верно ли это и не следует ли трупы неустановленных лиц подвергать вскрытию особым порядком.

Помимо этого «Правила…» 1929 г. предписывали порядок сохранения органов и взятия из тел умерших материалов для анатомического, патологоанатомического, микроскопического, бактериологического и биологического исследований. Описывались необходимый инструментарий и формальные требования по оформлению протокола вскрытия. «Правилами…» предусматривалась разбивка заключения эксперта на три части: вводную (с кратким изложением обстоятельств дела), описательную (состоявшую из двух частей — «наружный осмотр» и «внутренний осмотр») и заключение. Вторая часть подписывалась экспертом, представителем органов следствия или дознания (т. е. заказчиком экспертизы) и понятыми, а вот третья — заключение — только экспертом, поскольку именно эксперт принимал на себя ответственность за выводы, сделанные по результатам вскрытия. В общем, все вроде бы логично и однозначно.

Рассмотрев внимательнее акты судебно-медицинских экспертиз, составленные Возрожденным по делу погибшей группы Игоря Дятлова, мы почти сразу начнем натыкаться на чисто формальные нарушения. Так, например, акты СМЭ последней четверки туристов, чьи тела оказались найдены в овраге, не подписаны понятыми. Уже одно это позволяет с полным основанием счесть их юридически ничтожными.

Согласно «Правилам…» 1929 г. внутренний осмотр трупа следовало начинать с той полости, в которой, по данным внешнего осмотра, наблюдалась наибольшая локализация телесных повреждений. Если внешний осмотр не позволял сделать однозначный вывод о подобной локализации, то судмедэксперту предписывалось начинать осмотр с брюшной полости. Вскрытием головы внутренний осмотр заканчивался. Возрожденный во всех девяти случаях вскрытия тел погибших туристов поступал в точности наоборот — он начинал внутренний осмотр именно с головы. В чем причина подобного изменения последовательности, понять невозможно. С одной стороны, мы видим чисто формальное нарушение, никак не влияющее на содержательную часть экспертизы в целом, но с другой — это нарушение далеко не единственное. А сие много хуже!

«Правила…» требовали, чтобы судмедэксперт в акте экспертизы по крайней мере трижды фиксировал запах — при вскрытии брюшной полости, груди и черепа. Запах важен, поскольку позволяет судить о возможной токсикации организма (алкоголем или иными химикатами). Возрожденный это требование если и не игнорировал вчистую, то выполнял, скажем так, эпизодически. Например, при вскрытии тела Игоря Дятлова судмедэксперт отметил, что «обонянием от содержимого желудка ощущался кислый запах», но это как раз то исключение, которое только подтверждает правило. Возможно, Борис Алексеевич считал, что незачем отмечать то, чего нет, но в этом он был совершенно не прав. Требование «Правил…» родилось отнюдь не на пустом месте. Наличие или отсутствие специфического запаха необходимо было зафиксировать именно для исключения любой двусмысленности, которая могла возникнуть в ходе дальнейшего продвижения расследования. В типовых актах судебно-медицинского вскрытия, которые разбирались в учебных заведениях как образцовые, даже употреблялась стандартная формулировка: «По вскрытии (брюшной, грудной) полости особого запаха не ощущается». Как видим, товарищ Возрожденный просто-напросто игнорировал указанное требование руководящего документа.

Недвусмысленны и категоричны были требования «Правил судебно-медицинского исследования трупов» относительно осмотра кожных покровов умерших. Фиксированию подлежали все детали, способные облегчить идентификацию тела (даже в тех случаях, когда труп был успешно опознан). К таковым относились крупные родинки, шрамы и, разумеется, татуировки. Последние были особенно важны ввиду индивидуальности как отдельных татуировок, так и их комбинаций. Эксперту надлежало точно указать локализацию каждой татуировки, протяженность рисунка и его содержание. Татуировку следовало либо вырезать, законсервировать и приобщить к уголовному делу в качестве вещественного доказательства, либо сфотографировать. Причем в последнем случае должна была использоваться только метрическая фотосъемка (под прямым углом к объекту с приложением мерной линейки). И в первом, и во втором случае в акте должна быть сделана соответствующая запись.

В отношении татуировок Золотарева ничего подобного проделано не было. В этом есть некоторая странность, поскольку тело Семена Золотарева подверглось заметным посмертным изменениям, да и знали Семена хуже других участников похода. Настолько хуже, что первоначально за труп Золотарева приняли тело Юрия Дорошенко, найденное под кедром. На момент проведения Возрожденным экспертизы уголовное расследование было отнюдь не закрыто; более того, для его закрытия даже не просматривалось оснований. А вдруг оказалось бы, что татуированный «Золотарев» вовсе не Семен Алексеевич Золотарев из станицы Удобная Краснодарского края, а некий уголовник, воспользовавшийся его документами? Повороты в уголовных расследованиях бывают самые разные, и исключать подобного никто не мог (по крайней мере, теоретически). Тем более что татуировка свеклы может пониматься как видоизмененная «тату» пиковой масти, которая на языке блатной символики имеет массу значений, а татуировку «Гена» можно расценить скорее как имя владельца, нежели друга или брата. В общем и целом судмедэксперт Возрожденный должен был обратить самое пристальное внимание на татуировки Семена Золотарева, а вместо этого наш ценный специалист в акте СМЭ ограничился всего одним только предложением. Он даже не измерил размер татуировок, и потому любой разговор о них имеет очень опосредованный и неконкретный характер — нечего обсуждать, поскольку никто не видит предмета обсуждения. То же самое можно сказать и о зубных протезах, обнаруженных у Золотарева, — из акта нам известно, что таковые имелись на верхней и нижней челюстях погибшего, но что помешало Возрожденному точно указать номера отсутствующих зубов, совершенно непонятно.

Так судмедэскперт был должен зафиксировать татуировки, обнаруженные на трупе с целью однозначной идентификации тела. Шесть примеров образцовой работы эксперта. Фотографии сделаны в музее судебной медицины при университете г. Кракова (Польша).

Следует обратить внимание на странную избирательность небрежности судмедэксперта. Увидев во время мартовского вскрытия на теле Дорошенко след хирургической операции, товарищ Возрожденный не поленился указать его точную локализацию, давность происхождения и длину, т. е. неукоснительно выполнил требования. Однако настал май 1959 г., и в отношении Золотарева мы не видим и следа требуемой педантичности.

Идем далее, поскольку чудные открытия отнюдь не исчерпываются изложенным выше.

Эксперт, обнаружив во время проведения экспертизы отсутствие у трупа органа или части тела, должен быть дать квалификацию наблюдаемому — либо это следствие хирургического удаления, либо работа животного (разрушителя трупов), либо результат травматической ампутации, имеющей причинно-следственную связь со смертью объекта исследования. Это означает, что, зафиксировав отсутствие глаз у трупов Золотарева и Дубининой (а у последней, к тому же, и отсутствие языка!), судмедэксперт не мог ограничиться простой констатацией: «орбиты зияют, глазные яблоки отсутствуют». Прямо в тексте описательной части он должен был указать характер воздействия, которое, по его мнению, привело к подобному разрушению тела. Скажем, отметить: «повреждения кожных покровов головы и лица имеют характерные признаки разрушения грызунами» — судмедэкспертов обучали находить и узнавать следы, оставляемые на коже мелкими разрушителями трупов. И эта проблема не поставила бы Возрожденного в тупик. Но ничего подобного в актах Бориса Алексеевича Возрожденного мы не увидим. Очень странно…

Впрочем, как мы знаем, указанные повреждения тел Людмилы Дубининой и Семена Золотарева оказались далеко не единственными. У них частично отсутствовала плоть на голове — как лицевой части, так и затылке. Кроме того, схожие повреждения наблюдались на теле Александра Колеватова. Формально их можно объяснить, вроде бы, гнилостными процессами, однако в этом вопросе не все так просто, как может показаться дилетанту (и вот тут нужен судмедэксперт, чтобы прояснить картину).

Тела последней четверки погибших туристов были найдены в ручье, протекавшем под многометровой толщей снега в овраге, и температура воды этого ручья вряд ли намного превышала О °С. В таких температурных условиях трупы могут находиться многие недели без заметных посмертных изменений. В 1959 г. судебная медицина уже знала, что в глубоких водоемах, в которых температура воды у дна близка к О °С, тела утопленников могут не всплывать очень долго (многие недели). Существовало даже такое мнемоническое правило, призванное помочь судмедэксперту рассчитать время наступления смерти в холодное время года: сутки при нуле градусов равны часу при двадцати пяти. То есть посмертные изменения в течение суток при О °С будут примерно соответствовать изменениям за 1 час при +25 °C. Другими словами, и аутолиз, и гниение трупов при О °С замедляются в десятки раз. Понятно, с чем это связано — низкие температуры угнетают активность микробов и бактерий, поэтому Антарктида, по нашим бытовым представлениям, почти стерильный континент! Тела же членов группы Дятлова не просто находились при нулевой температуре некоторое время — нет! — они пролежали несколько месяцев при значительном «минусе» и промерзли насквозь. Тут ни о каких посмертных изменениях говорить вообще не приходится. На момент «разморозки» их тела находились в состоянии, практически идентичном тому, в каком они были в начале промерзания, т. е. сразу после смерти.

Однако Возрожденный увидел следы гниения на трупах. Как судмедэксперт он должен был найти этому объяснение и сообщить его следствию, тем более что такое объяснение не составляло большой тайны для судебно-медицинской науки того времени. Важнейшим фактором, провоцирующим и ускоряющим гниение, является нарушение целостности наружных покровов, особенно если такое нарушение являлось прижизненным и стимулировало приток крови к поврежденному месту, другими словами, приводило к образованию гематом. Разрыв кожи (разрез, рассечение) является не только очагом, но своего рода провокатором гниения. И судмедэксперт во время его допроса следователем должен был об этом сообщить, ведь это существенная для следствия информация, указывающая на однотипное травмирование Дубининой, Золотарева и Колеватова перед смертью каждого из них. Возрожденный в заключительных частях всех трех экспертиз справедливо указал на то, что «дефекты мягких тканей области головы» являются посмертными, обусловленными гниением и разложением плоти, но сказав «а», не сказал «б». Он не объяснил, почему тела, находившиеся в ледяной воде не более 14 дней, вдруг начали так активно разлагаться. Причем практически одинаково — у всех трех исчезла кожа в районе бровей, частично в скуловой части и частично на затылке. А вот у Тибо-Бриньоля подобного разрушения кожных покровов не произошло, хотя его тело лежало в непосредственной близости от тел Золотарева и Колеватова, можно сказать, в обнимку…

Важно отметить, что естественное гниение начинает развиваться отнюдь не на коже головы, а в желудочно-кишечном тракте. Возрожденный это, разумеется, знал и понимал, что гниение, обнаруженное на трех из четырех трупов, представляется не совсем типичным.

«Правила…» требовали от судмедэксперта осторожности в его заключениях, но при этом призывали избегать неопределенности. Эксперт имел право строить предположения, более того, будущих судебных медиков учили тому, что их выводы чаще всего будут иметь лишь определенную степень вероятности. Существовали и стандартные формулировки для официального выражения предположения: «Учитывая (это-то и это-то), можно полагать (то-то и то-то)». Возрожденный тем более имел право высказать свои предположения относительно прижизненных повреждений кожи на головах трех туристов, обусловивших последующее быстрое гниение даже в ледяной воде, что на голове четвертого (Тибо-Бриньоля) ничего похожего не обнаружилось. Тело Николая Тибо-Бриньоля находилось в тех же самых условиях и в такое же точно время, что и тела Дубининой, Золотарева и Колеватова, но… мягкие ткани его головы не были разрушены гниением до такой степени. Вот тут бы Возрожденному и высказать обоснованное предположение, но вместо этого он предпочел сохранить полную неопределенность в данном вопросе, т. е. поступил в точности наоборот тому, что от него требовали руководящий документ и интересы следствия.

Интересно, правда? Дальше будет еще интереснее.

Описательная часть акта судебно-медицинской экспертизы должна заканчиваться принципиально важным утверждением: «Других повреждений не обнаружено (нет)». Смысл этого требования понятен — эксперт подводит черту под сбором значимых свидетельств и переходит к их анализу. Эксперт показывает, что его работа исчерпывающе полна и достаточна для формулировки выводов. И что же мы видим в актах Бориса Алексеевича? Ни в одном из девяти актов судмедэкспертиз, проведенных при расследовании гибели тургруппы Игоря Дятлова, подобной формулировки нет. Ну, то есть вообще, ни в каком виде.

Фрагмент акта СМЭ тела Людмилы Дубининой с недопустимым исправлением, полностью искажающим смысл фразы. Такого рода исправления категорически запрещались «Правилами…» 1929 г. и допускались лишь в порядке исключения с соответствующей верификацией автором документа.

Согласно «Правилам…» при изложении материала эксперт должен избегать специальных терминов и использования латинского языка, текст должен быть простым и понятным неспециалисту. С этим у Бориса Алексеевича все вроде бы в порядке. Однако по оформлению экспертиз к нему есть претензии другого рода.

Исправления и помарки в тексте экспертного заключения недопустимы, но если они есть, их надлежит оговорить в тексте. Другими словами, автор документа должен показать, что исправления сделаны им самим, и верифицировать их своей подписью, а то мало ли какой находчивый следователь заправит в пишущую машинку лист с текстом экспертизы да и настучит в пробеле между строк что-нибудь прямо противоположное тому, что хотел выразить эксперт. При рассмотрении актов СМЭ, составленных Возрожденным, мы отмечаем не только исправления текста от руки, что еще можно объяснить борьбой за грамотность и лучшую стилистику, но и забивание машинописного текста в местах, весьма существенных для понимания написанного. Например, в акте судебно-медицинской экспертизы тела Людмилы Дубининой можно прочесть: «Рожки подъязычной кости необычайной подвижности — XXX (знак переноса) ХХХХ. «Совершенно очевидно, что знаком «X» забито слово «сломаны» и знак переноса на следующую строку стоит сообразно разбивке этого слова на слоги.

И вряд ли Возрожденный ошибся с определением перелома рожков подъязычной кости, ошибочно напечатав «сломаны», — технически акт готовится уже после вскрытия и печать его занимает некоторое время, в течение которого можно не спеша свериться с предварительными записями (сделанными лично или под диктовку — неважно). Еще более удивительно выглядит в акте судебно-медицинской экспертизы тела Тибо-Бриньоля забой знаком «X» целой фразы, длиной в 18 знаков, включая пробелы (при большом увеличении можно попытаться прочесть замаранный текст «Кости носа сломаны», длина этой фразы составляет как раз 18 знаков. Причем после «забитого участка» следует предложение прямо противоположного содержания: «Кости носа на ощупь целы». Так и хочется поинтересоваться: неужели наш драгоценный специалист на момент написания акта не знал в точности, сломаны они или нет, и делал необходимые уточнения уже во время оформления документа!?).

Фрагмент акта СМЭ Николая Тибо-Бриньоля с замаранным предложением или частью предложения длиною в 18 знаков. При высоком разрешении фотографии с использованием разных фильтров можно частично разобрать «забитые слова»: «Кости носа…». Последнее слово нечитаемо, по длине и общему смыслу фразы — «сломаны». Но последующее предложение в тексте акта прямо противоречит этому: «Кости носа на ощупь целы».

«Правила судебно-медицинского исследования трупов» 1929 г., которыми должен был руководствоваться в своей работе эксперт Возрожденнный, предписывали последним этапом работы эксперта с трупом проверку целостности костей скелета и хрящей. Иногда это действие называли «контрольным (или завещающим) прощупыванием», хотя на самом деле данная процедура включала в себя не только ощупывание — эксперт переворачивал труп на живот и делал три дополнительных разреза на спине (по лопаточным линиям и в районе остистых отростков позвоночника). Благодаря этим разрезам эксперт получал доступ ко всем костям человеческого тела и мог проверить их целостность во всех труднодоступных частях. Сообщение о проведении «завершающего прощупывания» (иногда употреблялось слово «ощупывание» — смысловой разницы никакой) судмедэксперт должен был поместить в конце второй части экспертизы, т. е. раздел «Внутренний осмотр» этим сообщением завершался. Таково было требование «Правил…» 1929 г., но в актах Возрожденного мы не найдем информации о должном проведении упомянутой процедуры. Лишь эпизодически, словно спохватившись, наш драгоценный эксперт между делом отмечает: «кости и хрящи скелета при ощупывании целы», как, например, в случае осмотра тела Игоря Дятлова. Но такому выводу грош цена, поскольку он сделан во время наружного осмотра трупа, а потому не мог быть исчерпывающе полным и информативным. Фактически это отписка, потому что без извлечения внутренних органов из грудной и брюшной полостей ощупывание не имеет смысла.

Что мы можем сказать о работе Бориса Алексеевича Возрожденного на основании всего изложенного выше?

1. Судмедэксперт, безусловно, был знаком с требованиями нормативных документов в полном объеме, однако нельзя не отметить допущенные им грубейшие нарушения правил работы и оформления служебной документации. Нарушения эти столь серьезны, что в некоторых случаях лишают его работу всякого смысла. Некоторые экспертизы Возрожденного трудно назвать «экспертизами» в точном значении этого слова, работу подобного уровня мог выполнить обычный прозектор с кафедры патанатомии или судебной медицины любого медицинского вуза страны, т. е. специалист без высшего медицинского образования. Роль эксперта Возрожденного зачастую сводилась к роли обычного наблюдателя — он вносил в свои акты только то, что видел. Это особенно заметно в случаях вскрытия тел Дубининой, Золотарева и Тибо-Бриньоля.

2. Можно без колебаний утверждать, что к 9 мая 1959 г., т. е. моменту проведения вскрытия тел, найденных в овраге, следователь Иванов уже взял курс на сворачивание уголовного расследования. Иванов уже знал, что нового продления сроков ведения следствия он в конце мая не получит (либо не станет об этом просить), а потому никакого суда и выдвижения обвинений против конкретных лиц не последует. На это совершенно недвусмысленно указывает тот факт, что акты судебно-медицинских экспертиз Дубининой, Золотарева, Колеватова и Тибо-Бриньоля остались не подписаны понятыми. Возрожденный мог передать следователю документы в таком виде лишь получив от последнего гарантию того, что данные документы никогда не покинут стен прокуратуры. Выражаясь проще, Иванов должен был сказать судмедэксперту примерно следующее: «Борис Алексеевич, не волнуйтесь, эти документы никто никогда не увидит!».

3. Очень странной представляется идентификация трупа Семена Золотарева, принимая во внимание всю совокупность привходящих данных: а) отсутствие документов, удостоверяющих личность; б) минимальное сходство трупа с известными прижизненными фотографиями Золотарева; в) отсутствие надежных ориентирующих признаков и особых примет погибшего. Татуировки не могли выступать в качестве последних, поскольку почти все они располагались на предплечьях обеих рук и были всегда скрыты одеждой. Тем более в зимнее время! Лишь татуировка «Гена» находилась у основания большого пальца правой руки, но имя «Гена» никак не указывает на человека, которого зовут Семен. Вряд ли даже родная мать могла в точности назвать, какие татуировки имел ее сын. Еще меньше информации для идентификации трупа несли коронки и зубные мосты Золотарева, поскольку судмедэксперт явно не имел стоматологической карты погибшего и не описал в своем акте их точное расположение. Особо стоит отметить тот факт, что Возрожденный в акте СМЭ назвал Золотарева Александром Алексеевичем, а не Семеном Алексеевичем, как было бы правильно. Это означает, что в распоряжении следствия даже 9 мая не было документов, удостоверяющих личность погибшего! По формальным признакам Возрожденный должен был вскрывать Золотарева как «неизвестного умершего», и никакие увещевания следователя в такой ситуации на судмедэксперта подействовать не могли. А вдруг судмедэксперт оказался бы прав и выяснилось, что к группе примкнул некий неизвестный?! Однако некто нашел нужные аргументы и убедил Возрожденного, что «неизвестный труп» очень даже известен. И этот загадочный некто явно не был студентом УПИ и уж точно не был следователем Ивановым. В дальнейшем мы вернемся к этому неожиданному выводу и отыщем другие свидетельства существования влиятельного и хорошо информированного человека, принимавшего деятельное, хотя и опосредованное, участие во всех злоключениях группы Игоря Дятлова (как до, так и после ее трагической гибели).

4. Представляется не случайной странная «забывчивость» судмедэксперта Возрожденного, ни разу не засвидетельствовавшего в актах своих экспертиз по «делу группы Дятлова», что «других повреждений на теле погибшего не установлено». Напомним, это была обязательная формулировка, завершающая собою описательную часть акта СМЭ. Она следовала (вернее, должна была следовать) после фиксирования в тексте результатов «контрольного прощупывания» костей, хрящей и суставов. В забывчивость эксперта верится с трудом, скорее можно предположить нечто иное — Борис Алексеевич старательно избегал упоминаний о проведении «контрольного прощупывания» и не желал фиксировать на бумаге, в официальном документе, что «иных повреждений», кроме описанных в акте СМЭ, погибший не имел. Почему?

Побудительных причин могло быть несколько, и самая очевидная из них заключается в том, что повреждений на трупах было существенно больше, нежели зафиксировано в актах экспертиз. Но Возрожденного убедительно просили «не писать лишнего» и «не раздувать список». Кто просил и насколько категорично, мы сейчас сказать не можем, скорее всего сам следователь Лев Никитич Иванов, не желавший «раскручивать дохлое дело» ни в начале, ни тем более в самом конце. Вместе с тем судмедэксперт Возрожденный прекрасно знал недавние истории разоблачений «бериевских злодеяний» и «многочисленных перегибов культа личности». Они отнюдь не закончились расстрелом Берия в декабре 1953 г., расстрелы высокопоставленных коммунистических сатрапов — всякого рода цанав, рапав и их присных — продолжались много позже. Не забываем, что Багирова, например, расстреляли весной 1956 г. — всего за 3 года до описываемых событий! По стране катился вал реабилитаций, выжившие жертвы сталинских репрессий и их близкие требовали пересмотра дел и наказания виновников их мучений.

И Возрожденный не мог не думать о том, что в скором времени успешно закрытое следователем-криминалистом Ивановым «дело о погибшей группе Дятлова» вновь откроет какой-нибудь следователь Петров… Или Сидоров. И назначение повторной судмедэкспертизы с сопутствующей эксгумацией захороненных тел будет первым шагом, который предпримет любой новый следователь. Да что там эксгумация! Возрожденный мог опасаться назначения повторных экспертиз уже по прибытии тел в Свердловск! Отец погибшей Людмилы Дубининой — крупный чиновник в Управлении лесной промышленности Свердловского совнархоза, квартира у семьи Дубининых находилась в сугубо номенклатурном «Доме горсовета № 3» на улице Декабристов, 16/18, знакомом всем жителям Свердловска. Кому известны связи такого человека и его возможности влиять на следствие?! Да никому! И если Возрожденный не хотел быть пойман на очевидной фальсификации экспертиз, — а в свои 37 лет он прекрасно понимал, чем это чревато, — ему надлежало зафиксировать те повреждения, скрыть которые будет невозможно, и предоставить следствию документ, составленный в максимально неопределенной форме. Это спасало его от возможного в будущем уголовного преследования. Потому что неполный документ — это все-таки не фальсифицированный, это огрех, халатность, но не умышленное искажение информации, предоставляемой следствию. Именно страх перед возможной проверкой его собственной работы толкал Возрожденного на то, чтобы составлять проанализированные нами документы именно так, а не иначе.

5. Красноречивее любых слов нежелание судмедэксперта Возрожденного дать объяснение отсутствию глаз у Золотарева и Дубининой, а также языка у последней. Попытки современных исследователей трагедии группы Игоря Дятлова «списать» подобные повреждения на далеко зашедший процесс гниения не выдерживают критики. Если бы исчезновение глаз и языка действительно было связано с этим, то Возрожденный обязательно указал бы на данное обстоятельство. Ведь подобное объяснение не только не противоречило общей линии расследования, которую можно выразить словами «виноватых нет», а как раз прямо ее поддерживало. Но Борис Алексеевич ничего подобного в своих ответах на вопросы следователя Иванова не сказал и в заключениях, отметив «повреждения мягких тканей головы», о глазах и языке (с диафрагмой рта) не упомянул ни единым словом (язык и глаза не являются мягкими тканями головы — это самостоятельные органы!). Толкование такого поведения судмедэксперта может быть только одно — он понял, что исчезновение глаз и языка связано с внешним травмирующим воздействием и не может быть объяснено естественными процессами и причинами, но зафиксировать на бумаге свое открытие не пожелал. Скорее всего, по просьбе или под прямым давлением следователя Иванова (или более высокопоставленного представителя облпрокуратуры — этого мы не узнаем никогда). Но и замалчивать увиденное Борис Алексеевич тоже побоялся, вполне разумно опасаясь назначения повторной экспертизы и ревизии его собственной работы.

Как видим, немые документы более чем полувековой давности оказались очень даже «говорящими». Самим фактом отсутствия тех или иных записей они сказали нам больше, чем их присутствием.

На основании всего изложенного выше можно считать доказанным, что Борис Алексеевич Возрожденный был не свободен в высказывании своих мнений и предположений, особенно на заключительном этапе расследования, когда обнаруженные на трупах последней четверки туристов телесные повреждения вступили в явное противоречие с превалирующей версией следствия «виноватых нет, все погибли от несчастного случая». Информация, шедшая вразрез этому суждению, была крайне неудобна следователю Иванову и руководству областной прокуратуры, поскольку могла помешать скорому закрытию «дела», о чем уже было принято принципиальное решение.

Приняв к сведению этот вывод, постараемся понять, что же именно означают обнаруженные Возрожденным телесные повреждения и каковы те выводы, которые судмедэксперт должен был сделать, но не сделал в силу описанных выше обстоятельств.

ГЛАВА 14

КРАТКИЙ АНАЛИЗ РЕЗУЛЬТАТОВ СУДЕБНО-МЕДИЦИНСКХ ЭКСПЕРТИЗ ТЕЛ ДУБИНИНОЙ, ЗОЛОТАРЕВА, КОЛЕВАТОВА И ТИБО-БРИНЬОЛЯ

Завершая описание и разбор телесных повреждений, зафиксированных при проведении судебно-медицинских экспертиз тел туристов, найденных в овраге, и принимая во внимание соображения, изложенные в предыдущей главе, подведем некоторые итоги:

1. Сила, воздействие которой послужило причиной смерти Дубининой, Золотарева и Тибо-Бриньоля, безусловно была очень значительной.

2. В случае Золотарева и Дубининой можно видеть удивительное единообразие как внешнего силового воздействия, так и обусловленных им переломов ребер.

3. Примененная сила действовала с высокой точностью и избирательностью. Несмотря на разный рост и вес Дубининой и Золотарева, внешнее воздействие, сломавшее ребра обоим, не задело ключиц, но при этом поломало вторые (и нижележащие) ребра. Удивительна, прямо-таки невероятна, прицельность приложения этой нагрузки! Чувство удивления только возрастет, если мы примем во внимание то, что неповрежденными остались плечевые кости рук. В самом деле, трудно даже вообразить, какое положение должно занимать человеческое тело в момент причинения ему естественным образом столь странных повреждений. Если человек лежит на спине и на него неуправляемым образом наваливается некая значительная масса, то он должен получить перелом ключиц — в силу анатомических особенностей они расположены так, что в лежачем положении возвышаются над грудной клеткой. Если человек лежит на боку, то в случае неприцельного воздействия на грудную клетку большой падающей массы должны быть поломаны кости вышележащей руки… Но ничего этого мы не видим. Невозможно представить, чтобы некое неприцельное и неуправляемое воздействие стихийной природы (сход лавины, подвижка пласта прочного (фирнового) снега, свалившееся на грудь дерево и т. п.), в двух случаях проявило такую поразительную точность в выборе точки приложения.

4. Нельзя не заметить удивительной однотипности и других телесных повреждений, прежде всего «дефектов мягких тканей» на задних частях головы. Такие «дефекты» мы видим у Людмилы Дубининой (на левой теменной кости), у Семена Золотарева (в правой теменной области) и Александра Колеватова (за правым ухом). Судмедэксперт Возрожденный квалифицировал данные повреждения как посмертные и вряд ли сильно покривил душой против истины. Однако очагом посмертного гниения плоти почти всегда является место нарушения целостности кожного покрова. Другими словами, трое из четырех погибших получили травмы с рассечениями кожи незадолго до смерти, возможно в самые последние минуты жизни (отсутствие отечности указывает на быстрое прекращение полноценного кровообращения в этом месте). Теоретически можно, конечно, предположить, что трое из четырех человек, найденных в овраге, естественным образом падали назад и ударялись затылками о всевозможные твердые преграды — камни, стволы деревьев и т. п. Но нельзя не признать такую «падучесть» очень странной. Мы помним, что Людмила Дубинина, Семен Золотарев и Александр Колеватов не имели обморожений (в отличие от своих товарищей, погибших на склоне и у кедра) и если они и страдали от холода, то страдания эти были скорее психоэмоционального уровня, нежели физиологического. С точки зрения человеческой физиологии, они еще не успели дойти до той степени переохлаждения, когда у замерзающего начинается глубокое торможение нервной системы и сопутствующие этому опасные последствия — утрата координации движений, способность поддержания равновесия и пр. (так называемый сопор).

Если первопричиной формирования отмеченных Возрожденным «дефектов мягких тканей» действительно явились рассечения кожи, то объяснить их естественным травмированием никак не получается — такое объяснение идет вразрез и с повседневным опытом, и со здравым смыслом.

5. В развитие предыдущего пункта следует упомянуть о другом не менее странном совпадении, отмечаемом опять-таки у тех же самых трех из четырех членов группы, обнаруженных в овраге (т. е. у Дубининой, Колеватова и Золотарева). Речь идет о локализации «дефектов мягких тканей» на лицевой части головы. Эти дефекты странным образом оказались сгруппированы в районе надбровных дуг и переносицы (с обнажением костей черепа). Все трое не имели бровей, а Дубинина и Золотарев — еще и глаз. Примечательно, что у Тибо-Бриньоля, чье тело находилось в непосредственном контакте с телами Золотарева и Колеватова, ничего подобного не отмечалось. У Тибо-Бриньоля судмедэксперт зафиксировал сползание волос и эпидермиса, но это следствие пребывания трупа в воде, а не какого-то особенно быстрого разложения плоти. Вот тут бы прокурору-кримина-листу и поинтересоваться у замечательного судмедэксперта, «как судебная медицина объясняет такое странное различие посмертных изменений, наблюдаемое у лиц, находившихся в одинаковых условиях окружающей среды одинаковое время», но нет, вопроса такого не последовало. Думается, по двум причинам: во-первых, следователь Иванов, имея криминалистическое образование и неплохо разбираясь в судебной медицине, знал, каким будет ответ Возрожденного, а во-вторых, ожидаемый ответ никак не мог устроить следователя.

6. Помимо однотипных повреждений мягких тканей в области надбровных дуг и переносицы, отмеченных судмедэкспертизой у трех из четырех погибших, в актах СМЭ мы видим и другое любопытное совпадение, которое, опять-таки, наблюдается у трупов трех человек — на этот раз у Дубининой, Колеватова и Тибо-Бриньоля. Речь идет о наличии очагов разложения плоти («дефектах мягких тканей») в районе челюстей погибших. В акте судмедэкспертизы тела Людмилы Дубининой мы находим упоминание об «отсутствии мягких тканей верхней губы справа с истончением ее краев и обнажением альвеолярного края верхней челюсти и зубов». В случае с Александром Колеватовым судмедэксперт оказался более точен, он даже измерил обнаруженное повреждение (дословно: «В области правой щеки дефект мягких тканей на участке размером 4,0 х 5,5 см неправильно овальной формы с подмятыми сглаженными, истонченными краями. Дном дефекта <…> являются кости нижней челюсти»). И наконец, относительно Николая Тибо-Бриньоля читаем: «В области верхней челюсти слева дефект мягких тканей неправильной овальной формы размером 3,0 х 4,0 см с истонченными и слегка подмятыми краями, с обнажением альвеолярного края верхней челюсти». Если полагать, что очагом гниения явилось повреждение кожи, то оказывается, что двое погибших — Колеватов и Дубинина — имели схожее травмирование в нижней части лица справа, а Тибо-Бриньоль опять-таки в нижней части лица, но с левой стороны. Можно с большой уверенностью утверждать, что изначальной причиной описанных в п. 4–6 «дефектов мягких частей» явились рассечения кожи (более или менее крупные — об этом судить сейчас невозможно), но эти раны не сохранились ввиду последовавших очаговых посмертных изменений (гниения и аутолиза). Эти моменты не были разъяснены судмедэкспертом ни в текстах экспертиз, ни в ответах на вопросы следователя, хотя такого рода предположения были не только допустимы, но и необходимы, поскольку способствовали прояснению картины случившегося с погибшими незадолго до смерти.

7. Весьма необычной представляется локализация травмы черепа Тибо-Бриньоля. Удар камнем (или падение на камень) исключил сам судмедэксперт Возрожденный еще в 1959 г., отвечая на вопросы следователя Иванова после приобщения к делу результатов майских экспертиз. Соответствующий допрос, весьма, кстати, короткий и невнятный, в деле имеется. Чтобы дать объяснение странному повреждению черепа Тибо, некоторые самодеятельные исследователи предположили, что голова пострадавшего во время схода лавины попала на объектив фотоаппарата, который вдавился в череп на глубину 2 см. Фотоаппарат, правда, не очень годится на роль источника воздействия, ибо еще никто не видел фотоаппаратов с некруглыми объективами размером 3 х 2,5 см, но «фотоаппарат-убийца» является единственным объяснением, которое хоть как-то позволяет исключить из рассмотрения человеческий фактор в качестве источника воздействия на череп Тибо. Ведь все прочие предметы, имевшиеся в распоряжении группы Дятлова (топоры, алюминиевые кружки и т. п.), не подходят по причине совсем уж очевидного несоответствия размеру участка травмирования. Однако, как увидим из дальнейшего, ни о каких сходах лавин 1 февраля 1959 г. на склоне Холат-Сяхыл говорить не приходится. Кроме того, травмированный на склоне горы Тибо не перенес бы ночной транспортировки в долину Лозьвы.

8. Непредвзятое рассмотрение описанных Возрожденным травм подводит к единственно логичному и обоснованному выводу о месте и времени их причинения. Дубинина, Золотарев и Тибо-Бриньоль получили телесные повреждения внизу, в районе оврага, и случилось это незадолго до их смерти. Можно сказать иначе: травмирование предопределило их смерть либо там, где в мае 1959 г. нашли их тела, либо где-то неподалеку. Предположения, согласно которым туристы могли быть травмированы в другом месте, скажем, на склоне Холат-Сяхыл, лишены всякого смысла.

Появление такого рода гипотез может быть объяснено лишь желанием некоторых исследователей подтянуть факты под те или иные надуманные версии. Попытки провести параллели между настоящим случаем и некими историческими фактами, когда туристы либо спортсмены с переломами рук, ног или ребер сохраняли определенную двигательную активность, не выдерживают критики. В мировой истории спорта (в частности альпинизма) действительно известны случаи феноменальной стойкости в перенесении боли, но все они имели место с зарубежными спортсменами и относятся к сравнительно недавнему времени (начиная с 1970-х гг.). Иностранные альпинисты могли успешно завершать свои походы со сломанными ребрами лишь потому, что в их распоряжении имелись мощные психостимулирующие препараты, снимающие боль и мобилизующие психофизические возможности организма. Ничего подобного у туристов из группы Дятлова не было и в помине, поэтому к такого рода историческим параллелям надо подходить очень осторожно. А если точнее, их надо просто избегать ввиду неуместности.

9. Необходимо однозначно указать на важный момент, который без должного разъяснения грозит остаться непонятым большинством читателей, мало знакомым с судебной медициной. Тела, найденные в овраге, подверглись заметному разложению, что и зафиксировано в актах судебно-медицинских экспертиз. Но разложение это происходило вовсе не в ручье, с температурой воды около 0 °C, как может кто-то ошибочно подумать. Разложение плоти развилось в морге в период с 5 по 9 мая 1959 г. во время разморозки промороженных тел. В ручье имела место мацерация кожи, но это явление другой природы, нежели гниение и аутолиз (аутолиз — это распад клеток под воздействием собственных ферментов без участия микроорганизмов, а гниение — это уничтожение тканей под воздействием микроорганизмов, которое развивается при исчезновении имунного барьера). Кстати, гнилостные бактерии в своем большинстве являются аэробными, т. е. нуждаются в доступе кислорода, которого в ледяной воде под 4-метровой толщей льда и снега почти не было. Другими словами, тела погибших были извлечены из оврага практически в том же самом состоянии, в каком они оказались там 1 февраля. А значит, глаза Семена Золотарева, а также глаза и язык Людмилы Дубининой исчезли именно тогда.

10. Необычные телесные повреждения лиц, найденных в овраге, заставляют иначе взглянуть на травмы некоторых членов «первой пятерки», прежде всего Дорошенко. Выделение серой пены из его дыхательных путей является серьезным (хотя и косвенным) свидетельством физического насилия, которое он испытал незадолго до наступления смерти. Возможно, именно это насилие и спровоцировало его смерть (по крайней мере, ускорило). Каким мог быть источник этого специфического воздействия, будет рассмотрено в соответствующем месте настоящего исследования.

Со времен Аристотеля философам был хорошо известен принцип «минимальной достаточности обоснования». Иногда его ошибочно называют «правилом Оккама» (или «бритвой Оккама») в честь францисканского монаха Уильяма Оккама, которому приписывают авторство, что не совсем верно. Альберт Эйнштейн удачно выразил упомянутый принцип лаконичной фразой: «Все следует упрощать до тех пор, пока это возможно, но не более того». К сожалению, зачастую эти слова интерпретируются весьма вульгарно, и потому нередко можно слышать от людей, считающих себя хорошо образованными, что-де «бритва Оккама» сводится к аксиоме «из всех возможных объяснений верным окажется самое простое».

Увы, Оккам никогда не утверждал ничего подобного, точно так же как не делал этого и Эйнштейн. Гибель группы Игоря Дятлова является классическим примером того, что вульгарная трактовка «правила Оккама» не работает в реальной жизненной обстановке и простыми объяснениями отнюдь не всегда можно истолковать сложные события или явления. Изложенные в этой и предыдущих главах доводы с очевидностью доказывают, что картина случившегося с погибшей группой туристов была крайне непростой, неочевидной и не имела явных логических связей между этапами развития трагедии. Объяснить гибель группы естественными и очевидными соображениями, увы, не получится при всем желании. Нам придется искать связи неочевидные, логику нетрадиционную, а мотивы — умышленно замаскированные. Ну, а всем любителям вспоминать к месту и не к месту старика Оккама мы рекомендуем найти возможность ознакомиться с его философским наследием не в пересказе.

Рассказ о судебно-медицинском исследовании трупов четырех туристов, обнаруженных в овраге, будет неполным без упоминания весьма интригующего нюанса, не попавшего в дело, но плодящего всевозможные догадки уже несколько десятилетий. В воспоминаниях Генриетты Елисеевны Чуркиной, эксперта-криминалиста, что исследовала в апреле 1959 г. палатку группы Дятлова, есть посвященный этому странному обстоятельству фрагмент: «Присутствовала я и при медэкспер-тизе трупов, которую проводил Борис Возрожденный. Хорошо помню, когда сняли с них одежду и развесили на веревках, мы сразу обратили внимание, что она имеет какой-то странный светло-фиолетовый оттенок, хотя и была самых разных цветов. Я спросила Бориса: “Тебе не кажется, что одежда чем-то обработана? Он согласился”».

Честно говоря, не знаешь, чему больше удивляться в этом бесхитростном рассказе — простодушию лентяя или незамутненной наивности глупца. Казалось бы, два эксперта — Возрожденный и Чуркина — люди с высшим образованием, компетентные в неких весьма узкоспециализированных вопросах, привлечены к описанию и исследованию трупов погибших людей и их вещей в рамках расследования весьма неординарного уголовного дела, и они в силу своего положения просто обязаны были постараться выжать всю доступную информацию из всех возможных источников. У них перед глазами некий необычный феномен — появление в окраске одежды погибших странного фиолетового фона, и им, казалось бы, следует приложить все возможные усилия, чтобы понять природу этого феномена. И что же делают эти компетентные чудо-специалисты? Да ровным счетом ничего. Можно подумать, будто у живущих на Земле людей одежда сама собой окрашивается в фиолетовые тона и оттенки каждый день… ну, или через день. А потому удивляться этому особенно и не стоит, подумаешь, какой пустяк: сегодня одежда окрасилась у дятловцев в овраге, а завтра — у нас с вами, эка невидаль!

Закон дает эксперту право выйти за рамки поставленных перед экспертизой вопросов и сообщить следователю, назначившему экспертизу, информацию, о которой тот вовсе даже и не спрашивал. Закон мудр, за каждой его нормой — опыт тысяч и тысяч уголовных дел и человеческих судеб, и законодатель прекрасно понимает, что следователь может быть загружен несколькими сложными расследованиями, он может упускать из виду какие-то существенные нюансы, наконец, может быть банально некомпетентен в каких-то узкоспециализированных областях. Именно поэтому он и обращается к эксперту — узкому специалисту, дабы тот указал и подсказал то, что следователь не увидит, не поймет, не расшифрует. И вот эксперты Возрожденный и Чуркина увидели в морге центральной больницы города Ивделя странный и необъяснимый феномен, обсудили его и… благополучно забыли.

Нет его в деле, не упоминается светло-фиолетовый оттенок одежды погибших. Шапочки, трусы, носки, скомканные перчатки в правом кармане куртки Тибо-Бриньоля — это все есть, а вот изменение цвета одежды опущено за ненадобностью. Самое нелепое в этой ситуации, абсурдное, если хотите, состоит в том, что эксперт Чуркина, рассказывая о случившемся, не почувствовала саморазоблачительности своего рассказа. Фактически она сказала «хреновые мы с Возрожденным эксперты, ленивые, тупые», но даже и не заметила этого. Ну как, скажите, можно было игнорировать такое странное явление? А вдруг оно опасно, вдруг на одежде осаднения мышьяка… сурьмы… ртути или какого иного минерального яда?! Надо бы проверить, надо бы разобраться, в чем причина появления странного оттенка! И ладно бы еще, коли попытка установить причину этого странного феномена не увенчалась успехом — это можно было бы списать на несовершенство оборудования и отсутствие должных методик исследований, но ведь никто даже и не попытался ничего выяснить.

Пусть читатель простит это вынужденное отступление, ибо в контексте настоящего исследования оно имеет особый смысл. Дело в том, что на основании присутствия странного оттенка одежды некоторые из исследователей трагедии группы Игоря Дятлова сделали весьма и весьма далеко идущие выводы. О том, например, что на месте гибели группы было некое вещество, вызвавшее помутнение рассудка и последующий побег по склону. Более того, существует даже по-настоящему дикая версия об ослеплении «дятловцев», которые, лишившись возможности видеть окружавшие их предметы, лезли на кедр за дровами вслепую, наощупь… И смеяться тут не надо, игры человеческого разума порой способны завести очень далеко! А таинственное вещество, вызвавшее ослепление, попало на склон Холат-Сяхыл из баллистической ракеты, чей полет аварийно завершился в ту ночь в этом месте.

В действительности феномен этот, если только он на самом деле существовал объективно, а не пригрезился Чуркиной (поскольку Возрожденный никогда о подобном не рассказывал), по целому ряду причин никак не мог быть связан с жидким ракетным топливом (нам приходится говорить именно о ракетном топливе, поскольку многие версии гибели группы Дятлова так или иначе увязывают случившуюся трагедию с ракетными испытаниями в районе перевала, о чем будет подробнее рассказано в соответствующем месте — так что сейчас мы немного забегаем вперед).

Во-первых, жидкий кислород и керосин, на которых летали тогдашние стратегические ракеты Р-7, одежду не окрашивают. Жидкий кислород — это криогенное топливо, глубоко охлажденное; попав на одежду, он вызвал бы ее мгновенную глубокую заморозку с образованием инея, и человек в такой одежде умер бы очень быстро с весьма характерными признаками термического воздействия. Ничего подобного, как мы знаем, с дятловцами, найденными в ручье, не происходило. Керосин, используемый ракетчиками, никогда не подкрашивался голубым, поскольку любая минеральная присадка могла сказаться на его физикохимических свойствах, что было недопустимо. Во-вторых, другое ракетное топливо — гептил (несимметричный диметил-гидразин), который в то время начал отрабатываться советскими ракетчиками, становится токсичен при концентрации в воздухе примерно в 50 раз ниже порога человеческого обоняния. Другими словами, туристы надышались бы гептила до смерти еще до того, как успели бы заметить появление подозрительного запаха и бросились бы спасаться. В случае падения гептиловой ракеты неподалеку от палатки и воздействия облака на дятловцев ни о каких забегах по склону и лазании по кедру вслепую говорить не приходится.

Но если светло-фиолетовый оттенок на одежде дали не следы ракетного топлива, то что?

Возможно, отгадка этого феномена кроется в том, что прокрашивание ткани странным веществом наблюдалось лишь на одежде лиц, найденных в ручье. Другими словами, именно вода ручья содержала некий минеральный краситель, придавший ей светло-фиолетовый оттенок. Урал богат полезными ископаемыми, и вполне возможно, что недра Отортена и Холат-Сяхыл скрывают залежи неких руд и минералов, подходящие близко к поверхности Земли либо вообще выходящие на поверхность. Косвенно эту догадку подтверждает факт наличия в районе Холат-Сяхыл мощной локальной магнитной аномалии. На ее существование впервые указал петербургский исследователь гибели группы Дятлова Евгений Вадимович Буянов, побывавший на месте трагедии и обнаруживший, что стрелка компаса на перевале указывает не на северный магнитный полюс, а отклоняется к западу на ЗГ. Принимая во внимание, что для Ивдельского района в целом магнитное склонение считается восточным и принимается равным 17°50′, видим, что магнитная аномалия искажает показания компаса почти на 50° (31 °+17°50′ = 48°50′)! Это очень много.

Если же говорить о появлении именно светло-фиолетового оттенка, то его мог придать одежде минерал халькантит (другое название — цианозит), сопровождающий медно-сульфидные месторождения. Он хорошо растворим в воде и встречается на Урале, в частности в районе Турьинских рудников (Северный Урал, примерно 240 км южнее Холат-Сяхыл). Нет ничего невозможного в том, чтобы выходы халькантита оказались в верховьях Лозьвы. Данное предположение не претендует на истину в последней инстанции и нуждается в проверке опытным путем (для этого достаточно будет поместить в притоках Лозьвы в районе перевала Дятлова на несколько недель образцы ткани и посмотреть, произойдет ли прокрашивание). Однако такая гипотеза куда разумнее фантазий о необыкновенном ракетном топливе, избирательно воздействующем на четверых из девяти человек в палатке, не оставляющем следов химического поражения людей, но при этом чудесным образом окрашивающем их одежду.

Завершая анализ аспектов, связанных с судебно-медицинским описанием гибели туристов группы Игоря Дятлова, следует, пожалуй, остановиться на последней мрачной легенде, обычно упоминаемой в данном контексте. Имеется в виду пресловутый «необычный цвет кожи» погибших, о котором упоминали свидетели мартовских похорон 1959 г. (в мае похороны тел Дубининой, Золотарева, Колеватова и Тибо-Бриньоля проводились в закрытых гробах, так что никто из посторонних ничего особенного не увидел, потому и не родилась очередная легенда). В странной окраске кожи лиц и рук погибших туристов участники похоронной процессии усматривали подспудное указание на тайну трагедии, им казалось, что если правильно «прочесть» этот знак, то разгадка обязательно приблизится.

На самом деле, как нам представляется, в данном случае мы имеем дело с классическим мифом, для рождения которого необходимо совпадение двух условий: а) наличие реального события («информационного повода»), преувеличенного в момент восприятия и искаженного при последующей передаче; б) готовность людей некритично воспринять искаженную информацию и передать ее дальше, усиливая искажение собственными домыслами.

Что было на самом деле? Безусловно, в глазах рядовых горожан-обывателей погибшие выглядели странно и даже жутко. Не забудем, что первая пятерка дятловцев очень сильно поморозилась — обморожения пальцев рук 3-4-й степени описаны практически у всех погибших. Подобное обморожение даже рукам живого человека придает такой вид, словно они обсыпаны графитовым порошком, — это необратимый некроз тканей (который для живого человека закончится 100 %-й ампутацией обмороженной конечности). Плюс к этому у некоторых погибших, например Юрия Дорошенко и Рустема Слободина, были обморожены по меньшей мере до 3-й степени нос и уши, имевшие из-за этого багровый цвет. Безусловно, на участников похоронной процессии определенное впечатление произвел также вид телесных повреждений, заметных на руках и лицах погибших. Это еще более усиливало и без того тяжелое впечатление от их вида.

Но на самом деле все рассказы о «необычном виде» не несут никакой рациональной информации, они скорее дезориентируют. «Необычность» цвета кожи дятловцев — кажущаяся. Погибшие пролежали на воздухе почти месяц, и отнюдь не все время они были засыпаны снегом! Фактически открытые части их тел подвергались дублению. И наконец (это самое главное!), промерзание тел привело к замерзанию всех жидкостей в организме, образованию микрокристаллов льда, которые, расширяясь, разрушили внутриклеточные структуры. Когда в дальнейшем произошла разморозка тел в морге, ни о каком восстановлении естественного цвета кожных покровов, разумеется, не могло быть и речи.

Из актов СМЭ нам известен приблизительный цвет кожных покровов погибших: «лилово-красный», «кайма губ буро-лиловая»; у Возрожденного можно найти немало таких эпитетов. Нет никаких оснований предполагать, будто необычность этого цвета объясняется воздействиями особой природы — химическими либо термическими ожогами или чем-то подобным. Сам Борис Алексеевич никаких особых ремарок по поводу цвета кожных покровов не делает, по умолчанию считая таковой обычным для людей, погибших от переохлаждения и находившихся на открытом воздухе почти месяц (мы уже убеждались — и не раз! — что Возрожденный многое не отразил в своих актах, но в этом вопросе его описания кажутся объективно-исчерпывающими). Поэтому легенда о «необычном цвете кожи» погибших туристов группы Дятлова объясняется обычной неосведомленностью подавляющей массы населения о том, как же должны выглядеть тела замерзших людей, побывавшие в сходных условиях. Много ли жители Свердловска видели умерших от гипотермии и много ли они видели промороженных, а затем размороженных трупов? Думается, что 99,9 % свердловчан — вообще ни одного. Поэтому сравнивать им было не с чем, а значит, и говорить о «необычности» у свидетелей нет никаких оснований. Именно в силу этого предание о «странном цвете кожи» погибших можно смело отнести к разряду мифов и более не вспоминать о нем как не содержащем пригодной для анализа информации.

ГЛАВА 15

ФИЗИКО-ТЕХНИЧЕСКАЯ ЭКСПЕРТИЗА. ПРЕКРАЩЕНИЕ РАССЛЕДОВАНИЯ, ЗАКРЫТИЕ УГОЛОВНОГО ДЕЛА

Итак, 9 мая 1959 г. судмедэксперт Возрожденный закончил свою скорбную работу и тела четырех туристов, найденные в овраге, были отправлены в Свердловск для предания земле. Погибшие находились в закрытых гробах, и их тела не были предъявлены близким, лишь отец Людмилы Дубининой — Александр Николаевич — сумел добиться, чтобы для него было сделано исключение. Увидев останки дочери, он едва не лишился чувств.

Г роб с телом Семена Золотарева забрала его мать, приехавшая с Северного Кавказа, остальные трое туристов были похоронены на Михайловском кладбище рядом со своими товарищами по группе, чьи тела нашли в феврале — марте. Теперь там поставлен общий монумент с фотографиями туристов, а также студента УПИ Никитина, похороненного здесь же. Есть среди них и фотографии Кривонищенко и Золотарева, хотя захоронения их находятся в других местах.

Во время майских похорон не обошлось без душераздирающих моментов. Так, например, мать Николая Тибо-Бриньоля вспомнила, как не хотела отпускать сына в этот январский поход, уговаривала его покончить с туристическими вылазками на природу, мол, не мальчик он уже, институт закончил, пора взрослеть. Коля пообещал матери, что этот поход будет последним в его жизни… Так и случилось.

Подобную же историю рассказали родители Людмилы Дубининой. Буквально за два дня до начала похода им дали квартиру в большом, из нескольких корпусов, доме на улице Декабристов. Переезд и ремонт — дело всегда хлопотное, тем более что младшему брату Люды предстояло в ближайшие дни отправиться на преддипломную практику в другой город. В общем, лишняя пара рук при переезде не помешала бы, и родители уговаривали дочь не отправляться на Отортен. Не послушала!

Фотография из похода, сделанная, скорее всего, утром последнего дня. Слева направо: Игорь Дятлов, наклонившийся в сторону фотографа, Семен Золотарев, Людмила Дубинина и Георгий Кривонищенко, вытряхивающий золу из самодельной печки. (Обратите внимание на финский нож на поясе Кривонищенко. Особое внимание — на палатку, точнее подвеску ее конька на веревке-оттяжке, которая закреплена на близрасположенных деревьях.) Рассматривая фотографии этого похода, трудно удержаться от мысли, что Люда явно тяготела к более старшим участникам группы — Золотареву и Тибо. Нам еще придется особо разбираться с «психологическими профилями» участников похода, поскольку их личностные предпочтения несомненно влияли на принятие решений в последние часы жизни.

И как горько теперь было вспоминать об этом родителям…

Изложение фабулы расследования будет далеко не полным, если не коснуться финальной ее части — странного и необъяснимого на первый взгляд сюжетного зигзага, связанного с пресловутой радиологической экспертизой. Это один из самых темных (и не проясненных поныне) моментов расследования.

О чем идет речь?

На протяжении недели — с 18 по 25 мая 1959 г. — радиологическая лаборатория Свердловской городской санитарно-эпидемиологической станции проводила исследования биологических материалов, извлеченных из тел Дубининой, Золотарева, Колеватова и Тибо-Бриньоля, а также их одежды, на предмет обнаружения радиоактивных веществ. Всего исследованию подверглись 10 фрагментов одежды, снятой с тел погибших, и 25 биосубстратов. Кроме того, в ходе экспертизы была проверена радиоактивность биологических материалов безымянного трупа из Свердловска, данные по которому рассматривались в качестве эталонных. О том, что именно обнаружили свердловские радиологи, будет сказано ниже, пока же сделаем совершенно необходимую в этом месте ремарку.

В те далекие времена радиоактивность воспринималась совершенно не так, как ныне. С одной стороны, существовала явная недооценка вредных факторов радиации, особенно нейтронного излучения, что обусловило создание нейтронных боеприпасов с заметной задержкой (эта разновидность термоядерного оружия появилась лишь в середине 1970-х гг.). Первые реакторы по наработке расщепляющихся материалов для ядер-ного оружия не имели изолированного от внешней среды первого теплообменного контура, другими словами, пропущенный через реактор пар после конденсации в холодильнике банально сливался в озеро-теплообменник. Тепловыделяющие элементы для реакторов подводных лодок на территории военно-морских баз хранили под открытым небом за обычным дощатым забором, словно поленья на даче. Весьма активные изотопы широко использовались на нанесения индикации на различные приборы военного назначения и «командирские» часы… Примеры можно продолжать, но мысль, полагаю, вполне понятна.

Но, с другой стороны, расщепляющиеся материалы тогда еще не получили широкого распространения в быту — их почти не было в медицине, в устройствах пожарной сигнализации и т. п. Поэтому в Советском Союзе источник радиоактивности мог быть связан только с двумя областями жизни — армией или военной промышленностью. Эти сферы курировались госбезопасностью, всесильным тогда КГБ, который любой сигнал о появлении радиоактивности рассматривал с одной точки зрения: «нет ли в случившемся угрозы государственной безопасности СССР?». Угроза здоровью советских людей или утрата сверхдорогих расщепляющихся веществ были уже делом второстепенным, на первом плане для КГБ всегда стояла угроза разглашения государственной тайны. И это, в принципе, логично.

В силу вышеизложенного само по себе предложение следователя провести проверку тел погибших туристов и их одежды на наличие радиоактивности равносильно предложению привлечь к делу КГБ. Для того времени это было только так. Мысль назначить радиологическую экспертизу не могла прийти в голову следователю Иванову на ровном месте, просто от нечего делать.

Для такой экспертизы должны были существовать некие объективные показатели… либо некое требование, серьезное настолько, что его невозможно было игнорировать.

В материалах дела нет никаких объективных предпосылок подозревать наличие радиоактивных материалов на месте трагедии группы Дятлова. А традиции проверять одежду всех трупов дозиметром в 1959 г. в СССР не существовало, какие существует ее в России и ныне. Стало быть, кто-то очень убедительно рекомендовал следователю провести радиологическую экспертизу. Самому Иванову экспертиза эта была совершенно не нужна — дело явно шло под закрытие и он бы преспокойно его закрыл без лишней волокиты. Трупы найдены, следов посторонних лиц на месте преступления нет, ну так зачем тянуть резину, правда? Ан нет, ему дали команду (или рекомендацию — как угодно), и притом с такого серьезного уровня, что следователю Иванову осталось лишь взять под козырек и ответить «есть!».

Самое интересное заключается в том, что экспертиза оказалась не напрасна — благодаря ей действительно нашлись следы радиоактивности. Это было, пожалуй, единственное попадание следствия «в десятку». На фоне бесплодных допросов манси о «молельных камнях», солдат внутренних войск о «светящихся шарах» и халтурно проведенных опознаний вещей тут мы видим вполне логичное (а главное — результативное!) следственное действие. Вроде бы и наобум случившееся, но зато какое удачное!

Есть сильное подозрение, что успех радиологической экспертизы оказался вовсе не случаен. Другими словами, те, кто рекомендовал (или приказал) Иванову назначить ее, отлично знали, каким будет результат. И именно в этом кроется самая большая загадка «дела Дятлова», а вовсе не в проломленном черепе Тибо-Бриньоля и не в сломанных ребрах Золотарева, там-то как раз все очень просто объясняется, как мы увидим в свое время! Главная интрига — в неожиданной, нелогичной, неуместной и при этом такой успешной радиологической экспертизе.

Так что же обнаружили специалисты Свердловской радиологической лаборатории?

Биосубстраты, извлеченные из тел четырех погибших туристов, найденных в овраге, показали, что тела не были радиоактивны. Если точнее, в них не было превышения активности, обусловленной естественным присутствием в человеческом

Фотографии подлинника физико-технической (радиологической) экспертизы некоторых вещей и биосубстратов из тел последних четырех туристов, обнаруженных в мае 1959 г. Обратите внимание на то, что грунт, взятый из-под тела Александра Колеватова, не был радиоактивным, что полностью отметает всякие домыслы о «попадании радиоактивности из ручья». Опираясь на это наблюдение, мы можем с абсолютной уверенностью утверждать, что ни дно оврага, ни талый ручей, протекавший там, радиоактивными не являлись.

Фотографии подлинника радиологической экспертизы (продолжение) организме изотопов. Это означало, что Дубинина, Золотарев, Колеватов и Тибо-Бриньоль не пили зараженную воду и не вдыхали радиоактивную пыль — в общем, не получали внутрь радиацию ни в каком виде.

Кроме того, не оказалось радиоактивных элементов и в грунте из ручья — его тоже проверили, предусмотрительно взяв пробу из-под трупа, обозначенного № 1 (под этим номером фигурировало тело Александра Колеватова).

А вот на трех предметах одежды оказались найдены следы радиоактивного заражения. Хотя их владельцы были пронумерованы и в акте экспертизы не назывались по именам (так и указывалось: «шаровары от № (такого-то)», «свитер коричневый от № (эдакого)»), известно, что эта нумерация совпадает с нумерацией в уголовном деле актов судебно-медицинских экспертиз тел, найденных в овраге. Другими словами, под № 1 в тексте физико-технической экспертизы фигурирует Колеватов, под № 2 — Золотарев, под № 3 — Тибо-Бриньоль, и под № 4 — Дубинина. Радиоактивность на упомянутых трех предметах одежды была локальной, т. е. очаговой, и группировалась на отдельных фрагментах. Площади «пиковой» интенсивности излучения в каждом случае были невелики — не более 100 кв. см ткани. Для свитера, обнаруженного на теле Людмилы Дубининой,

Справка, расшифровывающая акт экспертизы

максимальная активность участка площадью 75 см^2 составила 9900 распадов в минуту (165 Бк), для куска ткани нижней части шаровар Колеватова площадью 55 см^2 — 5000 расп. /мин. (83 Бк), а для фрагмента пояса его же свитера площадью в 70 см^2 — 5600 расп. /мин. (93 Бк). После их помещения в проточную воду на 3 часа произошло заметное снижение радиоактивного фона (на 30–60 %). Это означало, что радиоактивны были не сами нити, пошедшие на изготовление свитеров и штанов, а осевшая на них пыль, которая смылась водой.

Какой именно изотоп (или смесь изотопов) послужил источником излучения, неизвестно. Лабораторный датчик фиксировал бета-излучение, являвшееся следствием распадов атомов; альфа- и гамма-излучения обнаружены не были.

Насколько велики зафиксированные излучения и какую опасность они представляли для владельцев одежды? В принципе, обнаруженная активность была совсем не велика и не опасна. Это если на первый взгляд.

Однако не надо думать, что одежда с почти 10 тысячами бета-распадов в минуту — это норма. Или, по крайней мере, пустяк, который можно запросто проигнорировать. Подразделение радиологического контроля комбината № 817, где трудился Георгий Кривонищенко, регулярно проводило мониторинг радиоактивности в цехе № 1 химико-металлургического завода, того самого, в котором из растворов, поступавших с радиохимического производства, восстанавливали и очищали оружейный плутоний. Сейчас материалы этого мониторинга частично открыты общественности, и мы знаем, какова была радиоактивная загрязненность поверхностей и оборудования в данном цехе в 1950-х гг. Он, кстати, считался специалистами самым «грязным» не только среди производственных помещений комбината № 817, но и среди всех объектов атомной отрасли Советского Союза. Так вот, в 1956 г. в этом цехе на площади 150 кв. см фиксировалось в среднем 3600 альфа- и бета-распадов в минуту, в 1958 г. — уже 6500, а в 1959 г. — 1300 распадов. Но ведь никому не придет в голову сказать, что цех по восстановлению металлического плутония — это чистое производство! И далеко не каждый согласится пойти туда работать, утешая себя мыслью, что радиоактивный фон там выше естественного «всего-то» в 3–5 раз… Тем более что естественный радиационный фон является «композитным», т. е. состоящим из излучений нескольких видов, и значительную его долю занимает сравнительно безопасное альфа-излучение, проникающая способность которого куда ниже бета-излучения, зафиксированного на одежде погибших туристов.

Необходимо принять во внимание и еще одно немаловажное обстоятельство. Одежда погибших долгое время — по мнению следователей, примерно с двадцатых чисел апреля 1959 г. — находилась в воде, и радиоактивная пыль с нее постепенно вымывалась. По крайней мере, эта точка зрения постулировалась следствием.

Но, может быть, следствие в этом вопросе ошибалось и радиоактивность попала на одежду именно из снега, воды или грунта? Может быть, единственная проба грунта не показательна и очаг заражения на самом деле находился именно в овраге? Ведь не очень далеко — всего-то в 1250 км севернее — размещался ядерный полигон на Новой Земле. Могли радиоактивные изотопы быть занесены оттуда?

Именно это совершенно умозрительное предположение отстаивает Буянов, один из самых компетентных исследователей трагедии группы Игоря Дятлова. Однако его рассуждения не только ничего не доказывают, а напротив, лишь свидетельствуют о его полной неосведомленности в данном вопросе.

Прежде всего, необходимо подчеркнуть то обстоятельство, что все ядерные взрывы в СССР, сопровождавшиеся выбросом радионуклидов в атмосферу, планировались и осуществлялись с таким расчетом, чтобы образовавшиеся облака с радиоактивной пылью уносились потоками воздуха за пределы страны (т. е. в арктические зоны США и Канады — в случае взрывов на Новой Земле, и в Китай — при взрывах на Семипалатинском полигоне). Как нам достоверно известно из документов JCAE (Комиссии по атомной энергии Конгресса США), Советский Союз в последние недели перед введением моратория на ядерные испытания в ноябре 1958 г. усиленно взрывал атомные и термоядерные боеприпасы в северных районах. С 20 сентября 1958 г. по 17 октября 1958 г. на Новоземельном полигоне были взорваны 12 термоядерных зарядов различной мощности, 2 из которых — мегатонного класса. С 18 по 25 октября 1958 г. — т. е. всего за одну неделю — на Новой Земле оказались взорваны еще 6 ядерных боеприпасов, из них 1 атомный малой мощности и 5 термоядерных мегатонного класса. Наконец, 1 и 3 ноября 1958 г. в Сибири осуществлены подрывы еще двух атомных зарядов малой мощности.

Ну, а после этого Советский Союз вплоть до 1 сентября 1961 г. находился в состоянии моратория на ядерные испытания и ничего такого, что могло дать радиоактивные осадки, не взрывал.

Несмотря на большую серию атомных и термоядерных взрывов в атмосфере, осуществленных в СССР в период с сентября по ноябрь 1958 г., при всем желании Буянова с Новой Земли в район Отортэна ничего надуть не могло — весь радионуклидный «букет» получили господа из НАТО.

Но даже если стать на предлагаемую точку зрения и поверить в то, будто в силу некоего технического или метеорологического сбоя облако радиоактивной пыли залетело в окрестности горы Холат-Сяхыл и пролилось там обильным дождем, заразив грунт, все равно выходит нестыковка принципиального характера. Дело в том, что ядерные и термоядерные взрывы производят короткоживущие изотопы. Их активность снижается очень быстро. Существует мнемоническое «правило семерок», наглядно демонстрирующее скорость снижения радиоактивности продуктов ядерного взрыва. Согласно ему, уровень радиации на местности снижается в 10 раз через отрезки времени, равные степени с основанием 7 часов (погрешность этого наблюдения не превышает 25 %). Другими словами, через 7 часов после взрыва радиоактивность снижается в 10 раз, а через 7x7 часов — в 100 раз. Через 7x7x7 часов (т. е. 2 недели) падение радиоактивности составит уже 1000 раз. Этому нас учит курс «Гражданской обороны», с которым Буянов, увы, не знаком, но отменить который он не в силах. Даже эпицентр мегатонного термоядерного взрыва на пятые сутки доступен для людей, лишенных средств индивидуальной защиты, без серьезной угрозы для здоровья.

Фотокопии постановления следователя Льва Иванова о прекращении «уголовного дела о гибели группы туристов». В постановлении присутствуют любопытные моменты, на которые следует обратить внимание (некоторых из них мы уже касались, о других придется говорить ниже). Так, например, уже в первом предложении устанавливающей части этого документа погибшая группа названа «самодеятельной», что не соответствовало действительности. Следователь Иванов грубо ошибся в определении времени установки палатки на склоне Холат-Сяхыл и погоды, при которой это происходило. В постановлении ни словом не упоминаются ни радиологическая экспертиза, ни, соответственно, радиоактивные вещи непонятного происхождения. Никак не раскрыта природа «стихийной силы», которая якобы погубила группу. Утверждение же об «отсутствии на трупах наружных телесных повреждений» противоречит не только истине, но и документам того самого дела, которое венчает сей эпический труд. Документ явно предназначен для ознакомления с ним родственников погибших и составлен, безусловно, очень ловко, чего только стоит фраза о необнаружении «следов присутствия других людей». Она тем более замечательна, что следствие не обнаружило многих следов самих дятловцев, которые должны были существовать обязательно, — например, следов поднимавшихся в гору Зины Колмогоровой и Игоря Дятлова. Однако никакой неловкости от собственной нелогичности автор постановления не испытал. Замечательный образчик юридической одаренности следователя Льва Иванова.

Именно по этой простой причине стертые американцами с лица земли Хиросима и Нагасаки были очень быстро восстановлены и стали абсолютно безопасны для проживания спустя несколько месяцев с момента бомбардировок.

Итак, даже если поверить на минуту, будто осенью 1958 г. на Северный Урал и залетела радиоактивная пыль с Новой Земли, то за период с 3 ноября 1958 г. (объявление моратория на ядер-ные испытания) до 1 февраля 1959 г. (когда одежда дятловцев

Фотокопии постановления следователя Льва Иванова (продолжение)

оказалась в овраге) эта пыль до такой степени потеряла свою активность, что никак не могла накапливаться на одежде очагами, превышающими окружающий фон в разы. И этот вывод прямо подтверждается заключением радиологической (физико-технической) экспертизы: грунт, изъятый на месте обнаружения трупов, пройдя должную проверку, не показал сколько-нибудь заметной радиоактивности — в таблице мы видим прочерки.

А потому с абсолютной надежностью можно утверждать, что в ручье радиоактивная пыль именно смывалась с одежды погибших дятловцев, а не намывалась на нее. Процесс этот продолжался довольно долго — от 6 до 14 суток. Как достоверно установила судмедэкспертиза по состоянию легких, ногтей, волос и эпидермиса, именно столько тела Дубининой и Колеватова находились в воде. А значит, первоначальный уровень радиоактивной загрязненности одежды Кривонищенко, найденной на них, был существенно выше того, который зафиксировала физико-техническая экспертиза в мае 1959 г. Во много раз, возможно даже на порядки — точно сейчас никто уже не может сказать.

Именно поэтому радиоактивная одежда автоматически становилось проблемой государственной безопасности.

Никто не мог хранить такую одежду дома и ходить в ней в походы. Вовсе не потому, что вредил тем самым своему здоровью — как раз это меньше всего беспокоило КГБ, — а потому, что радиоактивная пыль могла многое рассказать о месте работы владельца вещи.

И вот тут следствие должно было забить настоящую тревогу, ведь речь шла не о мифических манси или «огненных шарах», которые ни для кого не представляли опасности! Теперь вопрос должен был стоять так: найдено объективное подтверждение существующей угрозы государственной безопасности, что делать?

Феерический ответ на него последовал незамедлительно — закрыть дело! 28 мая 1959 г. родилось постановление о прекращении следствия. Всю существенную часть этого документа можно свести к нескольким строкам, которые приведем дословно: «Учитывая отсутствие на трупах наружных телесных повреждений и признаков борьбы, наличие всех ценностей группы, а также принимая во внимание заключение судебно-медицинской экспертизы о причинах смерти туристов, следует считать, что причиной гибели туристов явилась стихийная сила, преодолеть которую туристы были не в состоянии. <….> не усматривая в данном деле состава преступления, руководствуясь пунктом 5 и 4 УПК РСФСР… постановил: уголовное дело о гибели группы туристов дальнейшим производством прекратить».

Без комментариев. Читатели способны сделать выводы самостоятельно.

Фактологическая часть расследования этим исчерпывается, следствие упомянутым постановлением заканчивается. Можно удивляться вышедшему из-под пера Льва Никитовича Иванова документу, можно возмущаться, можно строить какие угодно предположения, но следует признать в подобном исходе расследования один несомненный позитивный момент — следователь ни в чем не обвинил погибших туристов. Самая жесткая формулировка в их адрес прозвучала дословно так: «Дятлов оказался в невыгодных условиях ночевки и принял решение разбить палатку на склоне». Иванов постулировал, в общем-то, вполне очевидный для любого вывод и далее не пошел. Общую мысль постановления о прекращении дела, подводившего итог расследованию, можно выразить всего двумя словами — виноватых нет. В принципе, такой вывод в тогдашней ситуации был оптимален, но…

ГЛАВА 16 ПРО МАЛЕНЬКИЕ УШКИ БОЛЬШОГО ЗВЕРЯ. КГБ И ГРУППА ДЯТЛОВА: НЕПРЕДВЗЯТЫЙ ВЗГЛЯД

Но почему это постановление родилось через 3 дня после приобщения к делу материалов радиологической экспертизы? Видимо, потому, что такой выход из создавшегося положения счел оптимальным заказчик этой самой экспертизы. Он получил интересовавший его результат и решил от дальнейших работ по установлению причин гибели туристов отсечь всех посторонних. И тут самое время ответить на вопрос: а кто вообще мог предложить следователю Иванову, точнее его руководству, провести радиологическую экспертизу одежды найденных в ручье трупов? В принципе, таковых инстанций может быть несколько, но наиболее вероятным кандидатом на роль «бдительного ока» представляется КГБ.

И мы постараемся это обосновать.

Существует несколько косвенных доводов в пользу того, что Комитет государственной безопасности пристрастно следил за ходом поисковой операции в долине Лозьвы. И не только потому, что «Конторе Глубокого Бурения», как иногда в шутку расшифровывали аббревиатуру КГБ современники, по статусу было положено контролировать воинские коллективы, но и потому, что в розыске пропавших туристов отечественная госбезопасность имела свой особый, скрытый от посторонних глаз интерес.

В числе погибших туристов, напомним, был Георгий Кривонищенко, работавший в закрытом уральском городе Озерске, носившем тогда неблагозвучное название Челябинск-40 («сороковка»). Это был город атомщиков, построенный рядом с так называемым «комбинатом № 817», известным в последующие годы как ПО «Маяк». На шести реакторах этого комплекса осуществлялись наработка и последующая очистка оружейного плутония. Таким образом, Кривонищенко был из разряда тех людей, кого в те времена называли «секретный физик», и притом произносили слова эти только шепотом. Хотя Георгий закончил строительный факультет и вовсе не был физиком в точном значении этого слова, он безусловно имел допуск к гостайне и просто в силу своей работы на одном из секретнейших объектов страны являлся хорошо осведомленным секретоносителем. Кстати, упомянутое выше словосочетание «секретный физик» ныне почти забыто, а в 1950-60-е гг. оно было широко распространено и всегда употреблялось с искренним уважительным подтекстом. Принадлежать к когорте создателей ядерного оружия и ракетной техники значило тогда быть частью элиты общества. Советский народ знал, что где-то там, в секретных местах, скрытых от глаз шпионов и просто посторонних лиц, живут и работают «секретные физики и ракетчики», они-де куют ракетно-ядерный щит Родины, и это — лучшие люди страны! О том, что подавляющая часть создателей самого современного оружия живет прямо у них под боком и зачастую ходит теми же улицами, советские люди не могли и подумать. Понять степень крайней засекреченности ракетно-ядерных разработок поможет история жизни Сергея Павловича Королева: о том, что он Генеральный Конструктор космической и ракетной техники, его родственники, за исключением жены, узнали лишь после его смерти! Пока он был жив, вся родня считала его инженером-строителем, разъезжающим по стройкам народного хозяйства, никто никогда не видел его с орденами, а уж тем более Звездами Героя Социалистического труда (их у него было две). Это вовсе не скромность — такого рода закрытость даже от самых близких людей была в те годы одним из неотъемлемых элементов режима соблюдения гостайны.

Когда Георгий Кривонищенко, ушедший в турпоход с группой Дятлова, не вышел на работу, его непременно должны были хватиться. Не столько коллеги, сколько сотрудники отдела (службы) режима. Еще бы — исчезновение секретоносителя, имеющего допуск к документам с грифом «Совершенно секретно», — это ЧП в масштабах предприятия, как минимум! Должна была начаться проверка причин отсутствия, причем формальное объяснение — участие в походе студентов свердловского «Политеха» — должно было вызвать обоснованное недоверие или насторожить. Контрразведка всегда и во всем видит самое плохое, недоверие для работника этого профиля — черта профессиональная. А тут такое инфантильное объяснение — поход по горам со студентами, с которыми исчезнувший инженер даже не учился (уточним, что Георгий закончил «Политех» летом 1957 г., т. е. более чем за полтора года до похода)!

А теперь вспомним, что Георгий Кривонищенко был не единственным секретоносителем в составе тургруппы. Имелся еще один работник глубоко режимного производства — Рустем Слободин. И в отношении него все сказанное выше верно точно так же, как и в отношении Георгия. А значит, поводов волноваться у охранителей гостайн должно быть в два раза больше…

Посмотрим на ситуацию глазами профессионального контрразведчика: странен ли длительный зимний поход? Подозрителен ли? Да еще как! А вдруг «турпоход» всего лишь «легенда» для потенциального изменника Родины! Вдруг группа ушла без Кривонищенко, или без Слободина, либо кто-то из них отделился от группы и держит сейчас путь к китайской границе, скрывая в рюкзаке сверхсекретные материалы по отечественным ядерным технологиям? Или в Иран? Или в Турцию, которая, между прочим, член НАТО? Или на встречу с каким-нибудь агентом западной разведки? Что делать контрразведке в этой ситуации? Ждать, пока группа Дятлова выйдет из леса? Так она может и не выйти вовсе, если изменник Родины позаботился о яде…

Первый вопрос, который решается при исчезновении секретоносителя — это установление списка информационных материалов и документации, к которым тот имел допуск, с которыми работал или которые брал для ознакомления. Изучается формуляр секретной библиотеки, осматривается рабочее место, если всплывет что-то подозрительное, может быть произведен обыск по месту жительства, иногда негласный. Предпринимаются негласно меры по вскрытию связей исчезнувшего. Могут быть поставлены «на прослушку» телефоны близких ему людей, а сами они — взяты под наблюдение, опять-таки негласное, не привлекающее внимания, для того чтобы по их разговорам и поведению понять, осведомлены ли они об истинной причине исчезновения секретоносителя, не маскируют ли своими действиями его преступные деяния… И в процессе этой работы контрразведчики должны были обнаружить следы хранения в доме Кривонищенко радиоактивных штанов и свитера.

Таким образом, всплывал факт грубейшего нарушения режима секретности. Одежда, несущая на себе радиоактивные следы сверхсекретного производства, не должна покидать режимную территорию. Потому как следы эти уникальны, изотопные микроследы (так называемые «хвосты») несут в себе исчерпывающую информацию о том, что и как именно производят радиохимические предприятия (т. е. предприятия, извлекающие и обогащающие радиоактивное сырье, наработанное в ядерных реакторах, и доводящие основной продукт до нужной степени чистоты). В глазах иностранных разведок эти следы ценнее самых секретных карт Генштаба. Тем более, не будем забывать, речь идет о конце 1950-х гг., когда ядерный потенциал СССР для западных разведок являлся настоящей «терра инкогнито». Такова должна была быть логика отечественных контрразведчиков в феврале 1959 г., когда они узнали об исчезновении в составе группы Игоря Дятлова «своих» секретоносителей — Георгия Кривонищенко и Рустема Слободина. То, что их искали и были заведены соответствующие розыскные дела, сомнению не подлежит; другое дело, что в Интернете об этом никогда не напишут и о розысках те, кто знает, не расскажут.

Стоп! скажет в этом месте внимательный читатель, а при чем тут вообще Рустем Слободин и Георгий Кривонищенко? Первый даже до костра не дошел, умер на склоне, а второго не было в овраге, его труп обнаружили одним из первых, под кедром, вместе с Юрием Дорошенко! Какая может быть связь со странной радиологической экспертизой, назначенной спустя два с половиной месяца?

Связь прямая! В том-то и дело, что когда тело Кривонищенко нашли под кедром, экспертизу проводить было решительно незачем — Георгий был раздет до кальсон (на нем были, напомним, нательная рубашка, рубашка-ковбойка, плавки и кальсоны). Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять — погибший был раздет, причем раздет не теми туристами, которых нашли на склоне (те оказались облачены в свою одежду), а последней четверкой. Значит, его одежда будет на ком-то из не найденных покуда дятловцев. То, что радиологическую экспертизу не проводили в марте 1959 г., с очевидностью доказывает тот факт, что ее истинный заказчик (т. е. КГБ) знал, какие именно детали одежды будут нести радиоактивную пыль! Это должны были быть свитеры и штаны, не найденные под кедром.

Именно их пытались найти поисковики, выбиваясь из последних сил, на протяжении всего марта и апреля. Комитет Госбезопасности требовал прояснить судьбу одежды со следами изотопной пыли — ее-то и искали старательно люди Ортюкова, думая, что ищут тела. То же самое думал и следователь Иванов, поскольку его никто не посвящал в истинную подоплеку странной настойчивости руководства областной прокуратуры. Кстати, полковник Ортюков не раз и не два предлагал приостановить поисковую операцию до схода снега, находя для этого вполне разумные обоснования (экономия сил участников и государственных средств, ведь после схода снега можно будет значительно сократить численность поисковой партии). Но советы Ортюкова никого из принимающих решения не интересовали, поскольку искали в первую очередь не трупы погибших, а недостающую одежду со следами радиоактивной пыли.

Кстати, есть еще один — второй по счету — довод в пользу того, что некая осведомленная инстанция знала о наличии у Георгия Кривонищенко радиоактивной одежды. Уже упоминалось, что его (единственного из первой пятерки найденных туристов) похоронили на Ивановском кладбище, закрытом к тому времени. Для Кривонищенко было сделано исключение, и захоронение на закрытом кладбище разрешили. Только вот есть в этом великодушном разрешении городских властей маленькая неувязочка — родители Георгия об этом не просили. Существует и другая странная неувязочка — Кривонищенко оказался единственным из первой группы, кого похоронили в закрытом гробу. Гроб для прощания открыть не разрешили (неизвестно кто!), хотя объективных причин для этого, вроде бы, не существовало. У погибшего молодого человека, как мы помним, был исклеван кончик носа, но это такой дефект, который без особых проблем могли компенсировать усилия гримера — нос из парафина, резиновый клей, побольше пудры, и никто бы не понял, что недостающую часть «надставили». В целом тело Георгия Кривонищенко не выглядело пострадавшим сильнее остальных, однако Зину Колмогорову с ужасно изменившимся цветом кожи и повреждениями лица и Рустема Слободина с отечными синяками на висках и ссадиной на верхнем веке почему-то хоронили в открытых гробах, а вот Георгия друзьям и близким так и не показали.

Комментировать этот момент вряд ли нужно. Сказано достаточно… Хотя нет, кое-что хочется добавить. Отец погибшего — Алексей Константинович Кривонищенко — был крупным номенклатурным работником, возглавлял строительный колосс «Уралэнергостроймеханизация», но коренным свердловчанином не являлся. Уже буквально через год он уехал из Свердловска на стройку крупного объекта в Северном Казахстане, вполне возможно, что осознанно попросил о переводе в другой регион, чтобы быть подальше от места, с которым связана смерть сына. На новом месте Алексея Константиновича прозвали «дедом» за белую от седины голову (тогда ему, кстати, едва исполнилось 53 года!). После отъезда он просил разрешить перезахоронение тела Георгия на своей исторической Родине, на Украине. Как нетрудно догадаться, в этом Алексею Константиновичу было отказано без объяснения причин. Вот теперь, пожалуй, отмечено уже достаточно….

Помимо всех этих странностей существует еще одно косвенное подтверждение осведомленности КГБ о наличии среди туристов группы Дятлова радиоактивных материалов. Известны воспоминания уже упоминавшегося в этом исследовании Владимира Ивановича Коротаева, начинающего тогда работника ивдельской прокуратуры (по другим данным, правда, он руководил в то время КПЗ в ивдельской милиции и в прокуратуру попал позже), о том, как проводилась в мае 1959 г. судебно-медицинская экспертиза тел туристов, найденных в овраге. По словам Коротаева, в ивдельский морг была доставлена 200-литровая бочка со спиртом, в которой ополаскивались (дословно «окунались») все присутствовавшие при вскрытии лица. Мера предосторожности, прямо скажем, очень странная, к которой никогда не прибегают при анатомировании трупов. Патологоанатомы уже в 1950-х гг. работали в высоких, до локтей, резиновых перчатках, толстых и грубых, не похожих на обычные хирургические. Их невозможно случайно проткнуть и прорезать инструментом, так что бочка спирта как средство дезинфекции даже тогда представлялась чем-то из ряда вон выходящим. Однако бочку, если верить Коротаеву, доставили, и все семеро человек, присутствовавшие при вскрытии, добросовестно в ней ополоснулись. Хотя сами толком и не знали зачем — просто им посоветовали так поступить (кто? когда? и для чего? — понять толком из рассказа Коротаева невозможно, он слишком сумбурен и в некоторых местах кажется недостоверным).

История с бочкой спирта в морге представляется совершенно необъяснимой, если не принять во внимание нюанс, малопонятный современным жителям России. В 1950-х гг. в условиях всеобщей ограниченности в средствах и отсутствии даже элементарных вещей (вспомним про спальники, которых не было у дятловцев) на спирт смотрели как на панацею чуть ли не от всех болезней. Считалось, что особенно хорошо спирт уничтожает пыль. В те времена экипажам подводных лодок раз в неделю выдавали кружку спирта и ватный тампон — для обтирания. Это не шутка, тогда действительно считалось, что спирт смоет радиоактивную пыль с тела лучше, чем обычная вода. Молодым матросам так и объясняли: «красное вино выводит изотопы из внутренностей организма, а спирт — смывает с кожи». Выглядит такая дезинфекция, конечно, архаично, но что было — то было, из песни слова не выкинешь…

В нашем случае государство расщедрилось больше — выделило аж бочку спирта! Нам же, однако, интересно другое: кто мог побеспокоиться об этой бочке загодя, до проведения радиологической экспертизы? Кто оказался столь прозорлив?

Ответ может быть один: только тот, кто знал, что среди вещей погибших туристов должны быть радиоактивные. Или, по крайней мере, имел все основания считать, что таковые должны быть. Не следует забывать, что бочка спирта в те времена в таком медвежьем углу, как Ивдель, — это сущий клад, за который можно было поиметь немало материальных благ, и так просто ее было не сыскать. Вряд ли ошибемся, если предположим, что в крохотном Ивделе ее вообще не было, ее явно пришлось специально везти из Серова или даже Свердловска. Тем не менее административного ресурса у нашей осведомленной инстанции вполне хватило на то, чтобы отыскать на просторах Свердловской области лишнюю бочку спирта и живо доставить ее в тюремный морг…

Однако не станем отвлекаться по столь брутальному поводу, как появившаяся из ниоткуда бочка спирта, а задумаемся над куда более принципиальным вопросом: должен ли был следователь Лев Никитович Иванов, узнав о наличии предметов одежды со следами радиоактивной пыли, установить изотопный состав выявленного загрязнения? Безусловно, да, поскольку некоторые радиоактивные изотопы чрезвычайно токсичны. Если на одежду Георгия Кривонищенко попала некая ядовитая пыль (или раствор — не имеет значения), то не представляют ли эти вещества (или вещество) опасности для окружающих по своему основному, скажем так, месту хранения? Сегодня изотоп попадает на одежду Кривонищенко, завтра — Иванова, послезавтра — Сидорова, а через полгода Свердловск (или Челябинск-40, еще неизвестно, что хуже) окажется зоной сплошного радиоактивного поражения, словно Хиросима или Нагасаки. Можно ли игнорировать факт утечки (утраты) радиоактивного изотопа, возможно очень токсичного, по основному месту его хранения? Ведь такой изотоп подлежит строжайшему учету, и наверняка есть лица, ответственные за его учет и безопасное хранение! Нет ли преступной халатности с их стороны? Вот нормальная логика правоохранителя, столкнувшегося с ситуацией, подобной той, в которой очутился следователь Иванов, узнав о наличии радиоактивного загрязнения одежды Кривонищенко.

Чтобы стал понятен ход дальнейших рассуждений, автор позволит себе небольшое отступление, основанное на личном опыте и наблюдениях, сделанных еще в давнюю пору «плановой социалистической экономики». В далекие ныне 1980-е гг. автору, тогда еще студенту ленинградского Механического института (широко известного в узких кругах под сталинским сокращением «Военмех»), пришлось проходить практику на одном крупном предприятии, занятом производством комплектующих для лучших в мире морских крылатых ракет. Завод имел мощное гальваническое производство, нам его показывали во время экскурсии по предприятию в первый день практики. Впечатление это место произвело сильное — стерильная чистота, кафель кругом, точно в морге, специфический запах испаряющихся кислот и щелочей. В помещении множество — несколько десятков — ванночек, над которыми укреплены своеобразные «шампура». На них подвешивают изделия, подвергающиеся гальванообработке. Самой разнообразной — никелированию, хромированию, золочению, оцинкованию. Персонал — одни только женщины, что понятно — в 1980-е гг. в Советском Союзе хищение с промышленных предприятий приняло вид систематический и уже неуправляемый. Воров называли «несунами», клеймили их на всех уровнях, но побороть это явление было совершенно невозможно — мужик за бутылку был готов вынести с завода все, что не приколочено. Женщины в этом отношении были лучше контролируемы, поскольку меньше пили. А поскольку гальванический цех имел дело с веществами не только ядовитыми, но и очень ценными (золото, серебро), т. е. вынести оттуда для продажи можно было много интересного, то рабочих допускать туда не следовало.

Так получилось, что практику я начал проходить в подразделении, которое располагалось неподалеку от упомянутого гальванического цеха, в том же здании, буквально через коридор. И в один далеко не прекрасный день стал свидетелем явления внушительной группы людей в костюмах, при галстуках и с выражениями лиц, мало похожими на те, что имели советские инженеры той поры. Группа оказалась состоящей из работников местной службы режима, КГБ и прокуратуры, и вся эта замечательная компания явилась в гальванический цех, чтобы проверить порядок ведения и хранения технологической документации, а также произвести необходимые выемки документов прошлых лет. Через несколько часов причина столь неприятного визита прояснилась — оказалось, что покончил с собою пенсионер, всеми уважаемый человек, работавший в этом цехе лет семь назад. Покончил, выпив яд, некогда похищенный, как оказалось, по месту работы. И в его квартире нашли еще несколько пузырьков с особо ядовитыми веществами. Происхождение их сомнений не вызывало.

Механизм хищений, разумеется, чрезвычайно заинтересовал «компетентные ведомства», ибо теоретически сделать это было крайне непросто — порядок работы был таков, что каждый этап техпроцесса контролировался несколькими лицами и должен был фиксироваться в служебных документах. «Компетентные инстанции» подозревали сговор нескольких работников с целью массового хищения особо ценных и ядовитых веществ.

Сразу скажу, что не знаю, чем закончилась работа следственной группы — когда моя студенческая практика подошла к концу, расследование еще продолжалось. Люди в штатском, казалось, бессистемно шныряли по территории, пристрастно интересовались всем подряд и порой попадались на глаза в самых неожиданных местах. Кого-то из старых работников тягали на допросы, задавали неприятные вопросы, и обстановка на заводе в целом оставалась довольно нервной. Но речь в данном случае идет не о конкретном расследовании, а о той весьма показательной реакции, которую вызвало у власти сообщение о выносе с территории завода веществ, подлежащих особому учету. Подчеркну — речь идет о веществах нерадиоактивных!

В случае с радиоактивными веществами организация учета и хранения была куда строже. Внутри самих предприятий, работавших с такими веществами, организовывались посты дозиметрического контроля, рабочая одежда списывалась и уничтожалась регулярно, сообразуясь с накопленной дозой облучения. В Ленинграде, как известно, строились корабли с атомными силовыми установками, первый из них — ледокол «Ленин», спустили на воду в декабре 1957 г. на Балтийском заводе. Все лица, привлеченные к операции загрузки ядерного топлива в три реактора этого ледокола, каждую смену надевали новую рабочую одежду — старая уничтожалась как получившая опасную дозу загрязнения. Дважды одна и та же одежда не выдавалась!

Во второй половине 1950-х гг. уже существовало полное понимание опасности радиоактивного облучения. В 1930—40-х гг., например, в аптеках Советского Союза продавались слабые растворы солей урана, дабы каждый желающий мог сделать себе аналог «радоновой ванны» на дому. Зачем ехать на Кавказ, если можно купить пузырек, развести его водой в указанной пропорции и принять целительную ванну не выходя из дома! Однако к середине 1950-х вся эта торговля закончилась — в рецептурном справочнике того времени, регламентирующем состав лекарств, разрешенных к отпуску в аптеках Советского Союза, солей урана уже найти.

Поэтому, возвращаясь к истории с радиоактивными свитерами и шароварами, найденными на погибших туристах, необходимо констатировать — следствие, столкнувшись с подобным фактом, должно было предпринять меры по установлению изотопного состава загрязнения. Радиационная лаборатория Свердловской горсанэпидемстанции не располагала необходимой для этого техникой — это нам известно от Левашева, главного радиолога города, которого следователь Иванов допросил после проведения физико-технической экспертизы (Левашев дословно высказался так: «Отсутствие соответствующих приборов и условий в лаборатории не позволили произвести радиохимический и спектрометрический анализ для определения химической структуры излучателя и энергии его излучения»).

Тем не менее задача установления изотопного состава пыли, оказавшейся на одежде погибших, была решаема. В Свердловске того времени имелись предприятия, оснащенные техникой, необходимой для проведения ядерной спектроскопии или радиометрии. В том же самом Челябинске-40 подобный анализ могли успешно сделать с высокой точностью, располагая буквально долями миллиграмма неизвестного изотопа (или смеси изотопов). Следователь вполне мог получить соответствующую помощь и необходимую консультацию в одной из профильных организаций.

Однако прокурор-криминалист Иванов этого не сделал. Он не только не обратился за подобным анализом, но, напротив, допросив 27 мая 1959 г. главного городского радиолога Левашева, на следующий день — 28 мая — накропал постановление о закрытии дела. Действия следователя на первый взгляд кажутся не только нелогичными или халатными, но по-настоящему преступными.

Но преступником Лев Никитович Иванов, разумеется, не был. Все его действия обретают смысл и логику, как только мы признаем существование «осведомленной инстанции», дававшей время от времени ценные советы и незримо направлявшей ход следствия. Для этой инстанции изотопный состав радиоактивной «грязи» на одежде погибших не был тайной, но для нее было важно, чтобы он остался тайной для всех остальных. Видимо, этот изотоп был настолько специфичен, что любой специалист, не посвященный в скрытую подоплеку случившегося на склоне Холат-Сяхыл, озадачился бы его присутствием на одежде обычных на первый взгляд туристов. Далее мы еще коснемся этого вопроса, подойдем к нему с другой стороны и попытаемся понять, что же такого секретного могла таить в себе радиоактивная пыль на одежде Кривонищенко. Пока же просто примем как допущение, что «осведомленная инстанция» активно стремилась не допустить каких-либо разговоров на эту тему. Погибшие имели много знакомых в среде технической интеллигенции, в том числе и таких, кто, узнав лишнее, мог сделать правильные и слишком далеко идущие выводы. И лучший способ пресечь возможные в будущем сплетни — это прямо сейчас остановить всякую активность следствия.

Что и было проделано. Как это выглядело технически, мы не знаем и не узнаем никогда. Можно лишь предположить, что «осведомленная инстанция» не контактировала с Ивановым напрямую, а действовала через его голову. Известен первоначальный вариант постановления о закрытии дела, в котором Иванов упоминает о результатах физико-технической (радиологической) экспертизы (правда, в присущей ему манере путает Колеватова и Золотарева, но подобной небрежности замечательного прокурора-криминалиста пора уже перестать удивляться).

Областной прокурор Клинов забраковал первоначальный вариант постановления о прекращении уголовного дела по факту гибели тургруппы Дятлова. Косой линией он перечеркнул все пять листов поданного ему на подпись документа, а фрагмент постановления, посвященный физико-технической экспертизе, зачеркнул даже крест-накрест. Это единственное место, подвергнувшееся подобной «правке». Видимо, упоминание о радиологической экспертизе областной прокурор расценил как нечто совершенно недопустимое в документе, с которым могли быть ознакомлены родственники погибших.

Следователь Иванов и его непосредственный руководитель, начальник следственного отдела областной прокуратуры Лукин, видимо, считали, что подготовили вполне приемлемое постановление о прекращении уголовного дела. Областной прокурор не только лишил их этой иллюзии, перечеркнув все пять машинописных листов, но даже оказался вынужден принять на себя роль редактора и лично заняться изобретением нужных формулировок. Конечно, это отнюдь не работа областного прокурора, но ситуация, видимо, была такова, что Клинов не решился передоверить кому-либо столь ответственное дело.

Вариант этот благополучно подписали сам Иванов и начальник следственного отдела областной прокуратуры Лукин, после чего документ попал на стол облпрокурора Клинова. И вызвал ярость последнего. Областной прокурор не поленился перечеркнуть по диагонали каждый лист и собственноручно вписал ценные мысли и суждения, которые надлежало отразить в постановлении. Особый гнев товарища Клинова вызвало упоминание о физико-технической экспертизе — три соответствующих абзаца он зачеркнул дважды, крестом. Это единственное место в тексте, которое подверглось столь истовому вымарыванию.

Окончательный вариант текста постановления о закрытии дела, как нам уже известно, не содержал ни единого слова о факте проведения физико-технической экспертизы.

Именно областной прокурор мог быть тем человеком, который поддерживал контакт с «осведомленной инстанцией» и принимал решения в ее интересах. Хотя возможно, что и он взаимодействовал с представителями КГБ не напрямую, а получал указания от своего руководства из Москвы, т. е. основная координационная работа велась там. Для нас важно, что подчиненные Клинова не вполне ориентировались в ситуации и в силу своей неосведомленности принимали ошибочные решения (ведь Иванов и Лукин не увидели ничего страшного в том, чтобы вставить в постановление о прекращении дела фрагмент, посвященный радиологической экспертизе, за что и были «выпороты» начальником).

Эта «осведомленная инстанция» постаралась остаться незамеченной и не оставить очевидных следов. Ей это удалось — из уголовного дела, которое вел Лев Никитович Иванов, заинтересованность КГБ в определенном исходе расследования явно не просматривается. Однако «уши» Комитета все же выглядывают, как их не прячь. И далее мы покажем, что «ушей» этих (выражаясь более литературно — необрубленных концов) довольно много.

Но, следуя логике нашего повествования, мы пока не станем углубляться в этом направлении, а коснемся другой темы: существующих версий трагедии на склоне Холат-Сяхыл. И лишь показав и доказав несостоятельность всех имеющихся на данный момент объяснений происшедшей 1 февраля 1959 г. трагедии, предложим читателю собственную — логичную и непротиворечивую — версию событий.

ГЛАВА 17 РЕЙТИНГ БЕЗУМИЯ. ВЕРСИИ ГИБЕЛИ ГРУППЫ ДЯТЛОВА НА ЛЮБЫЕ ВКУС И ЦВЕТ

Все многообразие версий случившегося с группой Игоря Дятлова можно свести к трем большим несхожим группам, объясняющим трагедию воздействием факторов следующего характера:

— естественно-природного;

— паранормального;

— криминального.

Естественно-природные версии, как явствует из названия, пытаются объяснить трагические события на склоне Холат-Сяхыл природными явлениями и оперируют естественнонаучными фактами и представлениями в пределах компетенции авторов.

Наиболее аргументированной из всех версий этой категории представляется предположение Евгения Вадимовича Буянова, петербургского исследователя «дятловской» трагедии, о происшедшем на месте установки палатки сходе лавины. Эту версию Евгений Вадимович обосновал в книге «Тайна аварии Дятлова», написанной в соавторстве с Борисом Ефимовичем Слобцовым, неоднократно упоминавшимся в настоящем исследовании участнике поисковой операции. Нельзя не отметить, что книга получилась очень познавательной, даже о весьма скучных сугубо технических и математических материях авторы сумели написать живо и занимательно. Книгу эту можно рекомендовать к прочтению даже с целью простого расширения кругозора — время не будет потрачено зря. Не в последнюю очередь именно благодаря литературным достоинствам работа Евгения Вадимовича Буянова получила не только широкую известность, но и популярность. Сторонников его гипотезы обычно называют «лавинщиками».

Согласно «лавинной» версии, сход лавины спровоцировали неосторожные действия туристов, «подрезавших» пласт снега

при выравнивании площадки под палатку. Из-за этого выше по склону образовалась стенка, верхняя часть которой в какой-то момент подвинулась вниз, завалив частично палатку и находившихся внутри людей. Строго говоря, это была не лавина в традиционном понимании, когда снежный вал хаотично летит по склону, а подвижка снежной плиты на несколько десятков метров. Подвижка эта зацепила часть палатки, дальнюю от входа, передняя же не пострадала. Крепкий спрессованный (фирновый) снег толщиной около 50 см вполне способен причинить оказавшемуся под ним человеку тяжелые физические повреждения, так что травмирование Дубининой, Золотарева и Тибо-Бриньоля получает, вроде бы, вполне логичное объяснение. Оставшиеся нетравмированными члены группы предприняли все возможные меры по самоспасению — они нанесли большое число незначительных порезов правого (если смотреть со стороны входа) ската палатки с целью определить толщину завалившего их снега и обеспечить доступ воздуха, после чего серией длинных разрезов сделали выходы для себя и товарищей. Через эти разрезы-выходы они вытащили тяжелораненых друзей на склон и приняли необходимые меры по их утеплению — этим объясняется тот факт, что Золотарев и Тибо-Бриньоль были одеты лучше других членов группы. Последний, чей висок был раздавлен объективом фотоаппарата, находился к тому моменту уже в бессознательном состоянии. В подтверждение этого «лавинщики» ссылаются на то, что в кармане куртки Тибо лежали перчатки, а в валенке — сбившийся шерстяной носок. Дескать, если бы Николай находился в сознании, он обязательно надел бы перчатки и вытащил из валенка мешавший ноге носок.

Травмированные при поддержке остальных членов группы были доставлены в долину Лозьвы, где для них выкопали яму в овраге и соорудили настил. Сообразив, что лишенных рукавиц и обуви людей ждут неминуемые обморожения и смерть, часть туристов двинулась обратно к палатке и погибла на склоне. Два человека у кедра погибли, пытаясь из последних сил поддерживать огонь, служивший ориентиром для ушедших, и Александр Колеватов остался с ранеными товарищами один. Такова, по мнению «лавинщиков», канва событий.

Гипотеза, что и говорить, очень интересная, у нее лишь один недостаток — к группе Дятлова она не имеет ни малейшего отношения.

Вкратце самые существенные возражения против развития событий по «лавинному сценарию» можно сформулировать следующим образом:

1. Следов лавины на склоне Холат-Сяхыл не было отмечено, и снежной плиты, придавившей палатку, не видел никто из побывавших на горе в феврале — марте поисковиков. Среди последних, напомним, были не просто туристы, но и альпинисты, неоднократно сталкивавшиеся с лавинами прежде. По общему мнению всех видевших место постановки палатки, в том числе и московских экспертов, побывавших там в самом начале поисковой операции, оно не представляло никакой опасности. «Лавинщики» объясняют отсутствие снега тем, что его «раздуло сильным ветром» до появления первых поисковиков. При этом странным и необъяснимым остается тот факт, что «сильный ветер» почему-то не «раздул» следы ног дятловцев от палатки в долину Лозьвы. Следы эти, напомним, были видны вплоть до 6 марта 1959 г., их видели альпинисты из группы Абрама Константиновича Кикоина.

2. Подвижка снега (или лавина) почему-то удивительным образом не вырвала и даже не повалила лыжные палки, установленные с обеих сторон палатки. Напомним, что веревки-оттяжки дальней от входа части палатки были сорваны, однако палки, воткнутые в снег, устояли, а не завалились, что было бы логично при движении пласта снега.

3. Навал снега на палатку неизбежно привел бы к заваливанию ската и сделал бы невозможным нанесение тех разрезов, что нам известны. Палатка была обращена вверх по склону левым (если смотреть от входа) скатом, и быстрая подвижка снежной плиты неизбежно привела бы к тому, что он «лег» на тела туристов, находившихся внутри. При этом конек палатки «уехал» бы в район коленок лежавших людей. Для того чтобы выбраться наружу, дятловцам пришлось бы резать левый скат. На самом же деле был разрезан правый. Конечно, можно предположить, что туристы лежали головами в противоположном направлении, т. е. вниз по склону, но и это не решает проблемы с разрезанием брезента, а лишь усугубляет ее. Ведь правый скат в случае навала снега на левый оказался бы сильно смят и сложился бы «гармошкой». Палаточный брезент в таком состоянии резать вообще невозможно.

4. «Лавинщики» объясняют наличие маленьких, преимущественно горизонтальных, разрезов крыши тем, что туристы спешили проверить толщину обрушившегося на них снега и пустить в палатку воздух. Однако значительная часть этих разрезов почему-то оказалась сгруппирована возле входа в палатку, т. е. в той области, которая никак не пострадала от лавины.

Эта схема иллюстрирует сход снежной плиты на палатку группы Игоря Дятлова. Рисунок слева демонстрирует ситуацию до начала трагедии: при установке палатки дятловцы неосторожно «подрезали» пласт снега, создав выше по склону снежную стенку. На рисунке в центре показан сдвиг снежного слоя толщиною 0,5 м или даже больше, а на правом — ситуация после подвижки. Хорошо можно видеть, что сход значительной массы снега заваливает палатку таким образом, что ее левый скат, обращенный выше по склону, накрывает лежащих внутри людей словно одеялом. При этом конек крыши «к» при ширине ската ~1,4 м сдвигается в область коленей придавленных снегом туристов. Даже если оказавшиеся в снежном плену дятловцы имели возможность лежа на спине резать крышу палатки (что само по себе весьма сомнительно), то они нанесли бы разрезы на левый от входа скат, а не на правый, как это имело место в действительности. Из этой схемы хорошо видно, что «лавинная» версия не в состоянии объяснить появление разрезов на скате, обращенном вниз по склону.

5. Совершенно не поддается объяснению избирательность травмирующего воздействия на Дубинину, Золотарева и Тибо-Бриньоля, если только считать, что источником этого воздействия в самом деле явилась неодушевленная лавина. Золотарев, чтобы получить описанные у него переломы ребер по срединно-подмышечной линии, должен был находиться в положении «лежа на левом боку». Но в этом положении он никак не мог избежать травмирования правой руки. Даже если бы он заложил руку за голову, падение на него плиты весом около полутонны неизбежно должно было поломать также и кости руки. Другими словами, при положении тела «на боку» вышележащую руку травмировать намного проще, нежели ребра. Однако рука Золотарева осталась цела. С повреждениями Людмилы Дубининой картина выглядит еще более невероятной. Переломы ее ребер явились следствием как минимум двукратного приложения значительной силы при различных положениях тела («на спине» и «лежа на правом боку»). Согласитесь, надо иметь очень богатое воображение, чтобы представить лавину, дважды катящуюся по одному и тому же месту на склоне. Не лавина, а просто какой-то мальчик на салазках! Про объектив фотоаппарата, якобы вдавившийся в висок Николая Тибо, в этом исследовании уже было упомянуто. Площадка вдавления 3 х 2,5 см мало соответствует размерам объектива, но лучшего объяснения у «лавинщиков» нет: твердые предметы (вроде обуха топора) не годятся ввиду несоответствия формы и размера, а пустотелые (типа, кружки или фляжки) не подходят из-за низкой устойчивости формы. Другими словами, кружка или фляжка, оказавшись под головой человека, были бы просто смяты.

6. Транспортировка пострадавших от лавины туристов в долину Лозьвы была в тех условиях совершенно невозможна. Все рассуждения на эту тему следует признать досужими домыслами, а исторические параллели — некорректными. Людмила Дубинина с кровоизлиянием в сердечную мышцу умерла бы прямо на склоне в считанные минуты, Тибо-Бриньоль с момента травмирования находился в бессознательном состоянии и не мог передвигаться самостоятельно. Да и Семен Золотарев с многочисленными переломами пяти ребер также не мог перемещаться сам и нуждался в помощи. При всем желании 6 оставшихся туристов не имели шансов спустить вниз по склону трех обездвиженных товарищей и обеспечить их последующую транспортировку до оврага, сооружение там настила, заготовку дров для костра, а затем — подъем по склону в сторону палатки (не забываем, что некоторые из дятловцев двинулись обратно в гору). Поисковики в один голос говорили об отсутствии признаков волочения в районе следовой дорожки на склоне, да и число пар ног, оставивших следы, явно превышало шесть.

7. Лавина, с легкостью сокрушившая кости по меньшей мере трех членов группы Игоря Дятлова, чудесным образом не помяла фляжки, ведра, сборную печку, трубы дымохода и алюминиевые кружки членов группы. Это были тонкостенные изделия с низкой устойчивостью формы, часть из них (трубы дымохода) была сделана из тонкой жести, и их мог расплющить руками даже ребенок. Избирательность лавины, безжалостно изувечившей людей, но очень предусмотрительно не затронувшей упомянутые изделия из металла, не может не вызывать крайнее удивление.

8. Даже если считать, что лавина действительно погребла под собою половину палатки дятловцев, их уход от нее вниз по склону выглядит совершенно бессмысленным. Из альпинистского опыта известно, что после первого схода лавины возможен повторный (так как в снежном куполе происходит перераспределение нагрузки), но спасаются от этой угрозы не отходом вниз, а уходом вбок. В этом случае оптимальным представлялось выдвижение группы не в долину реки, а на перевал, в сторону лабаза. «Лавинная версия» не объясняет причину явно неоптимального и даже смертельно ошибочного выбора направления движения.

Вид снизу на движущуюся по склону лавину. Первое, что приходит на ум нормальному человеку, видящему перед собой катящийся снежный вал, — убежать в сторону, освободить дорогу. Этот позыв инстинктивен и понятен любому. Здесь уместна аналогия с разогнавшимся автомобилем. Мы ведь не пытаемся бежать перед мчащейся на нас машиной — мы стараемся скорее уйти или даже отпрыгнуть в сторону от направления ее движения. Причем эта логика интуитивно очевидна не только человеку, но и любому домашнему животному, видевшему автомобиль в движении. Однако «лавинная» версия господина Буянова простодушно пытается убедить нас в том, что дятловцы оказались глупее собак и куриц. По его мнению, уже пострадавшие от лавины туристы решились убегать от новой лавины не в сторону, а в самом этом направлении.

9. Наконец, «лавинная версия» не дает объяснение еще одному очень важному факту, который не следует упускать из внимания при разборе действий членов группы Игоря Дятлова. Многие из них вели дневники и имели письменные принадлежности, а Александр Колеватов, погибший, по общему мнению, одним из последних, делал записи в своем блокноте практически на каждой стоянке. Поскольку смерть членов группы была не одномоментной и далеко не быстрой, невозможно понять, почему никто из них не оставил никаких записей, объясняющих случившееся. Дневник Колеватова так и не был найден, хотя Юрий Юдин видел его в этом походе. Указание на замерзшие руки (и как следствие — невозможность держать карандаш) не может считаться объяснением, так как простейший текст не составит труда написать, даже зажав карандаш зубами. В качестве подходящего примера можно напомнить, что моряки с «Курска», задраенные в 9-м отсеке, по крайней мере одну из двух записок оставили не только в условиях резко понизившейся температуры, но и при отсутствии света.

Тезисы, опровергающие «лавинную версию», можно множить и дальше, но написанного вполне хватает, чтобы уверенно сказать: 1 февраля 1959 г. все было совсем не так!

Если лавина представляет собой явление хотя и сравнительно редкое, но все же более или менее знакомое большинству людей, то прочие естественно-природные версии апеллируют к таким природным аномалиям, о которых вообще мало кто знает. Авторы выдумывают некую «волшебную палочку», которую произвольно наделяют особыми необъяснимыми свойствами, воздействующими на людей нужным авторам образом. Всякий раз название «волшебной палочки» меняется, но механизм построения версии остается прежним — стихия воздействует на людей, лишая их всякого разума и силы воли, отчего туристы впадают в панику и бегут вон из палатки раздетые и разутые, ища спасения на морозе.

В качестве природного явления, являющегося толчком драматических событий, в этих версиях фигурируют инфразвук, зимняя гроза, шаровая молния и подобные феномены. Инфразвук рождался, якобы, при обдувании сильным ветром останцов — выходов скальной породы на перевале, ныне носящем имя Дятлова. Зимняя гроза образовалась на стыке двух атмосферных фронтов над Уральскими горами. А откуда взялась шаровая молния, не знают даже сами авторы, потому как природу зарождения шаровых молний не знает покуда вообще никто.

При всем богатстве выбора разницы между этими версиями нет практически никакой — это скорее набор мифов из разряда детских страшилок. Никто никогда не слышал, чтобы скальные останцы рождали инфразвук, но даже если этот эффект действительно имеет место, его воздействие на человеческий организм сильно преувеличивается. Известно, что космонавты при старте ракеты-носителя оказываются в зоне мощного инфразвукового воздействия частотой 5–7 Гц, производимого турбонасосными агрегатами и прокачиваемыми через трубопроводы ракеты значительными массами топлива. Во время этого воздействия они испытывают неприятные физиологические симптомы (в частности, жалуются на то, что ощущают передвижение внутренних органов). Однако это никак не отражается на адекватности восприятия окружающей обстановки и возможности управлять собою.

Разговоры о том, что совпадение сверхнизкой звуковой частоты с одним из основных биоритмов мозга может привести к потере самоконтроля и вспышке агрессии, совершенно ни на чем не основано. Соответствующие эксперименты проводились многими спецслужбами мира (начиная не только с фашистского гестапо, но и в СССР, и в США, Израиле и многих других странах). Разрабатывались весьма экзотические варианты воздействия на психику допрашиваемого, например, считалось, что лишение его тактильных ощущений приведет к разбалансировке механизма самоконтроля, вызовет панику и т. п. В конечном счете, все эти экзотические новации показали свою полную несостоятельность и очень высокую устойчивость к внешним раздражителям здоровой человеческой психики.

Предположения о том, что инфразвук явится мощным и эффективным инструментом пытки, оказались ложны и совершенно беспочвенны. Максимум неприятного воздействия заключался в появлении боли в ушах, но ее вполне сносно переносили испытуемые, сравнивая болевое воздействие с тем, какое ощущается при пульпите или запущенном кариесе зубов. В любом случае, как показали натурные эксперименты, пытка инфразвуком уступает по эффективности хорошо известному азиатскому приему ведения допроса посредством забивания в уши тонких палочек. Другими словами, забитый в ухо на пару сантиметров карандаш намного быстрее развяжет язык даже самому упорному шпиону, нежели мощнейшая инфразвуковая акустическая система. Кроме того, следует иметь в виду, что ветер, какой бы силы он ни был, явно не способен генерировать инфразвуковую волну большей мощности, чем ракетный либо авиационный реактивный двигатель, поэтому совершенно непонятно, почему туристы в палатке должны были обезуметь и потерять всякий самоконтроль, оказавшись в области инфразвукового воздействия (если оно и вправду каким-то образом возникло на перевале). Даже самая мощная инфразвуковая волна, сгенерированная самым мощным воздушным потоком, какой только можно вообразить, никогда не сможет превзойти своей амплитудой и переносимой энергией тот инфразвук, что генерируется в специально созданных человеком акустических системах. Рассказы о кораблях-призраках, экипажи которых якобы бросались за борт, поддавшись воздействию инфразвука, никогда не находили подтверждения — это такое же мифотворчество наивных фантазеров, что и инфразвук в уральских останцах.

В этой связи, кстати, можно припомнить и созданную уже в нашем столетии израильскими военными специалистами «акустическую пушку», которая в качестве оружия несмертельного действия использовалась в некоторых операциях спецназа. В теории считалось, что генерируемые пушкой мощные звуки широкого диапазона частот вынудят террористов покидать свои убежища. Пушку поднимали подъемным краном на такую высоту, чтобы штурмуемый израильским спецназом объект оказался в фокусе акустического воздействия. Сила звука израильского «чудо-оружия» превосходила громкость авиационной турбины, и инфразвуковые частоты тоже находились в диапазоне генерируемых сигналов, частота которых могла варьироваться в очень широком спектре. И что же? Оказалось, что, несмотря на неприятные ощущения, порождаемые звуком «акустической пушки», арабские террористы на протяжении многих часов и даже суток стойко переносили ее воздействие и сохраняли полный контроль своего поведения. И, несмотря на наличие «чудо-пушки», израильскому спецназу все равно приходилось брать в руки автоматы и гранаты и штурмовать укрытия противника по всем правилам специальных операций.

Шаровая молния и зимняя гроза в качестве источника опасности столь же экзотичны, что и инфразвук. Шаровая молния, к тому же, еще и чрезвычайно редка, считается, что с нею встречается всего один человек из миллиона. Убегать от шаровой молнии, разрезая палатку, без обуви и рукавиц — решение, прямо скажем, неоптимальное и даже неочевидное. Спасаясь от нее, куда логичнее было бы бросить в шаровую молнию какой-нибудь предмет — ведро, топор, валенок. Кстати, известны случаи, когда шаровую молнию удавалось отогнать, направляя на нее длинный вытянутый предмет, например ветку или лопату (возможно, это связано с накоплением на его конце в присутствии шаровой молнии статического заряда электричества, точнее сказать трудно, поскольку единой стройной физической теории, объясняющей рождение и поведение такого типа молний, пока не существует). Для нас немаловажно и то, шаровая молния — объект короткоживущий, время ее жизни исчисляется буквально несколькими десятками секунд, и потому совершенно непонятно, зачем дятловцам надо было убегать при ее появлении на полтора километра.

Кроме того, версии «зимней грозы» и «шаровой молнии» не объясняют травмирования членов группы. Если точнее, они не могут объяснить телесные повреждения некоторых членов группы естественными причинами, проистекающими из характера заявленной сторонниками версии угрозы. Чтобы как-то преодолеть эту нестыковку, придумано довольно корявое объяснение, согласно которому Рустем Слободин погиб из-за падений на склоне Холат-Сяхыл при спуске, а Золотарев, Тибо и Дубинина упали на тот самый камень, на котором их тела обнаружили поисковики в мае. То, что этот камень в феврале должен был закрывать многометровый слой снега, игнорируется. Вернее, доказывается, что февраль на Северном Урале — это самый снежный месяц, а вот ноябрь и январь самые сухие, потому, мол, дно оврага было практически свободно от снега. Как при этом оказался устроен в толще снега настил буквально в нескольких метрах южнее, понять невозможно, но в головах сторонников природно-стихийных версий сие противоречие уживается прекрасно. Да и странная «падучесть» четырех из девяти членов группы, повлекшая за собой их скорую гибель, также не вызывает удивления этих исследователей. В общем, совместить несовместимое (исходный посыл и конечный результат) получается у них плохо.

Паранормальные версии объединяют весь спектр гипотез — от явно фантастических до фольклорно-мистических. Это направление наиболее скучное из всех потому, что при кажущемся разнообразии исходных посылов логика доказательств сводится к введению в сюжетную линии некоей «волшебной палочки», произвольно решающей по желанию создателей все логические проблемы и неувязки.

К этой категории относятся версии: а) «инопланетного контакта» («желтые шары — инопланетные корабли»); б) проклятого манси места (плохая «энергетика» места сводит людей с ума); в) нападения снежного человека; г) действия «нечистой» силы (под таковыми понимаются лешие и персонажи мансийского фольклора) и т. п.

Существуют и совсем уж экзотические гипотезы, синтезирующие в себе некоторые из перечисленных выше. Их ярким образчиком является в высшей степени неординарная версия разносторонне плодовитого журналиста Кизилова. Последний считает, что группа Игоря Дятлова погибла в результате тайных экспериментов КГБ по созданию супероружия. На роль такового автор прочит «огненные шары». Господин Кизилов обладает, как ему кажется, ясным представлением об устройстве окружающего его мира и Вселенной вообще и редким даром говорить о сложных вещах просто, коротко и лапидарно. Чтобы стало понятно, что же имеется в виду, приведем несколько красочных цитат, вскрывающих всю глубину проникновения журналиста Кизилова в суть явлений: «Характер ранений позволяет предполагать, что проводились эксперименты на людях: убийство излучением неизвестного происхождения. Два человека были убиты воздействием на грудную клетку и два человека — воздействием на череп (на голову). <…> Основываясь на современных экспериментах над людьми и животными, которые исчисляются в общей сложности уже тысячами, можно весьма уверенно предполагать, что в конце 1950-х годов в СССР проводились опыты по разрушению внутренних органов и костного аппарата людей неизвестной энергией, источаемой какими-то аппаратами, установленными на огненных шарах. Язык у Людмилы Дубининой в целях эксперимента мог быть удален (разрушен) на астральном плане, а на физическом плане исчез сам собой вследствие потери астральной основы. <…> Состоялось астральное убийство, малоизвестное не только широким массам, но и многим медикам. Конечно, убийство грубое».

В общем, читаешь такое, и трудно оторваться от той причудливой и фантасмагоричной картины мира, которая видится журналисту. Оказывается, «аппараты на огненных шарах» уже в 1950-х годах вовсю бороздили бескрайние просторы страны, где телевизор еще смотрели через линзу всем подъездом, да и то не в каждом доме!

В общем, продолжать можно долго, аномально-удивительных версий исследователи наплодили множество, но обсуждать эти феерические игры не вполне адекватных умов здесь незачем — все подобные версии слишком произвольны и мало соотносятся с реальной жизнью. Как, например, может травмировать человека мансийская Сорни-Эква, мировой криминалистике и судебной медицине неизвестно, а между тем сторонники экзотических версий весьма живо полемизируют об этом на соответствующих форумах в Интернете, и, что немаловажно, понимают друг друга. Воистину, хороший «косяк» облегчает понимание и даже расширяет сознание, но, как говорил товарищ Сталин, «это не наш путь».

Мы же перейдем к рассмотрению наиболее реалистичных версий событий на перевале, которые относятся к третьей из вышеназванных групп.

Криминальные версии очень сильно различаются в деталях, но при этом сходятся в одном: гибель членов группы Игоря Дятлова явилась следствием злого умысла группы людей. Все странности, обнаруженные как на месте установки палатки, так и внизу, у кедра, по мнению сторонников этих версий, либо обусловлены обстоятельствами нападения, либо являются имитацией («постановкой») неизвестных убийц.

В отличие от предыдущих категорий, гипотезы этого типа учитывают куда больше привходящей информации и потому лучше аргументированы. В этом смысле их разбор не только интересен, но и полезен, учитывая тематическую направленность настоящего исследования.

Итак, рассмотрим основные версии по порядку.

1. Гибель группы Игоря Дятлова явилась результатом ошибочных действий спецназа МВД СССР («группы зачистки»). Суть данной гипотезы сводится к тому, что солдаты и офицеры некоего «спецназа МВД» группу свердловских туристов приняли за бежавших уголовников. Дескать, доблестных, но глупых советских спецназовцев руководители некоей неназываемой ИТК послали в погоню за бежавшими зэками, а военнослужащие, наткнувшись на склоне Холат-Сяхыл на палатку туристов, решили, что настигли беглецов. Дятловцы неосторожно пели блатные песни, слова которых разузнали во время похода (в одном из дневников туристов есть соответствующая запись), так что спецназовцы, не раздумывая, набросились на палатку, искромсали ее во время штурма и убили кого-то из туристов. После того как ситуация прояснилась и военнослужащие поняли, что по их вине погибли невиновные, они решили добить остальных и замести следы. «Заметание следов» привело к той ситуации, какую увидели в конце февраля работники прокуратуры.

Немаловажным обстоятельством для понимания внутренней логики этой версии является то, что в заметании следов активное участие приняли руководители тупоголовых спецназовцев. Эти руководители решили полностью покрыть убийц в погонах, для чего организовали настоящую «операцию прикрытия» с привлечением сил и средств другого ведомства — Министерства обороны. Тела погибших туристов сначала вывозили с перевала военным вертолетом, а затем, в конце месяца, завозили обратно. Именно сохранение тел погибших в разных условиях привело, по мнению сторонников этой версии, к различной степени разложения трупов. А нежелание вертолетчиков вывозить тела, найденные в мае в овраге, трактуется как подтверждение того факта, что вертолетчики были прекрасно осведомлены об истинной степени разложения тел, зашитых в брезент. Серьезным доводом в пользу того, что туристов убивали именно советские военнослужащие, считается «открытие» того «факта», будто переломы ребер Золотарева и Дубининой соответствуют размерам упорной части (затыльника) приклада автомата Калашникова. Но на самом деле «факт» этот фактом вовсе не является, затыльник приклада АК-47 заведомо больше участков повреждений на их телах (у автоматов сборки тех лет его длина составляла 130 мм). Кроме того, приклад автомата по классификации судебной медицины тех лет попадал в категорию «тупого предмета с тупогранной поверхностью», одну из четырех разновидностей тупого ручного оружия, которые судебный медик должен был уметь различать (тут мы снова обращаемся к основополагающему учебнику судебной медициы М. И. Райского, по которому учился Возрожденный, там такая классификация приведена на с. 105–106). Даже если бы судмедэксперт и не опознал отпечаток затыльника приклада на коже, он бы сумел классифицировать след (чего, однако же, не случилось).

Все огрехи расследования, проведенного Львом Никитовичем Ивановым, однозначно воспринимаются сторонниками версии как злонамеренное «запутывание следов», «замыливание розыска» и т. п. Информация о том, что в январе-феврале 1959 г. побегов с объектов Ивдельской ИТК не фиксировалось, расценивается как фальсифицированная и отвергается сразу. Вообще, все, что имеет своим источником официальные органы, воспринимается либо как заведомо искаженное, либо полностью лживое, зато всевозможные слухи, воспоминания и семейные предания принимаются на веру как истина в последней инстанции.

Чтобы читатель понял, о чем идет речь, можно привести пару примеров (на самом деле таких примеров много больше, но для их детального разбора надо будет подготовить исследование размером не в 800 тыс. знаков, а в 10 раз больше, но на борьбу с чужими глупостями банально жаль времени). Живо обсуждалось воспоминание некоего участника поисковой операции, который рассказывал, будто в палатке дятловцев поисковики ночевали несколько ночей — в ней не было больших порезов, а небольшие они без труда зашили.

В подтверждение этой легенды приводятся иные анонимные воспоминания, из которых следует, что в здание ивдельского УВД палатку доставили в хорошем состоянии и разрезы появились на ней позже. Другое весьма популярное направление обсуждения в рамках версии «группы зачистки» сводится к поискам доказательств того, что группа Дятлова подверглась нападению вовсе не 1 февраля, а позже, и не на склоне Холат-Сяхыл, а уже после достижения горы Отортен. С доказательствами, правда, негусто. Одно из них состоит в том, что газету «Вечерний Отортен» студенты сели бы сочинять уже после покорения вершины, а никак не раньше. Другое базируется на воспоминаниях Моисея Абрамовича Аксельрода, участника поисковой операции, хорошо знавшего Игоря Дятлова. Тот в одном из телеинтервью незадолго до смерти в 1991 г. сообщил, что «в дальнем углу палатки лежал дневник с датой последней записи — 2 февраля 1959 года» (наличие такого дневника официальными документами не подтверждается). Соответственно, палатка на склоне Холат-Сяхыл и странная диспозиция у кедра — всего лишь игра злонамеренных фальсификаторов.

В принципе, предположение о гибели группы на обратном пути — после прохождения Отортена — заслуживает внимательного анализа и не должно с ходу отвергаться. Однако серьезных доводов в его пользу все же не находится, напротив, имеются факты, прямо ему противоречащие (отсутствие записей в дневниках участников похода, сохранность продуктов, которые при обратном пути к лабазу неизбежно должны были подходить к концу). Кстати, наличие у группы якобы больших запасов продовольствия также трактуется сторонниками версии как признак фальсификации, мол, убийцы решили по-военному лучше «перебдеть», чем «недобдеть», а потому выделили избыточные фонды, компенсировав расход. Под «избыточным количеством продуктов» обычно понимают 3 кг сахара, оставленные дятловцами в лабазе; однако такой запас из расчета 2-недельного похода 10 человек (не забываем заболевшего Юдина, на которого также делалась продуктовая раскладка) вряд ли можно считать чрезмерным.

В общем, в этой версии мы видим классическую конспирологическую конструкцию — Власть (неперсонифицируемая и безликая) обманывает свой народ, обращается с ним как со слепым котенком, ну, а созидатели версии и ее сторонники выступают в почетной роли срывателей всяческих покровов.

Что можно сказать по существу? Зиждется сия живописная конструкция на многочисленных «разоблачениях совковой эпохи», примеры которой хорошо знакомы всем живущим в нынешней России. Версия эта очень современна — это проявляется как в оценках советского прошлого, так и в полнейшем непонимании ее авторами и сторонниками тех реалий, что существовали в СССР.

А реалии были таковы, что никакого «спецназа МВД» или «группы зачистки» в феврале 1959 г. на склоне Холат-Сяхыл (или Отортена) быть не могло по нескольким причинам:

— в 1959 г. «спецназа МВД» не существовало вообще. По смыслу, который вкладывают в это словосочетание современные сторонники версии, это мог быть так называемый «тюремный спецназ», т. е. подразделение внутренних войск МВД, призванное давить бунты и акции протеста в местах лишения свободы. Ныне такая обязанность лежит на отрядах специального назначения территориальных управлений федеральной службы исполнения наказаний (ФСИН РФ) Минюста РФ. Однако «тюремный спецназ», существовавший в советское время, кстати, неофициально, стал появляться при крупных «крытках» лишь в 1980-х гг. Это были просто самые физически крепкие штатные работники, которым надлежало наводить порядок при первых сигналах о неповиновении «спецконтингента». Погонями и перестрелками они никогда не занимались, и этого от них никто не требовал. Вспомним хрестоматийную историю с захватом контролеров в питерских «Крестах» в феврале 1992 г. — как только появились заложники, товарищи из тюремной охраны (тогда это были военнослужащие В В МВД) сразу пригласили городской ОМОН. В 1959 г. в штатах ИТК просто не существовало отрядов «специально обученных лыжников» для погонь по тайге за беглыми зэками;

— технология поимки бежавших преступников в середине 1950-х гг. вовсе не требовала феерических подвигов на лоне природы. Группа преследования, составленная из наиболее опытных и физически подготовленных штатных работников охраны ИТК и солдат-срочников ВВ, могла действовать только «по горячим следам» и только в ненаселенной местности. Фактически преследование велось до захода солнца и, безусловно, прекращалось в темное время суток. Обычно преследователи делились на две группы, в составе каждой из которых находился кинолог с собакой и радист. Головная и резевная группы периодически менялись местами — делалось это для отдыха, но отнюдь не людей, а собак. В 1930—40-е гг. обе группы двигались пешим строем, но в 1950-е, с насыщением структур МВД автотранспортной техникой, резервные группы пересадили на вездеходы.

Преследование в ночное время не практиковалось в силу очевидной причины — бежавшие зэки, особенно завладевшие огнестрельным оружием при побеге, могли использовать темноту для уничтожения самой группы преследования. Возможное устройство засад следовало иметь в виду, поскольку в 1940-50-е в местах лишения свободы оказалось огромное число заключенных с боевым опытом, в том числе и специфическими навыками контрпартизанской борьбы. Главная роль в преследовании отводилась специально обученной собаке, дрессуре которой уделялось самое пристальное внимание. Так, например, собака не должна была прикасаться к предметам, отброшенным беглецами, поскольку на трассе отхода была возможна установка мин-ловушек. Она должна была уметь «держать след», т. е. не терять его даже в случае умышленного запутывания следовой дорожки. Собака должна была уметь различать ранние и поздние следы одного и того же человека — это позволяло избежать путаницы в том случае, если беглец начинал ходить кругами. Если беглец решал «замкнуть следовую дорожку» и некоторое время следовал уже пройденным путем, собака должна была распознать то место, где происходило «соскакивание», и выводить поисковую группу на новую «следовую дорожку». И уж тем более собака-преследователь не должна была путать запах преследуемого с запахами посторонних людей — в этом отношении собак «школили» неимоверно строго.

Военнослужащие внутренних войск, входившие в состав групп преследования, имели право открывать огонь на поражение без предупредительных выстрелов при малейшем неподчинении задерживаемых лиц. Это очень важный нюанс — никаких рукопашных схваток с задерживаемым контигнетом не предусматривалось в принципе. Либо беглецы выполняли беспрекословно все команды группы преследования, либо они просто получали очередь в грудь и освобождали от своего затянувшегося присутствия этот лучший из миров. Как в летнее, так и в зимнее время года технология поимки была одинакова.

Из всего сказанного следует несколько принципиально важных для нас выводов: а) если бы группа преследования из состава охраны одного из девяти лагпунктов Ивдельской ИТК действительно вела 1 февраля 1959 г. погоню за группой сбежавших зэков, то она никак не могла ошибочно стать на лыжню группы Дятлова и явиться к палатке на склоне Холат-Сяхыл, думая, будто догнала беглецов. Это абсолютно исключено! Собака головной группы могла потерять след беглецов, но она не могла его перепутать со следом туристов. Только глубоко несведующие в специальной дрессуре служебных собак люди могут всерьез полагать, будто собака, допущенная к боевому преследованию, может совершить столь грубую ошибку; б) даже если считать, что руководство Ивдельской ИТК сознательно обманывало прокуратуру области (что само по себе представляется почти невероятным) и в районе Отортена и Холат-Сяхыл 1 февраля 1959 г. все-таки осуществлялось преследование неких беглых уголовников, тем не менее с наступлением темноты эта операция должна была приостановиться. А это означает, что преследователи никак не могли набрести впотьмах на палатку туристов и заварить всю ту кашу, которая привела к трагедии; в) даже в случае, если в силу неких невероятных обстоятельств группа преследования обнаружила палатку туристов и приняла последних за беглых уголовников, инцидент разрешался без всякого кровопролития. Дятлов предъявил бы собственный паспорт и письмо профкома УПИ, из которого следовало, что туристическая группа осуществляет поход, приуроченный к XXI съезду КПСС, и ситуация моментально прояснилась бы. Студентов «сняли» бы с маршрута ввиду опасности пребывания в районе проведения спецоперации и отправили бы в район дислокации резервной группы. Возможно, старший группы запросил бы лагерное начальство выслать дополнительный вездеход, чтобы полностью вывести группу из района. Вот и все — никакой драмы; г) но если допустить совсем уж невероятное стечение обстоятельств и поверить, что группа преследования каким-то образом столкнулась с туристами, встретила с их стороны противодействие (несогласие, неподчинение) и в итоге солдаты внутренних войск применениям силу, то последствия подобных действий бойцов МВД оказались бы совсем иными, нежели те, которые известны нам из материалов уголовного дела. Мы бы обнаружили трупы с множественными огнестрельными ранениями и хорошо узнаваемыми пулями калибра 7,62 мм в телах погибших туристов. Не было бы никаких поломанных ребер, разбитых лиц и проломленного черепа Тибо-Бриньоля. Солдаты стреляли бы из своих АК-47 просто потому, что, во-первых, они умели это делать и имели полное право применить оружие на поражение, а во-вторых, никто никогда не обучал их каким-то особым приемам рукопашного боя. В этом отношении никаких иллюзий питать не следует — солдаты пустили бы в ход огнестрельное оружие, и оно оставило бы неустранимые следы на телах погибших туристов.

— если вопреки изложенному выше считать, что инцидент действительно связан с действиями военнослужащих внутренних войск, значит, он начался неожиданно для дятловцев, развивался стремительно и уже в первые секунды повлек фатальные жертвы, что сделало невозможным разрешение конфликта в примирительном духе. Но такое лавинообразное нарастание напряженности возможно было только при стрельбе по людям из огнестрельного оружия на поражение. Однако, как нам достоверно известно, погибшие туристы не имели огнестрельных ран;

— нельзя забывать о специфике конца 1950-х гг., безусловно влиявшей на деятельность работников МВД всех уровней. Волна хрущевских разоблачений преступлений сталинской эпохи показала, что даже самых высокопоставленных руководителей силовых ведомств можно отправить под суд за прегрешения прежних лет. Напомним, что при Хрущеве были расстреляны отнюдь не только Берия и его ближайшие соратники, но работники закавказских органов МВД-ГБ (Цанава и пр.), а значительная часть высокопоставленных и заслуженных работников центрального аппарата оказалась изгнана из «органов».

Чистка коснулась не только госбезопасности, но и широкого круга лиц из партийного аппарата, работников Прокуратуры, милиции, военнослужащих и т. п. — тех, кто считался по каким-то причинам особенно «замаранным» репрессиями 1930—40-х гг. Был, например, снят со своей должности Генпрокурор СССР Сафонов, остававшийся в кадровом резерве ЦК КПСС почти 2 года, а затем переведенный в транспортную прокуратуру с понижением на 9 (!) ступеней. Уже после казни Берия застрелился генерал армии Масленников, герой Московского сражения 1941 г., человек, получивший за годы службы в войсках НКВД 13 боевых ранений. Примеры можно множить почти до бесконечности… Ни высокие звания (Берия был маршалом!), ни политический вес (расстрелянный весной 1956 г. Багиров являлся, например, кандидатом в члены Президиума ЦК КПСС и возглавлял Компартию Азербайджана почти 20 лет) не гарантировали того, что прежние прегрешения не будут поставлены в вину. Неприкасаемых в стране не стало. Ну, то есть почти… Можно смеяться над многими перлами и необдуманными новациями «дорогого Никиты Сергеича», но нельзя не признавать того, что при нем произошла значительная гуманизация работы органов МВД-КГБ: усилился прокурорский надзор за деятельностью правоохранительных органов, возросли требования по соблюдению правовых норм, было покончено со вседозволенностью руководящих работников (по крайней мере среднего звена).

В этих условиях начальник «зоны», получив сообщение о том, что его подчиненные по ошибке убили студентов, вряд ли стал бы мараться, организуя «операцию прикрытия». Такого рода действия однозначно превратили бы его в соучастника преступления, которого он не совершал (как говорят в Одессе: «оно ему надо?»). Разумный руководитель просто-напросто поспешил бы первым «сдать» своего кретина-подчиненного, совершившего столь тяжкое преступление, и спокойно работал бы дальше до самой пенсии. Не будем забывать и о том, что бдительное око КГБ внимательно следило за деятельностью МВД в целом и конвойных войск в частности. Начальник лагпункта или колонии мог, конечно, своевольничать и творить беззаконие, но только до известных пределов. На убийство девяти безвинных человек КГБ не закрыл бы глаза ни в коем случае, и милицейский начальник, решившийся сдуру «прикрыть» своего безбашенного подчиненного, рисковал в кратчайший срок отправиться на нары, к тому самому «спецконтингенту», который он так бдительно сторожил до этого;

— наконец, рассмотрим самое важное и принципиальное возражение против всех «конспирологических версий», обвиняющих в убийстве туристов представителей Советской власти (не только спецназ МВД, но и военнослужащих ВС и КГБ).

Если бы группа Дятлова на самом деле была уничтожена с ведома высокого партийного и советского руководства, то последнему для маскировки случившегося вовсе не потребовалось бы прибегать к заумным «постановкам» и «инсценировкам». Тоталитарная Власть не боялась никаких разоблачений просто потому, что была тоталитарной. Тела погибших туристов запаяли бы в цинковые гробы и вернули в Свердловск без права открывать. Родственникам бы заявили, что погибшие нашли тушу падшего животного (оленя, рыси, медведя, росомахи и т. п. — в зависимости от фантазии), которую неумело освежевали. А погибшее животное болело чумой (сапом и т. п., в зависимости, опять-таки, от фантазии авторов). И незадачливые туристы, заразившись опасной болезнью, умерли в течение нескольких дней. Представитель власти вручил бы родным и близким погибших протоколы соответствующих экспертиз с красивыми гербовыми печатями, и на этом бы все закончилось. Никто бы не заводил уголовных дел! Вообще! Никаких экспертиз разрезанной палатки, никаких описей вещей, возвращенных родственникам… Ничего бы не вернули, все сожгли. Болезнь-то ведь была ого-го-го какая заразная! И никогда бы не появилась история таинственной гибели студентов УПИ на склоне Холат-Сяхыл, а была бы простая, весьма незатейливая история студентов, неосторожно освежевавших труп чумного животного и погибших по собственной глупости. Важно понимать, что Советская власть не стала бы оправдываться и маскировать содеянное просто потому, что не оправдывалась перед своим народом никогда, даже расстреляв поляков в Катыни и собственных граждан в Новочеркасске в 1961 г. Многие ли в СССР знали о последнем инциденте? Да почти никто — так, ходили какие-то глухие пересказы на уровне бабкиных сплетен, в которые и поверить-то было трудно… Из-за грубейших нарушений техники безопасности, преступной халатности и глупости начальства в Вооруженных силах СССР каждый год погибали десятки молодых здоровых людей со всей страны, и Советская власть даже не задумывалась над вопросом: «как спрятать концы?». Механизм, отработанный десятилетия, был прост и исключительно надежен: возвращали родителям тела погибших детей с предписанием хоронить в закрытых гробах и настоятельно советовали воздерживаться от антисоветских выпадов. Вот это — истинный почерк Советской власти.

На этом возражения против версии возможного появления на склоне горы Холат-Сяхыл «группы зачистки» из состава внутренних войск МВД можно прекратить. Суммируя вышесказанное, следует признать, что подобный вариант развития событий содержит неустранимые внутренние противоречия, не соответствует реалиям того времени и является совершенно невозможным.

2. Гибель группы Игоря Дятлова явилась результатом преступных действий спецназа Вооруженных сил СССР (обычно эту версию называют «ракетной»). Данную гипотезу можно считать глубокой модернизацией предыдущей, «глубокой» потому, что мотив появления отечественного спецназа трансформировался в нечто совсем уж невероятное.

Речь идет о неких сверхсекретных испытаниях в интересах Министерства обороны СССР, в эпицентре которых оказалась группа Игоря Дятлова. Пострадавшие в результате этих испытаний туристы были обнаружены прибывшим в район Холат-Сяхыл спецназом, который добил живых и принял меры по заметанию следов содеянного. В том, как заметались следы, авторы и сторонники данной теории полностью соглашаются со сторонниками предыдущей версии, так что останавливаться на этом не будем.

Посмотрим лучше, что там со «сверхсекретными испытаниями». На роль таковых прочат ядерные испытания, испытания вакуумного оружия, некоей авиабомбы крупного калибра, и наконец, баллистической ракеты. Разберемся с этими авгиевыми конюшнями «технического маразма» по порядку.

Известно, что на самой заре «атомной эры» советские власти использовали в качестве полигона ядерных испытаний район с центром, имеющим координаты 64°00′ с. ш. и 55°00′ в. д. Это юг Коми АССР, верховья р. Нем. Впервые американцы сообщили о существовании там полигона в пресс-релизе Atomic energy commission (АЕС) Министерства энергетики от 26 октября 1954 г. Американские средства технической разведки зарегистрировали там по крайней мере 7 атомных взрывов, осуществленных в период с середины сентября 1954 г. по февраль 1956 г. (с 8-го по 14-й ядерные взрывы в истории СССР). В принципе, это не очень далеко от перевала Дятлова, примерно 200 км западнее, только через Уральские горы перевалить надо. Так что определенная логика в том, чтобы подозревать возможность ядерного взрыва в районе Отортена, вроде бы есть. Однако противники этой версии резонно указывают на то, что с 3 ноября 1958 г. по 1 сентября 1961 г. Советский Союз не проводил никаких ядерных испытаний, поскольку соблюдал мораторий на таковые. Мораторий был обоюдным с США, и его соблюдение контролировалось техническими средствами обеих стран. Факт ядерного взрыва на Северном Урале скрыть не удалось бы даже в случае его малой мощности — американцы уверенно регистрировали взрывы всего в несколько килотонн (например, взрыв 29 июля 1955 г. мощностью 5 кг или 2 февраля 1962 г. мощностью в диапазоне 10–20 кт).

За послевоенное время Советский Союз ни разу не был изобличен в нарушении принятых на себя обязательств по ограничению или контролю вооружений. Нет никаких оснований подозревать, что 1 февраля 1959 г. Хрущев вдруг почему-то решил совершить единичное нарушение серьезнейшего международного обязательства и санкционировал маломощный ядерный взрыв вне военного полигона. Никаких политических дивидендов, никаких технических прорывов подобная глупейшая для любого политика выходка не сулила. Кроме того, ядерный взрыв привел бы к более или менее равномерному радиоактивному заражению одежды всех членов группы, чего на самом деле не наблюдалось. Да и сами тела погибших оказались бы заметно радиоактивными, так как погибшим пришлось бы некоторое время вдыхать продукты распада, переносимые пылью, золой и влагой. А радиационного поражения внутренних органов, прежде всего легких, физико-техническая экспертиза, как нам в точности известно, не зафиксировала.

С доказательствами факта испытаний пресловутой «вакуумной» бомбы (боеприпаса объемного взрыва) дело обстоит даже хуже, чем с ядерным взрывом. Прежде всего, такой тип боеприпасов появился значительно позже — в конце 1960-х гг. Но даже не это главное, в конце концов, можно предполагать отработку некоего неудачного прототипа. Самое существенное возражение против испытаний сводится к тому, что тела пострадавших неизбежно должны были бы нести следы тяжелых повреждений, обусловленных баротравмами и воздействием высокой температуры. Как известно, ничего этого не отмечалось. Кроме того, взрыв сверхсекретного боеприпаса вне полигона лишает такие «испытания» всякого смысла. Задача натурного испытания любого оружия заключается как раз в том, чтобы обнаружить и зафиксировать его существенные свойства, сравнить по критериям эффективности с аналогами и на практике проверить заложенные конструкторские и технологические решения. Понятно, что единичный взрыв в глухой местности задач этих не решает в принципе. А потому не могли военные проводить такие испытания в нехоженых горах Северного Урала.

Из той же серии крайнего «инженерного кретинизма» предположение о падении на склон Холат-Сяхыл некоей испытательной авиабомбы большого калибра. Мол, бомбу сбросили в темноте, та упала выше по склону, прокатилась по палатке и стабилизатором причинила травмы Тибо, Золотареву и Дубининой. А взрыва не произошло, потому что боеприпас был испытательным, без начинения ВВ. Смеяться не надо — этот бред совершенно серьезно обсуждался на одном из форумов, и, поскольку его участники сомневались в том, что у авиабомбы имеется «хвост», самодеятельный автор этой ахинеи приложил даже эскиз бомбы со стабилизаторами. А когда автор настоящего исследования, стараясь не обидеть участников обсуждения, вежливо предложил им задуматься о разнице между пластической и упругой деформациями, его просто не поняли. Однако это только в анекдотах про «резиновую бомбу, сброшенную на Китай» бомбы прыгают и скачут. В случае падения такого боеприпаса на склон Холат-Сяхыл он попросту выбил бы в грунте воронку, смял свою тонкостенную оболочку и никуда бы не покатился. Застрял бы банально в грунте. Даже на сантиметр не сдвинулся бы. Такая бомба могла причинить вред группе Дятлова лишь угодив непосредственно в палатку, чего, как мы знаем, не происходило.

Наконец, самая популярная версия из всех техногенных — версия падения баллистической ракеты на склоне Холат-Сяхыл, отравления туристов ядовитыми компонентами топлива (окислителем и горючим), последующего появления на месте падения «космодромного спецназа» и зачистки им местности. В подтверждение этой версии приплетается все, что можно, даже те свидетельства, смысл которых не понимают сами сторонники этой гипотезы. Если следовать их фантазиям, получается, что светло-фиолетовый окрас одежды четверки, найденной в овраге, — это следы ракетного топлива; странный цвет кожи погибших — признак отравления парами компонентов топлива; срубленные у кедра зеленые пихточки — свидетельство того, что «дятловцы» ослепли от отравления; разрезы палатки — указание на бегство от падающей с неба работающей ракетной ступени…

А на вопрос, где же та самая ракета-убийца, сторонники версии отвечают, что называется, на голубом глазу: спецназ вывез! Именно так: склон очистил, студентов добил, ракету увез, а февральские снегопады следы этой работы отлично замаскировали.

Несмотря на попытки коллективного разума создателей этой версии подкрепить ее техническими деталями, всякое уточнение лишь вскрывает ее полнейшую несостоятельность. Укажем вкратце на некоторые из многих десятков противоречий этой гипотезы:

— хотя космодром в Плесецком районе (при строительстве — объект «Ангара») начал возводиться в январе 1957 г., к 1 февраля 1959 г. с него еще не было осуществлено ни одного запуска. Это означает, что баллистическая ракета могла прилететь либо с Байконура, либо с Капустина Яра. Последний можно также выключить из рассмотрения, поскольку в то время этот объект был завязан на отработку оперативно-тактических ракет, трассы же пролета ракет с Байконура лежат много южнее Урала и проходят через Джезказганскую область и Алтай. Штатных пусков баллистических ракет в северном направлении с Байконура никогда не проводилось ввиду наличия на севере крупных городов — Перми, Челябинска, Свердловска и пр.;

— нештатную работу системы управления, из-за чего пущенная с Байконура баллистическая ракета залетела в район горы Отортен, можно полностью исключить. Прежде всего, укажем на то, что первые ракеты Р-7, дальность которых позволяла достичь Северного Урала, имели автономную систему управления, которая дублировалась радиокомандной (с земли). В случае выхода из строя автономной системы управление ракетой принимал на себя оператор, который не допускал отклонения от курса. Если из строя выходили обе системы управления и затем происходило отклонение ракеты по крену, тангажу или рысканью на 7° от расчетного угла, осуществлялась ее самоликвидация. Первоначально самоликвидация проводилась путем выключения двигателей, в последующем — подрыва ракеты. Таким образом, Р-7 была полностью застрахована от сколько-нибудь значительного отклонения от полетного задания, что и подтвердила многолетняя практика эксплуатации как самой этой ракеты, так и ее многочисленных модификаций;

— «космодромного спецназа» никогда не существовало, охрану космодромов во все времена существования Советского Союза несли самые обычные солдаты срочной службы. Они никогда не привлекались к поиску мест падения разгонных ступеней ракет-носителей;

— после октябрьского 1957 г. Пленума ЦК КПСС, снявшего с должностей Г. К. Жукова (являвшегося до того министром обороны) и С. М. Штеменко (был начальником ГРУ Генштаба), произошло резкое сокращение сил специального назначения в составе Вооруженных сил СССР. Если при создании спецназа в 1950 г. в составе армий, округов и флотов были организованы 46 отдельных рот специального назначения, то после названного пленума их осталось всего 6 в периферийных округах, находившихся в высокой степени готовности к началу военных действий. Все внутренние военные округа СССР лишились подразделений спецназа.

Причиной этой реформы явился страх политического руководства страны (лично Хрущева, осведомленного о собственной непопулярности среди военных) перед использованием военной верхушкой спецподразделений в целях государственного переворота. Военному спецназу было категорически запрещено принимать участие в операциях на территории СССР. Когда в 1961 г. в Новочеркасске начались беспорядки, Министерство обороны для их подавления было вынуждено использовать самые обычные строевые мотострелковые части, поскольку ближайшее подразделение спецназа находилось чуть ли не за 1 тыс. км южнее, в Армении. Оперативное (т. е. в течение нескольких часов) появление военного спецназа на Северном Урале в феврале 1959 г. абсолютно невозможно в силу многочисленных проблем технического и административного планов, без решения которых переброска даже взвода спецназовцев ГРУ превращалось в столь же фантастичное мероприятие, что и высадка инопланетного десанта;

— абсолютно невозможно и появление в окрестностях Холат-Сяхыл «спецназа КГБ». В результате нескольких трансформаций послесталинской поры знаменитое Бюро№ 1 (по диверсионной работе за границей), существовавшее в МГБ на правах отдельного управления и имевшее штат около 1 тыс. человек, выродилось в 13-й отдел 1-го Главного управления с численностью личного состава всего лишь 82 чел. Падение значимости этого подразделения хорошо видно на понижении ранга его руководителя: если П. А. Судоплатов был генерал-лейтенантом, то И. А. Фадейкин, возглавлявший отдел в 1959 г., — всего лишь полковником. Этот спецназ не мог быть использован внутри страны согласно Положению об отделе, а его применение вне СССР могло иметь место только по письменному указанию высшего государственного руководства. Глубоко засекреченное Бюро № 2 МГБ СССР (было ориентировано на «выполнение специальных заданий внутри СССР по пресечению особыми способами враждебной деятельности, проводимой отдельными лицами») под руководством генерал-майора В. А. Дроздова, на деятельности которого мы еще остановимся особо, формально было расформировано 1 сентября 1953 г. Хотя личный состав этого крупного подразделения остался в штатах КГБ и приемы и навыки оперативной работы исчезнувшего Бюро утрачены не были, все же появление специалистов этого профиля на Холат-Сяхыл следует счесть абсолютно невозможным. Бюро № 2 — это городской спецназ, «заточенный» под действия в городской среде и абсолютно бесполезный для боевой работы в тайге на лыжах. В этом смысле даже самый пьяный и слепой на оба глаза манскийский охотник являлся «спецназовцем» в большей степени, чем костоломы из Бюро № 2;

Советский спецназ, по мнению многих истовых «исследователей» трагедии группы Игоря Дятлова, — это такие «терминаторы», которым расправляться с советскими людьми было не привыкать. Насмотревшиеся отечественной «чернухи» последних лет, эти «исследователи» всерьез верят, что солдаты и офицеры советского спецназа сначала крушили черепа и ребра и лишь затем думали головою. Мифотворцам про «злодеев из ГРУ», прежде чем городить околесицу, имело бы смысл хоть немного изучить историю вопроса, о котором они берутся судить. И тогда, глядишь, они бы с удивлением узнали, что в январе 1959 г. в Советском Союзе вообще не существовало ни одного подразделения спецназа, способного появиться в горах Северного Урала. МВД и КГБ не имели в своем составе подразделений соответствующего профиля, а ГРУ Генштаба Министерства обороны держало свои части только в приграничных округах и группах войск.

— в Советском Союзе вообще не существовало практики собирать упавшие на землю части ракет-носителей ввиду полнейшей бессмысленности этого занятия (сбор металлолома в нехоженой глухомани и вывоз его вертолетами с финансовой точки зрения себя не оправдывает). Лишь в 1990-х гг. по требованию международных и отечественных природоохранных организаций появились планы (и началась их частичная реализация) по экологической реновации полей падения отработавших ступеней ракет и вывозу частей последних для утилизации. Кстати, не всегда сбор фрагментов ракет проходил спокойно — местные жители частенько не желали расставаться с нужным в хозяйстве «железом», особенно головными обтекателями большого диаметра, и жаловались на действия «сборщиков металлолома»;

— кислородо-керосиновые ракетные двигатели не представляют для людей большой опасности в районе падения, двигателей же баллистических ракет на ядовитом гептиле в 1959 г. не существовало. Кстати, ядовитость последнего также сильно преувеличивается неспециалистами, его предельно допустимая концентрация (ПД К) всего лишь в 20 раз ниже ПД К хорошо всем знакомого нашатырного спирта. Доказывая опасность гептило-вых ракет, представители экологических организаций оперируют искусственным понятием «плановый пролив топлива в месте падения», которое на самом деле ничего не выражает. В величину «планового пролива» они записывают остатки топлива в баках, которые не могут быть выбраны топливной арматурой в силу ее конструктивных особенностей. При этом экологи по умолчанию считают, что все топливо попадет в грунт и воздух в районе падения. Остатки этого топлива и в самом деле могут быть весьма значительны, для ракеты «Циклон-3», например, они составляют 616 кг гептила для первой ступени и 215 кг — для второй. Но реально значительного загрязнения местности на месте падения не происходит в силу того, что ступени теряют герметичность на большой высоте, причем зачастую со взрывом, так что на землю попадает в худшем случае несколько ведер топлива. Тщательные исследования показали, что уже в 100 м от места падения любой разгонной ступени присутствие гептила не обнаруживается ни в воде, ни в грунте, ни в растениях. Таким образом, даже если предположить, что на склон Холат-Сяхыл упала разгонная ступень неизвестной «гептильной» ракеты, то для осуществления химического поражения дятловцев это должно было произойти в непосредственной близости от палатки. Однако следов падения с большой высоты многотонных фрагментов ракеты никто из поисковиков в районе перевала не наблюдал;

— даже если считать, что какая-то гептиловая ракета все же упала возле палатки на склоне Холат-Сяхыл и члены туристической группы Дятлова получили химическое поражение от пролива топлива, совершенно непонятно, для чего несуществующему «космодромному спецназу» надо было их убивать. Практики подобных «зачисток» собственного населения ни до 1959 г., ни после не существовало.

В качестве подходящего примера можно привести случай падения 26 января 1983 г. ракеты-носителя рядом с деревней Брин-Наволок в Холмогорском районе Архангельской области. Министерство обороны провело там большую спасательную операцию, вывезло жителей деревни, но никому и в голову не пришло расстрелять или рассадить по тюрьмам свидетелей катастрофы. Можно вспомнить и катастрофу стратегической ракеты Р-16 в октябре 1960 г. на Байконуре, в результате которой погиб первый Главнокомандующий РВСН Главный маршал артиллерии Митрофан Иванович Неделин. Мало кто знает, что причастными к тайне этой трагедии оказались люди, вообще не имевшие допуска к секретным сведениям, — работники больницы, куда привозили пострадавших, и жители железнодорожной станции Тюратам, в основном казахи, не имевшие к космодрому ни малейшего отношения. И что же? КГБ никого не расстрелял, не рассадил «по кутузкам» и даже не стал отбирать подписки о неразглашении — люди сами понимали мощь довлеющей над ними государственной тайны и защищающего эту тайну КГБ;

— ракета зенитного комплекса С-75, принятая на вооружение в ноябре 1957 г. и имевшая жидкостный двигатель второй ступени, работающий на гептиле, никак не могла оказаться на склоне Холат-Сяхыл ввиду своей малой дальности (29 км у первой модификации). Совершенно непонятно, откуда могла прилететь эта ракета, поскольку о частях ПВО в районе Северного Урала в то время ничего не известно. Сухопутные войска Вооруженных Сил СССР имели в 1959 г. на вооружении ракетные комплексы малой дальности Р-11М с жидкостной ракетой 8К11 дальностью стрельбы до 180 км. Три ракетные бригады, оснащенные этим вооружением, были развернуты в Прикарпатском, Киевском и Воронежском военных округах, т. е. учебные пуски их расчетов никак не могли привести к случайному попаданию ракеты в окрестности Холат-Сяхыл.

Среди сторонников «ракетной версии» распространено представление, согласно которому «огненные шары» в небе Северного Урала рождены оптическими эффектами, сопровождающими пуски баллистических ракет большой дальности. Как известно, Советский Союз с 1957 г. довольно энергично развивал программу как космического ракетостроения, так и создания межконтинентальных ракет в военных целях. Ракета Р-7 уже вовсю запускалась с Байконура, и хотя ее запуски проводились лишь в восточном направлении (на Камчатку), тем не менее многие исследователи трагедии на склоне Холат-Сяхыл считают, что работающие двигатели Р-7 могли быть замечены из района Отортена.

По мнению сторонников «ракетной версии», одним из самых сильных — «неубиваемых» — аргументов в пользу того, что между запусками баллистических ракет с Байконура и событиями на Северном Урале существует некая связь, является открытие совпадения даты аварийного запуска ракеты Р-7 с наблюдением «огненных шаров» 31 марта 1959 г. поисковиками. Данное совпадение обнаружил уже упоминавшийся выше Евгений Вадимович Буянов, чей персональный вклад в популяризацию истории группы Дятлова и анализ связанной с нею разнообразной информации трудно переоценить. Открытие, что и говорить, интересное, только никуда не ведущее, поскольку совпадения вообще не способны дать верную подсказку.

Можно математически доказать, что запуски ракет с космодрома Байконур не видны из района перевала Дятлова независимо от погоды и прозрачности атмосферы. Вспомним, что из-за кривизны поверхности Земли для наблюдателя из района Северного Урала космодром Байконур будет находиться в «зоне невидимости», т. е. ниже линии горизонта. Определим, каково же превышение границы «области видимости» над Байконуром, другими словами, как высоко должна взлететь с космодрома ракета, чтобы ее факел попал в поле зрения наблюдателя из района перевала Дятлова. Сделать это довольно просто, зная точное географическое положение точек старта и наблюдения (перевал Дятлова: 6°45′17″ с. ш., 59°27′46″ в. д., а для Байконура: 45°57′58″ с. ш., 63°18′28″ в. д.). Проведем небольшие расчеты. Считаем, что оба места лежат на одном меридиане и угловое расстояние по широте между ними равно 15° (на самом деле это не так, но оба допуска играют на руку сторонникам ракетной версии, поскольку уменьшают расстояние между интересующими нас точками; так, например, разница по широте близка скорее к 16° (6°45′17″ — 45°57′58″ = 5°47′19″), но мы все же округлим ее в меньшую сторону).

Схема, поясняющая факт существования над Байконуром «зоны невидимости» для наблюдателя из района перевала Дятлова. Существование такой зоны объясняется кривизной поверхности Земли. Рисунок условен, выполнен без соблюдения масштаба. Условные обозначения: Р — место лагеря поисковиков в районе перевала Дятлова; В — Байконур; О — центр Земли; g — g — условная линия «горизонтального» горизонта, который имел бы место в случае абсолютно ровной земной поверхности вокруг лагеря; bl — высота «зоны невидимости» над Байконуром. Из рисунка видно, что треугольник ОРВ — равнобедренный, с длинами бедер 6356,8 км и величинами углов «1» = 15° и «2» = 82°30′. Параметры прилегающего треугольника найти несложно, поскольку величины его углов определяются, как говорится, «в одно действие».

Полярный радиус Земли известен: 6356,8 км. Тогда мы видим, что радиусы из центра Земли к перевалу Дятлова и Байконуру образуют равнобедренный треугольник, параметры которого вычислить совсем несложно. Углы при основании равны [180°-15°]/2=82°30′, а основание х (по теореме синусов) равняется тогда: x/sin15°=6356,8/sin82°30′, т. е. х = 1659 км. Итак, мы получили расстояние между точками Р и В (т. е. перевалом Дятлова и Байконуром) по прямой, без учета кривизны Земли. Нас интересует высота прилегающего треугольника hi, которую можно найти, зная величины углов 3,4 и 5. Найти их нетрудно: угол 3=90°-82°30′ =7°30′, угол 4= 180°-82°30′ =97°30′, а угол 5=180°-[7°30′ +97°30′]=75°. Далее опять-таки из пропорции по теореме синусов определяем нужную нам высоту hi: 1659/ sin75°=hl/sin7°30′, т. е. bl=224,14 км.

Высота эта заведомо больше той, на которой происходило выключение двигателей 2-й ступени ракеты Р-7 (имевшее место примерно на 300-й секунде полета и высотах в диапазоне 150–190 км), так что полученный ответ «ставит крест» на всех досужих рассуждениях защитников предположения «огненные шары — это оптические эффекты, сопровождающие старты ракет Р-7». Но этот ответ все же не является окончательным, поскольку на самом деле высота «зоны невидимости» над Байконуром для наблюдателя из лагеря поисковиков 31 марта 1959 г. была гораздо выше. Вспомним, что лагерь был перенесен в долину р. Лозьвы и в южном направлении от него находился перевал Дятлова, закрывавший Мещерякову (и другим поисковикам) обзор южной части небосвода. Фактически они не видели ровного горизонта, «горизонт» для них задирался вверх изломанной линией перевала. Определим, как велико было это превышение фактического горизонта над теоретическим, т. е. горизонтальным (уж простите тавтологию).

Точное местоположение лагеря поисковиков неизвестно, но мы не ошибемся, если предположим, что разбит он был в зоне леса, т. е. в диапазоне высот от 600 до 700 м. Будем считать, что лагерь был поставлен на отметке 650 м на удалении 1,5 км к северу от перевала, это вполне лояльная для наших оппонентов оценка. В направлении Байконура превышение линии горизонта составит [840–650 м] = 190 м на 1,5 км дальности, т. е. угол возвышения местности (на следующей схеме это угол 6) составит: tg [190/1500] = 0,126 (6) => угол 6 = 742'.

Таким образом, суммарная высота «зоны невидимости» над Байконуром для наблюдателя из лагеря в долине Лозьвы составляет h1 + h2 = 224,14 + 230,44 = 454,58 км. Никакие 2-ступенчатые ракеты (вообще!) никогда не залетали на высоты 450 км с работающими двигателями, ни в 1950-х гг., ни в последующие десятилетия. Сделанный нами вывод позволяет с абсолютной надежностью исключить всякую связь странных оптических эффектов в районе Отортена с запусками ракет Р-7 с Байконура. «Огненные шары» порождались Байконуром не более, чем цунами на Цейлоне или озоновой дырой в Антарктиде.

Момент этот очень важен, потому что пресловутые «огненные шары» не дают покоя исследователям трагедии группы Игоря Дятлова. Напомним, сам следователь Иванов в своих интервью уже в «перестроечное время» прямо утверждал, что гибель туристической группы находилась, по его мнению, в какой-то связи с появлениями в уральском небе «шаров». Это допущение, кстати, мы оспаривать не станем; той концепции событий, которой придерживается автор настоящего исследования, наличие «огненных шаров» в районе Отортена никак не мешает, а скорее даже помогает. Другое дело, что «шары» эти, по мнению автора, никак не связаны ни с мифическими инопланетянами, ни с байконурскими ракетами, что и было только что доказано. У шаров этих совершенно земное происхождение, рождены они человеческой деятельностью и совсем не случайно в начале 1960-х над территорией Северного Урала летать вдруг перестали.

Карта района перевала Дятлова, иллюстрирующая тезис о превышении фактической линии горизонта в южном направлении для наблюдателя из лагеря поисковиков. Окружность в долине р. Лозьва — предполагаемое местонахождение 31 марта 1959 г. лагеря поисковиков (примерно в 1,5 км севернее перевала). «1», «2» и «3» — самые значительные горы в ближайших окрестностях, искажавшие линию горизонта (задиравшие ее вверх), указатель с буквой «Т» показывает направление на Тюратам (Байконур). Пунктиром обозначена горизонталь 800 м на перевале Дятлова. Как видно, практически весь перевал имеет высоту более 800 м, а в направлении Тюратама — 840 м.

Но об этом чуть позже.

Напоследок остается сказать, что «ракетную» версию автор исследования считает самой недостойной из всех. При всем желании оставаться хладнокровным воздержаться от эмоциональной оценки невозможно, поскольку она — эта версия — мажет черной краской клеветы и наговора целый пласт самых честных людей, рожденных в СССР. Имеется в виду прежде всего наша техническая элита, элита воистину мирового масштаба, обеспечившая всему человечеству фантастический скачок в области авиационно-космических технологий. Именно ее представители (сами того не ведая) не просто проторили человечеству дорогу в космос, но сформировали новый тип мышления, тот общемировой «космизм», который прочно вошел в нашу жизнь и ныне воспринимается буднично, а тогда казался чем-то совершенно невероятным. Эта версия клевещет на защитников нашей Родины, тех самых людей, чье бескомпромиссное восприятие и добросовестное исполнение служебного долга обеспечили нашей Родине более полувека мирной жизни. Стоило бы отвлечься от таких, как Хрущев: Советский Союз — это ведь не только Хрущев и марксистские доктринеры из ЦК, это еще и наши родители и деды! Надо всегда помнить и ясно сознавать: если бы защитники Родины не исполнили тогда свой долг самым добросовестным образом, то президент Эйзенхауэр не задумываясь стер бы СССР, Россию и русских с лица земли. Превратил бы в радиоактивную пыль, как проделали это американцы с Хиросимой и Нагасаки в 1945 г. Американцы не раз демонстрировали всему миру, сколь далеко они могут зайти в пренебрежении чужими интересами. Надо просто этого не забывать.

Схема, иллюстрирующая повышение «зоны невидимости» над Байконуром для наблюдателя из района перевала Дятлова в силу неровности горного рельефа. Рисунок условен, выполнен без соблюдения масштаба. Условные обозначения: Р — место лагеря поисковиков в районе перевала Дятлова; В — Байконур; О — центр Земли; g — g — условная линия «горизонтального» горизонта, который имел бы место в случае абсолютно ровной земной поверхности вокруг лагеря; gfact — фактическая линия горизонта, превышение которой над «g — g» обусловлено возвышением перевала над лагерем поисковиков. Величины углов: «6» = 7°12′; «7»= 67°48′. Длины отрезков: S = 1702,78 км; Ы =224,14 км; Ь2 =230,44 км. Активные участки траекторий всех межконтинентальных баллистических ракет, запускавшихся в прошлом и запускаемых ныне с Байконура, укладываются ниже линии gfact, а потому остаются невидимы из района перевала Дятлова при любом состоянии атмосферы. Соответственно угол 7 = 180° — [7°12′ +(180° — 75°)] = 67°48′, а длина S = 1702,78 км. По теореме синусов h2/sin7°12′ = S/sin 67°48′ =>h2 = S х sin 7°12′/sin67^048' =>h2= 1702,78 x 0,1253/0,9259 = 230,44 km.

Мы имеем сейчас возможность «зависать» в Интернете и говорить о трагедии группы Игоря Дятлова лишь потому, что такую возможность нам предоставили наши отцы и деды в 1940—50-х гг. Тем, кто берется подходить к их оценке со своим убогим аршином, хочется сказать раз и навсегда: не судите по себе о людях!

Впрочем, вернемся к разбору техногенно-криминальных версий, благо их осталось совсем немного.

3. Гибель группы Игоря Дятлова явилась следствием преступных действий «злобных генералов-браконьеров», принадлежавших к руководству Ивдельской ИТК или даже командованию Уральского военного округа (тут возможны варианты, но главное, что браконьеры — это высокопоставленные военнослужащие внутренних войск либо Министерства обороны). Это еще одна довольно странная версия, рожденная около года назад мозговым штурмом некоторых «самодеятельных исследователей». При всем желании избежать личностных оценок нельзя не отметить экстравагантность автора версии, решившего обнародовать ее первоначально в виде литературной мистификации, стилизованной под предсмертные то ли воспоминания, то ли исповедь непосредственного участника событий, то бишь одного из убийц туристов… Этическая дозволенность подобного литературного приема пусть останется на совести автора версии, но вот литературные особенности его опуса, психологическая недостоверность предложенной поведенческой схемы и незнание истинных деталей случившегося сразу же продемонстрировали надуманность «сюжета».

К чему же сводится предлагаемая схема «генеральской охоты»? Некие высокопоставленные чины (то бишь «злобные браконьеры»), используя свое служебное положение, отправились в район Отортена заняться браконьерством. На кого хотели охотиться «злые советские Пиночеты», остается загадкой, поскольку медведи зимой спят, лося на глубоком снегу не догонит даже олимпийский чемпион по лыжной эстафете (поэтому лося обычно «берут» либо при загонной охоте, либо из засады в месте прикорма), росомаха — не промысловый зверь, а за оленем охотиться не надо вообще — достаточно послать прапорщика в ближайший мансийский чум, снабдив парой бутылок водки, и оленятины хватит всему гарнизону на неделю. Впрочем, разоблачители «гнусных советских генералов» мыслят категориями стратегическими и не позволяют разменивать свои замечательные задумки на разного рода мелочи. Для авторов данной гипотезы важно предложить общую картину происшествия, поскольку им хватает здравого смысла понять, что генералы не отправятся на охоту, став на лыжи; они, согласно представлениям о генералах той поры, летят на свой незаконный промысел вертолетом. Это очень по-современному, всем нам хорошо известно, как в последние годы высокопоставленные чиновники попадали в аварии, связанные с попытками вести охоту с вертолетов.

Итак, «злобные браконьеры» оказываются в районе горы Холат-Сяхыл, где сталкиваются со студентами У ПИ. Далее возникает конфликт «добра и зла», и «злобные браконьеры», рассердившись на комсомольцев, изгоняют их на мороз, даже не имея поначалу намерения убить их. Просто изгнали, чтобы проучить. Не совсем понятна цель такого рода «проучения», поскольку даже человек, не блещущий умом, понимает опасность такого рода проделок на морозе, но авторов этой мозголомной версии это ничуть не смущает, они точно знают, что советский генерал — это не ефрейтор, этот тип похуже и злобнее! А потому команда отдается, и туристы обреченно уходят вниз по склону. Убедившись, однако, что необдуманная генеральская команда повлекла за собой фатальные последствия и смерть невиновного туриста Рустема Слободина, «злобные браконьеры» решают добить всю группу. Чтобы замести следы и уйти от возмездия Правосудия.

Что тут скажешь? Чувствуется, что версия о «Пиночетах на склоне» рождена титаническим напряжением всех интелллектуальных сил автора, который явно не поленился досконально проштудировать первоначальные варианты моего очерка «Смерть, идущая по следу…», впервые полностью размещенного в Интернете в первых числах января 2011 г. Автор версии осмыслил прочитанное и творчески переработал, разумеется, в меру собственных ума, воображения и сообразительности. К сожалению, он не понял одной, довольно очевидной истины — в той версии, которой посвящены интернет-очерк «Смерть, идущая по следу…» и настоящее исследование, все детали соотносятся друг с другом и причинно-следственные связи существуют между всеми выводами, которые делаются автором по мере изложения. Нельзя взять половину исходных данных «от Ракитина» и приделать к ним выводы «от Хулио Кортасара». Ибо получится чушь. Она, собственно, у авторов «браконьеро-пиночетовской» версии и получилась.

Разбирать эту нелепость вряд ли нужно, поскольку читатель просто устанет вникать в детали. Можно лишь указать на несколько принципиальных нестыковок, которые однозначно ставят крест на всех домыслах про «генералов-браконьеров». Прежде всего, генералы, как и всякие вменяемые браконьеры, нуждаются в известном комфорте. Охотничий домик с хорошенькой банькой у тихого озерца на охраняемой территории Министерства обороны, куда не сунется ни лесник, ни турист, ни манси, — вот то место, куда поедет отдохнуть душой и телом высокопоставленный «генерал-браконьер». Лысая гора в тайге за сотню километров от ближайшего жилья — не та радость, которая приманит носителя генеральских погон, любителя попить водки и пострелять какую-нибудь живность.

Но есть проблема и другого рода, куда более серьезная. Она связана с характером работы органов госбезопасности в Вооруженных силах СССР и внутренних войсках (ВВ МВД). Работа эта витиевато называлась «контрразведывательным обеспечением», но по факту она была много шире контрразведки в обычном понимании этого слова, т. е. борьбы с иностранными разведками. «Особисты» — работники Особых отделов, входивших в состав 3-го Главного управления КГБ при Совете министров СССР, выстраивали настоящую вертикаль осведомителей — от рядового какого-нибудь далекого гарнизона до офицера-порученца при министре обороны. Особый упор в работе делался, разумеется, на контроль за высшим офицерским составом, ибо именно его нелояльность больше всего пугала Никиту Сергеевича Хрущева. При каждом более или менее высокопоставленном офицере Советской армии находился осведомитель Особого отдела, а порой и не один, и не два, а много больше… Никто не мог избавиться от приставленного «смотрящего», т. е. попытаться, конечно, можно было, но… на смену устраненному осведомителю пришли бы два новых. Неизвестных. Что завсегда хуже.

Сами генералы и маршалы об этом, разумеется, знали и бороться с упомянутым явлением не пытались — товарищ Сталин отучил от подобной самодеятельности еще в начале 1930-х, когда организовывал процессы против бывших царских офицеров (так называемое дело «Весна» и пр.). Любой самый могущественный маршал знал, что ему в спину дышит «стукач» Особого отдела, поэтому шалить, конечно, можно было, но только до известных пределов. Убийство девяти невинных студентов переходило все пределы дозволенного, подобной выходки не простили бы никому. И никому из высокопоставленных военных мысль о возможности подобного убийства в мирное время даже в голову не могла бы прийти. Никто бы не покрыл подобные проделки генерала или маршала, напротив, ближайшая челядь и «сдала» бы его офицерам Особого отдела на следующий же день. И получила бы новые лычки и звездочки на погоны. Скажу больше, «стукачи» звонили бы своему куратору наперегонки, соревнуясь в том, кто больше и быстрее расскажет.

Так работала система контроля за Вооруженными силами, выстроенная еще в сталинское время. Скрыть преступление, подобное тому, что произошло на склоне Холат-Сяхыл 1 февраля 1959 г., не смог бы ни один, даже самый влиятельный и авторитетный маршал страны. Об этом стало бы известно КГБ, а значит, и высшему партийно-государственному руководству, которое не имело ни малейших резонов покрывать вакханалии и массовые убийства, совершенные преступниками в погонах. Как увидим из дальнейшего, Хрущев даже со своих любимцев погоны срывал за гораздо меньшие прегрешения (будет у нас об этом отдельный разговор. Тема обязывает). Поэтому ни один, даже самый безумный, самый «безбашенный» «генерал-браконьер» не отдал бы приказ добивать бедолаг-студентов. Дал бы приказ спасти обязательно. Может, оклеветал бы впоследствии, выгораживая своих порученцев и адъютантов, придумал бы историю про неподобающее поведение «пьяных стиляг-студентов», хамство с их стороны или даже нападение, в общем, состряпал бы нечто подобное, но добивать бы не позволил. Просто из страха дать на себя, любимого, компромат начальнику Особого отдела (армии, округа — неважно!)…

Авторы гипотезы про «отмороженных генералов-браконьеров» этих нюансов — увы! — не понимают, зато искренне верят в свой литературный талант и удивляются, почему это никто подобную версию в Интернете всерьез не обсуждает. Ракитина — обсуждают на всех форумах, с цитирования Ракитина начинают и заканчивают все споры, а вот «генералов-браконьеров» никто в упор не замечает. Смешно сказать, но ныне выдумано аж 4 варианта этой наивной версии, но толку все равно нет никакого. Это, конечно, беда, но связана она не с трагедией группы Игоря Дятлова и не с Ракитным. Проблема в наивности и невежестве самих авторов, но в этом им помочь никто не сможет.

4. Гибель группы Игоря Дятлова явилась результатом нападения уголовников, бежавших с объектов Ивдельской ИТК.

Версия намного более разумная, нежели «про ракеты и спецназ», поскольку в появление уголовников на склоне Холат-Сяхыл поверить можно скорее, нежели в не существовавшие «группы спецназа» и не падавшие ракеты. Однако данная версия вступает в явное противоречие с зафиксированным следствием фактическим материалом: все деньги и документы группы остались нетронуты, спирт — цел, фотоаппараты и часы преступники не похитили… Есть и еще одна немаловажная деталь — если бы на палатку дятловцев действительно вышли бежавшие уголовники, они не отпустили бы девушек. Речь идет даже не о том, можно ли изнасиловать девушку при температуре 20 °C, как заинтересованно обсуждали участники одного из интернет-форумов. Уголовники не отпустили бы девушек просто для того, чтобы поиздеваться, покуражиться, поглумиться над ними.

Кроме того, преступники не стали бы церемониться в выборе средств убийства, а значит, у трупов были бы сломаны челюсти, выбиты зубы и обязательно имелись бы ножевые ранения. Бежавшего из «зоны» урку представить без ножа невозможно. Однако ничего подобного, как мы помним, судмедэксперт Возрожденный не описал. Погибшие туристы были убиты очень аккуратно, насколько эпитет «аккуратно» вообще применим к понятию «убийство».

На основании всех этих соображений следует обоснованно сомневаться в том, что уголовники могли иметь какое-то отношение к трагедии дятловцев.

5. Гибель группы Игоря Дятлова явилась результатом нападения нелегальных золотодобытчиков. Данная гипотеза является модификацией предыдущей. Вместо «бежавших зэков» в качестве убийц выступают «золотодобытчики», нелегально намывавшие золото в долине Лозьвы. По этой версии настил, найденный в овраге, принадлежал именно «золотодобытчикам», поскольку измученные холодом дятловцы никак не могли его соорудить собственными силами. Промысел «черных золотодобытчиков» (еще их называли «черными артельщиками») был абсолютно незаконен, и эти люди вполне могли решиться на убийство лиц, грозивших им расконспирацией. Остается добавить, что в нелегальной добыче и обороте золота на территории СССР вплоть до самой перестройки большую роль играли депортированные чеченцы и ингуши, а емкость этого рынка в середине 1980-х гг. оценивалась в 10 тонн золота в год. Даже если сделать поправку на то, что в конце 1950-х масштабы были куда скромнее, да и организованной преступности, строго говоря, не существовало, все равно серьезность этого явления недооценивать не стоит.

Однако и версия гибели группы Дятлова от рук «черных артельщиков» тоже не проходит. Зимой золото намывать невозможно даже у незамерзающего ручья: во-первых, очень холодно для того, чтобы возиться с водой, а во-вторых, световой день слишком короток. Кроме того, не забываем о сложности снабжения такой группы всем необходимым — следы лыжных «ходок» от ближайшего жилья рассказали бы местным манси о непрошеных гостях. В общем, в дикой местности в зимнее время подобный тайный промысел невозможен. Известны случаи, когда зимой «черные артельщики» оборудовали свои «схроны» возле рудничных отвалов золотых приисков и просеивали их под самым носом охраны (а возможно, с ее ведома). Это совсем иной вид деятельности, и к нашему случаю он не имеет ни малейшего отношения.

Кроме того, «артельщики», убив туристов, явно не отказали бы себе в удовольствии поживиться имуществом жертв. Чего им стесняться — они и так уже заработали «вышку», обвинение в грабеже никак не усугубило бы их положения в случае ареста. Однако этого не случилось. Опять же, остается в силе аргумент о характере травм, которые должны были быть причинены погибшим — нет ножевых ранений, нет бросающихся в глаза следов побоев.

6. Гибель дятловцев явилась результатом падения на палатку подвесной части (гондолы) неуправляемого американского аэростата. Версия, мягко говоря, очень странная и по своей вероятности сопоставимая, скажем, с попаданием метеорита в палатку туристов. Своим рождением сия гипотеза обязана тому факту, что американская разведка на протяжении многих лет запускала в сторону советской территории неуправляемые аэростаты с фотоаппаратурой. Иногда они падали либо их сбивали, как, например, 16 ноября 1959 г. под Волгоградом. Тогда зенитной ракетой комплекса ПВО С-75 на высоте 20 км был уничтожен разведывательный аэростат, фрагменты которого были предъявлены мировому сообществу.

Согласно этой версии, гондола аэростата, терявшего высоту из-за повреждения оболочки, «проехалась» по дальней от входа части палатки, не оставив на снегу узнаваемых следов и тяжело травмировав Дубинину, Золотарева и Тибо-Бриньоля.

Последний спал на фотоаппарате и… знакомо, не правда ли? Далее последовал забег по склону студентов, напуганных неведомым объектом, коварно упавшим с неба прямо на палатку… безуспешная борьбы за жизнь… замерзание.

Версия эта изначально выглядит очень наивной хотя бы потому, что авторы ее элементарно не представляют себе тот объект, о котором пытаются фантазировать. Для того чтобы внести ясность в обсуждаемый вопрос, имеет смысл несколько углубиться в исторические и технические детали, которые хотя и не связаны напрямую с обстоятельствами гибели группы Игоря Дятлова, все же интересны сами по себе. Кроме того, в Интернете практически нет достоверной информации об американских разведывательных аэростатах, так что подобный экскурс, надеемся, окажется вдвойне интересен.

Начиная с 1953 г. представители американского разведывательного сообщества носились с идеей запуска в сторону СССР автоматических аэростатов с фотоаппаратурой на борту. К тому времени метеорологи уже знали, что громадные массы воздуха на больших высотах проделывают путь от Средиземноморья до Охотского моря и аэростат, запущенный в Турции, теоретически может долететь до Тихого океана. Надо только, чтобы он держался в нужном воздушном эшелоне (на высоте примерно 20 км или выше). Многолетнее кипение американской конструкторской мысли вылилось в проект «Джинетрикс» («Genetrix»), в рамках которого были разработаны управляемые автоматические аэростаты, призванные якобы осуществлять метеорологические наблюдения, а на самом деле — проводить фотографирование поверхности Земли.

Это были настоящие мастодонты. Объем собственно баллона, обеспечивавшего подъемную силу, был рассчитан на закачку 1600 куб. м гелия. К баллону крепились два коромысла (очень похожие на те, при помощи которых в деревнях носят воду, — и это не шутка, они действительно деревянные и действительно похожи!), на противоположных концах которых подвешивались плетенная из лозы корзина и пенопластовый блок с фото- и радиотехнической аппаратурой. В корзине устанавливались некоторые из приборов, а также к ней подвешивался балласт, который мог сбрасываться в полете.

Общий вес взлетавшего аэростата составлял 650–700 кг. Его фактический маршрут определялся по звездам и сверялся с полетным заданием, заложенным в специальный навигационный автомат; если аэростат оказывался в нужном районе, по команде программного блока производилось фотографирование земной поверхности. Запас пленки в каждом из фотоаппаратов составлял 500 кадров. При потере высоты, например в силу повреждения одного из баллонов с гелием, управляющее устройство давало команду на сброс определенной части балласта. Аэростат был оснащен средствами КВ- и УКВ-связи, а также специальным шифрующим устройством. После успешного завершения миссии баллоны с гелием должны были быть сдуты над Тихим океаном, а координаты точки приводнения сообщены в эфир.

Запуски по программе «Джинетрикс» начались 10 января 1956 г., причем американцы с помпой уведомили об этом средства массовой информации. Демонстративной открытостью своих действий американская разведка, видимо, рассчитывала усыпить бдительность советской госбезопасности. Первый аэростат запустили в Японии, дабы замаскировать истинный объект своих интересов, а в дальнейшем все запуски проводились с территорий, расположенных западнее СССР, в основном из Турции.

В течение первого же месяца реализации программы советские силы ПВО сбили 50 аэростатов — они оказались весьма уязвимы ввиду малой скорости полета и неспособности к активному маневрированию. Хотя МИГи-перехватчики не могли подняться на высоту 20 и более км, тем не менее им удавалось плотным заградительным огнем снизу повреждать баллоны с гелием. 9 февраля 1956 г. советский МИД устроил пресс-конференцию, посвященную «новой провокационной вылазке американской военщины», на которой полковник Таранцев, представитель Генерального штаба, рассказал о массовых перехватах американских аэростатов и истинном назначении последних. Усомниться в правдивости его рассказа было невозможно — перед зданием пресс-центра были выставлены гондолы и подвесные контейнеры десятков сбитых аэростатов, а их баллоны разложены на асфальте автостоянки.

Стратегический противник сделал определенные выводы из успехов советских сил ПВО и, несмотря на неудачное начало, от программы «Джинетрикс» не отказался. Изменился технический облик запускаемых аэростатов, прежде всего в сторону их минимизации. Ушли в прошлое гондолы из лозы и пенопластовые контейнеры, значительно — более чем в 10 раз! — уменьшились объемы баллонов с гелием.

Части американского фоторазведывательного аэростата, сбитого в 1957 г. в воздушном пространстве СССР. Слева направо: плетенная из лозы корзина размером 1050 х 1050 х 1050 мм; пенопластовый контейнер с двумя фотоаппаратами и приборами астронавигации; один из приборов бортовой автоматики, извлеченный из корзины.

Новая модель аэростатов имела совокупный объем баллонов всего лишь 4 тыс. кубических футов (115 кубометров). Подъемная сила подобного аэростата у поверхности Земли при +15 °C не превышала 140 кг, а с увеличением высоты только падала. Ни о каких подвесных гондолах весом в несколько центнеров уже не могло быть и речи — их вес теперь едва ли превышал 30 кг, поскольку более значительную массу аэростат банально не смог бы «затащить» на высоту 20 км. На представленных ниже фотографиях из американской телепередачи, посвященной этим аэростатам, можно видеть такую гондолу вблизи. Два взрослых человека спокойно ее кантуют, переворачивают с боку на бок, а потом грузят на автомобиль.

Программа фотографирования глубинных районов СССР автоматическими управляемыми аэростатами продолжалась вплоть до 1964 г. За 8 лет американцы запустили около 12 тыс. таких устройств. Некоторые из «исследователей» трагедии группы Игоря Дятлова допускают, что одно из них обрушилось вечером 1 февраля 1959 г. на палатку туристов.

Возражения против этой версии событий в целом те же, что и в отношении «катящейся бомбы» и лавины (невозможна транспортировка раненых по склону и пр.), но есть и пара специфических аргументов. Дело в том, что аэростат, терявший высоту, никак не мог после удара гондолой о грунт взмыть вверх и исчезнуть в небесах. Он непременно должен был упасть где-то совсем неподалеку. Однако поисковики его не нашли, хотя самым добросовестным образом обшарили все окрестности Холат-Сяхыл. Чтобы объяснить отсутствие аэростата, необходимо вводить в сюжет целенаправленные действия некоего таинственного «спецназа», успевшего вывезти упавший с неба объект до появления поисковиков. Но, как было показано выше, никакого особого мобильного спецназа, способного выдвинуться в район Отортена, провести там поисковую операцию и вывезти таинственный груз, в СССР просто не существовало. Кроме того, совершенно непонятно, для чего советским властям понадобилось бы маскировать факт гибели граждан СССР по вине американской разведывательной техники. Наоборот, такой факт следовало бы предать огласке и максимально «распиарить» — это был бы отличный козырь в идеологическом противостоянии.

Так выглядел модернизированный американцами в 1958 г. высотный разведывательный аэростат, который некоторые из исследователей трагедии группы Игоря Дятлова прочили на роль «спускового крючка» случившихся событий. Фотографии взяты из американской телепередачи 1964 г. В фантазиях «дятловедов» размеры баллона разрастались до размеров футбольного поля, а вес гондолы достигал полутора центнеров. Вид аэростата в ночном небе должен был быть столь ужасен, что перепуганные туристы после падения гондолы на палатку должны были бежать от нее вниз по склону без рукавиц и валенок полтора километра! На самом деле с технической точки зрения все куда прозаичнее — суммарный объем баллонов с гелием не превышал 4 тыс. куб. футов (это всего-навсего 115 куб. метров), а вес гондолы едва ли достигал 2 пудов. Во всяком случае, мужчины, которых можно видеть на крайнем правом фотоснимке, без труда кантовали ее вдвоем. Понятно, что даже 30-килограммовая гондола, упавшая с неба, была способна убить человека, но, как хорошо видно, в ней нет ничего такого, что могло бы побудить людей бежать от нее в зимнюю ночь.

Другим серьезным аргументом против версии «аэростата-убийцы» является предположение о поспешном отступлении туристов от палатки вниз по склону после того, как гондола упала на них сверху. Подобная пугливость представляется в высшей степени недостоверной — все участники похода прекрасно знали, что такое аэростат, который в то время вовсе не был таким экзотичным изделием, как сейчас. Даже если принять на веру, что падение гондолы привело к тяжелому травмированию трех членов группы, совершенно невозможно понять, почему остальные бросили палатку, не забрав теплых вещей. Конечно, гондола, неуправляемо волочащаяся по земле, представляла определенную угрозу, но вовсе не столь фатальную и неудержимую, чтобы бежать от нее неведомо куда без обуви, рукавиц и шапок. Наоборот, имело смысл понаблюдать за движением опасного предмета, оставаясь на месте, и лишь после его исчезновения приступать к каким-либо активным действиям.

В общем, версия «падающего аэростата» должна рассматриваться как крайне вздорная, наивная, внутренне противоречивая, не имеющая под собой ни малейших фактических оснований. Говорить больше не о чем.

На этом разбор существующих версий следует остановить, поскольку написано достаточно. Приходится констатировать, что выдвинутые на данный момент объяснения событий на перевале Дятлова в феврале 1959 г. выглядят надуманными, противоречивыми и малоубедительными.

ГЛАВА 18

НЕПРЕДВЗЯТЫЙ АНАЛИЗ СОБЫТИЙ НА СКЛОНЕ ХОЛАТ-СЯХЫЛ ВО 2-Й ПОЛОВИНЕ ДНЯ 1 ФЕВРАЛЯ 1959 г

Объективность «фактора страха», влиявшего на принимаемые туристами решения

Убедившись в полной несостоятельности прочих версий, попробуем дать свою трактовку происшедшему на склоне горы Холат-Сяхыл в районе 16 часов 1 февраля 1959 г. Как известно, правильно заданный вопрос — это уже половина ответа, так что постараемся правильно сформулировать самый главный вопрос, который должен задать себе исследователь трагедии группы Дятлова после изучения всей доступной фактологии. Звучать такой вопрос, по мнению автора, должен следующим образом: какие именно обстоятельства придают истории гибели этой туристической группы крайнюю запутанность, непонятность и неочевидность? Можно сказать и проще: что именно сбивает с толку исследователей, в чем кроется коренное отличие обстоятельств гибели этих туристов от множества иных случаев гибели людей в туристических и альпинистских походах?

Исчерпывающий ответ позволит понять природу той силы, которая погубила туристов, ее источник и особенности действия.

Итак, попробуем перечислить по порядку самые явные, бросающиеся в глаза странности случившегося:

1. Очевидная разделенность по месту и времени воздействующих факторов: возле палатки на склоне происходило «запугивание», или, скажем иначе, «устрашающее воздействие», однако фатальные повреждения, повлекшие гибель людей, оказались причинены далеко внизу — у кедра и в овраге. Причем случилось это по истечении нескольких часов с момента первоначального «устрашающего воздействия» на склоне горы. Почему запугивающий фактор не реализовался сразу в момент появления возле палатки? Дятловцы уходили от палатки пешком, без обуви, пересекая три каменистых гряды, они никак не могли убежать от погнавшей их вниз угрозы. Однако то, что им грозило, почему-то не убило никого из них наверху. Единственное исключение — Рустем Слободин, но это кажущееся исключение, ведь его тоже не убили возле палатки. Что бы с ним ни случилось, Рустем какое-то время двигался вниз самостоятельно и умер на склоне именно от замерзания. Так почему же убийство не произошло возле палатки? Ответов может быть несколько, и первый из них можно сформулировать следующим образом: тот, кто запугивал туристов, не желал, чтобы их трупы оказались найдены возле палатки. Существует и другой ответ, дополняющий первый: тому, кто был источником «устрашающего воздействия», было трудно контролировать довольно большую группу туристов, ему было проще прогнать их в надежде, что холод и ветер сделают всю работу за него. Этому предположению есть весомое подтверждение — Тибо-Бриньоль и Золотарев умудрились остаться одетыми и обутыми, в отличие от остальных членов группы. Предположение, будто их одевали голые и босые друзья, не выдерживает критики, поскольку невозможно представить, чтобы Игорь Дятлов позволил обувать совершенно чужого ему Семена Золотарева вместо Зины Колмогоровой, которой открыто симпатизировал длительное время. Причем Дятлова никто бы не осудил, все бы поняли его рыцарское поведение в отношении девушки. Существует только одно реалистичное объяснение того факта, что Тибо и Золотарев оказались обуты и хорошо одеты (за исключением ветровок, найденных в палатке), а именно — на какой-то промежуток времени эти двое оказались вне контроля своего противника и, воспользовавшись этим, отделились от группы.

2. Какова бы ни была причина возникновения «фактора страха» (она умышленно нами пока не уточняется, поскольку заслуживает отдельного разговора), созданная им угроза являлась объективной. Напомним, что Тибо-Бриньоль и Золотарев были одеты и обуты, они были здоровы и не истощены длительным переходом. Какая бы сила ни выгнала их из палатки, они должны были стопроцентно пережить ночь. Исследователи «дятловской» трагедии любят рассуждать о всевозможных советских спецназах, в которых мало смыслят, но при этом они, похоже, даже не знают того, что советские диверсанты вообще не имели палаток. Они им в принципе не полагались. Даже в условиях Заполярья советский спецназ должен был выживать, что называется, на снегу. Тот настил, что четверка Золотарев — Дубинина — Тибо — Колеватов сделала в овраге, называется «дятловедами» «настилом» сугубо от неосведомленности — это типичная партизанская «лежка» (точнее, одна из трех основных разновидностей таковых). А это означает, что, по крайней мере, два участника похода — Тибо и Золотарев — должны были пережить ночь без особого ущерба для здоровья. Однако не пережили. Почему? Потому что их убили. Какой бы страх ни напугал туристов на склоне Холат-Сяхыл, этот страх спустился вслед за ними в долину Лозьвы и добил их там.

3. Почему вообще появился костер у кедра? Какую он нес функциональную нагрузку? Первое, что приходит на ум, — огонь дает тепло, и костер в условиях зимней ночи (вечера) превращается в источник энергии, сил и самой жизни. Объяснение это кажущееся, поскольку на ветру у костра согреться невозможно — охлаждаемая площадь тела всегда будет больше согреваемой, и все опытные туристы это прекрасно знают. Второе объяснение, менее очевидное, но более достоверное — пламя костра являлось ориентиром для отсутствующих членов группы, прежде всего Слободина, который явно у костра не был и скончался на склоне еще при спуске. Возвышенное местоположение кедра вроде бы подтверждает эту гипотезу. Для согревания огонь следовало разводить в овраге, однако там он не мог служить ориентиром. И что же получается? Дятловцы были сильно напуганы на склоне, но внизу их страх прошел настолько, что они решились развести сильный костер, не задумавшись об угрозе демаскировать себя. А это возможно только в том случае, если разводившие костер не боялись преследования. Однако, как было сказано в п. 2, преследование все же имело место. То есть налицо явная ошибка в определении истинных намерений противника, прогнавшего группу из палатки.

4. Совершенно очевидно разделение группы, последовавшее у кедра. Мы знаем точно, что четверка, ушедшая в овраг, находилась под кедром, возможно даже помогала разводить костер, однако в дальнейшем отказалась взаимодействовать с остальной группой. Почему произошло такое разделение? Случайно ли, что от кедра ушли самые старшие по возрасту (и жизненному опыту) члены группы — Золотарев (1921 г. р.), Тибо-Бриньоль (1934 г. р.) и Колеватов (1934 г. р.). Как бы они ни мотивировали свое намерение удалиться от костра, их доводы оказались достаточно убедительны для присоединившейся к ним Людмилы Дубининой. Примечательно, что ушедшие не разожгли ничего похожего на костер под кедром, хотя это было бы, на первый взгляд, логично, ведь хорошо укрыться от ветра в овраге, но устроиться там с костерком — еще лучше. Почему же ушедшие не развели костер? Ответ может быть только один — они опасались себя демаскировать, или, говоря иначе, испытывали страх перед возможным преследованием. Таким образом, можно констатировать, что группа разделилась в силу явного несовпадения оценки опасности противника. Старшие члены группы боялись его больше, нежели молодые.

5. Если четверо туристов, укрывшиеся в овраге, действительно допускали возможность преследования, то почему они не сделали попытки уйти дальше в лес? Казалось бы, боишься злобного врага, с которым не можешь совладать, так беги что есть сил, используй полученную фору! Однако это только кажущийся выход из положения. Сделавшие настил явно соизмеряли свои возможности с противостоящей им силой и выбирали оптимальное решение. Можно не сомневаться, что вариант ухода в глубь леса, допускавший несколько способов реализации (разбившись на пары, либо всей группой осуществить движение к лабазу, либо просто уход в лес в произвольном направлении), рассматривался и был отвергнут. Причин для подобного решения могло оказаться множество, но только одна гарантированно могла заставить отказаться от спасения бегством — отсутствие лыж, без которых движение по заснеженному лесу чрезвычайно затруднялось. Другими словами, разместившиеся на настиле люди понимали, что им не удастся убежать в случае погони. И в овраге они прятались не только от ветра. Кто бы ни выбирал положение настила — Золотарев или кто-то другой, ему удалось подыскать оптимальнейшее из всех возможных место.

Выше уже приводилась схема размещения настила в овраге относительно кедра. Она показывает, что настил, расположенный юго-западнее кедра, является отличным местом наблюдения за склоном Холат-Сяхыл. Сидящие на настиле люди могли заметить преследование, оставаясь в темноте (точнее, в снежной яме), в то время как люди у кедра были лишены этой возможности в силу хорошо известной особенности человеческого зрения (невозможно видеть плохо освещенные детали, находясь подле сильного источника света, каковым в нашем случае был костер). Таким образом, настил в овраге был не только местом спасения от ветра, но и наблюдательным пунктом, позволявшим увидеть и услышать приближение к кедру со стороны склона Холат-Сяхыл противника. При этом сами наблюдатели оставались незамеченными, поскольку следовая дорожка от палатки к кедру проходила от них несколько в стороне.

6. Отсутствие у всех членов группы предсмертных записей, проливающих свет на происшедшее в последние часы жизни, наводит на подозрение о посмертном обыске тел. Подозрение это еще более усиливается, если принять во внимание исчезновение блокнота Александра Колеватова, который, как это точно известно, находился всегда при нем, в том числе и в этом походе (о чем сообщал Юрий Юдин). Предположение, согласно которому блокнот Колеватова пошел на растопку костра, не может рассматриваться как удовлетворительное, поскольку особых затруднений с горючим материалом находившиеся под кедром не испытывали. Во-первых, у них были (и остались нетронутыми) бумажные банкноты, а во-вторых, вокруг рос березняк. Лучший материал для розжига, чем береста, придумать трудно.

Косвенным указанием на обыск трупов может служить то обстоятельство, что практически все пуговицы на карманах погибших оказались расстегнуты. Ощущение странности этого обыска усилится, если мы примем во внимание, что ценные вещи, деньги и документы погибших остались нетронуты (то же касается и имущества в палатке, из которого ничего существенного не пропало, по крайней мере на первый взгляд. Впоследствии мы постараемся обосновать предположение о том, что из палатки все же кое-что исчезло, но эта пропажа довольно специфична и совсем не очевидна. Во всяком случае, расчет похитителей оправдался, и следователь хищения не заметил, как, кстати, и основная масса самодеятельных исследователей этой трагедии). Этому странному факту можно дать единственное разумное объяснение — материальные ценности не интересовали тех, кто устроил этот обыск, они целенаправленно искали в карманах погибших записки, а также пленку из таинственного фотоаппарата Семена Золотарева, оказавшегося на его шее, но почему-то не упомянутого в уголовном деле ни единым словом.

7. Характер повреждений, причиненных палатке, кажется странным, нелогичным и на первый взгляд необъяснимым. Почему были нанесены такие странные повреждения, если они, как было доказано выше, не использовались для определения толщины свалившегося на скат снега и вовсе не служили для пропуска воздуха внутрь? Можно дать, пожалуй, только одно непротиворечивое объяснение странным порезам, сделанным изнутри: короткие (преимущественно горизонтальные) и длинные вертикальные разрезы наносились преступниками уже после изгнания туристов и служили разным целям. Короткие использовались для контроля за склоном в том направлении, в котором ушли дятловцы, длинные же были нанесены с целью привести палатку в негодность, дабы исключить возможность ее использования в дальнейшем. Эти разрезы убийцы сделали перед тем, как покинуть лагерь и отправиться вниз, к костру, который увидели у кедра. Возможно, они подозревали, что костер использован для отвлечения их внимания и в то время, пока они будут двигаться в долину Лозьвы, кто-то из дятловце» попытается снять палатку или забрать из нее вещи. Даже если бы членам группы Игоря Дятлова этот фокус и удался, то исполосованный по меньшей мере шестью длинными разрезами скат существенно уменьшил бы ценность доставшегося им трофея.

8. Нелогичным и непонятным с точки зрения здравого смысла кажется присутствие на крыше палатки исправного фонарика, принадлежавшего Игорю Дятлову. Напомним, он был брошен прямо на скат и под ним находился некоторый слой снега (до 10 см). Казалось бы, уходившая группа должна была прихватить его с собою. Однако фонарик был брошен, и притом спустя заметное время с момента установки палатки (ведь надо не забывать, что на скат оказался надут ветром некоторый слой снега!). Почему? Существует лишь один разумный ответ — фонарик был оставлен Дятловым не добровольно, а под принуждением. И уже после этого фонариком пользовались те, кто грозил группе и выгнал ее на мороз. С какой целью мог быть применен фонарик? Очевидно, для того, чтобы осмотреть окрестности палатки в темноте. Из той же серии и вопрос про рубашку-ковбойку Дятлова с завернутыми тапочками и носками, найденную на удалении примерно 10 м от палатки. Разумеется, Игорь захватил бы ее с собою вниз, если бы мог, тем более что она явно находилась в его руках, когда он покидал палатку. Однако ему пришлось ее отбросить в сторону, и сделал он это явно не добровольно. А это означает, что те, кто запугивал группу, добивались того, чтобы туристы ничего не унесли с собою.

9. В развитие предыдущего пункта можно указать на еще одну серьезную, но, на первый взгляд, не привлекающую к себе внимание несуразность. Шестеро из девяти погибших туристов были разуты, если совсем точно — они были в носках. Седьмой — Рустем Слободин — был обут в один валенок. А ведь все члены группы имели сменную обувь для пребывания в палатке. Если человек шел на лыжах в ботинках, то вечером обувал валенки (либо наоборот, поскольку на фотографиях видно, что на лыжи можно было вставать и имея на ногах валенки, полу-жесткое кожаное крепление это допускало). Кстати, в качестве сменной обуви использовались и тапочки — две пары таковых были описаны среди вещей, найденных в палатке. Вспомним о стельках, обнаруженных на груди Рустема Слободина, — он их вытащил из ботинок, обувшись в валенки, один из которых так и остался на его ноге. В любом случае, пребывание внутри палатки в носках не предполагалось — банально замерзали ноги (ведь в палатке в условиях холодной ночевки все время была отрицательная температура). Нетрудно понять, что переобувание осуществлялось довольно быстро, никто ведь явно не морозил ноги по полчаса. Однако на трупах погибших мы видим нечто среднее — дятловцы оказались и без валенок, и без ботинок, и без тапочек. Даже если некая угроза и заставила их покинуть палатку в момент переобувания, то люди, выскакивая на снег, не выпустили бы из рук обувь, поскольку самое логичное в такой ситуации — предохранить от замерзания ноги. Однако почти у всей группы ноги оказались не защищены от холода. Почему так случилось? Какие версии ни выдумывай, каких инопланетян или снегоходы ни вводи в сюжет, никак не уйти от вполне очевидного ответа: тот, кто грозил туристам возле палатки, потребовал, чтобы дятловцы разулись.

10. Существует еще одна труднообъяснимая странность, сбивающая с толку кажущейся нелогичностью, — нахождение последних четырех тел в стороне от настила в овраге. Причем тела погибших размещались очень компактно, на площади едва ли в 4 кв. м (и даже меньше)! Если бы погибшие лежали на настиле, то это выглядело бы логичным, вполне объяснимым и не вызывало бы никаких вопросов. Но почему тела оказались вне настила, на удалении, исключающем самопроизвольное перемещение трупов? Ответ может существовать только один — их переместили в сторону умышленно, в надежде, что обнаружение поисковиками настила не приведет к обнаружению трупов. Может существовать и другой ответ, вполне равновероятный — убийцы банально не нашли в темноте настил и сбросили тела в заснеженный овраг, точно в братскую могилу.

11. Наконец, почему погибшие не воспользовались фрагментами одежды, срезанными с тел Кривонищенко и Дорошенко? Лишь Людмила Дубинина замотала ногу половинкой разрезанной кофты, да и то своей же собственной! При этом Людмила надела на себя свитер Кривонищенко, явно снятый уже с трупа (именно на этом предмете одежды физико-техническая экспертиза и обнаружила максимальную радиоактивную загрязненность. Другими радиоактивными предметами, как мы знаем, являлись свитер и шаровары, найденные на Колеватове, но и они, скорее всего, принадлежали Кривонищенко). Почему так случилось? Ответ может быть только один — трупы Дорошенко и Кривонищенко подвергались раздеванию в несколько приемов (т. е. как минимум дважды). Другими словами, в какой-то момент вся четверка покинула настил, кто-то из членов этой маленькой группы приблизился к кедру и произвел первоначальное раздевание тел погибших, завладев штанами и двумя свитерами без их разрезания. Через некоторое время было принято решение довершить начатое дело, и к телам Кривонищенко и Дорошенко вторично подошли члены четверки. Тогда было произведено частичное срезание одежды, но разрезанными вещами члены группы уже не воспользовались. Смерть пришла раньше.

Эта цепочку странных событий можно продолжить, но даже перечисленного с лихвой хватит для того, чтобы сделать однозначный вывод: в роли «фактора страха» и убийц выступали люди. Злонамеренные, целеустремленные, направляемые логикой, которую мы, зная исход трагедии, вполне можем просчитать. Никакая шаровая молния или гондола американского аэростата, лыжи аэросаней или проклятие мансийского шамана, снежная гроза или ужасный инфразвук не могут преследовать группу с интервалом в несколько часов, не могут обыскивать погибших и сбрасывать их тела в общую снежную могилу в овраге.

ГЛАВА 19

КТО УБИВАЛ: ЗНАЧИМЫЕ ЧЕРТЫ ОБОБЩЕННОГО ПОРТРЕТА УБИЙЦ НА ОСНОВАНИИ ПРЕДПОЛАГАЕМОЙ ПОВЕДЕНЧЕСКОЙ МОДЕЛИ

Что же можно сказать об убийцах, основываясь на зафиксированных следствием деталях преступления и сделанных выше выводах?

Пойдем по порядку:

1. Убийцы не являлись членами группы Игоря Дятлова, в противном случае согласованные действия группы были бы исключены. Между тем дятловцы отступали от палатки все вместе, в одном направлении и при сохранении, как минимум, голосового контакта. В дальнейшем мы видим согласованные действия под кедром и в овраге.

2. Убийц было немного — 2, максимум 3 человека, поскольку эти люди испытывали явное затруднение с контролем всей группы туристов. Именно их неспособность полностью контролировать всю группу обеспечила Золотареву и Тибо-Бриньолю возможность отделиться в самом начале нападения и сохранить одежду, обувь, головные уборы.

3. Напавшие были вооружены огнестрельным оружием, поскольку без него им не удалось бы добиться повиновения группы из 9 человек, располагавшей по меньшей мере тремя топорами, пятью ножами и двумя лыжными палками. Именно подавляющее силовое (а точнее, огневое) превосходство противника заставило по меньшей мере семерых взрослых, здоровых, энергичных, адекватных и достаточно опытных мужчин подчиниться совершенно диким, на первый взгляд, требованиям снять головные уборы, перчатки и обувь. Без огнестрельного оружия противник не смог бы подавить волю к сопротивлению до такой степени; обязательно началась бы групповая драка, свалка и на телах и одежде погибших появились бы связанные с этим специфические повреждения.

4. Убийцы явно выдавали себя не за тех, кем являлись на самом деле. Именно этим объясняется недооценка некоторыми членами группы степени созданной ими угрозы. Их агрессивные действия были восприняты дятловцами (по крайней мере, на первом этапе) как ограбление. А это вызвало успокоение части группы, склонившейся к мысли, что достаточно переждать ночь (либо даже несколько часов), а потом вернуться к палатке — и на этом все неприятности закончатся.

5. Противник изначально ставил перед собою задачу полного уничтожения группы Дятлова. Однако уничтожение это должно было не оставить следов явного насилия и казаться следствием некоего стихийного воздействия неопределенной природы. Поэтому противник, грозя дятловцам оружием, в ход его не пускал и пускать не намеревался. Даже когда последних членов группы пришлось добивать (так сказать, умерщвлять принудительно), это было проделано без использования оружия.

6. Напавшие не принадлежали к силовым структурам Советского Союза (т. е. Вооруженным силам, МВД, КГБ). Кто бы ни убивал группу Игоря Дятлова, эти люди очень боялись расследования, которое могло быть вызвано обнаружением тел исчезнувших туристов. Убийцы понимали, что погибших будут искать и непременно найдут. И если на их телах останутся следы ранений от огнестрельного или холодного оружия, то это может оказаться фатальным для убийц. Именно страх перед возможным расследованием побуждал злоумышленников действовать неоптимальным способом, т. е. убивать без использования оружия. Причем не следует забывать, что «неоптимальность» в данном случае означает не только затраты лишних времени и сил, но и серьезный риск, поскольку по крайней мере у двух из ушедших в долину Лозьвы остались ножи (у Слободина и Кривонищенко). Наличие этого «фактора страха» является весомым аргументом в пользу того, что убийцы никак не были связаны с силовыми структурами СССР.

7. Напавшие не принадлежали к маргинальным слоям советского общества — уголовникам, «черным артельщикам» (старателям), ссыльнопоселенцам и т. п. Они явно проверили имущество, находившееся в палатке, поскольку в их распоряжении имелось довольно много времени с момента изгнания группы и до появления костра под кедром, побудившего их двинуться в долину Лозьвы, но не польстились на ценности. Напомним, что общая сумма наличных денег, находившихся в распоряжении группы Игоря Дятлова, приближалась к 2 тыс. руб. Чтобы читатель составил представление о ее товарном эквиваленте, сообщим, что цена бутылки водки составляла тогда 22–26 руб. (в зависимости от сорта), медсестра зарабатывала в месяц 450 руб., младший лейтенант Вооруженных сил — 1100 руб., врач ускоренного (так называемых «военных выпусков» 1941–1945 гг.) обучения — 770 руб., а врач с «полноценным» дипломом — 900 руб. в месяц. Один год обучения в вузе (до отмены Хрущевым платы за обучение) стоил 400 руб., а вот стоимость мужских ботинок в магазине колебалась в районе 150–200 руб. Заключенный в ИТК мог получать передачи на сумму не более 300 руб. в месяц (в этом хитром деле имелись свои нюансы, но нам они неинтересны, просто важен порядок цифр). В общем, 2 тыс. руб. были тогда не то чтобы очень большой суммой, но приличной, скажем так. Ни один «урка» не пренебрег бы таким богатством. А ведь помимо денег у туристов имелись и фотоаппараты, и часы, и спирт! Однако ничего не пропало. Почему? Ответ может быть только один — все это барахло не имело для нападавших ни малейшей ценности.

8. Хотя предыдущий пункт (о том, что убийцы не были маргиналами) представляется хорошо обоснованным и в целом достоверным, тем не менее он может не полностью объяснять безразличие преступников к деньгам убитых ими людей. В отличие от часов, свитеров или фотоаппаратов, чью персональную принадлежность, в общем-то, несложно установить (и тем изобличить преступников в случае их поимки), персональная принадлежность денег при любом стечении обстоятельств не могла быть установлена. А значит, убийца, их забравший, ничем бы не рисковал. Тем не менее преступники пренебрегли этой добычей. Почему?

С одной стороны, в этом мы видим проявление жесткой дисциплины, единообразия действий, если угодно, единомыслия группы преступников. Но этого объяснения недостаточно. Отказ от денег может быть объяснен пренебрежением по глубоко личностным мотивам (религиозным, идейным, политическим). Если убийцы рассматривали свои действия не как уголовное деяние, а как акт, скажем, религиозно-мистического или гражданского противостояния, то сами жертвы и все их имущество вызывали у них безусловный и непримиримый антагонизм. Человек, испытывающий ненависть такого накала, не станет грабить жертву просто потому, что подобным шагом опозорит себя. Здесь уместно сравнение с хорошим солдатом, который знает, что врага можно и нужно убивать, но мародерствовать недопустимо. Сделанное предположение позволяет нам под неожиданным углом посмотреть на мотивацию преступников — они действовали так, словно воевали. Но что это была за война? Кого с кем или против чего? К ответу на эти вопросы нам предстоит вернуться чуть позже.

9. То, как были убиты некоторые из членов группы Игоря Дятлова, позволяет с полным правом заключить, что напавшие обладали отличными навыками рукопашного боя. Вообще, ответ на вопрос «как именно были причинены телесные повреждения Людмиле Дубининой, Семену Золотареву и Николаю Тибо-Бриньолю?» является одним из самых простых в этом деле, он вовсе не требует сложных объяснений и не нуждается в привлечении неких сверхъестественных сил в качестве источника воздействия. Вся разноголосица мнений вокруг него объясняется наивно-буквальной трактовкой слов из заключений судебно-медицинских экспертиз, в которых доктор Возрожденный, объясняя причину травмирующего воздействия, указывал на «большую силу с последующим падением (тела), броском или ушибом».

Пресловутая «большая сила» до такой степени поразила воображение подавляющей части самодеятельных исследователей трагедии, что они были готовы в качестве ее источника рассматривать все что угодно — от автомашины или вездехода до падения с высоты, кроме вполне очевидного в контексте конкретной обстановки удара ногой. А если точнее — коленом. Чуть ниже мы подробно опишем способ нанесения этих ударов, поскольку травмы погибших воистину «говорящие». Но сейчас мы не станем углубляться в эту тему и лишь ограничимся выводом, согласно которому убийцы находились в хорошей физической форме и обладали отличными, доведенными до автоматизма, навыками рукопашного боя.

10. То, что нападавшие сумели не оставить явных следов своего пребывания на склоне Холат-Сяхыл и дальнейшего движения в район кедра, свидетельствует, с одной стороны, об их немногочисленности, а с другой — о наличии инвентаря, не оставляющего долгоживущих узнаваемых следов на снегу. Это могли быть как широкие лыжи вроде мансийских (так называемые камусные лыжи), так и лыжи, подбитые мехом (встречаются у некоторых народов севера и индейцев США и Канады). Кроме того, узнаваемых следов не оставляют также снегоступы. В те времена они были уже хорошо известны, в отечественных книгах 1930—1940-х гг. можно встретить описания, в которых снегоступы фигурируют под названием «лыжи-ракеты» (обычные узкие лыжи именовались «беговыми»). Очевидным достоинством снегоступов являлось то, что их практически невозможно поломать на снежной целине, кроме того, они легко могут быть изготовлены из подручного материала, в отличие от настоящих лыж. Имелись, впрочем, и существенные недостатки: скорость движения человека на снегоступах была значительно ниже, чем лыжника, а энергозатраты — выше. Кроме того, следует отметить интересное для нас обстоятельство: человек со снегоступами на ногах может наносить удары коленом, в то время как лыжник — нет.

Рассмотрев эту цепочку умозаключений, попытаемся сформулировать по возможности конкретнее ответ на вопрос, с кем же именно столкнулись туристы на склоне Холат-Сяхыл во второй половине дня 1 февраля 1959 г.? Это была немногочисленная группа людей (2–3 чел.), вооруженных огнестрельным оружием, скорее всего автоматическим, имеющих развитые навыки выживания в дикой, ненаселенной местности. Группа была дисциплинированна, а это свидетельствует о наличии внутри нее жесткой иерархии. Эти люди обладали прекрасными физическими данными и владели весьма специфическими приемами рукопашного боя, возраст членов группы вряд ли превышал 40 лет. У них не было проблем с экипировкой и продуктами питания. В силу неких причин члены группы испытывали сильную неприязнь и даже ненависть к встреченной ими группе туристов. Поскольку групповая ненависть не бывает спонтанной, вполне возможно, неприязнь была вторичным чувством, явившимся следствием подозрительности и опаски.

ГЛАВА 20 ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТЬ СОБЫТИЙ НА СКЛОНЕ ХОЛАТ-СЯХЫЛ В ПЕРВОМ ПРИБЛИЖЕНИИ

Попробуем нарисовать общую картину происшедшего на склоне Холат-Сяхыл в первом, так сказать, приближении. Около 15:00, возможно несколько позже, в момент окончания установки палатки, когда оставалось л ишь закрепить на растяжках конек крыши, группа Игоря Дятлова столкнулась с угрозой физической расправы, которая исходила от вооруженных огнестрельным оружием людей. На самом начальном этапе развития конфликта от группы дятловцев отделились Тибо-Бриньоль и Золотарев, которые наблюдали за происходившим у палатки с некоторого удаления, не имея ни малейшей возможности повлиять на ситуацию. Вооруженные люди в силу неких особых причин не ставили перед собой задачу убить туристов немедленно и возле палатки — они рассчитывали «выморозить» группу, выгнав ее на холод. С этой целью неизвестные потребовали, чтобы дятловцы сняли обувь, рукавицы и головные уборы. Во время раздевания возникли пререкания, последовали ответные угрозы со стороны туристов, и они, скорее всего, проявили пассивное неподчинение. Можно предполагать, что в эти минуты особенно активно демонстрировали возмущение девушки, спровоцировав первое, пока незначительное, применение силы со стороны нападавших. Косвенно на это указывают разрывы деталей одежды Зины Колмогоровой (рукав свитера). Тогда же могла получить сильные разрывы нижней части штанины и Людмила Дубинина.

Возможно, возникшую заварушку Рустем Слободин использовал для того, чтобы напасть на одного из грозивших оружием. Попытка успехом не увенчалась, Рустем был сильно избит, на время обездвижен побоями, однако затем пришел в себя и смог в течение какого-то периода передвигаться самостоятельно.

Видимо, пребывая в состоянии аффекта, он переоценил свои физические возможности и не обратился за помощью к товарищам по несчастью (впрочем, объективно говоря, ему в той ситуации помочь уже никто и не смог бы). Возможно, помимо Рустема Слободина физическому воздействию (хотя и не такому жесткому) подверглись другие члены группы (в частности, Зина Колмогорова и Георгий Кривонищенко). Физическая расправа приняла вид демонстративно-грубого принуждения к подчинению требованиям напавших людей. Как бы там ни было, дятловцы, шокированные событиями, следовавшими с калейдоскопической быстротой, и подавленные немотивированно жесткой расправой над товарищами, подчинились своим неизвестным врагам — сняли обувь, перчатки и головные уборы. В сгущавшихся сумерках нападавшим было затруднительно контролировать группу, именно поэтому некоторые ее члены остались в лыжных шапочках, а Рустем Слободин — в валенке. В какой-то момент неизвестные преступники решили, что их требования выполнены в достаточном объеме, и они дали туристам команду уходить прочь.

Дятловцы восприняли возможность покинуть склон как залог своего спасения. Они посчитали, что самое неприятное для них уже закончилось — грабители поживятся их имуществом, выпьют спирт и заберут деньги, да и пойдут поутру своей дорогой. А дятловцы, переждав ночь в лесу, вернутся к палатке, вытащат из-под нее лыжи и благополучно продолжат движение по маршруту, ведь в конечном счете все остались живы, да и лабаз с основными припасами цел. Кстати, именно нежеланием выдавать местоположение своего лабаза можно объяснить выбор дятловцами явно нерационального маршрута движения — они пошли в противоположную от лабаза сторону и притом против ветра. Разговоры иных «построителей версий» о том, что все 9 человек одномоментно потеряли ориентацию в пространстве и забыли (либо перепутали) истинное направление к лабазу, ниже всякой критики. Такого быть не могло ни при каких условиях (у Золотарева, кстати, имелся при себе компас!), и если группа двинулась в сторону от лабаза, то это однозначно было осмысленное, логичное и всеми одобренное действие.

К спускающимся присоединились Золотарев и Тибо-Бри-ньоль. Первый освещал фонариком склон до тех пор, пока прибор не разрядился. Как известно, ЭДС (электродвижущая сила, обеспечивающая поддержание разницы электрических потенциалов на разных полюсах источника тока) батареек и аккумуляторов на морозе резко падает, из-за чего длительное использование электроприборов становится невозможным. Как только батарейка фонарика разрядилась, Семен бросил его ввиду полнейшей бесполезности. Произошло это в районе третьей, самой дальней от палатки каменной гряды (там этот фонарик поисковики и нашли впоследствии). Таким образом, туристы спускались в долину Лозьвы, имея какой-никакой источник света. А это лишь укрепляет уверенность в том, что серьезных падений и травмирования членов группы на склоне Холат-Сяхыл не происходило (кстати, подобный спуск по склону без обуви воспроизводился группой туристов в 2008 г. Этот своеобразный «следственный эксперимент» достаточно полно реконструировал перемещения дятловцев по склону. Девять туристов, сняв обувь, совершили забег от места расположения палатки до кедра, при этом никто из них не получил никаких травм. Время движения бегом составило 15 мин., при движении шагом этот интервал увеличился до 40 мин. Впрочем, цифры эти имеют для нас лишь ориентирующее значение; члены группы Игоря Дятлова могли двигаться гораздо дольше).

Активно обсуждая происшедшее, туристы не заметили, как от группы отстал Рустем Слободин. Видимо, он принципиально не обращался за помощью, рассчитывая преодолеть головокружение и слабость самостоятельно. При этом Рустем явно недооценивал угрозу собственной жизни, иное трудно вообразить, поскольку его просьба о помощи не осталась бы безответной и сознательно товарищи не оставили бы его одного. В этом не может быть никаких сомнений. Лишь внизу, во время короткой передышки и переклички, Игорь Дятлов понял, что исчез участник похода, за которого он, как старший группы, нес ответственность. Поэтому Игорь самостоятельно отправился на поиски Слободина, возможно, еще даже до того, как под кедром был разведен огонь. Свет пламени должен был служить ориентиром для Слободина и Дятлова — таково было истинное назначение костра у кедра. Заготовка дров и разведение огня потребовали определенного времени и затрат сил. Когда огонь все же разгорелся, а отсутствующие так и не появились у кедра, Зина Колмогорова направилась на их поиски. Поднимаясь по склону, она, скорее всего, обнаружила тела обоих погибших к тому времени товарищей, однако решила двигаться к палатке самостоятельно. Зачем? — может спросить читатель.

Ответов может быть несколько, и все они равно недоказуемы. Один из них заключается в том, что Зинаида могла попытаться принять на себя роль парламентера, в надежде воззвать к совести противника и уговорить его решить возникшее недоразумение миром, оказав помощь ее замерзающим товарищам (дескать, что вы творите, ведь люди гибнут?!). Другой вариант допускает более хитроумный план действий — Зинаида, предполагая, что противник не будет сидеть в палатке вечно, а покинет ее после обыска оставленных вещей, рассчитывала поскорее оказаться возле опустевшей палатки и завладеть самым необходимым для оставшихся внизу друзей с целью скорейшей доставки обуви и рукавиц вниз — к костру. В любом случае, движение Зинаиды Колмогоровой к палатке — это, пожалуй, одно из самых разумных действий, которое можно было предпринять в той обстановке. Вообще же, ответ на вопрос «что делать?» в той ситуации далеко не прост и очевиден, но при любом трезвом анализе действия Зины следует признать разумными и оправданными. Другое дело, что ее подъем вверх по склону фатально запоздал — девушка потратила слишком много времени, сил и энергии внизу, у кедра, помогая товарищам разводить костер.

Что в это время происходило возле палатки? Злоумышленники собрали вещи, снятые дятловцами под угрозой оружия, и хаотично побросали их у входа в палатку. Именно так образовалась беспорядочная гора обуви налево от входа, которую описали поисковики, обнаружившие палатку в конце февраля. Напомним, что две пары ботинок находились в центральной, т. е. противоположной, части палатки по правую руку от входа. Сами туристы никак не могли свалить вперемешку со сменной обувью, извлекаемой из рюкзаков, походную, поскольку, снимая одну пару, человек тут же обувал другую. То обстоятельство, что семь валенок оказались свалены в кучу с двенадцатью ботинками, однозначно свидетельствует о том, что появилась эта гора обуви вовсе не при разборе рюкзаков. И не руками дятловцев создан этот обувной хаос.

Покончив с обувью, неизвестные, используя фонарик Игоря Дятлова, принялись собирать на пятачке перед палаткой мелкие детали одежды — рукавицы, перчатки, шапки, разбросанные там в процессе принудительного раздевания группы. Некоторые вещи они банально не разглядели, что косвенно указывает на шедший в то время снегопад (поисковик Борис Ефимович Слобцов в своих официальных показаниях следствию сообщил, что видел возле палатки мелкие предметы — лыжные шапочки и пр.). Также осталась не найдена ковбойка Игоря Дятлова с завернутыми в нее носками и тапочками, лежавшая в снегу на некотором удалении от палатки. Возможно, напавшие просто забыли, как вылезший из палатки Игорь отбросил в сторону вещи, которые держал в руках, либо сказалась банальная невнимательность убийц, которым приходилось одновременно учитывать множество факторов и привходящих событий (то, что психологи называют «перегрузкой сигнальных систем»).

Собрав, насколько это у них получилось, мелкие вещи у палатки, злоумышленники переместились внутрь нее. Один из них принялся методично обыскивать вещи туристов, рассчитывая обнаружить документы дятловцев, оружие и тот фотоаппарат, что Семен Золотарев унес с собою. Впрочем (и этот тезис будет в дальнейшем обоснован особо), злоумышленники могли искать вовсе не этот фотоаппарат, а совсем другой (-ие), скорее всего марки ФЭД или ФЭД-2. Роль данного фотоаппарата (или фотоаппаратов) в истории гибели группы Игоря Дятлова весьма значительна, но дабы избежать невнятицы, этот аспект мы рассмотрим позже. В палатке находилось не менее четырех фотоаппаратов «Зоркий», в том числе и принадлежавший Семену Золотареву, но не они интересовали нападавших. Преступники, перетряхнув вещи дятловцев, разумеется, отыскали все четыре фотоаппарата «Зоркий» и, скорее всего, отыскали и забрали с собою фотоаппарат(-ы) типа ФЭД (ФЭД-2). Поэтому все фотоаппараты членов группы типа «Зоркий» остались на месте, и уже в начале марта Юрий Юдин четко определил принадлежность двух из них — Слободина и Золотарева, а фотоаппарат(-ы) ФЭД (или ФЭД-2) исчез(-ли) и никогда не был(-и) найден(-ы). Мы не знаем, сколько было фотоаппаратов типа ФЭД — один или два, поэтому вынуждены говорить об их численности неопределенно. Но как минимум один такой фотоаппарат у туристов имелся, и нам точно известно, что он исчез из палатки вместе с заправленной фотопленкой. Доказательству этого будет посвящена отдельная (26-я) глава.

Почему мы можем с уверенностью утверждать, что обыск в палатке проводился именно теми людьми, которые выгнали из нее дятловцев? Об этом красноречиво свидетельствует фотоаппарат Георгия Кривонищенко. В нем находилась фотопленка с тридцатью четырьмя отснятыми кадрами; Георгий, видимо, вообще был большим любителем фотодела, поскольку не поленился взять с собою в поход штатив, светофильтр, дорогущий сменный объектив «Юпитер-11» и видоискатель. Последние кадры, там, где можно видеть группу, выходящую на безлесый склон, были отсняты именно фотоаппаратом Кривонищенко. Так вот, желтый светофильтр этой камеры оказался раздавлен, разбит. Разбитый светофильтр не имеет никакой ценности, снимать через него — то же самое, что глядеть в разбитое зеркало: кому интересно изображение, испещренное зигзагами трещин? Если бы светофильтр раздавил Кривонищенко, он бы выкинул его ввиду полнейшей непригодности к дальнейшему использованию. Однако светофильтр оказался вложен обратно в футляр, где его в конце февраля и обнаружил следователь Темпалов. В жестком кожаном чехле (кофре) для светофильтра имеется специальный кармашек, и, кстати, когда светофильтр находится в нем, раздавить его практически невозможно. Хоть ногами колоти! Чтобы повредить стекло светофильтра, его надлежит обязательно извлечь из чехла, либо… либо он должен из него выпасть, что для нас сейчас не принципиально. В любом случае, чехол надо сначала открыть.

Что же получается? Светофильтр расколол не Кривонищенко, т. е. не хозяин фотоаппарата, а некий человек, который открывал кожаный чехол и осматривал камеру. Он неловко выронил светофильтр, затем вложил его обратно, не заметив треснувшего стекла… Этот человек целенаправленно искал другую фотокамеру, вполне конкретную, но при этом он очень не хотел того, чтобы его интерес к фотоаппаратам погибшей группы был замечен следователем, которому предстояло с этим делом разбираться в будущем.

Итак, пока один из преступников ползал по палатке, подсвечивая себе фонариком, второй, сделав разрезы на правом от входа скате, наблюдал за склоном Холат-Сяхыл. У злоумышленников были основания опасаться возвращения группы — в принципе, лишь внезапное организованное нападение дятловцев давало им реальный шанс выжить в сложившейся ситуации. Видимо, чтобы помочь своему товарищу с обыском палатки, наблюдатель принялся подрезать лыжную палку, которой намеревался подпереть сильно провисавший конек крыши. Злоумышленники явно не знали, как именно фиксируется конек, поэтому решили приспособить для этого лыжную палку. Однако палку длиною 1,3–1,4 м невозможно было использовать в качестве подпорки тяжелого брезентового конька высотою всего 1,0 м (именно такую высоту имела палатка при постановке скатами на грунт). То, что палку стали подрезать, однозначно свидетельствует о довольно длительном пребывании в палатке посторонних людей, которым сильно мешал провисавший конек и которые явно не представляли, как правильно решить эту проблему. Согласитесь, воткнуть лыжи с разных сторон палатки, завести через петлю в коньке веревку, перебросить ее через концы лыж и далее зафиксировать, обмотав вокруг лыжных палок, не то чтобы непросто, а совсем даже неочевидно для постороннего человека. Такого, который никогда не видел, как подобная система подвеса конька реально работает и собирается практически. Обструганная (или не до конца подрезанная) лыжная палка, найденная в палатке погибшей группы, — неоспоримое свидетельство пребывания там посторонних лиц.

Впрочем, с обыском было покончено довольно быстро, так что лыжная палка в качестве подпорки так и не понадобилась. Тот, кто обыскивал вещи, разместился в противоположном от товарища конце палатки и также принялся наблюдать за склоном. Для этого он сделал несколько небольших разрезов ската со своей стороны, подобно тому как ранее поступил его товарищ.

Мы не можем знать, как долго злоумышленники рассчитывали находиться в палатке. Очевидно, они намеревались увериться в том, что никто из туристов не вернется обратно. Можно только гадать, сколько времени убийцы отводили на стопроцентную заморозку дятловцев — час или два. Как сейчас в точности известно, из палатки преступники не могли видеть кедр — тот находился ниже области прямой видимости, в своеобразном теневом «кармане». Но возможно, что отблеск разведенного костра все же был заметен с того места, где стояла палатка. Возможно иное — кто-то из злоумышленников, выходя из палатки (или даже патрулируя ее окрестности — такое тоже нельзя исключить), с удивлением заметил свет разведенного в долине Лозьвы костра. Когда преступники сообразили, что видят именно отблеск костра внизу, а не что-то иное, им пришлось признать недооценку воли к жизни людей, намеченных в жертву, — дятловцы оказались намного опытнее и действовали с большей эффективностью, чем ожидал их противник.

Итак, под кедром был разведен огонь. Невозможно сказать, как быстро это случилось. Думается, времени прошло довольно много, час или даже больше. Для людей, лишенных обуви, перчаток и полноценных головных уборов, такой интервал времени означает очень существенную теплопотерю. Если в первые минуты с момента изгнания из палатки серьезность возникшей опасности еще не оценивалась туристами в полной мере, то по прошествии часа уже всем стало ясно, что речь идет именно о выживании.

В это время, а может чуть ранее, произошло разделение группы у кедра. Четверка Золотарев — Тибо — Колеватов — Дубинина, срубив несколько пихтовых верхушек, ушла в сторону оврага; кстати, срубленные деревца могли быть использованы ими для заметания следов. Спустя довольно значительный промежуток времени — полчала или даже больше — у кедра появились те самые вооруженные люди, что выгнали группу на мороз. Их появление, скорее всего, не осталось незамеченным четверкой, прятавшейся на настиле в овраге, — Золотарев, Тибо, Колеватов и Дубинина рассредоточились (такая тактика действий, скорее всего, была обговорена заранее). Для убийц обнаружение у кедра всего двух человек явилось неприятным открытием — это означало, что группа «рассыпалась» и теперь туристов придется отыскивать по одному. Георгий Кривони-щенко находился на дереве и отказался спускаться, решив, что лучше замерзнуть наверху, чем претерпеть расправу на земле. Юрий Дорошенко был подвергнут допросу, сопровождавшемуся пыткой посредством сдавления груди. Спровоцированный ею отек легких, усугубившийся низкой температурой, убил его довольно быстро — вряд ли эта пытка протянулась более 10 минут. Именно быстро развившийся отек легких привел к выделению из рта и носа Дорошенко серой пены, следы которой обнаружил судмедэксперт Возрожденный. Все рассуждения «дятловедов» о том, что Дорошенко, якобы, страдал эпилепсией и пережил под кедром приступ, относятся к разряду тех же придуманных экзальтированными дамами нелепиц, что и «гептиловое отравление», йети и «карлики из Арктиды». Юрий Дорошенко никак не мог страдать эпилепсией, поскольку был допущен к обучению на военной кафедре УПИ, для чего прошел соответствующую медицинскую комиссию. Даже если предположить, что он обманул врачей, ему бы не удалось на протяжении нескольких лет скрывать свое весьма специфическое заболевание от товарищей по общежитию. Об этом обязательно стало бы известно в институте со всеми вытекающими для Юрия последствиями — отчислением с военной кафедры и запретом участия в турпоходах.

Так что отек легких Юрия Дорошенко был вызван, точнее спровоцирован, искусственно. Это можно сделать медленным удушением под воздействием массы около 50 кг, для чего достаточно просто сесть на грудь лежащему человеку (это явление описано французским судебным медиком Александром Лакассанем на основании изучения трупов задушенных обвалами горняков, которые умирали от статического сдавления грудной клетки без перелома ребер. Наблюдаемые в таких случаях изменения в легких Лакассань назвал особым термином: «карминовый отек легких»).

Кстати сказать, феномен этот был известен задолго до Лакассаня, и способ медленной казни посредством сдавления груди значительным грузом широко использовался в средневековой Европе, прежде всего в германских княжествах. Казнь эта выглядела следующим образом — на приговоренного, уложенного на спину, клали широкий деревянный щит длиною от подбородка до колен или чуть больше, а на щит наваливали заранее приготовленные камни. Сохранилось множество гравюр, изображавших такого рода расправы. Из описаний нам известно, что при укладывании на щит груза в 400 кг смерть приговоренного следовала в течение нескольких минут, поэтому, чтобы растянуть процедуру, вес укладываемых камней был обычно намного меньше. Более того, иногда на потребу зрителям, дабы продлить страдания жертвы, палач разгружал наваленные камни, позволяя умирающему немного прийти в себя (хотя в случае далеко зашедшего отека легких снятие нагрузки уже не могло восстановить дыхание). При постоянном сдавлении груди рекомендуют проводить интенсивный допрос военнопленных в боевых условиях наставления Вооруженных сил многих стран мира — США, Израиля, Индии и пр. Для этого на грудь лежащему пленному усаживается проводящий допрос военнослужащий; руки и ноги пленного заранее фиксируются разведенными в разные стороны (для чего либо привязываются к окружающим предметам, либо просто удерживаются участниками допроса). Допрашиваемый и допрашивающий оказываются лицом к лицу, причем последний может произвольно регулировать силу сдавления груди, приподнимаясь и опускаясь. Кроме того, допрашивающий получает свободный доступ к голове и горлу допрашиваемого, где находятся крайне чувствительные болевые точки — глаза, уши, трахея (на шее). Воздействуя на них, можно в кратчайшие сроки сломить противодействие даже самого непримиримого врага. Такой способ «экспресс-допроса» (иногда называемого «интенсивным») чрезвычайно удобен в походных условиях ввиду простоты, быстроты получения результата и ненужности специальных инструментов или медикаментов. В данном случае отек легких мог быть ускорен прижатием спины к мерзлому грунту. Ужасную сцену мучений и агонии Юрия Дорошенко должны были слышать и, возможно, даже наблюдать оставшиеся в живых члены группы.

Георгий Кривонищенко оставался на дереве до тех пор, пока не потерял сознание либо не впал в состояние сопора, глубокого торможения нервной системы, обусловленного переохлаждением. Убийцы — кто бы они ни были — не применили против него огнестрельное оружие, поскольку они, как уже было отмечено, вообще не намеревались использовать его против туристов из опасения оставить явные следы собственных преступных действий. Кривонищенко, охвативший руками ветви или ствол кедра, неотвратимо замерзал на пронзительном ветру. Признаком того, что он пытался препятствовать неизбежному разжиманию потерявших чувствительность рук, может служить тот факт, что у него во рту осталась кожа с пальца — зубами Георгий сжимал онемевшие пальцы руки, охватившей ствол. Стиснув зубами онемевшие, обмороженные пальцы, потерявшие к тому моменту всякую чувствительность, Георгий создал своеобразный «замок», благодаря которому некоторое время удерживал свое тело от падения. Но окончательно ослабев и уже не управляя собою, он упал вниз, причем состояние его в тот момент было уже настолько плохим, что убийцы даже не стали его пытать. Бессмысленность пытки была им очевидна.

Георгий умер в течение нескольких минут с момента падения с кедра. Чтобы удостовериться в его смерти, неизвестные положили ему на голень левой ноги зажженную пихтовую лапу. Это был довольно архаичный и грубый способ удостовериться в факте смерти. В бою это обычно делается совсем иначе (прикосновением пальцами к глазным яблокам — отсутствие реакции указывает на смерть человека). Но в данном случае нападавшие не могли положиться на испытанный способ, поскольку костер к тому времени, видимо, погас либо в значительной степени утратил свою интенсивность, и освещенность была явно недостаточна для однозначной проверки глазной реакции. Результат же проверки огнем вполне нагляден при любом освещении. Кроме того, возможно, преступники хотели произвести вполне определенное психологическое воздействие на прячущихся членов группы, продемонстрировав свирепость и безжалостность.

Итак, в углях тлеющего костра они подожгли ветку и бросили ее на ногу Кривонищенко. При этом они задрали наверх — до колена или выше — шаровары Кривонищенко, рассчитывая увидеть под ними голую ногу. Но вместо этого они увидели черные трикотажные спортивные штаны. Их нельзя было подтянуть наверх, поскольку петлей они охватывали пятку и закрывались носком. Решив не возиться с трикотажными штанами, преступники просто положили горевшую ветку поверх. Лапник, как известно, дает сильный жар, но быстро прогорает; вспыхнув, ветка прожгла штаны и кальсоны погибшего, но скоротечное пламя просто не успело растопить снег на тонком хлопчатобумажном носке. Именно этим и объясняется странный прожог черного трико и кальсон Кривонищенко, который был бы невозможен, если бы его нога оказалась в пламени костра (открытый огонь костра либо жар углей обязательно прожгли бы носок). Еще раз обращаем внимание на то, что огонь повредил двое нижних штанов (трико и кальсоны) на ноге Кривонищенко, а вот верхние шаровары остались целы (их впоследствии надел Александр Колеватов). Эти странные повреждения одежды однозначно свидетельствуют о том, что воздействие огня носило не случайный характер и соответствовало определенному замыслу (злому умыслу).

Убедившись, что Георгий мертв, преследователи оставили его и приступили к поиску оставшихся членов группы. По мере их обнаружения шла расправа без применения оружия. Последняя четверка (вся!) погибла в результате физического насилия, практически однотипного по способу приложения. Голова Тибо-Бриньоля, ребра Дубининой и Золотарева были раздавлены добивающими ударами колена, а Колеватов получил сильный удар за правое ухо предметом, пробившим кожу и проникшим до кости. Судя по размеру повреждения (3,0 х 1,5 см), в качестве орудия могла быть использована рукоять пистолета, вошедшая в контакт частью поверхности. Такой удар неизбежно должен был вызвать более или менее длительную потерю сознания и последующее состояние «затемненного сознания» (у боксеров оно обычно обозначается кратким словом «groggy»), делающее человека беспомощным. Находясь в таком состоянии, будучи совершенно не способным бороться за выживание, Александр Колеватов в итоге замерз.

В дальнейшем тела последних четырех убитых, имевшие очевидные следы физического насилия, были перемещены преступниками к оврагу и сброшены в толщу скопившегося там снега. Фактически овраг явился местом захоронения этих тел, братской могилой. Телесные повреждения, причиненные Дубининой, Золотареву, Колеватову и Тибо-Бриньолю, были слишком уж «говорящими». Они выдавали факт физического и притом целенаправленного насилия над погибшими, и потому преступникам было необходимо максимально оттянуть момент обнаружения этих тел. Ведь время работало на них — с приходом весны увеличивалась вероятность сильных посмертных изменений трупов, да и лесные хищники своей активностью могли помочь замаскировать телесные повреждения. С остальными пятью дятловцами таких сложностей не возникало — они вполне могли сойти за погибших от обморожения, и их тела были оставлены там, где каждый из них встретил свою смерть.

ГЛАВА 21 НЕОБХОДИМЫЕ УТОЧНЕНИЯ…

Описанная схема — пока общая и лишенная существенных деталей — рождает несколько принципиальных вопросов, без которых невозможно дальнейшее обоснование версии.

Первый: почему судмедэксперт Борис Возрожденный не определил способ причинения фатальных телесных повреждений Людмилы Дубининой, Семена Золотарева и Николая Тибо-Бриньоля? И второй: что за странные люди, вооруженные огнестрельным оружием (но при этом избегающие его применения), могли появиться в нехоженой снежной пустыне Северного Урала?

Ответ на первый вопрос лежит, что называется, на поверхности. Борис Алексеевич Возрожденный имел стаж работы судебно-медицинским экспертом менее пяти лет, т. е. вся его практика как специалиста пришлась на вторую половину 1950-х. Это было время активного реформирования сталинского ГУЛАГа и сокращения числа заключенных. Пенитенциарная система СССР в эти годы выбросила на свободу огромное число профессиональных уголовников, и крупные города Сибири и Урала буквально задыхались под валом насильственных преступлений всех разновидностей.

Уличная преступность характеризовалась крайней жестокостью и массовостью («хулиганка» вообще была головной болью Советской власти вплоть до самой эпохи перестройки). Но ни профессиональные бандиты, ни уличное хулиганье не утруждали себя продолжительными занятиями спортом, поэтому любая более-менее серьезная драка, начавшись с попыток ударить противника в лицо и голову, быстро скатывалась в поножовщину. Самодельные ножи либо их заменители (стаместки, отвертки и т. п.) носили в то время практически все блатные либо «косившие» под таковых. Поэтому Возрожденный, сталкиваясь с жертвами уголовных преступлений, видел в основном сломанные кулаками челюсти, выбитые зубы, свернутые набок носы, а также следы кирзовых сапог на теле, ну и, само собой, ножевые ранения… Другими словами, сломанные ударом колена ребра для Свердловска второй половины 1950-х гг. были сущей экзотикой. В Советском Союзе так не дрались и не убивали вплоть до середины 1970-х гг., когда по долам и весям нашей необъятной Родины началось феерическое шествие адептов каратэ разной степени компетентности. Возрожденного нельзя упрекнуть в непрофессионализме, просто судмедэксперт не сталкивался прежде с тем, чтобы такие повреждения причинял человеку человек.

Как именно были причинены травмы Семену Золотареву, Николаю Тибо-Бриньолю и Людмиле Дубининой?

Во всех трех случаях мы видим однотипность повреждений, и эта повторяемость позволяет с уверенностью предполагать использование схожего набора приемов. По всей видимости, жертва в каждом случае обездвиживалась болевым приемом на руку, принудительно приводилась в положение лежа, после чего следовал добивающий удар коленом в направлении сверху вниз. Нельзя исключать того, что ударов в каждом случае было два: и в положении на боку, и в положении лежа на спине, — так сказать, для гарантированного эффекта. Переворачивать человека, управляя его рукой, совсем несложно, перевод из одного положения в другое занимает буквально доли секунды. Удар коленом сверху имеет исключительную силу, пожалуй, это самый сильный удар из всего боевого арсенала, что предоставлен нам природой в силу присущих человеку анатомических особенностей. Подобные удары применяются во всех школах рукопашного боя — от классического японского джиу-джитсу до его современной бразильской разновидности, айкидо, советского боевого самбо, многочисленных стилей каратэ, тайского бокса и т. п. Примечательно, что некоторые школы так называемых «смешанных стилей» практикуют даже удары коленом в голову в положении стоя с выполнением подскока (в прыжке). Такой удар обычно завершает комбинационную связку из нескольких ударов и призван обеспечить завершение поединка «чистой» победой (нокаутом).

Имеются серьезные основания считать, что именно с использованием колена и были нанесены смертельные травмы упомянутым дятловцам.

Первым доводом является то, что мы имеем очень четкую локализацию места приложения травмирующей нагрузки (удара).

Переломы ребер Дубининой и Золотарева начинаются со 2-го ребра и не затрагивают ключицы. Ключичная кость очень легка для перелома, усилие ее слома составляет всего-то 15 кг! Детей и женщин в курсе самообороны обучают бить ребром ладони в ключицу взрослому мужчине — и это очень эффективное техническое действие, потому что даже ребенок 11–13 лет способен сломать ключицу здоровенному мужику. Однако добивающий удар коленом никогда не наносится в ключицу по очень простой причине — колено может соскользнуть с торса и воткнуться в грунт. А там камешки, сучки, да и просто твердая почва, и риск травмировать ногу весьма велик. Поэтому добивающий удар идет ниже ключицы. Но не слишком низко, не в живот. Живот тренированного человека защищают мышцы пресса толщиной до 3 см (и даже больше), смертельную травму сквозь такой мышечный корсет нанести практически невозможно. В такие мышцы не только иглы для инъекций не втыкаются, но даже гвозди невозможно забить молотком (и это не шутка, такого рода фокусы иногда можно видеть в цирке!). По животу хорошо подготовленного бойца-рукопашника можно пробежать в кирзовых сапогах или ботинках-берцах, и он даже не задохнется, поднимется на ноги как ни в чем не бывало.

Технически правильный добивающий удар коленом наносится в голову лежащего человека либо в грудь ниже ключицы, но не в живот или пах. Поэтому еще раз повторим — удары Дубининой и Золотареву нанесены, с точки зрения любого знатока, понимающего нюансы рукопашного боя, очень грамотно, очень избирательно, очень прицельно. И эта прицельность вовсе не случайна, ведь не надо забывать, что Семен был выше Людмилы на 5 см, имел иную конституцию и одет был совсем иначе. Однако тот, кто бил, не промахнулся, ударил как надо, именно так, чтобы убить наверняка.

Сейчас, в эпоху всеобщей доступности информационных технологий, любой желающий может без затруднений отыскать в Интернете либо на тематических компакт-дисках множество видеороликов, демонстрирующих технику использования против лежащего человека добивающих ударов коленом. Всякий скептик может самостоятельно углубиться в изучение этой темы и получить личные консультации, потому что практически в любом крупном городе России имеются спортивные секции соответствующего профиля.

После этого небольшого отступления вернемся к фабуле нашего повествования…

Вторым серьезным указанием на то, что по крайней мере Николая Тибо-Бриньоля убивали именно описанным выше способом, а никаким иным, служит весьма характерная травма на его руке, отмеченная судэкспертом Возрожденным (дословно: «В области правого плеча на передне-внутренней поверхности разлитой кровоподтек размером 10 х 12 см зеленовато-синего цвета на уровне средней нижней трети. В области кровоподтека кровоизлияние в подлежащие мягкие ткани»). Чтобы стало понятно, о чем идет речь, сделаем небольшое отступление. Болевой прием на руку, посредством которого противник из положения стоя переводится в положение лежа, обычно выполняется путем давления на большой палец руки и выворачивания запястья в сторону локтя. На этом движении — в принципе, очень простом и чрезвычайно эффективном — основано множество технических действий, например освобождение от захвата одежды, отрыв руки от опоры и т. п. Это, так сказать, в теории. Однако на практике красиво заломить руку негодяю получается не всегда, особенно если тот принадлежит к европеоидной расе (у европейцев, в отличие от азиатов, в силу анатомической конституции плечевой пояс и руки намного крепче). Если же противник 20 лет крутил гаечный ключ или стучал кувалдой, то даже Шварценеггер устанет ломать ему запястье. Порой среди людей, никогда не занимавшихся спортом, попадаются экземпляры с прямо-таки феноменальной силой в кистях и запястьях — это факт, проверенный временем и опытом. Поэтому болевой прием на большой палец и запястье обычно дополняется выворачиванием руки в локтевом суставе. Это, так сказать, классика рукопашного боя — ломай руку не в одном месте, где-нибудь да сломаешь! Но болевой прием «на локоть» в положении стоя требует жесткого захвата руки выше локтя, точнее нижней трети плеча (речь идет не о том плече, на котором военные погоны носят, а о верхней части руки). Чтобы вывернуть предплечье, надо зафиксировать — хотя бы на долю секунды — плечо противника. Человеческая кожа на внутренних сторонах предплечий и плеча (а также в подмышке) довольна нежна, и при ее сдавлении быстро образуются синяки. Любой самбист или дзюдоист, снимая куртку после тренировки, видел эти узнаваемые синяки на своем теле. Они появляются именно от сдавлений при попытке проведения тех или иных технических действий. Так вот, именно такой синяк судмедэксперт отметил на руке Николая Тибо-Бриньоля. И где именно? На нижней трети правого плеча. Величина кровоподтека 10,0 х 12,0 см — это размер мужской ладони с поджатыми пальцами, охватывающими руку. Самые недоверчивые могут прямо сейчас взять линейку и измерить собственную ладонь.

Болевой прием на локоть — это даже не попадание в десятку, это вообще единственное разумное объяснение появления такого крупного синяка на труднодоступном (с точки зрения травмирования) месте. Никакими падениями на камни, стволы деревьев, никакими лавинами и «плитами фирнового снега» невозможно истолковать такое необычное повреждение. Причем на правой руке, заметьте, ударной, потому что правша бьет правой рукой! Кстати, обе шерстяные перчатки Тибо оказались найдены в правом (!) кармане куртки.

«Исследователи» трагедии группы Игоря Дятлова всерьез считали, что Николай Тибо был без сознания и потому не надевал перчатки… Им банально не хватило жизненного опыта понять, что Тибо-Бриньоль просто-напросто снял перчатки, чтобы голой ладонью сжать финский нож… Он бросился в атаку на своего врага с ножом в правой руке, и потому жесткий болевой прием противник провел именно на его правую руку. А затем добил ударом колена в висок. Впрочем, вполне возможно, что смертельный удар наносил не тот человек, который удерживал Николая «на болевом», а его напарник — таких деталей мы знать не можем и, видимо, не узнаем никогда.

Насколько сложно сломать несколько ребер ударом колена? Совсем несложно. Переломы человеческих ребер возможны уже при приложении силы всего в 35 кг! Это подтверждается многочисленными случаями травмирования людей во время попыток сделать им искусственное дыхание. Ни о каких целенаправленных ударах речь в этом случае, разумеется, не ведется, множественные переломы возможны при нажатии на расслабленную грудную клетку раскрытой ладонью.

Точно так же поддается разрушению и череп, хотя он намного прочнее реберных костей. Устойчивость формы даже самой прочной конструкции нашего скелета — черепа — явно ниже величины тех разрушающих воздействий, которые создаются в момент удара кулаком или коленом. Для судебной медицины нет вопроса, способен ли удар кулаком привести к образованию трещины в костях черепа. Ответ однозначно положителен, об этом свидетельствует статистика травмирований (всех заинтересовавшихся отсылаем к весьма информативной статье доктора А. Н. Белых «Информативность диагностических характеристик травм головы от ударов кулаком, а не от падения, обусловленного действиями невооруженного человека» (Альманахе судебной медицины. № 2. 2001). На основании изучения огромной статистики — более 2,5 тыс. случаев повреждения костей черепа — доктор А. Н. Белых делает однозначный вывод о возможности сложных переломов одной или нескольких костей черепа при ударе кулаком спереди. Например, перелом лобной пазухи — 36 случаев, перелом основания черепа — 18 случаев, перелом теменной кости при отсутствии в месте удара ссадины — 5 случаев, и перелом теменной кости с образованием кровоподтека в месте удара — 6 случаев, переломы костей лица — 44 случая и т. п. И уж если человеческий череп может быть разрушен ударом руки, то нет никаких сомнений в том, что это может случиться при ударе ногой (пяткой или коленом). Тренированный (поставленный) удар ногою по определению мощнее любого удара рукой, поскольку вовлекает в движение значительно большую массу человеческого тела с той же (или даже большей) скоростью движения.

Второй вопрос — о происхождении странных людей с огнестрельным оружием — куда интереснее, и ответ на него совсем не очевиден. В самом деле, в этом исследовании уже было показано, что ни о каких мансийских охотниках или советских спецназовцах не может быть и речи. Тогда что же это за люди?

Когда автор на одном из форумов, посвященных истории группы Игоря Дятлова, написал о действиях на Урале разведывательных групп из стран НАТО, это вызвало среди пресловутых «исследователей» прямо-таки феерический всплеск веселья. Им показалось, что они услышали редкостную по своей наивности глупость. В своих собственных глазах эти «знатоки» выглядели настолько компетентными во всех вопросах, что, услыхав новую точку зрения, не придумали ничего умнее, как поднять ее на смех. Никто не мог поверить, что американские разведчики могут ходить на лыжах и выживать в условиях Северного Урала.

Автор рассчитывал на конструктивное обсуждение версии, но этого не случилось, весь конструктив «дятловедов» свелся к вопросу, были ли американцы в маскхалатах и были ли среди них негры. Как смешно, правда? Удивительно, что «дятловеды» не додумались до матросов в тельняшках, скачущих на зебрах.

Наполеон воистину был прав, заметив как-то не без иронии, что если человеческая жадность имеет все же какие-то пределы, то глупость воистину безгранична.

Хотя основная часть территории США в целом расположена намного южнее СССР, тем не менее подготовке армии к ведению войны в арктических и субарктических условиях там уделяли немалое внимание. С 1948 г. регулярная подготовка военнослужащих сухопутных войск велась на двух базах Вооруженных сил (в Форт-Грили, штат Аляска, и «Кэмп Грили», штат Колорадо). В рамках курса изучались следующие специальные дисциплины: «арктическое выживание», «альпинизм», «лыжная подготовка», «решение тактических и технических задач в условиях арктического региона». Все военнослужащие отрабатывали практическое десантирование в горной местности в условиях низких температур. В 1951 г. собственным центром подготовки к ведению боевых действий в горных и холодных условиях обзавелся Корпус морской пехоты (так называемая база «Моунтайн Варфайр» (MWTC — «The Moutain Warfare Training Center»)). MWTC располагался на площади в 190 кв. км на восточном склоне гор Сьерра-Невада с высотами от 2000 до 4300 м. Хотя в географическом отношении это был южный регион (северная Калифорния), большая высота над уровнем моря превращала его в весьма суровое место.

Разведывательное управление Министерства обороны США широко использовало упомянутые учебные центры для индивидуальной подготовки лиц, чья работа в интересах разведки предполагалась в горных районах с суровым климатом. «Дят-ловеды» очень смеялись над автором настоящего исследования, услыхав о «НАТОвском спецназе на лыжах», но не будет большой ошибкой сказать, что агенты американской военной разведки, прошедшие специальное обучение на упомянутых выше базах, имели лыжную подготовку куда лучшую, нежели большинство студентов УПИ. И, кроме того, они обладали знаниями, навыками, медикаментами и специальным оснащением, о существовании которых большинство дятловцев даже не подозревали.

Пугающее невежество «самодеятельных исследователей» трагедии группы Игоря Дятлова, на протяжении многих лет ковыряющихся в наборе одних и тех же фотографий, воспоминаний и документов из уголовного дела, конечно же, заслуживает сожаления. Но ввиду очевидного незнания отечественной истории значительной частью современной молодежи, да и лицами среднего возраста тоже, имеет смысл сделать хотя и пространный, но совершенно необходимый экскурс в прошлое нашей Родины, дабы показать, что разведчики стран НАТО не только могли появляться на Урале в 1950-х гг., но и бывали там на самом деле и даже действовали весьма и весьма активно. И встреча группы Игоря Дятлова с таковыми представляется не только умозрительно возможной, но вполне вероятной. Более вероятной, чем любое другое драматическое столкновение из рассмотренного нами в соответствующей главе списка. Более того, такая встреча могла оказаться далеко не случайной. Ее могли предопределить некоторые существенные обстоятельства задолго до описываемых событий. Другими словами, молодые туристы оказались пешками в сложной многоходовой комбинации, начатой без их ведома другими людьми совсем в другом месте.

Эмблема центра горной подготовки Корпуса морской пехоты (гора Варфайр). Экипированный диверсант. Снимок сделан на леднике Эклутна, на Аляске, к востоку от Анкориджа, 19 июля 1961 г.

Боевые группы. Снимки сделаны: первый — на леднике Эклутна, на Аляске, к востоку от Анкориджа, 4 сентября 1962 г., второй — там же, в 1963 г.

ГЛАВА 22

ОТСТУПЛЕНИЕ ОТ СЮЖЕТА: НЕКОТОРЫЕ ФРАГМЕНТЫ ИСТОРИИ ТАЙНОЙ ВОЙНЫ СТРАН НАТО ПРОТИВ СССР В 1950-х ГОДАХ

Эпиграфом к следующему ниже отступлению можно сделать меткие слова американского разведчика Роберта Стила (Robert Steel), сотрудника межведомственного Центра по борьбе с терроризмом, заявившего в 2004 г. в интервью французским тележурналистам (телекомпании «Arte France & Roche productions») буквально следующее: «Даже наиболее опытные сотрудники ЦРУ, люди с двадцати- и тридцатилетним стажем, не до конца сознают, каких успехов ЦРУ добилось посредством убийств и других тайных операций». Фрагменты этого интервью приведены в весьма познавательном 3-серийном документальном фильме «Тайные войны ЦРУ», его имеет смысл посмотреть всем, кто твердо верит в то, будто главная американская разведка в своей деятельности всегда руководствовалась нормами международного права.

Если читатель хорошо ориентируется в теме, вынесенной в заглавие главы, он может смело пропустить эту часть книги и перейти к следующей. Но поскольку многие представители отечественной читательской аудитории имеют совершенно неверное понимание характера противостояния советской госбезопасности и иностранных разведок в период 1950—60 гг. либо вообще ничего не знают об этом, то приведенный ниже материал может оказаться для них небесполезным.

В России широко известен и многократно повторен нашей прессой факт, что разведки США и прочих стран НАТО позорно проворонили момент создания Советским Союзом атомного оружия. Менее чем за год до подрыва первого советского атомного боеприпаса американские журналисты Джон Хогерон и Эллсуорт Рэймонд опубликовали в журнале «Look» статью под говорящим названием «Когда Россия будет иметь атомную бомбу?» Прогноз авторов был безапелляционен: по их мнению, ранее 1954 г. СССР никак не мог обзавестись таковой.

А 29 августа 1949 г. Советский Союз в глубокой тайне взорвал свою первую ядерную бомбу. Таинственность, окружавшая это испытание, была вовсе не данью параноидальным страхам Сталина. Государственное руководство нашей страны имело все основания опасаться, что США, узнав о появлении атомного оружия в СССР, поспешат нанести упреждающий удар, не дожидаясь, пока Страна Советов заготовит достаточный арсенал. В тот день на Семипалатинском полигоне СССР «сжег» практически все наработанные запасы плутония, и новые бомбы было фактически не из чего делать…

Минули три недели, и великий государственный секрет СССР перестал быть таковым. Метеорологический самолет ВВС США над Тихим океаном попал в облако радиоактивной пыли непонятного происхождения. Американское политическое руководство оказалось шокировано предположением специалистов, что обнаружен след атмосферного ядерного взрыва, имевшего место в СССР. Не доверяя собственным специалистам, Трумэн велел передать образцы пыли для исследования ученым-ядерщикам Канады и Великобритании. Лишь после того, как полученные от союзников заключения полностью совпали с выводами американских коллег, Президент США сделал официальное заявление, из которого следовало, что американцам известно о ядерном взрыве в СССР. Произошло это 23 сентября 1949 г., в тот же день с аналогичными заявлениями выступили представители правительств Великобритании и Канады. Поскольку секрет перестал быть секретом 25 сентября 1949 г., Советское правительство распространенным через ТАСС сообщением признало точность утверждений американского президента.

Такова завязка этой истории, хорошо знакомая как в СССР, так и в нынешней России. Гораздо меньше известно о том, что последовало дальше.

Разведки США и Великобритании действительно не заметили тех колоссальных усилий, что Советский Союз приложил для создания ядерного оружия. Это означало крайне низкую эффективность их разведывательной деятельности на территории СССР. Американцы понимали, что вскрыть инфраструктуру атомной промышленности Советского Союза, узнать ее производственные мощности и перспективы развития не просто важно, а жизненно необходимо. Но поскольку классические способы и методы работы агентурной разведки показали свою неэффективность в СССР, им предстояло придумать нечто иное, нечто такое, что оказалось бы способным пробить контрразведывательный заслон, поставленный советским МГБ.

Слева: Борис Федорович Пашковский в форме полковника американской армии, фотография 1955 г. Справа: Сэмюэл Гаудсмит

Успехи американского «атомного шпионажа» оказались во многом связаны с неординарным военным разведчиком, полковником американской армии, этническим русским, Борисом Федоровичем Пашковским. Впрочем, в Америке его знали большей частью под фамилией Паш, которую он официально принял в 1926 г.

Этот человек настолько необычен, что о нем следует рассказать подробнее, тем более что многие решения Бориса Федоровича диктовались его личными пристрастиями, чертами характера и образом мышления.

Родился Борис Пашковский 20 июня 1900 г. в семье православного священника Федора Николаевича Пашковского (1874–1950), бывшего в то время секретарем миссии Русской православной церкви в Сан-Франциско. Матерью будущего разведчика и диверсанта была девушка из сербской общины города, и южно-славянская кровь, очевидно, сказалась определенным образом на его характере и темпераменте. В 1906 г. отец Бориса возвратился в Россию, а в 1910 г. за ним последовали жена и сын. У Бориса рано обнаружились способности к языкам — он с самого детства прекрасно читал и говорил не только на русском, но и на сербохорватском, а в дальнейшем в совершенстве изучил английский, немецкий и французский. Будучи глубоко религиозным молодым человеком, Борис подобно деду и отцу выбрал духовную карьеру и в 1917 г. закончил ускоренный курс Киевской духовной семинарии. Впрочем, несмотря на рукоположение в сан, он так никогда и не стал священником — этому помешало крушение исторической России, Гражданская война и красный террор.

О терроре молодой советской власти семья Пашковских знала не понаслышке. Поскольку в годы Первой мировой войны Паш-ковский-старший служил священником на фронте, а сам Борис только-только закончил семинарию, то худшей рекомендации для Киевской ЧК просто и быть не могло. Не удивительно, что мать Бориса попала в число заложников и погибла в застенках этого мрачного учреждения. Сыну удалось скрыться, он бежал к «белым» и завербовался во флот. Борис был готов служить простым матросом, но его образование и филологические познания предопределили иную судьбу — Пашковский стал переводчиком при штабе флота, надел мичманские погоны и в самом конце Гражданской войны удостоился английской медали. На линкоре «Адмирал Алексеев» он вместе с остатками врангелевской армии покинул Крым, чтобы никогда больше не увидеть Родины.

В эмиграции Борис Пашковский женился и в 1921 г. в Берлине стал отцом. На следующий год семья перебралась в САСШ (так в те времена именовались США на русском языке), к отцу, принявшему вскоре монашеский постриг. Федор Николаевич Пашковский, кстати, сделал в дальнейшем выдающуюся карьеру на ниве духовного служения и в 1934 г. стал митрополитом всея Америки и Канады Православной Церкви Америки (так называемая ПЦА — не путать с РПЦЗ, это разные структуры!).

Сам же Борис смог начать жизнь сызнова — он успешно закончил американский колледж в Спрингфилде, штат Массачусетс, а затем Университет Южной Калифорнии. И хотя специальностью его была философия, настоящее пристрастие Борис питал к спорту — согласитесь, довольно необычное сочетание для интеллигента первой половины прошлого века. Пашковский с увлечением занимался самыми разными видами спорта, предполагавшими жесткое, динамичное противоборство с соперником — отлично боксировал, играл в футбол (классический и американский), а также в регби. Кроме того, он много времени посвящал плаванию и бегу на средние и длинные дистанции, брал призы на соревнованиях. В теории спорта есть понятие «двигательная одаренность» — способность совершать движения быстрее и точнее большинства обычных здоровых людей. Двигательно одаренный человек будет успешен практически в любом виде спорта, за исключением разве что шахмат или шашек. Борис Пашковский, видимо, был именно из породы таких людей и до самой глубокой старости сохранял не только бодрость духа, но и телесную крепость.

Имеется информация, основанная на собственном рассказе Бориса Паша (не подтверждаемая, правда, официальными источниками в США), что в 1925 г. он попал в кадровый резерв ФБР. Он никогда не числился официальным сотрудником этого ведомства, хотя, вполне возможно, исполнял негласно какие-то разовые поручения и действовал как информатор. Формально Паш вплоть до 1940 г. работал учителем физкультуры и спорта в Высшей школе Голливуда в Лос-Анджелесе и, возможно, на этой тихой рутинной работе и прошла бы вся его жизнь, но… Но в том году судьба Бориса Федоровича сделала необыкновенный зигзаг, толкнув Паша на совершенно новое поприще, благодаря которому имя его и осталось в истории. Бориса призвали в Вооруженные силы США, хотя страна еще не вступила во Вторую мировую войну и даже как будто не собиралась этого делать. Просто какой-то умник из мобилизационного отдела вдруг припомнил, что эмигрант из России не отдал воинского долга своей новой Родине. Борис Пашковский, видимо, был сильно раздосадован случившимся, потому что отомстил своему обидчику очень сурово и притом весьма необычно.

Хорошо запомнив расположение комнат в здании, где с ним проводилось собеседование, он проник ночью в кабинет противника и похитил его служебный сейф весом под центнер. Свою добычу Пашковский далеко не понес — спрятал в подсобном помещении на этом же этаже и незамеченным вернулся в казарму. На следующий день, пока контрразведка искала вражеских шпионов и допрашивала взятых под арест часовых, Паш явился в местный офис ФБР и рассказал там, сколь отвратительно поставлена охрана штаба гарнизона. Разумеется, он сообщил, где надлежит искать исчезнувший сейф, так что шпионский скандал оказался погашен, не успев толком разгореться. Для него самого история этим не закончилась. Паш до такой степени заинтересовал контрразведчиков, а рекомендации местного подразделения ФБР оказались столь положительны, что ему предложили поступить на службу в военную контрразведку. Точнее, разведку, поскольку действующая на постоянной основе с 1885 г. разведка американской армии осуществляла также и контрразведывательные функции. В то время эта странная организация (этакий двуглавый орел, выполнявший прямо противоположные функции), скрывалась под аббревиатурой МИД (MID — Military Intelligence Division). Это название практически ничего не говорило рядовым американцам той поры, в отличие от звучного FBI (то бишь ФБР), сотрудники которого уже в 1930-е гг. успели стать героями кинофильмов и газетных передовиц.

Итак, Борис Федорович Пашковский неожиданно для самого себя попал в разведку американской армии. Довольно необычный зигзаг судьбы, что и говорить, особенно если принять во внимание, что шутка с сейфом могла привести его примерно с такой же вероятностью на скамью подсудимых! Тем не менее Борис Паш оказался не в тюрьме, а в рядах MID. Неизвестно, чем именно он занимался в последующие годы, но карьера его оказалась по-настоящему успешной, потому что уже в 1942 г. Паш сделался заместителем руководителя «Манхэттенского проекта» по режиму. Шутка ли сказать, на 42-летнем эмигранте из России лежало контрразведывательное обеспечение всех мероприятий по разработке и производству ядерного оружия США! О Борисе Пашковском тех лет написали в своих мемуарах некоторые участники «Манхэттенского проекта», в частности генерал Лесли Гровс, а также всемирно известный физик-ядерщик Сэмюэл Гаудсмит, разработавший совместно с Дж. Уленбеком теорию спина электрона. Все знавшие Паша отмечали его удивительную работоспособность и потрясающее умение видеть людей насквозь. При этом ему всегда удавалось произвести нужное впечатление и расположить собеседника к себе. Сейчас это качество психологи назвали бы «лабильностью», способностью сопереживать, подстраиваться под собеседника, но при этом сохранять холодную голову и оставаться самим собой. Незаменимая для настоящего разведчика способность! Это был прирожденный манипулятор людьми, вербовщик и кадровик в одном лице. Казалось, его невозможно было одурачить.

Кроме того, Борис Паш являлся антисемитом, что было вполне понятно для человека, видевшего «красный террор» большевистских «чрезвычаек» своими глазами. Через всю жизнь Пашковский пронес ненависть к коммунистам, троцкистам, разного рода левакам, либералам, интернационалистам и сторонникам «общечеловеческих ценностей». Его, видимо, не на шутку встревожило то обстоятельство, что среди научных светил, ковавших «ядерный меч» Америки в Лос-Аламосе, оказалось множество как явных леваков, так и лиц, скрыто симпатизирующих коммунизму. В конце 1943 г. Паш представил генералу Гровсу список из 8 физиков-теоретиков, участников «Манхэттенского проекта», которых он подозревал в тайном сотрудничестве с советской разведкой. Все они были либо евреями, либо мужьями евреек, все имели в прошлом левацкие связи и были замечены в неприкрытых симпатиях коммунизму.

Список открывал Роберт Оппенгеймер, научный руководитель «Манхэттенского проекта», женатый на коммунистке, имевший молодую любовницу-коммунистку, неоднократно допускавший просоветские высказывания и всячески опекавший ученых, придерживавшихся схожих с ним взглядов. Многих из них Гровс, кстати, лично привлек к участию в «Манхэттенском проекте».

Однако Гровс на данном этапе никак не мог отстранить от работ Оппенгеймера, которому, кстати, вполне доверял. А зря! Теперь, после публикаций воспоминаний Серго Берия, можно с полной определенностью заявить, что Борис Пашковский в своих подозрениях в адрес Оппенгеймера не ошибался: еще в 1939 г. будущий главный теоретик «Манхэттенского проекта» приезжал в Москву с предложением запустить программу по созданию ядерного оружия в СССР. Почти две недели Роберт Оппенгеймер прожил тогда в особняке Лаврентия Павловича Берия в Качаловском переулке на правах личного гостя наркома НКВД.

После того как генерал Гровс не принял предложений Паш-ковского по отстранению от сверхсекретных работ потенциальных агентов советской разведки, Борис Федорович расценил это как недоверие к нему лично. Он попросил о переводе на другую работу и работу такую получил. Поскольку он хорошо разбирался в ядерной физике, которой очень интересовался во время участия в «Манхэттенском проекте», ему поручили организацию и проведение уникальной операции «Алсос», нацеленной на сбор технической информации, техники и специалистов, имеющих отношение к ядерной программе Третьего Рейха, и перенаправление их в США для использования в рамках «Манхэттенского проекта» (строго говоря, операция «Алсос» распадалась на два мало связанных между собою этапа, один из которых реализовывался в Италии, а другой — во Франции и Германии, но для нас эти детали сейчас не представляют интереса).

Так в самом конце 1943 г. Борис Пашковский сделался главным «атомным шпионом Америки». Он создал «атомный спецназ» — армейское подразделение, ориентированное на розыск расщепляющихся материалов, их охрану и транспортировку с использованием специальных приемов и техники. К концу войны численность «группы Паша» достигла 480 чел., при этом в ее составе находились 24 ученых-ядерщика, призванных консультировать военнослужащих по специфическим вопросам обращения с ядерными материалами. В числе этих 24 физиков был уже упоминавшийся Сэмюэл Гаудсмит, назначенный в мае 1944 г. главным научным консультантом группы. Сейчас уже мало кто помнит, что этот выдающийся ученый был когда-то американским спецназовцем в самом точном значении этого слова (а не в том, как трактуют его некоторые «дятломаны», для которых спецназовец — это любой военный на лыжах и без знаков отличия на форме…).

В числе успехов «группы Паша» можно упомянуть прямо-таки феерическое «ограбление» дома Жолио-Кюри под Парижем, во время которого Борис Пашковский лично вытащил из сейфа записи знаменитого ученого. Американцы действовали под самым носом у немцев, фактически «группа Паша» опередила передовые дозоры американской армии, выдвигавшиеся к Парижу. Случилось это 24 августа 1944 г. А буквально на следующий день Борис Пашковский лично встретился с Фредериком Жолио-Кюри и попросил того сообщить американским властям всю известную ему информацию о «ядерном проекте» Третьего Рейха. Жолио-Кюри ответил на конкретные вопросы, связанные с технологическими деталями реализуемой фашистами концепции атомной бомбы, но при этом отказался предоставить какие-либо личные соображения и математические выкладки по вопросу создания «супероружия».

Жолио-Кюри не знал, что улыбчивый «русский американец» играл с ним в «кошки-мышки». На самом деле ответы французского физика уже мало интересовали Бориса Пашковского, ведь в то самое время, когда он разговаривал с Жолио-Кюри, все записи и теоретические проработки последнего по теме создания ядерного оружия уже находились в самолете, летевшем в Вашингтон.

А чуть позже «группа Паша» сумела захватить 1200 тонн обогащенной руды урана-238, наработанной немцами и заложенной в долговременные хранилища. В кратчайшие сроки Пашковский восстановил работу расположенной неподалеку фабрики металлической тары, уничтоженной налетами союзнической авиации, благодаря чему было изготовлено нужное количество бочек и урановое сырье удалось вывезти в США. Сейчас уже мало кто помнит, что первые пять американских атомных бомб были изготовлены из сырья, доставленного из Европы. Без Бориса Паша не было бы ни Хиросимы, ни Нагасаки.

«Атомный спецназ» Паша вывез в США значительную группу немецких ученых — физиков, химиков и врачей-радиологов, которые могли представлять интерес для продвижения ядерной программы Штатов. Среди вывезенных были два Нобелевских лауреата. А уже в самом конце войны — в последней декаде апреля — взвод под личным командованием Бориса Паша совершил рейд по тылам немецкой армии, имевший целью захватить радиоактивные материалы, оказавшиеся в г. Вайде, примерно в 70 км южнее Лейпцига. Линия советско-германского фронта проходила буквально в 10 км от города, и американцам грозила двоякая опасность — их могли уничтожить не только фашисты, но и советские войска. Тем не менее Паш рискнул и, прокатившись по немецким тылам в форме военнослужащего вермахта, попал в Вайде. Там его ожидало пренеприятное открытие — оказалось, что радий, который искали спецназовцы, не имеет штатной свинцовой укупорки, а значит, смертельно опасен при транспортировке. Тем не менее Пашковский не отступил и, не желая подвергать опасности подчиненных, повез 16 кубиков радия в своем «виллисе». Сумка с опасным грузом стояла подле его правого бедра и офицер получил радиоактивный ожог, след от которого остался на всю жизнь.

В этом месте уставший читатель может задаться вопросом: для чего автор рассказывает все эти подробности о малоизвестном в России американском разведчике? Какое отношение имеет сие эпическое повествование к истории девяти свердловских туристов, погибших на склоне Холат-Сяхыл в феврале 1959 г.? Самое непосредственное: автор намерен доказать, что именно воспитанники «главного атомного шпиона Америки» спустились к палатке дятловцев после 15.00 1 февраля 1959 г. и все случившееся в дальнейшем напрямую связано с целевыми установками этих людей, их физической, психологической и специальной подготовкой. Правильно понимая мотивацию и логику Бориса Пашковского, мы сможем правильно понять и побуждения убийц группы Дятлова, благодаря чему странности и несуразности случившегося получат связанное, логичное и непротиворечивое объяснение.

А пока вернемся к жизнеописанию Бориса Федоровича, благо оно таит еще немало по-настоящему интересных деталей.

В 1944 г. Пашковский познакомился с будущим президентом США Дуайтом Эйзенхауэром, главнокомандующим союзными войсками на Втором фронте. Борис Паш располагал предписанием Эйзенхауэра об оказании его группе всесторонней помощи, документ этот был обязателен к исполнению любым военнослужащим союзных войск. В 1944–1945 гг. Пашковский несколько раз встречался с Главкомом и докладывал тому о действиях своей группы. Эйзенхауэр в послевоенный период не позабыл толкового разведчика — существуют свидетельства того, что Паш в 1950-е гг. имел деловые встречи с Президентом США, несмотря на кажущуюся иерархическую пропасть между ними.

После окончания войны в Европе Борис Федорович с частью своего спецназа был переброшен на Дальний Восток: Японию тоже надлежало соответствующим образом зачистить. С этой целью Пашковский побывал даже в Корее, впрочем, без видимого результата, поскольку никаких особых успехов ядерная программа Японии не имела. Японцы располагали всего 1 тонной уранового концентрата, да и то полученного из Германии, так что американцы ничего интересного для себя в Стране Восходящего Солнца не отыскали.

До середины 1947 г. Пашковский оставался в Японии, затем последовало возвращение в Европу. Борис Федорович был назначен на должность офицера связи между военной разведкой и только что созданным Центральным Разведывательным Управлением. У американского разведывательного сообщества в Европе имелось в тот момент множество проблем, самые серьезные из которых — огромное число перемещенных на Запад лиц, не желавших возвращаться на территории под контролем СССР, и колоссальный рост просоветских настроений в крупнейших странах, союзниках США. Пашковскому пришлось решать обе.

Он много работал с попавшими на Запад советскими людьми, преимущественно военнопленными, пытаясь отобрать среди них потенциально годных к разведывательной работе против СССР. Одновременно с этим Борис Федорович установил контакты с бывшими нацистами, определяя, кого следует отправить в тюрьму (в рамках проводимой союзниками денацификации), а кого — использовать в интересах США. MID и CIA руками бывших нацистов пытались обезглавить коммунистическое движение в Европе. Операция эта получила название «Бартоломью», со стороны ЦРУ ее курировал начальник отдела специальных операций Уизнер, а со стороны военной разведки — Борис Пашковский. В рамках этой операции было совершено несколько десятков актов личного террора, направленных против крупных коммунистических и профсоюзных деятелей. Наиболее известные объекты атак — лидер итальянских коммунистов Пальмиро Тольятти, которого неудачно пытались взорвать в 1948 г., и глава бельгийской компартии Лео, убитый в 1951 г. Другая известная операция Пашковского той поры — очистка лагерей перемещенных лиц от просоветски настроенных людей, агитировавших за возвращение в СССР, получила название «Блудстоун» («Bloodstone»). Сколько людей погибло в рамках ее реализации, сказать невозможно, с уверенностью можно лишь утверждать, что масштабы эта чистка имела немалые. В октябре 1947 г. в лагере перемещенных лиц в местечке Миттенвальд среди заключенных произошла настоящая бойня, в результате которой погибло более 100 человек, преимущественно выходцев с Украины. Администрация лагеря выдала холодное оружие части содержащихся в нем лиц, в основном активным ОУНовцам, для того чтобы те зачистили «агентов Кремля». Точное число убитых неизвестно, поскольку значительная часть погибших была сожжена в печах лагерной хлебопекарни. Бойня в Митген-вальде — всего лишь один из эпизодов «Блудстоуна».

Нов 1951 г. Борис Федорович Пашковский получил новое, пожалуй, самое ответственное в своей жизни назначение. Ему предложили возглавить работу по разведке объектов атомной промышленности СССР, о которых в то время американцы имели крайне отрывочные сведения. Условия ведения агентурной разведки в Советском Союзе были в то время исключительно тяжелы. В 1949 г. Министерство госбезопасности, возглавляемое Виктором Семеновичем Абакумовым, приняло беспрецедентную в истории цивилизованных спецслужб инструкцию по противодействию деятельности иностранных разведок на территории страны. Этот документ давал сотрудникам МГБ самые широкие полномочия для проведения оперативной работы в отношении не только граждан СССР, но и иностранных дипломатов. На следующий год в составе МГБ было создано Бюро № 2, призванное взять на себя силовое противодействие иностранным разведчикам либо лицам, принятым за таковых. Сотрудники Бюро под видом хулиганов совершали нападения на иностранцев, избивали и грабили их, воровали багаж иностранцев при переезде, вторгались в гостиничные номера, подобно ворам. А женщины-сотрудницы, действуя под видом проституток, опаивали снотворным и обворовывали иностранных клиентов. Да-да, буквально так, грубо, прямолинейно, без лишних затей… Задача перед сотрудниками Бюро № 2 формулировалась руководством предельно бесхитростно — создать для «шпионов» нетерпимую обстановку, дабы те просто-напросто боялись нос высунуть куда-либо, кроме посольства, Красной площади и Большого театра.

Ярким примером предельно бесцеремонного стиля работы советской госбезопасности тех лет может служить история «разоблачения» трех американских разведчиков в Волгограде летом 1955 г. Три сотрудника военного атгашата США в чинах полковника, майора и капитана выехали в город на Волге в официальную поездку, разрешение на которую должным образом запросили шестью месяцами ранее в советском МИДе. Получив разрешение, американцы прибыли в Волгоград, прогулялись по улицам и набережным, имея при себе сканер радиочастот сантиметрового диапазона. Уяснить цель променада заокеанских гостей не составляло сложности — американцы пытались выяснить рабочие частоты советских РЛС, которые включались для тестирования на заводе-изготовителе. Для этого не надо было вторгаться на территорию завода, достаточно было пройтись по периметру вдоль забора, сканер ловил сигналы запускаемых передачиков и показывал точную частоту настройки. Именно она и интересовала американских гостей.

Волгоградские контрразведчики устроили тайный обыск в гостиничном номере американцев, который сам по себе превратился в настоящее постановочное шоу, поскольку заокеанские гости старались номер без присмотра не оставлять. Тем не менее сотрудникам КГБ удалось избавиться от их присутствия, заблокировав их в лифте и ресторанном туалете. Оперативники удостоверились в наличии у американцев спецтехники и… стали в тупик, не зная, что делать. В итоге из Москвы приехали руководящие кадры, которые устроили настоящее «маски-шоу». Американцев публично «разоблачили» как шпионов, с заламыванием рук и плохо скрываемыми ударами в пах, провели в номере новый обыск (на этот раз публичный, с вытряхиванием презервативов из чемоданов), предъявили понятым «шпионскую технику» и рассказали об этом советским журналистам.

Абсурдность ситуации заключалась в том, что американские военнослужащие не нарушали ни советских законов, ни норм международного права — они официально находились в СССР на правах представителей Вооруженных сил США, получили разрешение на поездку и своими действиями в ходе этой поездки не вышли за рамки дозволенного. То, что советское военное производство не было должным образом защищено от средств технической разведки, являлось проблемой дурной организации технологического процесса и некомпетентного контрразведывательного обеспечения, но эти недостатки отнюдь не давали КГБ оснований действовать в отношении американцев столь грубо и неуклюже. Подобный произвол в отношении представителей военного атташата невозможно представить, скажем, в 1970-х гг. или в нынешнее время — теперь сотрудники госбезопасности действуют намного тоньше и корректнее, но тогда подобные истории были нормой. Спецслужбы противостоящих блоков не церемонились друг с другом.

За период 1950—60 гг. более 20 сотрудников диппредставительств США в СССР были отозваны американцами ввиду грубых провокаций, устроенных в их отношении советской госбезопасностью. Практически каждый год еще несколько дипломатов и работников военных атташатов объявлялись советской стороной персонами нон-грата и высылались в безусловном порядке. Ярким примером обоюдного игнорирования дипломатического этикета может служить история с объявлением персоной нон-грата даже самого Посла Джорджа Фроста Кеннана. Случилось это после довольно острого по тону и полемичного по содержанию интервью, которое Кеннан дал западным журналистам в сентябре 1952 г. В нем посол охарактеризовал обстановку, царившую в Москве вокруг американской дипмиссии, сопоставив ее с той, что наблюдалась после разрыва дипотношений между США и гитлеровской Германией. Кеннан был тогда в числе сотрудников американского посольства, подвергшихся интернированию, и почти полгода провел под домашним арестом. Сравнение Советского Союза с Третьим Рейхом вызвало гнев Сталина, потребовавшего немедленно убрать американского дипломата из Москвы (еще раз подчеркнем, это был далеко не единичный случай подобного выдворения из страны; так, например, в 1957 г. советский МИД потребовал убрать из СССР четырех американских дипломатов, и такого рода инциденты происходили на протяжении 1950-х ежегодно).

Джордж Кеннан (1947 г.). В 1952 г., находясь в ранге Чрезвычайного и Полномочного Посла США в СССР, дал скандальное интервью западным средствам массовой информации, в котором сравнил условия пребывания американских дипломатов в Москве с теми, в каких находились интернированные Гитлером дипломаты после объявления США войны Германии. Тон интервью, а также допущенные Послом аналогии вызвали гнев Сталина, потребовавшего «убрать американца». Кеннан был объявлен персоной нон грата — исключительное событие в отношениях обеих стран.

Все эти отступления хотя и не имеют прямого отношения к теме настоящего исследования, тем не менее очень выразительно характеризуют ту крайнюю степень враждебности, в обстановке которой американские дипломаты работали в Советском Союзе с конца 1940-х гг.

Борис Пашковский, проанализировавший возможности разведывательного сообщества США в СССР, понял, что делать ставку на традиционную агентурную разведку, в центре которой находится посольская резидентура, совершенно бесперспективно. Могущественный МГБ просто не позволил бы американцам развернуться. Борис Федорович предложил поручить разведку предполагаемых объектов атомной промышленности СССР группам специально отобранных и обученных людей, нелегально засылаемых в страну для автономного выполнения разовой миссии и возвращающихся обратно без контакта с представителями дипломатического корпуса. Другими словами, Пашковский предложил руководству разведывательного сообщества вернуться к хорошо зарекомендовавшей себя в годы Второй мировой войны идее «атомного спецназа», разумеется, с поправкой на специфику текущего момента, ведь СССР и США не находились в состоянии войны. Ну и, разумеется, с учетом новейших достижений науки и техники.

Тактика разведчиков предполагала их нелегальную заброску на территорию СССР и последующие действия там в одиночку, парами и четверками. Разведчикам надлежало получить фотографии объекта, образцы грунта и воды из близлежащих водоемов. В последующем предполагался нелегальный выход разведчиков из страны вместе с добытыми ими образцами. Исследовательские организации в США или других странах НАТО должны были изучить доставленные спецагентами пробы и сделать однозначный вывод как о качественных характеристиках выпускаемой на секретном объекте продукции, так и ее количестве. В 1951 г. физики-ядерщики и радиологи уже гарантировали, что со стопроцентной вероятностью смогут распознать любые виды производств расщепляющихся материалов для существующих на тот момент типов ядерного оружия.

Чтобы прояснить, о чем идет речь, приведем пример. При производстве оружейного урана-235 (U-235) происходит синтезирование почти трех сотен изотопов 34 химических элементов, которые неизбежно попадают в окружающую среду в непосредственной близости от места производства. Вода и грунт вокруг него обогащаются уникальной комбинацией редких изотопов, которые, будучи выявлены, способны однозначно указать тип существующего в этом месте производства. При наработке и извлечении плутония набор изотопов оказывается уже совсем иным, и перепутать радиохимические производства, выпускающие уран и плутоний, совершенно невозможно. Лабораторный анализ образцов почвы и воды мог без всяких затруднений показать связь того или иного букета «изотопных хвостов» с вполне определенным типом производства.

Понятно, что разведчиков нельзя было посылать наобум — в тогдашнем СССР царила атмосфера тотальной секретности и потому даже самые невинные или отсталые производства трепетно охраняли несуществующую гостайну. Таким образом, большая роль отводилась предварительной разведке предполагаемых объектов атомной промышленности техническими средствами. Под таковыми понимались самолеты-разведчики, оснащенные фототехникой, работающей в видимом и инфракрасном диапазонах (если быть совсем точным, то ИК-камеры добавились уже после 1951 г., но в контексте нашего исследования сие совершенно несущественно). Базовым самолетом-разведчиком, на который американцы делали ставку в конце 1940-х — начале 1950-х гг., был RB-50, являвшийся модификацией стратегического бомбардировщика В-29. Это было очень прочное и надежное воздушное судно, имевшее всего один недостаток, который, правда, уничтожал все его достоинства, — тихоходность. Время от времени советским истребителям ПВО удавалось перехватывать и уничтожать этих нарушителей (первый подтвержденный такой случай датирован 8 апреля 1950 г., когда В-29 был сбит над Балтийским морем после того, как углубился в воздушное пространство СССР на 21 км).

В силу этого уже в начале 1950-х американская военная разведка обзавелась другим самолетом — модификацией реактивного 6-моторного бомбардировщика В-47 «стратоджет», получившей обозначение RB-47. Это был настоящий пират, разгонявшийся до 980 км/ч и забиравшийся на высоту более 10 км (примечательно, что даже с определением потолка полета «стратоджетов» существует некоторая неясность, разные источники называют разные цифры — и 10 100 м, и 10 500 м, и

11 900 м, и даже 13 500 м для самой легкой модификации под индексом В-47А. Ясно только, что этот самолет мог выполнять длительный полет со скоростью более 950 км/ч на высотах, превышающих 10 км, — феноменальный результат на фоне его поршневых собратьев!). На этой высоте радиус его горизонта видимости (оптической и радиолокационной) приближался к 250 км! Уникальные фотокамеры с фокусным расстоянием 2,5 м, разработанные американцами в 1953 г., позволяли получать детальные фотоснимки с расстояния 100 км и более. Когда такую фотокамеру получили в свое распоряжение англичане, то со своего самолета-разведчика «Канберра» они сделали фотоснимок собора св. Павла в Лондоне. Сам самолет находился в это время над Ла-Маншем в районе Дувра. На фотографии была отлично видна колоннада под куполом (если на снимке видна отдельная колонна, значит, будет видна и ракета на стартовой позиции). Английские разведчики были шокированы качеством американской оптики.

Американцы много работали над повышением дальности полета своего основного бомбардировщика и разведчика. Для последнего дальность была особенно важна. «Стратоджет» первым из серийных самолетов получил систему дозаправки в воздухе. Запущенная в серию в начале 1953 г. модификация «стратоджета» с индексом В-47Е принимала на борт около 70 тысяч литров топлива, что почти на 40 % превышало запас топлива предшествующих типов. Радиус полета этих самолетов увеличился до 4630 км — это означало, что «стратоджет», взлетевший с авиабазы в Гренландии, мог через Северный полюс достичь окрестностей Свердловска и вернуться обратно без дозаправки. А самолет, вылетевший из Турции, точно так же, без дозаправки, мог долететь до Байкала и обратно. С дозаправками в воздухе дальность становилась практически неограниченной, что американцы и подтвердили, совершив в целях рекламы своей авиационной техники облет земного шара.

На базе модификации «Е» американцы сделали большое количество «стратоджетов», «заточенных» под решение узкоспециализированных задач, не связанных с нанесением бомбовых ударов по противнику. Так, например, 36 самолетов были переоборудованы в ретрансляторы на случай выхода из строя систем военной связи во время войны; 2 самолета использовались как экспериментальные для апробации систем радиоэлектронной борьбы (и были списаны только в конце 1970-х гг., пережив в строю все прочие «стратоджеты»); 3 самолета радиоразведки с индексом ERB-47H были специально созданы для перехвата телеметрической информации с борта советских баллистических ракет, запускаемых с Тюратама; 35 самолетов были оснащены техникой для ведения радиоразведки и еще 255 — фоторазведки. Последние имели 11 фотоаппаратов с различными оптическими характеристиками и брали на борт 10 осветительных авиабомб. Высотное фотографирование в ночное время с подсветкой объектов авиабомбами считалось одним из основных тактических приемов использования разведывательных «стратоджетов» вплоть до начала 1960-х гг.

В контексте темы настоящего исследования необходимо отметить, что упомянутые выше самолеты-разведчики RB-50 и RB-47E могли использоваться и как транспортные. Все «стратоджеты» имели герметичный бомбовый отсек, и первые модификации этого бомбардировщика не предполагали катапультирования экипажа — летчики должны были выпрыгивать из самолета через специальный люк в правом борту. Таких самолетов, кстати, было изготовлено более 400. Чтобы воздушный поток не прибивал парашютистов к корпусу, рядом с люком был сделан специальный аэродинамический «наплыв», создававший зону воздушного разрежения и уменьшавший риск удара о корпус при большой скорости полета самолета. Впоследствии пилоты получили катапультируемые кресла, но люк в борту остался и возможность десантирования (или выброски грузов) с борта «стратоджетов» всех модификаций сохранилась. Громадный бомбовый отсек этого самолета (длиною почти 11 м), как было сказано, являлся герметичным, и в нем были оборудованы рабочие места для операторов разведывательного оборудования. Если требовалось, в бомбоотсеке могла размещаться группа десантников любой необходимой для целей разведки численности.

«Стратоджет» был практически неуязвим для советских МиГ-15 и МиГ-17, составлявших в то время основу парка истребительной авиации СССР. Для того чтобы не быть сбитым советским перехватчиком, «сорок седьмому» требовалось лишь не приближаться к аэродромам базирования истребителей ПВО ближе чем на 150 км. Имея такую фору, «американец» мог чувствовать себя в безопасности, поскольку советский самолет тратил на догон практически весь запас топлива и после атаки не мог вернуться на аэродром. Кроме того, «Стратоджеты» были довольно маневренны и опытный пилот мог вполне успешно противостоять попыткам атаковать себя лишь за счет высоких пилотажных характеристик самолета. Имеются данные, согласно которым активно маневрирующий «Стратоджет» банально не позволял зайти МиГу-15 себе в хвост для атаки, поскольку советскому перехватчику не хватало для этого запаса скорости. В большинстве случаев при нарушении воздушного пространства СССР самолетами RB-47 наши перехватчики даже не поднимались в воздух ввиду бессмысленности попыток перехвата. Если тихоходные RB-50 сбивались в небе СССР начиная с 1950 г., то первый RB-47 был уничтожен лишь летом 1960 г. Тут необходимо небольшое пояснение. В Интернете присутствуют указания на то, что советские истребители ПВО впервые сбили «стратоджет» 17 апреля 1955 г. в районе Камчатки, но американцы утверждают, что падение самолета — кстати, вне государственной территории СССР — произошло тогда в силу его технической неисправности. Кто тут врет, сказать в точности нельзя — обе стороны могут умышленно искажать истину, но успешная атака двух МиГ-15 действительно представляется маловероятной, принимая во внимание, как ловко RB-47 умел уходить от более совершенных МиГ-17. Истина, вероятно, лежит где-то посередине: самолет, скорее всего, действительно был изначально неисправен, его настигла пара советских МиГ-15 (пилоты Сажин и Коротков), которые его атаковали и, видимо, добились попаданий, после чего поврежденный «стратоджет» ушел в сторону океана и упал в районе Командорских островов. Примечательно, что американцы не заявляли претензий советской стороне ввиду гибели самолета, т. е. они не связывали случившееся с действиями советских истребителей ПВО. Еще раз подчеркнем, что первый официально признаваемый СССР и США факт успешной атаки и уничтожения самолета-разведчика RB-47 имел место 1 июля 1960 г. в районе мыса Канин Нос.

Несомненным достоинством «сорок седьмого» являлась его высокая пожаровзрывобезопасность. Топливо в баках самолета хранилось под давлением инертного газа, поэтому при попадании осколочно-зажигательных снарядов авиационных пушек не взрывалось, а пробрызгивалось наружу, точно через форсунку. По воспоминаниям американских пилотов, поврежденный «стратоджет» летел, оставляя в стратосфере позади себя мелкодисперсное облако топлива, однако сам самолет не загорался и не взрывался. Стрелково-пушечное вооружение советских МиГ-15 и МиГ-17 оказалось против RB-47 совершенно неэффективно. Отечественный снаряд авиационной пушки калибром 37 мм содержал всего 39 г взрывчатого вещества, а 23 мм пушки и того меньше — 17 г. Попадания нескольких таких снарядов не могли причинить планеру самолета значительных разрушений. Известен поистине феноменальный случай живучести этого самолета, когда одна из подкрыльевых мотогондол RB-47 с двумя двигателями была оторвана близким взрывом китайской зенитной ракеты, а поврежденный «стратоджет», тем не менее, перелетел Японское море и вернулся на базу в Японии на оставшихся четырех двигателях!

Помимо очевидных достоинств американской техники на руку супостату были и огрехи отечественной конструкторской мысли. В прелюбопытнейшей статье «Метаморфозы боевой подготовки советской истребительной авиации в послевоенный период», написанной И. Карташевым, 3. Никитиным и П. Чернышом (все трое полковники, военные летчики 1-го класса), которую можно рекомендовать для ознакомления всем истинно верующим в «непобедимых советских асов», об этом скупо, но выразительно сказано так: «Стоявший на МиГ-15 и МиГ-17 полуавтоматический гироскопический прицел АСП-3 имел свои особенности выработки данных для стрельбы. Подвижная сетка прицела на малых дальностях почти не отклонялась при маневре истребителя, а в процессе прицеливания на дистанциях свыше 300 м она реагировала на малейшее изменение крена или перегрузки, а потому “удержать” ее на цели было очень трудно. Возник парадокс: прицел обеспечивал данными для стрельбы умелого стрелка и “мешал” вести огонь новичку. Таким образом, для получения зачетной очереди цель должна была или не маневрировать, или выполнять плавные маневры с постоянной угловой скоростью, чего в реальном бою, естественно, не было ц в помине. <…> Даже в случае успешного выхода на цель по данным наземных РЛС и собственного бортового радиоэлектронного оборудования большинство летчиков-ис-требителей, и тем более летчиков-перехватчиков, вряд ли смогли бы поразить воздушную цель бортовым оружием. Иначе говоря, мощь советской истребительной авиации во второй половине 50-х годов становилась все более эфемерной. Предвидя, что этот тезис может вызвать среди воинствующих патриотов из числа ветеранов советских вооруженных сил и “оборонки” обвинения в некомпетенции и очернительстве, отметим, что венцом курса подготовки к воздушной стрельбе были стрельбы по планеру, который буксировался на 800-метровом тросе реактивным бомбардировщиком Ил-28. Однако, как выяснилось, обучение стрельбе с дистанции 300 и более метров, практиковавшееся в то время, приводило к тому, что попасть в планер подготовленным по утвержденным методикам летчикам было очень трудно. Надо ли говорить, что случайности подобного рода выпадали редко и каждый полк знал своих героев, которые обычно вылетали последними».

Что и говорить, убийственное признание! Особо подчеркнем, что один из авторов процитированной статьи — Зиновий Никитин — является кандидатом военных наук, а другой — Петр Черныш — лауреатом Государственной премии.

Объективности ради надо отметить, что слабость советской истребительной авиации прекрасно сознавал Никита Хрущев, весьма скептически воспринимавший показуху звездопогонных теоретиков. Особый гнев всесильного Генсека вызвали масштабные учения Военно-воздушных сил в 1955 г., по итогам которых командующий Московским округом ПВО маршал К. Вершинин с помпой отчитался Президиуму ЦК КПСС, что в ночное время 96 % целей «перехвачены» советскими летчиками на дальних подступах к охраняемым объектам без использования прожекторов и даже радиолокационных станций на борту самолетов. Вот, мол, какие у нас необыкновенные советские летчики, пронзают взглядом тьму кромешную, аки соколы и филины! Однако через несколько месяцев выяснилось, что маршал банально смошенничал — всем бомбардировщикам, имитировавшим «цели», было приказано в ходе учений выполнять ночные полеты с включенными бортовыми огнями (сугубо для предотвращения столкновений в воздухе, для чего же еще? Не мог же маршал озвучить истинную причину своего столь странного требования, лишавшего противника маскировки).

Хрущев был разъярен показухой военных начальников и враньем их докладов. Именно тогда он отменил принятый ранее план строительства 14 тыс. новых истребителей в 1955–1965 гг. (правда, полной ясности с этим решением Хрущева нет, имеются сведения, согласно которым тот «зарубил» план не в 1956 г., а двумя годами позже). Более того, с 1956 г. началось значительное сокращение Военно-воздушных сил (правда, носило оно не частный характер, а осуществлялось в рамках масштабного сокращения всех Вооруженных сил СССР на основании Постановления Президиума ЦК КПСС от 9 февраля 1956 г.). В том же 1956 г. из состава советских Военно-воздушных сил на несколько десятилетий исчезла штурмовая авиация, упраздненная приказом министра обороны № 30660 от 29 апреля 1956 г. Ложь Вершинина отчасти вышла боком и ему самому — в 1956 г. маршал был исключен из числа кандидатов в члены ЦК КПСС и над его карьерой навис дамоклов меч опалы. Правда, всех опечаленных судьбою маршала поспешим успокоить — Константин Андреевич Вершинин принадлежал к той замечательной когорте коммунистов, которым всегда успешно удавалось колебаться вместе с генеральной линией партии. Если уж этот человек сумел благополучно пережить сталинскую опалу в конце 1940-х, то хрущевские истерики ничем серьезным ему грозить не могли. За Вершинина заступился Жуков, и очень скоро карьера маршала пошла в гору, да притом какую! В январе 1957 г. он был назначен главкомом Военно-воздушных сил. Впрочем, от этого мудрого кадрового решения американцам, разумеется, хуже не сделалось и их самолеты не стали реже летать в советском небе. Скорее наоборот!

Слева: Главный маршал авиации Константин Андреевич Вершинин. Под мудрым руководством маршала Вершинина в советских ВВС пышным цветом расцвели те самые «благодать и показуха», за которые нашим военспецам сильно досталось от израильских летчиков 30 июля 1970 г., когда те в первом же бою с советскими пилотами уничтожили пять из шести Ми-21, не понеся при этом потерь. Именно при Вершинине были отменены учебные бои истребителей «пара на пару», исчезли доплаты пилотам за полеты в сложных метеоусловиях, а также досрочное присвоение за это званий и наград. Летчики не должны были отрабатывать фигуры высшего пилотажа в облаках и ночью. При проведении учебных боев пилотам было запрещено уходить в облака, используя последние в качестве тактических элементов. Эта страсть к «показухе», привитая вдумчивым маршалом авиации, аукалась советским летчикам вплоть до распада СССР. Не изжита она, впрочем, и поныне. Справа: цвет советских Вооруженных сил в одном кадре; слева направо: маршалы К. А. Вершинин, Г. К. Жуков, К. Е. Ворошилов, М. В. Захаров и К. К. Рокоссовский. Смотришь на эти «иконостасы» и невольно ловишь себя на мысли: какой же безмерной народной кровью заработаны награды этих титанов военно-стратегической мысли?

Вернемся, впрочем, к усилиям СССР по организации защиты своего воздушного пространства.

Можно по-разному относиться к Хрущеву, но осуждать его волюнтаризм в вопросе сокращения амбициозных планов постройки новых, совершенно бесполезных воздушных армад вряд ли уместно. Логика генсека была железной: хватит строить горы нового металлолома, займемся реальным улучшением систем вооружения! Выход Никита Сергеевич видел в ракетах, и низкий ему поклон за то, что, при всех своих недостатках и безграмотности, он интуитивно распознал колоссальный потенциал нового класса вооружений. Хрущев приказал максимально ускорить принятие на вооружение истребительной авиации управляемых ракет класса «воздух — воздух», разработка которых велась уже несколько лет. Первая ракета этого класса, получившая обозначение РС-1У, была принята на вооружение в 1956 г. Свою задачу она решала плохо: ее запуск по цели был возможен на дальности не более 3 км (а реально даже меньше), причем цель должна была следовать в коридоре высот от 5 до 10 км. Если противник летел ниже 5 км, то наведение становилось невозможным из-за помех, отраженных от земли сигналов радиолокатора истребителя, а если выше 10 км, то крылья ракеты теряли свою эффективность ввиду разрежения воздуха и ее полет становился неуправляемым. Высотные самолеты-разведчики стран НАТО, такие как упоминавшийся RB-47 или английская «Канберра», могли продолжать чувствовать себя в советском небе столь же комфортно, как и прежде. У ракеты РС-1У имелся и еще один серьезный недостаток, резко снижавший ее боевые качества: трассеры на концах крыльев, сделанные для визуального отслеживания полета, слепили пилота ярким светом. Попробуйте вообразить, что испытывал летчик при залповом пуске ракет (на каждой по четыре трассера)! Получался настоящий салют под собственным носом! Ослепление было столь велико, что летчику требовалось некоторое время для адаптации зрения к низкой освещенности кабины; в течение этого времени он не только не мог следить за движением цели, но даже фактически терял управление собственным самолетом.

Поскольку неудовлетворительные боевые качества ракеты РС-1У были очевидны и военным, и конструкторам, работы по ее совершенствованию начались практически сразу по принятии на вооружение. В ноябре 1957 г. на вооружении нового истребителя МиГ-19ПМ появилась новая ракета РС-2У. Это тоже был далеко не идеал, хотя в отличие от предшественницы она могла попасть в цель, летевшую выше истребителя, выпустившего ее, на 2 км! С прежней ракетой это было невозможно. Допустимый рубеж атаки возрос до 3,5 км. В общем-то немного, но все-таки… Чуть-чуть увеличилась масса боевой части — с 11,35 до 13,5 кг. Этим, собственно, достоинства новой ракеты и исчерпывались. Сохранялся главный недостаток ее предшественницы — «подсветка» цели радиолокатором истребителя и необходимость ее удержания в визире радиоприцела на всем протяжении полета ракеты. Активно маневрирующая цель «сбивала» прицел, и поразить ракетой РС-2У скоростной и маневренный самолет вроде «Стратоджета» было весьма непросто, практически невозможно. Именно поэтому капитан Василий Поляков, впервые уничтоживший RB-47 летом 1960 г., использовал для атаки пушки своего МиГ-19.

Ракета класса «воздух — воздух» РС-2У явилась попыткой — пусть и не очень удачной — дать советской авиации ПВО хоть какое-то эффективное средство борьбы с американскими «стратоджетами». Речь шла даже не о самолетах-развед-чиках, а о бомбардировщиках с ядерным оружием на борту — в случае реального военного конфликта наши МиГи и Яки без этих ракет практически ничего не смогли бы противопоставить ордам «стратоджетов» в случае их массированного налета. Горькая историческая правда такова, что вплоть до начала 1970-х гг. советская истребительная авиация и силы ПВО в целом не имели эффективных средств борьбы с авиационными средствами нападения стран НАТО.

Завершая разговор о бортовом оружии советских истребителей-перехватчиков, остается добавить, что первая авиационная ракета класса «воздух — воздух» приемлемого для реального боя качества появилась на вооружении лишь в октябре 1960 г. Она имела индекс РС-2УС и представляла собой глубокую модификацию РС-2У. Теперь стал возможен перехват целей, развивавших скорость до 1600 км/ч и достигавших высоты полета от 5 до 20 км. Рубеж начала атаки отодвигался на расстояние 6 км, более устойчив стал алгоритм наведения ракеты, благодаря чему залп четырех ракет давал вероятность уничтожения активно маневрирующей цели в районе 0,8–0,9. Очень неплохо! Создание этой ракеты явилось настоящим успехом советской оборонной промышленности — об этом можно сказать без всякого преувеличения.

Подводя итог сказанному, необходимо признать, что на протяжении 1950-х гг. СССР не имел не только эффективной системы ПВО страны, но и противовоздушной обороны отдельных ее районов. Несмотря на затрату нашей страной огромных материальных ресурсов, техническое превосходство стран НАТО (и прежде всего США) позволяло последним с высокой эффективностью проводить воздушную разведку интересующих районов. Интенсивность воздушной разведки стран НАТО, частота нарушений воздушных границ и глубина вторжений в воздушное пространство СССР возрастали на протяжении всего десятилетия. По признанию американских историков авиации, в 1950 г. разведка Военно-воздушных сил и ЦРУ США совершили около 1 тыс. полетов, сопровождавшихся нарушением границ Советского Союза, а в 1959 г. — уже более 3 тыс.

Есть очень интересное (хотя и косвенное) свидетельство активного привлечения «стратоджетов» к глубинной разведке территории СССР. 24 апреля 1959 г. самолет под командованием капитана Джона Л аппо совершил пролет под подвесным мостом на озере Мичиган, известном под названием «Маккинак». Для этого RB-47E Л аппо снизился до высоты 23 м над уровнем воды. Факт воздушного хулиганства не остался не замечен прессой, получившей информацию об инциденте от шокированных автомобилистов, проезжавших по мосту во время акробатического пролета громадного воздушного судна. Лаппо не стал отнекиваться от «подвига» и честно признался журналистам, что мечтал бы пролететь на «стратоджете» под мостом «Золотые ворота» в Сан-Франциско. Действия капитана вызвали внутреннее расследование в Стратегическом авиационном командовании (САК) ВВС США, по результатам которого в августе 1959 г. его предали суду и в итоге отстранили от полетов на боевых самолетах. Но речь не об этом.

Пронырливые журналисты узнали, что Лаппо — боевой летчик, на В-29 он воевал в «корейской войне» и получил за участие в ней 4 боевых награды. Но свою самую высокую и почетную награду — «Летный крест» — Лаппо получил в 1958 г. за… разведывательные полеты над СССР. Для американцев это было новостью, ведь вплоть до того как самолет Пауэрса сбили под Челябинском 1 мая 1960 г., в открытой американской печати практически не было упоминаний об активном ведении воздушной разведки территории Советского Союза. Однако все попытки разузнать, в каких миссиях и когда принимал участие Джон Лаппо, так и не нашли ответа со стороны руководства Стратегического авиационного командования. Нет об этом информации и сейчас, по крайней мере официальной. Но мы можем не сомневаться — если Лаппо в мирное время вручили высшую боевую награду, значит, он и его самолет привлекались отнюдь не к безопасным полетам вдоль границ, а осуществляли глубинные вторжения в воздушное пространство СССР.

Слева: американский RB-50 в полете. Официально считается, что фотография сделана во время учебного полета над Ираном в 1956 г. Следует обратить внимание на люк в хвосте, явно открытый с целью либо десантирования разведчика, либо выброски груза. Справа: один из самых известных фотоснимков RB-47. Самолет имел максимальную скорость 980 км/ч и мог долгое время поддерживать скорость в 950 км/ч — это была крейсерская скорость истребителя того времени. Американцы буквально дразнили советскую ПВО групповыми полетами «стратоджетов» в небе Страны Советов — по 2, 3 и даже 6 самолетов-нарушителей в группе. Советские истребители ПВО долгие годы ничего не могли поделать с RB-47, они банально не имели возможности угнаться за этим настоящим воздушным наглецом.

Всего же за период 1950—70-х гг. американская авиация более 20 тыс. раз нарушала неприкосновенность воздушного пространства СССР, осуществив аэрофотосъемку более 3 млн кв. км. Колоссальный объем разведывательной работы, что и говорить! Поэтому надо с большим скепсисом относиться к шапкозакидательским заверениям советского агитпропа с его заезженной пластинкой про «границы на замке». Если и был там «замок», то лишь в воображении журналистов «Правды», сам же Хрущев и руководители ПВО особых иллюзий по этому поводу не испытывали. Благо жизненные реалии были таковы, что каждый год приносил все более неприятные сюрпризы.

Что это были за сюрпризы, мы можем видеть на конкретных примерах деятельности американской и английской авиации по разведке объектов в глубине СССР.

Так, например, 15 октября 1952 г. два «стратоджета» вторглись в воздушное пространство Советского Союза в районе острова Врангель. Один из самолетов пролетел вдоль северного побережья Чукотки, явно отвлекая на себя внимание местных сил ПВО, а второй направился в глубь континентальной части страны и пересек Чукотский полуостров. Над бухтой Провидения, уже в Беринговом море, он развернулся и ушел в сторону Аляски. Поднятые в воздух самолеты МиГ-15 не смогли перехватить нарушителя. Самолет преодолел более 1300 км над территорией СССР, а его командир получил орден «За летные заслуги».

В августе 1953 г. английский самолет-разведчик «Канберра» с новейшей американской фотокамерой на борту осуществил разведку ракетного полигона в Капустином Яру. Полет проходил на высотах 14 500 м и выше по маршруту Прага — Киев — Харьков — река Волга — Каспийское море — Иран. Во время этого полета английские пилоты стали свидетелями того, как поднявшиеся с разных аэродромов на их перехват истребители МиГ -15 вступили в бой друг с другом — самолеты, видимо, принадлежали разным воинским частям, и плохая координация служб ПВО привела к тому, что пилоты не были предупреждены о совместных действиях. Саму же «Канберру» советские перехватчики так и не смогли достать: самолет успешно выполнил полетное задание и впоследствии разведчики этого типа не раз использовались Великобританией для вторжений в небо Советского Союза.

Другой феноменальный по своей наглости пролет имел место 29 апреля 1954 г. Тогда группа из трех самолетов-разведчиков, имевших на борту смешанные англо-американские экипажи, совершила дерзкий рейд по маршруту Новгород — Смоленск — Киев. Понятно, что этот полет решал не только узко разведывательные задачи, но и проверял возможности советской ПВО в случае реального авиационного удара по территории страны. Оказалось, что вероятность их противодействия массированному авиационному наступлению НАТОвских военно-воздушных сил близка к нулю.

Несколько фотографий, имеющих отношение к историческому полету английского самолета-разведчика к ракетному полигону Капустин Яр в августе 1953 г. Слева: фотокамера высокого разрешения в бомбовом отсеке «Канберры» перед вылетом. Справа: районы пусковых площадок на полигоне Капустин Яр и один из аэродромов, сфотографированные английскими разведчиками во время этого полета.

Буквально через несколько дней — 9 мая 1954 г. — взлетевший с военно-воздушной базы в Великобритании американский RB-47 безнаказанно пролетел над Мурманском и Североморском. ПВО Северного флота банально «прозевало» разведчика. Переполох поднялся только тогда, когда «стратоджет» ушел в глубь Кольского полуострова, который благополучно и пересек, явно направляясь к Архангельску и Северодвинску (тогда — Молотовску). За наглым американцем погнался МиГ-15, который добросовестно расстрелял весь боезапас — 40 снарядов калибром 37 мм и 160 — калибром 23 мм. Ни единого попадания в супостата защитник советского неба не добился и вернулся на базу не солоно хлебавши. RB-47 совершил облет Архангельска и Северодвинска, и объектовые ПВО помешать ему в этом не смогли. В конце концов американец избавил местное военное начальство от своего присутствия, благополучно уйдя в сторону Баренцева моря.

Несмотря на нежелание признавать собственные огрехи, советскому руководству в тот раз пришлось принимать меры — уж слишком велико оказалось посрамление советских армии, авиации, флота и сил противовоздушной обороны. На смену шелудивому американцу в Мурманск прилетел министр обороны Николай Булганин с целой комиссией звездопогонных начальников, призванных навести, наконец-то, порядок в деле защиты советского неба. Самым виноватым оказался, разумеется, летчик, который, расстреляв боезапас, не стал таранить самолет-нарушитель и ценой собственной жизни пресекать его полет. Досталось, впрочем, и начальникам повыше. Высокая московская комиссия, раздав всем сестрам по серьгам, благополучно отчалила восвояси, а работа по охране рубежей Родины вернулась на круги своя — НАТОвцы продолжали наведываться к базам Северного флота, а доблестные защитники советского неба пытались их заметить и по возможности им помешать. Получалось, прямо скажем, не очень…

1 мая 1955 г. НАТОвские самолеты-разведчики появились над многими городами в европейской части СССР, в том числе Киевом и Ленинградом. Были сфотографированы первомайские демонстрации советских трудящихся, искренне веривших в то, что «граница на замке», и даже не подозревавших о полетах самолетов-шпионов буквально над собственными головами.

Предельно циничной была проверка боеспособности советской ПВО, которую устроили американцы в период с 4 по 9 июля 1956 г. Каждый день их «стратоджеты» вторгались в западные районы СССР на глубину до 350 км, заходя со стороны Польши или Балтийского моря. Во время этих полетов самолеты-разведчики появлялись в районе Калининграда, фотографируя не только саму военно-морскую базу, но и многочисленные береговые объекты военной инфраструктуры. Силы ПВО не смогли сорвать ни один из этих пролетов, несмотря на то, что всякий раз противник действовал с одного направления и по одной схеме. А ведь еще и года не прошло с того момента, когда маршал Вершинин высокопарно заверил Президиум ЦК КПСС в том, что силы ПВО в ночных условиях «перехватили 96 % целей»! События июля 1956 г. показали истинную цену завиральным обещаниям паркетных шаркунов с маршальскими звездами на погонах…

В 1956 г. несколько десятков «стратоджетов» поучаствовали в масштабной разведывательной операции «хоум ран», о чем подробнее будет рассказано чуть ниже.

Разведка территории СССР велась не только с северного и западного направлений. Американцы активно задействовали юго-западный сектор (со стороны Турции), южный (Иран) и даже юго-восточный. В последнем случае вторжения осуществлялись с аэродромов гоминьдановского Тайваня транзитом через воздушное пространство Китая. Для этих воистину наглых полетов использовались самолеты типа RB-57D — это был американский аналог английского высотного разведчика «Канберра». Особенно активны подобные полеты стали в августе 1957 г., когда американская разведка получила фотоснимки советской межконтинентальной ракеты Р-7, установленной на стартовом столе космодрома Байконур. Пролеты от китайской границы к космодрому стали с этого момента практически ежедневными — американская разведка явно дожидалась запуска ракеты и желала удостовериться в его результатах. В день старта — 21 августа 1957 г. — со стороны китайской границы с интервалом в несколько часов пожаловали два самолета-разведчика. Желая скрыть от противника пуск ракеты, командование силами ПВО подняло в воздух все наличные силы, какие только можно было привлечь к перехвату непрошеных гостей. Последние двигались на высотах 17 км и более, а потому отечественные истребители не могли их «достать» в горизонтальном полете. МиГи-15 и МиГи-17 пытались расстреливать противника, ведя огонь снизу, делая «горку» и выскакивая выше своих фактических «потолков». Не желая упускать противника, советские истребители повели его преследование даже вне пределов воздушного пространства СССР, углубившись на китайскую территорию более чем на 50 км.

Все было тщетно. Нарушители ушли безнаказанными. К слову сказать, запуск ракеты Р-7, состоявшийся 21 августа 1957 г., вошел в историю мировой космонавтики и отечественного ракетостроения как первый в мире успешный запуск ракеты на межконтинентальную дальность. Ну, а на следующий день — 22 августа — очередной RB-57D безнаказанно «сходил» в окрестности Байконура, проведя в воздушном пространстве СССР более 5 часов.

Именно необходимость постоянного мониторинга за производимыми с Байконура запусками межконтинентальных баллистических ракет побудила американскую военную разведку переоборудовать три «стратоджета» в летающие станции перехвата телеметрической информации, о чем упоминалось выше (эти самолеты получили обозначение ERB-47H). Телеметрический сигнал, посылаемый с борта Р-7 наземным постам контроля, был сравнительно слабым и распространялся всего на несколько сотен километров. Чтобы обеспечить его удовлетворительный перехват, «стратоджетам» приходилось заранее выдвигаться в глубинные районы Казахстана и Западной Сибири, над которыми располагался активный участок траектории, и барражировать там, дожидаясь пролета ракеты.

А вот 10 сентября 1957 г. имела место одна из наиболее таинственных операций американской разведки в небе СССР. Некий высотный самолет совершил перелет из Ирана над Каспийским морем с последующим выходом на маршрут Сталинград — Армавир — Грозный — Тбилиси — Иран, пролетев в общей сложности над территорией СССР примерно 3050 км. Самолет произвел разведку ракетного полигона в Капустином Яру и авиационного полигона во Владимировке. В 100 км от Владимировки от самолета-нарушителя отделился некий объект, который быстро вышел из зоны видимости советских РЛС, развив скорость около 1800 км/ч. Это выглядело так, будто самолет-нарушитель имитировал атаку наземного объекта крылатой ракетой. Несмотря на все старания Вооруженных сил СССР заполучить ее фрагменты в свое распоряжение и масштабную поисковую операцию, затеянную ради этого, обломки таинственного скоростного объекта так и не были обнаружены. До сих пор остается неизвестен тип самолета-нарушителя, поскольку высота пуска (19 км) явно превышала потолок «стратоджета», а высотный самолет-разведчик U-2 не имел узлов подвески оружия (впрочем, нельзя полностью исключать ошибки операторов наземных РЛС, чей профессионализм зачастую оставлял желать лучшего. Так, например, во время событий 1 мая 1961 г., когда на U-2 был сбит Фрэнсис Пауэрс, 2-й дивизион 57-й зенитно-ракетной бригады вел обстрел цели после ее поражения, считая, что она продолжает нормальный полет. Девятый отдельный радиотехнический батальон выдавал на КП-4 армии ПВО сообщения о «цели, следующей на высоте 19 км» вплоть до того момента, когда разваливающийся U-2 снизился до высоты 5,5 км и Пауэрс уже давно покинул кабину, т. е. прекратил всякое управление полетом. Возможно, в случае определения высоты пуска 10 сентября 1957 г. в районе Владимиров™ мы имеем дело с аналогичным «косяком» наших специалистов).

Весной 1958 г. дядя Сэм в присущей ему манере вновь поздравил советский народ с праздником Первомая. На этот раз RB-47 пролетели над Киевом и заглянули в ближнее Подмосковье. Созданная к тому времени Московская зона ПВО, оснащенная зенитными ракетами С-25 и способная (теоретически!) одновременно обстреливать 1000 самолетов противника, незваных гостей попросту не заметила. Их не заметили и многочисленные экипажи авиационной техники, поднимавшейся в тот день в воздух по всей европейской части СССР (в моде еще оставались сталинские воздушные парады, и во многих городах воинские части и местные аэроклубы 1 мая привлекались к таким мероприятиям локального характера).

Один из непосредственных руководителей действиями военной разведки США в отношении СССР. Генерал Ральф Кейнин (Ralph Canine), возглавлявший до ноября 1952 г. разведку Сухопутных войск, а в период с ноября 1952-го по ноябрь 1956 г. — Национальное агентство безопасности США (National Security Agency), орган, координировавший работу различных спецслужб США и стран НАТО.

Следует особо подчеркнуть, что приведенными выше случаями список разведывательных по своим целям и скандальных по форме полетов «стратоджетов» в советском небе отнюдь не ограничивается. А ведь, кроме них, парк НАТОвских воздушных разведчиков включал самолеты других типов: «Канберра» (английский), RB-57 «Канберра» (американский), P2V «Нептун» (американский), U-2. Интересующиеся могут самостоятельно углубиться в историю авиации, благо информации по этой теме становится в последние годы все больше. Впрочем, исчерпывающей картины мы пока не имеем, поскольку данные советской ПВО до сих остаются закрытыми. Из американских источников известно лишь, что в период с 1952 по 1960 г. одни только RB-47 различных модификаций совершили около тысячи нарушений воздушных границ СССР.

Генерал Куртис Л е Мэй, командовавший частями стратегического авиационного командования США в Западной Европе. Без его санкции ни один «стратоджет» не мог пересечь границы стран Варшавского договора.

Надо сказать, что американское ЦРУ, не желая использовать ресурсы Министерства обороны (и попадать от него в зависимость), в середине 1950-х гг. обзавелось своим собственным самолетом-разведчиком U-2. Концепция этого самолета принципиально отличалась от концепции RB-47: главным достоинством U-2 была не скорость полета, а высота — 21–22 км, на которую не мог забраться ни один истребитель в мире. Техническое превосходство U-2 над существовавшими средствами ПВО было столь очевидным, что ЦРУ с неприкрытым цинизмом использовало эти самолеты по всему миру — от Латинской Америки до Ирана, Китая и СССР. Самолет этот до такой степени понравился американским военным разведчикам, что Министерство обороны также закупило партию U-2 и впоследствии неоднократно их модернизировало.

Кстати, завершая этот краткий исторический экскурс в историю американской разведывательной авиации, следует заметить, что первый U-2 сбили под Свердловском не защитники советского неба 1 мая 1960 г., как полагают многие жители России, а их китайские коллеги в июле 1958 г. (т. е. почти двумя годами ранее. Кстати, в китайском небе U-2 также занимался разведкой атомных объектов, реализуя на практике идеи Бориса Пашковского, о чем подробнее нам придется сказать чуть ниже).

U-2. Мало кто знает, что первыми этот суперсамолет сбили китайские летчики в 1958 г. С присущей китайцам осмотрительностью они ничего не сообщили об этом своим кремлевским союзникам, цинично рассудив, что проблемы «русских братьев» должны решать сами «русские братья».

Примечательно, что советское руководство долгое время не признавало саму возможность существования самолетов, аналогичных U-2 по техническим характеристикам. Ситуация выглядела запутанно и даже анекдотически — из истребительных полков шли доклады о полетах неких «воздушных судов» на высотах более 20 км, а отечественные специалисты по авиатехнике ответственно заявляли, что «такого быть не может». Информация радиотехнических полков, призванных осуществлять радиолокационный дозор воздушного пространства, ясности не добавляла. Дело в том, что все имевшиеся в тот момент на вооружении СССР типы радиолокационных станций обладали весьма ограниченными возможностями (обнаружение целей на дальностях до 200 км и высотах до 20 км). Причем на эффективность работы РЛС негативно влияли многие факторы: параметры движения цели и ее физические свойства, солнечная активность, состояние атмосферы и даже уровень подготовки операторов. Посему радиотехнические полки не могли распознавать U-2 и уверенно «вести» его. Все разглагольствования о том, что 1 мая 1960 г. Пауэрса «вели» чуть ли не от самой госграницы, всего лишь досужие вымыслы ветеранов военных кафедр. На самом деле наша ПВО не заметила его не только на границе, но даже над Байконуром, куда тот «заглянул» по пути к Челябинску. В районе Байконура, кстати, уже были развернуты зенитно-ракетные дивизионы, так что 1 мая 1960 г. американца теоретически могли бы сбить уже там, однако… однако там его никто попросту не увидел.

Показателен эпизод, имевший место 9 апреля 1960 г., т. е. за 3 недели до полета Пауэрса. Тогда американский U-2 «прогулялся» до Балхаша и Байконура, а потом спокойно возвратился в Иран. На перехват таинственного объекта были подняты сначала 4 истребителя МиГ -19, а затем еще 2 истребителя МиГ-17. При попытке одного из «девятнадцатых» выскочить выше практического потолка и подняться на высоту таинственного объекта двигатель МиГа «захлебнулся» в разреженной атмосфере, истребитель потерял управление и разбился. В разбившемся самолете погиб старший лейтенант Владимир Карачевский. В 9-й гвардейский истребительный авиаполк, которому принадлежал погибший самолет, прибыл командующий истребительной авиацией ПВО генерал Е. Савицкий, компетентно установивший, что перехватчики гонялись за фантомом, ибо «такого самолета, который они якобы видели, быть просто не может».

Инцидент стал известен в Москве и разбирался на заседании Политбюро ЦК КПСС в присутствии компетентных специалистов — авиаконструктора А. Микояна и Председателя Государственного комитета Совета министров по авиационной технике П. Дементьева. Специалисты были единодушны: самолеты на высотах более 20 км летать не могут в силу жестких скоростных ограничений — при малой скорости полета они будут сваливаться в штопор, а при высокой у них будут отламываться крылья из-за значительного скоростного напора. А посему все пустопорожние разговоры о некоем неизвестном высотном разведчике надо прекратить. Ни Политбюро ЦК КПСС, ни лучшие авиационные специалисты Страны Советов, ни лучшие разведчики КГБ и ГРУ — никто из этих достопочтенных исторических персонажей ничего не знал об американском U-2 вплоть до 1 мая 1960 г. В этот день ракетчики 57-й зенитно-ракетной бригады в небе над Челябинском-40 «завалили» американца 14-й (четырнадцатой!) по счету зенитной ракетой С-75, сбив после этого собственный истребитель-перехватчик МиГ-19 (пилот Сафонов погиб).

Правда, объективности ради надо сказать, что некоторые историки отечественной авиации все же пишут о 8 ракетах С-75, выпущенных по U-2 Пауэрса, что несколько смягчает довольно безрадостную картину рассогласованных и прямо ошибочных действий сил противовоздушной обороны. Нельзя не отметить и редкостный цинизм, проявленный в тот день упомянутым выше командующим истребительной авиацией ПВО Савицким, который лично приказал пилотам Соковичу и Ментюкову подняться в небо на неподготовленных самолетах Т-3 (без оружия и высотного снаряжения) и «уничтожить нарушителя тараном». Выполнение этого требования вело к гарантированной гибели советского пилота, решившегося выполнить приказ без высот-но-компенсирующего костюма. К счастью, таранить летчикам никого не пришлось, поскольку наведение обоих самолетов с земли было осуществлено с большими ошибками: Соковичу сообщили, что цель движется на высоте 10 км (вместо 19–20 км, как это было на самом деле), а Ментюкова, верно указав высотный эшелон, неправильно уведомили о его взаимном расположении с целью, из-за чего летчик совершил разворот в противоположную необходимой сторону.

Можно представить, как было испорчено настроение «дорогого Никиты Сергеича» в этот день! Всего двумя неделями раньше все вокруг — от золотопогонных маршалов до главных конструкторов и начальников спецслужб — в один голос уверяли его в невозможности существования супервысотного самолета-разведчика, а теперь обломки этого технического чуда падают с неба за тысячи километров от границы возле одного из самых секретных объектов страны! Так какова же истинная цена всех тех гарантий, что наслушался недавно Генсек: полушка в базарный день?

Авиационные средства были не в силах обнаружить радиационные «хвосты» атомных производств, но они, используя инфракрасную технику, могли даже с большой высоты зафиксировать объекты с явно аномальной температурной контрастностью (особенно в холодное время года). Отсутствие труб, указывающих на наличие котельных, и мощных линий электропередач однозначно свидетельствовало о существовании собственного источника энергии на территории разведываемого объекта, причем источника компактного и мощного.

Классическим примером эффективности технической разведки атомного объекта может служить история с определением энергетических параметров реакторов по наработке плутония-239 в Челябинске-40, том самом закрытом «городе атомщиков», где работал Георгий Кривонищенко.

Слева: Никита Сергеевич Хрущев лично посетил ВДНХ, где помпезно были выставлены на всеобщее обозрение обломки U-2 Пауэрса. Правда, на кадрах кинохроники Никита Сергеевич выглядел хмурым и как будто чем-то недовольным. Это было нехарактерно для весьма общительного и темпераментного Генсека, любившего пообщаться с простым народом, особенно перед кинокамерой и при наличии неплохого пропагандистского повода. Но если принять во внимание, как напортачили его помощники и советники с рассказами о «невозможном» американском самолете, то причина дурного настроения Никиты Сергеевича станет отчасти понятна. А если вспомнить, где именно сбили противника, да притом с каким трудом — 14-й по счету ракетой, уничтожив к тому же собственный перехватчик! — то станет ясно, что гордиться было особенно нечем. Справа: карта конечного участка полета Френсиса Пауэрса, представленная на судебном процессе в Москве. Карта фальсифицирована, для того чтобы создать видимость, будто 57-я зенитно-ракетная бригада прикрывала Свердловск. На самом деле карта вступала в явное противоречие с показаниями Пауэрса, из которых следовало, что после пролета Челябинска он совершил два поворота и в конечном счете оказался северо-восточнее города. Но на такие пустяки никто из присутствовавших в зале внимания не обращал.

О том, что где-то между Свердловском и Челябинском заложен секретный завод по производству плутония, американцы узнали от пленных немецких инженеров, работавших в СССР. В Абхазии (в Синопе и Агудзери) во второй половине 1940-х были размещены две «шарашки» с пленными немцами, которые занимались разработкой технологии разделения изотопов урана. Время от времени немцам удавалось передать на родину ценные сведения, в том числе и не связанные напрямую с их проектами. От этих немецких специалистов и пошла информация о закладке на Урале крупных атомных объектов. Уже в начале 1950-х гг. американские самолеты-разведчики обнаружили три строительные площадки в районе озера Кызылташ и реки Теча, которые американцы в своих документах назвали объектами «0», «301» и «701». Развитая водная система этого района играла для атомных реакторов роль прудов-охладителей, куда сбрасывалась горячая вода. С пуском реакторов озеро перестало замерзать даже в самые холодные зимы.

Лицевая страница и оглавление альбома, подготовленного американской военной разведкой в 1964 г. и посвященного описанию «Кыштымского атомного комплекса» (того самого Челябинска-40, где работал Георгий Кривонищенко). Подобные альбомы начиная с 1955 г. выпускались с ежегодными обновлениями. Каждый из них описывал отдельный объект атомного производственного комплекса СССР как потенциальную цель атаки силами диверсионной группы. Подобного рода литература не содержала особых технических деталей, зато описывала ориентиры на местности (даже приводились их фотографии, сделанные с земли), взаимное расположение и степень важности зданий, количество дверей, наличие различных технических коммуникаций (железнодорожных путей, газо- и водопроводов, опор ЛЭП и пр.). Подобные детальные описания невозможно было составить, опираясь лишь на средства авиационной разведки. Сам факт существования таких документов однозначно подтверждает одно из двух предположений: либо разведки стран НАТО осуществляли успешные агентурные проникновения на эти объекты, либо западные разведки имели доступ к проектно-строительной документации по всем предприятиям атомной отрасли СССР. Последнее представляется почти невероятным ввиду крайней жесткости режимных ограничений.

Американцы довольно хорошо представляли гидрологические условия этого района, поскольку еще в конце 1920-х гг. имели планы по использованию различных уральских территорий на правах концессий. Зная объем «подогреваемой» теплоотводом воды и ее температуру, американская разведка сумела определить мощность действующих реакторов. В документах 1955–1956 гг., предоставленных разведкой в распоряжение Объединенному Комитету по атомной энергетике Конгресса (Joint atomic energy intelligence committee), указывалось, что в так называемом «кыштымском комплексе» действуют три реактора тепловой мощностью 286 МВт каждый. Тогда же было заявлено и об их предполагаемой производительности: в каждом из реакторов нарабатывались 0,86 г плутония-239 в сутки на 1 МВт мощности (т. е. в каждом реакторе 246 г в сутки).

Другим интересным примером успеха американской авиационной разведки может служить обнаружение испытательного полигона ядерных боеприпасов в местечке Сунгул, примерно в 40 км севернее Челябинска-40. На этом полигоне с охраняемым периметром 7 х 17 км не осуществлялось ядерных взрывов, там проводилось тестирование различных элементов боевых частей атомных боеприпасов без активирования расщепляющихся материалов (если совсем точно, то ядерные компоненты заменялись массо-габаритными имитаторами). При этом проводились взрывы обычных ВВ, порой весьма большой мощности. Американские разведчики в начале 1950-х сообщали о работе этого объекта, но при этом признавали, что не знают ни названия организации, которая его эксплуатирует, ни имени ее руководителя.

Борис Федорович Пашковский считал, что если авиационная разведка будет глазами, которые увидят секретные объекты, то солдаты его спецназа окажутся теми руками, которые смогут их пощупать. Ни один самолет, ни один прибор в 1940—50-х гг. не мог дистанционно определить, наработкой какого именно расщепляющегося материала занят тот или иной ядерный реактор. Для этого нужны были образцы воды и почвы, добытые в непосредственной от него близости.

С появлением термоядерного оружия потребность в достоверной информации о производственных мощностях советской атомной промышленности только увеличилась. Разрушительный потенциал термоядерных боеприпасов был многократно — в десятки и сотни раз — выше обычных атомных бомб (урановых и плутониевых). Особую тревогу американских политиков вызвало то обстоятельство, что советские ядерщики создали транспортируемый термоядерный боеприпас ранее своих заокеанских коллег. Случилось это в 1953 г. Использование новых расщепляющихся материалов потребовало от американцев спешной разработки способов их выделения (индикации) из объектов окружающей среды. Особенно интересовала разведку возможность выявления трития — самого перспективного топлива для термоядерного оружия. Для того времени подобная задача представлялась исключительно сложной, поскольку тритий, который иногда называли сверхтяжелой водой, имел сравнительно небольшой период полураспада (около 12,3 лет), был трудноуловим и в естественных условиях в ничтожных количествах образовывался лишь в верхних слоях атмосферы. Если следы уранового или плутониевого производства обнаруживались сравнительно просто, то завод по выделению трития грозил стать настоящим невидимкой.

ЦРУ США крайне неохотно идет на раскрытие информации о полетах U-2 над территорией СССР, несмотря на то, что с той поры минуло более полувека и Советский Союз не существует уже много лет. Официально главная американская разведка признает только 28 полетов этих самолетов в период 1956–1960 гг., что явно не соответствует действительности и довольно просто может быть опровергнуто. Но даже открытая информация оказывается порой весьма красноречивой. На рисунке — страница из обзорного доклада ЦРУ, посвященная трем вылетам U-2 на разведку объектов в глубоком тылу СССР, совершенным 9—10 июля 1956 г.

Несколько научных центров США занимались в середине 1950-х гг. этой проблемой. Успех сопутствовал группе ученых из Чикагского университета под руководством Уилларда Либби. Это был уже достаточно именитый физик, автор метода радиоуглеродного анализа, ныне широко распространенного по всему миру и знакомого практически любому школьнику. Гораздо менее известен тот факт, что Либби создал прорывную для своего времени технологию обнаружения трития в воде и деревьях. Получая тритий вместе с почвенной влагой, растения «осаждали» его в своей коре подобно фильтру. Получив в свое распоряжение спил ствола дерева, росшего поблизости от завода по производству трития, американские специалисты могли довольно точно не только определить момент времени, когда сверхтяжелая вода начинала поступать в грунтовые воды, но и назвать мощность источника (т. е. производительность завода). Метод, предложенный Либби, во многом напоминал радиоуглеродный анализ, но был значительно точнее, поскольку период полураспада трития на много порядков меньше, чем у углерода-14, а потому уменьшение его содержания в образце имеет более выраженный (явный) характер.

Самолеты U-2 активно использовались для проникновения в самые глубинные районы СССР. Ошибочно думать, будто полет Пауэрса к Уралу в мае 1960 г. был первым из такого рода вторжений. 5 февраля 1960 г., например, самолет-разведчик U-2 «сходил» к Арзамасу-16 и сфотографировал расположенный там исследовательский центр и завод по производству ядерных зарядов. На фотографии слева можно видеть часть заводских строений, а на фотоснимке справа — отдельно стоящий цех окончательной сборки ядерных боеприпасов. До норвежской границы на севере — около 1800 км, до турецкой на юге — столько же. Прекрасный повод задуматься над истинностью лозунга советской пропаганды: «границы на замке!».

Сам Уиллард Либби объяснял свой интерес к поиску трития довольно странно. По его словам, он хотел создать точный способ определения возраста выдержанных вин. Для биологических образцов возрастом 30 и более лет технология поиска сверхтяжелой воды давала отличную точность… Вот только вряд ли можно верить тому, что дорогостоящие исследования Либби на самом деле финансировались в интересах американских виноделов. Остается добавить, что ученый имел отличные связи с американскими военными и в 1940-х гг. работал над технологией газодиффузионного разделения изотопов урана. А в 1960 г. он получил Нобелевскую премию. Если принять во внимание, что ее присуждение всегда носило политизированный характер, трудно удержаться от подозрений, что, вручив Уилларду Либби «нобелевку», влиятельные заказчики его исследований публично сказали ему таким образом «спасибо».

Начиная с 1952 г. военная разведка США приступила к регулярной засылке на территорию СССР как разведчиков-одиночек, так и групп разведчиков, имеющих единственную задачу: сбор образцов грунта и воды из районов предполагаемого размещения объектов атомной промышленности. После 1956 г., когда технология Либби была уже достаточно отработана, к ним добавился и сбор биологических образцов. Надо сказать, что к этому времени американцы, а также англичане, их ближайшие союзники по НАТО, имели определенный опыт ведения диверсионной войны против СССР. С момента окончания Второй мировой США и Великобритания оказывали значительную военную и техническую помощь прибалтийским и западно-украинским сепаратистам. На этой же ниве подвизалась и разведка Ватикана, а начиная с 1955 г. с националистами стали активно работать итальянские спецслужбы.

Хорошо известно, что английские десантники из SAS (Special Air Service) занимались диверсионной подготовкой ОУНовских партизан прямо в местах дислокации их отрядов. История пленения начальника службы безопасности ОУН Мирона Матвиейко (в некоторых источниках — Матвиенко) хорошо известна, не станем ее пересказывать, поскольку она совсем уж далека от темы исследования. Заметим лишь, что Матвиейко, десантированный с борта английского транспортного самолета в июне 1951 г. (либо доставленный планером — тут нет полной ясности), прилетел в СССР не один — помимо телохранителей его сопровождал британский десантник, инструктор по минно-взрывной подготовке. А при разгроме трех ОУНовских отрядов в окрестностях Львова, последовавшем вскоре после его задержания, были уничтожены пять англичан, также инструкторов из SAS. По неполным советским данным, ставшим достоянием гласности уже в 1990-е гг., МГБ-КГБ захватило по меньшей мере 33 ОУНовских диверсанта, засланных из-за рубежа; сам же Мирон Матвиейко говорил о 200 добровольцах, направленных на обучение в разведшколы Великобритании и США во второй половине 1940-х гг. Не подлежит сомнению, что подготовка ОУНовских подпольщиков и диверсантов осуществлялась иностранными разведками массово и на регулярной основе.

Очень интересна история прибалтийских диверсантов, засылавшихся обычно с территории Великобритании или Швеции. Считается, что эти «лесные братья» расстреливали председателей колхозов и депутатов районных советов, занимались мелким бандитизмом и терроризировали местное население, но это очень упрощенная картина их настоящей подрывной деятельности. Подчас опытные диверсанты устраивали настоящие бои с подразделениями внутренних войск МВД и частями Вооруженных сил. В 1956 г. высаженная с быстроходного катера диверсионная группа в составе четырех эстонских националистов (старший — Аксель Порэ) вступила в бой с советскими пограничниками, убив нескольких из них (в том числе и командира заставы старшего лейтенанта Михаила Михайловича Козлова), и ушла от преследования.

В период 1947–1955 гг. МГБ СССР и его наследнику КГБ удалось внедрить в ряды прибалтийских националистов, а также перевербовать несколько серьезных агентов, способных давать довольно полную информацию о деятельности «лесных братьев». Фамилии некоторых из этих людей сейчас известны — это Йонас Декснис, Ян Эрглис и некоторые другие. Благодаря их деятельности сомнений в том, что английская разведка самым активным образом поддерживала сепаратистов, не может быть никаких. Эрглис, например, ездил в Лондон для встречи с полковником МИ-6 Гарри Карром, курировавшим в «Сикрет сервис» прибалтийское направление.

Англичане пытались использовать свои довольно сильные агентурные позиции в среде прибалтийских националистов для того, чтобы ориентировать их на сбор сведений о ядерной программе СССР. Об одной из таких операций, организованной МИ-6 в 1954 г., известно довольно подробно благодаря телеинтервью, данному в 1987 г. генералом КГБ Янисом Лукашевичем, имевшим к ней непосредственное отношение.

Англичане потребовали направить на Южный Урал группы разведчиков для сбора образцов почвы и воды из района с указанными координатами. Распоряжение было отдано двум отрядам латышских националистов (оба контролировались КГБ Латвии, если точнее, были созданы Комитетом, т. е. являлись «подставными», о чем англичане, разумеется, не знали). Как нетрудно догадаться, настоящих проб из указанного района никто англичанам не предоставил — вместо этого им передали воду, побывавшую, видимо, в атомном реакторе, поскольку уровень ее радиоактивности оказался очень высок. Англичане, получив передачку, очень удивились величине радиации и даже уточнили, из какого именно места водоема эту воду зачерпнули — со дна или с поверхности? Для чекистов вопрос оказался непосильно сложным, после некоторых раздумий было решено ответить, что воду зачерпнули у дна. После такого ответа английская разведка прервала контакт с обеими группами партизан, раскусив «подставу» советской госбезопасности. Примечательно, что эта история не отразилась на карьере молодого тогда Яниса Лукашевича, курировавшего операцию со стороны латвийского КГБ. Лукашевич со временем стал генерал-майором, работал во внешней разведке КГБ и даже пробыл 8 лет в Великобритании, дослужившись там до резидента — что и говорить, серьезный рост!

Борис Федорович Пашковский испытывал вполне понятное любому контрразведчику недоверие к агентам, находящимся длительное время на территории противника. Ведь невозможно было быть уверенным в их полной надежности, не существовало никаких гарантий того, что эти люди не работали под контролем советской госбезопасности. По мнению Паша, которое он сумел донести до высшего руководства военной разведки США, для выполнения миссий, связанных с «атомным шпионажем», надлежало готовить по специальным программам особых людей и засылать их в СССР в полной тайне от других разведывательных организаций США и союзников по НАТО.

С самого начала разработки концепции подобных «разведывательных рейдов» предполагалась полная автономность заброшенных агентов как от местных резидентур, так и от агентов, внедренных ранее в рамках реализации других разведывательных программ. «Атомные шпионы» Пашковского должны были выступать в роли этаких «транзитных пассажиров», попавших в нужное им место на короткий срок и быстро его покидающих после выполнения задания. Не случайно применительно к такому агенту иногда использовался термин «транзитный разведчик» (или просто «транзитер») — он весьма точно выражал специфику его действий. Разведчик прибывал в назначенный ему район разведки поездом, высаживался на требуемой железнодорожной станции, проходил пешком известный ему маршрут, собирая по пути образцы воды и грунта, после чего выходил в район другой железнодорожной станции или речной пристани и навсегда покидал территорию разведки. Этакий турист с рюкзаком за плечами… или группа туристов, в зависимости от того, какой величины район требовалось обследовать.

Чтобы дать представление о том, как такие операции должны были осуществляться реально, приведем несколько конкретных примеров.

В ночь с 17 на 18 августа 1952 г. советскими пограничниками в северной части о. Сахалина, в совершенно необжитом районе, был задержан неизвестный мужчина, вылезший из воды в прорезиненном костюме, маске и ластах. Он был идентифицирован впоследствии как Евгений Голубев, 1923 года рождения. Целью его появления на территории СССР было выполнение специального задания в интересах разведки Министерства обороны США. Голубев был высажен с быстроходного катера на удалении примерно 700 м от берега, с собою разведчик имел два водонепроницаемых мешка. В них находились 2 радиостанции для работы на разных частотах, богатый набор химических препаратов — обезболивающие средства — производные морфия, снотворные, яды как мгновенного, так и отложенного действия, 25 тыс. рублей мелкими банкнотами, 100 тыс. рублей в облигациях крупного номинала, а также 25 золотых «червонцев» царской чеканки. Само собой, разведчик был неплохо вооружен: 2 пистолета-пулемета, 3 боевых ножа, один из которых имел выстреливаемое лезвие. Перед Голубевым была поставлена задача проникнуть в окрестности Челябинска-40, произвести разведку объекта, добыть документы военнослужащих, охраняющих закрытый город, собрать и законсервировать пробы воды и грунта вне охраняемого периметра, после чего выехать в указанный ему район Армении и самостоятельно перейти советско-турецкую границу в известном ему «коридоре». Способ и время перехода были обусловлены заранее. Голубев должен был действовать полностью автономно, не вступая в контакт с представителями американской разведки на территории СССР.

Особо следует отметить тот факт, что Голубеву при выдвижении к объекту разведки предстояло преодолеть почти 5 тыс. км. Билеты и посадочные талоны на различные виды транспорта, которые ему пришлось бы добывать в пути, должны были подкреплять его «легенду» в случае проверки.

Судьба этого человека очень интересна, не будет преувеличением назвать его «убийцей по призванию». Еще в 1942 г. он перешел на сторону фашистских войск и принимал участие в расстрелах советских военнопленных в Крыму. Затем он бежал от немцев и с найденными на поле боя документами вернулся в ряды Красной армии, где воевал до конца войны и проходил действительную военную службу вплоть до 1947 г. После чего последовал новый побег, на этот раз на Запад. Голубев получил отличную профессиональную подготовку агента-диверсанта, обучался сначала в спецшколе в ФРГ, затем в школе боевых пловцов-диверсантов Тихоокеанского флота США на территории Калифорнии, после чего прошел спецкурс индивидуальной подготовки в разведывательной школе в Японии, в г. Йокогама. Об уровне его физической подготовки весьма красноречиво свидетельствует ночной заплыв с грузом более 50 кг. Тут, как говорится, без комментариев, самые недоверчивые могут проверить на себе… Завершая рассказ об этом человеке, добавим, что Евгений Голубев не вступил в радиоигру с американцами, не раскаялся в измене Родине и был расстрелян.

А вот пример групповой заброски. 2 мая 1952 г. на территории Волынской области (Украина) с разведывательного самолета Вооруженных сил США RB-50, стартовавшего с о. Мальта, были десантированы 3 разведчика — А. П. Курочкин (1927 г. р.), И. Н. Волошановский (1927 г. р.) и Л. В. Кошелев (1929 г. р.). Объектом, разведку которого предстояло осуществить, являлся Лисичанский азотно-туковый завод, под который, по мнению американской военной разведки, было замаскировано производство тяжелой воды (D_20), важного сырья для атомных реакторов. Кроме того, перед заброшенными агентами ставилась задача раздобыть подлинные документы работников правоохранительных органов, прежде всего МГБ. Все трое были вооружены автоматическим оружием и гранатами. Группа должна была разделиться, Курочкину предстояло выполнять свою задачу отдельно от Волошановского и Кошелева. Последние являлись профессиональными уголовниками, жившими с 1947 г. по подложным документам и в 1949 г. бежавшими в Иран. Кошелев к моменту побега из страны в возрасте 20 лет имел уже две лагерные «ходки», многочисленные задержания и аресты. Сам же Курочкин дезертировал из рядов Советской армии во время прохождения службы на территории Австрии. Выход заброшенных агентов из страны планировался через ирано-азербайджанскую границу.

Фотоснимки шпионского снаряжения, захваченного КГБ у нелегально заброшенной американской агентуры (здесь и далее воспроизводятся по книге «Пойманы с поличным. Сборник фактов о шпионаже и других подрывных действиях США против СССР». М.: Сов. информ. бюро, 1960).

Все трое прошли курс специальной подготовки в разведывательной школе Вооруженных сил США в ФРГ и располагали материальными средствами примерно в том же объеме, что и упомянутый выше Голубев. От радиоигры со своими американскими кураторами уклонились, видимо, сообщив им неявный сигнал о работе под контролем, в результате чего американский радиоцентр перестал поддерживать контакт с разоблаченными агентами. За этот скрытый саботаж и нежелание раскаяться в содеянных преступлениях все трое были приговорены к высшей мере наказания и расстреляны.

Весной и летом 1955 г. органами КГБ были задержаны 4 пары американских разведчиков (8 человек), заброшенные в СССР самолетами, стартовавшими в греческих Салониках. Все эти люди прошли усиленную 9-месячную подготовку в разведшколе Министерства обороны США на территории ФРГ. Некоторые из них обучались в учебных центрах на территории США, например на базе воздушно-десантных сил в Форт-Брэгг. Один из заброшенных — Петр Кудрин — был вовлечен в радиоигру с американской разведкой, продлившуюся более полутора лет. Объектом разведки Кудрина должен был стать производственный комплекс в подмосковной Электростали, где, по мнению американцев, еще с 1947 г. функционировал первый в СССР завод по производству металлического урана-235. Кудрин должен был Изображать освободившегося из исправительной колонии уголовника, который разъезжает по Московской области с целью трудоустройства и как бы случайно попадает в Электросталь. Там ему надлежало в кратчайшие сроки собрать необходимые пробы и выехать на юг для нелегального перехода турецкой границы. Чтобы втянуть американскую военную разведку в радиоигру, оперативники КГБ придумали для миссии Кудрина «новые вводные», призванные запутать янки. Кудрин сообщил в разведцентр, что сумел через случайно встреченного друга устроиться на секретный завод, производящий якобы инициирующие компоненты ядерных боевых частей. Этот секретный объект, мол, замаскирован под завод термометров в подмосковном Клину. На самом деле там, разумеется, подобного производства никогда не существовало. Американцы оказались настолько заинтригованы придуманной советской контрразведкой историей, что переориентировали Кудрина на «длительное оседание» в Клину. То, что американцы более полутора лет верили россказням агента, перевербованного КГБ, и не могли проверить его сообщения, отлично иллюстрирует крайнюю ограниченность их агентурных позиций в СССР тех лет. Не было у Пашковского агентов на высоких должностях ни в Минсредмаше, ни в Министерстве обороны, иначе раскусил бы он выдумки про «завод термометров» в Клину уже через пару недель.

Фотоснимки шпионского снаряжения

Примечательно, что и в случае Петра Кудрина обращает на себя внимание большое расстояние от места десантирования агента до конечной цели его маршрута (примерно 1400 км). К 1955 г. уже существовала довольно плотная зона ПВО вокруг Москвы, и американцы не захотели направлять самолет в ближние окрестности столицы, что выглядит логично. Вместе с тем для хорошо подготовленного и оснащенного «транзитера» преодолеть это расстояние большого труда не составляло — американцы это знали и не сомневались, что Кудрин сумеет благополучно добраться до Московской области.

В августе 1957 г. настоящая детективная история разыгралась на Дальнем Востоке, когда силами охраны морского района в непосредственной близости от Владивостока была обнаружена американская подводная лодка «Гаджен». В течение недели лодка в ночное время приближалась к советскому побережью на расстояние менее 2 миль, а днем отходила на 20–30 миль в открытое море. Никакими задачами радиотехнической разведки объяснить такое поведение было невозможно — для перехвата радиосигналов вовсе незачем было настолько глубоко вторгаться в территориальные воды. Казалось очевидным, что лодка ищет удобные подходы к берегу для скрытой высадки подводных пловцов. Территориальные органы госбезопасности совместно с пограничными и военными частями постарались прикрыть засадами все десантоопасные участки на побережье с вполне очевидной целью пленить высаженную группу. А 19 августа советские Военно-морские силы начали операцию преследования разведывательной подлодки, которая увенчалась успехом. 21 августа 1957 г. американская подводная лодка всплыла, идентифицировала себя и сообщила, что заблудилась при переходе в Японию. Операция на берегу, однако, к успеху не привела — следов высадки подводных пловцов, если американцы все же решились на таковую, обнаружить не удалось.

Фотоснимки шпионского снаряжения

Очень необычна другая история с высадкой двух американских подводных пловцов-разведчиков, которая приключилась на Камчатке в августе 1958 г. Шпионам надлежало пройти около 120 км до района ракетного полигона «Кура», куда падали головные части межконтинентальных ракет Р-7, запускаемых с Байконура. Скорее всего, американцев интересовала теплоизоляция советских боевых блоков, поскольку в то время янки не располагали действующими межконтинентальными ракетами и возврат из космоса на Землю грузов представлял для них большую техническую проблему. Сейчас судить о цели появления американских разведчиков на Камчатке можно лишь предположительно, поскольку они погибли по невыясненным причинам примерно в 70 км от места высадки. Скорее всего, во время привала на них напал медведь; в августе медведи весьма активны и особенно агрессивны при поиске пищи, поскольку нагуливают жир перед зимовкой. После гибели разведчиков их тела подверглись значительному разрушению лесными животными. Погибших обнаружили советские пограничники, которые на протяжении недели вели поиск таинственных водолазов. Хотя личности разведчиков установить не удалось, тем не менее их оружие и оснащение попали в руки советской госбезопасности.

Нельзя не отметить, что проблема заброски иностранных парашютистов не могла не беспокоить высшее руководство страны и органов госбезопасности. Приказом МВД СССР № 00177 от 29 апреля 1953 г. на базе Бюро № 2 МГБ СССР (о котором в этом исследовании уже упоминалось) была организована Специальная оперативная группа (СОГ) по розыску вражеских агентов-парашютистов. Начальником СОГ был назначен полковник М. С. Прудников, тот самый, что после выхода на пенсию написал несколько весьма интересных книг о партизанском движении в годы Великой Отечественной войны. Жаль, что Михаил Прудников ничего не написал о своей послевоенной работе — глядишь, у значительной части современной читательской аудитории было бы меньше иллюзий относительно затронутой сейчас темы. Через две недели — 12 мая 1953 г. — был издан новый Приказ МВД СССР № 00258, который маскировал только что созданную СОГ под рядовой номерной отдел. Она стала называться 11-м отделом 1-го Главного управления МВД СССР, начальником отдела по-прежнему оставался Михаил Прудников.

Американская разведка уделяла самое пристальное внимание экипировке своих агентов. Помимо оружия — автоматического огнестрельного (с устройствами для бесшумной стрельбы) и разнообразного холодного — они получали яды, лекарства и наркотические вещества. Для платежей внутри страны предназначались подлинные советские банкноты различного номинала, кроме того, все разведчики имели при себе облигации внутреннего займа СССР ввиду удобства реализации последних в любой сберкассе на всей территории страны. Разнообразные золотые изделия, от царских червонцев до обычных дамских украшений, предназначались для использования в качестве взятки либо оплаты особо ценных услуг.

В июне 1960 г. при попытке перехода советско-иранской границы был задержан агент американской военной разведки Виктор Славнов, нелегально заброшенный в СССР десятью месяцами ранее. Славнов выполнил порученное ему задание — осуществил сбор необходимого количества образцов в окрестностях закрытого города Томск-7 (американцы вплоть до 1990-х гг. называли этот район «Сибирской станцией»). При себе разведчик имел пистолет бесшумной стрельбы, холодное оружие, аптечку с препаратами широкого спектра действия (в том числе ядами) и набор печатей и штампов, позволявший в течение нескольких минут изготовить весьма правдоподобные документы. Ввиду отказа Славнова от сотрудничества с КГБ он был судим и приговорен к высшей мере наказания.

Кадры из американского документального фильма, демонстрирующие методику эвакуации разведчика с использованием системы «небесный крюк». Слева направо: 1. Разведчик раскрывает сброшенный ему 150-килограммовый контейнер, содержащий все необходимые элементы системы. 2. Облачившись в теплый комбинезон и нацепив специальный ремень-обвязку, разведчик подсоединяет баллон с гелием к сложенному мини-аэростату. Последний начинает надуваться, увлекая вверх 150-метровый нейлоновый шнур, соединенный с ремнем-обвязкой. 3. Мини-аэростат надут и уже находится в небе, натягивая шнур, разведчик же сидит на земле, дожидаясь, когда самолет зацепит нейлоновый шнур специальной захватом-вилкой. 4. Еще мгновение, захват, рывок, и путешествие ввысь началось.

В этой истории снова обращает на себя внимание то расстояние, которое преодолел американский агент. Выдвигаясь в обратном направлении, он благополучно проехал чуть ли не половину Советского Союза — более 3 тыс. км! — и был пойман буквально на последней пяди советской земли. Не подлежит сомнению, что НАТОвские шпионы обладали необходимой мобильностью и огромные расстояния нашей Родины и всевозможные режимные ограничения не очень-то сковывали их передвижения. Запомним этот вывод, он очень важен для понимания дальнейшего…

Первым самолетом, оборудованным системой подхвата человека с земли, был транспортно-десантный С-130 «Геркулес» (внизу слева). Военная разведка для своих целей заказала по меньшей мере 7 самолетов, оснащенных системой «небесный крюк», все они представляли собой модернизированные базовые патрульные самолеты военно-морских сил P2V-7 «Нептун» (верхние фото). Главное достоинство последнего заключалось в способности барражировать с малыми скоростями на сверхнизких высотах (30–50 м). Эти самолеты широко использовались для эвакуации разведывательных групп с территории СССР и Китая. Внизу справа: сержант морской пехоты Ливай Вудс, первый испытатель системы «небесный крюк».

А вот почти двумя годами ранее, осенью 1958 г., американцы осуществили высадку двух разведчиков на дрейфующую полярную станцию «Северный полюс-5», оставленную советскими специалистами двумя годами ранее. С бомбардировщика В-17 разведчики были десантированы на парашютах и несколько дней провели на станции, обыскав все ее строения буквально от пола до коньков крыш. Американцев интересовала вся черновая документация, имевшая отношение к метеорологическим наблюдениям в Арктике, ну и, кроме того, средства связи, которые использовались советскими полярниками. После выполнения поставленной задачи разведчики были эвакуированы посредством подхвата специально оборудованным самолетом P2V-7 «Нептун».

Об этом устройстве эвакуации имеет смысл сказать несколько слов, тем более что оно имеет непосредственное отношение к ведению американцами нелегальной разведки на территории нашей страны.

В интересах американской военной разведки известный конструктор Роберт Фултон (Robert Fulton) в 1957–1958 гг. разработал и испытал уникальную систему подъема человека, находящегося на поверхности земли, на борт пролетающего самолета. Устройство это получило название «небесный крюк», и, несмотря на кажущуюся фантастичность, оно оказалось удивительно удачным и безопасным в эксплуатации. Сначала разведчику, ожидавшему эвакуации, с пролетающего самолета сбрасывали металлический контейнер весом 150 кг. В нем находились теплый комбинезон и специальная «обвязка», которые разведчику предстояло надеть на себя, баллон с гелием, мини-аэростат, надуваемый этим гелием, и 150-метровый нейлоновый шнур. Один конец шнура крепился к мини-аэростату, а другой — к обвязке.

Таким образом, эвакуируемый оказывался накрепко соединен с мини-аэростатом, единственная задача которого заключалась в том, чтобы удерживать нейлоновый трос в натянутом состоянии. Мини-аэростат не мог оторвать человека от земли, хотя на сильном ветру иногда волочил тело по гладкой ледяной или заснеженной поверхности. Самолет-эвакуатор имел в носовой части специальные «усы-вилки», которыми на скорости около 220 км/ч подсекал натянутый нейлоновый шнур. Мини-аэростат отсекался, а шнур автоматически наматывался лебедкой, которая поднимала человека на борт самолета.

Система «небесный крюк» прошла успешные испытания в августе 1958 г. Первым человеком, поднятым на борт самолета в «условиях, приближенных к боевым», был сержант американской морской пехоты Ливай Вудс. Произошло это 12 августа. В последующие недели «небесный крюк» прошел испытания в различных условиях применения: на воде, в горах, в лесной местности. Отзывы были самые положительные.

Куртис Пиблс, пытаясь исследовать историю нелегальных забросок агентуры ЦРУ и военной разведки США в глубь территории СССР во времена «холодной войны», столкнулся с принципиальным нежеланием представителей американского разведывательного сообщества обсуждать эту стародавнюю, казалось бы, тему. Официальные лица до сих пор не назвали ни одной фамилии своего агента или пилота самолета, осуществлявшего десантирование.

Поданным американского историка разведки Куртиса Пиблса (Curtis Peebles), по меньшей мере два «усатых» «нептуна» (с бортовыми номерами 7097 и 7099) базировались в Европе. Действуя с аэродромов НАТО в Турции, ФРГ или Норвегии и имея дальность полета 7000 км (больше, чем у RB-47 «стратоджет»), «нептуны» могли осуществлять экстренную эвакуацию разведчиков практически из любой точки европейской части СССР и Восточной Европы. Появление «небесного крюка» резко повысило шансы разведывательных групп на выживание и снизило психологическую нагрузку на разведчиков-нелегалов. Экипажи обоих «нептунов» были укомплектованы из числа бывших граждан СССР либо выходцев из стран Восточной Европы. Все они не являлись гражданами США, как, впрочем, и разведчики-нелегалы, забрасываемые в глубь советской территории. Предполагалось, что после успешного выполнения поставленного задания и возвращения на Запад эти люди получат американское гражданство, трудоустройство и военную пенсию (по окончании контракта). Одновременно с этим все участники нелегальных операций предупреждались, что в случае их пленения советскими органами госбезопасности американское правительство не будет защищать их интересы и не признает своего участия в тайных операциях. Другими словами, позиция американской разведки сводилась к следующей довольно циничной формуле: «Вы оказались в Советском Союзе потому, что вас туда послали русские эмигранты из Народно-Трудового Союза, а вовсе не американская разведка».

По данным Куртиса Пиблса, последние эвакуации разведчиков-нелегалов с территории СССР имели место летом 1963 г. Аналогичные операции ЦРУ и военной разведки США против Китая продолжались еще год — до середины 1964 г.

До сих пор американская сторона не обнародовала ни единой фамилии участника операций по заброске агентов-нелегалов в СССР. Все конкретные персоналии, упоминаемые в открытых публикациях, имеют своим происхождением российские источники. Объяснение этой странной скромности может быть только одно — заброшенные нелегалы натворили на территории СССР столько преступлений, что в них нельзя признаваться даже спустя более полувека. Это как раз тот случай, когда молчание выглядит красноречивее любых слов…

Впрочем, вернемся к истории «усатых» «нептунов».

По крайней мере еще два самолета P2V-7 «Нептун», оборудованные системой подхвата людей с поверхности земли, были размещены на Тайване, где активно использовались для вывода с территории континентального Китая разведывательных групп гоминьдановцев, нелегально проникавших туда на протяжении многих лет. Там механизм работал так же, как и в отношении СССР, — пилоты и разведчики набирались из китайцев и в случае пленения на помощь американцев им рассчитывать не приходилось. Да это и невозможно было — у американцев на тот момент не имелось дипотношений с коммунистическим Китаем. По информации уже упоминавшегося К. Пиблса, благодаря системе «небесный крюк» за период 1958–1964 гг. с территории континентального Китая было эвакуировано не менее 80 групп разведчиков и диверсантов. За это время американцы потеряли 5 из 7 самолетов, оснащенных этой системой.

Говоря о разведывательных акциях американских спецслужб на территории СССР, нельзя не сказать несколько слов о тех людях, которые являлись непосредственными исполнителями разведывательных поручений. Официальная советская пропаганда изображала в качестве «наймитов мирового капитала» этакий человеческий сброд, сплошь маргиналов и отщепенцев с уголовным прошлым, оставшихся на Западе еще со времен Второй мировой войны. Подобная картина, как и всякая агитка, грешит предвзятостью и имеет мало общего с истиной. На самом деле кадры для нелегальной заброски в СССР черпались из числа членов эмигрантского НТС (Народно-Трудового Союза), организации, которая ставила перед собой задачу прежде всего идеологического противостояния «коммунистической чуме».

Кстати, именно по этой причине многие заброшенные в СССР нелегально агенты помимо чисто шпионского снаряжения несли листовки и книги антисоветского содержания. Сами лидеры НТС утверждали, что за период 1950—1960-х гг. перебросили на территорию Советского Союза более 7 млн листовок антикоммунистического содержания. Цифра, конечно, огромная, верить или не верить в нее — решать читателю самому. Говоря о работе НТС, нельзя не признать, что Союз успешно вел пропагандистскую работу среди граждан СССР, оказавшихся в результате Второй мировой войны на Западе. И многие из числа таковых граждан СССР, именовавшихся на языке международного права «перемещенными лицами», вступали в НТС и отнюдь не стремились возвращаться в сталинские тиски. Несмотря на численный прирост организации в послевоенные годы, ядро НТС все же составляли дети эмигрантов первой волны, которые родились вне Советского Союза и вели борьбу с коммунизмом из идеологических, а вовсе не меркантильных соображений. И борьба эта вовсе не казалась членам НТС заведомо проигрышной и бесполезной.

Будет ошибкой считать, будто после 1945 г. «весь советский народ», как один человек, воспрял духом и ринулся в будни «социалистического строительства» с жаждой новых трудовых свершений. У народа копились усталость, раздражение, чувство безысходности. Даже после окончания войны заводы продолжали работать в «военном режиме», т. е. с сохранением 7-дневной рабочей недели, с требованиями выполнения громадных норм выработки. Победа не принесла тылу ни малейших послаблений. Мало кто знает, что это послужило поводом для многочисленных беспорядков, которые власть преспокойно игнорировала до тех самых пор, пока волнения осенью 1945 г. не начались в Москве, на ЗИЛе. Только тогда «ЦКовские небожители» вспомнили, что «первое в мире государство рабочих и крестьян» когда-то гарантировало этим самым рабочим и крестьянам 5-дневную рабочую неделю и 8-часовой рабочий день. И хотя драконовские меры 1940 г., узаконившие уголовное преследование за нарушения трудовой дисциплины, отменены не были (случилось это только в 1956 г.), все же нормы выработки на многих предприятиях страны были понижены. Кроме того, были восстановлены доплаты за работу в ночное время и праздничные дни, отмененные в период Великой Отечественной войны…

В 1946–1947 гг. страну потряс чудовищный голод, унесший, по разным оценкам, до 1,5 млн жизней, вновь с очевидностью доказавший советскому человеку, что цена его жизни — полушка в базарный день. Именно потому герой Сталинградской битвы, Герой Советского Союза, генерал-полковник В. Н. Гордов не без горечи признавался своему другу генералу Рыбальченко в декабре 1946 г., что хотел бы уехать в Финляндию или Швецию, чтобы работать там лесорубом (за подобные разговорчики его арестовали через месяц и расстреляли в августе 1950 г.). А в декабре 1947 г. «народ-победитель» был щедро награжден грабительской денежной реформой, обесценившей вклады, наличные деньги и отменившей выплаты по облигациям государственных займов, которые на протяжении многих лет выдавались вместо части зарплаты (если быть совсем точным, реформа 1947 г. отложила погашение облигаций на неопределенный срок, так что сталинские займы впоследствии «гасили» Хрущев и Брежнев).

Вновь в судебной практике после победного мая 1945 г. «косяками» пошли дела по обвинениям в нарушении пресловутого «закона о колосках», известного также под названием «Указ семь-восемь», по дате постановления ЦИК и СНК СССР от 7 августа 1932 г., вводившего его в действие. В июне 1947 г. позорный «закон о колосках» был вроде бы отменен, но вовсе не потому, что людоедский социализм товарища Сталина стал гуманнее, а лишь потому, что на смену одному указу пришел другой, поновее — «Об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества». Тысячи женщин и детей в тяжкое послевоенное время отправились в ГУЛАГовские «зоны» только за то, что пытались подбирать на сжатых полях бросовые остатки урожая. Судили, подчеркну, преимущественно женщин и детей, поскольку председатели колхозов, боясь лишиться мужских рук, старались не доносить на взрослых мужчин. «Народ-победитель» из последних сил тянул ярмо «социализма», и это вызывало протест многих активных членов общества. Очередным подарком народу от «любимой партии Ленина-Сталина» явился Указ Президиума Верховного Совета СССР от 2 июня 1948 г. о высылке в отдаленные районы страны колхозников, не выработавших минимум трудодней. Так что иллюзий питать не следует — протестные настроения в послевоенном СССР существовали и принимали порой очень острые формы.

Вот лишь несколько примеров в подтверждение высказанного тезиса. 27 сентября 1949 г. моряки Балтийского флота Тарасов и Савинов предприняли попытку угона в Швецию торпедного катера из базы флота в Балтийске. Опасаясь преследования, Савинов вывел из строя три соседних торпедных катера, разбив пульты управления и повредив бензопроводку. Беглецы были перехвачены уже в открытом море кораблями охраны водного района. 22-летний Владимир Савинов был образцовым моряком, членом ВКП(б), его поступок был продиктован глубоким и болезненным разочарованием в бессовестной политике государственного руководства. И стоил Владимиру Александровичу Савинову жизни.

Очень ярко проявилось отношение народа к Советской власти в истории разоблачения американского агента Ивана (Янко) Филистовича, нелегально заброшенного на территорию Белоруссии 9 сентября 1951 г. Филистович не особенно маскировался перед друзьями и знакомыми — он рассказывал, что направлен в СССР американской разведкой, что скоро грядет большая война и социализм на этом закончится. Имея при себе большой запас пропагандистских листовок Народно-Трудового Союза, Иван раздавал их всем, с кем общался. Впоследствии по «делу Филистовича» были арестованы 17 человек, обвиненные МГБ в недонесении либо «активном пособничестве». Американский агент несколько раз выезжал в Гродно, Минск и даже Вильнюс, производя разведку военных объектов. Узнав о существовании в районе Молодечно бандгруппы в числе 6 человек под руководством Сергея Микулича, Филистович разыскал ее и возглавил. Бандгруппа состояла из бывших немецких полицейских и сотрудников оккупационной администрации (sic! — обращаем внимание на срок, минувший с окончания Великой Отечественной войны). Филистович вполне здраво предложил группе прекратить грабеж населения в районе и сосредоточиться на пропаганде, мотивируя это тем, что «люди сами будут нам все отдавать, если узнают, что мы здесь по приказу американцев». Эта практика принесла свои плоды — многие местные жители действительно помогали бандгруппе продовольствием и вещами без всякого принуждения. Примечательный момент — среди лиц, осужденных в конце концов за «активное пособничество» Филистовичу и его группе, оказался участник Великой Отечественной войны, награжденный орденом Красной звезды.

Одной из немногих силовых акций, предпринятых Филисто-вичем и К^0, явилось нападение на издательство местной газеты «Дорога к коммунизму» летом 1952 г. Бандгруппа похитила шрифты и часть типографского оборудования, рассчитывая организовать подпольную типографию, однако сделать этого так и не смогла. Не зная специфики типографской работы, преступники захватили с собой отнюдь не все нужные им детали, поэтому все их потуги на ниве типографского промысла оказались тщетны. К розыску и поимке Филистовича подключился центральный аппарат МГБ, и в ночь с 4 на 5 сентября 1952 г. в районе села Сомали, где базировалась группа, началась войсковая операция. Хотя трое членов бандгруппы были убиты при попытке оказать сопротивление, сам Филистович благополучно прорвался сквозь оцепление и двинулся в сторону советско-польской границы, намереваясь покинуть страну. Вполне возможно, что ему бы это удалось, если б не предательство друга детства, у которого американский разведчик остановился, чтобы переночевать. Друг накормил Филистовича ужином и дал чаю со снотворным, после чего рванул в ближайшее отделение милиции. Спустя ровно год со дня заброски в СССР — 9 сентября 1952 г. — Иван Филистович был арестован.

А всего через пару лет — 1 мая 1954 г. — звучный теракт имел место в Архангельске. Тогда во время первомайской демонстрации 26-летний Николай Романов сделал попытку прорваться на трибуну и расстрелять руководство области, города, Беломорского военного округа и Беломорской флотилии. Вооруженный пистолетом ТТ террорист убил зампреда горисполкома С. Харитонова и помощника командующего Беломорским военным округом, генерал-лейтенанта А. Соловьева. Ранены оказались еще три человека — первый секретарь Архангельского горкома КПСС Д. Томилов, заведующий сельхозотделом обкома КПСС М. Огарков и капитан первого ранга В. Судейко. Хотя власти попытались скрыть происшедшее, не прервав даже демонстрации, весь город знал о случившемся. Романова пытались выставить сумасшедшим, шизофреником и сифилитиком, бывалым уголовником, но в действительности все было не так просто. Романов действительно был дважды судим, тяжело болел, но не шизофренией, а туберкулезом, которым заразился, кстати, в местах лишения свободы. На пистолете, явившимся орудием преступления, он нацарапал иглой: «За страдания русского народа». Пистолет он хранил в тайнике больше года и даже не подумал использовать его для совершения какого-либо уголовного преступления, что, согласитесь, полностью дезавуирует официальную версию об «отмороженном уркагане».

Эти происшествия, хотя и исключительные, все же не были единственными в своем роде. Помимо них во множестве имели место разного рода столкновения на межэтнической почве, особенно с участием представителей депортированных народов, массовые беспорядки на стройках народного хозяйства, всевозможные бесчинства военнослужащих, как правило, при перемещении воинских частей в новые места дислокации. Транзит воинских эшелонов превращался в настоящую головную боль для местных властей, вынужденных бросать на оцепление вокзалов или железнодорожных путей все наличные силы милиции. Таким было истинное лицо социализма сталинско-хрущевской формации. Когда узнаешь такого рода детали, слова бойкой песни того времени «весь советский народ, как один человек, за советскую Родину встанет» приобретают саркастический оттенок.

На Западе довольно хорошо знали об общем состоянии дел в СССР и настроениях народа. Народно-Трудовой Союз строил свою агитационную работу среди граждан СССР в расчете на то, что антикоммунистическая идеология найдет поддержку значительной части населения. Этот посыл идеологов НТС получил зримое подтверждение во время и после окончания VI Всемирного фестиваля молодежи и студентов в Москве летом 1957 г., собравшего в столице Советского Союза 34 тыс. граждан 131 страны мира. Неформальное общение с иностранцами разорвало многие шаблоны в головах молодых людей Страны Советов. Именно после фестиваля в СССР появились «стиляги», «битники», скупщики валюты, любители джаза. И молодые сторонники реформирования социализма, кстати.

Тот самый Матвиейко, главный контрразведчик ОУН, плененный в мае 1951 г. МГБ СССР и цинично принужденный участвовать в радиоиграх со своими заокеанскими работодателями. Фотография 1951 г., сделанная сотрудником МГБ после очередного контролируемого сеанса связи Матвиейко со своими «кураторами». Кто-то может недоумевать, какое отношение все это имеет к истории похода Игоря Дятлова в 1959 г. В общем-то, никакого, за исключением того, что нелегальные разведчики забрасывались на территорию СССР нашими противниками как до 1959 г., так и после. И, подобно людям Матвиейко, эти агенты ради достижения поставленной задачи были готовы пойти на все, то есть вообще на все…

Мало кому известно, что 1958 и 1959 гг. явились пиковыми по числу политических репрессий за все «послесталинское» время вплоть до распада СССР в 1991 г. Причем, что особенно важно, впервые в истории страны носителями «антикоммунистической идеологии» оказались в основном молодые люди, студенты, чье личностное формирование происходило уже в послевоенное время. Впрочем, о молодежном политическом движении мы поговорим подробнее чуть позже, когда коснемся вопроса о нелегальной работе Комитета госбезопасности в студенческой и молодежной среде. Эта тема заслуживает особого разговора, так что сейчас мы ограничимся лишь кратким упоминанием того факта, что конец 1950-х явился временем особенно энергичного подавления инакомыслия советских граждан органами государственной безопасности.

Пока же вернемся к вопросу нелегальной заброски и внедрению агентуры иностранных разведок в 1950-х гг. Примеры активной заброски в этот период разведчиков на территорию СССР, прежде всего американских, можно приводить еще долго, но всестороннее исследование этой темы все же не входит в задачу настоящего исследования. Нам важно лишь показать, что центры советской атомной промышленности (в том числе и уральские города) были под прицелом американской военной разведки на протяжении всего десятилетия. Причем следует ясно понимать, что непойманных шпионов было много больше, чем пойманных.

В ФРГ на протяжении 1950-х гг. на постоянной основе действовало не менее 6 учебных разведывательных центров Министерства обороны США, ориентированных на работу против СССР (не забываем, что помимо американцев разведчиков для заброски в Советский Союз готовили и англичане, и французы, и Ватикан, и с 1955 г. Италия!). Вряд ли мы сильно ошибемся, если предположим, что на 50 разведчиков, нелегально заброшенных в СССР и разоблаченных КГБ, приходится по крайней мере в 10 раз больше неразоблаченных. 500 заброшенных нелегально «транзитеров» является числом сугубо ориентировочным, точного количества этих шпионов мы не знаем и вряд ли узнаем (иллюзий питать не надо — КГБ и ФСБ этого числа тоже не знали и не знают). Но данная оценка вполне разумна и не чрезмерна.

О масштабе развернутой тайной войны против стран социализма, прежде всего СССР, можно судить по количественному росту подразделений спецслужб, связанных с ее организацией и ведением. Так, по данным американского историка разведки Барнса (Barnes), численность отделов ЦРУ, занятых нелегальной разведкой, в 1948 г. составляла 302 человека, но уже в 1953 г. таковых стало 2812 чел. Взрывной рост демонстрировало и финансирование нелегальной работы: в упомянутом 1953 г. на это было выделено 82 млн долл., а через пять лет эта сумма превысила 200 млн долл, и ниже этой планки в последующие годы не опускалась. Конечно, нелегальные операции проводились против различных стран, например против Ирана и Гондураса, о чем сейчас уже широко известно, однако главными объектами ударов все время оставались СССР и Китай. Доставалось, разумеется, и их «младшим братьям». В последние годы, уже после развала социалистической Югославии, стало известно о нелегальных операциях стран НАТО против Албании, проводимых в 1950-е гг. Великобритания, Италия и США тогда подготовили и нелегально забросили воздушным и морским путями более 2 тыс. чел., деятельность которых была призвана дестабилизировать режим Энвера Ходжи. Особо подчеркнем, что речь идет о самой маленькой из социалистических стран Восточной Европы! Сколько же нелегалов участвовало в действиях на территории СССР, остается только гадать — такие цифры пока никем не названы.

Из признания Мирона Матвиейко, руководителя контрразведки украинской ОУН, одни только украинские националисты предоставили в распоряжение американцев 200 молодых украинцев, готовых воевать с Советами везде, где им укажут.

Американская военная разведка знала, что разработкой советской газодиффузионной установки по разделению изотопов урана занимается немецкий ученый Тиссен. Но имени легендарного Тиссена американцы долгое время не знали и вплоть до 1956 г. упорно называли его «Адольфом». На самом деле его звали Питером. Эта маленькая деталь с очевидностью доказывает то, что американцы в глаза не видели советские секретные документы по атомной проблематике и работали, что называется, «на слух». И тем не менее демонстрировали неплохую результативность.

Страны НАТО очень интенсивно вели разведку стратегических объектов в глубине Советского Союза, и успехов они добивались немалых. Разумеется, рассказ о том, что по глубинным районам СССР заброшенные из-за рубежа парашютисты и боевые пловцы ходили на протяжении 1950-х гг., может вызвать удивление многих читателей самых разных возрастов. Ведь советская пропаганда была не заинтересована в признании «проколов» отечественной госбезопасности, а современная трактовка той эпохи также не склонна поднимать эту скользкую тему. Тогда невольно придется признавать очевидную агрессивность, безжалостность и бесцеремонность наших нынешних заокеанских друзей. Так что информация о разведывательных миссиях американцев в отечественных источниках представлена весьма неполно и бессистемно. Но даже то, что есть, весьма красноречиво, как говорится, умный поймет, а дурак не заметит.

Американские источники, ставшие доступными в рамках исполнения Закона об открытии информации, принятого в США еще в 1966 г. и значительно дополненного в 1996 г., содержат много интереснейших фактических сведений по затронутой нами тематике. Опираясь на них, можно доказать, что информация о советском ядерном производственном комплексе поступала в разведывательные органы США вовсе не через высокопоставленных шпионов, внедренных в высшие органы государственной власти и планирования, а именно посредством сбора данных «транзитными разведчиками». Другими словами, американцы банально «подглядывали из-за забора».

Приведем некоторые из таких доказательств:

1. Представители американских разведывательных служб не знали многих существенных деталей так называемой «кыштымской аварии», приведшей к образованию Южно-Уральского радиоактивного следа. Суммарную величину вызванного ею радиоактивного загрязнения они оценивали в 1 млн кюри, что было примерно в 3 раза меньше действительного. CIA и MID не знали точной даты этой аварии и относили ее к зиме 1957–1958 гг. На самом деле взрыв радиоактивных отходов имел место в конце сентября 1957 г. А рассуждая на слушаниях в парламентском Комитете по ядерной энергии о природе взрыва, представитель ЦРУ сообщил, что возможны по меньшей мере шесть причин, вызвавших его, но ни одной из них нельзя отдать предпочтение. Если бы американцы имели доступ к секретным советским документам по этой тематике, они не допустили бы таких грубых неточностей при информировании парламентского Комитета.

2. Американская разведка имела общее представление о вовлеченности немецких специалистов в создание Советским Союзом атомной бомбы, но при этом явно не была знакома со многими существенными деталями. Так, например, в своих документах американцы называли руководителя группы немецких физиков и инженеров, разрабатывавших установку по газодиффузионному разделению изотопов урана, Адольфом Тиссеном. На самом деле этого человека звали Петер Адольф Тиссен (Peter Adolf Thiessen). Понятно, что если бы американская разведка действительно располагала агентом в среде ученых-ядерщиков, такая нелепая ошибка не могла быть допущена и неоднократно повторена в дальнейшем.

3. 1 февраля 1949 г. представители американского разведывательного сообщества во время сенатских слушаний официально сообщили о том, что в СССР с 1947 г. успешно действует завод по производству металлического урана-235. Сообщение это было сделано более чем за полгода до того, как Советский Союз взорвал свою первую атомную бомбу. Американцы не знали ни официального названия завода, ни его ведомственной принадлежности, ни имени директора, но привели точные географические координаты предприятия: 55°47′ с. ш., 38°27′ в. д. На пару последующих десятилетий за этим ядерным производством закрепилось условное название «завод в Электростали». Скудость административной информации об этом объекте, с одной стороны, и весьма точное представление о специализации созданного там производства, с другой, позволяют с полным основанием считать, что агентурное проникновение американской разведки на этот завод не состоялось (по крайней мере, тогда), а вся информация о нем получена путем инструментальной (приборной) разведки и последующего анализа ее результатов. Речь идет о пробах грунта и воды из прилегающего к объекту района, в которых было зафиксировано устойчивое появление крайне необычного «изотопного букета», характерного для строго определенного технологического процесса.

4. В 1955 г. на слушаниях в JCAE (Joint atomic energy intelligence committee — Объединенный Комитет по атомной энергии Конгресса США) представители ЦРУ сообщали, что им известно о работе в СССР двух реакторов на тяжелой воде тепловой мощностью 50 МВт каждый, предназначенных для наработки компонентов термоядерного оружия. Американцам было известно время запуска установок, их месторасположение и даже производительность — 0,15 г трития в сутки на 1 Мвт мощности. При этом признавалось, что число реакторов должно быть гораздо более двух, но о расположении остальных американской разведке ничего не было известно. Очевидно, что американские разведчики не имели доступа к секретным документам ЦК КПСС, Совмина СССР и Минсредмаша и ориентировались, что называется, на ощупь. Случайно узнав о пуске тяжеловодных реакторов, они сумели проверить эту информацию посредством засылки «транзитных разведчиков», получили ее подтверждение, однако далее не продвинулись.

5. В первой половине 1950-х гг. американские разведчики на слушаниях в Объединенном комитете по атомной энергии утверждали, будто в Семипалатинске находится конструкторское бюро по разработке ядерных боеприпасов. Впоследствии они дезавуировали эти заявления как ошибочные. Этот казус подтверждает сделанный ранее вывод о полной недоступности для американской разведки советских документов по атомной тематике высокой степени секретности. И CIA, и MID на протяжении 1950-х не раз заглатывали фальшивки, которые им подбрасывала советская контрразведка. КГБ успешно дурачил своих противников долгие годы, пока конец этому не положил Олег Пеньковский, сообщивший американцам исключительно ценную и точную информацию об объемах наработанных к тому времени расщепляющихся материалов и количестве произведенных из них ядерных боеголовок.

6. Вместе с тем американцы демонстрировали порой удивительную осведомленность о специфических технических деталях атомного производства. Так, например, в бюллетене от 8 января 1953 г., направленном ЦРУ Объединенному комитету по атомной энергии Конгресса Соединенных Штатов, сообщалось о том, что газодиффузионные установки, запущенные в Свердловске-44, нарабатывали до 1 кг урана-235 в сутки. При этом американская разведка считала, что ввиду несовершенства техпроцесса получаемый продукт не имел нужной чистоты и концентрация U-235 достигала лишь 75 %, что требовало его дополнительной очистки. В течение года-полутора советским специалистам удалось частично решить проблему и чистота конечного продукта достигла 90 %, что, однако, все равно было недостаточно для непосредственного использования получаемого урана в производстве боевых частей. Причиной этих трудностей американцы считали коррозию конструктивных элементов производящих установок, которую советские специалисты смогли устранить лишь после 1955 г. То, что американская разведка отследила повышение качества конечного продукта, однозначно свидетельствует о регулярном мониторинге ею радиологической обстановки в районе Свердловска-44.

7. На слушаниях в JCAE во второй половине 1950-х гг. американская разведка практически ежегодно сообщала о росте КПД советских реакторов в Челябинске-40 и производственных линий в Свердловске-44, нарабатывавших оружейный плутоний и уран соответственно. По мнению американских специалистов, эффективность техпроцессов возрастала примерно на 10 % каждый год без увеличения тепловой мощности установок (и соответственно, выбросов тепла в окружающую среду). Получить такие данные, не имея доступа к совсекретной технической документации, можно было лишь осуществляя регулярный мониторинг за районами, прилегающими непосредственно к производственным зонам этих объектов.

То самое «здание с тремя огромными трубами» в Томске-7, о строительстве которого английская МИ-6 узнала в 1955 г. от посетителя сумасшедшего дома. Фотография с сайта Артемия Лебедева, побывавшего в ЗАТО «Северск» и опубликовавшего любопытный фоторепортаж из бывшего Томска-7.

8. В 1957 г. представитель американской военной разведки признал, что информация о характере продукции, производимой в закрытом городе Томск-7 (на Западе этот объект обычно именовали «Сибирской станцией»), получена на основании исследования пыли, доставленной в США на зимней шапке человека, побывавшего там. Эта информация явно подтвердила заинтересованность американской разведки в получении минеральных образцов из ближайших окрестностей изучаемых объектов в целях их лабораторного исследования.

История с радиоактивной пылью на зимней шапке столь интересна, что на ней следует остановиться подробнее, тем более что она рождает прямые аналогии с радиоактивными свитерами, найденными на телах погибших членов группы Игоря Дятлова.

Первая информация о строительстве крупного «атомного города» севернее Томска появилась у разведок стран НАТО еще в начале 1950-х гг. Источниками информации являлись якобы лица немецкой национальности, проживавшие в том районе и выехавшие впоследствии на Запад. Там они, согласно легенде, вступили в контакт с британскими спецслужбами, от которых сообщенная немцами информация попала уже к американцам. В одном случае в роли такого немца выступал некий военнопленный, бывший военнослужащий вермахта, отличный портной, который шил форму для советского генерала еще в 1949 г. и узнал от него о секретной стройке. В другом случае «секретоносителем» якобы выступал некий этнический немец, гражданин СССР, приезжавший в Томск к своему другу и видевший колоссальную стройку севернее города. Друг как будто бы содержался в психлечебнице, из окон которой прекрасно просматривалось громадное здание с тремя высоченными трубами. При всем комизме рассказа о «сумасшедшем друге», примерно в таких выражениях эта история была озвучена на слушаниях в JCAE.

Talent-Keyhole: Tomsk-7 Reactor. Russia U 2 Mission 4045 21 August 1957 Фотография строящейся «Сибирской станции», мощного производственного комплекса по наработке оружейного плутония (в советской топонимике это место называлось «Томск-7»). Снимок сделан с борта американского самолета-разведчика U-2 во время шпионского пролета 21 августа 1957 г.

Сразу оговоримся, что официальную версию о «немцах-доброжелателях», сообщавших британской разведке абсолютно секретную информацию, следует признать недостоверной от начала до конца. Ее можно последовательно опровергнуть сразу по нескольким позициям, но делать этого здесь и сейчас мы не станем, дабы совсем уж не размазывать сюжетную линию. Отметим лишь, что к рассказам мифических «немцев» американцы отнеслись крайне серьезно и, по крайней мере, уже в 1956 г. в Томске появились агенты военной разведки США с явным намерением проверить информацию по существу.

Им удалось сделать фотографии громадного здания с тремя высоченными трубами, которые впоследствии были предъявлены на слушаниях Комитета Конгресса по атомной энергии, а также других объектов закрытого города, защищенного от мира семью рядами колючей проволоки (некоторые под напряжением) и отдельным полком внутренних войск. Более того, в распоряжение американской разведки попала меховая шапка, имевшая на себе радиоактивную пыль, содержавшую примерно 50 млрд атомов различных радиоактивных изотопов. Шапку эту якобы вывез на Запад некий пожилой немец, отправившийся в ФРГ к своему сыну. Впоследствии, скрываясь от возможного преследования немецкой спецслужбы ШТАЗИ и советского КГБ, эта семья вроде бы перебралась в Бразилию. В принципе, совершенно невероятная история.

Радиоактивность этой шапки была невелика, но это никого не интересовало. Имело значение количественное соотношение различных радиоактивных «хвостов». Американским конгрессменам был важен вывод, который сделало разведывательное сообщество США на основании полученных из Томска материалов. Разведчики уверяли, что в пресловутом Томске-7 находятся в разной степени готовности по меньшей мере 6 реакторов по наработке оружейного плутония. Тепловая мощность первого определялась в 100 МВт, остальных — выше, но конкретных цифр никто из разведчиков назвать не мог.

Вся эта информация вызвала немалый интерес конгрессменов. Сейчас — да притом глядя из России — очень трудно понять причину сложившейся ситуации, но, видимо, американских законодателей смутило несоответствие причинно-следственных связей в докладах разведки, посвященных Томску-7. Во-первых, конгрессмены явно не поверили рассказам о «добрых немцах», узнавших почти случайно самые охраняемые тайны Советского Союза, а во-вторых, они усомнились в принципиально важном выводе о цели строительства «атомного города». Ведь представленные образцы почему-то не содержали следов америция-241, указывающих на получение там именно плутония.

Вызванный на слушания Объединенного комитета капитан военной разведки Джон Реджинальд Крейг повторил конгрессменам легенду о «немце с шапкой» и заверил, что радиоактивная пыль попала на головной убор до начала производственного цикла наработки плутония. Потому, дескать, на нем не оказалось сопутствующих полному плутониевому циклу «хвостов», но сомневаться в точности докладов разведки оснований нет никаких — в Томске-7 готовится к запуску именно масштабное плутониевое производство. Такое объяснение, однако, не удовлетворило законодателей, и они потребовали явиться на слушания начальника капитана Крейга — главного «атомного разведчика» Пентагона полковника Бориса Пашковского. Тот ничего не добавил к словам своего подчиненного, заверив конгрессменов в точности информации, которая им предоставлена разведкой.

Однако парламентарии ему не поверили тоже. Ведь они получали информацию не только от ЦРУ или военной разведки, но и от других ведомств (прежде всего Государственного департамента), и потому неплохо были осведомлены о положении дел в СССР. Конгрессмены прекрасно понимали, что советские власти никогда бы не выпустили из страны этнического немца, проживавшего в закрытом городе в непосредственной близости от одной из самых секретных строек Страны Советов (Томск был объявлен «закрытым для посещения иностранцами» городом 15 января 1952 г. наряду с некоторыми другими сибирскими городами). Кроме того, советские люди той поры никогда не выезжали из страны в той одежде, которой пользовались на работе и дома. Перед поездкой каждый счастливчик получал направление в особое ателье, где ему шили совершенно новую одежду. Отъезжающий полностью заменял свой гардероб — от шапок до ботинок — по стоимости, равной примерно 10 % цены этих вещей в коммерческом магазине. Потом на протяжении многих лет эти вещи бережно донашивались, потому что шанса еще раз так удачно обновить гардероб могло более не представиться. Такая практика продержалась вплоть до начала 1970-х. В каждом крупном советском городе, где осуществлялось оформление документов на выезд, находилось и специальное ателье для пошива одежды выезжающим за рубеж — это не шутка и не преувеличение. О том, что эти граждане проходили еще и специальный инструктаж, думаю, сейчас знают все благодаря бессмертной песне Владимира Высоцкого («Я вчера закончил ковку, // Я два плана залудил…»). Невозможно поверить, чтобы пожилой немец, получивший долгожданное разрешение на выезд к сыну, согласился бы рискнуть своей свободой и положил в багаж старую шапку — ее обнаружение при выездном контроле на границе грозило ему тюрьмой до конца жизни.

То, что Пашковский и его подчиненный не сообщили на комитетских слушаниях истинной информации, было расценено как попытка ввести конгрессменов в заблуждение. Игра была очень опасной, поскольку от Конгресса всецело зависело финансирование разведывательных программ. Все лица, выступавшие перед членами комитета, приводились к присяге, и получалось, что полковник Паш оказался клятвопреступником. В отношении него было возбуждено служебное расследование, по итогам которого Борис Федорович был отправлен в том же году на пенсию с выслугой в военной разведке всего 17 лет. «Мавр сделал свое дело…»

Впрочем, настоящей причиной отставки Бориса Паша могла явиться проблема совсем иного рода — дело в том, что в середине 1957 г. в руки КГБ попал его ближайший подчиненный, ответственный за оперативно-боевую подготовку забрасываемой агентуры Пауль Мальт. Хотя, если быть совсем уж точным, сначала Мальт угодил в ловушку, расставленную венгерской контрразведкой АВХ (AVH — Alam Vedami Hatosoga, Министерство государственной безопасности, существовавшее в период с 1949 по 1990 г.). Ну, а затем уже венгерские «товарищи» передали крупную рыбу своим старшим коллегам из КГБ. История эта довольно любопытна и напрямую связана с темой нашего повествования, так что ее можно осветить поподробнее.

С середины 1956 г. на базе расположенных в ФРГ учебных центров военной разведки США началась систематическая подготовка Венгерских эмигрантов. В социалистической Венгрии назревали серьезные события, и, предвидя скорое вооруженное противостояние, политическое руководство США приняло решение подтолкнуть процесс в нужном направлении. Из венгерских эмигрантов стали готовить боевиков, которым предстояло развернуть профессиональную партизанскую войну против коммунистической власти и советских войск, дислоцированных в Венгрии. Сам Борис Паш был категорически против отвлечения подчиненных ему сил и ресурсов на решение «венгерского вопроса», но летом 1956 г. мнение полковника никого не интересовало — приоритеты на некоторое время поменялись и Венгрию требовалось любой ценой вырвать из ловушки «социалистического лагеря». Паулю Мальту пришлось заняться отбором и обучением будущих диверсантов из числа этнических венгров, хотя истинной специализацией этого разведчика всегда была Россия.

Мальт родился в Москве в семье крупного промышленника, этнического немца, проживал в России до 1918 г., когда его родные, спасаясь от «красного террора», бежали на историческую Родину. Рожден он был под фамилией Мальген, каковую носил вплоть до 1942 или 1943 г. В Германии Мальген закончил военное училище и как офицер, свободно владеющий по меньшей мере пятью языками, попал в военную разведку, в абвер. Дальнейшая карьера привела его в посольство фашистской Германии в Москве, где в период с июля 1936 г. по март 1941 г. он исполнял обязанности помощника военного атташе. Во время Второй мировой войны жизнь Пауля сделала воистину непредсказуемый кульбит, достойный разве что детективного романа или кино. Немецко-фашистским войскам удалось пленить генерал-майора РККА П. С. Мишутина, командира дивизии, который оказался похож на Мальгена буквально как брат-близнец. Удивительное сходство пленного советского генерала и профессионального разведчика абвер решил использовать для довольно коварной игры. Мальген стал выдавать себя за пленного и в роли Мишутина использовался в самых разных оперативных комбинациях, в основном в качестве «подсадной утки» для вербовки советских военнопленных. Для того чтобы максимально обезопасить себя, Мальген лично участвовал в допросах Мишутина, в точности перенял его манеру речи и жестикуляцию, а затем присутствовал при казни генерал-майора. После казни настоящего Мишутина и возник «Мишутин»-Мальген, вступивший в РОА и призывавший к тому же самому других советских военнопленных. Подмена оказалась настолько удачной, что советские спецслужбы вплоть до 1957 г. считали генерал-майора Мишутина изменником Родины.

Мальген попал в близкое окружение Рейнхарда Гелена, начальника 12-го отдела Генштаба «Иностранные армии Востока», возглавлявшего разведывательную работу абвера против РККА-СА. 22 мая 1945 г. Гелен сдался американским войскам вместе с ближайшими офицерами и ценными разведывательными материалами на руках. Американцы привлекли Гелена к работе против СССР, а Гелен, в свою очередь, не забыл об очень перспективном разведчике Пауле Мальгене — тот тоже получил приглашение к сотрудничеству. После окончания войны «Мишутин»-Мальген превратился в Пауля Мальта и продолжал использоваться американцами по своей основной специальности — для вербовки и оперативной проверки лиц славянской национальности, оказавшихся на Западе, в целях последующего использования завербованных в интересах военной разведки США.

В 1956 г. ему пришлось заняться и венграми. После разгрома «венгерского путча» осенью того же года перед американцами встала задача собрать рассеянные силы и организовать партизанское движение. С этой целью Пауль Малы весной 1957 г. был командирован в Будапешт. Летел он через Италию и изображал из себя бизнесмена, но уже при прохождении таможенного контроля в аэропорту привлек к себе внимание — его фотография имелась в папке самых разыскиваемых венгерской AVH лиц. За Мальтом установили слежку и арестовали с поличным во время встречи на конспиративной квартире с группой его бывших воспитанников. В дальнейшем венгерская контрразведка передала арестованного КГБ, и можно не сомневаться в том, что на Лубянке из бывшего помощника военного атташе вытрясли всю душу. В итоге Пауль Мальт был расстрелян.

Это был серьезнейший провал американской разведки, поскольку Мальт, будучи одним из главных вербовщиков этнических русских, попавших на Запад, знал не только уже засланных в СССР агентов, но и «кадровый резерв», который могли использовать Борис Паш и его подразделение в своей работе. И хотя лично полковник Паш не нес ответственности за захват Мальта венгерской госбезопасностью, вполне возможно, что все случившееся с последним в Будапеште было поставлено Борису Федоровичу в вину. Довольно типичная для всех спецслужб мира история — награждают непричастных, а наказывают — невиновных. Вот Борису Федоровичу и досталось…

В общем, 1957 г. оказался для главного «атомного шпиона Америки» крайне неудачным. Правда, надо отметить, что проводили Бориса Федоровича со службы с почетом, как человека, который пострадал несправедливо и притом за хорошее дело. В его честь в Зале Славы военной разведки была установлена плита из розового мрамора с барельефом офицера и списком наград. К сожалению, ни одной фотографии этой памятной плиты добыть так и не удалось, есть лишь изображение мемориала в честь офицеров военной разведки США, погибших при исполнении служебных обязанностей. Завершая разговор о судьбе Бориса Пашковского, остается сказать, что после ухода из Вооруженных сил он прожил еще очень долгую жизнь, энергично участвовал в деятельности русской колонии в Калифорнии, помогал в создании казачьего музея, оставался прихожанином православной церкви. Умер Пашковский 11 мая 1995 г., похоронен на Сербском кладбище в Сан-Франциско.

Вернемся, впрочем, к шапке, доставленной из Томска-7. Безусловно, таковая существовала, но попала она к американским разведчикам совсем не так, как об этом рассказывали на слушаниях в парламентском комитете Крейг и Паш. Никакой «немец» из закрытого Томска, а уж тем более Томска-7, не имел ни малейшего шанса выехать в 1950-х гг. за пределы СССР и вывезти с собою шапку, изобличавшую его как шпиона. Упомянутая шапка появилась у американцев в результате спланированной и тщательно исполненной разведывательной операции — сомнений в этом быть не может. Однако детали этой операции американские разведчики не пожелали сообщить на закрытых заседаниях Объединенного комитета по атомной энергии. Причем они не пожелали это сделать даже под угрозой увольнения (в конечном счете для Пашковского этим все и закончилось!). Почему так случилось, в чем крылась причина такого нежелания говорить правду?

Ответ может быть только один — разведчики боялись утечки информации через административные структуры, связанные с комитетом Конгресса. Конгресс США не мог гарантировать сохранения втайне информации, получаемой от разведывательных служб, хотя формально и не разрешал ее разглашать. Представители разведок считали, что сообщаемые парламентариям сведения фактически открываются для всего мира (отличное рассуждение на эту тему содержится в книге Аллена Даллеса «ЦРУ против КГБ. Искусство шпионажа», в главе 16 «Демократия и безопасность»). А потому неудивительно, что полковник Паш не пожелал открывать конгрессменам истинные детали секретной операции.

Что же могло происходить в Томске-7 на самом деле? Скорее всего, американцам удалось каким-то образом завербовать технического специалиста, работавшего там. Этот человек определенно имел допуск в реакторный зал и либо присутствовал при загрузке ядерного топлива, либо побывал там в скором времени после операции. Он был достаточно компетентен для того, чтобы объяснить американцам, какой именно тип ядерного топлива призван нарабатывать первый из шести реакторов. Подчеркнем, что речь шла о еще не работавшем в тот момент атомном реакторе! Определенно, этот человек не являлся строителем, поскольку строители ничего не смыслили в технической «начинке» тех сооружений, которые возводили. Вместе с тем американский агент не был высокопоставленным техническим или административным руководителем, посвященным в существенные детали проекта «Сибирской станции». Для выноса образца пыли он использовал шапку лишь потому, что иначе вынести образец с охраняемой территории, не привлекая внимания окружающих и охраны, просто не мог. Любой пакетик с землей, опущенный в карман, провоцировал лишние вопросы и подозрения и прямо грозил разоблачением в случае его обнаружения.

Использование воздушных танкеров позволило американской разведке снять все ограничения по дальности самолетов-разведчиков RC-47. С четырьмя дозаправками в воздухе «стратоджет» совершил даже беспосадочный полет вокруг земного шара, продолжавшийся около 22 часов.

История с шапкой из Томска-7 стала известна в СССР и привела к довольно неожиданным ответным действиям. В сентябре 1958 г. в газете «Правда» появилось официальное сообщение о вступлении в строй первой очереди второй атомной электростанции, проектной мощностью 600 МВт (первой атомной электростанцией в СССР считался опытный реактор в Обнинске мощностью 5 МВт, запущенный в июне 1954 г., хотя всерьез говорить о нем как об электростанции довольно сложно — строился он не для электроснабжения, а для совсем других целей). И в то же самое время советская делегация на Второй Женевской конференции по мирному использованию атомной энергии представила иностранным специалистам документальный фильм о «мирном атоме Страны Советов». В нем рассказывалось как о первом реакторе «Сибирской станции», так и о строившемся ледоколе «Ленин». Чуть позже в том же 1958 г. о чудо-ледоколе на скорую руку склепали отдельный короткометражный фильм в двух частях. На Западе проявление подобной неслыханной прежде открытости Советского Союза расценили как попытку сделать хорошую мину при плохой игре: Хрущев, убедившись в том, что секреты Томска-7 более не являются секретами для стран НАТО, решил устроить пропагандистскую акцию, наполненную показным миролюбием. Многие западные специалисты и журналисты обратили внимание на то, что о физическом пуске первого реактора ледокола «Ленин» СССР сообщил спустя более полугода после события — довольно своеобразная открытость, что и говорить.

С пресловутой «Сибирской станцией» получилось еще смешнее. Возводимый в Томске комплекс политическое руководство СССР попыталось представить как сугубо мирный проект, однако это удалось, прямо скажем, не очень хорошо. К 1964 г., когда были запущены все энергоблоки «Сибирской станции», стало ясно, что объект этот продолжает находиться в подчинении Минсредмаша, министерства, обеспечивающего полный производственный цикл ядерного оружия (от разработки до передачи заказчику в лице Министерства обороны). Между тем выработкой и распределением электроэнергии в СССР занималось совсем другое ведомство. Было очевидно, что фильм о реакторах в Томске-7 появился в 1958 г. по одной лишь причине — объект перестал быть секретом для западных разведок и в СССР об этом узнали. И решили добровольно «раскрыть» информацию, переставшую быть секретной. Напомним, что к этому времени «Сибирская станция» была далека от завершения — ее стройка закончилась лишь через шесть лет. А потому не может быть никаких сомнений в том, что какой-то американский «крот» действительно работал там в 1957 г.

В 1956 г. американская разведка осуществила одну из самых скандальных операций за все время своего существования, вошедшую в историю под названием «хоум ран» («home run»). В период с 21 марта по 10 мая самолеты-разведчики «стратоджет» различных модификаций совершили по крайней мере 156 глубоких вторжений в воздушное пространство СССР в районе Кольского полуострова, Урала и Сибири. К операции привлекались в общей сложности 21 самолет-разведчик и до 15 самолетов-за-правщиков; благодаря использованию последних дальность полетов «стратоджетов» увеличивалась с 6,5 тыс. км до 9,4 тыс. км и даже более в зависимости от количества дозаправок в полете.

Разведчики, размещенные на авиабазе Туле (Гренландия), летели к Советскому Союзу через Северный полюс, а самолеты-заправщики поднимались из Фэрбэнкса на Аляске и дозаправляли их в зависимости от полетного задания либо при движении к цели, либо уже на обратном пути. Во время отдельных вылетов «стратоджеты» сжигали топлива больше собственного взлетного веса.

Схема из американской книги, иллюстрирующая операцию «home run». Она наглядно демонстрирует маршруты разведывательных полетов RC-47 во второй половине 1950-х гг. Условные обозначения: 1 — авиабаза ВВС США в г. Туле, Гренландия, выбранная для размещения самолетов RC-47 ввиду равноуда-ленности от основных районов разведки на территории СССР; 2 — аэропорт в г. Фэрбанкс, Аляска, используемый для базирования самолетов-заправщиков; + — м. Канин Нос в Баренцевом море, в районе которого летом 1960 г. истребитель МиГ-19 капитана В. Полякова сбил американский самолет-разведчик RC-47 «Стратоджбт», пытавшийся проникнуть в район Северодвинска.

Успех капитана Полякова резко охладил пыл американской военной разведки. Хорошо видны три основных сектора, на которые были разделены северные районы Советского Союза: Кольский полуостров и Новая земля, Урал, Чукотка. Последняя особенно интересовала американцев как район базирования советской авиации для удара по Аляске в случае войны. Некоторые «бывшие советские летчики» пытались высмеять на интернет-форумах саму мысль о возможности разведывательных полетов американских самолетов через Северный полюс с дозаправками, до такой степени она казалась им вздорной. Что ж, пусть посмотрят на американскую картинку… А мы порадуемся, что этим «бывшим военным» балбесам не довелось защищать нас от настоящих американских «бомберов» — итог, боюсь, оказался бы очень печален для всех нас.

На одном из интернет-форумов, где активно обсуждались различные версии гибели группы Игоря Дятлова, многие неосведомленные «самодеятельные исследователи» задавались вопросом: откуда над Уралом могли появиться американские самолеты-разведчики, неужели они летели через Северный полюс? В вопрос этот вкладывался весь возможный сарказм, и в понимании задававших его «знатоков» перелет из-за Северного полюса был равноценен полету с Луны или Марса. «Знатоки», к сожалению, не знали, что через полюс летал еще Чкалов. Историческая правда состоит в том, что американские самолеты-разведчики RC-47 во второй половине 1950-х легко и непринужденно летали на Урал именно через Северный полюс. Увидеть их в небе где-нибудь над Денежкиным Камнем или Отортеном можно было чаще, чем иному читателю этого исследования повстречать своих соседей по подъезду. В ходе упомянутой операции «хоум ран» на протяжении 50 дней американцы осуществляли в среднем более 3 нарушений воздушного пространства СССР с северного направления в сутки. Подчеркну, в сутки! Причем 156 разведывательных самолетов-вылетов — это число, официально признаваемое американцами, и далеко не факт, что оно соответствует действительности. Так, например, ЦРУ признает лишь 28 полетов самолетов U-2 над территорией СССР в период 1956–1960 гг., но практически нет сомнений в том, что эта величина занижена примерно раз в 10. Забавно и то, что ЦРУ и Министерство обороны США сообщают разное число разведывательных полетов U-2 по всему миру: ЦРУ утверждает, что таковых было осуществлено около 2800, а военное ведомство насчитывает их примерно 3100 (разница более чем в 10 %, какая мелочевка, правда?).

Наглые, вызывающе-дерзкие одиночные и групповые полеты «стратоджетов» в советском небе активно продолжались вплоть до лета 1960 г., после чего разведчики этого типа перешли к планомерному барражированию вдоль границ. Развитие советских сил ПВО постепенно «вытолкнуло» американских разведчиков из стратосферы повыше — за пределы земной атмосферы, послужив серьезной мотивацией для развития спутников оптоэлектронного контроля земной поверхности. Однако против стран со слабыми силами ПВО американцы продолжали использовать RB-47 вплоть до середины 1960-х гг. Последний успешный перехват разведывательного «стратоджета» китайцами был зафиксирован аж осенью 1964 г.

Авиабаза в Туле (Thule), Гренландия, которую разведывательные самолеты САК ВВС США использовали для полетов над глубинными районами СССР, удаленными от западных границ.

Советские компетентные органы в связи с операцией «хоум ран» зашевелились с заметным опозданием. На это, видимо, повлияла как общая инертность в принятии решений, присущая советскому руководству, так и слабость ПВО в северных районах страны. Защитники советского неба оказались неспособны обнаружить подавляющее большинство пролетов американских самолетов. Руководство в Москве очнулось лишь тогда, когда американцы стали действовать совсем уж нагло — 6 мая 1956 г. пролет от Амбарчика до Анадыря и обратно совершили сразу 6 «стратоджетов»! Фактически американцы сымитировали массированный ядерный удар по стратегическим объектам в глубине Советского Союза, причем совершенно безнаказанно. А это уже не лезло ни в какие ворота! Советская ПВО была бессильна, за время операции «хоум ран» перехватчики поднимались в небо всего 4 раза. Эффективность их действий оказалась нулевой, летчики наших МиГов ничего не могли противопоставить издевавшимся над ними в радиоэфире пилотам «стратоджетов». 10 мая 1956 г. МИД СССР разразился гневной нотой, призывая на головы «американской военщины» всевозможные проклятия, однако эти поношения не могли скрыть неспособность советской ПВО противостоять противнику. Примечательно, что обнаглевшие янки, сознавая собственную неуязвимость, направили ответную ноту, в которой доказывали неправоту выдвинутых обвинений.

В последующем военная разведка США использовала северное направление для ведения интенсивных операций по сбору стратегической информации о военно-промышленном потенциале СССР. Группировка самолетов-разведчиков в Туле, насчитывавшая в разное время 20–25 самолетов, действовала против Советского Союза на постоянной основе вплоть до 1963 г. Все северное побережье нашей страны было разбито на три «окна», или сектора, за каждый из которых отвечала своя авиационная группа. Первый сектор включал в себя Кольский полуостров, Белое море и побережье до Уральских гор (объекты разведки — базы Северного флота, Северодвинск, космодром Плесецк). Второй — район Урала и Западной Сибири (атомный полигон на Новой Земле, «атомные города» и крупные промышленные центры Урала). Наконец, третье «окно» — район Чукотки (американцев беспокоила возможность использования стратегической авиацией СССР аэродромов в этом районе в качестве авиабаз «подскока» для удара по Аляске). Интенсивность вторжений «стратоджетов» в глубь воздушного пространства СССР резко пошла на убыль после лета 1960 г. (когда американский разведчик был сбит в районе мыса Канин Нос), хотя отдельные пролеты продолжались вплоть до лета 1963 г. Только тогда появление на вооружении советских сил ПВО истребителя МиГ -19 положило конец неуязвимости скоростного разведчика.

На одном из тематических форумов ветеран советских военно-воздушных сил, глубоко уязвленный описанием операции «хоум ран» в этом исследовании, посетовал на то, что автор совершенно не разбирается ни в авиации, ни в истории. И авторитетно заявил, что операция «хоум ран» была сорвана умелыми действиями советских ПВО, которые своевременно перебросили гвардейский полк истребительной авиации на базу в поселок Амдерма на берегу Карского моря. Выражась метафорически, этот полк и закрыл своей широкой грудью весь север Советского Союза! Ветеран искренне гневался на то, что Ракитин взялся писать о славной истории отечественной авиации, не имея понятия о выдающихся заслугах героев нашего неба.

Ветерана можно успокоить: о выдающихся заслугах летчиков-гвардейцев по разгону полчищ американских стратегических разведчиков неизвестно не только Ракитину. Об этом ничего не знали ни в Политбюро ЦК КПСС, ни в МИДе, ни даже в Министерстве обороны СССР. 21 апреля 1958 г. по настоянию Советского Союза было проведено заседание Совета безопасности ООН, посвященное проблеме массовых нарушений американскими воздушными судами северных границ СССР. Советское политическое руководство расписалось в своем полном бессилии и неспособности бороться с американцами «на равных». Иллюзий относительно того, что наши военные вот-вот начнут пресекать американские поползновения, уже не осталось — Хрущев понял, что пора начинать «бить челом» дипломатам. Так что мой изобличитель несколько поспешил с высокими оценками заслуг летчиков-гвардейцев. Ни в 1956 г., ни в последующие годы наличие гвардейского истребительного полка ничуть не мешало супостату нарушать границы СССР по собственному желанию. Золотопогонные советские маршалы могли выстроить крылом к крылу полчища МиГов от Мурманска до мыса Дежнева, но даже это не позволило бы помешать американцам летать там, где они хотели.

Фотография, сделанная в Кремле 14 июля 1960 г. после вручения капитану Василию Амвросиевичу Полякову ордена Боевого Красного Знамени. Слева направо: секретарь Президиума Верховного Совета СССР Георгадзе, Председатель Президиума Брежнев, капитан Поляков, генерал-полковник Савицкий, командующий авиацией ПВО. Подвиг летчика-истребителя капитана Полякова ныне незаслуженно забыт. А между тем именно его успешная атака в районе мыса Канин Нос 1 июля 1960 г. положила конец наглым вторжениям американских самолетов-разведчиков в воздушное пространство СССР. МиГ-19 имел отличную тяговооруженность и не позволил «стратоджету» уйти в отрыв. С этого момента американцы стали вести себя в небе намного аккуратнее.

Увы, такова нелицеприятная правда Истории…

Всем интересующимся военно-дипломатической историей Советского Союза будет небезынтересно узнать, что МИД СССР, насколько известно автору, вручал американской стороне по меньшей мере 3 (!) ноты протеста, связанные с «грубыми», «вопиющими», «циничными» или «групповыми» нарушениями воздушного пространства страны самолетами США. Происходило вручение 10 июля 1956 г., 8 марта 1958 г., 21 апреля 1958 г. И это помимо упомянутой ноты от 10 мая 1956 г., вызванной американской операцией «хоум ран», и специального заседания Совета безопасности ООН. Вполне возможно, что документов подобного рода много больше, только они покуда закопаны глубоко в недра МИДовской переписки и остаются скрыты от глаз общественности.

Впрочем, вернемся к противовоздушной обороне дол и небес родины социализма. Никакого щита советская ПВО в 1950—1960-х гг. из себя — увы! — не представляла. В особенности с северных направлений. Советский авиаконструктор Леонид Львович Кербер, много лет проработавший в КБ Туполева, весьма выразительно описал это в своих воспоминаниях: «Северные границы страны не были достаточно прикрыты от проникновения к нам чужих бомбардировщиков через Арктику. Причина заключалась в недостаточной дальности действия наземных радиолокационных станций ПВО. <…> Имелись альтернативные решения: вынести РЛС на лед, ближе к полюсу, либо поднять антенны на высокие башни. Первый отвергал опыт Папанина — ледяные поля центральной Арктики дрейфовали в сторону Атлантики. Второе вызывало сомнение: возможно ли соорудить вдоль побережья десятки Эйфелевых башен?» Поскольку построить десятки Эйфелевых башен за полярным кругом не мог даже такой сумасшедший прожектер, как Никита Сергеевич Хрущев, в июле 1958 г. было принято решение проектировать и строить первый советский самолет дальнего радиолокационного обнаружения, получивший впоследствии обозначение Ту-126. Интересное совпадение, не правда ли — в конце апреля 1958 г. советские дипломаты устроили скандал в Совете безопасности ООН, сетуя на полную безнаказанность американских вторжений, а через три месяца политическое руководство страны приняло решение строить самолет дальнего радиолокационного обнаружения. Высоколобые знатоки марксистско-ленинской теории наконец-то осознали, что на практике без такого самолета никакого «щита ПВО» у СССР на севере не будет никогда. Работали над Ту-126 очень долго, первый полет прототипа состоялся через четыре года, а принятие на вооружение — в 1965 г. Все самолеты этого типа (в количестве 9 штук), базировались на Кольском полуострове. Нам история Ту-126 интересна постольку, поскольку ярко и выпукло демонстрирует истинное положение с радиотехническим обеспечением ПВО того времени.

Фотография, дающая представление об экипировке американского десантника. Это снимок из коллекции «зеленого берета», инструктора по парашютной подготовке Луиса Смита. Забрасываемые американцами разведчики использовали элементы штатного десантного комплекта: шлем с защитными очками, комбинезон, два парашюта, грузовые прорезиненные мешки (в зависимости от вместимости 2–5 штук), прыжковые ботинки. Почти всегда «транзитеры» применяли устройства принудительного раскрытия парашюта, что повышало безопасность при десантировании в темное время суток. Опционально, в зависимости от сложности десантирования, придавался дыхательный комплект. Первая задача агента после приземления заключалась в том, чтобы переодеться и спрятать десантное снаряжение, затем, если задание предусматривало совместные действия членов группы, следовал их поиск.

Такова историческая правда, хотя, понимаю, она очень неприятна заслуженному «ветерану-разоблачителю» Ракитина.

Кстати, уже во время операции «хоум ран» разведывательные «стратоджеты» стали использовать осветительные авиабомбы крупного калибра (1 т) и убедились в их высокой эффективности. В носовой части RB-47 устанавливалась мощная фототехника, позволявшая делать как фотоснимки высокого разрешения непосредственно над целью, так и панорамные с большого удаления. «Подвесив» осветительную бомбу в темное время суток в районе интересующего объекта и сделав с некоторым интервалом фотоснимки при разной высоте источника освещения, разведчики получали возможность весьма точно определить высоту практически любого объекта на местности по длине отбрасываемой тени (и изменению этой длины).

Описанный способ подходил для определения высоты опор ЛЭП (и соответственно, их мощности), труб, корпусов промышленных объектов и т. п. «Самодеятельные исследователи» трагедии группы Игоря Дятлова перепробовали на роль «огненных шаров» всю небывальщину, до какой только смогли додуматься — от инопланетных кораблей до баллистических ракет, прилетающих из ниоткуда и улетающих в никуда, — однако почему-то не задумались о таком очевидном источнике яркого свечения, как осветительная авиабомба большого калибра.

Этот боеприпас удовлетворяет поведению «огненных шаров» по всем параметрам. Горение светового состава давало форс пламени много ярче лунного света, светимость таких бомб исчислялась миллионными кандел (немецкая авиабомба образца 1942 г. калибром 950 кг давала, например, светимость в 2 млн кандел, что соответствовало примерно 20 тыс. 100-ваттных лампочек!). Одной авиабомбы было достаточно для того, чтобы осветить объект размером с крупную железнодорожную станцию. Опускавшаяся на парашюте со скоростью ~5–8 м/с осветительная авиабомба крупного калибра начинала гореть на высотах около 5 км и горела почти до самой земли (около 1000 с., т. е. 16–17 мин.!). Упомянутая выше немецкая бомба образца 1942 г. имела корпус с нанесенным снаружи алюминиево-магниевым покрытием (вроде хорошо всем знакомой детской игрушки «бенгальский огонь»); в конце рабочего цикла корпус авиабомбы выгорал не только изнутри, но и снаружи, так что на землю падала металлическая труха, порой рассыпавшаяся в воздухе. По остаткам полностью выгоревшей бомбы было практически невозможно понять, что же именно светилось в небе. В принципе, самыми демаскирующими деталями такой бомбы являлись парашют и жаропрочные сопла, которые служили источником форса пламени в полете, но даже будучи найденными где-нибудь в тайге или степи, они никак не могли являться доказательством проведения в этой местности секретной операции. Другими словами, упавшая бомба ничем не изобличала того, кто ее сбросил.

Американцы уделяли исключительное внимание обучению своих разведчиков навыкам десантирования. Для прохождения парашютной подготовки будущие «транзитеры» зачастую перевозились из Европы в США, где занимались в Форт-Брэгг, главной базе воздушно-десантных сил. Применение устройств по автоматическому раскрытию парашютов существенно повышало безопасность десантирования. А использование осветительных авиабомб позволяло осуществлять выброску десантников в темное время суток, в основном в предрассветные часы. Скорость снижения парашютиста гораздо ниже скорости осветительной авиабомбы (~2 м/с), так что он все время оставался выше светового конуса и не был виден с земли. При спуске десантируемые агенты могли выбрать оптимальное место посадки (в стороне от водоемов, скал, жилых строений и т. п.). Зачастую «транзите-ры» высаживались в нескольких десятках метров друг от друга, не теряя даже голосового контакта. При десантировании все они были облачены в штатные комбинезоны, обувь и шлемы, применявшиеся в американских воздушно-десантных силах, поэтому агенты перво-наперво переодевались в обычную для советских людей одежду.

После этого в максимально возможном темпе они скрывали демаскирующие их признаки и покидали район высадки. К моменту восхода солнца агенты должны были уже двигаться по заданному маршруту. Имевшийся в их распоряжении целый световой день они обычно использовали для безостановочного движения, дабы оторваться от возможного преследования. Понятно, что десантирование в предрассветные часы давало разведчикам столь нужную им фору в несколько часов, благодаря которой эффективность возможного противодействия правоохранительных органов резко снижалась. Остается добавить, что время от времени советской госбезопасности удавалось отыскать устроенные «транзитерами» тайники с десантной амуницией, порой заминированные. Обнаруженные там парашюты и детали одежды иногда даже предъявлялись журналистам — в том случае, если принималось политическое решение предать случившееся гласности. Одна из таких пресс-конференций для советских и иностранных корреспондентов, сопровождавшаяся демонстрацией изъятой из тайников десантной амуниции, имела место, например, 6 февраля 1957 г. в Москве, в Центральном Доме журналиста. Кстати, годом ранее — 9 февраля 1956 г. — в Москве была устроена другая примечательная пресс-конференция, на которой были представлены детали 50 американских разведывательных аэростатов, сбитых к тому времени в воздушном пространстве СССР. Их гондолы были выставлены в шеренгу перед зданием, а огромные разорванные баллоны занимали часть автостоянки ЦЦЖ; впрочем, об этом в настоящем исследовании уже упоминалось).

Темнота предрассветных часов служила отличной маскировкой десантирования транзитных агентов. Большинство людей в 4–5 часов утра крепко спят, и даже если кто-то из немногочисленных местных жителей видел в небе яркое пятно, он вряд ли мог понять природу таинственного свечения. Парашют авиабомбы во время ее горения оставался невидим, незначительная скорость снижения авиабомбы практически не изменялась, а потому наблюдателю с Земли долгое время должно было казаться, что объект летит горизонтально либо вообще висит в небе неподвижно. Никаких специфических, узнаваемых звуков в процессе планирования такой авиабомбы не генерировалось. Если человек не наблюдал ранее подобной картины, он просто не мог сообразить, с чем же имеет дело. Примечательный нюанс: солдаты и офицеры на фронте, как правило, сталкивались с осветительными снарядами, имевшими и меньшую светосилу, и меньшее время горения (несколько десятков секунд). Так что боевой опыт даже воевавших людей мало мог им помочь. Осветительные бомбы крупных калибров использовались для нанесения авиационных ударов по площадным целям, прежде всего городам. Однако шанс, что житель Москвы, Смоленска или Ленинграда, переживший бомбежки времен Великой Отечественной войны, окажется где-нибудь в районе Отортена (или в какой-либо другой глухомани), был ускользающе мал. Поэтому, каким бы парадоксальным ни казалось высказанное автором предположение, американцы, используя осветительные бомбы во время разведывательных рейдов «стратоджетов», практически ничем не рисковали. (Во избежание неправильного толкования автор считает нужным уточнить, что его предположение касается не использования осветительных бомб, ибо эго исторический факт, а того, что подобная практика не нарушала скрытности полетов.)

В секретной информационно-аналитической записке, направленной Председателем КГБ при Совете министров СССР А. Серовым в ЦК КПСС в июне 1957 г., о нелегальной заброске агентуры иностранных разведок на территорию СССР сообщалось в следующих выражениях (цит. по книге О. М. Хлобустова «Госбезопасность России от Александра I до Путина»): «За последние три года органами безопасности при активной помощи советского народа были пойманы на советской территории десятки шпионов, проникших нелегальным путем (морем, воздухом, через сухопутные границы), у которых были изъяты радиостанции, оружие, фотоаппараты, средства тайнописи, яды, фиктивные документы и значительные суммы советских денег и иностранной валюты. По изъятым у этих шпионов документам и по их личным показаниям, а также по материалам, полученным нами из других источников, видно, что разведки капиталистических государств всеми силами стремятся добывать сведения о наших вооруженных силах, о новой технике и достижениях советской науки, пытаются проникнуть в важные промышленные центры страны и объекты оборонного значения и атомной промышленности». С одной стороны, написанное выглядит вроде бы расплывчато, но с другой — исчерпывающе. В общем, как говорили древние, умному — достаточно…

Для полноты картины приведем весьма красноречивую цитату, выражающую отношение противников СССР к их действиям в тот период. Принадлежит сказанное Аллену Даллесу, главе ЦРУ США, своего рода антиподу Серова и человеку не менее, а возможно и более информированному, чем Председатель КГБ. Эта цитата ставит выразительную точку в наших рассуждениях: «Тайная добыча секретной информации — прежде всего действенное средство по преодолению препятствий для подхода к объекту. Мы выбираем тот или иной объект. Дело противной стороны возвести преграды, чтобы мы не проникли туда. Обычно противник знает, какие объекты более всего интересуют нас. Их он охраняет особенно тщательно. <….> Поэтому разведке США приходится прилагать неимоверные усилия, чтобы выявить эти важнейшие военные сооружения, скрытые нередко за тысячи миль от проторенных дорог. Для тайного сбора информации используются люди — агенты, информаторы, связники. В этих целях привлекается и техника: ныне имеются такие технические средства, которые могут увидеть то, что неспособен заметить человек. <….> Суть шпионажа, его альфа и омега — создать возможности для подхода к объекту, получить к нему доступ. И, конечно, сделать это так, чтобы не привлечь внимания лиц, которые охраняют этот объект. Тайный агент находит путь к нему, устанавливает за ним наблюдение, затем возвращается и докладывает о том, что увидел» (Даллес А. ЦРУ против КГБ. Искусство шпионажа. М.: 2000. С. 98–99). Как говорится, ни прибавить, ни отнять. Хотя написаны эти азбучные истины были аж в 1962 г., они и в 2010 г. прозвучали совершеннейшим откровением для подавляющего большинства «самодеятельных исследователей», узнавших лишь от автора настоящего исследования о продолжительном присутствии американских нелегалов на Урале. В головах малообразованных людей не укладывалась мысль о том, что во второй половине 1950-х гг. по Уралу вовсю ходили американские «транзитники», а в небесах десятками летали самолеты-разведчики. Да притом как летали — через Северный полюс! Диво дивное… Воистину, нельзя не поражаться такой наивности и простодушию.

Кстати, объективности ради нельзя не упомянуть и о том обстоятельстве, что американские спецслужбы были далеко не единственными активными охотниками за военно-промышленными секретами Советского Союза. На этой же ниве подвизались и разведки некоторых других стран НАТО. В качестве весьма живописного примера можно упомянуть о многолетней операции французской разведки под названием MINOS. Может показаться удивительным, но французы, еще не оправившись толком от причиненного в годы Второй мировой войны ущерба, приняли весьма амбициозную программу по расшатыванию зоны влияния СССР в Восточной Европе и глубинной разведке объектов военно-промышленного комплекса Советского Союза. В этом французам помогло то обстоятельство, что территория их страны оказалась пристанищем для большого числа эмигрантов из самых разных стран мира — их диаспоры и явились теми котлами, из которых вербовщики SDESE черпали будущую агентуру. Курировал программу MINOS полковник разведки, герой движения Сопротивления Франсуа Бисто. Первоначально французы занимались подготовкой и заброской по воздуху агентуры в Болгарию, Румынию, Чехословакию, Венгрию и Польшу. Для каждой из стран были созданы свои этнические «дивизионы». Десантной подготовкой будущих агентов, рассчитанной на 12 недель, руководил еще один герой французского Сопротивления, участник Гражданской войны в Испании Марсель Шамьен. Вылеты самолетов осуществлялись с авиабаз в городах Л ар (ФРГ) и Инсбрук (Австрия). Во время одного из первых вылетов на задание 30 сентября 1951 г. погиб бывший летчик авиаэскадрильи «Нормандия-Неман» Габриэль Мерцизен (Gabriel Mertzisen), привлеченный после окончания Второй мировой войны к работе на французскую разведку. Французы подозревали диверсию советской госбезопасности, но все оказалось куда прозаичнее — самолет врезался в гору из-за небрежного пилотирования.

Французская разведка SDESE имела ограниченные технические возможности и поэтому избегала засылать свою агентуру на территорию СССР по воздуху. Для десантирования подготовленных групп и одиночных агентов французы обращались к своим коллегам из американской военной разведки — так, например, в сентябре 1950 г. с американского самолета на территорию Литвы была выброшена группа Йозаса Лукши, обученная французами в рамках программы MINOS. Кроме того, французы, не желая полностью зависеть в этом вопросе от американцев, разработали собственную — надо сказать, довольно оригинальную — методику засылки нелегалов. Для этого они использовали корабли третьих стран (Греции, Дании, государств Латинской Америки и т. п.), в экипажи которых под видом обычного матроса внедрялся агент. По прибытии в советский порт агент SDESE, как правило загримированный, сходил с корабля, и в конце дня с его документами на борт поднимался двойник, которому надлежало обмануть бдительность советского пограничного контроля и покинуть страну под видом оставшегося в стране агента. Зачастую нужного двойника просто не существовало, и тогда капитан корабля заявлял об исчезновении члена экипажа. Советская госбезопасность была вынуждена искать «фантом», поскольку ни внешность, ни установочные данные на «пропавшего моряка» не соответствовали истинным. (В этом месте можно добавить, что и американские разведслужбы использовали не только воздушный способ заброски агентов-нелегалов. Широко практиковалось нелегальное пересечение границы пешим порядком. Отличным примером такого «пешехода» может служить агент ЦРУ Борис Гуига, задержанный в Литве 17 сентября 1958 г. Из Западного Берлина он перешел в Восточный, пересек с немецкими документами территорию ГДР, нелегально перешел границу и очутился в Польше. Маскируясь под польского гражданина, Гуига проехал всю Польшу с запада на восток и нелегально перешел западную границу СССР. Во время своего «марша по Восточной Европе» американский агент не менее 15 раз сталкивался с представителями органов охраны правопорядка разных стран и всякий раз умудрялся произвести нужное впечатление. Примечательно, что Гуига умышленно переходил участки границы, перекрытые проволочными заграждениями под высоким напряжением, — такие участки, как установили американцы, хуже охранялись личным составом пограничных войск. Чтобы преодолевать колючую проволоку под киловольтным напряжением, Гуига набрасывал на нее специальное резиновое одеяло. Похождения Гуиги — отличный пример того, какие расстояния способны были преодолевать «транзитные» агенты, каков был уровень их подготовки и оснащения.)

Габриэль Мерцизен. Этот французский летчик в рядах авиаэскадрильи «Нормандия-Неман» успешно прошел Вторую мировую войну и вернулся на родину героем. В 1951-м бесславно погиб во время шпионского вылета в тыл своих недавних союзников. Какова гримаса истории!

Интересна и другая «находка» французских разведчиков — в отличие от американских коллег они предпочитали вербовать для работы в СССР не этнических русских (и не славян из Советского Союза), а сербов, которым легко было выдавать себя за представителей какой-либо кавказской народности. Это позволяло объяснить акцент и незнание некоторых реалий советской жизни. Кроме того, выходца из какой-нибудь карабахской глухомани было труднее проверить — в общем, идея с использованием сербов была совсем неплоха, хотя, разумеется, и имела некоторые изъяны (таких людей было легче запомнить, они привлекали к себе внимание и пр.).

Об эффективности программы MINOS судить очень сложно — сведения о ней фрагментарны и труднопроверяемы. Считается, что французская разведка действовала не очень успешно, в том числе и потому, что руководитель программы полковник Бисто был «двойным агентом», перевербованным румынской разведкой. Так ли это было на самом деле, сказать невозможно — такого рода сведения могут распускаться умышленно как раз для того, чтобы замаскировать достигнутые успехи. Во всяком случае, Франсуа Бисто успешно продолжал служить в SDESE вплоть до 1972 г., когда ушел на пенсию с должности заведующего архивом. Важность этой должности не следует недооценивать — руководитель архива любой спецслужбы получает доступ к огромному массиву служебной документации, которую можно считать устаревшей лишь весьма условно. Сотрудников, чья надежность вызывает сомнения, на такие должности не ставят. Бисто умер естественной смертью в 1981 г. и официально никогда не обвинялся в «двойной игре».

На этом закончим затянувшийся экскурс в историю тайных разведывательных операций США и стран НАТО на территории СССР и резюмируем сказанное:

1. В 1950-х гг. осуществлялась массированная нелегальная заброска в СССР подготовленных на Западе агентов для проведения тайных операций разного рода — как диверсионно-подрывных (сепаратистские движения на Украине и в Прибалтике), так и узкоразведывательных. Речь идет о сотнях, если не тысячах лиц, прошедших специальную подготовку в учебных центрах Европы и США.

2. На территории стран Западной Европы находилось по меньшей мере 6 разведывательных школ Министерства обороны США, осуществлявших подготовку агентов для глубинной разведки стратегических объектов СССР, прежде всего связанных с ядерным циклом («транзитные» агенты). Расположение упомянутых шести школ известно, некоторые из их выпускников были задержаны на территории СССР после нелегальной заброски. Общее число подготовленных этими школами агентов в данный момент неизвестно, но оценка в 500–600 чел. в период 1951–1960 гг. представляется вполне достоверной (из расчета обучения в одной школе 10 человек на протяжении года, хотя на самом деле цикл подготовки был короче и выпускников было явно больше).

3. Советские атомные производства на Урале и в Западной Сибири находились в фокусе внимания американской военной разведки, о чем красноречиво свидетельствуют сведения об этих объектах, неоднократно озвученные на слушаниях в Объединенном Комитете по атомной энергии Конгресса Соединенных Штатов на протяжении 1950-х гг.

3. С большой долей уверенности можно утверждать, что в те годы американское разведывательное сообщество не располагало источниками информации в высшем государственном и политическом руководстве СССР или среди технических специалистов высокого уровня допуска к гостайне (информированности). Сведения, получаемые американцами, носили во многом неполный, фрагментарный характер. «Транзитные» агенты и добываемые ими образцы являлись основным источником информации об объектах атомной промышленности Советского Союза. Для мониторинга ситуации на объектах советского атомного комплекса и выявления динамики их производительности американской разведке требовалось осуществлять периодический сбор биологических и минеральных образцов из их ближайших окрестностей, для чего засылка «транзитных» агентов была поставлена на поток, т. е. носила регулярный характер.

4. Заброска «транзитных» разведчиков осуществлялась с разных направлений и разными способами, порой за многие тысячи километров от интересующего объекта. Задания, поручаемые агентам, предполагали их самостоятельное выдвижение в район разведки, для чего «транзитеры» располагали необходимыми денежными средствами и достоверными документами (командировочными предписаниями, справками об освобождении из мест заключения, удостоверениями сотрудников правоохранительных органов и т. п.). В зависимости от конкретной ситуации они могли выдавать себя за самых разных людей — от освобожденных уголовников и геологов до офицеров госбезопасности и фельдкурьеров, сопровождающих секретную почту.

5. «Транзитеры», забрасываемые западными спецслужбами на территорию СССР, были ориентированы на выполнение заданий любой ценой, для чего получали оружие и химические средства широкого спектра действия и для их применения проходили специальную подготовку. Созданная полковником американской военной разведки Пашковским система отбора и подготовки кандидатов была ориентирована на жестких, бескомпромиссных антикоммунистов, членов эмигрантской партии «Народно-Трудовой Союз». Психологические установки Паш-ковского, не раз рисковавшего собою в годы Второй мировой войны, определенным образом редуцировались, передавались его сотрудникам, формируя из них людей, лишенных моральных и этических ограничений, психологически готовых к крайнему риску, нацеленных на достижение поставленной задачи любыми средствами. Подавляющее большинство американских агентов было настроено резко антисоветски и считало, что НТС, членами которого они являлись, ведет войну против коммунизма. Хотя советская пропаганда усиленно насаждала образ «раскаявшегося эмигранта», стремящегося вернуться на Родину, на самом деле этот агитационный жупел имел мало общего с реальностью.

Значительная часть пойманных «транзитных» агентов, несмотря на крайне жесткие методы воздействия, применявшиеся к ним во время следствия, решительно отказывалась от сотрудничества с КГБ и не просила о помиловании. Например, из упомянутых в этом исследовании восьми «транзитеров», заброшенных в СССР и пойманных в середине 1955 г., расстреляны были три.

6. В 1956 г. и в последующие годы (после успеха операции «home run») разведки стран НАТО получили подтверждение незащищенности территории СССР с северного направления. Полеты скоростных самолетов-разведчиков «стратоджет» из Туле (Гренландия), Брайс-Нортон (Великобритания) и Фэрбэнкса (Аляска) в глубь территории СССР через побережье Северного Ледовитого океана стали весьма активны. Так продолжалось вплоть до середины 1960 г., пока советский летчик-истребитель капитан Василий Поляков на перехватчике МиГ-19 не уничтожил RC-47 в районе м. Канин Нос (случилось это 1 июля 1960 г.). Десантирование «транзитеров» в горах Северного Урала позволяло резко сократить время, потребное для выдвижения к объектам разведки на Южном Урале и в Западной Сибири, не снижая при этом скрытности проводимой операции. В условиях лесной и практически безлюдной местности, при десантировании в темное время суток, высадка «транзитеров» не могла быть обнаружена ни местными жителями, ни представителями органов власти. Наличие труднопроверяемых документов, оружия, значительных денежных средств, а также полученная агентами специальная подготовка позволяли им не опасаться случайных встреч и сводили риск разоблачения практически к нулю.

Понятно, что случайная встреча группы Игоря Дятлова с заброшенными американскими разведчиками ничем последним не грозила. В самом деле, разведчики имели типажи, полностью соответствовавшие времени и месту, они были отлично легенди-рованы, и в ходе простого разговора обнаружить нестыковки в их рассказах было совершенно невозможно. Какую опасность для них таила случайная встреча с группой туристов? Да никакую, нулевую… Это, в общем-то, очевидно.

Однако вся очевидность исчезает, как только мы вспомним про радиоактивную одежду. В обычном походе ее не должно было быть. Еще раз напомним, что в то время контроль за оборотом расщепляющихся материалов относился к компетенции КГБ, попытка сохранить одежду с радиоактивной пылью могла расцениваться как попытка обмана органов госбезопасности.

Можно ли предположить, что одежда с радиоактивной пылью была связана с Георгием Кривонищенко и появилась у него вследствие работы последнего в «атомном городе»? В принципе, предположение логичное, лежащее, так сказать, на поверхности. Существуют лишь несколько «но», о которых необходимо упомянуть в этой связи.

Во-первых, после так называемого «кыштымского взрыва», вследствие которого в ближайших окрестностях Челябинска-40 в сентябре 1957 г. произошел выброс в атмосферу значительного количества радиоактивных отходов, имело место сильное (хотя и весьма неравномерное) заражение самого города, его улиц и зданий. В конце сентября и в октябре 1957 г. в Челябинске-40 были проведены дезактивационные работы, сопоставимые по своим масштабам с теми, что имели место почти через 40 лет в прилегающих к Чернобылю районах. Посты дозиметрического контроля проводили тотальные замеры радиоактивного фона по всему городу и окрестностям. Проверке подвергались в том числе и жилые помещения. В те дни и месяцы этот город стал, наверное, самым чистым городом Советского Союза — перед подъездами жилых домов были смонтированы специальные мойки для обуви в проточной воде, чтобы люди, входящие с улицы, могли смыть уличную пыль. Ее, кстати, почти и не было — город буквально «вылизывался» военнослужащими, пыль той осенью по несколько раз смывали с крыш, фасадов и карнизов всех зданий. В городе был заменен асфальт. Что особенно важно для нашего повествования — дозиметрическому контролю подвергались личные вещи, одежда и обувь жителей города. Да-да, буквально так, передвижные посты обходили квартиры, общежития, магазины, школы, склады и проверяли подряд все предметы. Никто в то время не мог запретить или ограничить действия дозиметристов. «Грязные» предметы изымались, должным образом актировались, и их владелец мог получить материальную компенсацию за изъятое (утраченное) имущество. Таким образом, Георгий Кривонищенко не имел никаких оснований дорожить радиоактивным свитером или шароварами — сдав их «по акту» в службу дозиметрического контроля, он не только гарантированно укреплял свое здоровье, но и получал за это денежную компенсацию.

Во-вторых, совершенно непонятно, какую пользу могла принести Георгию Кривонищенко попытка скрыть «грязную» одежду в случае ее успеха. Во имя чего он должен был все это делать? Очевидного с бытовой, или, говоря иначе, повседневной, точки зрения ответа просто нет. Какими бы хорошим ни были свитер или штаны, они не стоили риска заработать лейкемию или саркому Капоши, а значит, путь у этих вещей мог быть один — в мусорное ведро. А отнюдь не в поход на Отортен, где эти вещи, возможно, Георгию пришлось бы носить на себе пару недель, а то и больше. Не надо упускать из вида и другой, весьма деликатный, но понятный любому мужчине аспект — Георгию Кривонищенко в 1959 г. шел всего лишь двадцать четвертый год (он родился 7 февраля 1935 г.), а это ведь самое время мужской силы! О том, что радиоактивность угнетает половую функцию, тогда уже прекрасно знали, и ни один разумный мужчина не нацепил бы на себя даже самый замечательный, но «грязный» свитер без свинцового фартука. Здоровье во все времена было ценнее даже самой красивой тряпки.

В-третьих, сохраненные вещи с радиоактивной пылью превращали их обладателя в потенциального изменника Родины. Если бы когда-нибудь стало известно о хранении такой одежды, то это означало бы самые серьезные последствия для ее владельца. Для Георгия Кривонищенко это повлекло бы как утрату доверия по месту работы, так и утрату самой работы, причем перечень возможных неприятностей этим далеко не исчерпывался. Повторяя Жванецкого, хочется спросить: оно ему надо?

Каков же вывод из всего сказанного? Он чрезвычайно прост: в обычной ситуации, в обычном туристическом походе радиоактивных вещей у членов группы Игоря Дятлова не должно было оказаться ни при каком раскладе. Однако они оказались… И это заставляет нас думать, что поход дятловцев вовсе не был обычным.

ГЛАВА 23 ПОНЯТИЕ «КОНТРОЛИРУЕМОЙ ПОСТАВКИ» КАК КОМПЛЕКСНОГО ОПЕРАТИВНО-РОЗЫСКНОГО МЕРОПРИЯТИЯ ОРГАНОВ ГОСУДАРСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ (ВНУТРЕННИХ ДЕЛ)

В том, что поход группы Игоря Дятлова с самого начала планировался как очень необычный, нас убеждает ряд весьма странных событий и совпадений, связанных как с отдельными участниками похода, так и событиями вокруг него.

Смеем предположить, что переноска вещей осуществлялась отнюдь не втайне от компетентных органов и не являлась преступной. Кто-то из группы туристов нес два свитера и штаны с радиоактивной пылью для передачи их в заранее обусловленном месте группе «транзитных» агентов. Передача эта предполагалась изначально, причем задолго до похода, и встреча с «транзитерами» на склоне Холат-Сяхыл вовсе не была случайной. Запланированную КГБ операцию мы назвали бы сейчас «контролируемой поставкой», но в те годы такого понятия не существовало. Впервые это словосочетание появилось в 1988 г. в «Конвенции ООН о борьбе против незаконного оборота наркотических средств и психотропных веществ». В самом широком смысле под «контролируемой поставкой» понимается метод, при котором допускаются вывоз, провоз или ввоз на территорию одного или нескольких государств незаконных или вызывающих подозрение партий груза с ведома и под надзором их компетентных органов в целях расследования какого-либо преступления и выявления лиц, участвующих в совершении этого преступления. Определение это хотя и звучит несколько коряво, зато является самым юридически корректным из всех возможных, оно взято из ст. 2 «Конвенции ООН против транснациональной организованной преступности».

Операции такого рода разделяют на внешние и внутренние «контролируемые поставки» в соответствии с тем, предполагается ли в ходе их реализации пересечение государственной границы или нет. Еще одним критерием классификации может служить аутентичность «поставляемого груза» заявленному. Если в ходе операции на всех ее этапах действительно осуществляется перемещение того груза, о котором уведомлен объект проведения операции, то такую поставку называют «обычной». Если же разрабатываемый объект дезинформируется и органы охраны правопорядка производят замену груза безопасным муляжом, то говорят о «контролируемой поставке с подменой».

«Контролируемая поставка» является комплексным оперативно-розыскным мероприятием, потому что ее реализация распадается на множество элементарных (простейших) оперативных мероприятий. К ним относится, например, опрос (оперативный опрос — особое оперативно-розыскное мероприятие, заключающееся в получении информации путем непосредственного общения оперативного работника (либо доверенного лица) с носителем значимой информации, без раскрытия служебной принадлежности оперработника и истинной цели получения информации). Кроме того, это могут быть проверочная закупка, являющаяся самостоятельным видом оперативно-розыскных мероприятий, или установление наблюдения, возможно неоднократного, за различными лицами и объектами. Очень часто в ходе подготовки операции «контролируемой поставки» приходится решать весьма важную (и непростую) задачу оперативного внедрения штатного оперативного сотрудника (либо доверенного лица, так называемого «конфидента») в интересующую правоохранительный орган среду. Очень часто правоохранительным органам приходится заниматься организацией негласного воздействия на лиц, способных содействовать решению задач оперативно-розыскной работы, причем лица, подвергающиеся такому воздействию, не должны понимать, кто является его истинным инициатором и в чьих интересах должны приниматься те или иные действия или решения.

Важным условием проведения «контролируемой поставки» служит документирование важнейших ее этапов с целью облегчения последующего уголовного судопроизводства. Подобное документирование подразумевает использование допустимых в той или иной конкретной обстановке технических средств (фотографирование, видео- и аудиозапись), сохранение и закрепление следов вовлеченных в операцию лиц (отпечатков пальцев, почерков и т. п.), вещественных улик (тары со следами перевозимого вещества, поддельных документов, печатей, оружия и т. п.). Надежное документирование противоправной деятельности в ходе операции «контролируемой поставки» является одной из основных задач организации такого рода оперативных комбинаций.

Однако сразу же подчеркнем: документирование незаконной сделки и предание суду нарушителей закона — это порой далеко не единственная задача операции «контролируемой поставки». Иногда такого рода оперативные комбинации используются для глубокого внедрения сотрудника правоохранительных органов в противостоящую преступную организацию в целях подтверждения его надежности. Возможно также использование подобных операций для дезинформации противника (как правило, такие комбинации реализуются органами государственной безопасности, когда в качестве поставляемого продукта выступают новые либо малоизученные вещества, материалы и химические соединения, не имеющие сколько-нибудь значимой рыночной стоимости).

Имеет смысл яснее проиллюстрировать, как организуются те или иные этапы подобных операций, дабы читатель отчетливо понимал, какие ситуации возникают в ходе реализации оперативных комбинаций. Поскольку отечественные источники по данной теме крайне скудны и притом несут информацию заведомо искаженную, имеет смысл обратиться к истории американских спецслужб, демонстрирующих в этом вопросе гораздо большую открытость.

В декабре 1991 г. ФБР США, действуя совместно с полицией Нью-Йорка и Таможенной службой, приступило к внедрению агента в сбытовую сеть колумбийской наркомафии. Операция получила название «Морская поставка» (Seaload). Штатный сотрудник полиции, действовавший под псевдонимом «Тони Романо», изображал из себя итальянского мафиози, имеющего большие связи в порту Нью-Йорка. Его «подвели» к представителям медельинского картеля, которые были заинтересованы в организации надежного канала доставки на территорию США больших партий кокаина. Хотя ФБР предпринимало все возможные меры для того, чтобы обезопасить агента, это получалось далеко не всегда. Колумбийцы, сами имевшие немалый опыт оперативной работы, периодически организовывали слежку за «Тони Романо», предпринимали попытки проверить его «мафиозный бизнес» в городе Атлантик-сити (что потребовало от ФБР организации и проведения там соответствующей операции прикрытия) и даже пытались отследить его телефонные звонки. Чтобы не допустить этого, специальное техническое подразделение ФБР занялось обеспечением коммутации телефона «Тони Романо» через Атлантик-сити, хотя сам агент почти все время находился в Нью-Йорке. Для того чтобы обеспечить необходимый реализм и знание деталей, «Тони Романо» не только надевал на шею золотые цепи и ездил на новеньком «мерседесе» в vip-комплектации, но и прослушал настоящий теоретический курс о работе порта, таможни и правилах морских грузоперевозок.

Данная операция особенно интересна для нас тем, что едва не окончилась гибелью агента правоохранительных органов. Опасный инцидент приключился, когда все уже, как казалось, шло к успешному завершению проводимой операции. Когда «Тони Романо» достиг необходимой договоренности с колумбийцами и те сообщили, что контейнер с наркотиками уже находится в пути, ФБР стала готовить арест колумбийцев с поличным, т. е. при получении груза. Ожидалось, что медельинский картель пригонит в порт Нью-Йорка контейнер с 5–7 тоннами кокаина. Перехват такого груза обещал парализовать всю торговлю кокаином на северо-западе США примерно на месяц, если не больше. Однако случилось непредвиденное — колумбийцы в последний момент в одностороннем порядке изменили договоренность и вместо кокаина направили на растаможку «Тони Романо» 9,5 тонн марихуаны. Это, конечно, тоже был серьезный груз, его рыночная стоимость превышала 20 млн долл., но в сравнении с кокаином это была «малоценка». Получалось, что колумбийцы, не вполне доверяя новому каналу, обманули «Тони Романо», задействовав его возможности «втемную».

Агент решил использовать сложившуюся ситуацию для давления на представителей картеля в Нью-Йорке. Когда на склад, где находился контейнер, прибыла группа колумбийцев, чтобы забрать груз, «Тони Романо» заявил, что «контрагенты» пытаются его «кинуть» и, пропуская через его нелегальный канал дешевый груз, уменьшают его прибыль. А раз так, то он не выдаст контейнер с марихуаной до тех пор, пока из Колумбии не придет контейнер «хотя бы» с пятью тоннами кокаина.

Момент выдвижения этого ультиматума оказался очень острым. На складе находилось всего два агента правоохранительных органов — сам «Тони Романо» и его помощник, срезавший пломбы и открывавший контейнер. Колумбийцев же было шестеро… Хотя помещение склада находилось под видеонаблюдением, никаких сил спецназа поблизости не было. Все группы захвата были дислоцированы в некотором отдалении, дабы их не обнаружили раньше времени. Колумбийцы имели привычку проверять территорию, на которой должен был появиться их высокопоставленный босс, а после проведения такого осмотра они выставляли свое наружное наблюдение. В общем, действовали вполне профессионально. «Тони Романо» и агент, игравший роль его помощника, реально рисковали своими жизнями, поскольку никто не смог бы помешать колумбийцам убить их, пожелай они это сделать. В итоге обоих полицейских спасла собственная наглость — колумбийские бандиты растерялись, услышав ультиматум «Тони Романо», и после непродолжительных препирательств ретировались.

Через некоторое время, правда, они осознали свою ошибку и приняли решение ликвидировать несговорчивого «итальянского мафиози», а груз забрать силой. Когда в ФБР поняли, что никакого нового груза из Колумбии не будет и операция лишена перспективы, было решено произвести аресты и предать суду представителей медельинского картеля на основании уже накопленного к тому времени обвинительного материала.

Другая классическая операция «контролируемой поставки», известная под условным названием «Расколотый щит» (Shattered shield), проводилась ФБР с целью раскрытия коррупции в среде сотрудников полиции Нового Орлеана в 1994 г. Ввиду особой специфики этого дела оно курировалось помощником Генераль-ного прокурора США. Сущность комбинации, реализованной ФБР, состояла в том, что коррумпированные полицейские привлекались к охране транспортов с наркотиками и мест складирования грузов. Их нанимал сначала местный drug-дилер Терри Адамс, а затем, для придания делу большего размаха, на роль «главного козырного» выдвинулся агент ФБР, работавший под прикрытием более 10 лет, известный под псевдонимом «Хуан Джексон». Его настоящие имя и фамилия, а также внешность не раскрываются до сих пор, поскольку этот человек был причастен к очень большому числу оперативных комбинаций и очень многие люди готовы ему за это отомстить. О том, насколько основательно легендировался «Хуан Джексон», красноречиво говорит тот факт, что его несколько раз надолго отправляли в разные тюрьмы США только для того, чтобы его причастность к преступному миру не могла быть поставлена под сомнение. На протяжении многих лет он признавался «авторитетным» преступником представителями самых разных бандитских сообществ США, и никому даже в голову не могло прийти, что на самом деле этот человек закончил университет, академию ФБР в Квонтико и является офицером Бюро.

Условия, в которых решали свои задачи Терри Адамс и «Хуан Джексон», были чрезвычайно сложны. Они не могли иметь при себе оружие, поскольку его применение против штатного офицера полиции гарантированно отправляло любого из них в тюрьму пожизненно. Большие сложности возникали с использованием оперативной техники. В самом начале операции было решено отказаться от использования носимых радиомикрофонов, поскольку в январе 1994 г. это едва не стоило жизни Терри Адамсу. Его поведение во время встречи вызвало подозрение полицейских и те решили вывезти Терри в какое-нибудь уединенное место и как следует обыскать. Полицейская машина, в которой находились два коррумпированных патрульных, на полной скорости устремилась за пределы городской черты Нового Орлеана, и автомобили ФБР не стали следовать за нею. Риск оказаться обнаруженными был слишком велик, тем более что полицейские могли попросить своих товарищей организовать контрнаблюдение, что привело бы к быстрому раскрытию «наружки» Бюро. Бедолага Терри Адамс не мог избавиться от микрофона, поскольку его заковали в наручники и усадили на заднее сиденье полицейской машины. Впрочем, даже если бы ему удалось сбросить с себя радиомикрофон, это мало помогло бы в той ситуации, поскольку выбросить его из салона автомашины он все равно не мог. Полицейские отвезли Адамса на пустырь за городом и полностью раздели насмерть перепуганного drug-дилера. Тот уже прощался с жизнью, поскольку понимал, что ФБР-ская «наружка» безнадежно отстала и при всем желании помочь ему не в силах. Адамса спасло чудо, вернее высокий профессионализм сотрудников технической службы ФБР, которые укрепили микрофон не на теле агента, а в одежде, причем настолько умело, что его можно было обнаружить только тщательным ощупыванием. Полицейские же до этого не додумались — раздев донага смертельно напуганного Адамса и не найдя приклеенного пластырем микрофона, они мигом успокоились и сменили гнев на милость.

Это происшествие с очевидностью доказало, сколь опасно противостояние с противником, профессионально знакомым с приемами оперативной деятельности. Согласно теории, все встречи с объектами оперативной разработки надлежит проводить в заранее разведанных и подготовленных местах, при наличии прикрытия и технического обеспечения. На практике это очень часто не удавалось — коррумпированные полицейские переносили места встречи, отменяли их либо произвольно сдвигали время в последнюю минуту, организовывали контрнаблюдение и проверку агентов ФБР всеми доступными им средствами. Это потребовало от Бюро максимально задействовать имевшиеся в его распоряжении технические средства — прослушка была установлена в домах всех объектов оперативной разработки, в их служебных и личных автомобилях, в служебных помещениях полицейских управлений, в которых работали подозреваемые. На протяжении всего 1994 г. шла обработка поступавшей информации. За это время коррумпированные полицейские дали на себя много компромата — они круглосуточно охраняли склады с наркотиками, сопровождали грузовики, перевозившие кокаин, и т. п.

В какой-то момент, полностью поверив тому, что «Хуан Джексон» тоннами рассылает по всей стране дорогостоящее зелье, полицейские задумались над тем, чтобы избавиться от него и перехватить находившиеся в обороте груз и деньги. Как только в ФБР поняли, что полицейские готовят убийство агента под прикрытием, операцию было решено свернуть. В течение одного дня — 7 декабря 1994 г. — были арестованы 13 коррумпированных полицейских. Всего же по материалам, добытым в ходе операции «Shattered shield», в ходе трех судебных процессов были осуждены 16 «оборотней» с полицейскими нашивками. Им было инкриминировано одно убийство и участие по меньшей мере в 18 эпизодах незаконной перевозки наркотиков.

Операции ФБР «Seaload» и «Shattered shield» являются классическими образцами операций «контролируемой поставки». Они попали в учебные пособия по оперативной работе и ныне рассматриваются в профильных учебных заведениях как образцовые по замыслу и реализации. Вместе с тем их анализ показывает, что даже самое современное техническое обеспечение и самое тщательное планирование не могут быть гарантией успеха. Агенту под прикрытием зачастую приходится действовать в условиях полной изоляции, без всякой поддержки, не имея связи и оружия. Во многих оперативных комбинациях наличие оружия у легендированного агента вообще недопустимо, ибо не только не поможет решить поставленную задачу, а напротив, сделает такое решение невозможным. Лучшим оружием в таком случае являются легенда и умение перевоплощаться. Кроме того, важны такие черты личности, как инициативность, смелость, способность к комбинационному и нешаблонному мышлению, интуиция и лабильность. Последние два качества позволяют хорошо чувствовать состояние противника, использовать его слабости в интересах дела и просчитывать наперед возможное развитие сложной ситуации.

Необходимо признать, что оперативные комбинации типа «контролируемой поставки» или «контролируемой закупки» чрезвычайно опасны для их участников. Некоторый процент их участников со стороны правоохранительных органов погибает либо в силу огрехов легенды прикрытия, либо потому, что сами секретные сотрудники допускают ошибки. От этого не застрахована ни одна спецслужба мира, хотя, разумеется, такого рода потери не могут служить предметом гордости и без крайней необходимости не признаются.

Тем не менее о гибели действующих под прикрытием сотрудников спецслужб иногда становится известно. Так, например, в 1980-х гг. Энрике Камарено, штатный сотрудник AFT США (Бюро по контролю за продажей табака, алкоголя и огнестрельного оружия — Bureau of alcohol, tobacco and firearms), внедренный в мексиканскую преступную организацию, был «вычислен» преступниками при проведении операции «контролируемой поставки», похищен, подвергнут жестокой пытке и казнен. Мексиканскими бандитами был также казнен человек, через которого произошло внедрение Камарено в группировку, т. е. давший ему рекомендацию. Таковы малоизвестные страницы истории спецслужб, обычно остающиеся за кадром кинофильмов и телесериалов.

Аналогичные — и даже более красноречивые — сюжеты существуют и в истории отечественных спецслужб. Однако охранители отечественных тайн крайне ревниво подходят к раскрытию собственного прошлого. Их можно понять, не зря ведь говорится, что «грехи прошлого имеют длинные тени». А мы, имея в виду крайнюю неразговорчивость хранителей архивов отечественных спецслужб, вернемся к истории гибели группы Игоря Дятлова.

Контролируемая поставка заняла подобающее ей место в арсенале оперативно-розыскных методов задолго до формального узаконивания самого термина. В этом исследовании уже упоминалась история с радиоактивной водой, добытой в 1954 г. латышскими националистами для английской разведки MI-6. Это была классическая операция по дезинформации враждебной разведслужбы, реализованная в форме «контролируемой поставки» образца, не являвшегося истинным и потому не имевшего никакой практической пользы для противника.

В 1957 г. кто-то передал американскому разведчику Джону Крейгу шапку из Томска-7. Теперь же подобный фокус американцы попытались провернуть с кем-то, кто работал в Челябинске-40. Однако на каком-то этапе — каком именно, сказать невозможно, — о существовании «крота» в закрытом городе*стало известно компетентным органам. Нельзя, кстати, исключать и того, что с самого начала пресловутый «крот» являлся «подставой» КГБ и вся оперативная игра затеивалась с целью создания устойчивого канала длительной дезинформации противника (история отечественных органов госбезопасности знает немало примеров такого рода оперативных комбинаций. Достаточно вспомнить упомянутого в этом исследовании Петра Кудрина, который полтора года кормил своего шефа с берегов Потомака рассказами о секретном заводе в Клину, замаскированном под фабрику термометров).

Как бы там ни было, Комитет решил сыграть с заокеанским противником в поддавки — устроить передачу особо ценного, в глазах вражеской разведки, материала. Американцам же комбинация, видимо, показалась настолько удачной, что для получения ценного груза из самого сердца советской атомной промышленности они специально направили «транзитных» агентов, которым предстояло перехватить «почтальона» в тайге. Не убить, разумеется, а встретиться и под заранее обговоренным предлогом осуществить прием-передачу ценного радиоактивного груза.

ГЛАВА 24 ВОЗМОЖНЫЕ КАНДИДАТЫ

Самый недоверчивый читатель в этом месте может подумать, что фантазия завела автора совсем уж далеко. И даже разочарованно покрутит пальцем у виска. Самый недоверчивый читатель понимает, что контролируемая поставка потому и называется «контролируемой», что движение ценного (либо опасного) груза требует постоянного наблюдения представителей правоохранительных органов. Его нельзя просто так отдать каким-то мальчишкам или студентам в надежде, что те все сделают правильно лишь потому, что они — хорошие ребята. Груз нуждается в контроле, в наблюдении и даже в охране от случайной утраты, хищения или повреждения. Рядом с грузом должен быть сотрудник правоохранительных органов, и желательно не один. Где такой человек в данном случае?

Он есть. И даже не один.

Начнем с Семена Золотарева. Надо сразу сказать, что этот человек уже много лет вызывал и вызывает всякого рода подозрения у значительного числа исследователей трагедии группы Игоря Дятлова. Все, что связано с ним, призрачно, все оказывается не таким, каким кажется изначально. Долгое время Золотарева подозревали в том, что он уголовник, который пошел в январский поход с целью решения неких проблем, связанных с нелегальной золотодобычей в Ивдельском районе. Подобную трактовку образа Семена Золотарева предложил несколько лет назад один из исследователей, выступавший в Интернете под ником Doctor, очень харизматичный, самобытный и интересный писатель, внесший в исследование трагедии Игоря Дятлова немало здравого смысла, которого, увы, зачастую не хватало и не хватает многим «самодеятельным исследователям» трагедии. Считается, что Doctor имел доступ к некоему «делу КГБ», вел частное расследование в интересах родственников некоторых погибших «дятловцев» и погиб в автомобильной катастрофе.

Такая вот печальная повесть с мрачной нотой «до» в эпилоге. Однако поспешим успокоить впечатлительных читателей — это все чистой воды легенда, всего лишь элемент шикарного мифа, придуманного Doctor’oм: никакого «дела КГБ» он не видел, расследований никаких не вел и в катастрофах не погибал. Однако заслугу этого талантливого мифомана переоценить трудно — он первым обратил внимание на очень странную фигуру Семена Золотарева.

Уже гораздо позже исчезновения Doctor’a другой серьезный исследователь трагедии группы Игоря Дятлова, упоминавшийся не раз Алексей Коськин, ввел в оборот ряд необыкновенно интересных документов, связанных с Семеном Золотаревым. Речь идет об автобиографии последнего, написанной в 1948 г. во время обучения на втором курсе Государственного института физической культуры Белоруссии (ГоИФКБ), двух характеристиках, полученных Золотаревым по результатам прохождения практик в минских школах, и «Учетной карточке инструктора туризма», содержащей летопись туристических достижений Семена. Кроме того, большой информационно-просветительский интернет-портал «Подвиг народа» обнародовал документы, связанные с награждением Золотарева орденом Красного Знамени в мае 1945 г., что позволило под новым углом взглянуть на жизненный путь этого человека.

Перечисленные выше документы необыкновенно интересны сами по себе, но не в этом их главная ценность — в контексте исторических реалий 1940—50-х гг. они дают весьма богатую пищу для размышлений. И заставляют сделать некоторые прелюбопытнейшие выводы. Проанализируем эти документы и попытаемся понять, что же там написано между строк.

Начнем с автобиографии Семена Александровича. Этот документ представляет собою приложение к анкете, заполняемой в обязательном порядке для отдела кадров при трудоустройстве или поступлении в учебное заведение. Золотарев, как видим, написал автобиографию почему-то в конце второго курса (впрочем, тому могут существовать вполне невинные объяснения — его попросили переписать прежнюю автобиографию с целью уточнения неких деталей либо автобиография была написана для оформления допуска к занятиям на военной кафедре, начинавшимся в советских вузах обычно на третьем курсе. Следует подчеркнуть, что обязательное обучение на военных кафедрах во всех советских вузах вводилось с 1 сентября 1944 г. по постановлению Совета Народных Комиссаров СССР № 413 от 13 апреля 1944 г., т. е. Государственный ордена Трудового Красного Знамени институт физической культуры Белоруссии также осуществлял подготовку офицеров запаса). Самое интересное в документе, обнаруженном Алексеем Коськиным, — не время написания, а содержание.

Надо сказать, что документы такого рода заполнялись с соблюдением строгих формальных требований как по оформлению, так и содержанию. Часть таковых излагалась в «шапке» документа, на его первой странице, служившей своего рода памяткой автору, часть — сообщалась работником отдела кадров при выдаче бланка в виде напоминания («писать развернуто, без сокращений, помарок, зачеркиваний и подчеркиваний, отразить все изменения в документах, смену имен и фамилии, свадьбы-переезды-разводы, ничего не упустить…»). Впрочем, написание автобиографии — это как езда на велосипеде: если один раз у тебя получилось, то полученный навык не утратишь. Поэтому «кадровики» обычно обходились без долгих наставлений и лишь осведомлялись: «Писать автобиографию уже доводилось? Как это делать, знаете?»

Семен Алексеевич Золотарев к июню 1948 г., разумеется, уже прекрасно знал, как надо правильно писать автобиографию. Можно не сомневаться, что он уже не раз сочинял такого рода документы. И тем удивительнее многочисленные «косяки», нестыковки и умолчания, которыми изобилует вышедший из-под его пера текст. Их появление невозможно объяснить неловкостью слога, письменная речь Семена как раз очень легка, текст прост и читабелен. Но имеющиеся в автобиографии Золотарева «области умолчания» не только недопустимы для советского студента тех лет, но и по-своему красноречивы. Они очень многое способны рассказать об этом человеке даже спустя шесть с лишним десятилетий. Попробуем предвзято разобрать этот замечательный документ.

Четкий, выработанный почерк Семена Золотарева ясно свидетельствует о том, что ему немало доводилось работать письменными принадлежностями. Что, вообще-то, несколько удивляет, когда знакомишься с обстоятельствами его жизни. Родившийся 2 февраля 1921 г. в станице Удобная Краснодарского края Семен вступил в комсомол в 1938 г., а 10-летнюю школу закончил только в 1941 г., т. е. в возрасте 20 лет. Само по себе это событие не следует считать чем-то необычным для того времени — такое встречалось довольно часто (не станем вдаваться в причины, просто примем как факт). Закон СССР «О всеобщей воинской обязанности», принятый Верховным Советом СССР 1 сентября 1939 г., предусматривал возможность предоставления отсрочки от призыва учащимся средних школ для окончания обучения, но до тех лишь пор, пока им не исполнится 20 лет. Весеннего призыва в СССР не существовало вплоть до 1967 г., поэтому Золотарев, которому 20 лет исполнилось в самом начале 1941 г., спокойно дожидался осени (призыв проходил в период с 15 сентября по 15 октября). И даже начавшаяся 22 июня 1941 г. Великая Отечественная война не сразу его задела. Так что с призывом на действительную военную службу у Семена все обстояло благополучно, хотя с точки зрения современных представлений — несколько странно. Но странность эта, как было показано, кажущаяся.

Настоящие странности возникают дальше. Итак, на действительную военную службу Семена Александровича Золотарева призвали 19 октября 1941 г., а в первый бой с фашистскими захватчиками он вступил аж 10 мая 1942 г., т. е. спустя почти 7 месяцев. Принимая во внимание, как перемалывались осенью и зимою 1941-го добровольческие дивизии, поспешно сформированные из жителей Москвы и Ленинграда и немедля брошенные на передовую, задержке в 7 месяцев нельзя не удивиться. Подобной задержке в ту невеселую годину обрадовался бы любой призывник…

Однако дальше — больше. В совершенно удивительных выражениях Золотарев описал свое участие в Великой Отечественной войне: «В бой вступил 10 мая 1942 года и после этого на боевых операциях, боевых заданиях был на протяжении всей войны». Советское кадровое делопроизводство четко разграничивало службу в Действующей армии и участие в боевых действиях. Дело в том, что за последние выслуга считалась по принципу «сутки — за трое». Участие в боевых действиях отражалось в солдатской книжке записями, сделанными строевой частью полка (либо отдельной воинской части — бригады или батальона) на основании приказа по армии. Приказ четко фиксировал эту дату, буквально с такой формулировкой: «С (такого-то числа) считать Армию участвующей в боевых действиях». И для всех военнослужащих этой армии выслуга считалась с этого дня «сутки за трое», пока новый приказ по армии не отменял действие старого. Все периоды времени, в течение которых армия считалась воюющей на фронте, фиксировались в солдатских книжках всех солдат этой армии наподобие того, как в трудовых книжках мирных граждан отражался трудовой стаж. И пограничник, отсидевший всю войну на острове Врангеля или на Чукотке, ни при каких условиях не мог быть признан участником боевых действий, хотя и отбыл все это время призванным на действительную военную службу. (Тут же можно указать и на то, что на военнослужащих офицерского состава, принимавших участие в боевых действиях, распространялось право ускоренной выслуги воинского звания с переходом на очередное высшее звание — это была весьма существенная льгота, которой были лишены остальные офицеры Действующей армии. К Золотареву данная норма отношения не имела — он был сержантом, но для иллюстрации сказанного выше вполне годится.)

Все фронтовики эти нюансы прекрасно знали. И работники отделов кадров по всей нашей необъятной стране знали разницу между «службой в действующей армии» и «участием в боевых действиях». И в анкетах, и в автобиографиях обычно делалась краткая типовая запись примерно такого содержания: «В период с (дата) по (дата), с (дата) по (дата) и с (дата) по (дата) принимал участие в боевых действиях». Допускались уточнения в произвольной форме типа: «Принимал участие в освободительном походе Красной Армии в Восточную Европу», или «освобождал братскую Украину от фашистского ига», или «Участник битвы за Кавказ». Это пожалуйста… но упоминать о «боевых операциях» и «боевых заданиях» почиталось совершенно неуместным. И так понятно, что на фронте операции и задания «боевые», а рассказы рассказывать про то, как касками «мессершмиты» сбивались, в отделе кадров не надо, эти басни нужно поберечь для другого места и иной компании.

Сказанное выше в полной мере относилось и к участникам партизанского движения. Партизаны имели точно такие же солдатские книжки, что и солдаты на фронте. Они хранились в строевой части Штаба партизанского движения. Приказами штабов отряды вводились в боевые действия и выводились из них, и система учета движения личного состава была во всем аналогична той, что имела место в регулярной армии. Исключений в то время быть не могло ни для одной из категорий военнослужащих. В данном же случае мы видим очевидное отклонение от общепринятого порядка оформления документов, допущенное Золотаревым явно с ведома работника отдела кадров.

Немного больше информации о воинском пути Семена сообщает его наградной лист, размещенный на сайте «Подвиг народа». Из этого документа, подготовленного уже в самом конце войны и утвержденного Военным Советом 70-й армии 15 мая 1945 г., мы можем узнать следующее: «(Золотарев) Участвовал в боях на Донском и Сталинградском фронтах, при освобождении западных областей Белоруссии. При вторжении в Восточную Пруссию и Померанию — в составе 3-го гвардейского Гродненского кавалерийского корпуса 2-го Белорусского фронта в январе, феврале и марте 1945 г.». В том же наградном листе кратко упоминается, что Золотарев был награжден медалью «За оборону Сталинграда». А 15 мая 1945 г. за проявленные в ночь с 21 на 22 апреля мужество и героизм Семен получил орден Красной Звезды.

На тот момент Золотарев служил уже в 13-м моторизованном понтонно-мостовом ордена Александра Невского полку. Данный полк не имел ни малейшего отношения к упомянутому 3-му гвардейскому кавкорпусу — это известно совершенно точно, поскольку 13-й моторизованный понтонно-мостовой полк входил в состав Действующей армии очень недолго, чуть больше месяца — с 5 апреля по 9 мая 1945 г. Об этом сообщает самый надежный источник, какой только можно вообразить — Приложение к Директиве Генерального штаба от 18 января 1960 г. № 170023 под несколько неудобоваримым названием «Перечень № 16 (Полков связи, инженерных, саперных, понтонно-мостовых, железнодорожных, дорожно-эксплуатационных, автомобильных, автотранспортных и др. отдельных полков, входивших в состав Действующей армии в годы Великой Отечественной войны 1941—45 гг.)»… Таким образом, и наградной лист не очень-то проливает свет на военное прошлое Семена Александровича, из него мы лишь узнаем, что встретил он победный 1945 г. в 3-м гвардейском кавкорпусе, а в апреле очутился почему-то в 13-м ордена Александра Невского моторизованном понтонно-мостовом полку, для которого, кстати, участие в боевых действиях фактически закончилось 3 мая с выходом 70-й армии к побережью Балтийского моря в районе Висмар-Штеттин. Но это так, к слову. Вернемся же пока к дальнейшему рассмотрению автобиографии Семена Алексеевича.

Из все той же автобиографии нам известно, что Золотарев стал кандидатом в члены ВКП(б) в сентябре 1944 г., проходя службу в рядах 48-й армии 2-го Белорусского фронта. А вот с момента расформирования Сталинградского фронта 31 декабря 1942 г. до вступления в партию в послужном списке Семена странный пробел. И немалый — в 20 месяцев! Пробел тем более необъяснимый, что строевые части штабов достаточно скрупулезно описывали фронтовой путь подчиненного личного состава — любой читатель может составить об этом собственное мнение, посмотрев наградные листы военнослужащих на сайте «Подвиг народа». И какова же судьба Семена Золотарева в составе соединений 2-го Белорусского фронта на завершающем этапе войны? Сначала Золотарев тянет солдатскую лямку в 48-й армии (конец сентября — декабрь 1944 г.), затем в 3-м гвардейском кавкорпусе (январь — март 1945 г.), а уже после этого — в рядах доблестной 70-й армии (апрель — май 1945 г.). Он крутится внутри 2-го Белорусского фронта буквально как юла, каждые три месяца отбывая к новому месту службы. Не вызывает вопросов, когда штаб перебрасывает с место на место крупного военачальника — генерал или маршал должен быть там, где его опыт наиболее востребован. Но обычный старший сержант, командир отделения, ценности для армии не представляет — таких сержантов миллионы. Никто не станет устраивать подобные ротации на фронте, где строевые части воюющих соединений и без того перегружены работой, поскольку непрерывно идет вал информации, требующей отражения в документах: кто-то из военнослужащих убит, кто-то ранен, но остался в армейском госпитале, а кого-то после ранения направили в эвакогоспиталь и дальше в тыл, с исключением из списков части, кто-то вообще пропал без вести… и все это надо отразить в формуляре и личном деле и переслать документы в зависимости от судьбы военнослужащего либо по новому месту учета либо в архив. В такой обстановке думать о переводе какого-то сержанта из одного соединения в другое никто даже и не станет — на это нет ни сил, ни времени. Да и целесообразности в этом тоже нет ни малейшей. Но… все сказанное верно только при одном условии — если мы имеем в виду обычного сержанта, самого что ни на есть заурядного. Поскольку Золотарева чья-то невидимая рука заботливо переводила из одного соединения в другое каждые три месяца, можно сказать со стопроцентной уверенностью, что Семен Алексеевич был далеко не простым старшим сержантом. Было в нем нечто такое, что делало его в глазах начальства человеком особым. Причем речь идет о начальстве очень высоком — уровня штаба фронта, поскольку Золотарев спокойно перемещался между соединениями фронтового подчинения, но при этом за пределы 2-го Белорусского фронта не выходил.

Не будем пока делать поспешных выводов, а просто запомним отмеченную странность — через некоторое время нам придется к ней вернуться.

Пока же продолжим изучение автобиографии Семена Александровича. Странности в этом документе отнюдь не исчерпываются невнятным описанием воинской службы. Семен Золотарев в своей автобиографии упомянул о четырех правительственных наградах, полученных, если следовать смыслу текста, за участие в боевых действиях. Чтобы сразу внести ясность, сообщим, что Золотарев был награжден орденом Красной Звезды и тремя медалями — «За оборону Сталинграда», «За взятие Кенигсберга» и «За победу над Германией в Великой Отечественной войне». Однако он не перечислил эти награды, не указал их номера (в случае с орденом) или номера наградных удостоверений (для медалей). Подобное умолчание в то время представлялось совершенно недопустимым в документах такого рода. Не следует забывать, что Золотарев обучался в Минске, в столице республики, где хватало пресловутого «бандподполья», как националистического, так и уголовного. Разного рода «ряженые» преступники выдавали себя за военнослужащих, пытаясь легализоваться, использовали чужие документы, в том числе и наградные удостоверения. Документ, подтверждающий факт награждения, является важным элементом успешной легализации — это одна из аксиом конспирации. Кадровые службы проводили проверки соответствия номеров медалей, орденов, ведомственных почетных знаков датам и месту их вручения — это был весьма важный элемент контрразведывательного обеспечения.

Чтобы было понятно, как в те времена выглядела правильно оформленная автобиография, приведем фрагмент таковой, написанный собственноручно генералом А. А. Власовым, тем самым, что в годы войны перешел к фашистам и возглавил РОА. Автобиография была написана им в 1940 г., но упомянутые нами требования по полноте сообщаемых сведений оставались в силе еще многие десятилетия спустя. Вот интересующая нас выдержка: «С июля 1937 г. командовал 215-м стрелковым полком, с ноября 1937 г. командовал 133-м стрелковым полком до мая 1938 г., с мая 1938 г. — начальником 2-го отдела штаба Киевского особого военного округа до сентября 1938 г., с сентября 1938 г. назначен командиром 72-й стрелковой дивизии Киевского особого военного округа и был отправлен в правительственную командировку по заданию партии и правительства, каковую и закончил в декабре 1939 г. <…> В РККА награжден медалью «XX лет РККА» № 012543. За правительственную командировку представлен к награде орденом СССР».

В этой выдержке обращает на себя внимание не только детальное перечисление всех перемещений по служебной лестнице, но и указание номера медали. Есть и упоминание о не полученном покуда ордене… В автобиографиях, подчеркнем, указывались даже номера почетных знаков, не являвшихся правительственными наградами в строгом смысле (правильнее было бы классифицировать их как «ведомственный юбилейный знак»).

Можно привести еще один любопытный пример скрупулезного отношения кадровых органов к наградам подотчетного контингента. Когда летом 1953 г. арестовали пресловутую «банду Берия», Прокуратура СССР затребовала на арестованных справки кадровых органов. В этих справках содержалась исчерпывающая информация о награждениях: название награды, номер, дата выхода приказа о присвоении. Вот маленькая выдержка из справки, выданной Управлением кадров МВД, скажем, на Богдана Захаровича Кобулова: «Награды: орден Трудового Красного Знамени Груз. ССР № 280/ 10.04. 31; знак «Почетный работник ВЧК-ГПУ(ХУ)» № 202/ 20. 12. 32; орден Ленина № 3587/ 22. 07. 37 <…>». А теперь вопрос: как отдел кадров Минского института физкультуры мог вести учет наград того же самого Золотарева, если последний не представил необходимую информацию?

Ситуация выглядит несколько абсурдной. Глухое упоминание о четырех наградах, сделанное словно бы через силу. А ведь четыре боевых награды для старшего сержанта — это по меркам военного и послевоенного времени очень немало. Советская власть не разбрасывалась наградами для нижних чинов и к юбилеям их не вручала, особых иллюзий на сей счет питать не следует. Достаточно вспомнить сводные полки фронтов, проходившие по Красной площади во время Парада Победы в июне 1945 г. Среди шедших в их шеренгах старшин, сержантов и рядовых очень и очень многие имели по одной-две медали либо вообще были без наград. А ведь в сводные полки включались лучшие военнослужащие (конечно, был важен и рост не ниже 170 см, но этот критерий не был определяющим, ведь солдат с таким ростом были миллионы). А у Золотарева мы видим четыре боевые награды, полученные в военное время! Да это же герой!

Фотографии Парада Победы на Красной площади 24 июня 1945 г. Обратите внимание на то, как много военнослужащих рядового и сержантско-старшинского состава награждены одной-двумя медалями либо не имеют наград вообще. Процент неоднократно награжденных резко возрастал среди старшего офицерского состава, среди же младших чинов очень немногие получали четыре-пять медалей. Дело вовсе не в отсутствии мужества — просто смертность этой категории военнослужащих в условиях боевых действий в процентном отношении многократно превышала аналогичный показатель для старших офицеров.

Читая автобиографию Семена Алексеевича, можно подумать, что перед нами просто скромный человек, но в кадровом делопроизводстве нет понятия «скромный». Есть понятия «сокрытие сведений» и «умышленное сокрытие сведений» — именно такими категориями оперирует «кадровик». Совершенно очевидно, что Семен Золотарев не мог скрыть наличия четырех военных наград, поскольку по разным торжественным случаям был вынужден надевать их и демонстрировать общественности, но… но при этом он явно не желал акцентировать внимание на их обладании. Странно? Еще как, особенно если припомнить, что автобиография была им составлена в 1948 г., когда фронтовики были окружены всеобщей любовью и почтением.

Идем дальше. Семен Золотарев скромно упоминает о том, что был комсоргом батальона «13-го мотоинженерного и механизированного полка» (так дословно, но правильнее все же написать «13-й моторизованный понтонно-мостовой полк»). Опять же, пишет он об этом как-то между прочим, не приводя никаких дат (сразу поднимаем глаза выше и вчитываемся в то, как описывал свои назначения будущий изменник Родине А. А. Власов). Сейчас мало кто вспомнит, что комсорг батальона — это вообще-то большая должность в войсках. Во-первых, «освобожденная», а во-вторых, офицерская. Золотарев, однако, в годы войны офицером не был; он являлся старшим сержантом, т. е. был приписан к сержантско-старшинскому составу. Ладно, можно сделать поправку на боевые действия, убыль офицеров, которых постоянно не хватало, несмотря на ускоренные выпуски в училищах. Должность комсорга имела важную особенность, отличавшую ее от всех прочих офицерских должностей в звене «батальон — полк». А именно: комсорг был первым помощником особиста; выражаясь иначе, это была низовая опора военной контрразведки, источник всяческих сведений о настроениях как солдатской массы в целом, так и отдельных военнослужащих. Еще одно интересное следствие работы в этой должности — она требовала доброжелательного отношения к подчиненным и умения идти на контакт.

На некоторых форумах, посвященных трагедии группы Игоря Дятлова, всерьез обсуждались предположения о возможном конфликте между Золотаревым и другими членами группы, например Дятловым илиТибо-Бриньолем. Мол, мужлан, годящийся в отцы интеллигентным туристам, пытался подмять под себя молодых ребят, «строил» их, скандалил, приставал к девушкам. Родились даже очень странные гипотезы о связывании Золотарева в палатке (да-да, именно Золотарева!), основанные на удивительных по своей эфемерности умопостроениях. Предположение о конфликтности Семена следует признать совершенно оторванным от земных (а точнее советских) реалий. Можно не сомневаться, что человек, бывший комсоргом на фронте, умел находить общий язык с самыми разными людьми — этому искусству его научила сама жизнь. Комсорги поднимали свои подразделения в атаки — и это не пафосное преувеличение, это правда, которую подтверждают все воевавшие ветераны. У комсорга не было шансов отсидеться в блиндаже — он вставал под пули первым, увлекал подчиненных личным примером. Если комсорг был «идиот по жизни» и горлопан, то его после первого же боя находили с пулей в спине, — и это не преувеличение, так действительно бывало, сохранились подобного рода военные предания, не отмахнуться от них. Поэтому политруки и комсорги, пережившие Великую Отечественную войну в боевых порядках рот и батальонов, были отличными товарищами, справедливыми руководителями и настоящими мужчинами. В этом можно быть уверенным. Лучшая характеристика Золотареву как человеку и гражданину — его воинский путь и должность комсорга сначала роты, а потом батальона на фронте.

Однако в данный момент нас интересует не психологический портрет Семена Алексеевича, а его извилистый жизненный путь. Из чтения его автобиографии он (жизненный путь) яснее не становится. О своих фронтовых дорогах Золотарев написал предельно скупо и невнятно: весь свой фронтовой путь Семен почему-то свел к апрелю 1945 г., когда ему довелось наводить переправы через Одер в составе 13-го моторизованного понтонно-мостового полка. А как же 1942 год? а 43-й? а весь 44-й, наконец? Где был Семен Золотарев и что он делал, если впервые принял участие в боевых действиях аж 10 мая 1942 г.?

Поспешим внести ясность: если кто-то решил, что герой нашего повествования надумал обмануть отдел кадров и приписал себе несуществующие заслуги, то это в высшей степени ошибочное суждение. Не забываем, что автобиография Золотарева была написана 16 июня 1948 г. в Минске, в столице Советской Белоруссии. То было время весьма и весьма непростое. Во всех смыслах. Народ жил очень скудно, декабрьская 1947 г. денежная реформа и отмена продуктовых карточек вызвали рост цен по всей стране. Города на западе СССР стояли еще не отстроенными. Жителям Минска в 1946–1947 гг. было запрещено закрывать окна гардинами, поскольку в городе практически не было уличного освещения и свет из окон жилых домов должен был хоть как-то освещать улицы. Это была пугающая пора разгула кровавого послевоенного бандитизма. Кроме того, на свободе еще оставались во множестве пособники оккупантов, не разоблаченные покуда госбезопасностью (вот тут мы сразу вспоминаем описанную в предыдущей главе историю американского агента Ивана (Янко) Филистовича, заброшенного в Белорусскую ССР в сентябре 1951 г. и повстречавшего бандгруппу, действовавшую со времен Великой Отечественной войны). Многие преступники скрывались под чужими именами, использовали чужие документы, а потому кадровые подразделения всех государственных организаций были исключительно внимательны и требовательны к принимаемым документам. Забыть что-то написать в своей автобиографии (да тем более забыть о периоде недавней войны!) значило сразу навлечь на себя самые серьезные подозрения и вызвать пристрастную проверку. А быть изобличенным во лжи означало в ту пору почти неминуемую дорогу сначала в райотдел МГБ, а потом, глядишь, и в ГУЛАГ.

Так что можно не сомневаться — все, что Золотарев написал о себе в автобиографии, — правда. Однако очень-очень неполная. Причем эта неполнота допущена с санкции работника отдела кадров. И отнюдь не рядового инспектора, а именно руководителя, потому что документ не подвергался уточнению и не был уничтожен; наоборот, он был принят и сохранен в архиве. Значит, на то была санкция руководителя подразделения.

Итак, мы видим:

1. Текст автобиографии Семена Золотарева содержит неточности, недопустимые в документах такого уровня по формальным признакам. Неточности эти допущены автором умышленно, поскольку к этому времени Золотарев уже неоднократно сочинял автобиографии: при подаче документов в Московское военно-инженерное училище, последующем переводе в Ленинградское военно-инженерное училище, поступлении в Институт физкультуры, вступлении в партию и т. п.

2. Золотарев — это однозначно! — дал пояснения по тексту автобиографии работнику отдела кадров, скорее всего начальнику. Следует помнить, что в те времена начальник отдела кадров (тем более столичного вуза!) был либо действующим сотрудником госбезопасности, откомандированным в штат предприятия, либо работником из так называемого «действующего резерва», вышедшим на пенсию (часто по инвалидности или болезни) и продолжающим выполнять работу в интересах своей alma mater.

3. Пояснения Золотарева (и это обязательно!) были проверены и приняты к сведению как удовлетворительные (т. е. соответствующие действительности).

4. Более того, можно с очень большой вероятностью утверждать, что сам же «кадровик», по требованию которого была написана эта автобиография, подсказал Золотареву, как лучше ее написать, дабы грамотно обойти молчанием те моменты, о которых следовало умолчать.

Поэтому оснований сомневаться в правдивости написанной Золотаревым биографии у нас нет. Но ее правдивость лишь усиливает ощущение странности судьбы этого человека. Прошедший всю войну сержант не имел ранений! Прямо-таки невероятное везение, особенно если вспомнить, что мужчины его поколения — т. е. родившиеся в 1921–1922 гг. — погибли чуть ли не поголовно: 97 % из них не пережили войны! Именно тотальная гибель молодых мужчин этого и близких с ним возрастов привела славянский этнос в СССР к появлению той демографическую ямы, последствия которой сказываются до сих пор. Погибли почти все, а Золотарев даже ранен не был. Так и хочется спросить: да был ли он на фронте вообще? Но вопрос этот риторический, ибо ответ нам известен — Золотарев на фронте был, по крайней мере зимою во время Сталинградской битвы 1942 г. и с сентября 1944 г.

Так о чем же свидетельствуют все эти странные умолчания и нестыковки, столь обильно рассыпанные по всему тексту автобиографии этого человека?

Прежде всего, мы можем не сомневаться в том, что Семен Золотарев совершенно не боялся проверки своей анкеты ни кадровой службой Института физкультуры, ни более компетентными органами. Автобиография являлась документом во многом формализованным, ее нельзя было написать, руководствуясь принципом «что хочу — то и кропаю». Просто потому, что документ возвратили бы автору и попросили переписать с соответствующими уточнениями пропущенных деталей и дат. В послевоенную пору у каждого начальника отдела кадров лежали в сейфе набор специальных брошюр с грифом «секретно», в которых приводилась подчиненность подавляющего большинства воинских частей армии, авиации и флота в годы войны (так называемые «Перечни вхождения воинских частей в состав действующей армии». Этих «Перечней…» было более двух десятков). По такой брошюре можно было за несколько минут, не поднимаясь со стула, проверить, в какую армию и в составе каких фронтов входили те или иные дивизии и полки, вплоть до отдельных батальонов. Автобиографии для того и подавались отделу кадров, чтобы по их содержанию можно было провести быструю проверку жизненного пути автора в военное время, а отнюдь не для того, чтобы девушка-машинистка во время обеденного перерыва могла почитать ее от скуки.

Можно не сомневаться в том, что Семен Золотарев умышленно описал свою жизнь неполно и неточно, но сие было возможно лишь в том случае, если изложенная в его автобиографии легенда была полностью согласована как с начальником отдела кадров, так и с куратором Института физкультуры из МГБ. Другими словами, в минском Управлении МГБ про Семена все знали и никаких подозрений в его адрес не имели. Неожиданный вывод, правда?

А вот теперь самое время вспомнить про странные ротации старшего сержанта Золотарева внутри соединений 2-го Белорусского фронта. Как было сказано, подобные перемещения были совершенно невозможны для обычного военнослужащего в таком звании. За одним только исключением, подчеркну — единственным! Такие перемещения могли иметь место лишь в том случае, если военнослужащий выполнял поручения военной контрразведки СМЕРШ. Причем не дивизионного, корпусного или армейского отделов, а Управления СМЕРШ фронта. Только фронтовое Управление могло так свободно и стремительно перебрасывать нужного ему человека из одного соединения в другое. Несмотря на секретность выполняемых Золотаревым поручений, носили они характер довольно заурядный — он был обычным осведомителем, который внедрялся в воинский коллектив для «освещения» оперативной обстановки изнутри. Он находился на связи с оперативным уполномоченным части, в которой служил, и сообщал тому о настроениях своих товарищей по оружию, подозрительной или преступной деятельности, свидетелем которой ему довелось стать. Необходимость таких переводов состояла в том, что в частях и подразделениях, ведущих активные боевые действия, имели место потери внутренней агентуры СМЕРШа, которая погибала и получала ранения наряду с остальными военнослужащими. Завербовать новых «конфиденциальных помощников» оперуполномоченный зачастую просто-напросто не успевал. Тем более что завербовать — это лишь полдела, человека надо обучить хотя бы элементарным навыкам конспирации и специфике ремесла. На фронте на это зачастую не оставалось времени, особенно в условиях активных боевых действий и больших потерь личного состава. Поэтому для компенсации потерь производилась систематическая перегруппировка агентуры. Управление СМЕРШа фронта «тасовало» проверенных в деле осведомителей, забирая их из частей, находившихся на спокойных участках, и перебрасывая туда, где имели место потери агентуры. Это была нормальная практика, оправданная временем и стоявшими перед СМЕРШем задачами.

Можно не сомневаться в том, что Золотарев был «конфиденциальным сотрудником» Управления СМЕРШ 2-го Белорусского фронта на завершающем этапе Великой Отечественной войны. То, что он подчинялся оперативному сотруднику фронтового Управления (т. е. высокого звена), заставляет думать, что Семен имел немалый стаж агентурной работы, соответствующий опыт и определенные заслуги. Другими словами, Золотарев был вовсе не рядовым «стукачом», каковых должно быть по 2–3 на каждую роту. Какие-то его личные качества и заслуги привлекли внимание высокопоставленных сотрудников военной контрразведки, выделивших его из общей многотысячной массы «конфиденциальных сотрудников».

Приняв все изложенное выше во внимание, мы поймем, почему автобиография Золотарева не вызвала никаких вопросов ни со стороны работников отдела кадров института, ни со стороны работников территориального подразделения МГБ.

Вернемся, впрочем, к дальнейшему изучению жизненных коллизий Семена Алексеевича — на этой стезе нас ждут новые занимательные открытия. С окончанием войны Золотарев, судя по его автобиографии, поступил в «Московское инженерное училище». По смыслу, речь идет о Московском Краснознаменном военно-инженерном училище (МКВИУ), располагавшемся тогда в подмосковном Болшеве. То есть Семен выбрал для себя стезю офицера, что логично для человека, хорошо знающего воинскую службу и уже набравшего немалую выслугу (с учетом «боевых».). Но далее мы видим новые «непонятки» — Золотарев дословно описывает случившееся следующими словами: «В 1945 г. в июне месяце меня послали учиться в Москву, в инженерное училище. В апреле 1946 г. Московское училище было расформировано и курсантский состав был направлен в Ленинградское военноинженерное училище. По Указу Президиума (Верховного Совета) СССР о последней демобилизации меня демобилизовали в распоряжение местного РВК». Совершеннейшая невнятица… По смыслу фразы можно решить, что речь ведется о Минском горвоенкомате, ведь написана-то автобиография в Минске! Ан нет! На самом деле Золотарева откомандировали по месту его призыва — в Удобненский РВК (в станице Удобная Краснодарского края), о чем с очевидностью свидетельствует обнародованное Алексеем Коськиным командировочное предписание явиться в указанный районный военкомат для постановки на учет не позднее 8 августа 1946 г. Этот же документ сообщает о выдаче Золотареву на руки его красноармейской книжки, продовольственного, вещевого и денежного аттестатов, требования на проезд железнодорожным (водным) транспортом и запечатанного конверта с характеристикой на самого себя. Воинский учет — дело серьезное, уклонение от него чревато уголовной ответственностью, практически неминуемой в те мрачные, невеселые времена, когда Власть не знала слова «толерантность» и не имела привычки прощать собственному народу его долги, оброки и обязательства. Как думает проницательный читатель: Золотарев выполнил требование о постановке на воинский учет в Удобнинском РВК до 8 августа 1946 г.? С ответом спешить не надо, он вовсе не так очевиден…

Короче говоря, Семен Алексеевич распрощался летом 1946 г. с Советской Армией, оставил славный город на Неве и очутился — нет, не в родных пенатах, отнюдь не под боком у родителей — отца, местного фельдшера, и матери-домохозяйки. Семен решается на поступок, мягко говоря, дерзкий, а по сути своей — незаконный. Он уезжает в Минск, в Белоруссию, и… остается там. И становится не каким-нибудь каменщиком на стройке или ассенизатором-водовозом, а студентом замечательного Государственного ордена Трудового Красного знамени института физкультуры Белоруссии (ГоИФК). Вот это кульбит, которому стоит поаплодировать! Поскольку бывшие фронтовики не пользовались при поступлении никакими льготами и, как нетрудно догадаться, уровень их подготовки был куда ниже, чем у вчерашних выпускников школ (единственное снисхождение для отслуживших действительную военную службу — бесплатные подготовительные курсы). Кроме того, вчерашние военнослужащие не получали никаких поблажек при обучении, а Золотарев, как нам известно из его характеристики, полученной по окончании института, учился на «отлично» и являлся государственным стипендиатом. Что тут скажешь? — человек имел голову на плечах.

Впрочем, оставим эти сентенции и вернемся к анализу его жизненного пути. 15 августа 1946 г. Семен Алексеевич, уже просрочивший явку в Удобненский райвоенкомат, пишет заявление (озаглавленное по-военному «Рапорт») на имя «Директора ГоИФКБ» (так в те времена называлась должность «ректора») с просьбой разрешить ему, Золотареву, приступить к занятиям в институте не с 1 сентября, а с 10-го. Мотивация самая что ни есть прозаическая — необходимость съездить на малую Родину, в станицу Удобную, повидать родителей, которых не видел с 1941 г. Вообще говоря, подобное обращение — это просто наглость. Абитуриент совершил грубейшее нарушение закона о воинском учете, фактически уголовно наказуемое преступление, а после этого, не отучившись еще ни одного дня, просит дать ему прогулять начало семестра! Но… директор разрешил. Кстати, и в последующие годы он будет разрешать Золотареву задерживаться в начале учебного года и приступать к учебе с опозданием на неделю, а то и больше.

Нельзя не признать: Семен — ловкач, он сделал то, чего сделать в те годы было решительно невозможно. Он умудрился встать на воинский учет в Минске, точнее в военном столе Института физкультуры, нагло проигнорировав предписание отправиться в Краснодарский край и стать на воинский учет в Удобненском РВК. Это было решительно невозможно для любого рядового человека — его бы просто не поставили на учет в Минске, сказав, возможно даже не слишком вежливо, примерно следующее: «Товарищ старший сержант запаса! В стране существуют определенные правила постановки и снятия с воинского учета, и вам надлежит их выполнять. Вас откомандировали в Краснодарский край, так что будьте любезны стать на воинский учет там, а затем, открепившись, приезжайте к нам. А то вас, таких умных, сейчас полстраны в Минск прикатит! Валите-ка отсюда, пока мы официально не проинформировали органы МВД о появлении у нас уклониста…». У какого-нибудь обычного сержанта запаса приемная комиссия просто не приняла бы документы для поступления по причине формальной невозможности сделать это… Золотареву же, как мы видим, грубо не ответили, а напротив, приняли его документы, допустили к экзаменам и в итоге зачислили в институт. С обычными людьми в те времена так не бывало, колхозам и заводам нужны были рабочие руки, а если все мужики побегут учиться в институты, то кто будет работать?!

Объяснение столь странному поступлению Золотарева в Минский институт физкультуры может быть лишь одно — некое серьезное ведомство очень нуждалось в том, чтобы он там учился и успешно его закончил. Это ведомство могло убрать (и убрало) с его пути все административные препоны и устранило все проблемы, которые потенциально могли ему грозить. Причем ведомство это себя не афишировало, рекомендательных писем не слало (по крайней мере, в открытых архивных фондах писем таких не существует), и авторитет у этой организации был такой, что противостоять ему никто не мог. Все выглядело так, будто происходило само собой, но надо ясно понимать, что само собой такие события не случаются. Вряд ли за Золотарева ходатайствовала партийная или комсомольская структура — не тот у него был уровень, да и сами эти организации никогда особо не конспирировались. Но вот если мы вспомним работу Золотарева на СМЕРШ в годы войны, то вопрос о том, чьим же протеже он являлся, отпадет сам собою.

Летом 1946 г. Семен Алексеевич понадобился Министерству госбезопасности СССР в качестве студента гражданского вуза. И его быстренько сделали студентом, несмотря на аттестат 1941 г., полный троек, несмотря на пять лет войны, за которые он позабыл весь школьный курс, который даже толком и не знал. Если в интересах безопасности страны надо, чтобы товарищ Золотарев Семен Алексеевич обучался в минском вузе, то он обучаться там будет! Так и случилось, кто бы сомневался…

И вот тут самое время поинтересоваться, а чему же обучался Семеен Алексеевич в замечательном орденоносном Минском институте физкультуры? Документы, полученные недавно в архиве Института Фондом исследования трагедии группы Игоря Дятлова (екатеринургской общественной организацией под руководством Юрия Константиновича Кунцевича), отчасти проливают свет на минский период жизни Золотарева. Благодаря этим документам ныне доподлинно известно, что Семен Алексеевич закончил специальный факультет ГоИФК. Данное обстоятельство сразу придает коллизиям его жизни определенную интригу.

Первая страница зачетной книжки № 35/194 Золотарева Семена Алексеевича, студента специального факультета Белорусского ГоИФК

Дело в том, что спецфакультеты в институтах физической культуры — это факультеты, призванные готовить диверсан-тов-партизан на случай ведения военных действий. Идея их создания именно в подобных институтах довольно интересна и заслуживает того, чтобы сказать о ней несколько слов.

Во время так называемой «Зимней войны» с Финляндией в 1939–1940 гг. РККА столкнулась с острой необходимостью ведения разведывательной и диверсионной работы за линией фронта, однако силы и средства обычной воинской разведки оказались явно недостаточны для решения этих задач в условиях холодной и снежной зимы. Тогда по приказу начальника 5-го (разведывательного) управления Народного Комиссариата обороны (предтечи ГРУ Генштаба) комдива И. И. Проскурова при 9-й армии, воевавшей с финнами, был создан Особый лыжный отряд (так называемый ОЛО), который возглавил штатный офицер 5-го Управления — Хаджи-Умар Мамсуров.

Готовить из обычных солдат высококлассных лыжников было некогда, поэтому в ОЛО зачислили студентов-доброволь-цев Ленинградского института физкультуры им. П. Ф. Лесгафта, которые составили костяк подразделения. Всего студентов было 102 человека, им придали 10 лейтенантов Тамбовского пехотного училища, показавших лучшие результаты в лыжных гонках, а также 40 младших командиров срочной службы, призванных в армию из Сибири и северных районов страны. В отряд отбирали прежде всего тех, кто занимался силовыми видами спорта и контактными единоборствами, — боксеров, борцов разных стилей, лыжников, штангистов, гребцов. ОЛО располагал собственным узлом связи, медсанчастью и даже группой девушек-переводчиц, набранной из среды этнических карелов, финнов, лапландцев, шведов и иных коренных этносов Карелии и Скандинавии. Численность ОЛО никогда не превышала 300 чел. (вместе со вспомогательным и обслуживающим персоналом).

Ленинградские физкультурники оказались чрезвычайно эффективными разведчиками и диверсантами. Менее чем за 3 месяца активных действий они отыскали и разгромили штаб 9-й пехотной дивизии финской армии, захватив в плен двух офицеров и секретные документы оперативного отдела штаба, уничтожили зенитную батарею, пункт связи и т. п. Студент Института им. Лесгафта В. А. Мягков, чемпион страны по лыжным гонкам, бывший командиром взвода ОЛО, был посмертно представлен к званию Героя Советского Союза. Всего же боевых наград удостоились 67 членов Особого лыжного отряда (т. е. более 20 % личного состава!).

Урок, прямо скажем, пошел впрок, Разведуправление Наркомата обороны сделало необходимые выводы. В апреле 1940 г., выступая на совещании в ЦК ВКП(б), посвященном анализу ведения и итогов «Зимней войны», Мамсуров подробно рассказал о действиях ОЛО 9-й армии в период с января по март. Его предложение о «всемерном развитии в стране лыжного и оборонного видов спорта» нашло горячий отклик среди участников заседания. В том же апреле ЦК ВКП(б) принял решение о создании при физкультурных институтах специальных факультетов, ориентированных на выучку специалистов, способных в кратчайшие сроки пополнить разведподразделения действующей армии мастерами с высоким уровнем индивидуальной физической подготовки. Логика этого решения была проста и, безусловно, справедлива — профессиональный спортсмен, учившийся быть разведчиком и диверсантом 4 или 5 лет, будет выполнять поставленные задачи лучше любого солдата срочной службы и даже лучше молодого офицера, не наработавшего должный опыт.

Благодаря воспоминаниям П. А. Судоплатова ныне хорошо известна история Особой группы НКВД СССР и созданной на ее базе Отдельной мотострелковой бригады особого назначения НКВД СССР. Эта необычная воинская часть собрала элиту советских диверсионных сил времен Великой Отечественной войны, о ее боевом пути и делах той поры написано немало. Но мало кто знает, что в Особую группу привлекались не только этнические немцы, испанцы, чехи, австрийцы или иные иностранцы, получившие путевку исполкома III Интернационала. Более 200 человек, сражавшихся в составе диверсионно-разведывательных отрядов ОГ, являлись студентами спецфакультета Центрального института физкультуры и спортсменами общества «Динамо». Среди них были такие звезды советского довоенного спорта, как 9-кратный чемпион СССР по боксу Н. Ф. Королев и 10-кратный чемпион СССР по боксу С. С. Щербаков.

Методические наработки Заслуженного мастера спорта СССР К. Т. Булочко по основам тактики специальных подразделений и индивидуальной подготовке военнослужащих на долгое время стали своего рода эталоном для учебной литературы такого рода. На приведенных иллюстрациях из учебника «Физическая подготовка разведчика» (1945 г.) показаны приемы бесшумного убийства часового с использованием ножа в качестве оружия.

Окончание Великой Отечественной войны, продемонстрировавшей эффективность массового партизанского движения, потребовало определенным образом скорректировать подготовку на спецфакультетах. Теперь они должны были готовить не просто боевиков, обладающих отменными физическими данными и навыками диверсанта, а руководителей диверсионных групп и методистов, способных наладить подготовку личного состава в войсках. Не следует забывать, что вплоть до создания Варшавского Договора устойчивая вовлеченность некоторых стран Восточной Европы в соцлагерь была далеко не очевидна. До конца 1940-х гг. возможность развития Чехословакии, Польши и Венгрии по буржуазному пути отнюдь не исключалась (в ходе февральского 1948 г. политического кризиса в Чехословакии советские представители грозили Президенту Эдварду Бенешу самым настоящим государственным переворотом и гражданской войной!). Поэтому даже во второй половине 1940-х западная граница СССР фактически являлась границей соцлагеря и никто не мог исключить повторной оккупации западных районов страны в случае новой «Большой войны» с блоком капиталистических государств. На том этапе потребность в специалистах, способных быстро и на высоком профессиональном уровне развернуть партизанское движение на оккупированной территории, была очень велика.

Самодельный нож середины 1950-х гг. Примерно такой мог быть у участников похода. Лезвие из инструментальной стали (из дисковой фрезы), рукоятка из тика, в рукояти — отверстие под кольцо или «серьгу»-подвес.

Спецфакультеты давали специализированную подготовку руководителя диверсионного подразделения — это прежде всего касалось знаний минно-взрывного дела, практики захвата пленного и ведения интенсивного допроса, разведки объекта и проникновения на него, организации взаимодействия с легализованной агентурой, устройства тайников и всевозможных ловушек, знаний и навыков маскировки как на местности, так и оперативной (изменение внешности, использование поддельных документов, легендирование и легализация). Разумеется, студенты спецфакультетов отбирались МГБ и рассматривались как кадровый резерв спецслужбы, хотя они не являлись штатными сотрудниками и не привлекались к повседневной оперативной работе территориальных органов госбезопасности. Работа спецфакультетов курировалась местными органами госбезопасности, и лица, зачисляемые для обучения, вставали на специальный учет спецслужбы. Куда бы выпускники спецфакультетов ни направлялись после окончания вуза, везде им надлежало встать на учет территориального органа госбезопасности и в случае начала боевых действий (или иной чрезвычайной ситуации) они немедленно послушали в распоряжение упомянутого органа.

Говоря об обучении Семена Золотарева в Минском ГоИФК, необходимо упомянуть следующий интересный момент: в его зачетке отмечены такие занятия, как бокс, борьба, фехтование. (Кстати, фехтование — это вовсе не бой на шпагах или рапирах, как может подумать современный обыватель. Курс фехтования, разработанный для студентов спецфакультетов физкультурных институтов в 1940 г. известным советским спортсменом, заслуженным мастером спорта СССР по боксу капитаном РККА К. Т. Булочко, подразумевал обучение штыковому бою с примкнутым к оружию штыком, ножевому бою, бою саперной лопаткой, фехтованию палкой. Булочко известен также наставлениями по боксу и рукопашному бою, которые использовались как методические пособия в спортивных вузах. А в 1945 г. он выпустил весьма объемную работу «Физическая подготовка разведчика», в которой осветил самые разнообразные тактические приемы по преодолению водных преград, захвату и транспортировке пленных, бесшумному убийству часового без использования огнестрельного оружия и т. п. Кстати, упомянутая работа использовалась в качестве учебного пособия не только в Вооруженных силах, но и при подготовке студентов специальных факультетов.) Тем не менее при ее внимательном изучении нельзя не обнаружить довольно любопытную странность — учебная нагрузка в Минском ГоИФК была совсем небольшой, немногим более 20 учебных дисциплин, — и это за весь курс обучения!

На представленной фотографии стенда из музея полиции Санкт-Петербурга можно видеть оружие, изъятое при задержаниях преступников в 1940—50-е гг. Практически все холодное оружие, за исключением буквально трех единиц (кортика, сабли и финского ножа), — кустарного производства. Умельцы занимались изготовлением и переделкой даже огнестрельного оружия, так что ножи и кастеты для них проблемы не составляли — их подпольное производство было поставлено на поток. За обладание такой «самоделкой» ее хозяину грозил реальный срок, а потому, многие опытные уголовники при нападениях предпочитали пользоваться подручным инструментарием — молотками, топорами, отвертками.

Для некоторых предметов количество академических часов в семестр указано в зачетке, так что мы вряд ли ошибемся, посчитав, что продолжительность изучения той или иной дисциплины колебалась тогда в пределах 40–60 часов в семестр. В принципе, это очень мало (принимая во внимание, что продолжительность семестра равна 17 неделям, а недельная часовая нагрузка составляла 48 часов вплоть до 1956 г.!). Можно, конечно, предположить, что студенты-физкультурники изучали «Основы марксизма-ленинизма» или «Историю физкультуры» по 360 часов в семестр на протяжении всех четырех лет, но абсурдность этого очевидна. Однако обнаруженный парадокс на самом деле не существует и низкая учебная нагрузка студента спецфакультета кажущаяся — значительное количество специальных дисциплин «спрятано» от глаз посторонних и никак не отражено в обычной зачетке. Существовал особый формуляр, отражавший успеваемость по спедисциплинам, который после окончания студентами курса обучения не оставался в учебной части вуза, а передавался на хранение в территориальный орган госбезопасности.

То, что в 1946 г. Семен Золотарев благополучно приступил к обучению на специальном факультете Минского ГоИФК, однозначно свидетельствует о том, что и во второй половине 1940-х гг. он не только не утратил, но скорее даже укрепил свои связи с системой госбезопасности. При этом обучение на спецфакультете отнюдь не отменяло того обстоятельства, что студенты должны были полноценно овладеть общегражданской специальностью, по которой им и предстояло в дальнейшем трудоустроиться и которая, по крайней мере теоретически, должна была стать их профессией на всю жизнь.

Нам известны две характеристики, полученные Золотаревым после прохождения педагогических практик в 1949 г. Первая практика продолжалась с 21 марта по 8 мая, и по ее результатам 20 мая Семен Алексеевич получил замечательную характеристику, читая которую нельзя не восхититься — это прямо-таки панегирик! Чтобы не пересказывать содержание, просто процитируем самые занятные места: «На период практики он все свое время и внимание отдал школе и проявил прекрасные педагогические способности. С большой любовью и энтузиазмом относится к своей будущей специальности. Среди учащихся он быстро завоевал любовь и уважение…». Далее отмечаются его «очень хорошая практическая и методическая подготовленность» и заслуги: «Возглавил работу по подготовке к общегородским школьным соревнованиям, на которых школа заняла 1-е и 2-е места <…> Оценка за педпрактику — отлично. Рекомендован на должность старшего преподавателя физ. воспитания в средней школе».

Педагогическим успехам Семена Алексеевича можно было только порадоваться. По всему выходило, что из него получится очень и очень неплохой учитель. Но вот мы начинаем читать вторую характеристику и едва сдерживаем удивление: тому ли Золотареву она посвящена? Такое впечатление, что вторую педагогическую практику — с 21 ноября по 31 декабря 1949 г. — проходил совершенно другой человек. Впрочем, слово первоисточнику: «Организационные навыки проявил удовлетворительные. Недостаточно внимания уделял педпрактике. Были два случая опоздания на уроки. Часто вступал в пререкания с руководителем практики и методистом. Не критичен к себе. Деятельного участия в работе бригады не принимал <…> очень слаб практически по гимнастике, хотя по ней специализируется. По своей подготовке не может проводить уроки по гимнастике даже с мужскими группами 1-го курса вуза. В проведении внеу-чебной спортивно-массовой работы тов. Золотарев проявил себя ХХХХХХХХХХХХ активно [12 букв забито знаком «X», но сквозь забой прочитывается слово «недостаточно». — Л. Р.]. Общая оценка за педагогическую практику — хорошо. Рекомендация — в полную женскую среднюю школу или на орг. работу».

Потрясающий документ. Фактически перед нами официальное признание того, что полноценным учителем физкультуры Семен Золотарев быть не может. Буквально по каждому пункту можно видеть прямое противоречие первой и второй характеристик. А ведь их разделяет чуть более полугода — первая датирована 20 мая 1949 г., а вторая — 5 января 1950 г. Да как такое может быть?

Ответ, вообще-то, лежит на поверхности, его только нужно правильно сформулировать. В интервале между первой и второй педпрактиками у Семена Золотарева произошла резкая смена жизненных приоритетов, он потерял всякий интерес к учебе, своей специальности и будущей профессии. Как такое могло случиться? Почему такое случилось? Влюбился? Заболел? Думается, все куда проще, хотя и не совсем очевидно. Принимая во внимание, как в дальнейшем складывалась жизнь Семена Алексеевича, мы вряд ли ошибемся, если предположим, что после первой педагогической практики он узнал, что работать преподавателем физкультуры ему не придется. У него появился иной жизненный план, и педагогическая деятельность в него никак не входила.

Вывод очень интересный, особенно в контексте того непростого времени, когда Семен заканчивал замечательный минский институт. Напомним, что Белорусская ССР подверглась колоссальному, практически тотальному разрушению в годы Великой Отечественной войны. Была уничтожена подавляющая часть объектов инфраструктуры, в том числе и школы. Колоссальный удар испытал белорусский народ, убыль населения республики по итогам войны достигала А довоенного количества. Не хватало как самих школ, так и педагогов всех специальностей. К 1950 г. ситуация стала понемногу выправляться, но до полного решения проблемы дефицита кадров было еще очень далеко. Институты страны все еще готовили специалистов ускоренного выпуска (обучение в минском ГоИФК заняло у Золотарева всего 4 года), и все они были востребованы в народном хозяйстве. Распределение после окончания института носило добровольно-принудительный характер, и отказаться от него было никак нельзя. Кстати, на распределение непосредственно влияла успеваемость, так что были все резоны учиться хорошо и получить хорошую характеристику. Неявка на работу (прогул) была чревата уголовным преследованием. Уволиться с работы было невозможно — допускался только перевод на другую работу. Кстати, опоздания тоже были недопустимы. Другими словами, контроль трудовых ресурсов имел тотальный характер и напрямую был связан с воинским учетом. Закончить институт и не пойти работать по специальности для той поры было настоящим нонсенсом.

Однако отличник и госстипендиат Золотарев как будто бы и не собирался работать после института по специальности — именно такое впечатление можно вынести из характеристики, полученной им после второй педпрактики. Такой отзыв надо еще умудриться получить! Это ж как надо манкировать своими обязанностями, чтобы в характеристике написали про опоздания и пререкания! Такого рода детали совершенно не характерны для подобных документов. Видимо, Золотарев очень сильно повздорил с руководителем практики и всерьез вывел его из себя.

Но конфликтовать с человеком, которому предстоит написать на тебя важную характеристику, может либо глупец, либо крайне самонадеянный человек. А Семен Алексеевич явно был не из их числа. Его безразличие к практике и готовность идти на конфликт с начальником можно объяснить вовсе не глупостью, а уверенностью в своих силах и ощущением скрытой поддержки. И такая поддержка у Золотарева была. На это явственно указывает последующий ход событий — замечательная характеристика, полученная им по окончании института, и тот образ жизни, который Семен Алексеевич смог себе позволить в последующие годы.

Кстати, тут нельзя не вспомнить про исправление в тексте характеристики. Автор ее никак не верифицировал и, по-видимому, вовсе не он забил буквой «X» слово «недостаточно», изменив смысл фразы на прямо противоположный. Сравните сами: «В проведении внеучебной спортивно-массовой работы тов. Золотарев проявил себя активно» и «В проведении внеучебной спортивно-массовой работы тов. Золотарев проявил себя недостаточно активно». Если переводить словосочетание «недостаточно активно» с канцелярского языка того времени на современный русский, то ближайшими синонимами будут понятия «хреново», «паршиво». Хуже словосочетания «недостаточно активно» мог быть только эпитет «пассивно». Если человек характеризовался в официальном документе как «пассивный», это означало, что он «лодырь», «лентяй» и вообще ни на что не годен. Автор характеристики явно хотел пригвоздить Золотарева, подготовив совершенно убийственный по понятиям того времени документ, однако некто позаботился о Семене Алексеевиче и проделал это самым прозаическим образом — вставил лист с текстом характеристики в печатную машинку и забил лишнее слово. Смягчил, так сказать, тон. Бумага — она ведь все стерпит!

Поэтому не следует удивляться тому, что в итоге по результатам обучения в Минском институте физкультуры Семен Алексеевич получил прекрасную характеристику, в которой подчеркивалось, что он являлся госстипендиатом, значкистом ГТО II степени, имел отличную академическую успеваемость, продемонстрировал хорошие организационные и педагогические качества и навыки, в общем — перед нами хороший специалист, который будет востребован советской школой.

Как думает читатель, попал ли Семен Золотарев в ту самую советскую школу, преподавать в которой он старательно готовился целых четыре года? Проницательный читатель, который уже начал догадываться о том, какой тип людей воплощал в себе Семен Алексеевич, ответит без колебаний: да ни за что на свете! И будет прав, потому что Золотарев пренебрег требованиями трудового законодательства СССР того времени и умудрился устроиться так, как мало кому удавалось.

Для того чтобы лучше представить трудовой путь преподавателя физкультуры Семена Золотарева после окончания института, имеет смысл напомнить о реалиях той поры: ныне забытых особенностях сталинского трудового законодательства. До 1 сентября 1931 г. в СССР действовала система с двумя видами графиков работы — непрерывным и 5-дневной рабочей неделей. Какой бы вид работы человек ни выбирал, ему гарантировались 72 выходных дня в год плюс отдых в праздничные дни. С 1 сентября 1931 г. Советская власть гайки немного подтянула, разумеется, «по просьбам трудящихся» и с согласия профсоюзов. С этого дня в стране устанавливалась 6-дневная рабочая неделя с фиксированными выходными по числам месяца. Теперь трудящиеся Страны Советов отдыхали 6,12,18,24 и 30 числа каждого месяца, число выходных дней в году уменьшилось до 61. Но настоящий удар в солнечное сплетение всему трудовому народу товарищ Сталин (в лице Президиума Верховного Совета СССР) нанес 26 июня 1940 г., когда был принят Указ «О переходе на восьмичасовой рабочий день, на семидневную рабочую неделю и о запрещении самовольного ухода рабочих и служащих с предприятий и учреждений». Согласно этому Указу в календарном году оставалось 52 выходных дня, часовая выработка в неделю составляла 48 часов. Вводилась уголовная ответственность за самовольный уход с рабочего места, прогул и опоздания. Увольнения за прогул отменялись — отныне прогульщик приговаривался к 6-месячным исправительным работам на своем рабочем месте с удержанием части (обычно 25 %) заработной платы. Уволиться стало практически невозможно — только по переводу, либо — от станка за колючую проволку. Данный Указ действовал вплоть до 1956 г., когда Советская власть смилостивилась над рабами и установила 7-часовой рабочий день при 6-дневной рабочей неделе. Следующее смягчение трудового законодательства произошло в 1967 г., когда, наконец, рабочие и служащие получили 2 выходнях дня при 5-дневной трудовой неделе и сохранении прежней часовой выработки величиной 42 часа в неделю. А современный график работы появился только в 1971 г., с принятием КЗоТа (Кодекса законов о труде).

После этого небольшого исторического экскурса вернемся к герою нашего повествования. Блестяще закончивший институт молодой специалист, замечательный педагог, спортсмен, герой войны, весельчак и просто замечательный парень (впрочем, скорее уже зрелый мужчина), Семен Золотарев чудесным образом не получает распределения в школу, как тысячи других выпускников педагогических и физкультурных вузов. Его трудовой стаж в последующие годы нам известен довольно точно: в 1951–1952 гг. Золотарев трудится «инструктором» в спортивных обществах «Искра», «Медик» и «Труд» Краснодарского края. Кого и в чем он инструктирует, понять невозможно, главное, что работа у него сезонная, он даже не заводит трудовую книжку, что для того времени является полным нонсенсом. Работа его подтверждается справками, как какого-нибудь сезонного шабашника в колхозе, и в это трудно поверить, зная специфику того времени. В дальнейшем Семен Алексеевич также не обременял себя изнурительным трудом — в 1953 г. он отработал 6 месяцев на Пятигорской турбазе «внештатным инструктором» и снова получил в подтверждение своего стажа справку. Для обычного человека такая ситуация выглядит совершенно невозможной. «Трудовая книжка» в те годы для советского человека — документ, по значимости сопоставимый с паспортом и военным билетом. Справка могла заменить ее лишь в случае утраты, тогда советский труженик отправлялся по месту своего последнего места работы, получал там справку и приносил в отдел кадров, чтобы тамошние инспектора могли убедиться в том, что перед ними настоящий честный советский человек, а не ведущий «антиобщественный образ жизни тунеядец, лодырь и разгильдяй». Трудовых книжек не имели также лица, освобожденные из мест лишения свободы, — им все документы заменяла соответствующая справка. Еще одной категорией лиц, обделенных трудовыми книжками, являлись труженики советского села, которые в славные сталинские времена находились в полурабском положении. Но понятно, что последние две категории граждан к нашему случаю не имеют никакого отношения.

На что же похожи все эти причуды биографии Семена Золотарева, умудрившегося даже в весьма суровые годы позднего сталинизма устроить свою жизнь относительно привольно? Единственным ответом, который прозвучит действительно правдоподобно, будет предположение о том, что вся эта чепуховая «сезонно-инструкторская» работа предназначалась для отвода глаз окружающих и маскировала совсем иной род деятельности. Какой именно?

Можно предположить, что криминальный. Среди профессиональных преступников были очень популярны такие виды трудовой деятельности, которые сами уголовники называли не иначе как «работой для придурков». Словосочетание это появилось в силу того, что на подобные рабочие места обычно набирались инвалиды либо лица с задержкой умственного развития. Поэтому умный преступник всегда старался обзавестись справкой об инвалидности и найти упомянутую выше «работенку для придурка». На рабочем месте вместо него трудился настоящий инвалид, а преступник имел время и возможность обделывать свои делишки. При этом он считался «ставшим на путь исправления» и официально обращался во всевозможные инстанции с просьбами разрешить ему вернуться в родной город (обычно вышедших на свободу рецидивистов отселяли за 100 километров от крупных городов), улучшить жилищные условия (туберкулезному инвалиду, например, полагалась отдельная комната) и т. п. Это была целая наука — как по-умному обманывать советское трудовое законодательство. Ведь законы в СССР, как известно, написаны исключительно для честных людей…

Но Золотарев все же вряд ли был связан с криминалом. Не верится в это никак. И не только потому, что у него не было судимостей. Семен отвоевал всю войну, прошел крайне непростую школу жизни, не сломался, не запил, в трудные сороковые годы не впал в депрессию, нашел в себе силы пойти учиться и успешно закончил вуз. Т. е. человек этот сохранил в себе позитивные нравственные качества и не мог превратиться в закоренелого урку. Дело тут, как видится, совсем в другом.

Установив во время Великой Отечественной войны прочные связи с военной контрразведкой, о чем теперь мы можем говорить безо всяких колебаний, Семен Алексеевич эти связи после победного мая 1945 г. не только не утратил, но, напротив, упрочил. И все странности его послевоенной жизни объяснимы тем, что кроилась эта самая жизнь по лекалам советских спецслужб.

Следует отметить, что в те годы работать в структурах МГБ можно было не заканчивая спецшколу этого ведомства. В советскую госбезопасность люди попадали по комсомольскому или партийному направлению (путевке). Новички обучались оперативным приемам прямо в процессе работы, для чего в каждом отделе штатным расписанием были предусмотрены должности «стажеров». Для иллюстрации данного тезиса можно привести любопытную цитату из книги Василия Ивановича Бережкова, фронтовика-ветерана, работника МГБ и КГБ с 30-летним стажем, который как раз по такой схеме начинал свою чекистскую карьеру: «…оперативный состав пополнялся за счет приема на службу новых сотрудников из числа местных кадров. Среди новобранцев было много офицеров-фронтовиков. Тогда я был удивлен однобоким набором кадров, но спустя много лет понял, что это не случайно: на таких людей можно было положиться. Они многое пережили, их преданность Родине проверялась в боях, они имели и определенный опыт руководства людьми в экстремальных ситуациях. <…> В 1947 г. в ленинградском управлении госбезопасности работало с начальным образованием около трети сотрудников (главным образом обслуживающий персонал), столько же с незаконченным средним, пятая часть — лица, имевшие среднее образование. Лишь 6,5 % имели высшее или незаконченное высшее образование» (Бережков В. И. Питерские прокураторы. Руководители ВЧК-МГБ в 1918–1954 гг. СПб.: БЛИЦ, 1998. С. 228–229).

И раз уж мы затронули тему образования сотрудников МГБ той поры, уместно привести другой отрывок из той же книги Василия Бережкова. Он касается истории учившегося в Ленинградском университете оперативника, на примере которой автор демонстрирует черствость высокого ГБ-шного руководителя: «Известен такой случай: в 1947 г. Родионов [начальник Ленинградского Управления МГБ. —А. Р.] вызвал к себе одного рядового сотрудника и объявил, что тот должен ехать на постоянную работу в другой город.

— Я прошу отменить такое распоряжение, хотя бы на год или полтора, чтобы я смог закончить юридический факультет университета, — попросил обескураженный сотрудник.

— Не могу. Я выполняю указание Москвы, — отрезал начальник.

— Это указание касается персонально меня, студента? — удивленно спросил сотрудник.

— Да, персонально вас, — не моргнув глазом, соврал Родионов» (Бережков В. И. Питерские прокураторы). Можно не сомневаться — в своей университетской анкете этот студент ни единым словом не упомянул о службе в рядах МГБ.

Тесная, хотя и замаскированная, связь Семена Золотарева с органами госбезопасности проглядывает весьма явственно. Он поступил в военное училище, чтобы стать офицером, но попал под сокращение. Что ж, возможность стать офицером ему предоставило обучение в Институте физкультуры, который имел военную кафедру, подобно всем прочим вузам страны (их создание началось на основании постановления Совета Народных коммисаров № 413 от 13 апреля 1944 г.). Причем в учебной части военной кафедры, как и отделе кадров института, прекрасно знали, насколько необычным студентом являлся Семен Золотарев и уж коли тот попал на специальный факультет, то протекция госбезопасности была довольно-таки очевидна. Скорее всего, сама учеба в институте служила лишь поводом для получения звания офицера запаса. Возможно, какое-то время сам Золотарев, и его кураторы из МГБ не совсем понимали, на каком поприще использовать студента, но к середине 1949 г. решение было принято и перспективы определились. Это явственно видно по тому, насколько по-разному Золотарев отнесся к первой и второй педагогическим практикам — если во время первой он старался и из кожи вон лез, то буквально через полгода махнул на все рукой. Да так махнул, что про его опоздания и пререкания было даже упомянуто в итоговой характеристике. К тому моменту Семен уже знал, что учителем не будет и все эти педагогические премудрости ему никак не пригодятся… Подход к обучению циничный, но рациональный…

И в последующие годы связь Золотарева с МГБ явно не была утрачена. Закончив Институт физкультуры, Семен Алексеевич стал членом КПСС, закончил вечернее отделение Университета марксизма-ленинизма и подвизался на поприще организации туристских мероприятий — походов, сборов — на юге России. Известно, что в 1950-е гг. Золотарев работал на турбазах в Пятигорске и Теберде, исходил Западный и Северный Кавказ, побывал в походах в Карпатах и Закарпатье. Жизнь его протекала, вроде бы, чинно, спокойно и даже рутинно.

Разумеется, тут вполне уместен вопрос: что же это за сотрудник МГБ-КГБ, который чуть ли не десять лет ходит по горам, сплавляется по рекам на плотах и ведет малообременительный образ жизни вечного холостяка? Что это за мачо такой почап-ский? Где же фуражка с малиновым околышком, где синие брюки-галифе, где, наконец, вороненый ТТ, из которого настоящий оперативник МГБ, судя по нынешним сериалам, должен пачками косить дезертиров, изменников, перерожденцев и прочий антисоветский сброд?!

На самом деле Семен Золотарев не носил фуражку с малиновым околышком и вряд ли забирал ТТ из оружейной комнаты чаще одного раза в год (для сдачи норматива по стрельбе). Он, скорее всего, принадлежал к категории тех глубоко законспирированных работников сначала МГБ, а потом КГБ, которые вообще никогда не бегали с пистолетами и не сидели по засадам. В работе территориальных органов госбезопасности с самого начала их создания имелся весьма важный и при этом глубоко законспирированный участок работы — он завуалированно назывался «секретно-оперативным», а подразделение, которое им занималось, именовалось СОЧ (секретно-оперативной частью). При царе такую работу называли «внутренним осведомлением», в советское время это неблагозвучное словосочетание заменили на выразительный эвфемизм: «борьба с внутренней контрреволюцией». В отличие от классической контрразведывательной работы (так называемого КРО — контрразведывательного обеспечения), ориентированной на охрану гостайны и контроль поведения секретоносителей, борьба с внутренней контрреволюцией подразумевала слежку за настроением широких народных масс и контроль таковых путем проведения специально регламентированых мероприятий, например организованного выброса различных слухов или «профилактического воздействия» на слишком говорливых граждан. Советские органы госбезопасности уже к началу 1930-х гг. создали, пожалуй, самую разветвленную в мире систему тайного осведомления, при которой стукачи (официально именуемые «помощниками» или «конфидентами») пронзали все слои общества.

Система тайного осведомительства строилась по тем же принципам, что и классическая внешняя разведка: агентурная сеть замыкалась на руководителя, именовавшегося «резидентом» и официально никак не связанного с органами госбезопасности. Резидент, в свою очередь, взаимодействовал с так называемым «куратором», штатным сотрудником местного подразделения госбезопасности, передавая тому полученные от агентов письменные отчеты и устно информируя о самых существенных событиях на подконтрольной территории. Резидент периодически — не реже раза в месяц — встречался с агентами, для чего использовалась сеть конспиративных явочных квартир, давал им поручения и получал письменные отчеты о проделанной работе. Документы, регламентирующие деятельность внутренних резидентур ОГПУ-НВКД-МГБ, ныне уже хорошо известны и находятся в широком доступе (например, «Инструкция о постановке информационно-осведомительской работы окружных отделов ГПУ УССР», датированная 1930 г., приведена в книге Джеффри Бурдса (Jeffrey Burds) «Советская агентура. Очерки истории СССР в послевоенные годы (1944—48 гг.)».)

Нельзя не отметить, что система внутреннего осведомления показала свою эффективность в годы Великой Отечественной войны и в последующем не только не была уничтожена, но напротив, получила качественное совершенствование и количественное расширение.

Резидентуры принципиально различались между собой по характеру объектов, деятельность которых находилась в их поле зрения. Основными их типами были так называемые «фабрично-заводские» и «колхозно-крестьянские» резидентуры. Названия эти говорят сами за себя, без пояснений понятно, какую среду такие резидентуры были призваны «освещать». Существовали и специфические, куда менее распространенные резидентуры, условно называемые «студенческими», «лагерными» (т. е. в системе ГУЛага) и т. п. Следует различать резидентуры, созданные по всей стране секретно-оперативными частями органов госбезопасности и подразделениями уголовного розыска. Они имели разный состав, решали разные задачи и практически никак не пересекались. Советская милиция, имевшая в своем распоряжении куда меньше средств, чем органы госбезопасности, на должности своих резидентов обычно оформляла пенсионеров, имевших опыт оперативной работы, как правило, бывших сотрудников уголовного розыска. Для них зарплата резидента служила неплохим подспорьем. Госбезопасность так низко не падала и должность резидента там замещал штатный сотрудник. Остается добавить, что умный куратор обычно старался организовать работу подотчетных ему резидентур таким образом, чтобы у каждого резидента существовал сменщик, готовый быстро заступить на его место в случае выбытия (ранения, гибели, чрезвычайной ситуации в районе действия резидентуры и т. п.). Подобных сменщиков называли «запасными резидентами», обычно они входили в состав крупных либо очень ответственных резидентур.

Существовали количественные нормы по охвату территории регионов сетью резидентур, напрямую связанные с количеством населения и спецификой его занятий. На одного резидента замыкалось обычно до 30 агентов; в каждом цехе каждого завода должен был трудиться «конфидент», в цехах стратегических заводов с числом занятых 1 тыс. и более человек полагался один осведомитель на каждые 500 рабочих. Резидент не должен был работать на тех объектах, которые освещал своей работой — это требование должно было исключить возможность сведения личных счетов. Резидент никогда не давал письменных поручений своим «конфидентам» — такое правило диктовалось желанием максимально замаскировать его работу и исключить случайную «расшифровку» посторонними лицами. Кроме того, резидент никогда не принимал от агентов письменных сообщений, содержавших негативную информацию о работе партийных организаций. Оформление такого рода сведений осуществлялось только после согласования с куратором, причем резидент в своем рапорте не раскрывал источник компрометирующих сведений, принимая всю ответственность за точность сообщаемой информации на себя. Резидент никогда не имел при себе либо по месту жительства документов, доказывающих связь с органами безопасности, а также табельного оружия (он мог владеть оружием лишь в той степени, в какой это допускалось для обычного советского человека). Ни при каких обстоятельствах резидент не мог раскрывать свою причастность к органам госбезопасности перед посторонними лицами или обращаться к ним за помощью для преодоления трудностей в процессе исполнения служебных обязанностей. Все недоразумения с правоохранительными органами резидент должен был решать через своего куратора. Даже на допросе у прокурора резидент не мог раскрыть свою должность и персональный состав резидентуры — он мог лишь попросить прокурора связаться с куратором. Другими словами, резиденты советских органов госбезопасности не могли оставлять никаких следов своего существования в документах иных ведомств.

КГБ и его преемники в постсоветской России никогда официально не раскрывали численный и качественный состав резидентур, однако сейчас мы можем составить довольно полное представление о распространенности этих структур на основании данных, преданных огласке Службой безопасности Украины. Эти данные упоминавшийся выше американский исследователь Д. Бурде привел в своем весьма информативном исследовании «Советская агентура: очерки истории СССР в послевоенные годы (1944–1948 гг.)», изданной в Нью-Йорке в 2006 г. на русском языке. По архивным данным советской госбезопасности, на территории УССР по состоянию на 1 июля 1945 г. числились 175 резидентур, на связи у резидентов находились 1196 агентов, действовавших под прикрытием и работавших на возмездной основе, а также 9843 осведомителя. Ни резиденты, ни их агенты и осведомители, разумеется, ни при каких условиях не раскрывали свою связь с органами государственной безопасности. Как видим, «внутреннее осведомление» представляло собой всеохватную сеть с колоссальным документооборотом! Внутренние резидентуры госбезопасности проводили огромную работу по профилактике подрывной деятельности и протестных настроений населения, позволяя органам госбезопасности принять меры по их пресечению на ранних стадиях. На всех этапах существования и реформирования структур госбезопасности СССР этот участок их работы являлся одним из приоритетных.

В разное время оперативники на своем сленге именовали резидентов по-разному. В годы застоя, в условиях казавшегося непоколебимым гражданского мира и спокойствия, их могли небрежно называть «резинками» или «рюкзаками», а в смутное время всеразрушительной Перестройки, когда ценность тайного осведомления возросла многократно, появилось уважительное (хотя и не без иронии) «президент». Должность резидента требовала от лица, занимающего ее, весьма специфических качеств. Прежде всего, этот человек должен был быть лабильным, контактным, умеющим подстроиться под собеседника и расположить его к себе. Эффективность работы агента в значительной степени зависела от его личных отношений с резидентом, так что умение последнего завоевать доверие очень помогало в работе. От него требовалось недюжинное личное мужество и самообладание, поскольку по делам службы ему порой приходилось оказываться среди недружественного населения. Работа резидента требовала частых разъездов и встреч со многими людьми, причем чем шире был круг общения резидента, тем лучше он маскировал свои агентурные связи. Понятно, что резидент для своего легендирования не мог трудиться на рабочем месте, требующем строгой отчетности по выработке плана или отработке рабочего времени. Его официальная работа подразумевала такой график, при котором он мог переезжать с места на место и располагать своим временем без согласования с руководством. Идеальной маскировкой для резидента являлась работа в потребительской кооперации, финансовой инспекции (в годы НЭПа), разъездного сельскохозяйственного специалиста (агронома, ветеринара), работника культурно-просветительного профиля (лектора общества «Знания» или ему подобных, члена спортивных обществ и т. п.). Резиденты нередко легендировались под разного рода работников выездной торговли или скупщиков всевозможного сырья — от металлического лома до костей животных (не надо улыбаться — кости животных, рога и копыта активно скупались у населения вплоть до 1960-х гг., а в сталинское время подобный продукт даже был объектом налогообложения).

Хорошей маскировкой в работе служили для резидента любовные связи, и поскольку в те годы жилищный вопрос стоял очень остро, квартиры любовниц обычно использовались для конспиративных встреч. Вообще же, наличие любовниц в различных населенных пунктах служило отличным объяснением появления резидента в разных местах. Поскольку завести и сохранить семью при подобном образе жизни было довольно проблематично, среди резидентов был велик процент разведенных мужчин и холостяков.

Нельзя не признать, что холостяк Золотарев в роли инструктора по туризму идеально подходил на роль резидента. Характер его работы позволял иметь широкий круг общения с лицами из разных регионов страны, принадлежащих к разным социальным группам. Туризм в те годы был «территорией свободы», лишенной идеологической опеки правящей партии. В походах люди раскрепощались, быстро сходились друг с другом, сама обстановка романтического путешествия способствовала быстрому установлению устойчивых доверительных отношений. Внимательный человек мог почерпнуть немало любопытной информации, наблюдая за поведением людей в неформальной обстановке турпохода. Впрочем, надо все же уточнить, что непосредственный сбор информации не входил в круг первоочередных задач резидентов, перво-наперво они выступали в роли координаторов работы многочисленных агентов-«конфидентов». А для этого Семен Золотарев имел по роду своей работы все необходимое.

Уже в 2012 г. Майя Леонидовна Пискарева, исследователь трагедии группы Игоря Дятлова, связавшись с родными Семена Золотарева (двоюродным братом и двоюродной племянницей), представила несколько фотографий, датируемых началом 1950-х гг. На первый взгляд, фотоснимки эти не содержат в себе ничего примечательного — так, обычные бытовые сценки, незатейливые сюжеты.

Однако при внимательном рассмотрении одна из фотографий подкинула немалую пищу для размышлений.

На ней можно видеть Семена Золотарева — прифранченного, при галстуке и в костюме, запечатленного вместе с двоюродными сестрами. Снимок вроде бы обычный, можно даже сказать непримечательный, но это только на первый взгляд.

Есть на этом фотоснимке один нюанс, который заслуживает особого внимания. Наградная колодка на пиджаке Семена «собрана» не из тех медалей, что получены им на полях сражений. В глаза это особо не бросается, ибо укреплена она на груди под некоторым углом и даже частично попадает под нижний срез кадра, но ее реконструирование при увеличении изображения позволяет вполне уверенно утверждать, что нет там планки ордена Красной звезды, да и планок медалей «За взятие Кенигсберга» и «За победу над Германией» тоже нет. Для сравнения приведем «истинную» наградную колодку, которую должен был носить Семен, так что читатель сам вполне может попытаться решить небольшой ребус под названием «найди 10 различий».

Что же это такое? Как такое может быть? Могли Семен просто-напросто надеть чужой пиджак?

Последнее кажется маловероятным. Ведь тогда он должен был надеть и чужой галстук. Или он приехал в гости к сестрам в галстуке, но без пиджака? И каково это — сфотографироваться с чужими наградами? У Семена свои есть, чужих не надо! Если и накинул он чужой пиджачишко, то отстегнул бы колодку, благо крепление у нее не винтовое, а иглой-шпилькой, как у обычного значка. Не верится в то, что Семен Золотарев надел чужой пиджак, не стал бы 30-летний мужик красоваться чужими вещами и наградами, слишком уж это не по-мужски. По-мальчишески, если угодно.

Но почему тогда у него такая странная колодка с наградами? Куда подевался его орден Красной звезды и почему вместо него частично закрытая лацканом пиджака планка, напоминающая медаль «За взятие Будапешта»? Будапешт Семен «не брал» и, соответственно, медаль такую не получал.

Очевидно, что награды Семена Золотарева должны были «работать» на некую его легенду. Примечательно, что их число совпадает с истинным числом наград Семена — их 4. Почему это так, догадаться нетрудно. Семен не делал тайны из своего военного прошлого — это было бы очень неразумно, принимая во внимание специфику тех лет, когда сквозь горнило Великой Отечественной войны прошла большая взрослая часть мужского населения страны, — вот только прошлое это было определенным образом «подредактировано». Почему? Тут мы опять можем вспомнить про странный пробел его военной биографии длиною почти в 20 месяцев (с момента расформирования Сталинградского фронта 31 декабря 1942 г. до вступления в ряды кандидатов в ВКП(б) в конце сентября 1944 г.). Может быть, этот пробел каким-то образом надлежало прикрыть, не вызывая особых подозрений окружающих, а может, следовало «подправить» какие-то иные этапы фронтового пути. Причем можно не сомневаться, что Семен не сам выдумал себе «легенду» — за такие выдумки могли тогда очень строго спросить. Да и не нуждался обычный честный фронтовик в такого рода выдумках. «Легенда», каким-то образом видоизменявшая прошлое Семена Алексеевича Золотарева, была утверждена в инстанции, способной обезопасить Золотарева от преследования и наказания властных структур. И это могли быть только правоохранительные органы. Деталей прошлого мы, скорее всего, уже не узнаем, а праздное гадание к истине не приблизит. Для нас важно другое — фотография, обнародованная Майей Пискаревой, убеждает в том, что в начале 1950-х гг. Золотарев отнюдь не утратил тесную связь с правоохранительными органами и, маскируясь под безобидного «сезонного инструктора по пешеходному туризму», был причастен к какой-то тихой, не привлекающей внимания, но опасной работе. Опасной до такой степени, что приходилось видоизменять свое прошлое и, возможно, даже выдавать себя не за того человека, каковым он был на самом деле. В конце концов, мало ли в Краснодарском крае может быть Золотаревых?

Слева: Семен Золотарев с родителями в Пятигорске. Фотография начала 1950-х. Справа: Семен Золотарев с двоюродными сестрами. Фотоснимок начала 1950-х. Для нас он интересен тем, что на пиджаке Семена Алексеевича можно видеть наградную колодку. На первый взгляд в ней нет ничего примечательного — один ряд, 4 награды, все как и должно быть. Но это только на первый взгляд… Выше: вид наградной колодки, восстановленный по фотографии Семена Золотарева с двоюродными сестрами. Ниже: истинный вид таковой колодки, составленной из наград, действительно полученных Семеном за участие в Великой Отечественной войне. Легко заметить, что на пиджаке Семена нет планки, даже отдаленно напоминающей планку ордена Красной звезды, да и планки медалей «За взятие Кенигсберга» и «За победу над фашистской Германией», мягко говоря, мало похожи на оригиналы.

Вернемся, впрочем, к анализу последующих жизненных коллизий Семена. В 1958 г. он неожиданно уезжает с Северного Кавказа и появляется на турбазе «Артыбаш», на живописном берегу Телецкого озера на Алтае. Перемена места работы выглядит совершенно необъяснимой, поскольку переезд более чем за 3,5 тыс. км во всех смыслах ухудшил жизненные условия Семена. Сейчас, когда в любом крупном российском городе открыты сети гипермаркетов вполне европейского уровня, как-то позабылось, что во времена социализма уровень снабжения населения промышленными и продуктовыми товарами очень сильно зависел от места проживания. То, что можно было видеть в продуктовых магазинах «витрины социализма» в Прибалтике, даже близко не походило на то убожество, что имело место практически по всей стране. Регионы четко делились на «изобильные» и «голодные», причем неудачные экономические новации Хрущева лишь усилили это явно несправедливое деление. Кубань и Ставрополье относились именно к «изобильным» районам, и хотя там, как и повсюду в СССР, активно внедрялись маразматические новшества «дорогого Никиты Сергеича», их негативный результат смягчался как общей зажиточностью населения, так и богатством природы. Чуть ли не в каждом дворе заготавливали домашние колбасы, гнали отличные самодельные вина, а почти даровые фрукты и овощи способны были украсить любой стол. Между тем практически на всей остальной территории СССР, за исключением разве что некоторых национальных окраин и столиц союзных республик, можно было видеть картину совершенно иную: население роптало из-за нехватки практически всего спектра продуктов, а плохо скрытая карточная система (замаскированная под ведомственные «распределители» и «столы заказов» на производстве) не позволяла удовлетворить даже элементарные запросы. Бездефицитны в те годы были разве что томатная паста да дешевая рыбешка хек, прославленная в пословицах тех лет («хек — друг народа!»). Как бы ласково ни вспоминали «шестидесятники» хрущевскую оттепель, значительная часть советского общества во второй половине 1950-х испытала на себе лавинообразное нарастание негативных явлений в экономике. Новочеркасский расстрел был еще впереди, но Хрущева в его поездках по стране уже встречали ощипанными цыплятами, подвешенными на проводах (как это было в его поездках в Горький или Ростов-на-Дону в 1959–1960 гг.).

Семен Алексеевич Золотарев на походных фотографиях участников группы Игоря Дятлова (снимки представлены Алексеем Александровичем Коськиным, которому вполне заслуженно надо в очередной раз сказать «спасибо» за большую работу по популяризации истории погибшей тургруппы). Может показаться удивительным, но Семена участники похода пытались сфотографировать чаще других, хотя сам он в кадр явно не лез. О странностях взаимоотношений внутри группы нам придется еще говорить отдельно (в главе «Поход глазами его участников»), пока же лишь отметим, что на походных фотографиях, сделанных буквально за считанные дни до смерти, Семен Золотарев предстает перед нами спокойным, сосредоточенным и словно бы уставшим от жизни человеком. А может, и не уставшим, а просто отстраненным от всего происходившего вокруг?

Очень выразительно описаны те годы в воспоминаниях генерал-майора КГБ с почти 40-летним стажем Михаила Степановича Докучаева «Москва. Кремль. Охрана» (М.: Бизнес-пресс, 1995. С. 148–149). Их автор отработал 15 лет одним из руководителей 9-го Управления КГБ СССР и имел возможность вблизи наблюдать представителей политической элиты страны. О хрущевской поре Докучаев написал весьма много и едко. Чего только стоит такой фрагмент: «он ликвидировал подсобные хозяйства, личный скот в рабочих поселках, при нем дошло до того, что Советский Союз стал закупать зерно за границей. Меткую характеристику в этом плане дал Хрущеву Черчилль. Когда его спросили: “Кто является самым умным человеком в мире?”, то он ответил: “Несомненно, Хрущев. Нужно же суметь оставить двести миллионов человек без хлеба”». За первую пятилетку хрущевского правления (т. е. в 1953–1958 гг.) из колхозов бежали почти 7 млн человек, в основном молодежь. Ощущение беспросветности будущего нарастало, хрущевские перлы вызывали глухое раздражение, и никакие космические триумфы не могли скрыть банальную нехватку продуктов в магазинах.

Золотарев работал неподалеку от родительского дома (от Те-берды до станицы Удобной менее 100 км!), в сытом теплом краю, и вдруг без всяких внешних побуждений он бросает все и мчится за 3,5 тыс. км на Алтай. Во имя чего предпринят этот переезд в другую климатическую зону, в край красивый, но суровый и по тем временам голодный? Туристическую карьеру лучше делать на Кавказе — и горы там круче, и водопады выше. Там лучшие курорты страны, там отдыхают самые «продвинутые» туристы из Москвы. Северный Кавказ тех лет — это советская Швейцария. Золотарев к 1958 г. уже был инструктором и по водному туризму, и по горно-пешеходному… Во имя чего ему бросать уже пожилую мать и перебираться на Алтай?

Самое интересное состоит в том, что скитания Золотарева этим не ограничились. В декабре все того же 1958 г. мы видим его уже под Свердловском, встречающим Новый год на Коуровской турбазе вместе с некоторыми из студентов УПИ. Новый дальний переезд, на этот раз на 1800 км. Во имя чего? Семену Золотареву шел тогда уже 38-й год, а он мечется по стране, не имея своего угла, укладывая все свое имущество в пару чемоданов. У него нет семьи, живет бобылем, в его жизни, скорее всего, нет постоянной женщины. Если вообще есть место для женщин. Можно, конечно, свято верить в его непритязательность и любовь к романтике, но когда эти качества начинаешь соотносить с реалиями того времени, с отсутствием элементарных удобств и всякой стабильности, подобная аргументация впечатления не производит. Золотарев прошел почти всю войну и умудрился избежать ранений. Это не просто удачливость солдата — это лучшее свидетельство его смекалки и здравого смысла. Такие люди хорошо думают, прежде чем что-то сделать… И умеют даже неблагоприятные ситуации обращать к собственной выгоде.

Если такой человек бросает налаженную жизнь возле родительского дома в благодатном краю и едет в буквальном смысле на другую сторону земного шара — значит, к тому есть серьезный побудительный мотив.

Знаете, на что похожи эти странные переезды за тысячи километров в последний год жизни Семена Золотарева?

На бегство, точнее попытку заметания следов. Либо на перевод офицера с места на место по делам службы. Либо на то и другое одновременно.

Давайте внимательнее приглядимся к датам. 16 июля 1956 г. Указом Президиума Верховного Совета СССР чеченцы, карачаевцы и ингуши «сняты с учета спецпоселений и освобождены из-под административного надзора органов МВД СССР». А уже 9 января 1957 г. новым Указом Президиума Верховного Совета СССР восстанавливается автономия Чечено-Ингушской АССР в составе РСФСР; создается Карачаевский район на территории Ставропольского края. На Северный Кавказ из Казахстана и Киргизии потянулись депортированные народы — чечены, ингуши, балкарцы, карачаи. Стихийное возвращение вызвало первые серьезные эксцессы — уже 5–7 апреля (т. е. спустя всего 3 месяца с момента принятия Указа) были зафиксированы серьезные беспорядки на железной дороге, спровоцированные вайнахами. В те дни транспортной милицией сняты с поездов и принудительно возвращены к местам проживания в Средней Азии более 2100 чеченов и ингушей, бесчинствовавших в поездах.

В дальнейшем ситуация только обострялась. Районы, в которые возвращались депортированные, превращались в зоны тлеющих межнациональных конфликтов. Мы сейчас хорошо знаем о новочеркасских беспорядках 1961 г., но мало кто помнит о беспорядках в августе 1958 г. в Грозном, во время которых многотысячные толпы русских жителей бывшей столицы казачьего края дважды прорывались к зданию обкома КПСС с требованием найти управу на распоясавшихся чеченских уголовников. Чтобы утихомирить русских, обком партии оказался вынужден даже организовать прямую телефонную линию с высшим политическим руководством в Москве — случай неслыханный в истории Советской России!

Золотарев, если он действительно являлся резидентом КГБ, никак не мог остаться в стороне от драматических событий, связанных с возвращением на Кавказ депортированных народов, ведь Теберда расположена в самом центре воссозданного Карачаевского района (выросшего впоследствии в Карачаево-Черкесский автономный округ). Последовавший в 1958 г. перевод Семена на Алтай мог явиться следствием расконспирации либо агента его сети, либо его самого. Во всяком случае, совпадение времени переезда Золотарева на Алтай с ростом напряженности в Северо-Кавказском регионе бросается в глаза и выглядит, прямо скажем, подозрительно. В рамках принятой нами гипотезы о связи Золотарева с КГБ перевод к другому месту службы был, пожалуй, оптимальным вариантом обеспечения его безопасности. А последовавший вскоре новый перевод на Коуровскую турбазу под Свердловск позволил гарантированно запутать любого, кто пожелал бы пойти по его следу.

Бросим взгляд с другой стороны — посмотрим на ситуацию в крупных городах, студенческих центрах глазами руководства госбезопасности, т. е. с точки зрения сложившейся там в 1957–1958 гг. оперативной обстановки. Ныне благодаря открытию архивов и исследовательской работе в этом направлении известно, что подавление «венгерского путча» в октябре-ноябре 1956 г. вызвало значительное недовольство некоторой части советского студенчества. Молодежь переживала глубокое разочарование, увидев собственными глазами колоссальную разницу между словом и делом «кремлевских небожителей». Среди студенчества становится модным прослушивание запрещенных западных радиостанций, таких как «Свобода», «Свободная Европа», «Голос Америки». В это же время разворачивается поначалу замаскированная, а затем все более явная, критика политики КПСС «Голосом Пекина», китайской радиостанцией, осуществлявшей вещание на русском языке и языках народов СССР. Этот «голос» также слушает советское студенчество, или, скажем корректнее, некоторая часть студенчества. Антикоммунистические настроения в среде молодежи усиливаются по мере усугубления проблем в экономике и сельском хозяйстве, обусловленных новациями Хрущева: резкий рост машиностроения, металлургии и нефтехимии, объективно имевший место в те годы, сопровождался ростом дефицита широкой номенклатуры потребительских товаров, основных продуктов питания, инфляцией, объективным падением и без того низкого уровня жизни населения. Хрущев неоднократно допускал перенос сроков погашений облигаций внутренних займов — и это тоже вызывало негодование народа, чувствовавшего на своей шкуре, что Власть его систематически грабит.

При этом сам «дорогой Никита Сергеич» все более и более хмелел от свалившихся на него власти, всесилия и всеобщего подхалимажа. Он все более утрачивал самоконтроль и способность к объективной самооценке. Очень выразительно охарактеризовал его поведение опытнейший советский разведчик Александр Феклисов, человек большой внутренней культуры, такта и самодисциплины. В своей книге «За океаном и на острове. Записки разведчика» Феклисов нашел для Хрущева прямо-таки убийственные слова: «Хрущев проявил себя упрямым, капризным, болтливым, вспыльчивым, властолюбивым человеком. Ему не хватало хладнокровия, выдержки, умения терпеливо ждать, наконец, немногословия — этих неотъемлемых качеств государственного деятеля. Порой у него отсутствовала элементарная воспитанность. К тому же Хрущев был несдержан в употреблении вина и яств на приемах, которые обычно предшествовали его выступлению с главной речью». Все это раздражало людей, ведь подобное поведение невозможно было скрыть от народа. Какая бы ни была цензура, а люди слушали перлы «дорогого Никиты Сергеича» в прямых радиотрансляциях, демагогию генсека тиражировали газеты, телевидение, кинохроника. Если люди постарше, помня мрачную эпоху сталинских репрессий, молчали и сдерживались, то молодежь реагировала более свободно. Критические и пренебрежительные замечания и насмешки в адрес «Никиты-дурачка» все более открыто демонстрировались молодежной средой.

В те годы появляются первые нелегальные студенческие кружки, в которых юноши и девушки с присущим им максимализмом рассуждают о необходимости «демократизации социализма», «общественных недостатках советского строя», «путях борьбы за лучшую народную долю». КГБ не мог игнорировать опасное явление, которое отнюдь не всегда удавалось упредить и пресечь мерами профилактического воздействия. На 1957–1959 гг. приходится максимум политических судебных процессов за все время существования СССР после смерти Сталина (если быть совсем точным, то, по данным Прокуратуры РСФСР, в 1957 г. за «антисоветскую агитацию и пропаганду» и «распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный строй» осуждены 1964 чел. В следующем году численность осужденных стала несколько меньше — 1416 чел. Вплоть до 1991 г. подобных цифр мы более не увидим).

Значительная часть политических судебных процессов той поры — это расправы над студенческими группами в разных городах страны. Так, например, в сентябре 1957 г. в Ленинграде были осуждены 12 человек (в основном студенты Библиотечного института), входившие в нелегальную группу, созданную годом ранее преподавателем Технологического института Р. И. Пименовым. В феврале 1958 г. осуждена группа студентов и преподавателей МГУ, возглавляемая аспирантом кафедры марксизма-ленинизма Л. Н. Краснопевцевым. Группа была признана особо опасной, поскольку занималась распространением листовок и установила контакт с активистами «антикоммунистического» движения из Польши. В мае того же года к реальным срокам лишения свободы приговорены члены подпольной группы из Тбилиси, состоявшей из студентов и школьников старших классов (так называемая «группа Дунаевского-Маградзе»). В январе 1959 г. суровые приговоры «самого гуманного суда в мире» получили члены нелегальной «Русской национальной партии», созданной еще в 1955 г. В ней руководящую роль играли студенты Московского литературного института, хотя ее членами состояли и студенты некоторых других столичных вузов. Следует отметить, что подобные молодежные организации были обнаружены КГБ в очень многих городах СССР — Минске, Свердловске, Харькове, Хабаровске. Правда, не все оперативные разработки вырастали в уголовные дела — зачастую Комитет предпочитал разрушать молодежные группы изнутри (провоцируя конфликты между членами) либо пресекать их активность «профилактическим» запугиванием, приглашая потенциальных диссидентов для беседы в здание территориального органа госбезопасности (порой такого психологического давления оказывалось вполне достаточно для того, чтобы отбить охоту от «нелегальщины» на всю оставшуюся жизнь).

Тем не менее тенденция роста недовольства политикой КПСС в студенческой среде была очень опасной, особенно на фоне того, что в 1956–1957 гг. в СССР не было ни одного судебного процесса по обвинению в шпионаже!

Комитет госбезопасности никак не мог оставаться в стороне от проблемы обуздания инакомыслия, все более укоренявшегося в молодежной среде. Более того, методы тайного сбора информации, скрытого внедрения агентуры в подозрительные студенческие группы и неявного манипулирования ими как нельзя лучше соответствовали возможностям КГБ и его задачам. Поэтому, если считать принадлежность Золотарева к негласному штату госбезопасности доказанной, его перевод поближе к Свердловску и последующее эффективное внедрение в студенческую среду имели немалый смысл с точки зрения КГБ.

Исследователи трагедии Игоря Дятлова оказались до такой степени в плену воспоминаний свидетелей тех событий, что никто из них, похоже, даже не задумался над тем, а почему Семен Золотарев вообще оказался участником данного похода? Разумеется, официальную версию событий они знают — Семен хотел идти в поход по Приполярному Уралу с группой Сергея Согрина, но обстоятельства изменились и ему срочно понадобилось отправиться к матери на Кавказ. Потому, дескать, Золотарев напросился в группу Дятлова, но!.. Здесь опять, как и во всем, что связано с Золотаревым, мы неизбежно натыкаемся на это самое зловещее «но!» — но ведь это объяснение ничего не объясняет — оно нелогично, противоречиво и, если называть вещи своими именами, вообще бессмысленно.

В самом деле, маршруты и хронометраж движения обеих групп — Согрина и Дятлова — нам хорошо известны. Первоначально окончание «дятловского» похода было запланировано на 9 февраля 1959 г., однако после заседания городской маршрутной комиссии 8 января дата возвращения была передвинута на 12 февраля. Именно в этот день «дятловцы» должны были выйти к Вижаю и оттуда открыткой оповестить турклуб свердловского «Политеха» о благополучном завершении своего мероприятия. Затем должен был последовать переезд в Свердловск, где группа оказалась бы через двое суток, т. е. 14 февраля. Но группа Согрина должна была оказаться там же 18 февраля, т. е. разрыв по времени между прибытием обеих групп составлял всего 4 суток. И Золотарев начал об этом беспокоиться за месяц, в середине января, рассказывая всем, как ему надо ехать к маме на Кавказ! Уже 20 января его внесли в списочный состав группы Дятлова (т. е. не в последний момент, как признается всеми по умолчанию, а все же за три дня до выхода).

Итак, мизансцена: Золотарев в середине января всем рассказывает о том, что очень торопится к маме. Казалось бы, вольному — воля, коли торопишься — поезжай прямо сейчас!

Навек оставшаяся молодой Зинаида Колмогорова

Ан нет, он торопится, но не сейчас, а через месяц. Торопится так, что отказывается от похода с хорошо знакомым Согриным и набивается в компанию к практически незнакомому Дятлову (хотя объективности ради следует уточнить, что с Дятловым и Колеватовым он все же был знаком со времени празднования Нового года на Коуровской турбазе). Однако мы помним, что еще до выступления в «автономный» поход — при расставании с Юрием Юдиным в поселке Северный-2 — Игорь Дятлов переносит контрольную дату возвращения на 2 дня! Возвращение в Вижай сдвигается руководителем похода с 12 на 14 февраля. Соответственно, дата появления в Свердловске перемещается на 16-е либо даже 17-е число. Тем самым разрыв с группой Со-грина вообще съеживается до 1–2 дней! И что же выигрывает Золотарев в итоге?

А теперь смоделируем логику Золотарева: когда возвращение группы Дятлова в Вижай планируется на 9 февраля (т. е. разница в датах возврата групп в Свердловск составляет неделю), он заявляет, что ему надо поскорее успеть к маме и на этом основании просит о переводе в группу Дятлова. Затем городской штаб переносит дату возвращения в Вижай на 12 февраля, но Золотарев все равно продолжает рассказывать о поездке к маме и добивается-таки перевода. Наконец, уже на маршруте следует еще одна сдвижка, фактически «съедающая» всю разницу между сроками возвращения, но Семен Золотарев теперь не упоминает о маме, а остается с группой. Но если Семену действительно нужно было успеть к матери, как говорится, «кровь из носу», то 28 января ему следовало вместе с Юдиным повернуть назад, в Свердловск. Однако Золотарев этого не делает — он совершенно спокойно воспринимает очередной перенос срока. Нам ничего не известно — ни из дневника группы, ни из воспоминаний Юрия Юдина — о конфликтах или спорах внутри группы по этому поводу. Похоже, Золотарев отнесся к передвижке индифферентно, она его не обеспокоила.

Совершенно несерьезно предполагать, будто именно выигрыш во времени в 1 или 2 дня мог сподвигнуть Семена Золотарева на переход из группы Согрина в группу Дятлова. Причина явно крылась в чем-то другом. Рискнем предположить, что все разговоры Золотарева о срочной поездке на Кавказ изначально преследовали единственную цель — оправдать в глазах окружающих включение в группу Игоря Дятлова. Казалось бы, что мешало ему сразу попроситься в поход с последним? Скорее всего, Золотарев не был уверен в том, что Дятлов захочет взять его с собою. Ведь идею зимнего похода к Отортену Дятлов стал вынашивать вместе с друзьями еще в ноябре 1958 г. и имел возможность персонально отбирать участников. Невелики были бы шансы Золотарева попасть в их число, если бы он просто явился к Игорю Дятлову и попросился в нему группу. Поэтому мы вряд ли ошибемся, если скажем, что Золотарев фактически поступил как хороший манипулятор людьми — сначала он убеждал окружающих в одном, а в результате сделал другое. Причем переметнуться из группы Согрина в группу Дятлова, видимо, было не очень просто, ведь их персональный состав утверждался городским туристическим штабом. Во всяком случае, процедура эта, скажем так, имела формализованный характер и вряд ли подобные вопросы решались в один день.

Примечательно, что в протоколах следствия вопрос о переводе Золотарева из группы Согрина в группу Дятлова никак не затрагивался. Это одна из многих «зон умолчания», связанная с Семеном, мимо которой, на первый взгляд, следствие никак не могло пройти. Слишком уж сильно Золотарев выпадал из ряда прочих погибших туристов! И тем не менее у следователя Иванова вопросов по персоналиям погибших не возникло. Вернее, не совсем так, скорее всего, таковые вопросы все же задавались, но полученные ответы отражения в деле не нашли. Вполне возможно, что случилось это неспроста — если Золотареву негласно помогали на уровне городского штаба или турклуба «Политеха» агенты КГБ (а без этого, видимо, не обошлось), то фиксировать эту помощь в официальных следственных документах было никак нельзя. Все должно было выглядеть так, словно ситуация разрешилась сама собою: попросил человек о переводе, его и перевели!

Итак, серьезный кандидат на участие в операции «контролируемой поставки» есть — это Семен Алексеевич Золотарев. Однако одного «надзирающего» мало, причем по ряду причин. Во-первых, за грузом необходим круглосуточный надзор, а один человек обеспечить его не в состоянии в силу очевидных соображений физиологического характера. Во-вторых, наблюдения и умозаключения одного наблюдателя всегда субъективны, и даже у самого честного сотрудника госбезопасности возникает время от времени соблазн подчеркнуть личные заслуги на нелегком поприще нелегальной работы. И не просто подчеркнуть, но и преувеличить, и нафантазировать. Поэтому вторая пара глаз — это не просто подстраховка, но и объективный контроль, без которого в серьезном деле никак.

Уже с самого начала осмысления версии «контролируемой поставки» предположение о наличии рядом с Золотаревым второго человека, связанного с Комитетом, заставляло внимательно приглядеться к тем, кто был найден вместе с ним в овраге. Не вызывало сомнений, что этот «второй» в момент непредсказуемого развития ситуации на склоне Холат-Сяхыл в своих действиях должен был ориентироваться именно на Золотарева. Хотя бы потому, что он знал истинное лицо Семена и понимал, что тот должен быть «всему головой». Это соображение сразу ограничило «вычисление» таинственного «второго» до одного из двух кандидатов — Николая Тибо-Бриньоля и Александра Колеватова. Первый вроде бы отлично подходил на эту роль, прежде всего тем, что подобно Золотареву оказался практически полностью одет, т. е. лучше других готов к неожиданностям. Однако это соображение парировалось другими доводами, полностью его уничтожавшими. Достаточно упомянуть всего один из них, делавший невозможным участие Тибо-Бриньоля в тайной операции КГБ, — Николай происходил из семьи репрессированного, а это означало, что он мог быть потенциально нелоялен к Советской власти и защищавшей ее спецслужбе. Для нас неважно, насколько обоснованно подобное предположение, важно то, что при оценке личности Николая Тибо сотрудниками КГБ этот «минус» перевешивал все его «плюсы».

Оставался Александр Колеватов, но он до поры представлялся этакой «темной лошадкой», о которой и сказать-то особенно нечего. На первый взгляд, обычный студент 4-го курса физико-технического факультета УПИ, потомственный уралец, подобно некоторым другим участникам группы (помимо разве что Семена Золотарева, Георгия Кривонищенко, Рустема Слободина и Юрия Дорошенко). Предполагаемая связь этого человека с КГБ никак не просматривалась, с таким же успехом подозревать можно было любого другого участника похода — и Юрия Дорошенко, и Игоря Дятлова… Однако оценка этого человека сразу становится неоднозначной, если мы вспомним обнаруженные Алексеем Коськиным документы — характеристику на Александра Колеватова и заявление последнего о приеме на 2-й курс свердловского «Политеха».

Это небольшое, казалось бы, открытие позволяет взглянуть на жизненный путь Александра Колеватова совершенно по-новому. Что же мы видим? В 1953 г. 19-летний молодой человек заканчивает Горно-металлургический техникум в Свердловске и по распределению оказывается в Москве. И не просто в Москве, а в одном из самых секретных научно-исследовательских учреждений СССР, созданных в рамках реализации «уранового проекта». Речь идет об организованной в мае 1946 г. в составе 9-го Управления НКВД СССР так называемой лаборатории «Б», ориентированной на создание защиты от ионизирующих излучений. Лаборатория эта, выросшая буквально в течение года до размеров института, размещалась сначала в Челябинске, а после 1949 г. переехала в Челябинск-40… да-да, тот самый «атомный город», где чуть позже работал Георгий Кривонищенко и где в сентябре 1957 г. произошла одна из крупнейших в мире атомных техногенных катастроф. В январе 1953 г. этот безымянный «номерной» институт (п/я № 3394) перевели в Москву, где с течением времени передали в состав Министерства среднего машиностроения и присвоили ничего не говорящее название Всесоюзный научно-исследовательский институт неорганических материалов (переименование имело место в январе 1967 г.). Возглавлял это достойное учреждение с самого момента его создания Александр Константинович Уралец-Кетов, именно его подпись красуется под характеристикой Александра Колеватова, о которой было упомянуто чуть выше.

Александр Константинович нам очень интересен тем, что его биография позволяет весьма зримо продемонстрировать близкородственную связь между органами госбезопасности и курируемой этими органами военной промышленностью. Родившийся в 1902 г. Кетов (Уралец — псевдоним, взятый еще в годы Гражданской войны) успешно делал карьеру в ЧК-ОГПУ-НКВД-МГБ вплоть до 1953 г. Начав свою трудовую стезю в Пермской ЧК в 1920 г., он к апрелю 1944 г. дослужился до полковника госбезопасности, заместителя начальника Тагильского исправительно-трудового лагеря НКВД. На фронте товарищ полковник госбезопасности не служил, всю опасную годину перетерпел на теплых местах в глубоком тылу, все больше по окрестностям Челябинска, Свердловска и Нижнего Тагила. Его успешной карьере это, кстати, ничуть не помешало. В мае 1946 г. карьера полковника сделала неожиданный кульбит: Павел Яковлевич Мешик, заместитель начальника 1-го Главного управления при СНК, занимавшегося созданием атомного оружия, привлек Уральца-Кетова к участию в советском «атомном проекте». И полковник, не имевший никакого технического образования, стал руководить специальной лабораторией, переросшей чуть позже в секретный институт. Александра Константиновича определенным образом затронули события, связанные с пресловутым «разоблачением группы Берия», поскольку Мешик входил в эту группу, был арестован и попал под суд. Суд в декабре 1953 г. вынес генерал-лейтенанту Мешику смертный приговор, а Уралец-Кетов некоторое время оставался не у дел. На него смотрели как на «бериевца», выдвиженца одного из подручных Берия, и на некоторое время отстранили от руководства институтом. В 1953 г. полковник был уволен из системы МГБ, больше двух лет считался состоящим в «действующем резерве», а в октябре 1955 г. выбыл и оттуда. В конце концов он сумел доказать, что «бериевцем» не являлся, и вернулся в институт, который возглавлял еще более 20 лет. Такая вот интересная карьера — из руководителей ГУЛАГа в ряды передовой технической интеллигенции, в каком-то смысле технократической элиты общества.

Получить работу в Москве в начале 1950-х гг. было весьма и весьма непросто. Столица предоставляла своим жителям максимум возможных удобств — налаженное снабжение продуктовыми и промышленными товарами, стабильно работающий городской транспорт, общественный порядок, образцово исполняющие свои обязанности коммунальные службы. Здесь были лучшие театры и самые интересные художественные выставки, тут появлялись литературные новинки, тут трудился интеллектуальный цвет советского общества. Александр Твардовский не случайно написал о Москве тех лет: «столицей награждают». Система прописки работала таким образом, что отсекала всех, кто приезжал на поиск работы самостоятельно. Работу в Москве получали только москвичи, трудоустроиться в столице иногороднему жителю значило вытащить выигрышный лотерейный билет.

Навек оставшиеся молодыми: Александр Колеватов, Рустем Слободин, Георгий Кривонищенко

Очень хорошо ситуацию тех лет, связанную с получением работы в Москве, описал в своих мемуарах генерал армии первый заместитель Председателя КГБ Филипп Денисович Бобков. В 1946 г. он закончил ленинградскую школу СМЕРШ, расположенную на Гороховой улице, дом 2, и получил направление… в Москву. Родом Бобков был с юга России, из Макеевки, крупного центра угольной промышленности. Его, однако, направили в Москву, и случилось это в силу прямо-таки анекдотической ошибки: секретарь отдела кадров прочитал небрежно написанное слово «Макеевка» как «Москва» и положил личное дело курсанта Бобкова в стопку «москвичей». Когда же техническая ошибка разъяснилась, исправлять ситуацию было поздно — список курсантов-москвичей пошел «в приказ» министра МГБ. Никто не рискнул позвонить в Москву и честно сказать «мы ошиблись». Как известно, Виктор Абакумов мог словом убить (известны такие исторические предания), поэтому сказать министру, что он подписал неверно составленный приказ, мог только самоубийца. В итоге Бобков попал в Москву, где, между прочим, в 1955 г. допрашивал некоторых пойманных парашютистов Бориса Паша. В общем, весьма познавательные воспоминания Ф. Д. Бобкова «КГБ и власть» можно рекомендовать для внимательного прочтения всем тем, кто интересуется отечественной историей вообще и историей отечественных спецслужб в частности.

Мы же вернемся к счастливому лотерейному билету под названием «московская прописка». Александр Колеватов такой билет вытащил. Выпускник вполне заурядного Горно-металлургического техникума из далекого провинциального Свердловска сумел попасть по распределению в Москву, в секретный НИИ. В принципе, очень неплохой жизненный старт — стабильная работа с 15 %-й надбавкой за секретность, прописка в столице, место в общежитии, чувство сопричастности великому государственному делу (что очень немаловажно для молодого человека). Александр попал в окружение интересных людей; оказался причастен к самому передовому в мире научному поиску (пусть и в качестве старшего лаборанта); он находил время для досуга и увлечений — занимался пулевой стрельбой, ходил в туристические походы. Во время своего «московского периода» жизни Колеватов побывал на горе Сабля в Приполярном Урале, примерно в 300 км севернее Отортена. В армию его не призывали, поскольку работа в оборонном НИИ обеспечивала Александру «бронь». В общем, неплохой такой жизненный старт, очень даже неплохой. В должности старшего лаборанта Александр Колеватов отработал положенные молодому специалисту 3 года — с августа 1953 г. по сентябрь 1956 г.

В 1955 г. он поступил во Всесоюзный заочный политехнический институт. Цель поступления очевидна — получение высшего образования малой кровью. В советские времена заочное обучение не без оснований считалось «халявным», поскольку нагрузка на студентов дневной формы обучения была много выше. «Заочники» являлись, как правило, людьми иногородними, имели трудовой стаж, зачастую были обременены семьями, и преподаватели относились к ним с некоторой долей снисходительности. Между тем дипломы заочного и очного обучения ничем не различались, и диплом, полученный после окончания дневного отделения, никаких привилегий его обладателю не давал. Для Александра Колеватова обучение во ВЗПИ являлось настоящим подарком — он продолжал спокойно работать в московском «почтовом ящике», пользовался оплачиваемыми отпусками на сессионный период и, не особенно обременяя себя учебой, мог дожидаться той поры, когда ему доведется стать обладателем заветной синей книжицы с тисненой надписью «диплом».

Однако после окончания первого курса Всесоюзного заочного «Политеха» в жизни Колеватова произошло нечто странное и нелогичное — Александр вдруг решил поменять институт. И не просто институт, но и форму обучения — вместо заочной перейти на дневную. А стало быть, бросить работу. И поскольку он решил обучаться в Свердловском У ПИ, то и место жительства ему тоже пришлось поменять: отказавшись от Москвы, вернуться в Свердловск. Решение это следует признать совершенно необъяснимым и со всех точек зрения проигрышным. Проводя параллели с современным укладом жизни, можно сказать, что человек отказался от карьеры в компании «Тойота» и вернулся из Токио ради того, чтобы полоть грядки на даче в родном Урюпинске. Урюпинск, безусловно, город тоже неплохой, но жизненные перспективы в нем несопоставимы с теми, что открываются в Токио.

Наивно думать, что молодые люди в середине 1950-х гг. были лишены прагматизма и здравого смысла. И пусть кинематограф и литература тех лет старательно рисуют нам образы этаких фанатиков-комсомольцев с пылающим восторженным взглядом, на самом деле молодежь той поры была далеко не такой одномерной. В замечательной и очень познавательной работе «Неизвестный СССР: противостояние народа и власти» можно найти глубокий анализ состояния молодежной среды тех лет. Там было место и криминальной субкультуре, и шовинизму, и восторженной романтике, и политическому скепсису — в общем, жизненная позиция молодежи тех лет определялась воздействием противоречивых (а порой и несовместимых) чувств и эмоций. Было место в то время и молодежным бандам, и группировкам, организованным по принципу территориальной или национальной общности; существовала стихийная ненависть «к ментам и партийным», упоминаний о которой мы не найдем в пафосных романах и кинолентах тех лет. Совершеннейшим особняком выделялась армейская молодежь, и многие массовые беспорядки того времени были напрямую связаны с действиями либо солдат, либо мобилизованной молодежи (не путать с нынешней «дедовщиной»!). В общем, книгу В. А. Козлова «Неизвестный СССР: противостояние народа и власти. 1953–1985 гг.» (М., 2006) можно рекомендовать к прочтению всем, кто, будучи заинтересован в формировании объективного представления о советском обществе «хрущевской» поры, чувствует неудовлетворенность от явной однобокости официальной исторической доктрины. В контексте же темы нашего очерка хочется отметить, что Александр Колеватов безусловно не был эльфом, попавшим в хрущевский СССР из волшебного леса. Можно не сомневаться в его прагматизме и способности видеть свою выгоду.

Навек оставшаяся молодой Людмила Дубинина

Тем страннее его переезд из Москвы в Свердловск. Ибо этот переезд, не решая проблем, только создавал новые. Колеватов терял работу и, соответственно, перед ним вставала задача замещения выпавших из его личного бюджета денег. Вместо размеренной учебы в заочном вузе, требовавшей напряжения лишь на период сессий (причем на это время он по месту работы получал оплачиваемый отпуск!), Колеватову пришлось приспосабливаться к совершенно иному графику, гораздо более напряженному. Конечно, сделавшись студентом дневного отделения, он получал все те бонусы, что так украшают студенческую жизнь во все времена, но преувеличивать ценность веселого времяпрепровождения все же не стоит. И самое главное — Колеватов менял московскую прописку на свердловскую, а по тем временам это была совершенно неравнозначная замена.

Переезд в Свердловск можно было бы объяснить увольнением с работы: дескать, лишившись источника дохода, Александр решил вернуться на родину. Но мы знаем, что порядок событий был обратным — Колеватов сначала перевелся из заочного «Политеха» в свердловский и лишь затем был уволен. Более того, причиной увольнения как раз явился «уход на учебу в ВУЗ», т. е. в УПИ, ибо учеба во Всесоюзном заочном «Политехе» работе не мешала.

Навек оставшийся молодым Игорь Дятлов

Что же произошло? Напрашивается явная аналогия с той ситуацией, что мы видели в случае с Семеном Золотаревым: человек переезжает на Урал из намного более благополучного региона. На подобный шаг человек решается вовсе не из-за альтруизма, никто в СССР не отказывался от московской прописки только для того, чтобы быть ближе к любимой девушке или больной маме. Для подобного шага требовались не просто очень веские основания, а основания перманентные, т. е. такие, действие которых будет сохраняться много лет. Просто основания эти не всегда могут быть замечены или правильно истолкованы окружающими. Очевидно, что учеба в свердловском «Политехе» давала Колеватову некие серьезные преимущества, которые невозможно было получить во ВЗПИ. Что бы это могло быть?

Прежде всего, в этом вузе имелась военная кафедра, обучение на которой позволяло окончившим институт получить звание офицера запаса. Заочная форма обучения во ВЗПИ не предусматривала такой возможности. Наличие офицерского звания служило гарантией освобождения от призыва на действительную военную службу солдатом. Однако для того, чтобы работать в московском институте, Колеватов в этом звании не очень-то нуждался — минсредмашевский НИИ мог обеспечить ему отсрочку от призыва (эта норма не была общепринятой в то время и, кроме того, отсрочку требовалось каждый год продлевать вплоть до наступления 27-летнего возраста). Но необычность жизненной ситуации Колеватова заключалась в том, что призыв на действительную военную службу из Москвы был ему определенно выгоден — за ним сохранялось место в штатном расписании предприятия и по возвращении из армии он восстанавливался уже не как молодой специалист с временной пропиской в Москве, а как постоянный работник, с предоставлением жилплощади. То есть Александр Колеватов мог превратиться в 100 %-го москвича и при этом благополучно получить инженерный диплом, окончив всесоюзный заочный «Политех».

Навек оставшиеся молодыми Николай Тибо-Бриньоль и Юрий Дорошенко

Однако этот вариант его не устроил. Можно не сомневаться, что у Александра был жизненный план получше. И этот план определенно предполагал получение звания офицера запаса.

Как известно, после расправы над Берией и «бериевской бандой» Никита Сергеевич Хрущев и его присные решились на полномасштабное реформирование системы государственной безопасности СССР. Ломка была кардинальной и осуществлялась в нескольких направлениях одновременно. КГБ СССР, созданный 13 марта 1954 г., сильно отличался от аппарата госбезопасности, созданного в послевоенные годы, причем в лучшую сторону. Методы работы стали намного более цивилизованными и гуманными, еще в сентябре 1953 г. исчезло и никогда более не появлялось то самое Бюро № 2 по специальным операциям внутри страны, которое не раз упоминалось в этом исследовании, впервые за всю историю советской госбезопасности секретно-оперативная работа была организационно объединена с контрразведывательной (в рамках Второго Главного управления) и т. п. Но особенно существенным оказалось изменение требований к личному составу спецслужбы. Хрущева трудно назвать технократом, но при всей кажущейся простоте он весьма уважительно относился к людям, имевшим техническое образование. Один из его сыновей был летчиком, другой работал в ракетном КБ, что само по себе весьма красноречиво. После ареста Берии в органах госбезопасности была проведена большая чистка, большое число работников со стажем либо отправились на пенсию, либо оказались переведены на работу в органы милиции, либо вообще лишились партбилетов и воинских званий. Общее число уволенных достигло, по разным оценкам, 16 тыс. чел., среди них более 40 генералов. На смену им начиная с 1954 г. стали приходить молодые сотрудники новой формации — не просто молодые, здоровые и преданные делу партии, а уже получившие высшее образование.

Для чекистов предшествующей поры было нормой, когда малокультурный сотрудник без всякого специального образования долгое время занимался оперативной работой. Со второй половины 1950-х общим стало требование наличия высшего образования, которое, кстати, сохранялось вплоть до распада СССР в 1991 г. Предпочтение отдавалось выпускникам технических вузов (гражданских или военных), из гуманитариев к работе в КГБ привлекались в основном юристы. Большим плюсом для кандидатов являлось знание иностранных языков, а также спортивные достижения, прежде всего в силовых видах спорта (борьба, бокс, тяжелая атлетика) и стрельбе. Логика хрущевских реформ была понятна: для чего брать в органы неуча и на протяжении нескольких лет пытаться сделать из него грамотного человека, если можно изначально отбирать только грамотных людей? Многие сотрудники КГБ «хрущевского набора» сделали в госбезопасности хорошую карьеру, дослужившись до самой Перестройки и даже краха СССР. Их человеческие качества на многие годы определили стиль работы этого ведомства, выгодно отличавшийся от того беспредела, который можно было видеть в сталинскую эпоху.

После окончания военного или гражданского вуза зачисленный в Комитет молодой сотрудник, уже имевший офицерское звание, для получения специальной подготовки направлялся на годичные Высшие курсы подготовки оперативного состава, которые существовали в Ленинграде, Минске, Новосибирске, Свердловске, Ташкенте и Тбилиси (пограничники и разведчики имели свои учебные заведения). Высшая Краснознаменная школа КГБ им. Дзержинского в Москве была ориентирована на подготовку кадров Комитета из лиц, отслуживших действительную военную службу и не имевших офицерского звания (в том числе прапорщиков).

Московский НИИ, в котором Александр Колеватов работал старшим лаборантом, весь был пронизан сотрудниками КГБ либо агентурой Комитета. Практика откомандирования штатных сотрудников госбезопасности в государственные учреждения и промышленные предприятия появилась еще в конце 1920-х гг., с окончанием НЭПа. В штатном расписании любой более-менее серьезной организации имелись должности, предназначенные для замещения либо штатными сотрудниками госбезопасности, либо сотрудниками действующего резерва (для нас сейчас разница между ними не имеет никакого значения). В данном случае весь институт возглавлял полковник госбезопасности с более чем 30-летним стажем, можно сказать, ветеран ЧК. А кроме явных «гэбистов», на важных оборонных предприятиях, в НИИ и учреждениях стратегических отраслей существовали агентурные сети (так называемые «линии»), подобные тем, о которых рассказывалось выше. Только создавались и курировались они не секретно-оперативной частью местного управления ГБ, а контрразведывательным подразделением того же управления (хотя, напомним, с 18 марта 1954 г. секретно-оперативное и контрразведывательное обеспечение были организационно объединены в общих подразделениях). Можно не сомневаться, что Колеватов был отлично известен кураторам из службы режима предприятия, и притом известен с наилучшей стороны (согласно характеристике).

Колеватов явно хотел делать карьеру в той области, в которой трудился — именно поэтому он поступил во Всесоюзный заочный «Политех». Но затем он получил куда более заманчивое предложение устроиться на службу в КГБ, ведь молодые, здоровые, спортивные комсомольцы были так нужны Комитету госбезопасности! Александр Колеватов — отличный спортсмен, турист, член комсомольского бюро подразделения, ведет стрелковую секцию, имеет третий взрослый разряд по пулевой стрельбе. Ну, разряд, положим, не самый высокий, но в Комитете стрелять научат! Что, так и будем до старости измерять твердость ванадиевых сплавов по Роквэллу и Бринелю или, может, есть желание заняться другим, более ответственным делом? — примерно так могли спросить Александра на зондажной беседе в кабинете заместителя директора по режиму. И Колеватов от сделанного предложения не отказался, потому что на его месте не отказался бы никто. Такое предложение было престижным, оно свидетельствовало о полном доверии руководства и сулило феерическую для уральского парня жизненную перспективу.

Но для такой карьеры не годился заочный «Политех». Нужна была очная форма обучения — с военной кафедрой и погонами офицера запаса по окончании. Поэтому последовал весьма интересный перевод в Свердловск, в УПИ. Почему интересный? Да потому что в СССР не было принято переводить с заочного обучения на очное (наоборот — запросто, а вот с заочного — устанешь просить, проще было бросить и поступить заново). Почему? — спросит заинтригованный читатель, привыкший к товарно-денежным отношениям последних десятилетий и неспособный понять всех тонкостей администрирования высшей школы давно сгинувшего государства. Тому было две причины: во-первых, уже упомянутая разница в программах заочного и дневного обучения, та самая «халявность» заочников, о которой прекрасно знали преподаватели. А во-вторых, дневное обучение, в отличие от заочного, давало «бронь» от армии, отсрочку от призыва, и на человека, желающего осуществить такой переход, все смотрели как на уклониста от призыва. Если в учебную часть института поступало заявление о подобном переводе, то реакция на него была примерно такой: «Еще один умник хочет убежать от армии! Поступил на заочный, а когда пришло время нести “девятую” форму в военкомат, решил быстренько перекинуться на дневное отделение! Нет уж, нет уж, пусть тянет солдатскую лямку на общих основаниях!»

Никогда бы Колеватов не перевелся из Всесоюзного заочного на дневное отделение свердловского «Политеха», если бы кто-то влиятельный и очень скрытый не попросил за него. Но Колеватов перевелся, значит, убедительная просьба была. В этом переводе есть очень интересный нюанс — он заключается в том, что программы разных институтов несколько различны.

И хотя первый курс в любом техническом вузе всегда базовый, призванный компенсировать огрехи школьного обучения, но и его программы в разных технических вузах различаются. Не говоря уж о том, что даже в рамках одинакового курса требования преподавателей могут быть далеко не одинаковы. В общем, перевод из Всесоюзного заочного «Политеха» на дневное отделение Свердловского У ПИ был делом не то чтобы запрещенным, но труднореализуемым на практике. Колеватову, однако, перевод удался.

Понятно, почему Александр переводился именно в УПИ. Во-первых, он возвращался в родные края, что облегчало бытовое обустройство, а во-вторых, свердловский «Политех» готовил специалистов для работы на атомных объектах Урала и Сибири. Обучаясь в УПИ, Колеватов получал возможность познакомиться со многими своими будущими коллегами в неформальной обстановке, что повышало его ценность как будущего сотрудника контрразведки.

Есть еще один очень интересный момент, на который следует обратить внимание. Александр Колеватов имел финский нож с черной рукоятью и кожаными ножнами. В принципе, такого рода ножами в те времена невозможно было кого-либо удивить, лагерные умельцы вовсю точили подобные изделия из пил и напильников, набирая из плексигласовых или текстолитовых колец узнаваемые «наборные» ручки (такие ножи обессмертил Владимир Высоцкий, спевший «Ни дерзнуть, ни рискнуть, но рискнули // Из напильников делать ножи! // Они воткнутся в легкие, // От никотина черные, // Рукоятки легкие // Трехцветные наборные…»). Но Колеватовым финский нож был зарегистрирован в отделении милиции, и на его ношение было оформлено разрешение. По тем временам невиданное законопослушание! Особенно если принять во внимание, что у каждого второго учащегося ФЗУ в те годы в кармане ватника лежали либо отвертка, либо шило, либо напильник, а молодежные банды с наступлением сумерек контролировали целые городские районы. Объяснение тому может быть только одно — Колеватов не желал ни единого черного пятна в своей биографии, каковым мог стать даже банальный привод в милицию за незаконное хранение холодного оружия с оформлением соответствующего протокола. Подобное внимание к чистоте биографии может демонстрировать лишь человек, связывающий с формальной безукоризненностью анкеты большие жизненные перспективы. Привод в милицию не мог служить основанием для отчисления из института или с военной кафедры, другими словами, такого рода проблема не могла помешать инженерной карьере Александра Колеватова. В тюрьму бы его никто не посадил, свободы не лишил, ну «пропесочили» бы на комсомольском собрании, пожурили, вынесли бы порицание (даже не выговор) — и все! В принципе, ничего страшного. Однако единственного привода в милицию могло оказаться достаточно для отказа в зачислении в штаты КГБ. Если Александр в 1957 г. действительно попал в кадровый резерв Комитета и ему было обещано зачисление в спецслужбу после окончания «Политеха», то ему тогда же было указано на необходимость полностью исключить любые, даже самые незначительные, нарушения закона. Соблюдая это требование, Александр и отправился регистрировать свой нож в отделение милиции.

Подводя итог сказанному, хочется отметить: мы не можем с абсолютной уверенностью утверждать, что Александр был прочно связан с Комитетом, однако высокая вероятность таковой связи проглядывает в необычных обстоятельствах его жизни.

Таким образом, в составе погибшей группы мы видим по крайней мере двух человек, чьи биографии позволяют предполагать существование прочных связей каждого из них с Комитетом госбезопасности. Это Золотарев, отлично подходящий на роль руководителя агентурной сети (резидента), и Колеватов, который мог быть участником этой сети с момента своего перевода из Москвы в Свердловск. В этой связи возникает обоснованный вопрос: какова же роль Георгия Кривонищенко и Рустема Слободина в операции «контролируемой поставки» и знали ли они вообще о происходившем?

Думается, Кривонищенко отводилась роль весьма важная, даже более важная, чем Золотареву и Колеватову. Сейчас, когда опубликовано довольно много материалов о забросках НАТОвских шпионов в СССР, можно составить довольно полное представление о том, как наши противники страховали себя от противодействия советской контрразведки. Американцы придавали огромное значение всевозможным неожиданным проверкам как своих агентов, так и источников информации. Так, например, в течение трех часов с момента высадки агент должен был выйти на связь с условным сигналом, сообщающим о благополучном десантировании. Это требование появилось на основании разведывательного опыта: если агент не выходит на связь в первые часы, значит, ему не до того — он либо отрывается от погони, либо уже схвачен. За три часа схваченного агента перевербовать невозможно, поэтому он, будучи задержан сразу по приземлении, скорее всего, подаст сигнал «работы под контролем». Надо сказать, что об этом приеме (сеанс связи в течение трех часов с момента десантирования) советское МГБ-КГБ прекрасно знало, поэтому парашютистов старались задерживать не в районе высадки, а на значительном удалении от него и спустя, как правило, несколько суток. Делалось это для того, чтобы заброшенный агент передал в разведцентр сигнал о благополучном прибытии и приступил к выполнению задания.

Но разного рода уловок, призванных выявить факт разоблачения агента, в арсенале НАТОвских разведок имелось множество, счет шел на многие десятки. Например, иногда во время сеанса связи агенту приказывали сообщить некоторые детали, связанные с вещами, которыми тот располагал. Это могла быть маркировка определенного патрона в магазине его пистолета или количество звеньев браслета часов. На ответ отводилось минимальное время, считанные минуты, обычно 5—10, не больше. Логика проверяющих была понятна — агент в случае его ареста КГБ лишится своего оружия и часов, а потому не сможет быстро дать правильный ответ. Известен случай, когда во время сеанса связи от агента потребовали проверить имевшиеся в его распоряжения облигации внутренних займов и назвать номер одной из них — 200-рублевой облигации с надорванным правым углом. Ответ надлежало дать в течение 10 мин. Расчет, на котором строилась эта проверка, также был довольно прост — при аресте агента его деньги и облигации изымались и во время сеанса радиосвязи он просто не имел их под рукою. Кстати, в случае с 200-рублевой облигацией проверка достигла цели — сотрудники КГБ сдали облигации в финчасть, и подсказать правильный номер работавшему под их контролем агенту не смогли (это случилось в 1954 г., и с той поры в спецслужбах СССР и России принято в обязательном порядке все изымаемые деньги и ценные бумаги фотографировать. До этого же их приходовали по списку номеров).

Зная о том, что проверки агентов проводятся американцами постоянно, инициаторы «контролируемой поставки» со стороны КГБ, разумеется, допускали возможность того, что при встрече в тайге последует проверка. Какого рода могла быть такая проверка, никто заранее сказать не мог, но именно поэтому ее приходилось особенно опасаться. Если по условиям операции «поставка» должна была происходить из Челябинска-40, то человек, знающий обстановку в этом городе, становился просто необходим. Ни Золотарев, ни Колеватов на эту роль не годились. Даже если бы Комитет устроил им командировку на объект и соответствующий инструктаж, все равно очень многие нюансы остались бы «за кадром». Степень осведомленности противной стороны была неизвестна, а потому приходилось ожидать самых неожиданных и коварных контрольных вопросов, вплоть до имени-отчества того или иного руководителя или уточнения технических деталей. Американские разведчики вполне могли осведомиться о количестве окон или этажей в том или ином здании, и постороннему человеку в этом случае было бы очень трудно не попасть впросак. Кривонищенко же, работавший в Челябинске-40 не один год, был готов к такого рода вопросам просто в силу своей производственной осведомленности, и никакой спешно обученный оперативник не мог пройти возможную проверку лучше него. Поэтому Георгий, как кажется, в данной комбинации был просто необходим. Следует принять во внимание и его внешнее соответствие требуемому типажу безобидного интеллигента: с торчащими ушами, худенький, росточком всего лишь 169 см, он производил впечатление безобидного мальчишки, только-только закончившего институт, но никак не «костолома из КГБ». Ну и, кроме того, Кривонищенко был выпускником УПИ, хорошо знал Игоря Дятлова; ему попасть в поход со студентами «Политеха» было куда проще, нежели совершенно чужому Семену Золотареву.

В общем, в этом паззле-головоломке у Георгия Кривонищенко, как представляется, есть свое место. Ему предстояло осуществить передачу вещей с радиоактивной пылью непосредственно из рук в руки, с соблюдением всех тех требований, которые налагались условиями операции. Золотарев выполнял роль руководителя, ему надлежало сфотографировать людей, вступивших в контакт с Кривонищенко и произнесших заранее обусловленный пароль для связи. Колеватов выступал в роли помощника Золотарева и, возможно, исполнял функцию «запасного игрока» на случай заболевания Кривонищенко. КГБ, долгое время готовивший «контролируемую поставку», не мог поставить исход важной контрразведывательной операции в зависимость от состояния здоровья одного-единственного человека, так что возможность замены Кривонищенко другим человеком явно предусматривалась (хотя и считалась нежелательной в силу описанных выше причин).

В связи с обсуждением персонального состава возможных участников операции «контролируемой поставки» встает вопрос о причастности к ней Рустема Слободина. Последний, как и Георгий Кривонищенко, являлся секретоносителем, работал в КБ, разрабатывавшем системы наведения морских ракетных комплексов, но к Челябинску-40 он отношения не имел, как не имел и соприкосновения с расщепляющимися материалами по месту работы. Наша уверенность в том, что именно Кривонищенко каким-то образом связан с радиоактивными вещами, базируется на том, что его труп был найден раздетым (без зимних штанов и свитера) и снятые с погибшего вещи использовали для своего утепления Колеватов и Дубинина (последняя не имела понятия об их высокой радиоактивной загрязненности, а Колеватов, видимо, предпочел «схватить» несколько десятков лишних Бэр, чем замерзнуть в снежной яме). Связь же Рустема Слободина с радиоактивной одеждой не прослеживается ни в каком виде. Изучение фотографий, сделанных им в походе, не дает повода подозревать, будто Рустем находился в состоянии напряженного ожидания или дискомфорта (анализу походных фотографий посвящена 26-я глава, так что не станем сейчас углубляться в эту тему). В биографии Рустема Слободина нет никаких настораживающих моментов, заставляющих предполагать наличие прочных контактов с КГБ. Во всяком случае, на данном этапе доступная нам информация позволяет констатировать только это…

ГЛАВА 25 ПОДГОТОВКА ГРУППЫ ИГОРЯ ДЯТЛОВА К ПОХОДУ В КОНТЕКСТЕ ВЕРСИИ «КОНТРОЛИРУЕМОЙ ПОСТАВКИ»

Как же могла выглядеть последовательность событий, связанных с операцией «контролируемой поставки радиоактивных вещей через Георгия Кривонищенко, в свете изложенной выше информации?

Сложная, многокомпонентная оперативная игра не могла задумываться и реализовываться на уровне территориального Управления КГБ по Свердловску и области. Замысел подобной комбинации должен был вызревать в Москве, и притом на довольно высоком уровне, поскольку требовал согласования с разными инстанциями — от ЦК КПСС и Совмина СССР до Академии наук.

Возможным толчком операции послужило обнаружение агентурного канала западной разведки в Челябинске-40 либо смежном с ним производстве. Видимо, был обнаружен некий шпион иностранной разведки, которого принудили стать «двойным агентом». Все его контакты, само собой, попали под полный контроль советской контрразведки.

Практическая работа по реализации дезинформирующей операции началась с подбора надлежащего человека на роль «внедренца». Перевербованный агент, как и всякий «двойник», не внушал полного доверия, иностранной разведке надо было подставить человека, изначально работавшего на отечественную госбезопасность, так сказать, «нашего до мозга костей». Вполне возможно, что первоначально на роль «подставного» планировался Александр Колеватов, однако затем была найдена лучшая кандидатура — Георгий Кривонищенко. Колеватов все-таки был студентом, и его проникновение на атомный объект могло состояться только в будущем (а могло и не состояться вообще). Между тем Георгий Кривонищенко уже работал в Челябинске-40, и, что немаловажно, его отец являлся крупным управленцем. Он возглавлял строительный трест, возводивший объекты энергетики во всем Уральском регионе, а потому мог служить источником самой разнообразной секретной информации. Поэтому выбор был сделан в пользу Георгия, которому надлежало сыграть роль готового на предательство Родины молодого прощелыги. Не исключено, что Колеватов все время рассматривался КГБ как «запасной вариант» для развития операции на случай выбывания по неустранимой причине Кривонищенко. И, как уже было отмечено в предыдущей главе, в поход Колеватов мог идти именно в качестве «дублера», готовый исполнить отведенную Кривонищено роль, если тот по какой-то причине окажется неспособен сделать это сам.

Итак, через «двойного агента» в глазах иностранных разведчиков для Георгия была создана необходимая легенда: он из богатой семьи номенклатурного работника, глубоко разочарован советской действительностью, мечтает «дышать воздухом свободы» и уехать на Запад, чтобы слушать там «буги-вуги» и водить роскошную автомашину с кожаным салоном. О таких машинах советская молодежь уже знала, так что не надо воспринимать слова автора как гиперболу. После Всемирного фестиваля молодежи и студентов 1957 г. в Москве таких молодых людей в СССР становилось все больше, о чем на Западе, разумеется, знали. Вместе с тем Георгия Кривонищенко можно было представить как очень толкового специалиста, который при содействии отца в ближайшие годы может сделать отличную карьеру в отрасли, представляющей огромный интерес для западных разведок. В общем, разработанная в КГБ «легенда» выглядела не только достоверной, но и чрезвычайно привлекательной в глазах вероятного противника. Западная разведка поверила информации своего агента, работавшего под контролем Комитета, и дала «добро» на вербовочный подход к Георгию. «Двойной агент» благополучно его «завербовал», о чем и сообщил своим руководителям по ту сторону границы. Оттуда пришло поручение новому агенту — подготовить образцы пыли с определенных площадок на закрытой территории Кыштымского комплекса (так на Западе именовали производство в Челябинске-40). И быть готовым к его передаче. Разумеется, полученное поручение сопровождалось и инструкцией, как лучше его выполнить, не привлекая внимания контрразведки. Вынести необходимые образцы на одежде — самое простое, рациональное и безопасное решение, ведь появление радиоактивности на свитере и штанах в случае провала можно объяснить обычной небрежностью, в то время как любой пакетик с грунтом сразу наводит на мысль о целенаправленном его сборе.

Кстати, не исключено, что Комитет госбезопасности мог принять решение передать настоящие образцы из интересовавших иностранную разведку мест для того, чтобы убедить ее в надежности нового агентурного канала и достоверности добываемой им информации.

После того как Кривонищенко «выполнил» это поручение, соответствующее сообщение было передано через «двойного агента» на Запад. И тут же встал вопрос о переправке ценного груза в разведывательный центр потенциального противника. Встреча в Свердловске, «закрытом» для иностранцев (да и для советских граждан тоже) городе, отпадала по определению. Тут самое время напомнить историю полковника ГРУ Попова, работавшего на американское ЦРУ в те самые годы. Завербован был Попов в Вене в 1953 г., но, возвратившись через год в Москву, он категорически отказался от всяческих контактов с американской разведкой. Он прекрасно понимал, что личные встречи и связь через тайники будут отслежены советской контрразведкой. Даже выехав в Шверин (ГДР) летом 1954 г., он не шел на контакты с американцами и восстановил их только тогда, когда был командирован в Восточный Берлин (поскольку Берлинской стены еще не существовало, он мог спокойно переходить в западную часть города и встречаться с сотрудниками ЦРУ на конспиративных квартирах). Потом, правда, Попов дал себя уговорить американцам и согласился допустить личную встречу со связником ЦРУ в Москве, но это-то его в итоге и погубило. Для нас важно то, что полковник Попов, будучи профессиональным разведчиком, прекрасно объяснил американцам, сколь всеохватна и опасна советская контрразведка, чей контроль за поведением и перемещениями по СССР иностранцев носил в 1950-х гг. тотальный характер.

В начале февраля 1959 г. в Свердловске должны были пройти международные соревнования по конькобежному спорту — исключительное событие для такой закрытой страны, как Советский Союз. Не подлежало сомнению, что задолго до этого времени Свердловск окажется в самом эпицентре внимания советских спецслужб, которые постараются максимально использовать в своих интересах возможности неформального общения советских граждан с иностранцами. Кроме того, на время «показных» мероприятий всегда активизировалась работа органов внутренних дел: облавы на бомжей, ужесточение паспортного режима, контроль порядка в местах массового скопления людей. В этой обстановке организовывать личную встречу Кривонищенко со связником западной разведки в Свердловске было сущим безумием. Тем более выводить на такую встречу агента иностранной разведки, работающего под крышей посольства.

Между тем встреча была нужна, по-видимому, не только для получения радиоактивных вещей, но и для личного знакомства и оценки человеческих качеств Кривонищенко с точки зрения возможности его использования в интересах западной разведки в дальнейшем. Именно поэтому бесконтактная передача вещей путем закладки тайника не устраивала противную сторону.

Так возникла идея встречи в туристическом походе. Подобная встреча имела в глазах западных разведчиков много плюсов — прежде всего тот, что удаленность от обжитых мест давала возможность скрытно проконтролировать продвижение группы туристов и своевременно обнаружить группы захвата, если КГБ пошлет таковые. Кроме того, встреча «группа на группу» уравнивала шансы на успех в случае провала операции и силового ее разрешения. В общем, подобное решение значительно повышало выживаемость посланного в СССР связника и его сопровождения.

Когда стало ясно, что планируется встреча с представителем иностранной разведки в туристическом походе, кураторы операции из КГБ стали готовить такую встречу. Как уже неоднократно упоминалось в этом очерке, Комитет госбезопасности в те годы не располагал подразделениями спецназа в нынешнем понимании этого термина. В оперативных подразделениях имелись сотрудники, прошедшие особую подготовку для решения специализированных задач (задержаний в квартирах, на лестничных клетках, на улице, обысков, скрытого проникновения в помещения и т. п.), но ничего подобного группе «А» тогда не существовало. Лыжный многодневный поход по малонаселенной местности в условиях уральской зимы выходил далеко за пределы обычной для оперативных сотрудников КГБ деятельности. Только в рядах пограничных войск служили офицеры, которые могли бы справиться с такой задачей без особых затруднений, поскольку длительные лыжные переходы, зимние засады и ночевки являлись неотъемлемым элементом их боевой подготовки. Поэтому логичным представлялось сформировать «группу туристов» именно из молодых офицеров-погранични-ков, уже проверенных в деле и доказавших свою способность «решать поставленные задачи инициативно и в срок».

Однако этого не случилось, решение укомплектовать группу из офицеров-пограничников принято не было. Можно только гадать, почему так сложилось, но думается, причины на то имелись довольно веские. Как ни крути, но лучше всего туристов-студентов изобразят именно туристы-студенты, а потому в их пользу и был сделан в конечном счете выбор. Тем более что в группу попадали девушки. Ну кто, скажите на милость, заподозрит, что в компании с девушками в поход может отправиться один или несколько сотрудников КГБ, решающих свои служебные задачи? Такое предположение вызвало лишь смех у простодушных «исследователей трагедии»! Смех этот очень показателен — он демонстрирует обывательское восприятие работы госбезопасности. Даже спустя полвека после разрушения СССР и исчезновения КГБ, открытия архивов и издания множества документальных работ по истории отечественных спецслужб подавляющая масса наших обывателей представляет себе настоящую оперативную работу очень и очень смутно, в самых общих чертах, и рассуждает о ней чрезвычайно наивно, по-дилетантски. Почитайте тематические форумы и убедитесь сами — на одно разумное суждение с десяток, а то и больше, совершенно детских по своей сути комментариев. Это оттого, что люди совершенно не ориентируются в теме, которую пытаются обсуждать.

Именно в силу кажущейся невероятности отправки негласных сотрудников КГБ в составе группы обычных студентов такой выбор представляется самым оптимальным для решения поставленной перед ними задачи.

Разумеется, Кривонищенко нельзя было отпускать в подобное путешествие в одиночку. Требовался толковый чекистский работник с опытом туристических походов, доказавший личное мужество в деле, способный при необходимости помочь Георгию в трудную минуту словом и делом, подстраховать его, если потребуется — личным примером показать, как надлежит действовать. Так в разрабатываемой комбинации возник Семен Золотарев, человек как минимум с четырьмя боевыми наградами. Как уже было сказано, четыре боевые награды, из которых две получены в годы войны — это очень даже немало! Поэтому сомнений в личном мужестве Семена Золотарева быть просто не может. Семен идеально подходил на ту роль, которую ему предстояло сыграть в походе — опытный турист, старше остальных участников, холост, обаятелен, фронтовик. Фронтовики в те годы вызывали к себе неизменное уважение и интерес, так что позитивное отношение к нему со стороны студентов в каком-то смысле было запрограммировано.

Семен Золотарев в конце 1940-х и 1950-е гг.

Итак, к концу 1958 г. года постепенно сложилась группа, которой предстояло отправиться на задание, — Кривонищенко, Золотарев, Колеватов. Последний, по нашему мнению, был совершенно необходим в роли «дублера» Георгия, чтобы никакое неблагоприятное стечение обстоятельств (заболевание, дорожно-транспортное происшествие, ЧП с родными и близкими) не поставило под угрозу срыва всю операцию. Другими словами, Георгий Кривонищенко мог по каким-то причинам выпасть из обоймы участников, но это не отразилось бы на сроках реализации операции и ее общей стратегии.

В конце 1958 г. Золотарев «подводится» к студентам УПИ, происходит его постепенное внедрение в студенческую среду. Если Семен руководил студенческой резидентурой, то ему и так полагалось знать контингент, среди которого предстояло работать. Так что установление доверительных отношений со студентами УПИ для него — совершенно необходимый элемент оперативной маскировки. Внедрение это происходит через студента «Политеха» Сергея Согрина, возможно в силу того, что Дятлов первоначально вообще не рассматривался как участник затеянной КГБ комбинации. Возможно, впрочем, прямо противоположное — именно Игорь Дятлов и его группа изначально рассматривались как участники комбинации, но присоединение Золотарева к группе должно было выглядеть как случайное, невольное или даже вынужденное. Это нормальный прием оперативной маскировки, когда демонстрируется подход к одному объекту, а на самом деле преследуется цель установления связи с другим. Главное — попасть в нужный круг общения.

Золотарев успешно попадает в «тусовку» студентов «Политеха» после встречи последними Нового 1959 г. на Коуровской турбазе, где Семен был оформлен старшим инструктором по туризму. После этого Семен несколько раз приезжает в общежитие своих новых знакомых и даже оставляет в комнате Сергея Согрина личные вещи. И собирается в поход с последним, по крайней мере, в этом уверены все окружающие.

В это время московские кураторы операции согласовывают с западной разведкой время и место предстоящей встречи для передачи радиоактивных образцов и личного знакомства с агентом, который останется на территории СССР для длительного оседания при помощи Георгия Кривонищенко (и возможно, его отца. На самом деле, конечно, длительное оседание ему должно будет организовать КГБ). Кривонищенко идет с группой Игоря Дятлова в поход, маршрут и сроки которого известны и определены еще в ноябре-декабре 1958 г., так что западная разведка может уверенно назначить рандеву в определенном месте. Там, где сочтет наиболее удобным. И точка рандеву действительно выбрана вполне здраво, с толком, ведь Холат-Сяхыл — это первая уральская гора на пути группы, лишенная лесного покрова, позволяющая контролировать подходы со всех сторон. Она находится примерно на равном удалении от самых разных населенных пунктов — до Ивделя и Оуса (в Свердловской области) примерно 130 км, а до Троицко-Печерска (по другую сторону Уральского хребта, в Коми АССР) чуть более 150 км. Самостоятельный выход хорошо подготовленной разведывательной группы в районы указанных населенных пунктов за 3–4 дня проблем не составляет. Расчет противной стороны понятен: разведчики выйдут на «Большую землю» даже раньше, чем группа Дятлова вернется из похода. Но на это КГБ приходится согласиться, поскольку поставить противника в откровенно невыгодное положение никак нельзя — это моментально вызовет подозрения. Датой рандеву назначен первый день последнего зимнего месяца — не перепутаешь и спьяну. Разумеется, были оговорены продолжительность ожидания и возможность повторной встречи (скорее всего, на обратном пути группы) на тот случай, если первоначальный срок не будет выдержан одной из сторон. В общем, все технические вопросы были должным образом улажены.

В январе 1959 г. в Свердловске появляется представитель центрального аппарата КГБ, курирующий подготовку операции на месте. Как и во всяком деле, где определяющим успех является человеческий фактор, разного рода проблемы и проблемки возникали постоянно, и для их скорейшего разрешения требовалось присутствие лица, наделенного соответствующими властными полномочиями. Этот куратор должен был проводить группу в поход и дождаться ее возращения с отчетом о проделанной работе. Присутствие этого неизвестного человека, его невидимой руки, направляющей события, так или иначе связанные с походом группы Дятлова, ощущается явственно во множестве мелких деталей, хотя нигде и никогда имя этого человека не было зафиксировано. Поэтому для нас он останется просто «Куратором».

На этом — уже заключительном этапе подготовки — возникает, видимо, вопрос с походной радиостанцией. Из заявления Риммы Колеватовой, содержащегося в уголовном деле, нам известно, что в турклубе имелась радиостанция, которую группа могла с собою взять. Нас сейчас даже не интересуют ее характеристики — вес, размер, устойчивая дальность приема-передачи, — это в контексте затронутого вопроса несущественно. Важно другое — Игорь Дятлов был опытным радиолюбителем, имел собственные зарегистрированные позывные, более того, известно, что с этой самой злосчастной радиостанцией он уже имел дело — Игорь брал ее с собою на встречу Нового года, которую большая группа студентов свердловского «Политеха» организовала в ночь с 31 декабря 1958 г. на 1 января 1959 г. в лесу между железнодорожными станциями Коуровка и Бойцы примерно в 70 км от Свердловска. Тогда Игорь лично носил радиостанцию на себе и сам же с нею работал. Приноравливался к скорому походу на Отортен.

Однако он ее не получил. Можно ли представить, чтобы КГБ не оснастил посылаемых на рискованную операцию сотрудников средствами связи? Этот вопрос сразу же рождает встречный: а для чего это делать? Прежде всего, необходимо определиться с тем, что же именно участники операции должны были передать на «Большую Землю».

Просто условной фразой оповестить о факте встречи и успехе мероприятия? Отстучать на специально зарезервированной частоте условное сообщение типа «солнце светит, а помидор красный»? Хорошо, допустим, что они это сделали и на следующее утро Председателя Комитета госбезопасности известили бы о получении условной радиограммы, сообщающей о штатном развитии ситуации на склоне Холат-Сяхыл. И что? Да ничего — группа Дятлова бредет своей дорогой дальше, а иностранные разведчики бодренькой рысцой двигаются по своему, по-прежнему никому неизвестному маршруту. Ибо понятно, что Кривонищенко они ничего не скажут об истинном направлении своего движения.

Может быть, участникам операции надлежало дать на «Большую Землю» более развернутую информацию, скажем, сообщить словесные портреты явившихся лиц? Но как это можно сделать втайне от Дятлова, который, будучи руководителем похода, отвечал за все выходы в эфир? Тут мы упираемся в неизбежную потерю конспирации, недопустимую в глазах любого руководителя подразделения КГБ. И не только недопустимую, но и немотивированную, ибо никакой серьезной мотивации для подобного выхода в радиоэфир не существует. Какая срочность в том, чтобы сообщить приметы иностранных разведчиков именно 1 февраля со склона Холат-Сяхыл, а не 14 февраля с почтамта в Ивделе? Проследить движение нелегалов по стране, вскрыть «явки», «пароли», «вербовочные подходы»? Так это вполне можно было сделать после телефонного звонка Золотарева из Ивделя — уже через час органы госбезопасности всего Урала были бы информированы о том, каких именно парней надо высматривать на вокзалах, в вагонах поездов, в кабинах машин дальнобойщиков. Даже если и была у иностранных агентов некоторая фора времени (а она, конечно, была), то как далеко бы она их увела, принимая во внимание масштабы Уральского региона и всей страны? Ловить иностранных агентов КГБ не собирался вовсе, напротив, цель операции заключалась в том, чтобы доказать иностранной разведке, что теперь у нее есть безопасный «выход» на человека из Челябинска-40. Да, заброшенных нелегалов надо будет опознать, но Золотарев, Кривонищенко и Колеватов спокойно занялись бы этим по возвращении. Возможно, даже выехали бы для этого в Москву на недельку-другую, «пошерстить» архивы 2-го Главного управления КГБ (контрразведки). Но сидя в палатке на склоне Холат-Сяхыл, они никак не могли этим заняться, даже имея под боком радиостанцию Игоря Дятлова. Так для чего же она им могла вообще понадобиться?

В КГБ прекрасно понимали, что радиостанция может оказаться причиной беспокойства явившихся на встречу иностранных разведчиков. Никак не облегчая решение основной задачи, радиостанция лишь создаст трудности, разбудит лишние подозрения, которые никакими объяснениями невозможно будет снять. Поэтому обстоятельства сложились так, что группа эту радиостанцию не получила. Это произошло как бы само собой, хотя остается сильное подозрение, что события в нужном русле подтолкнул именно «Куратор». Позже никто толком не сможет объяснить, почему же группа осталась без радиостанции, на которую не без оснований рассчитывал Дятлов. Но самое интересное даже не это! Интересно то, что прокуратура при проведении расследования совершенно не озаботилась этим вопросом, хотя он напрямую связан с организацией похода. В этом отсутствии любопытства также ощущается невидимая рука «Куратора», рекомендовавшего не «педалировать тему» отсутствия связи. Следователь Иванов ее просто обошел молчанием как несущественную…

Тогда же, в январе 1959 г., перед группой встали и иные проблемы. Например, выяснилось, что Дятлов может не пойти в поход, поскольку его не отпускают с кафедры, на которую он только недавно устроился работать. Однако невыход группы в поход — это срыв давно подготавливаемой операции Комитета, подобный результат был совершенно недопустим, а значит, поход должен состояться при любых условиях. Из письма Тибо-Бриньоля нам известно, что на встрече «стариков» (старшего состава группы — Дятлов, Тибо-Бриньоль, Кривонищенко, Слободин, Аксельрод) этот вопрос обсуждался и было принято решение идти в поход без Дятлова. Тибо даже упомянул фамилию нового кандидата в руководители группы — по взаимному согласию участников обсуждения, им стал молодой инженер Юрий Евгеньевич Верхотуров из Лысьвы, создавший туристический клуб при Лысьвенском турбогенераторном заводе (ТГЗ). Но новый руководитель не нужен был Комитету госбезопасности прежде всего потому, что он не был знаком с Золотаревым. Кроме того, вполне возможно, что КГБ располагал какой-то негативной информацией конкретно по этому человеку и не желал его видеть в числе участников похода. Во всяком случае, следует маленький фокус и Игоря Дятлова вдруг спокойно отпускают с кафедры в поход. Напомним, что Дятлову предстояло отсутствовать на работе по крайней мере 3 недели — это полноценный отпуск! Любой, кто сталкивался с советским трудовым правом не понаслышке, знает, что кадровики очень не любили предоставлять отпуск «в счет будущего отпускного периода», т. е. за невыработанный год. Первый после трудоустройства отпуск предоставлялся обычно после 11 календарных месяцев работы, а второй — через 6. Отпуска «за свой счет» (без оплаты) крайне не приветствовались, и прибегать к ним было чревато для репутации — коллеги по работе могли расценить их как замаскированное тунеядство. Но в данном случае, как мы видим, советская административная система допустила странный сбой, скорее даже милость — на Дятлова оформили командировочное предписание! Нормальная такая командировка… с друзьями в турпоход по горам, долам и весям… Даже если допустить, что в УПИ трудовая дисциплина была «на нуле» и преподавательский состав гулял кто, как и когда хотел, все равно оформление командировки на время турпохода выглядит фантастически. Но, видимо, нашлись некие аргументы, которые оказались вполне весомыми и достаточными для принятия нужного решения. Еще одна кем-то хорошо продуманная и организованная «случайность», которую стараются всячески не замечать «самодеятельные исследователи» всех оттенков, потому что «случайность» эта рушит все версии, кроме одной — об изначальной вовлеченности в подготовку похода некоей могущественной организации, легко и незаметно убиравшей все препоны на пути туристов…

Непосредственно перед выходом группы — уже после окончательного определения ее персонального состава и маршрута — КГБ по имевшемуся каналу связи довел эту информацию до противной стороны (по умолчанию мы будем считать эту разведку американской, хотя, в принципе, это могла быть разведка другой страны НАТО — английской и даже французской, как это было показано в одной из предшествующих глав). Противная сторона начала подготовку к встрече и сообщила точное место на маршруте, где должен будет состояться контакт туристов с агентами, прибывшими для получения груза. Очевидно, что местом встречи не могла быть некая абстрактная точка в лесу, на эту роль годился только хорошо определяемый ориентир, например гора Отортен. Или Холат-Сяхыл. Поскольку график движения группы Дятлова к моменту выезда из Свердловска был уже хорошо известен, не составляло сложности определиться с датой и местом предстоящего рандеву.

Теперь же самое время коснуться вопроса происхождения одежды со следами радиоактивной пыли. Как мы знаем из результатов радиологической экспертизы, группа имела по крайней мере три таких предмета — это были два свитера и штаны. Известно, что наблюдалась выраженная локализация источников бета-излучения (для свитеров это были участки в 70 и 75 кв. см, а для штанов — 55 кв. см). То есть источники радиоактивности не были размыты или рассеяны, напротив, они были очень компактны. Физико-техническая экспертиза показала значительное снижение уровня загрязнения при промывке образцов в холодной воде: за 3 часа снижение радиоактивности составило десятки процентов. Мы видим, что пыль довольно легко смывалась самой обычной водой без добавления каких-либо химических реагентов. Но не подлежит сомнению, что одежда эта длительное время пробыла в воде (по вполне разумным оценкам судмедэксперта, тела находились в воде не менее 6 и не более 14 дней — этот интервал уверенно определялся совокупностью многих признаков: сползанием волосяного покрова, отслоением эпидермиса, сохранностью легких и пр.). А значит, первоначальное загрязнение должно было быть весьма значительным. Каким именно, установить сейчас невозможно, но можно попытаться оценить порядок цифр, характеризующих загрязненность. Если считать, что в течение каждого дня пребывания в ручье эта величина снижалась вдвое (а это очень корректное допущение) и после 14 дней промывания водой уровень активности составлял примерно 200 Бк, то первоначальная величина активности должна была находиться в районе 3 млн Бк. Оценка эта не завышена, а скорее наоборот, но даже в этом случае результат впечатляет. Источник с активностью 100 тыс. Бк по бета-излучению относится к категории радиоактивных отходов, подлежит безусловной утилизации и захоронению в специальном хранилище. Такую вещь нельзя хранить в доме, ею нельзя пользоваться длительное время, поскольку она определенно представляет угрозу здоровью окружающих. В случае со свитером и штанами мы видим многократное (в десятки раз) превышение порога в 100 тыс. Бк.

Если Комитет госбезопасности действительно планировал операцию «контролируемой поставки» радиоактивных материалов американским агентам, то представляется невероятным, чтобы радиоактивные предметы хранились в доме кого-либо из участников похода среди прочих вещей. Ценность специально подготовленных для передачи свитера и штанов в глазах инициаторов операции была очень велика, да и, кроме того, как мы увидели, вещи эти были довольно опасны. Комитет никогда не был столь циничен к своим сотрудникам и помощникам, чтобы рисковать их жизнями понапрасну. Поэтому вещи, предназначенные для передачи, должны были попасть в распоряжение участников похода в самые последние часы перед выходом.

И тому есть довольно неожиданные косвенные подтверждения.

Как известно, группа Игоря Дятлова первоначально получила из туристического клуба «Политеха» штормовые костюмы (куртки с капюшоном и штаны). Одежда не идеальная, но по тем временам, пожалуй, лучшая из всего, что могла дать советская легкая промышленность. Однако перед самым выходом в поход поступила команда их вернуть. Старшая сестра Александра Колеватова рассказала о случившемся на допросе в прокуратуре: «Я не ошибусь, если скажу, что многое для снаряжения группы доставалось в спортклубе УПИ с боем. Мой брат “отхватил”, как он сам выразился, каждому участнику похода штормовые костюмы, ему через некоторое время сказали, что штормовки полагается иметь только альпинистам, и потребовали возвратить их (за штормовыми костюмами приходили к нам домой). В последний день, в день выхода, Александр достал шерстяные свитеры и приносил их домой ‘контрабандой’, надев на себя по 3 штуки».

Момент этот исключительно интересен прежде всего своей абсурдностью. Сначала туристы получают штормовые костюмы в потребном количестве, а это означает, что костюмы эти были в тот момент никому другому не нужны, кому надо — всем хватило. Но неожиданно в руководителе институтского турклуба Льве Семеновиче Гордо проснулся административный гений, который, испугавшись порчи казенного имущества (порвут, прожгут или просто приведут в негодность), под формальным предлогом потребовал дефицитную амуницию вернуть. Такая дивная предусмотрительность не может не удивлять, особенно если мы припомним, что товарищ Гордо не был осведомлен о маршруте группы. Как уже упоминалось в начале очерка, в середине февраля 1959 г., в самом начале розысков, никто не мог в точности воспроизвести маршрут группы Игоря Дятлова, поскольку последний не сдал в турклуб «Политеха» протокол заседания маршрутной комиссии, а потому маршрут пришлось по крупицам восстанавливать, расспрашивая знакомых и родственников пропавших туристов. Но Гордо не тревожила такая мелочь, как несданный протокол, его как истого администратора беспокоила амуниция. Он до такой степени был встревожен тем, что «дятловцы» ослушаются приказа вернуть полученные костюмы, что даже послал специального курьера домой к Колеватову эти костюмы забрать. Вах! какая примечательная бдительность, какова высота хозяйственного порыва, чувствуется хватка бывалого кладовщика.

Изъятие штормовых костюмов явно нарушило планы туристов и, возможно, поставило под угрозу своевременность выхода группы. И тут очень удачно Александр Колеватов откуда-то добыл шерстяные свитеры. Свитер, конечно, далеко не штормовой костюм, но хоть какая-то ему компенсация. Свитеров было много, видимо, на всю группу, поскольку, по смыслу речи Риммы Колеватовой, брат совершил не две, а больше «ходок» (дефиниции русского языка таковы, что количественные описания четко разделяются на категории «один — два — больше двух». Числительное «два» интуитивно-четко определяется носителями русского языка как «два», «оба», «раз и снова», в то время как о величинах больше двух обычно говорится неопределенно: «много». Из показаний Риммы можно понять, что ее брат ходил за свитерами не «два раза», а больше, т. е. три или даже четыре). Откуда Колеватов получил свитеры — непонятно, трудно удержаться от подозрения, что некий таинственный доброжелатель очень хотел, чтобы группа Дятлова вышла в поход своевременно. И нашел выход из положения.

Последний поход. Слева: выдача сахара к чаю. Все лица хорошо узнаваемы; Георгий Кривонищенко явно намерен иронично прокомментировать щедрую порцию, проносимую мимо рта. Справа: Игорь Дятлов. При рассмотрении изображения с высоким разрешением хорошо заметны усики и щетина на его лице. Удивительно, но небритая щетина на лицах погибших членов группы породила у некоторых «исследователей» предположения, будто их живыми несколько дней удерживали в плену «спецназовцы КГБ». О том, что в зимнее время нормальному мужику просто-напросто не с руки бриться на морозе, «исследователи» не подумали. Видимо, ввиду того, что сами никогда с подобной проблемой не сталкивались.

В этой своевременной помощи самое интригующее — ее анонимность. Таинственный помощник группы Дятлова явно не желал, чтобы о нем узнали. И самое главное, Колеватов тоже не хотел, чтобы кто-то узнал о существовании доброжелателя. Он не хотел этого до такой степени, что несколько раз отправлялся по неизвестному адресу, не жалея собственного времени! Казалось бы, что может быть проще — сложи десяток свитеров стопкой, обвяжи их шпагатом и принеси домой за один раз… Ан нет! Александр куда-то уходит, а потом возвращается со свитерами на теле. Очень странное поведение для 24-летнего мужчины. Он словно боится, что за ним проследят и увидят со стопкой свитеров в руках. Как еще можно объяснить странное нежелание принести их «за одну ходку»?

Попытка объяснить появление свитеров тем, что Александр собрал их среди друзей, критики не выдерживает. В те времена была традиция делиться носильными вещами, и в уголовном деле есть тому свидетельства, но в случае получения свитеров из рук товарищей не было никакой необходимости утаивать их помощь. Между тем Римма Колеватова прямо указала на скрытность доставки свитеров: «приносил их домой контрабандой».

Странно, да? И это ощущение странности еще более усиливается, если мы примем во внимание, что через несколько дней вся группа туристов погибнет при таинственных обстоятельствах, а два свитера окажутся сильно радиоактивными.

Интересна концовка истории с загадочными свитерами. Как известно, вещи участников похода по мере опознания возвращались по принадлежности; в следственном деле имеется дюжина таких протоколов. Так, например, Александру Багаутдинову были возвращены валенки, взятые у него Александром Коле-ватовым перед походом, а не пошедшему в поход из-за болезни Вячеславу Биенко вернули 350 руб., которые тот сдал во время подготовки. Институтскому турклубу возвратили имущество, взятое дятловцами; следователь даже разрезанную палатку предложил отдать спорткафедре «Политеха». Там, правда, взять ее не пожелали (это, кстати, серьезный довод против того, что следствие кого-то там покрывало и заметало следы. Когда следы действительно «заметают», важнейшие вещдоки стараются уничтожить, а не раздают желающим их получить). Но никаких следов свитеров, добытых Колеватовым для всей группы, в этих «протоколах опознания» и «возврата» нет, словно и самих свитеров не существовало. Таинственный владелец этих вещей заявить о себе не пожелал, а следователь Иванов как будто его и не искал. «Лишние» свитера, не принадлежавшие членам группы, исчезли сами собой, как мираж в пустыне, но из заявления Риммы Колеватовой мы точно знаем, что они существовали! Причем не один и не два, а гораздо больше.

Возможно, у кого-то возникнут сомнения в целесообразности самой «поставки» радиоактивой пыли из Челябинска-40 в 1959 г. Ведь в предыдущем разделе данного очерка уже указывалось на то, что иностранные разведки (прежде всего США) пытались осуществлять постоянный мониторинг состояния атомной отрасли СССР и в целом имели довольно полное представление о том, какие расщепляющиеся материалы, где и в каких количествах производятся. Казалось бы, ради чего в конце 1950-х гг. иностранным разведкам надо было идти на немалый риск в попытке получить информацию, которой они и так владели? Нет ли в предположении о проведении такой операции противоречия здравому смыслу?

Слева: Ту-16 проходят над Красной площадью во время парада 1 мая 1954 г. Эти самолеты позиционировались как стратегические, хотя таковыми в строгом понимании этого термина не являлись. Справа: сверхзвуковой межконтинентальный бомбардировщик М-50 на воздушном параде 9 июля 1960 г. в Тушино. На момент демонстрации иностранным делегациям этот самолет не был ни «сверхзвуковым», ни тем более «межконтинентальным». Не стал он таковым и позже, но это обстоятельство максимально скрывалось от иностранных разведок. Пройдет немного времени после упомянутого парада, и самолет-разведчик U-2 пролетит над авиабазами стратегической авиации в центральных районах СССР, установив номера всех самолетов на открытых стоянках. Президент США Дуайт Эйзенхауэр, по слухам, схватится за голову, увидев этот список: «Я не понимаю, куда русские прячут свои «Bounder’bi» (М-50)!». Президент не мог поверить в блеф Хрущева, продемонстрировавшего единственный летающий на тот момент самолет. Кстати, внимательные читатели обратят внимание на то, что самолет-разведчик U-2 установил номера советских стратегических бомбардировщиков уже после того, как 1 мая 1960 г. бедолагу Пауэрса сбили над Челябинском-40.

Нет, противоречия нет никакого. Роль разведки во все времена заключалась не только в том, чтобы приуменьшать собственные силы, но и в том, чтобы преувеличивать. Другими словами — искажать истинную информацию. На протяжении всех 1950-х ядерный потенциал Советского Союза отставал от американского по всем основным показателям: числу готовых к использованию боеприпасов, суммарной мощности ядерно-го арсенала, числу стратегических средств доставки атомных боеприпасов к цели. Хрущев предпринимал огромные усилия с целью предстать в глазах потенциальных противников имеющим больший военный потенциал, нежели это было на самом деле. Экспериментальные баллистические ракеты, не прошедшие испытаний (и впоследствии так и не поступившие на вооружение), демонстрировались на парадах на Красной площади как состоящие на вооружении. Доходило до анекдотов — порой на Красную площадь выкатывались пустые транспортные контейнеры под перспективные ракеты, т. е. сами ракеты еще не существовали в металле, а о них официально заявляли как о принятых на вооружение. О самолетах, не имевших межконтинентальной дальности, сообщалось, будто они являются стратегическим бомбардировщиками и способны бомбить цели «за океаном».

Слева: «Атомный» миномет 2Б1 «Ока» калибром 420 мм, предназначенный для ведения огня ядерными боеприпасами мощностью 13 и 25 кт, проходит по Красной площади на параде 1 мая 1961 г. Работу над этим «мастодонтом» прекратили годом ранее, однако даже в 1961 г. его выкатили на обозрение иностранных военных атташе. Кстати, «Википедия» глубоко ошибается, утверждая, будто их изготовили всего 4 штуки. На самом деле была изготовлена батарея — 6 орудий, 2 из которых никогда не выезжали за пределы полигонов (на Ржевке под Питером и в Кубинке под Москвой). Поэтому начиная с 1957 г., когда «Ока» впервые была явлена иностранцам, по Красной площади всегда катались только 4 машины. Толку от них не было никакого, цель была одна — показать НАТОвским специалистам, что СССР обладает ядерной артиллерией, т. е. атомным оружием в тактическом звене. Справа: один из мертворожденных монстров, так и не принятый на вооружение РВСН, проходит по Красной площади 7 ноября 1961 г. Точнее, пустой транспортный контейнер, в который никто и не думал помещать еще не созданную ракету.

Помимо качественных искажений и явного мифотворчества политическое руководство страны всячески манипулировало цифрами, старательно преувеличивая и количество ядерных бомб, и число носителей ядерного оружия. Во время воздушных парадов тяжелые бомбардировщики по несколько раз перестраивались и «прогонялись» над головами зрителей, дабы создать впечатление у иностранных гостей, будто летают десятки самолетов. Чтобы иностранцы, разглядывавшие самолеты в бинокли и фотографировавшие их, не раскусили блеф, бортовые номера загодя закрашивались.

Этот многолетний блеф Хрущева разоблачил Пеньковский. Именно информация Пеньковского дала американцам уверенность в собственных силах в дни «Карибского кризиса» и в известной степени предопределила не очень удачный для СССР исход этой военно-политической комбинации (в принципе, задуманной и реализованной очень неплохо. Да и результат «Карибского кризиса» нельзя считать для СССР совсем уж провальным, поскольку американцы, как известно, были вынуждены согласиться на вывод собственных оперативных ракет с территории Турции и гарантировали неприменение силы против социалистической Кубы).

А вот фотографии 1967 г. Казалось бы, это совсем другая эпоха, но идеология «атомного блефа» продолжала процветать некоторое время и при Брежневе. Показанные на этих фотографиях ракеты, точнее их транспортно-пусковые контейнеры (ТПУ) на тягачах, так и не появились на вооружении Советской армии, что не мешало политическому руководству СССР на протяжении нескольких лет демонстрировать их на парадах. По поводу, так сказать, и без повода. Первый фотоснимок изображает тягач оперативно-тактической ракеты SS-X-14-Scamp (по классификации стран НАТО), второй — стратегической SS-X-15-Scrooge. Кстати, каждый из этих образцов с полным правом может быть отнесен к прорывным технологиям и концепциям своего времени. Заложенные в них идеи были развиты в ракетах последующих поколений, но к нашей шпионской истории это уже не имеет ни малейшего отношения.

Понятное дело, что советская контрразведка, как и внешнеполитические структуры, предпринимала все необходимые меры для реализации на практике руководящей политической линии, которая на протяжении всех 1950-х гг. требовала, напомним, всемерного преувеличения ядерной мощи СССР. Поэтому в 1959 г. у КГБ был полный резон пытаться дезинформировать разведки стран НАТО, подсовывая им информацию о росте производственных мощностей по выпуску расщепляющихся материалов. В том числе и в Челябинске-40. Более того, такие операции по «атомной дезинформации» могли рассматриваться как приоритетные, т. е. имеющие особую важность не только с военной, но и с политической точки зрения. Подобные дезинформационные мероприятия могли принимать самый разный вид и осуществляться по-разному — от официальных заявлений государственного руководства до засылки перебежчиков с нужной дезинформацией и проведения оперативных комбинаций в форме «контролируемых поставок».

Касаясь подготовки к походу, нельзя обойти молчанием еще один немаловажный аспект. Как показало время, минувшее с публикации в Интернете первого варианта настоящего исследования (это имело место в декабре 2010 г.), многим читателям не дает покоя вопрос невооруженности группы, другими словами — отсутствия оружия у предполагаемых «сотрудников и помощников» Комитета госбезопасности. Читателей ставит в тупик одна только мысль, что секретная операция КГБ могла осуществляться силами невооруженных сотрудников.

Что хочется отметить по существу затронутой темы: в главе «Понятие “контролируемой поставки” как комплексного оперативно-розыскного мероприятия органов государственной безопасности (внутренних дел)» приведен реальный пример из практики ФБР, когда агенты спецслужбы на протяжении длительного времени — примерно 11 месяцев — действовали против сотрудников полиции Нового Орлеана совершенно безоружными. Это нормальная практика, в которой нет ничего невозможного или безрассудного. Хотя и рискованная, да, с этим не поспоришь. Но такова специфика негласной (оперативной) работы — она всегда сопряжена с риском.

Теперь же рассмотрим реальную ситуацию с походом группы Игоря Дятлова, в число участников которого, как мы предполагаем, были включены три негласных сотрудника КГБ. Против вооружения Золотарева, Колеватова и Кривонищенко огнестрельным оружием имелись серьезные доводы как технического плана, так и связанные с особым характером порученного им задания. Прежде всего, на протяжении длительного времени (примерно 2 недели похода) оружие невозможно было бы скрывать от членов группы, не посвященных в суть выполняемого задания. Это было связано с тем, что рюкзаки перед их укладкой на дно палатки банально «потрошились» — из них извлекалось содержимое, в силу чего скрывать оружие несколько недель никак бы не удалось. Расконспирация перед «своими» в глазах КГБ чревата таким же срывом задания, что и перед «чужими». Все инструкции спецслужбы, касавшиеся организации работы сотрудников, числящихся в «негласном штате», категорически запрещали раскрывать посторонним свою принадлежность к КГБ даже под угрозой жизни.

Оснащение рюкзаков или ватников потайными карманами для скрытого размещения (переноски) пистолетов на время похода этой задачи не решало. Принимая во внимание условия зимнего многодневного похода, в течение которого оружие могло находиться по несколько суток при температурах -20 °C —40 °C и ниже, надлежало хранить оружие в зимней смазке и перед применением осуществить его чистку и повторную смазку. В 1950-х гг. существовало деление ружейной смазки на «летнюю» и «зимнюю» («зимняя» была более густой и по консистенции походила на сливочное масло), и это создавало определенные трудности в использовании стрелкового оружия в условиях холодной зимы и в горах. Осуществить замену одной смазки на другую втайне от непосвященных членов группы Золотарев, Колеватов и Кривонищенко никак не могли.

Только вдумайтесь на секундочку, что могло бы произойти, если бы нормальный положительный студент, хороший комсомолец или комсомолка, увидали бы в руках Золотарева пистолет… Первая и единственная мысль, которая могла бы осенить студента, свелась бы к убеждению, что ему, наконец-то, открылось истинное лицо Золотарева — тот уголовник, бандит, урка! Никакие рассказы про «негласный штат», «операцию под прикрытием», «зашифрованного конфидента» не помогли бы — в те времена никто просто-напросто не знал о подобных методах работы контрразведки (а те, кто знал, сидели за колючей проволокой в лагерях и никому ничего рассказать не могли). Никто из студентов не поверил бы, что инструктор по туризму может решать какие-то задачи в интересах госбезопасности — в это мало кто мог поверить даже в 2010 г., когда появился первый вариант данного исследования, когда история КГБ и многих тайных операций на территории распавшегося СССР перестала быть государственным секретом. И если бы зимой 1959 г. кто-то только увидел пистолет в руках Золотарева (или Кривонищенко, или Колеватова), поход группы Дятлова на этом бы закончился — обладателя оружия связали бы и потащили на «Большую землю» в ближайшее отделение милиции. На разборки, так сказать. Потому что боевой пистолет в те времена мог быть только у милиционеров или офицеров Советской армии, все остальные варианты — это криминал! Вооружать членов группы боевым оружием означало рисковать срывом операции при случайной расконспирации, а этот риск был совершенно излишним.

Кроме того, иностранные шпионы, на встречу с которыми направлялась группа, изначально (т. е. до произнесения пароля для связи) могли присвоить себе роль военнослужащих внутренних войск, преследующих беглых уголовников, и, руководствуясь этой легендой, проверить документы и личные вещи членов группы. Если бы в ходе такого обыска им удалось обнаружить пистолеты, то операция «контролируемой поставки» провалилась бы, даже не начавшись. Вероятность подобной проверки была не нулевой, поскольку было известно, что забрасываемые на территорию СССР агенты-нелегалы, особенно действующие в группах, могут маскироваться под работников милиции, КГБ или фельдъегерской службы, сопровождающих секретную почту.

Перед Золотаревым, Колеватовым и Кривонищенко не ставилась задача задержания явившихся на встречу с ними иностранных агентов, а значит, «силовая компонента» в этой операции при ее штатном развитии отсутствовала. Видимо, инициатор задания вполне логично рассудил, что наличие оружия никак не поможет достичь поставленной цели, а вот помешать может.

Поэтому было принято вполне обоснованное решение не вооружать всех троих огнестрельным оружием. Вооружение же только одного человека из трех — скажем, Золотарева — при сохранении всех вышеназванных рисков снижало эффективность его применения практически до нуля. Кроме того, выдача оружия одному и невыдача другим могла быть расценена участниками операции как проявление недоверия или неверия в их силы, что было совершенно недопустимо с точки зрения корпоративной этики КГБ. Поэтому сработал принцип: всем либо никому.

Понятно, что никто из инициаторов операции не предполагал возможности массового убийства всей группы. Видимо, преобладала та точка зрения, что отличная маскировка в группе настоящих, ничего не подозревающих туристов окажется наилучшей защитой участников операции. Кроме того, вероятно, большую заинтересованность в этой операции проявила «противная сторона», поэтому кураторы из КГБ были уверены, что «тем очень надо, те все проглотят». Такая самонадеянность сыграла жестокую шутку, но стало это ясно позже.

Особо хочется отметить, что работа без штатного огнестрельного оружия и документов, удостоверяющих принадлежность к Комитету, являлась нормой для оперработников КГБ. Более того, из истории группы спецназа КГБ «А» нам известно, что ее сотрудники порой отправлялись на опасные задания либо без огнестрельного оружия, либо с незаряженным оружием. То есть даже в тех случаях, когда заведомо было известно о неизбежном и остром силовом противостоянии, сотрудники должны были действовать как гладиаторы, врукопашную. Данное утверждение, возможно, разрушит стереотипы многих читателей и даже вызовет недоверие, но так действительно было. Чтобы не остаться голословным, приведу один из ярких примеров такой «рукопашной операции»: захват 12 мая 1989 г. преступной группы, вооруженной четырьмя пистолетами ПМ, забаррикадировавшейся в квартире на четвертом этаже в доме № 21 по ул. Жуковского в г. Саратове. Осуществлявшее эту операцию отделение группы «А» под командованием Героя Советского Союза В. Ф. Карпухина имело при себе только незаряженные пистолеты. И орудовало ими как кастетами.

Здесь же следует коснуться и вопроса об отсутствии «силового прикрытия», которое КГБ не обеспечил группе Дятлова на время проведения операции. Это тоже один из тех доводов, посредством которых некоторые исследователи трагедии пытаются опровергнуть версию «контролируемой поставки». По мнению «опровергателей», Комитет должен был обеспечить безопасность своих сотрудников посредством высылки по маршруту следования туристов неких вооруженных групп. Как это все должно было выглядеть на практике, «опровергатели» и сами не представляют, однако упомянутый довод кажется многим из них весьма существенным.

Наверное, первое, что требуется в этой связи прояснить — какие задачи должна была бы решать подобная группа силового прикрытия? Именно характер поставленных задач и определил бы ее состав и вооружение. Остается совершенно непонятным, что именно должна была делать подобная группа (или группы) в операции «контролируемой поставки». Физическую защиту группы Дятлова она обеспечить не смогла бы при любом раскладе, так как не должна была присутствовать на месте встречи.

Может быть, ей надлежало бы отомстить супостату в случае убийства дятловцев? Организовать и вести своими силами преследование? Задержание либо уничтожение противника? Но какова же в таком случае должна быть численность такой группы: 10 человек? 20? 50? рота? батальон?

В любом случае, факт задействования группы «силового прикрытия» с точки зрения инициатора задания означает провал операции, т. е. нештатное, внеплановое развитие ситуации.

Кстати, совсем не обязательно группа из 10 человек могла бы в тех условиях задержать хотя бы трех вооруженных агентов вражеской разведки, прошедших надлежащую огневую, физическую и тактическую подготовки. Для подобной операции на открытой местности требуется полноценное воинское подразделение, хотя бы взвод, усиленный снайперами и желательно кинологом с собакой. И взвод лучше не один, а несколько, дабы выдвигались они с разных направлений. Ни одно территориальное управление КГБ в конце 1950-х гг. не имело таких подразделений спецназа, а значит, для организации подобной операции пришлось бы обращаться к пограничникам. А это не только административные барьеры (пусть и внутри одного ведомства), но и чисто технические — ведь всех этих людей с оружием и амуницией следовало принять, разместить, обеспечить доставку в Ивдель и далее. Настоящая воинская операция… Задумайтесь на секунду, сколько десятков и сотен человек будет посвящено в то, что КГБ проводит в глубине Уральского региона какую-то особо секретную операцию и затребовало для этого пограничников из северных регионов!

Сложность организационных мероприятий и угроза разглашения тайны предстоящих группе действий — это первый серьезный минус в глазах инициатора задания из КГБ. Но есть и другой.

Главное достоинство Холат-Сяхыл (или Отортена, или любой другой горы на маршруте группы) с точки зрения организации там рандеву — это большая удаленность от жилья. Малолюдные, практически совсем не населенные места, зимняя пора и связанные с нею особенности передвижения позволяют с легкостью обнаруживать присутствие посторонних. Тем более если таковых множество.

Кто может гарантировать, что группу прикрытия противник не обнаружит еще на подходе? Кто может гарантировать, что противник, обнаружив группу Дятлова, не возьмет паузу в день-два, чтобы убедиться в отсутствии идущего по следу сопровождения? Маршрут-то туристов известен!

Никакой помощи в реализации главной задачи операции «контролируемой поставки» группа силовой поддержки оказать не могла. А вот помешать одним фактом своего присутствия — очень даже. Поэтому надо ясно понимать, что формирование и использование такой группы никакого практического смысла не имело.

Как должна была произойти передача вещей? Это как раз самая простая часть операции, поскольку она требовала взаимодействия по схеме «пароль — отзыв». Порядок такого взаимодействия был обусловлен заранее. В назначенное время в назначенном месте должна была произойти якобы случайная встреча группы Игоря Дятлова с группой «туристов» из другого региона страны (хоть Армавира, хоть Владивостока — не имеет значения, ибо проверить в той обстановке происхождение группы было бы невозможно). Возможно, на маршруте было выбрано несколько точек рандеву — это придавало известную гибкость графикам движения обеих сторон. В процессе общения после обмена условными фразами со стороны «туристов» должна была последовать просьба дать им (или продать за деньги — неважно!) штаны и свитер, поскольку один из их товарищей прожег свои вещи на костре. Или привел в негодность каким-то иным способом — это также совершенно неважно. Важно то, что Кривонищенко должен был с радостью пойти навстречу просьбе, снять с себя штаны и свитер и передать их новым друзьям. Взамен он мог получить деньги (и даже немалую сумму!), но деньги в данном случае не имели особого значения: значение имело только то, что он отдавал свои вещи при многочисленных свидетелях, что лишало происходившее всякого ореола таинственности или «нелегальности». Вся эта операция должна была осуществляться совершенно открыто, возможно, с сопутствующим застольем и фотографированием. Оперативную фотосъемку иностранных разведчиков требовалось произвести с соблюдением ряда условий, о которых Золотарев был осведомлен. Для проведения оперативной фотосъемки он имел особый фотоаппарат и, скорее всего, специальную фотопленку. Особо подчеркнем, что Семен Золотарев имел два фотоаппарата: один из них (под № 55149239) был найден в палатке и опознан Юдиным еще в марте 1959 г., а второй оказался обнаружен на шее погибшего Золотарева, когда его труп отыскали через два месяца в ручье (номер фотоаппарата в деле Иванова не зафиксирован и его судьба неизвестна).

После дружеского застолья и передачи вещей с радиоактивной пылью иностранным агентам две группы туристов должны были разойтись. Возможно, эта комбинация предусматривала некое развитие, например, подразумевалась последующая встреча Кривонищенко с одним из агентов с целью его трудоустройства в закрытом городе или организации нового постоянно действующего канала связи — детали контрразведывательной операции нам неизвестны и известны никогда не станут. Важно подчеркнуть, что встреча на склоне Холат-Сяхыл, оказавшаяся в итоге трагичной для группы Дятлова, находилась в прямой причинной связи с наличием у группы радиоактивной одежды. Другими словами, не было бы одежды — не было бы и встречи…

Примерно по такой схеме должны были развиваться события в последнем походе Игоря Дятлова. Однако в силу ряда причин все пошло не так, как планировалось, результатом чего явилась гибель группы в полном составе.

ГЛАВА 26 ПОХОД ГЛАЗАМИ ТУРИСТОВ

Коммуникативные отношения в группе Игоря Дятлова на основании анализа походных фотоснимков. Доказательство наличия у членов группы большего числа фотоаппаратов, нежели зафиксировано материалами уголовного дела

Уже после публикации первого варианта этой книги в Интернете в декабре 2010 г. Алексей Александрович Коськин, екатеринбургский исследователь трагедии группы Игоря Дятлова, разместил в открытом доступе фотографии, сделанные участниками похода. Речь идет о фотопленках, найденных в фотоаппаратах Кривонищенко, Дятлова, Золотарева и Слободина, а также отдельных пленках, обнаруженных среди вещей погибших туристов в палатке. Все это фотонаследство после закрытия уголовного дела очутилось на руках следователя Иванова и уже после смерти последнего было передано его дочерью общественному «Фонду памяти группы Дятлова». Коськин сделал огромное дело, предоставив нам удивительную возможность взглянуть на поход группы Игоря Дятлова глазами его непосредственных участников.

На странице fotki.yandex.ru, которая принадлежит Коськину (точный адрес: http://fotki.yandex.ru/users/aleksej-koskin/album/159799/), любой желающий может посмотреть фотографии — они того стоят.

Представленный материал необыкновенно познавателен не только с точки зрения обывательского любопытства, он также весьма информативен с точки зрения криминалистического исследования, поскольку проливает свет как на истинные условия, в которых проходил поход, так и на отношения внутри группы.

О чем идет речь?

Криминальными психологами давно замечено, что большой объем значимой для следствия информации может быть получен невербально, т. е. без словесного контакта с источником информации. Человек подчас очень многое сообщает о себе, своем настроении и самочувствии языком поз, телодвижений, моторикой неконтролируемых движений и т. п. Теория построения допроса прямо предписывает обращать внимание на так называемые «невербальные источники информации» («не осознаваемые сигналы»), которые эта прикладная дисциплина тщательно описывает, классифицирует и изучает.

Фотография хотя и является лишь статическим изображением, т. е. не позволяет судить о динамике движений зафиксированного объекта, может тем не менее служить источником информации, весьма значимой с точки зрения ведения оперативно-розыскной и следственной работы. Фотограф, делая снимок, фактически фиксирует два информационных пласта, которые можно разделить по степени их осознанности (осознаваемый в момент фотографирования и не осознаваемый). К осознаваемой части относится все, что связано с рассудочной деятельностью фотографа, — это выбор объекта фотографирования, «постановка» кадра (т. е. выбор оптимального ракурса, позы, замечания по внешнему виду объекта съемки, если таковые делались, и т. п.), выбор заднего плана, умышленная вовлеченность других лиц, если это имело место. К пласту «осознанно заложенной» в фотоснимке информации следует также отнести общую «сюжетность» кадра, т. е. ту идею или тот замысел, который фотограф хочет передать зрителю.

Однако помимо этого фотография несет в себе информацию, которую фотограф либо не успевает осознать в момент производства снимка, либо не принимает в расчет, считая несущественной, либо о которой вообще не подозревает. За очень редким исключением любительская фотография несет в себе сведения о подсознательных предпочтениях (симпатиях) фотографа. Давно замечено, что люди избегают делать и хранить фотографии неприятных им людей, событий или объектов. Если все же такие снимки делаются, то, как правило, на заказ (для родственников, друзей, работодателя и пр.), но никак не для себя. Групповой фотоснимок довольно точно характеризует межличностные отношения, сложившиеся как между фотографируемыми лицами, так и между ними и самим фотографом. То есть последний также оказывается вовлеченным в передачу информации не только об окружающих, но и о себе самом, даже не подозревая этого. Не будет ошибкой сказать, что любительская фотография в значительной степени выражает индивидуальные черты личности не только фотографируемого, но и фотографирующего.

Особый интерес с точки зрения психологического анализа представляют «непостановочные» групповые фотоснимки, т. е. фотографии, сделанные без предварительного их обсуждения с объектами съемки. Такие снимки делаются в мгновения, которые в силу неких причин кажутся фотографирующему значимыми, интересными или забавными. Не всегда можно понять, в чем особенность таких мгновений (если только сам фотограф не дал разъяснений на этот счет), но по общей композиции таких кадров порой можно сказать многое. Прежде всего, «непостановочные» групповые снимки выражают своего рода «рейтинг предпочтений» (или «рейтинг симпатий») фотографирующего. Поскольку тот, исходя из своих подсознательных установок, не поместит в центр кадра человека ему неприятного, враждебного или даже просто безразличного. Почти всегда на таких фотографиях центр кадра занимает человек, вызывающий наибольшую симпатию фотографа, тогда как лица, находящиеся в глубине композиции, ему менее интересны. Те же, кто попал «под срез» кадра, в лучшем случае безразличны либо даже прямо ему антагонистичны (автор фотоснимка рад бы их не видеть, но они «влезают» в кадр, и он вынужден их безжалостно «обрезать», даже поступившись смысловой целостностью фотоснимка).

То, что психологические установки и предпочтения фотографа (как осознанные, так и неосознанные), прямо влияют на то, что и как он фотографирует, признается в настоящее время неопровержимым фактом. Раздел криминальной психологии, изучающий этот любопытный феномен человеческой психики, ныне активно развивается на Западе как одно из вспомогательных, но весьма перспективных прикладных направлений, потенциально способных снабдить представителей правоохранительных органов при проведении расследований дополнительной ценной информацией. Разумеется, как и любые экспертные психологические оценки, такого рода заключения имеют характер условный, и некоторые выводы могут быть оспорены. Однако психологическая оценка фото — и видеоматериалов — это не блеф и не выдумка, она способна дать порой весьма существенную информацию.

Классическим примером важности и точности такого рода выводов может являться случай с захватом чеченскими террористами заложников во время представления мюзикла «Норд-Ост» 23 октября 2002 г. в Москве. Террористы, как известно, дали тогда интервью телеканалу НТВ, очевидно рассчитывая усилить произведенный захватом психологический эффект. Упиваясь собою, группа боевиков во главе с Мовсаром Бараевым чванливо расположилась перед видео- и фотокамерами, предоставив журналистам возможность бесконтрольно снимать самих себя со всех ракурсов. Дитя гор Мовсар Бараев не знал, что внимательное изучение полученных изображений позволит психологам, консультирующим спецслужбы России, сделать несколько выводов исключительной ценности. В частности, консультанты вполне уверенно заявили, что взрывные устройства террористов находятся в небоевом состоянии и боевики в случае стремительного штурма просто не успеют их взорвать. Кроме того, был сделан вывод о неготовности «бараевцев» к самоубийственной борьбе — они явно рассчитывали уйти живыми и лишь играли в смертников-«шахидов» для нарочитой демонстрации своей решимости добиться победы. Заключения психологов имели исключительное значение как для принятия принципиального решения о проведении штурма отечественным спецназом, так и для выработки плана этой операции и использования некоторых тактических приемов.

Попробуем и мы, применяя представления необихевиористики, изучающей как осознаваемые, так и неосознаваемые поведенческие акты, проанализировать фотоснимки из последнего похода Игоря Дятлова и его товарищей.

Начнем с обзора и выясним, чем мы располагаем для такого анализа?

Из материалов уголовного дела нам известно, что фотоаппараты имелись у четырех членов группы: Дятлова, Золотарева, Кривонищенко и Слободина. Все фотоаппараты были найдены в палатке в феврале-марте 1959 г. В фотоаппарате № 488747 с разбитым светофильтром, принадлежавшем Кривонищенко, оказалась пленка с 34 отснятыми кадрами. Этой пленке однозначно соответствует «фотопленка № 1», представленная Алексеем Коськиным.

В фотоаппаратах Золотарева (заводской № 55149239) и Слободина (заводской № 486963) оказались пленки с одинаковым числом отснятых кадров — по 27. В фотоархиве Алексея Владимировича мы видим две таких фотопленки — под номерами 2 и 4. Кому из двух возможных претендентов они принадлежат, мы постараемся разобраться позже, пока же только отметим, что здесь мы также видим полное совпадение с материалами следствия.

Нет информации о том, сколько кадров было отснято на пленке, найденной в фотоаппарате Дятлова (заводской № 55242643). С этим фотоаппаратом вообще есть некоторая неопределенность, связанная с тем, что он появился в описи вещей группы только в конце марта 1959 г. В первоначальной описи, составленной прокурором Темпаловым 27–28 февраля 1959 г., упоминаются только 3 фотоаппарата. Нельзя исключить того, что фотоаппарат Дятлова был изъят из палатки кем-то из студентов-поисковиков сразу по ее обнаружении, т. е. до того момента, когда прокурор принялся составлять опись. Этот неизвестный поисковик проявил пленку, отснятую Игорем Дятловым, скорее всего, рассчитывая самостоятельно разобраться в причинах постигшей группу трагедии. Поскольку в тайне эти действия сохранить не удалось, находчивому студенту-поисковику рекомендовали сдать следствию фотоаппарат и пленку, что тот, разумеется, и сделал. Так к концу марта появился четвертый фотоаппарат и, возможно, фотопленка из него без должного фиксирования отснятых кадров.

С некоторой долей уверенности мы можем предположить, что ни одна из представленных Алексеем Коськиным фотопленок не находилась в этом фотоаппарате. Данное предположение будет обосновано ниже.

Поскольку фотоаппаратов у туристов было всего 4, а пленок оказалось найдено как минимум 6, мы можем обоснованно предположить, что кто-то из фотографов отснял больше одной пленки. В роли таковых «бесхозных» фотопленок у нас оказываются пленка № 3 из коллекции Алексея Коськина с 17 отснятыми кадрами и пленка № 6 с 28 кадрами.

Вполне определенно можно считать, что пленка № 6 была отснята Георгием Кривонищенко на начальном этапе похода — до выхода группы из поселка «Северный-2». А при выходе из поселка он заменил пленку на новую, которая и оставалась в фотоаппарате вплоть до момента гибели группы. Дело в том, что последний кадр «фотопленки № 6» почти идентичен первому кадру «фотопленки № 1». Трудно отделаться от ощущения, что фотограф, убедившись, что пленка в его фотоаппарате заканчивается, перезарядил его, дабы лимит оставшихся кадров не позволил ему пропустить что-то интересное. Что касается пленки № 3, то она остается в каком-то смысле «бесхозной», мы докажем, что ее не могли «отщелкать» ни одним из известных следствию фотоаппаратов. То же самое можно сказать и о фотопленке № 5. Это подталкивает нас к фундаментальному выводу, что число фотоаппаратов, имевшихся у членов группы, превышало 4. Более того, рассмотрев содержимое пленок, с определенной долей уверенности можно предположить, кто именно являлся владельцем исчезнувших фотоаппаратов.

Итак, у нас получается следующая сводная ведомость по фотопленкам и отснятым кадрам (особо уточним, что для удобства читателей будем придерживаться той нумерации пленок и последовательности кадров в них, какая использована в фотоархиве Алексея Коськина):

— № 1 — 33 отснятых кадра, еще один кадр в середине пленки испорчен, т. е. считается, что пленка содержит всего 34 кадра; пленка принадлежит Георгию Кривонищенко;

— № 2 — 27 отснятых кадров, эта пленка принадлежит Семену Золотареву (потому что другая пленка с 27 отснятыми кадрами — Слободину, что и будет доказано в свое время);

— № 3 — 17 отснятых кадров, принадлежность неизвестна (скорее всего, Тибо-Бриньоль);

— № 4 — 27 отснятых кадров, принадлежит Рустему Слободину;

— № 5 — 24 отснятых кадра, неизвестной принадлежности (как и пленка № 3);

— № 6 — 36 довольно качественных фотоснимков, из которых 28 связаны с участниками похода и самим походом. Уверенно можно полагать, что эта пленка отснята Георгием Кривонищенко и хронологически предшествует «фотопленке № 1» (если быть совсем точными, ее следовало бы обозначить № 0, поскольку она заканчивается там, где начинается «фотопленка № 1»).

— фотографии россыпью — 8 отдельных фотоснимков, явно имеющих отношение к походу группы Игоря Дятлова, но не связанных с предыдущими пленками. Это кадры понятного происхождения и непонятной принадлежности.

Теперь перейдем к предметному анализу.

И начнем его именно с 6-й фотопленки (по нумерации Коськина), за которой логически последует «фотопленка № 1».

Фотопленка № 6. Первые 8 фотографий не имеют отношения к походу и, судя по всему, представляют собой какие-то малозначительные бытовые зарисовки. В 9-м кадре появляется Георгий Кривонищенко, сидящий за столом с какой-то компанией. Он знает, что его фотографируют, снимок явно «постановочный», Георгий позирует, откинувшись на спинку стула так, чтобы его не загораживали стоящие на столе бутылки. В том, что Кривонищенко появился на собственной же фотопленке, нет ничего удивительного — просто передал фотоаппарат другу, дабы тот щелкнул.

Фотопленка № 6, кадр № 10. Первый участник похода, запечатленный Георгием Кривонищенко. Очередность этой фотографии, как и последующие снимки Семена Золотарева, на корню разрушают все домыслы о том, что этот человек мог служить причиной конфликта внутри группы.

Походные фотоснимки начинаются с 10-го кадра. И здесь нас ждет первое открытие — мы видим Семена Золотарева с рюкзаком и мешком какой-то поклажи на плече. Фактически это фотопортрет, Золотарев знает, что его «снимают», идет прямо на фотографирующего, он в кадре один. Это воистину «говорящий» кадр — первым из всех членов группы Кривонищенко сфотографировал Золотарева! Совершенно необъяснимый выбор объекта съемки, если только не признать, что они были знакомы ранее и притом знакомы очень хорошо. Запомним этот момент…

Одиннадцатый фотоснимок также очень интересен, причем не только с психологической, но и художественной точки зрения — это портрет Зины Колмогоровой, сделанный навскидку, неожиданно для нее. Хозяин аппарата, видимо, попросил Зину обернуться и, что называется, «поймал момент». Девушка на нем очень мила, такие фотопортреты иногда называют «характерными», потому что они отлично передают настроение персонажа в момент фотосъемки. Симпатия фотографа к объекту съемки совершенно очевидна, он словно говорит зрителю: посмотри-ка, перед тобой хорошая фотография хорошего человека!

Фотопленка № 6, кадр № 12. Очень любопытный снимок, потому и приведен здесь. Обращает на себя внимание характерное лицо Игоря Дятлова. Общим сюжетом фотография напоминает бытовую картину в стиле «старых фламандских мастеров». Обратите внимание, как Кривонищенко «исключил из кадра» Людмилу Дубинину, не может быть сомнений в том, что сделано это было умышленно, и результат оказался весьма красноречив.

Двенадцатый фотоснимок тоже по-своему интересен и информативен, только его надо правильно «прочитать». На нем мы видим Игоря Дятлова и Николая Тибо-Бриньоля в узнаваемой шляпе, беседующими в какой-то комнате вроде общежития. Видны рюкзаки членов группы, на стене над головой Игоря Дятлова висит мандолина. Особое внимание привлекает третий персонаж, попавший под самый срез кадра, — это Людмила Дубинина. Фотографу ничего не стоило довернуть объектив чуть-чуть вправо и поместить девушку в кадр, но он этого не сделал. Умышленно или неумышленно, но он пожелал исключить Людмилу из кадра, тем самым вполне определенно сообщив нам о своем отношении к ней.

Кадры № 13–14, изображающие группу в кузове грузовика, можно точно датировать. Такая поездка из Ивделя в поселок 41-го квартала на попутной машине состоялась во второй половине дня 26 января 1959 г. Эти снимки можно считать формальными — просто надо было сфотографировать всю группу, Георгий и сфотографировал, композиции толком никакой нет, кадры не «выстроены», некоторых членов группы нельзя рассмотреть (Юдина, Колеватова, Слободина). Для нас эти кадры интересны, пожалуй, лишь тем, что на них мы можем видеть Людмилу Дубинину и Юрия Дорошенко, которых Георгий Кривонищенко почти не фотографировал.

Следующим снимком, который привлекает к себе внимание, будет пятнадцатый от начала. На нем мы видим Колеватова, пробегающего мимо фотографа. Снимок не постановочный, сделан на ходу, словно бы навскидку. Это один из немногих фотоснимков с Александром Колеватовым и, пожалуй, единственный, на котором он оказался в одиночку. Колеватов явно избегал фотографироваться — изучение этой и всех остальных фотопленок однозначно наводит на эту мысль.

Снимок № 16 групповой, постановочный, участники похода сфотографировались со своими новыми знакомыми из поселка 41-го квартала (какие-то военнослужащие внутренних войск из лагерной охраны, женщина в очках и пр.). Привлекает внимание распределение наших героев в группе — Дорошенко рядом с Дубининой и самим Кривонищенко (владельцем фотоаппарата), а Дятлов — в противоположной стороне от Колмогоровой. Игорь, возможно, не хотел фотографироваться и подошел к группе в самый последний момент после настойчивых просьб. Как старший похода, он мог выбрать любое место, и Георгий Кривонищенко, его друг, разумеется, подождал бы, пока Игорь Дятлов станет где захочет. Ан нет! Игорь выбрал место с краю и притом сохранил некоторый зазор с ближайшими к нему членами группы. Примечательно также, что хотя на улице явно комфортная температура и нет ветра (об этом можно судить по расстегнутым воротникам женщин), Александр Колеватов остался в наглухо застегнутой штормовке и наброшенном капюшоне. Почти на всех фотографиях, где можно видеть Колеватова, он предстает именно в таком виде.

Фотографии № 17–18 неинформативны. На одной из них мы видим выгрузку лыж из кузова автомашины, на другой — собаку. Совершенно «проходные» кадры, сделанные, видимо, для проформы.

На снимке № 19 запечатлена Зина Колмогорова с фотоаппаратом. Еще один персональный фотоснимок Зины и еще одно яркое подтверждение тому, что Кривонищенко очень хорошо к ней относился.

Кадры под № 20–23 интересующей нас информации не содержат. Георгий фотографировал местных жителей, лишь на снимке № 20 можно видеть трех участников похода, занятых подгонкой лыж и не обращающих внимания на фотографа.

Фотопленка № 6, кадр № 16

Снимок № 24 — видовой, на нем вообще нет людей.

Снимки № 25–26 запечатлели, судя по всему, момент расставания группы с поселковыми рабочими. Туристы встают на лыжи и выдвигаются в Северный-2. Фотографии сделаны почти одновременно, с интервалом в несколько секунд. Эта пара фотографий интересна нам тем, что на втором снимке появился Николай Тибо-Бриньоль, отсутствовавший на первом. Именно чтобы запечатлеть его, и была сделана вторая фотография — Георгий, не меняя точку съемки, «довернул» фотоаппарат на несколько десятков градусов и «поймал в кадр» Николая. Но при этом «исключил» из кадра Александра Колеватова (на первом из двух фотоснимков тот стоит спиной к фотографу). Это стремление запечатлеть Николая Тибо-Бриньоля, находящегося рядом с объектом съемки, но не попадающего в кадр, Кривонищенко продемонстрирует и в дальнейшем. На фотопленке № 1 тоже будут двойные кадры с подобным «доворотом» фотоаппарата. Это совершенно недвусмысленно свидетельствует об особом отношении Кривонищенко к Тибо-Бриньолю. Георгий явно выделял Николая и очень хорошо к нему относился. Тем любопытнее для нас разделение группы у кедра (теоретически, Кривонищенко должен был остаться с Золотаревым и Тибо, а не с Дорошенко). Но об этом нам придется порассуждать особо.

Снимок № 27 — видовой фотоснимок, информации для нас не несущий.

Фотопленка № 6, кадры № 25–26. Снимки сделаны перед самым выходом группы из поселка 41-го квартала, где жили лесоразработчики. Время, разделяющее кадры, исчисляется секундами, видно, что стоящие на крыльце люди даже не изменили поз. Появление второй фотографии — почти во всем идентичной первой — может быть объяснено желанием сфотографировать Николая Тибо-Бриньоля, не попавшего в первый кадр. Это явственно свидетельствует об искреннем, очень хорошем отношении фотографа к Николаю.

Снимок № 28 — Дубинина, Золотарев и Колмогорова расселись на крестообразных приспособлениях для сушки рыбы. Фотографа, очевидно, привлекла аллегоричность сцены, понятная любому христианину. Принимая во внимание то, как через несколько дней погибнут сфотографированные, невольно ощущаешь мистичность этой фотографии. Каждый из троих словно бы выбирал в ту минуту свой крест… Снимок не постановочный, и тем интереснее, что рядом с Зиной Колмогоровой оказался Семен Золотарев. Кстати, на многих фотографиях они запечатлены рядом (либо разговаривающими, либо просто неподалеку друг от друга). Это наводит на мысль, что во время похода Семен и Зина общались довольно много и общение это было вполне дружественным. И это наблюдение становится тем более интересным, едва мы вспомним о том, как разделилась группа у кедра — Зина не осталась ни с Кривонищенко, ни с Золотаревым.

Фотография № 28 из фотопленки № 6

Снимок № 29 — общий вид заброшенного поселка Север-ный-2. Для нашего анализа фотография интереса не представляет.

Снимок № 30 — Юрий Юдин с геологическим керном. По общему замыслу фотографии — это фотопортрет, Юрий знает, что его фотографируют, и «работает» на объектив. Но в целом фотография неудачна — Юдин запечатлен на ней с закрытыми глазами, моргнул в момент срабатывания затвора. Теоретически Кривонищенко должен был переснять кадр, но он этого делать не стал. Как кажется, потому, что на самом деле героем фотоснимка является вовсе не Юдин, а геологический керн. Юрий Юдин определенно не входил в «область психологического комфорта» Кривонищенко.

Снимки № 31, 32 — снова веселящийся Тибо. Похоже, он опрокинул козлы и упал, кто-то из членов группы подошел, поднял козлы (на втором фотоснимке они уже стоят) и стал помогать Николаю подняться. Эти два фотоснимка интересны тем, что на них за плечами Николая можно видеть те самые валенки, уложенные «по-походному», в которых Тибо 1 февраля уйдет вниз по склону. Отсюда мы можем уверенно заключить, что валенки являлись «домашней обувью» Николая и драматические события возле палатки стали развиваться тогда, когда тот уже успел переобуться.

Фотопленка № 6, кадр № 32

Снимки № 33–35 — расставание с Юрием Юдиным девушек — Зины Колмогоровой и Люды Дубининой. Очень трогательные, добрые и теплые фотографии.

Наконец, последний, 36-й кадр сделан по выходу группы из заброшенного поселка, это своего рода прощальный взгляд через плечо. Снимок не запечатлел членов группы — лишь заснеженные дома, частью уже без крыш, да мрачный склон. Очень безрадостный снимок, оставляющий тягостное впечатление. Тем примечательнее, что он продублирован первым снимком «фотопленки № 1». Видимо, в те минуты, когда группа уходила из Северного-2, на душе у Георгия скребли кошки и чувствовал он себя подавленно.

Фотопленка № 1 (отсняты 33 кадра плюс еще один бракованный).

Все фотоснимки связаны с походом группы Игоря Дятлова. Первый сделан на выходе из поселка Северный-2, он практически идентичен последнему кадру пленки № 6. Второй — пейзажный, интересующей нас информации не несет.

Снимок № 3 — группа на привале. Участники похода равномерно распределены, нет деления на группки «по предпочтениям», нет ощущения напряжения или угрозы (в этом случае люди на фотографии были бы развернуты лицом друг к другу и делились бы на пары либо образовали круг). Очень мирный фотоснимок.

Вверху последний кадр фотопленки № 6, внизу — первый фотопленки № 1. Фотографии сделаны Георгием Кривонищенко при выходе группы из заброшенного поселка 2-й Северный.

Снимок № 4 — Георгий Кривонищенко передал кому-то свой фотоаппарат и оказался запечатлен на собственной же пленке. Своеобразный «автопортрет». Почти на всех фотоснимках Кривонищенко можно видеть его финский нож в ножнах, Георгий его вообще не скрывал. В этой как бы мимолетной (а по сути нарочитой) демонстрации оружия чувствуется стремление хозяина ножа «добрать солидности» в глазах окружающих и, пусть это не покажется удивительным, подсознательное ощущение незащищенности. У Колеватова и Тибо-Бриньоля, как известно, тоже были финские ножи, только они их старательно скрывали (лишь однажды мы увидим «финку» Тибо на фотографии из этого похода).

Фотоснимки 5, 6 и 7 — хорошо известные кадры, на которых можно видеть смеющихся туристов на фоне крутого берега Лозьвы. В эти кадры попали Слободин, Тибо, Кривонищенко, Золотарев и обе девушки. Эта же сценка присутствует и на других фотопленках («№ 4» и «№ 5»). Видимо, члены группы пребывали в отличном настроении и веселились. Нельзя исключить того, что хорошему настроению помог добрый глоток спирта или даже не один. Больше подобных снимков в походе не будет.

Фотопленка № 1, снимки № 8, 9. Поскольку Коля Тибо не попал в первый кадр, фотограф развернулся и сделал второй фотоснимок. Георгий Кривонищенко очень не хотел допустить того, чтобы Николай выглядел «отрезанным» от группы. Хотя, казалось бы, кто об этом мог узнать?

Снимок № 8 — Семен Золотарев о чем-то беседует с Зиной Колмогоровой. Снимок не постановочный, запечатленные в кадре люди не знают, что их фотографируют. По правому срезу кадра — Николай Тибо, видна часть его ноги. Словно устыдившись того, что Тибо в кадр не вошел, Георгий тут же сфотографировал его отдельно.

Снимок № 9 — Николай Тибо-Бриньоль с лыжей в руках на привале. Фактически это продолжение предыдущего снимка, кадр сделан через несколько секунд с поворотом камеры на несколько десятков градусов. Фотоснимки № 8, 9 прекрасно демонстрируют ту самую подсознательную потребность фотографировать людей, внушающих симпатию, о которой было написано выше. Георгий Кривонищенко специально сделал отдельный фотоснимок Тибо, пожалев, что тот «не вошел» в предыдущий кадр.

Далее следуют 8 видовых фотоснимков, не представляющие для нас особого интереса с точки зрения анализа коммуникативных взаимодействий внутри группы, хотя они некоторым образом могут передать психологическое состояние самого фотографа.

Наконец, снимок № 18 — постановочная фотография Игоря Дятлова. Ее можно было бы назвать фотопортретом, если бы не ее общая несуразность. Трудно отделать от ощущения, что Игорь не желал позировать либо находился в дурном расположении духа. Его небрежная поза словно бы передает немой вопрос: «Ну, что ты ко мне пристал?».

Снимок № 19 — на нем мы вновь видим Семена Золотарева. Снимок, опять-таки, сделан навскидку, Золотарев не знает, что его фотографируют: лицо опущено, он явно находится в движении по лыжне и не думает позировать.

Снимок № 20 — Зина Колмогорова что-то записывает в дневник, и на заднем плане опять мы видим Золотарева. Этот кадр тоже не постановочный. И, глядя на него, мы можем не сомневаться, что Георгий Кривонищенко очень хорошо относился к Зине. Даже лучше, чем было принято до сих пор думать.

Снимок № 21 — очень удачный кадр, если можно так выразиться, «говорящий». Опять мы видим Золотарева с опущенным вниз лицом и Слободина позади него с поднятой к небу головой. Контраст поразительный! Золотарев совершенно явно уходит от попыток сфотографировать его — это, кстати, подтвердит рассмотрение и прочих пленок. А потому открытость Рустема Слободина на его фоне выглядит такой явной и непосредственной. На заднем плане можно рассмотреть Колеватова. У Александра на тех редких снимках, что запечатлели его в походе, очень узнаваемый стиль поведения — он смотрит в объектив, понимает, что его фотографируют, но остается статичен, равнодушен к происходящему. Ни улыбки, ни приветственного жеста рукой (вроде бы логичного в такой ситуации) — никакого естественного проявления эмоций. Это, разумеется, не случайно. Такое «замороженное» поведение перед фотообъективом вполне определенно свидетельствует о присущих этому человеку чертах личности: сдержанности, склонности к самоконтролю, скрытности, нелюбви и неспособности к экспромтам. Он склонен планировать свои действия и педантичен в реализации намеченного. С одной стороны, такой человек труден для расшифровки, но с другой — можно быть уверенным в том, что есть вещи, которые он точно не сделает, т. е. в каком-то смысле он предсказуем (иными словами, его «закрытость» довольно условна, опытный психолог может «просчитать» его реакции без особых затруднений). Сразу надо подчеркнуть, что мы вовсе не делаем выводов о том, будто Александр Колеватов был интровертом, тугодумом и занудой — вовсе нет! Он вполне мог обладать отличным чувством юмора и быть в компании «номером первым». Речь совсем о другом — юмор и занудство напрямую относятся к вербальной области человеческих коммуникаций, в то время как наш анализ касается поведенческих схем, не связанных с речевым взаимодействием с окружающими. Надо ясно сознавать, что скрытность и нелюбовь к экспромтам вовсе не отменяют способности отлично шутить и понимать юмор.

Снимок № 21 из фотопленки № 1. Интересен явно контрастным поведением попавших в кадр: ощущается свобода и полная раскованность Слободина и строгая зашоренность Колеватова, стоящего у него за спиной. У Колеватова не только единственного из четверки, попавшей в кадр, наброшен капюшон — хотя в лесу полное безветрие! — но и наглухо застегнута штормовка. Тут дело явно не в холоде — это подсознательное выражение самоконтроля и скрытого напряжения. Обратите внимание, как ушел в сторону и пригнул голову Золотарев, едва увидев изготовленный к съемке фотоаппарат. Воистину, одно изображение стоит тысячи слов.

Далее, фотоснимки № 22–25 изображают объекты природы и окружающей обстановки. Георгий умышленно не фотографировал людей.

Снимок № 26 из фотопленки № 1. Группа вышла на границу леса: еще 300 метров, и перевал останется позади, а вместе с ним и р. Ауспия. Перевалив в долину Лозьвы и обратно спустившись к лесу, группа оставила бы гору Холат-Сяхыл по левую руку от себя, заночевала бы в безветренной зоне и на следующий день — за один переход — достигла бы Отортена, самой удаленной от жилья точки маршрута. Что могло быть проще и логичнее? Но этого не случилось. Уже фактически взойдя на перевал, группа развернулась и спустилась… обратно в долину р. Ауспия. Как кажется, это решение было принято вне логики и здравого смысла. Но так только кажется.

Снимок № 26. Этот и последующие фотографии явно относятся к событиям 31 января — 1 февраля 1959 г., т. е. последнего дня жизни членов группы (усматривается четкая корреляция с дневниковыми записями Игоря Дятлова). На 26 кадре запечатлен Дятлов, видимо во время восхождения на перевал, уже явно выше границы леса. Члены группы в наброшенных на головы и затянутых капюшонах штормовок — ветер в лицо.

Снимок № 27 — исключительно интересный кадр. Судя по всему, он сделан в момент, когда группа, уже фактически взойдя на перевал, была готова покинуть долину р. Ауспии и перевалить в долину р. Лозьва (и тем самым уйти от горы Холат-Сяхыл уже 31 января 1959 г.). Если бы группа продолжила свое движение, то 1 февраля палатка не оказалась бы на склоне Холат-Сяхыл и, вполне возможно, трагедии не произошло бы. Но события стали развиваться по другому сценарию. Из последней записи в дневнике Дятлова нам известно, что, поднявшись выше границы леса, группа неожиданно возвратилась назад и разбила лагерь в долине Ауспии. Логического объяснения этому возвращению нет, предположения, будто группа не покинула долину Ауспии 31 января из-за того, что требовалось заложить лабаз, чтобы забрать его на обратном пути, не представляются обоснованными. Лабаз можно было заложить и на другой стороне перевала и точно так же забрать его на обратном пути. За ним не пришлось бы идти даже полной группой — весь груз (52 кг продуктов плюс лыжи и ботинки) без особых затруднений перетащили бы 2 или 3 человека. Зато благодаря «рывку через перевал» группа выигрывала по меньшей мере один световой день. Не сделав подобный «рывок», группа один день теряла, что и получилось в итоге. Немаловажно и другое соображение относительно бессмысленности возвращения с перевала обратно в долину Ауспии, назовем его «эргономическим», энергозатратным: ведь на следующий день подъем пришлось повторять!

Фотография № 27 из фотопленки № 1. Тот самый принципиальный разговор между Дятловым и Золотаревым… Обратите внимание на взаимное расположение участников — Дятлов в одиночестве, его как бы «окружают» Колеватов, Золотарев и Кривонищенко. Остальные участники похода в разговор не вмешиваются, словно бы не замечают происходящего. Очень интересный фотоснимок!

На фотографии, видимо, запечатлен момент принятия решения о дальнейшем движении группы — вперед или назад. Весьма красноречиво распределение людей на снимке: лицом к Дятлову обращены Золотарев, Колеватов и Кривонищенко (последний фотографирует). Остальные пятеро членов группы стоят обособленно и в разговоре с Дятловым участия не принимают, они даже не смотрят в его сторону. Они словно бы самоустранились от неприятного разговора, возможно потому, что сознавали свою неспособность повлиять на принятие решения. А то, что разговор был неприятен, можно заключить из поз его участников. Золотарев частично развернут к Дятлову боком, его голова немного наклонена вперед («голова быка»), а обе руки выдвинуты впереди живота (опытный рукопашник так обычно маскирует намерение нанести внезапный, без видимой подготовки удар). Золотарев, разумеется, драться не собирался, вся его моторика рефлекторна, но при этом весьма красноречива. Он напряжен, его поза выражает скрытую угрозу, она идеальна для внезапной атаки, пусть даже он и не собирается на кого-либо бросаться. Расстояние между Дятловым и Золотаревым примерно 1,5 м. — это больше той дистанции, на которой ведется комфортный, дружелюбный разговор (сравните с расстояниями между пятью другими участниками похода, стоящими отдельным кружком, — они ведут вполне дружелюбную беседу, можно не сомневаться). Дятлов на этой фотографии выглядит растерянным — руки опущены вдоль туловища, голова держится прямо. Это поза застигнутого врасплох и притом как будто в чем-то оправдывающегося человека. Видимо, он не готов был услышать то, говорит ему в момент фотосъемки Золотарев.

Об этом разговоре нет упоминаний в дневнике Дятлова. С одной стороны, это может означать, что такового разговора не было вообще, а с другой — что разговор все же состоялся, но окончился он психологическим поражением Дятлова. Признать подобное, тем более в собственном дневнике, он никак не мог, поэтому записи на эту тему не оставил. Верно, скорее, второе предположение, иначе поведение группы (возвращение со склона обратно в лес в долине Ауспии) не имеет никакого логического объяснения. Между тем некие аргументы заставили группу повернуть и на следующий день совершить очень небольшой переход. Это странное на первый взгляд поведение группы в последние сутки (и без того отстававшей от намеченного графика!) является серьезным доводом в пользу того, что внутри группы существовал некий «тормоз», умышленно удерживавший ее в этом районе, словно бы дожидаясь неких событий, запланированных на 1 февраля. И если таковым событием должна была стать встреча, предполагаемая в рамках версии «контролируемой поставки», то группе Игоря Дятлова нельзя было миновать район перевала раньше намеченного срока. Впрочем, в исследовании этот тезис обоснован достаточно развернуто.

Фотографии № 28 и 29 из фотопленки № 1

Снимок № 28 — на нем мы видим лагерь, разбитый группой Игоря Дятлова в лесу у истока Ауспии. Колеватов и Тибо на фоне палатки. Они смеются, что-то живо обсуждают. Снимок не постановочный, попавшие в кадр явно не знают, что их фотографируют. Снимок свидетельствует, что между Александром и Николаем были хорошие и вполне доброжелательные отношения. Снимок этот интересен еще и тем, что из него можно составить впечатление о разнице погоды на перевале и внизу, в границах леса. Если наверху сильный ветер и поземка, то внизу — тишина, деревья стоят все в снегу. Полнейший контраст! Это наблюдение с полным правом можно отнести и к событиям 1 февраля — группа уходила с продуваемого всеми ветрами склона в зону леса, чтобы найти там защиту от ветрового воздействия. Район кедра также был продуваем, потому что находился недалеко от границы леса и притом на возвышенном месте. Именно поэтому и появился настил в овраге: сооруженный ниже уровня земли, он создавал локальный «карман», участок ветровой тени. Для уменьшения потерь тепла это было куда важнее, чем костер, и сооружение настила свидетельствует о том, что члены группы это прекрасно сознавали.

Снимки № 29–30 — два постановочных кадра, на которых Рустем Слободин позирует в прожженном ватнике. Вполне возможно, что фотоснимки сделаны уже утром 1 февраля 1959 г. У Рустема отличное настроение, он бодр и, несомненно, чувствует себя прекрасно. Его поза выражает спокойствие, уверенность в своих силах, некоторую толику самоиронии. Отличные фотографии, одни из самых удачных на этой пленке.

На последних фотоснимках под № 31,32 мы видим группу, поднимающуюся на склон Холат-Сяхыл. Снимки сделаны выше границы леса на совершенно голом склоне, метет поземка, сильный ветер, плохая освещенность. Тот факт, что палатка за спиной одного из туристов не сложена должным образом (а лежит широким рулоном), явственно указывает на то, что переход 1 февраля изначально планировался в безлесной зоне, если говорить совсем точно — выше границы леса.

Фотографии № 31, и 32 из фотопленки № 1

Наконец, снимок № 33, изображающий тот самый «светящийся объект», вокруг которого «самодеятельные исследователи» в меру тяжести персональных диагнозов понастроили массу всевозможных домыслов. Одни «исследователи» развлекались с «фотошопом» и находили в световом блике черты человеческого лица, фантазии других без всякого «фотошопа» позволяли рассмотреть на снимке те самые «светящиеся шары», которые ничего не доказывают и ничего не объясняют, но почему-то считаются виновниками гибели группы. Особо продвинутые «построители гипотез» даже придумали сценарий, объясняющий появление снимка чьей-то враждебной попыткой заглянуть в палатку (Кривонищенко, дескать, схватил фотоаппарат и сфотографировал лицо «заглядывающего». На самом деле Кривонищенко в подобной ситуации, скорее, схватился бы за свой финский нож, но эта мысль недоступна пониманию «опытных туристов с практикой зимних ночевок»). Но — увы! — просхождение этого кадра настолько обыденно, настолько прозаично, что делается даже несколько неловко за Шерлоков Холмсов, не потрудившихся за многие годы своих нелепых «мозговых штурмов» просто-напросто проконсультироваться с фотографом из любой криминалистической лаборатории. Любой фотограф-криминалист объяснит происхождение данного фотоснимка без малейших затруднений.

Дело в том, что фотограф криминалистической лаборатории, получивший в свое распоряжение фотоаппарат, снаряженный пленкой, должен извлечь эту пленку, предварительно перемотав ее обратно в кассету, из которой она «вытягивалась» кадр за кадром в процессе фотографирования. Кассета эта находится внутри корпуса фотоаппарата. Однако «замотать» пленку обратно в кассету нельзя при взведенном затворе. У фотоаппаратов «Зоркий», выпускавшихся в 1950-е, состояние затвора проверялось очень просто — нажатием кнопки спуска. Никаких особых указателей (поворотных флажков, рисок, шайб), сигнализирующих о взведении затвора, эти фотоаппараты не имели. Если затвор был взведен, то он срабатывал и делал еще один кадр, если нет, то, соответственно, не срабатывал: кнопка спуска нажималась и ничего не происходило. Вот и все! После этого производилась перемотка пленки с ролика обратно в кассету (внутри корпуса фотоаппарата).

Что же произошло в данном случае? Прокурор Иванов передал в криминалистическую лабораторию фотоаппараты, найденные в палатке исчезнувших туристов, с поручением извлечь фотопленки, обработать их и полученные фотографии вернуть ему, следователю, для приобщения к делу (либо неприобщения — это он должен был решить после оценки важности запечатленной фотоснимками информации). Его поручение было выполнено. Проверяя каждый из фотоаппаратов, сотрудник лаборатории нажимал на кнопку спуска перед тем, как приступить к перемотке пленки. Затвор фотоаппарата Георгия Кривонищенко был взведен, благодаря чему сработал и на пленке появился тот самый снимок № 33, который в течение десяти последних лет заставлял «самодеятельных исследователей» верить в присутствие инопланетян. Затворы других фотоаппаратов не были взведены, поэтому на других пленках мы подобных кадров не видим. Но если бы они также остались взведены, мы получили бы целую коллекцию «огненных шаров» и версию массированного инопланетного вторжения, не иначе. Все рассуждения о том, что фотоаппарат «Зоркий» невозможно закрыть в кофре (кожаном чехле) при взведенном затворе, лукавы и лишь выражают незнание предмета теми, кто подобное утверждает. Кнопка спуска этого фотоаппарата не выступала за габаритный размер и кофр при открытии-закрытии ее не цеплял. Другими словами, можно было взвести затвор, подготовить фотоаппарат к производству следующего снимка и спокойно закрыть кофр. Что Георгий Кривонищенко и проделал на склоне Холат-Сяхыл.

Та самая фотография № 33 из фотопленки № 1, что на протяжении десятилетия доводила до исступления самых впечатлительных «исследователей». Это даже не брак криминалиста — это просто следствие его работы с фотопленкой, в силу небрежности или забывчивости попавшее вместо мусорного ведра в руки следователя.

Таким образом, пресловутый «33-й кадр» — это не снимок НЛО, не лицо человека, заглядывающего в палатку, не фотография «огненного шара» или работающего двигателя падающей ракеты — вовсе нет! Этот кадр можно назвать «технологическим», своим появлением он обязан обработке пленки в фотолаборатории. Нет никакой загадки! Ее нет вообще, не существовало изначально. Любому криминалисту, которому доводилось работать с чужими фотоаппаратами и проявлять чужие фотопленки, приходилось десятки раз видеть подобные «огненные шары» и «работающие двигатели падающих ракет». Своим рождением эти феномены обязаны бликам в оконных стеклах, настольным лампам и даже папиросам сидящих напротив коллег. В общем, что попало в поле видимости объектива при нажатии спуска, то и оказалось запечатлено. Именно поэтому следователь Иванов не придал последнему кадру ни малейшего значения — он просто знал его происхождение и понимал, что говорить тут решительно не о чем.

Итак, заканчивая анализ фотопленок, отснятых Георгием Кривонищенко, подведем краткий итог:

1. Прежде всего, необходимо отметить, что в «диапазон психологического комфорта» фотографа входили не все члены туристической группы. Безусловный интерес и симпатию Георгия вызывали Семен Золотарев, Николай Тибо-Бриньоль, Зина Колмогорова, Игорь Дятлов и Рустем Слободин (поименованные лица перечислены в порядке уменьшения степени симпатии, хотя этот порядок достаточно условен). Это очень интересное открытие, которое отныне можно считать доказанным математически: группа отнюдь не была монолитна, а делилась на подгруппы.

2. Кривонищенко игнорировал Юрия Дорошенко и Люду Дубинину. Следует особо подчеркнуть, что речь не идет об антагонизме или проявлениях враждебности, правильнее сказать — Георгий не имел с ними точек соприкосновения, возможно, они ему чем-то не нравились. Причиной подобного отношения могли быть обстоятельства нам неизвестные, разница в возрасте и интересах, степени общего развития, а также обоюдная психологическая некомплиментарность («не-взаимодополняемость») с указанными лицами. Ничего фатального в этом нет, в любом рабочем коллективе всякий нормальный человек имеет коллег, попадающих в его персональную «зону игнорирования» (и сам при этом попадает в подобные «зоны игнорирования», существующие у других людей).

3. Судя по фотографиям, несколько особняком внутри группы держал себя Александр Колеватов. Он явно уклонялся от фотографирования, возможно, копируя манеру Семена Золотарева, который также не лез в кадр. На всех, за редким исключением, фотографиях, где присутствует Колеватов, мы видим его без демонстрации каких-либо эмоций, в наброшенном капюшоне (лишь на одном фотоснимке он виден со снятыми головным убором и капюшоном), что можно расценивать как свидетельство «закрытости» этого человека перед посторонними. Поведение Александра можно охарактеризовать как отстраненность от окружающих и происходящего вокруг. Колеватов, видимо, не отождествял себя с группой и участниками похода.

4. На очень многих фотографиях мы видим Золотарева с опущенной головою, хотя он явно догадывается, что его фотографируют. Это наводит на мысль, что Семен не любил фотографироваться либо не желал, чтобы его снимки попадали в чужие руки. Единственные постановочные фотоснимки с участием Золотарева, где мы видим его явно подыгрывающим фотографу, были сделаны в самом начале похода на реке Лозьве. Глядя на веселье участников фотосессии, трудно удержаться от предположения, что тогда они позволили себе немного спиртного «для тонуса». Возможно, этим и объясняется подобное, явно нехарактерное для Семена, отношение к фотосъемке.

5. Значительное количество фотоснимков с видами природы или неодушевленными объектами (44 % от общего количества кадров на фотопленке № 1) является сигналом возросшего к 1 февраля 1959 г. внутреннего напряжения фотографа. Для обычного фотографа-любителя число снимков без людей, как правило, колеблется в районе 20 %. Объяснение, будто Георгий ощущал себя фотохудожником и практиковался в художественной фотографии, следует расценивать как формальную отговорку, ничего не объясняющую. На фотопленке, зафиксировавшей начало похода (под № 6), «неодушевленных» фотоснимков совсем немного, в пределах нормы (если быть совсем точным, то из 28 снимков, связанных с походом, не содержат изображений людей 5, т. е. 18 %). Трудно предположить, что, выйдя из Северного-2, Георгий Кривонищенко вдруг увлекся художественной пейзажной фотографией. Резкое увеличение фотоснимков неживых объектов предполагает рост внутреннего напряжения, чувства беспокойства, вины, неопределенности. Иногда подобное может указывать на заболевание фотографа, но к данному случаю это вряд ли относится. Указанное чувство внутреннего дискомфорта стало нарастать именно после выхода группы из поселка Северный-2, т. е. с началом полностью автономного движения. Если допустить, что Георгий Кривонищенко знал о цели похода больше других его участников и предполагал возможное негативное развитие событий, такое внутреннее напряжение получает вполне достоверное и логичное объяснение.

6. Фотоаппарат был оставлен с взведенным затвором, о чем однозначно свидетельствует появление фотоснимка № 33. Уже после того, как в условиях плохой видимости были сделаны фотографии на склоне, Георгий подготовил фотоаппарат к немедленному фотографированию. Фотоаппарат Кривонищенко единственный из четырех фотоаппаратов, найденных в палатке, был оставлен со взведенным затвором. Вполне возможно, что это всего лишь привычка и Георгий так поступал всегда (хотя эту привычку следует признать довольно необычной для опытного фотографа, поскольку из-за нее пришлось бы терять несколько кадров с каждой пленки, что неразумно). Но более вероятным кажется другое предположение: Георгий намеревался сфотографировать подошедших незнакомцев и подготовился к этому. Мы не знаем, как именно Золотарев, Кривонищенко и Колеватов предполагали «разыграть» встречу, вполне возможно, что Кривонищенко со своим фотоаппаратомдолжен был отвлекать внимание на себя, давая возможность Золотареву сделать его дело незаметно. Кстати, скорее всего, Семену это удалось, в противном случае он не хранил бы свой второй фотоаппарат до самой смерти. Взведение затвора фотоаппарата Кривонищенко является для нас очень важным сигналом, свидетельствующим о том, что Георгий готовился к каким-то событиям на склоне, в отличие от обладателей других фотоаппаратов — Дятлова и Слободина. Наряду с другими странностями последних суток (подъем и спуск с перевала 31 января, очень маленький по расстоянию и времени дневной переход 1 февраля) взведенный затвор заставляет думать, что часть членов группы готовилась к каким-то запланированным и ожидаемым событиям во второй половине дня 1 февраля в этом районе, но события эти по неясным для нас причинам привели к трагической развязке.

Фотопленка № 2 содержит 27 отснятых кадров. Ни один из них не связан с походом группы Игоря Дятлова!

На тех фотоснимках, которые обнародовал Алексей Коськин (всего их 6), угадываются знакомые лица. На фотографии № 1 вроде бы можно рассмотреть Игоря Дятлова, а на снимке № 6 — Зину Колмогорову. Для нас интересны, впрочем, и другие фотоснимки, прежде всего тем, что они прекрасно характеризуют атмосферу туристического слета, на котором были сделаны. Можно видеть, что слет этот напоминает майскую демонстрацию: во главе колонны молодых людей знамя и транспаранты. На фотоснимке № 4 их аж 3 шт.!

В свое время, когда первый вариант этого исследования был размещен в Интернете, на автора набросились многие «знатоки туризма и всего на свете», пытавшиеся оспорить утверждение, будто поход группы Дятлова был посвящен XXI съезду КПСС. Вопрос этот был совершенно не принципиален, но желание «забодать Ракитина» выключало здравый смысл даже у тех, кто его вроде бы имел. Отрицались даже вещи, очевидные любому, кто застал советское прошлое в более-менее разумном состоянии.

Фотографии № 1 и 4 из фотопленки № 2

Например, то утверждение, что любое массовое мероприятие непременно должно было иметь партийно-комсомольскую окраску (партия рассматривала такие мероприятия как несущие воспитательные функции).

И вот перед нами независимое свидетельство справедливости сделанных в 2010 г. утверждений — туристический слет на природе, в зимнем лесу… с флагами и транспарантами. Ведь кто-то же их заблаговременно приготовил и притащил за десятки километров от города! И пусть знамена и лозунги на кумаче выглядят в заснеженном лесу абсурдно и даже кафкиански, без этого тогда нельзя было обойтись — партию и комсомол игнорировать в 1959 г. было совершенно недопустимо.

Впрочем, будем держаться ближе к заявленной теме.

Что можно сказать о человеке, взявшем в поход фотоаппарат, но не сделавшем ни единого снимка на протяжении недели? Очень многое.

Во-первых, его не очень интересовали товарищи по походу. Это не значит, что он демонстрировал отстраненность или «держал дистанцию» — вовсе нет! — он мог казаться «своим в доску парнем», но внутренне дистанцировался от группы. Это могло происходить в силу большой разницы в возрасте, несовпадения интересов, а также… различной степени осведомлености о происходившем.

Во-вторых, мы можем быть уверены, что фотоаппарат не был так уж необходим его обладателю. Золотарев явно не был «фанатом» фотодела, хотя фотографировал качественно. Но в этом походе он легко обошелся бы без своего «Зоркого» под заводским № 55149239, ведь обходился же он без него с 23 января по 1 февраля, правда? Тем не менее, несмотря на явную ненужность данного «девайса», Семен его с собою потащил… Для чего же?

Ответ может показаться неожиданным, но в рамках версии «контролируемой поставки» логичным и единственно верным. Фотоаппарат под заводским № 55149239, которым Семен ни разу не воспользовался во время похода, был нужен Золотареву для того, чтобы замаскировать наличие у него другого фотоаппарата. Если это и странно, то лишь на первый взгляд. Если бы Семен не имел при себе фотоаппарата с самого начала похода, то во второй половине дня 1 февраля он никак не мог бы повесить себе на шею специальный фотоаппарат, загодя подготовленный для использования в момент встречи с группой иностранных разведчиков. Только представьте, как бы выглядело в глазах окружающих, если бы Семен, не имевший поначалу фототехники, на восьмой день похода неожиданно вытащил бы из какого-либо «загашника» свой специальный фотоаппарат! Это прежде всего вызвало бы лишние вопросы его товарищей, совершенно ненужные ему в той обстановке. А, кроме расспросов и недоумения, затем появилось бы недоверие: что еще и для чего может прятать этот человек? Но вот подменить примелькавшийся всем обычный «Зоркий» похожим, но со спецпленкой, можно было за несколько секунд. И без малейших затруднений. Кстати сказать, второй фотоаппарат мог быть не только заправлен спецпленкой, но и иметь особый беззвучный (либо с пониженной шумностью) механизм. Такие беззвучно срабатывавшие фотоаппараты КГБ в то время уже имел в своем распоряжении, причем внешне подобная спецтехника ничем не отличалась от типового ширпотреба. Именно ради незаметной подмены обычного фотоаппарата другим, специальным, вся эта игра и затевалась. И мы можем не сомневаться в том, что такая подмена была произведена — ненужный Золотареву фотоаппарат под № 55149239 остался в палатке, где и был найден поисковиками, а второй, неизвестный нам фотоаппарат, Семен унес с собою в овраг.

Таким образом, фотопленка № 2 является доказательством того, что Семен Золотарев шел в поход с группой Игоря Дятлова, имея фототехнику, которой вовсе не собирался пользоваться с самой очевидной для любого обычного туриста целью — фотографирования своих товарищей и обстоятельств похода. В этом походе Семен Золотарев не был «обычным туристом», он решал свои особые задачи, действовал по собственному сценарию и руководствовался собственной логикой при принятии решений. Возможно, это послужило источником проблем для всей группы. Но можно предположить и прямо противоположное — неспособность группы полностью и во всем принять логику действий Золотарева предопределила трагический исход похода.

Фотопленка № 3 состоит из 17 фотографий. Эта пленка не находилась внутри фотоаппарата, а была найдена в палатке, внутри герметично закрываемой банки вместе с еще 9 фотопленками (неиспользованными), рулоном кинопленки и 700 рублями. Фотопленка № 3 настолько интересна, что просто удивительно, почему она не привлекла к себе внимания следователя Иванова (впрочем, трудно отделаться от ощущения, что прокурор-криминалист вообще мало что понял из изучения фотоснимков, если он и просмотрел их, то скорее как бабушкин альбом, нежели важнейший вещдок).

Сначала определимся с исходными данными.

Когда была отснята фотопленка № 3? Мы можем назвать период фотографирования довольно точно. Первый кадр сделан во время подготовки группы к выходу из поселка 41-го квартала (аналогичные кадры присутствуют и на фотопленках № 4–6). Как известно, группа Дятлова ушла оттуда в сопровождении Великявичуса с санями в 16:00 27 января 1959 г. Этим временем датируется начало использования пленки. Последний кадр сделан при движении группы по «мансийской тропе», т. е. уже после того, как группа прошла по льду Лозьвы и Ауспии. Это произошло, как мы знаем из дневников группы, 30 января. Таким образом, вечером 30 января либо в первой половине дня 31 января пленку извлекли из фотоаппарата, завернули в черную бумагу и поместили в герметично закрывавшуюся банку, в которой хранился «общаг» группы — деньги и запасные фотопленки.

Могли отснять эту пленку Семен Золотарев? Нет, потому что в его фотоаппарате все время находилась пленка № 2 с 27 «до-походными» кадрами. Тем более, как мы выяснили, Золотарев вообще не фотографировал в этом походе.

Мог ли отснять эту пленку Георгий Кривонищенко? Нет, потому что в его фотоаппарате во время движения группы по льду Лозьвы и Ауспии находилась фотопленка № 1.

Мог ли отснять эту фотопленку Рустем Слободин? Нет, потому что в его фотоаппарате находилась пленка № 4, которая содержит снимки, сделанные в том же самом поселке 41 — го квартала, а также кадры, отснятые позже на льду Лозьвы и Ауспии.

Наконец, могла ли эта пленка принадлежать Игорю Дятлову? И снова приходится дать отрицательный ответ, поскольку на ее четвертом кадре можно видеть Игоря с фотоаппаратом в руках, причем не позирующим и явно не подозревающим, что его фотографируют. Забегая немного вперед, заметим, что фотоаппарат Игоря Дятлова вообще нельзя связать ни с одной из известных ныне пленок.

Вывод получается в высшей степени интересный и неприятный для всех сторонников некриминальных версий. Нам приходится признать, что группа Игоря Дятлова имела более тех четырех фотоаппаратов, что фигурируют в материалах уголовного дела. Тут мы получаем неожиданное подтверждение довольно известным высказываниям Юрия Юдина — десятого и единственного выжившего участника похода — о том, что фотоаппаратов у членов группы было больше четырех, чуть ли не у каждого туриста. Юрий Юдин вообще придерживается криминальной версии событий и говорит много такого, что крайне неудобно слышать многим исследователям трагедии группы. Например, что уголовное дело, известное ныне, сильно «подчищено», «фальсифицировано» и т. п., что в нем отсутствуют многие важные документы, например результаты гистологического исследования тел «первой пятерки» (т. е. найденных в феврале — марте). Высказывания Юдина построители всевозможных гипотез обычно игнорируют и никак не комментируют, словно бы намекая, что им спорить с пожилым человеком как бы не с руки… Однако только что мы почти математически доказали, что Юдин прав безусловно и фотоаппаратов было больше четырех. Пока считаем, что пять.

Поменявшись фотоаппаратами, Георгий Кривонищенко и Николай Тибо-Бриньоль сфотографировали друг друга во время привала на льду Лозьвы. Таким образом, их изображения остались на собственных же фотопленках. Фотография слева — это снимок № 4 с пленки № 1, найденной в фотоаппарате Кривонищенко, а справа — снимок Nq 4 с пленки № 3.

Что можно сказать о принадлежности неизвестного «пятого фотоаппарата»? Вполне определенно его можно связать с Николаем Тибо-Бриньолем.

В пользу этого вывода «работают» несколько не связанных друг с другом соображений.

Во-первых, наличие автоснимков на пленках № 3 и № 1. По случайному совпадению оба снимка идут под номерами 4. Поменявшись фотоаппаратами, Георгий Кривонищенко и Николай Тибо-Бриньоль сфотографировали друг друга. По всему видно, что снимки сделаны в одном месте и в одно время. Согласитесь, трудно представить, чтобы Кривонищенко отдал свой фотоаппарат Тибо-Бриньолю («щелкни меня тут, Коля!»), а сам взял фотоаппарат, скажем, Золотарева. Или Рустема Слободина, который, кстати, хорошо виден за его спиной уходящим вдаль. Нет, Кривонищенко взял фотоаппарат именно того человека, кому отдал свой. Минутное дело, ты сфотографируешь меня, а я — тебя.

Во-вторых, на принадлежность фотопленки вполне определенно указывает ее содержание. Даже если бы не было предыдущего пункта, то вывод о принадлежности отснятого материала Тибо-Бриньолю был бы самым очевидным из всех. Из 17 кадров этой фотопленки 7 посвящены Тибо (больше 40 %). Он явно любил фотографироваться — это видно и по фотопленкам из других фотоаппаратов, Николай всегда охотно позировал другим фотографам. Не будет ошибкой отметить, что Николай не был лишен известной толики нарциссизма (этим понятием психологи обычно определяют склонность человека к самолюбованию, самовлюбленность, стремление находиться в центре внимания). В принципе, нарциссизм не является негативной характеристикой — его проявления можно видеть у многих артистов, музыкантов и вообще людей творческих профессий, но ведь никто ведь не считает их плохими людьми! Николай явно любил фотографироваться, делал это с удовольствием и, располагая собственным фотоаппаратом, не отказывал себе в этом невинном развлечении. Фотографии № 13–15 явно сделаны с использованием автоспуска, в 13-м кадре видно, что Тибо не успел занять позицию перед объективом и сфотографирован в падении, коленом вверх, причем в самом низу кадра. Явно не рассчитал положение фотоаппарата. Два последующих снимка более удачны, видимо, фотограф сделал необходимую поправку и успел занять место в нужном месте перед объективом.

В-третьих, существует еще одно веское свидетельство в пользу того, что Николай Тибо-Бриньоль отправился в поход с собственным фотоаппаратом. Приглядимся внимательнее к кадру № 3 из пленки № 1 (Кривонищенко). Этот фотоснимок интересен тем, что в нем «собраны» воедино все официально известные фотографы группы. Итак, что же мы видим? Дятлов стоит лицом к фотографирующему Кривонищенко с фотоаппаратом в руках. Тибо-Бриньоль держит в руках раскрытый футляр фотоаппарата (что хорошо видно при рассмотрении снимка в высоком разрешении). Рустем Слободин стоит вполоборота и, судя по положению поднятых рук, тоже как будто держит фото-аппарат в руках (но это неточно). Наконец, тут же присутствует и Золотарев, крайний слева, который, как мы знаем точно, никого не фотографировал своим «Зорким» и в чужие руки его не передавал. Простейшим подсчетом мы получаем, что фотографов и фотоаппаратов в группе было минимум 5!

Фотопленка № 1, кадр № 3. Снимок сделан Георгием Кривонищенко во время одного из первых привалов на льду Лозьвы. Снимок этот интересен тем, что позволяет подсчитать число фотографов и фотоаппаратов, имевшихся в распоряжении группы. Внимательный подсчет приводит к выводу, что фотографов со своей фототехникой в составе группы было не менее пяти. Кстати, это не окончательное число, с некоторой долей уверенности можно предположить, что их было шестеро.

Конечно, особо увлеченные паранормальными или лавинными версиями «исследователи» могут возопить, что Ракитин данным подсчетом допускает слишком вольное обращение с фактами. Мол, фотоаппарата Рустема Слободина толком не видно, а значит, Рустем отдал его Николаю Тибо-Бриньолю (только с какой целью — непонятно). Но это опровержение никуда не годится, мы знаем, что Рустем не отдавал во время этой стоянки свой фотоаппарат Тибо, потому что в фотоаппарате первого (на пленке № 4) есть кадры, сделанные на этом привале в это же самое время. Другими словами, допуская такое объяснение, приходится признать, что в одном и том же фотоаппарате Слободина одновременно находились две фотопленки (№ 3 и № 4). Что, конечно же, невозможно.

Поэтому на основании вышеизложенного мы можем с полной уверенностью констатировать, что фотографов в составе группы было не менее пяти. Пятым был Николай Тибо-Бриньоль. Он отснял 17 кадров на пленке № 3, после чего 30 января либо утром 31 января перезарядил фотоаппарат. Этот фотоаппарат не был найден среди вещей дятловцев, что является серьезным доводом в пользу высказанного в этом очерке предположения об обыске вещей группы убийцами. Мы можем уверенно утверждать, что Тибо-Бриньоль не уносил свой фотоаппарат при изгнании группы из палатки и не передавал его на хранение Золотареву — другими словами, фотоаппарат, найденный на трупе Золотарева, не принадлежал Николаю Тибо-Бриньолю (этот тезис будет обоснован чуть ниже).

Впрочем, покончим с арифметикой и вернемся к анализу имеющихся на пленке фотографий.

1. Можно вполне определенно утверждать, что человек, отснявший фотопленку № 3, пока производилась съемка, пребывал в спокойном, добродушном и даже умиротворенном состоянии. Этим он радикально отличался от фотографа, снявшего пленку № 1 (Кривонищенко), внутреннее напряжение которого резко возросло с началом полностью автономного похода по необжитой местности. Число фотографий без людей всего 3 из 17, еще один фотоснимок содержит изображение удаляющейся группы на фоне возвышающихся у горизонта Уральских гор. В любом случае, соотношение числа фотографий людей и неодушевленных объектов не кажется критичным или подозрительным — оно в пределах среднестатистической выборки.

2. Про нарциссизм (самовлюбленность, склонность к самолюбованию) фотографа уже было упомянуто выше. Хочется подчеркнуть, что это качество не является резко негативным, другими словами, оно не влечет за собой трусость, двуличие, отсутствие мужества, неоднозначность сексуальной ориентации и подобные недостатки, потенциально способные создать проблемы общения в коллективе. «Нарциссизм» вовсе не синоним понятия «эгоизм» — это дефект воспитания, обусловленный спецификой формирования личности. С учетом обстоятельств детско-юношеского возраста Тибо-Бриньоля (рожденного в исправительно-трудовом лагере, не знавшего отца и воспитывавшегося в условиях крайнего материального стеснения) подобное предположение не кажется невозможным. Данная черта личности Николая могла создать ему определенные проблемы в общении с женщинами, но, в принципе, не влияла или мало влияла на его отношения в мужском коллективе.

3. Фотограф, отснявший пленку № 3, оставил нам, пожалуй, лучшие фотопортреты Юрия Дорошенко и Семена Золотарева. Это свидетельствует о том, что Николай Тибо-Бриньоль легко сошелся с этими малознакомыми ему людьми (кадры № 8 и 10) и они попали в диапазон его «психологического комфорта».

Фотопленка № 3, кадры № 8 и 10. Это, пожалуй, лучшие фотоснимки Юрия Дорошенко и Семена Золотарева, сделанные в походе. Кстати, снимок № 10 особенно интересен для нас тем, что ясно свидетельствует о невозможности предположения, будто рассматриваемая фотопленка (№ 3) извлечена из фотоаппарата Игоря Дятлова. Последнего мы видим на заднем плане снимка № 10, не подозревающим о моменте съемки и не готовым к нему. Такого не могло бы быть, если бы Дятлов отдал свой фотоаппарат кому-либо для того, чтобы его сфотографировали. Обратите внимание на отсутствие ветра и, что кажется очевидным, вполне комфортные погодные условия.

Можно, кстати, дать и совсем иную трактовку этим фотоснимкам — Николай Тибо еще до похода успел познакомиться с Дорошенко и Золотаревым, сойтись с ними и выработать вполне определенное — позитивное — отношение к обоим. В любом случае, наличие упомянутых фотографий на пленке № 3 является еще одним доводом против каких-либо инсинуаций в стиле умозрительных теорий «противопоставления Золотарева остальным членам группы». Мы можем быть уверены, что Золотарев никому себя не противопоставлял, а напротив, сумел установить доброжелательные отношения со всеми «знаковыми фигурами» из числа членов группы — Кривонищенко, Тибо-Бриньолем, Слободиным (да и Дятловым тоже, на сей счет существуют вполне определенные воспоминания современников, но сейчас нас интересует только информация, заключенная в фотографиях).

4. Исключительно интересным в рамках нашего исследования является факт полного равнодушия фотографа, отснявшего фотопленку № 3, к девушкам-туристкам. О том, что Людмила Дубинина выпадала из «области психологического комфорта» Георгия Кривонищенко, было написано выше. Но это не мешало Георгию очень тепло и по-товарищески относиться к Зине Колмогоровой. В случае с Тибо-Бриньолем мы не видим даже этого — он явно не желал фотографировать девушек вообще. Если кто-то из них и попадал в кадр, то случайно, как, например, на фотоснимке № 9, на котором мы видим Людмилу Дубинину на заднем плане, и то только потому, что фотоснимок делал не сам Тибо-Бриньоль. Он отдал свой фотоаппарат кому-то из членов группы, дабы тот быстренько «щелкнул» его. В результате получился этакий «походный фотопортрет на лыжне». Поэтому вопрос о включении в кадр Дубининой решал в момент фотосъемки вовсе не Тибо. Можно не сомневаться, если бы именно Николай выбирал ракурс для этого снимка, он бы сделал так, чтобы Людмила в кадр «не вошла». Это наблюдение, кстати, полностью соответствует тому, что мы увидим в поведении Рустема Слободина (см. ниже).

Снимок № 9 из фотопленки № 3, предположительно происходящей из исчезнувшего фотоаппарата Тибо-Бриньоля. Присмотритесь внимательнее, этот кадр таит в себе много интересного. Фрагмент снимка № 9 из фотопленки № 3. При внимательном рассмотрении можно видеть на левом боку Николая Тибо-Бриньоля самодельный нож «финского» типа, подвешенный к карману самодельным приспособлением вроде крючка. На рукоять ножа и крючок указывают стрелочки. Можно видеть даже часть гарды (упора, предотвращающего соскальзывание руки на лезвие). Нож подвешен «под правую руку», что свидетельствует о том, что Тибо был правшой.

А вывод из данного наблюдения напрашивается вполне очевидный — никакой «борьбы из-за девушек» внутри группы не происходило. Вообще. Группа не дробилась на подгруппы вокруг девушек, что иногда наблюдается в инфантильных, неоформленных молодежных коллективах (кстати, подобная самоорганизация молодежных групп вокруг незрелых девушек является весьма опасной с точки зрения виктимологии и может рождать конфликты, влекующие за собой серьезные правонарушения). В походе Игоря Дятлова этого не было и в помине. Об этом было известно из воспоминаний современников, теперь их рассказы подтверждают немые свидетели случившегося — фотоснимки похода.

5. Упомянутый кадр № 9 из пленки № 3 интересен нам и в силу других причин. Прежде всего, он весьма выразительно характеризует погоду, которая стояла в долине рек Лозьвы и Ауспии во время перехода группы Дятлова. Сами по себе температурные показатели без знания влажности воздуха и скорости ветра мало что могут сообщить о комфортности внешней среды. Зато ватник Тибо-Бриньоля, снятый с тела и заброшенный на рюкзак, ясно и притом однозначно свидетельствует о том, что никаких запредельных погодных катаклизмов тогда не было. Тибо снял ватную куртку («ватник»), набросил поверх свитера, не застегивая, ветровку и спокойно зашагал по лыжне… И ему — нормально, он улыбается, позируя, фотографу. Никакого погодного кошмара ни в конце января, ни 1 февраля 1959 г. в тех местах не наблюдалось, и упомянутая фотография является тому ярким подтверждением.

6. И еще одно очень важное наблюдение, которое — увы! — не сделали «исследователи» трагедии, полгода вглядывавшиеся в выложенную Алексеем Коськиным фотоподборку. Мы знаем, что Николай Тибо-Бриньоль имел незарегистрированный финский нож (т. е. без номера и, скорее всего, самодельный). Кроме него, «финки» имели Колеватов и Кривонищенко. В те времена криминалистическое понятие «ножа финского типа» было самым общим — под таковым понимался нож, имеющий лезвие с обушком (т. е. односторонне заточенное) и стопор для руки (гарду). На приведенной выше фотографии № 9 мы видим рукоять этого ножа и гарду. К гарде прикреплено простейшее приспособление наподобие крючка, которым нож подвешивался к карману. Нож не был приспособлен для скрытого ношения, он все время оставался на виду, как и «финка» Кривонищенко, которую можно видеть на многих походных фотографиях Георгия.

7. Подвеска Николаем своего ножа на левом боку однозначно свидетельствует о том, что Тибо-Бриньоль был правшой. Поэтому нет ничего удивительного в том, что незадолго до гибели он спрятал свои шерстяные перчатки в правый карман меховой куртки, которая была в ту минуту на нем. Это естественное, вне-рассудочное для правши движение. Из факта нахождения обеих перчаток в правом кармане куртки некоторые исследователи пытались делать далеко идущие выводы о пребывании Тибо в бессознательном состоянии и его утеплении товарищами по походу после получения им фатальной травмы головы. Логика их рассуждений была примерно такова: если бы Тибо был в сознании и одевался сам, то непременно вытащил бы перчатки из кармана. Более очевидная мысль — что Николай сам снял перчатки и, скомкав, засунул в карман, — светлые головы чудаков не посещала. Между тем факт нахождения обеих перчаток в одном кармане наводит на мысль, что Тибо торопливо засунул их в карман правой рукой, в то время как левая была занята чем-то таким, что Тибо не хотел выпускать из рук. Это мог быть фонарик, а мог быть нож, в зависимости от того, как Николай оценивал степень грозившей ему опасности.

Фотопленка № 4 содержит 27 отснятых кадров, и принадлежит она Рустему Слободину. Поход начинается с 13-го кадра, т. е. первые 12 снимков содержат «допоходные» сюжеты. Примечательно, что среди этих «допоходных» кадров, так же как и на пленке № 2, можно видеть массовые мероприятия на природе с флагами, транспарантами и прочей атрибутикой «комсомольско-воспитательной» работы. Пятый фотоснимок, «до-походный», является своеобразным шутливым портретом Игоря Дятлова — тот влез на гладкий ствол дерева и оглядывается через плечо, словно спрашивая: «ты успел меня сфотографировать?» Такой снимок мог сделать только человек, находившийся с Игорем Дятловым в очень хороших, можно сказать, доверительных отношениях. Перед ним Дятлов позволял себе дурачиться и не боялся выглядеть глупо.

Участники похода появляются в 17-м кадре (групповой непостановочный снимок в столовой, сделанный словно бы навскидку, незаметно для товарищей). Примечательны персоналии, собравшиеся за одним столом, — Игорь Дятлов, Георгий Кривонищенко, Александр Колеватов и Семен Золотарев (спиной к фотографу). Под «обрез» кадра попала Зина Колмогорова, тоже, кстати, любопытный момент!

Последующие кадры — 18-й, 19-й и 20-й — сделаны в поселке 41-го квартала. Все они являются групповыми, постановочными. На первых двух позируют рабочие-лесозаготовители, и участники похода присоединились к ним лишь на третьем снимке. Кто же попал в кадр? Юрий Юдин, Игорь Дятлов, Людмила Дубинина, Николай Тибо-Бриньоль, Александр Колеватов и Зина Колмогорова.

Фотопленка № 4, кадр № 5. Снимок не имеет отношения к походу, но очень интересен для нас, поскольку позволяет сделать вполне определенные выводы об отношениях между фотографом и Игорем Дятловым.

Снимок № 21, показывающий групповой привал на льду реки, предоставляет нам замечательную возможность установить принадлежность фотопленки. На фотографии изображена вся группа, кроме того человека, разумеется, который держит фотоаппарат. Итак, мы видим (слева направо): Золотарев, Дорошенко, Колеватов (сидящий на рюкзаке внаклонку, с наброшенным, как обычно, капюшоном своей узнаваемой темной ветровки), Колмогорова, Дубинина, Кривонищенко, Тибо-Бриньоль, Дятлов. Получается, что фотоснимок сделал Рустем Слободин. Снимок не «постановочный», Золотарев явно не позирует и, скорее всего, даже не знает, что владелец фотоаппарата фотографирует группу. А поэтому мы можем исключить предположение, согласно которому фотоаппарат принадлежит Золотареву, который отдал его Слободину для того, чтобы тот сделал фотоснимок владельца. Отсюда с неизбежностью следует вывод, что «пленка № 4» извлечена именно из фотоаппарата Рустема Слободина, а «пленка № 2» — из фотоаппарата Золотарева. И никак иначе.

Фотография № 22 — крайне неудачная, нерезкая — изображает Тибо и Золотарева, поменявшихся головными уборами. Фотоснимок сделан на льду Лозьвы, аналогичные кадры, отснятые буквально в те же самые секунды или минуты, мы видим на пленке из фотоаппарата Кривонищенко (кадры 5–7 пленки № 1) и фотопленке № 5 (кадры 15,16 и 17). Видимо, все участники похода были в тот момент расположены к общению и находились в отличном настроении. Все, кто желал, сделали в ту минуту фотографии, запечатлели, так сказать, мгновение. Таким образом, у нас есть кадры с одним и тем же сюжетом, снятые почти одновременно на одном и том же месте, происходящие от трех фотографов. Нет только аналогичных кадров, отснятых Золотаревым. Это подкрепляет высказанное выше предположение, согласно которому Золотарев в походе вообще не фотографировал (хотя и имел фотоаппарат, который всем демонстрировал, раз уж его видел даже Юрий Юдин, ни разу не ночевавший в том походе с группой в палатке. Напомним, что именно при подготовке палатки ко сну из рюкзаков вытаскивалось содержимое, а сами рюкзаки укладывались на днище палатки.).

Тот самый снимок № 21 из фотопленки № 4

На этом, фактически, содержательная информация на фотопленке № 4 исчерпывается. Оставшиеся фотоснимки неинформативны: снимок № 23 — обзорный, сделан вслед удаляющейся группе, фотографии № 24, 26 и 27 — бракованы, сделаны с сильной засветкой. Кадр под № 25 тоже частично засвечен, но на нем можно все же увидеть снятого со спины лыжника. Это непостановочный, обезличенный и неинформативный для нас кадр.

Итак, что можно сказать о человеке, отснявшем фотопленку № 4 и зафиксированных им коммуникативных отношениях внутри группы:

1. Фотограф, т. е. Рустем Слободин, был безусловно очень дружен с Игорем Дятловым. Можно почти не сомневаться в том, что именно с ним Рустем имел наиболее доверительные отношения (разумеется, сравнительно с другими членами группы).

2. Незначительное число фотографий неодушевленных объектов свидетельствует об отсутствии внутреннего напряжения фотографа, его раскрепощенном общении с участниками похода. Нет никаких оснований считать, что фотограф во время похода жил с чувством внутреннего напряжения или беспокойства, хотя бы отдаленно напоминавшем те переживания, что испытывал Георгий Кривонищенко.

3. Как и в случае с фотографом, отснявшим пленку № 3 (Тибо-Бриньолем), мы видим дистанцированность Рустема Слободина от обеих девушек, участвовавших в походе. Возможно, эта «равноудаленность» носила даже демонстративный характер. Для нас не важно, чем диктовалась такая манера поведения, но важно то, что подобное отношение минимизировало риск конфликта между членами группы по причине соперничества за внимание девушек.

4. Примечательно стремление фотографа избегать персональных фотоснимков. Рустем явно отдавал предпочтение коллективным фотографиям. Это серьезное указание на манеру поведение человека внутри группы — он позиционирует себя в коллективе равно доступным и не имеющим личностных предпочтений (симпатий). Он как бы никого не выделяет из окружающих, со всеми ровен, подчеркнуто дружелюбен. Такие люди обычно демонстрируют высокую степень эмпатии, они готовы защищать других, отстаивать их права, действовать от лица коллектива, защищая «общий интерес». Из таких людей обычно выходят хорошие «общественники» и профсоюзные деятели.

Фотопленка № 5 с 24 отснятыми кадрами теоретически должна происходить из фотоаппарата Игоря Дятлова. Это, вроде бы, последний фотоаппарат, которому не поставлена в соответствие какая-либо из известных нам фотопленок.

Однако уже первый кадр рождает самые серьезные сомнения в том, что данная пленка когда-либо находилась в фотоаппарате Дятлова. На первом фотоснимке мы видим группу, только что прибывшую в поселок 41-го квартала, позирующей вместе с какими-то местными жителями и военнослужащими внутренних войск. Аналогичный кадр имеется на фотопленке № 6, отснятой Кривонищенко. Но данный снимок интересен для нас тем, что на нем мы видим Игоря Дятлова, стоящего спиной к фотографу и то ли о чем-то беседующим с Александром Колеватовым, то ли наблюдающим за выгрузкой лыж из кузова автомашины. Дятлов явно не подозревает, что его фотографируют со спины, в то время как Колеватов видит фотографа и улыбается прямо в объектив. К слову сказать, это единственный фотоснимок, запечатлевший Колеватова с улыбкой на губах.

Фотопленка № 5, снимок № 1. Представляется невероятным и даже абсурдным, чтобы Игорь Дятлов отдал кому-то свой фотоаппарат, чтобы его сфотографировали, но при этом повернулся к фотографу спиной и оказался запечатлен именно со спины.

Маловероятно, что Игорь Дятлов, приготовив свой фотоаппарат к съемке, вдруг передал его кому-то из друзей, чтобы тот запечатлел его самого вместе с товарищами по походу, но, отойдя на несколько метров, развернулся спиной к фотографу и остался так стоять. Позируют, согласитесь, несколько иначе. Можно, конечно, предположить, что фотограф сделал снимок до того, как Дятлов стал «в строй» с остальными, но по общей композиции снимка и статичной позе Игоря совсем не похоже на то, что тот собирается куда-то перемещаться.

Да и на следующем фотоснимке Игорь явно не позирует. Все-таки к собственному фотографированию люди подходят более ответственно. Особенно в тех случаях, когда знают, что снимок предназначен себе любимому и будет храниться в доме многие годы, напоминая о минувших событиях.

Снимки 3 и 4 сделаны перед выходом группы из поселка 41-го квартала, а снимки с 5-го по 10-й включительно показывают движение группы по лыжне. Это все фотографии не постановочные, а, так сказать, «сиюминутные», непонятно даже порой, с какой целью сделанные. Вполне уверенно можно утверждать, что фотоаппаратом, в который была заправлена фотопленка № 5, пользовались разные люди, так что сделать какое-то однозначное заключение о том, кому же именно он принадлежал, вряд ли возможно. Зато можно уверенно сказать, кому он точно не принадлежал.

Фотопленка № 5, снимки № 11 и 12. Обе фотографии сделаны с интервалом в несколько секунд. Фотографом мог быть либо Рустем Слободин, либо Семен Золотарев (последний мог сделать снимок № 11, а затем, передав фотоаппарат, «войти» в следующий кадр). Для нас личность фотографа важна потому, что они оба владели собственными фотоаппаратами, но взяли чужой, чтобы сделать эти снимки.

И в этом нам помогут два фотоснимка, помеченные Алексеем Коськиным номерами 11 и 12. На них запечатлен тот самый привал на льду Лозьвы, который можно видеть на фотопленках и Рустема Слободина (кадр 21, пленка № 4), и Георгия Кривонищенко (кадр № 3, пленка № 1). В силу этого фотопленка № 5 не может происходить из фотоаппаратов первого и второго. Известно, что во время этой стоянки в фотоаппарате Тибо-Бриньоля находилась пленка № 3, а Золотарев своим «официальным» фотоаппаратом не пользовался вообще.

Зина Колмогорова и Людмила Дубинина с фотоаппаратами «неочевидной принадлежности».

Теоретически, остается Игорь Дятлов со своим фотоаппаратом, но он также не делал указанные фотоснимки, так как сам запечатлен на них рассматривающим какой-то небольшой предмет, который держит голыми руками (трудно отделаться от ощущения, что в руках Дятлова его собственный фотоаппарат, хотя именно на этих фотоснимках рассмотреть в точности сие невозможно. Дятлов, кстати, еще раз появится на заднем плане в кадре № 18 этой пленки, представив очередное косвенное подтверждение тому, что вовсе не его фотоаппаратом сделаны все эти снимки). Технически упомянутые фотоснимки № 11–12 выполнены Слободиным, т. е. это он нажимал на кнопку «спуск», но фотоаппарат, в который была заправлена пленка № 5, ему не принадлежал (возможно, что снимок № 11 сделан Золотаревым, который затем передал фотоаппарат Слободину, однако это не меняет сделанного вывода, поскольку Семен имел собственный фотоаппарат, но в данном случае воспользовался чужим).

И кому же тогда мог принадлежать таинственный фотоаппарат, в существовании которого нас убеждает фотопленка № 5? На ум приходит Зина Колмогорова, которая имела и личный «фотик», и навыки фотографирования. Среди походных фотографий известны по крайней мере два снимка фотографирующей Зины. Но есть также и фотоснимок Людмилы Дубининой с фотоаппаратом на шее (на этой же пленке № 5 снимок № 14).

Очевидно, что само по себе наличие в руках или на шее фотоаппарата отнюдь не означает владение им. Известно, что у Золотарева имелся собственный фотоаппарат, вот только на фотоснимках из похода его нигде не видно. Содержание пленки № 5 также не очень-то помогает пролить свет на ее принадлежность. Довольно простой анализ «попадающих в кадр» и «выпадающих из кадра» лиц позволяет удостовериться в том, что фотоаппаратом, в который была заряжена пленка № 5, пользовались несколько человек. То есть строгий анализ не дает возможности сделать какое-либо однозначное (или, по крайней мере, весьма вероятное) заключение.

Если же подойти к решению вопроса о принадлежности таинственного фотоаппарата интуитивно и иррационально, то напрашивается достоверный, но все-таки спорный вывод: «фотик» был именно Зины Колмогоровой. На «пленке № 5» она чаще других попадает в кадр — то на снимках в поселке 41-го квартала, то во время привала на лыжне. Для девушек и женщин характерна любовь к фотографированию, поэтому в данном случае логично и оправданно передать свой фотоаппарат товарищу, дабы тот сделал либо ее персональные фотоснимки, либо групповые, но с ее участием. У мужчин подобное поведение проявляется не настолько отчетливо. Да, участники похода передавали друг другу фотоаппараты, делали «автоснимки» и даже фотографировали самих себя при помощи автоспука (как это трижды проделал Тибо-Бриньоль (фотопленка № 3), но их фотоаппараты все же не гуляли по рукам так, как тот, в котором находилась пленка № 5. Кроме того, интересующая нас фотопленка содержит всего 1 пейзажный кадр, остальные 23 — это фотоснимки людей. Женщины менее склонны к абстрактному любованию неодушевленными объектами, нежели мужчины (это не означает, что у них нет чувства прекрасного, просто они иначе его переживают. Их переживания более конкретны, дискретны, сиюминутны. Мужчины более подвержены впечатлениям от глобальных, абстрактных, удивительных объектов или явлений. С одной стороны, данная особенность не имеет математически четкого выражения, но с другой — пейзажи, нарисованные мужчинами и женщинами, довольно уверенно можно разделить по половой принадлежности художника, поскольку интуитивно человек способен понять, что именно понравится мужчине, а что — женщине).

Фотопортреты с пленки № 5 (слева направо): Николай Тибо-Бриньоль, Юрий Дорошенко, Семен Золотарев (на привале и на лыжне). Фотографии не обработаны в Photoshop’e для улучшения вида и полностью аутентичны тому, как они были опубликованы Алексеем Коськиным.

Автор не настаивает на безусловной правоте своего предположения и считает, что вопрос принадлежности «шестого фотоаппарата» еще требует дальнейшего прояснения. Но полагает, что на данном этапе неизвестный фотоаппарат, которым была отснята фотопленка № 5, можно условно считать принадлежащим Зине Колмогоровой.

Эта фотопленка особенно интересна и тем, что содержит несколько индивидуальных фотоснимков (фотопортретов) участников похода. На них можно видеть Николая Тибо-Бриньоля, Юрия Дорошенко и Семена Золотарева.

Поскольку нет уверенности в том, что фотопленка № 5 или ее значительная часть отснята одним человеком (а есть уверенность как раз в обратном), то анализ содержащихся в ней кадров не имеет особого смысла. Если «портретные» фотографии Тибо-Бриньоля, Дорошенко и Золотарева сделаны хозяйкой фотоаппарата, то это может свидетельствовать о ее симпатиях к этим людям. Но нельзя утверждать, что именно Зина Колмогорова сделала эти снимки, нет — напротив, как кажется, на заднем плане фотографии № 10 (там заснят Семен Золотарев, счищающий снег с лыжи) видна Зина. Если это действительно так, то получается, что Золотарева сфотографировал кто-то другой.

Тем не менее данная фотопленка исключительно важна для понимания событий, связанных с походом группы Игоря Дятлова, поскольку самим фактом своего существования заставляет предположить наличие шестого фотоаппарата у членов группы.

Снимки россыпью — 8 фотографий непонятного происхождения. «Непонятного» в том смысле, что неясно, из какой фотопленки они происходят и кем сняты, хотя по всем признакам они сделаны именно во время трагического похода. Фотографии эти довольно известны и почти все уже воспроизведены в настоящем исследовании (подборку полностью можно видеть на странице Алексея Коськина в разделе «Отдельные кадры»). Вполне возможно, что все эти фотоснимки (или их часть) связаны с той самой пленкой Игоря Дятлова, которую мы так и не увидели в опубликованной подборке.

Подведем итоги несколько подзатянувшегося (и вероятно, поднадоевшего читателю) разбора фотографий, представленных Алексеем Косыгиным. По мнению автора, проведенный анализ позволяет выделить следующие моменты, существенные в контексте трагической гибели туристической группы:

1. В группе четко выделялось «ядро», состоявшее из Игоря Дятлова, Рустема Слободина, Георгия Кривонищенко и Николая Тибо-Бриньоля. Эти лица производили взаимную фотосъемку и поэтому чаще других попадали в кадр. «Ядро» это образовано выпускниками У ПИ (о Дятлове тоже можно говорить как о выпускнике, так как он фактически закончил обучение и готовился к защите диплома). Несомненно, члены «ядра» хорошо знали друг друга на протяжении достаточно длительного времени и отношения между ними могут быть охарактеризованы как товарищеские, доверительные и полные искренней симпатии.

2. В упомянутое «ядро» органично вписался Семен Золотарев. По частоте его фотографирования участниками похода он, пожалуй, является лидером. Во всяком случае, если он и отстает от Тибо-Бриньоля по числу своих фотопортретов, то не намного. Не подлежит сомнению, что Семен если и был поначалу встречен участниками группы настороженно, то очень быстро и ловко сумел растопить лед в отношениях. Анализ походных фотоснимков позволяет категорически утверждать, что Семен Золотарев не являлся источником напряжения внутри группы, не противопоставлял себя Игорю Дятлову, и все версии внутреннего конфликта, связанные с присутствием в группе «чужеродного» студенческой среде Золотарева, можно смело отмести как полностью несостоятельные.

3. Соответственно существованию «ядра» должна существовать и «периферия» группы (что наблюдается всегда в достаточно многочисленных коллективах единомышленников независимо от целеполагания создания подобных коллективов). К таковой «периферии» можно отнести Александра Колеватова, Юрия Дорошенко, Зину Колмогорову и Людмилу Дубинину. Юрий Юдин также попадал в «периферийный состав» до тех пор, пока не отделился от группы.

4. Последнее обстоятельство (т. е. отсутствие девушек в составе «ядра» группы) резко снижает вероятность конфликтов, так или иначе связанных с «женским фактором». В принципе, присутствие девушек или женщин в коллективе с преобладанием мужчин, с точки зрения виктимологии может служить серьезным дестабилизирующим фактором, причем в силу самых разных обстоятельств (если говорить об этом в самых общих словах, то причина конфликтов и обусловленных ими преступных действий может быть связана как с борьбой мужчин за внимание женщин, так и с борьбой женщин между собою за влияние на мужчин. Обычно в такого рода группах присутствуют сложные комбинации самых противоречивых мотивов, в которые нет смысла сейчас углубляться, важно лишь отметить, что для запуска «конфликтной цепочки» женщина или девушка должна попасть в «доминирующее ядро» и иметь возможность навязывать ему свои суждения). То, что обе девушки оказались вне «доминирующего ядра» группы, фактически свело к нулю угрозу внутреннего конфликта, связанного с «женским фактором». Ни борьба за симпатии девушек, ни их игры в «фаворитизм» не смогли бы разрушить целостность группы просто потому, что «ядро» этого не допустило бы. Можно не сомневаться в том, что присутствие девушек в группе не являлось источником напряжения и не создавало внутренних конфликтов. Все версии, а точнее домыслы, обыгрывающие «женский фактор» как спровоцировавший конфликт между участниками похода группы Игоря Дятлова, можно с полным основанием отнести к умозрительным и совершенно беспочвенным.

5. Анализ походных фотографий, представленных Алексеем Коськиным, заставляет предположить, что число фотоаппаратов, имевшихся в распоряжении участников похода, превышало число, зафиксированное следствием. Фотоаппаратов было более тех четырех штук, которые следователи обнаружили в палатке группы и вернули родственникам погибших туристов. Раскладка фотоаппаратов по принадлежности дает следующий, в высшей степени неожиданный результат: два фотоаппарата находились в распоряжении Семена Золотарева (один из них остался в палатке, второй был унесен в овраг), по одному имелось у Рустема Слободина, Игоря Дятлова, Георгия Кривонищенко и Николая Тибо-Бриньоля (предположительно). Еще один фотоаппарат на данном этапе может считаться «неустановленной принадлежности, возможно, принадлежащий Зине Колмогоровой».

6. Можно ли допустить, что фотоаппарат Тибо-Бриньоля был унесен последним в овраг и впоследствии именно он оказался найден на трупе Золотарева? Другими словами, не считает ли автор «один фотоаппарат за два»? Подобное предположение, откровенно говоря, представляется нелогичным и внутренне противоречивым, прежде всего потому, что Тибо и Золотарев были одеты одинаково хорошо и у Тибо просто не было никаких оснований передавать свой фотоаппарат Семену: тот имел ничуть не больше шансов пережить ночь, чем сам Николай. Если бы Тибо-Бриньоль действительно умудрился унести свой фотоаппарат из палатки, то, скорее всего, последний был бы найден на его трупе. Можно, правда, предположить, будто Золотарев снял фотоаппарат уже с трупа Николая Тибо-Бриньоля и носил его на шее вплоть до собственной смерти, но это предположение также выглядит слабо мотивированным. Зачем Семену забирать именно фотоаппарат, если для его выживания в то время куда большее значение имели вязаные перчатки Тибо-Бриньоля и его куртка на овчине? Разумного ответа нет и быть не может, особенно если мы примем во внимание, что тело Тибо-Бриньоля не подвергалось раздеванию его товарищами и погибал он, судя по всему, одним из последних. Все эти рассуждения подкрепляют уверенность в том, что приведенная выше раскладка фотоаппаратов по принадлежности верна и фотоаппарат Тибо-Бриньоля не имеет отношения к тому фотоаппарату, что оказался найден на трупе Золотарева.

7. Предположение о наличии у членов группы более четырех фотоаппаратов, обнаруженных следователями в палатке, заставляет задуматься над тем, какова же была судьба исчезнувшей фототехники. В случайную утрату сразу двух фотоаппаратов и последующую случайную гибель всей группы не верится напрочь — просто в силу того, что здравый смысл отрицает вероятность одновременной реализации столь малореализуемых случайностей. Напрашивается предположение о взаимосвязи или даже взаимной обусловленности этих событий. В 18-й главе уже указывалось на то, что целый рад серьезных, хотя и косвенных улик свидетельствует о проведенном в палатке туристов обыске (разбитый светофильтр фотоаппарата Кривонищенко, не до конца подрезанная лыжная палка из бамбука, короткие разрезы ската палатки, обращенного вниз по склону, рассыпанные сухари и т. п.). Именно во время обыска и могли исчезнуть 5-й и 6-й фотоаппараты туристов, которые мы условно закрепили за Тибо-Бриньолем и Колмогоровой. Почему же исчезли два фотоаппарата, но остались четыре других? Каков же мог быть критерий отбора фотоаппаратов таинственными похитителями, другими словами, чем они руководствовались, решая, что забрать с собою? Оставшиеся фотоаппараты «Зоркий» были сравнительно новыми: Золотарев и Дятлов владели фотоаппаратами 1955 г. выпуска, а Кривонищенко и Слободин — 1954 г. (это легко устанавливается из их серийных номеров). В принципе, все они выглядели одинаково, поскольку являлись однотипными. Видимо, те фотоаппараты, которые были похищены, чем-то заметно от них отличались.

Хотя с точки зрения механики, оптики и кинематики работы фотоаппараты «Зоркий» являлись точной копией фотоаппаратов ФЭД и даже имели одинаковые с ними габариты, их невозможно было перепутать. «Зоркие» (снимок слева) с самого начала выпуска в 1948 г. комплектовались объективами «Индустар-22» с просветленной оптикой (которую изготавливали на станках, вывезенных из разгромленной Германии в счет послевоенных репараций). Между тем фотоаппараты ФЭД вплоть до 1955 г. (а ФЭД-2 — до 1956 г.) получали объективы «Индустар-10» с непросветленной оптикой. Просветленные и непросветленные линзы легко различались визуально, поскольку имели разные показатели свето-отражения, в силу чего просветленная оптика казалось явно более темной. Кроме того, объективы «Индустар-22» и «Индустар-10» имели различную маркировку торцевых поверхностей. «Зоркий» Георгия Кривонищенко был снабжен желтым светофильтром (найден в палатке туристов с треснутым стеклом).

Мы легко сможем понять, что это могли быть за отличия, если вспомним, что штатные объективы фотоаппаратов «Зоркий» были первой продукцией такого рода в СССР, имевшей просветленную оптику. Объективы «Индустар-22» (и все последующие модели) имели просветленные линзы благодаря немецким станкам, вывезенным из Германии в счет послевоенных репараций. С момента начала выпуска «Зорких» на заводе в подмосковном Красногорске эти фотоаппараты комплектовались объективами «Индустар-22». Между тем фотоаппараты ФЭД вплоть до 1955 г. (а ФЭД-2 вплоть до 1956 г.) продолжали получать непросветленные объективы «Индустар-10», поскольку немецких станков банально не хватило на все заводы Советского Союза по производству оптики. Визуально «Индустар-10» и «Индустар-22» легко различимы — просветленная линза кажется более темной и в косых лучах света дает цветной блик (обычно синего цвета), непросветленная же намного ярче блестит. Кроме того, торцевые поверхности обоих объективов имели разную маркировку, что явно бросалось в глаза с расстояния даже в несколько метров. По стоимости «Зоркий» с «Индустаром-22» чуть ли не в полтора раза превосходил ФЭД с «Индустаром-10» (370 руб. и 250 руб. соответственно), что, в общем-то, выглядит оправданным в силу возросших потребительских свойств первого. Поэтому нет ничего странного в том, что малообеспеченные Тибо-Бриньоль и Колмогорова владели фотоаппаратами низшей ценовой категории. Тот, кто обыскивал палатку туристов, не заинтересовался фотоаппаратами «Зоркий», потому что целенаправленно искал другую модель, отличную от «Зоркого». Отыскав же два таких фотоаппарата, этот человек не стал ломать голову над тем, какой именно ему нужен, и забрал оба.

8. Отсутствие пленки из фотоаппарата Игоря Дятлова и одновременное наличие походных фотографий непонятного происхождения («снимки россыпью») заставляет предполагать, что в настоящий момент Алексеем Коськиным собраны и систематизированы еще не все фотопленки, связанные с трагическим походом. Возможно, дальнейший поиск в этом направлении приведет к новым открытиям разной степени непредсказуемости.

Уже на этапе подготовки этой книги к сдаче в печать пришла чрезвычайно интересная и важная новость, которую никак нельзя обойти молчанием. Майе Пискаревой, одной из исследовательниц трагедии группы Игоря Дятлова, летом 2012 г. удалось разыскать родственников Николая Тибо-Бриньоля и взять у них интервью. Этот материал в ноябре 2012 г. был размещен в открытом доступе в Интернете, и любой желающий может ознакомиться с ним.

В контексте нашего повествования большой интерес представила та часть беседы Майи с родственниками, в которой была затронута тема наличия у погибшего Николая фотоаппарата. Одна из собеседниц Майи, дочь двоюродной сестры Тибо-Бриньоля Марина Евгеньевна Казанцева рассказала очень интересную историю. Оказывается, следователь Иванов предъявлял Елизавете, родной сестре погибшего Николая… фотоаппарат и уточнял — узнает ли она его и этот ли фотоаппарат принадлежал Николаю? Елизавета фотоаппарат узнала и ответила утвердительно. А Иванов, спрятав фотоаппарат в сейф, заявил, что выдать его родственникам не может, так как тот сильно радиоактивен.

На каком этапе расследования у следователя появился «сильно радиоактивный фотоаппарат Тибо-Бриньоля» неизвестно. Неизвестно, откуда он взялся и куда исчез. Неизвестно, кто, где и когда установил факт его радиоактивности. Да и сама величина радиоактивности неизвестна. Но совокупность всех этих неизвестных факторов заставляет серьезно задуматься. Вполне возможно, что КГБ гораздо более активно вмешивался в следственный процесс, чем это считалось ранее (действуя, разумеется, не напрямую, а руками облпрокурора Клинова).

Речь, впрочем, даже не об этом, вернее, не только об этом. Только теперь мы точно знаем, что высказанное в этом исследовании предположение о наличии у членов группы большего числа фотоаппаратов, чем считалось ранее, нашло подтверждение в семейном предании, оснований сомневаться в котором нет. Более того, мы увидели, что получило подтверждение и другое наше предположение — о возможной принадлежности по крайней мере одного из неизвестных фотоаппаратов Николаю Т ибо- Бриньол ю.

Открытие это очень интересно, и пока непонятно, куда оно ведет, вернее, куда может завести. Кто знает, может, через полгода мы получим вполне достоверную информацию об отсутствующем фотоаппарате Зины Колмогровой или Людмилы Дубининой. И совокупность новой информации послужит толчком для новых, совершенно неожиданных выводов.

ГЛАВА 27 НЕСКОЛЬКО СЛОВ О СТРАННОСТЯХ, НЕОБЪЯСНИМЫХ И НЕОБЪЯСНЕННЫХ

В истории последнего похода Игоря Дятлова имеется еще один в высшей степени интересный с точки зрения версии «контролируемой поставки» момент, который, однако, до сих пор не вызывал интереса «самодеятельных исследователей» этой трагедии. Их невнимание к данному эпизоду лишний раз с очевидностью доказывает непонимание этими самыми «исследователями» того, как работала советская система сохранения гостайны: наивные мальчиши-кибальчиши видят воистину фантастические происки «злобного КГБ» в мацерации стоп Рустема Слободина и постановке палатки на склоне Холат-Сяхыл, но при этом не способны оценить события и свидетельства, по-настоящему подозрительные.

О чем идет речь?

Для начала цитата из походного дневника группы, сугубо для того, чтобы не обременять читателя авторским пересказом: «24 января. На вокзале встретили ужас как гостеприимно: не впустили в помещение, и милиционер навострил уши; в городе все спокойно, преступлений и нарушений никаких, как при коммунизме; и тут Ю. Криво затянул песню, его в один момент схватили и увели. Отмечая для памяти гр-на Кривонищенко, сержант дал разъяснение, что п. 3 правил внутр. распорядка на вокзалах запрещает нарушать спокойствие пассажиров. Это, пожалуй, первый вокзал, где запрещены песни и где мы сидели без них». А вот рассказы о том же самом инциденте в дневниках участников похода. Зинаида Колмогорова: «25.01.59 <…> Да мы уже 2 раза были замечены милицией. Один раз в отделение милиции забрали Юрку Крив., он хотел собрать деньги на конфеты. Было смешно. <…>». А вот запись Людмилы Дубининой: «24 января. <…> Произошел один небольшой казус — Юрку К. забрали в милицию, обвиняя его в обмане. Наш Юра вздумал пройтись с шапкой вокруг вокзала, причем с исполнением какой-то песни. Юрку пришлось выручать…».

Трудно сказать, как именно Люда Дубинина выручала Георгия Кривонищенко из отделения транспортной милиции на вокзале в Серове — стучала ли кулачком по столу, грозила ли наказанием «за превышение служебных полномочий», совала ли взятку или просто ласково смотрела в глаза, — но думается, что на самом деле Юра обошелся без ее помощи.

Что же происходило на вокзале в городе Серове в 7 часов утра 24 января 1959 г.? Формально говоря, Георгий Кривонищенко, недовольный скаредностью завхоза Людмилы Дубининой, не выдавшей карманных денег, решил заняться сбором подаяния, другими словами, то ли изобразил из себя «калику перехожего», то ли обычного «нищеброда», и с шапкой наперевес и песней во всю глотку направился в обход вокзала. Мы знаем, что Кривонищенко и Слободин были мужчинами артистичными — играли на разных музыкальных инструментах (гитара, мандолина, аккордеон), неплохо пели и были не лишены того дара, что артисты называют «сценическим обаянием». Так что в самом по себе факте песнопения в общественном месте нет вроде бы ничего необычного. Однако в истории того, «как Георгий Кривонищенко собирал подаяние», есть несколько несуразностей, которые придают ей вид крайне недостоверный и нелогичный.

Начнем с того, что вокзал в Серове к моменту прибытия группы был закрыт. Другими словами, вокзальный буфет также был закрыт и сбор денег на покупку там конфет был лишен всякого смысла. Но ладно, мы можем предположить, что буфет открылся бы через полчаса — поверим в это безоговорочно. Однако если мы вспомним, что по карманам членов группы было рассовано почти 2000 руб. наличных денег, то сбор пресловутого «подаяния» вообще лишается всякого рационального обоснования. Сколько бы мелочи накидали Кривонищенко сердобольные бабки и дедки, жмущиеся друг к дружке на ветру под козырьком крыши запертого вокзала? 3 руб.? 5 руб. медяками? Неужели кто-то думает, что в его шапку какой-то благотворитель бросил бы целый рубль или червонец? Конечно же, нет, никто бы Георгию таких денег не дал. При особенно настойчивом приставании ему в лучшем случае могли бы посоветовать «вымыть рожу и пойти работать», а в худшем — вмазали бы хорошенько «по щщам».

Город-то известно какой — уральский, рабочий. Народ наш, конечно, простой и сердобольный, но только до известных границ, а потом из-под полы извлекаются разного рода слесарные инструменты (напильники, молотки и зубила) и наглого попрошайку могут отмутузить по «самое не балуй». Поэтому в СССР и нынешней России сбор подаяния во все времена был промыслом не то чтобы слишком опасным, но весьма специфичным, так скажем. При всем своем энтузиазме Кривонищенко собрал бы жалкие копейки… Если кто не знает, подскажем, что конфеты «Мишка на севере» стоили в ту славную пору «победы социализма в основном» (это формулировка XXI съезда КПСС) 180 руб. за 1 кг. — что равнялось стоимости почти 9 бутылок водки. Георгию на полкило таких конфет деньги надо было бы собирать неделю, если не более… Между тем у одного только Рустема Слободина, коллеги Георгия Кривонищенко по работе на «особо режимном объекте», лежало в кармане 300 руб. — конфетами можно было объесться до конца похода.

Глупо повел себя Георгий? Безусловно! И на первый взгляд, и на второй…

Причем глупость его поступка лежит даже не в плоскости реализации бизнес-проекта по сбору денег. Помимо чисто финансовой стороны дела существует еще и так называемый «репутационный ущерб». Для инженера, работающего на особо режимном объекте, он потенциально сулил массу неприятностей. Специалист, имеющий допуск к совсекретным сведениям (а в 1950-х гг. практически весь инженерно-технический персонал атомных производств имел такой допуск. Более секретной была только категория документов «особой важности». К слову, допуска категории «совершенно секретно» не имело подавляющее большинство членов ЦК КПСС, для них допуск к «закрытой» документации ограничивался уровнем «секретно»), должен был быть безупречным во всех отношениях человеком. Это означало как отсутствие вредных привычек (алкоголизма, наркомании, склонности к азартной игре на деньги), так и любых антисоциальных проявлений в поведении (склонности к дебоширству, бродяжничеству, жестокости в семье, нетрадиционной сексуальной ориентации и пр.). Гомосексуалист, например, не имел шансов получить допуск к гостайне и быть оформленным на работу, требовавшую таковой. В подобного рода требованиях режимных органов к персоналу крылся глубокий смысл — человек, ведущий безупречный с точки зрения социальной приемлемости образ жизни, не может стать объектом шантажа, манипулирования и вербовки вражеской разведкой. Подходы противника к такому человеку максимально затруднены.

Автор знает, о чем пишет, поскольку в 1980-е гг. поработал в особо режимном конструкторском бюро и с требованиями к персоналу знаком не с чужих слов. Привод в милицию работника такой организации за нарушение общественного порядка становился настоящим ЧП по месту работы и влек за собою разбор инцидента не только партийной комиссией по дисциплинарным вопросам, но и высшего руководства предприятия. Надо особо подчеркнуть, что речь идет об обычном приводе, закончившемся оформлением протокола о рядовом административном правонарушении. Если же в результате инцидента возбуждалось уголовное дело, то над головой работника воистину разверзались хляби небесные! Жалоба жены на мужа была способна взорвать самую успешную карьеру — и это не преувеличение. Разумеется, написанное не означает, что работники особо режимных организаций и учреждений являлись ангелами во плоти — вовсе нет! Кто-то из них и водочкой баловался, кто-то грешил по женской части, кто-то умудрялся «химичить» с подотчетными материальными ценностями, но для всех этих людей соблюдение принципа «никогда не попадай в милицию» являлось вопросом успеха карьеры и выживания. Поэтому люди грешить-то грешили, но делали это с оглядкой и уж точно не собирали милостыню по вокзалам.

А уж попасться в милицию за попрошайничество и нарушение общественного порядка на вокзале — это просто верх самоубийственного кретинизма! Если бы об этой истории стало известно по месту работы, то вывод дисциплинарной парткомис-сии не сулил бы Георгию Кривонищенко ничего хорошего: либо пьян был, либо просто дурак. И еще неизвестно, кем лучше было оказаться. С работы, может, и не уволили бы одномоментно, тем более что Кривонищенко являлся «молодым специалистом» и трудовое законодательство охраняло его право на труд, но историю эту ему припоминали бы еще долго. Она непременно всплывала бы при любом перемещении по служебной лестнице и напоминала бы о себе многие годы. Проще было сразу самому себе осиновый кол забить в сердце (необходимое уточнение для тех, кто не застал живую КПСС: партийные комиссии по дисциплинарным вопросам при парторганизациях влезали в дела даже тех людей, которые не являлись членами партии и формально были ей неподотчетны. Просто вмешательство это осуществлялось опосредованно — через секретаря комсомольской организации)…

История с задержанием на вокзале была для Георгия Криво-нищенко крайне нежелательна и даже опасна еще и потому, что он постоянно имел при себе финский нож, тот самый, что оказался в конце концов найден на настиле в овраге (напомним, что отступившие от палатки туристы располагали именно «финкой» Кривонищенко, а не Колеватова, которая осталась в палатке, где и была найдена в марте 1959 г. Причем ножны от финского ножа Колеватова были обнаружены на месте постановки палатки весной, после того как сошел снег. К этому в высшей степени любопытному факту — раздельному нахождению ножа Колеватова и ножен от него — мы еще вернемся в свое время!). Особо следует подчеркнуть, что в те годы «нож финского образца» — это потенциальная статья за хранение холодного оружия.

Итак, давайте проведем небольшую реконструкцию и попытаемся понять, как же объективно выглядела ситуация на вокзале в Серове глазами сержанта транспортной милиции, задержавшего Георгия Кривонищенко. 24 января 1957 г. в 7 часов утра некий молодой мужчина начинает приставать к окружающим «с шапкой наперевес», распевая «Из-за острова на стрежень» или нечто в этом духе, требуя денег «на конфеты» и явно паясничая. Человека призывают к порядку, просят угомониться — тот никак не хочет успокоиться, в итоге следует привод в помещение милицейского пикета и… При личном обыске молодого человека (обязательном и неизбежном при любом задержании!) выясняется, что тот имеет при себе «финку» без номера и разрешения органов внутренних дел на ношение. А это в чистом виде статья 182 Уголовного Кодекса РСФСР 1926 г. (с дополнениями от 1933 и 1935 гг.), которая в то времени звучала дословно так: «Изготовление, хранение, сбыт и ношение кинжалов, финских ножей и тому подобного холодного оружия без разрешения Народного комиссариата внутренних дел в установленном порядке — [влечет] лишение свободы на срок до пяти лет с конфискацией оружия». Само же противоправное деяние, выразившееся в приобретении и ношении «финки» без разрешения территориального органа внутренних дел, по классификации той поры определялось как «нарушение правил, охраняющих народное здравие, общественную безопасность и порядок». О как! Именно поэтому умудренные опытом урки предпочитали тогда носить в карманах не ножи, а стамески и молотки, ибо таковые считались не «оружием», а «инструментом». Как говорится, почувствуйте разницу, цена этой разницы формулировок — 5 лет за колючей проволокой! Именно поэтому Александр Колеватов озаботился получением в отделе милиции разрешения на право владения и ношения «ножа финского образца». Ибо всего один привод в милицию с ножом — и репутация летит коту под хвост. А возможно, и свобода.

Интересное кино, правда? Воистину, попал Георгий Кри-вонищенко со своей песней на вокзале, как петух в ощип! А если вспомнить, что неучтенный «нож финского образца» имелся также и у Николая Тибо-Бриньоля, то становится еще интереснее: поход, посвященный XXI съезду КПСС, реально мог закончиться, не начавшись. Группа доехала до Серова и угодила в кутузку из-за наличия у ее членов неразрешенного холодного оружия. Это уже не туристическая группа, а настоящая банда (в милицейском понимании, разумеется). Ребята реально могли застрять в Серове на несколько дней «до выяснения обстоятельств» и необходимой проверки дознавателем. В том случае, конечно, если бы милицейский наряд на вокзале отнесся бы к своим обязанностям как следует, т. е. педантично и по инструкции («Этот клоун с шапкой ваш товарищ? А у вас самих документы имеются? А покажите, что у вас в карманах… А развяжите-ка рюкзаки! Ах, не хотите… ну, пройдемте-ка в пикет, там разберемся»). И поход на Отортен логично завершился бы на вокзале в Серове.

А теперь простенький вопрос, который, правда, почему-то не приходит в голову многомудрым «исследователям» с очень большим «туристическим опытом»: неужели кто-то действительно верит, что Люда Дубинина могла выручить Кривонищенко из той передряги, в какую тот угодил? Люда простодушно написала в своем дневнике, что его «пришлось выручать»… так неужели кто-то всерьез верит, что она его «выручила»? Пошла в отделение милиции, попросила отпустить «хорошего парня Юрку», а «мент поганый» оказался вовсе не поганым, а добрым и чутким, с васильковыми глазами и теплыми руками, взял — и отпустил! и денег клянчить не стал, и даже ножик финский не отобрал… Да и друзей Юрки не обшманал на предмет поиска других неразрешенных к ношению образцов холодного оружия. Кто-то верит в такое?

Верить в подобное развитие событий может только человек, потерявший всякую связь с реальностью. Потому что в России (как, впрочем, и в СССР) привод в отделение милиции протекает совсем не так. Первым делом проводится личный досмотр, чтобы задержанный не вытащил внезапно пистолет или какое-нибудь мачете и без лишних затей не «грохнул» всех, находящихся в пикете. Откупиться от милиционера в пикете можно, напасть на него и убежать — тоже, в принципе, можно, предъявить серьезный документ, который снимет все вопросы к обладателю — тоже можно, а вот просто уговорить — нельзя. Категорически. Просто потому, что там работают люди, не поддающиеся на уговоры, они кормятся с этой своей несгибаемости.

Однако у нас нет оснований не верить дневниковым записям туристов. Каждый из них описал то, чему был свидетелем, искренне полагая, что правильно понимает происходившее на вокзале. Георгия Кривонищенко действительно задержал сержант транспортной милиции и увел в помещение пикета, после чего… необъяснимым образом отпустил, попросив не шуметь и сославшись в качестве причины на пункт 3 неких правил поведения на железной дороге. Денег этот милиционер с Кривонищенко не потребовал, протокол задержания не составил, финский нож не отобрал себе на память, а лишь пожурил слегка и разве что ручку на прощание не пожал. Чудеса, да и только!

Что же все-таки кроется за этим странным инцидентом?

Автор смеет высказать догадку, что на вокзале в Серове 24 января 1959 г. произошел некий важный в рамках операции «контролируемой поставки» эпизод, замаскированный под привод Кривонищенко в помещение отделения милиции. Это странное задержание могло маскировать два важных (и различных по своим целям) действия: во-первых, Георгий втайне от своих товарищей мог сделать некий важный телефонный звонок, а во-вторых, мог получить ту самую радиоактивную одежду, которую ему предстояло передать на склоне Холат-Сяхыл. Выше было написано, что эту одежду мог доставить Александр Колеватов накануне выхода группы в поход, т. е. 22 января. Однако вполне возможно, что радиоактивные вещи попали в распоряжение группы позже — на вокзале в Серове. Ввиду их опасности для окружающих инициаторы оперативной комбинации могли принять решение передать одежду с изотопной пылью в самый последний момент, так сказать, на краю «цивилизованной Ойкумены».

Предположение о телефонном звонке, видимо, требует небольшого пояснения. С самого начала строительства железных дорог в России представители органов охраны правопорядка (жандармерия в царское время и транспортная милиция — в советское) обеспечивались независимой от других ведомств системой связи. Поначалу это был телеграф, а с конца 19 столетия — телефон. С ростом длины и разветвленности железных дорог развивались и привязанные к ним линии связи. К концу 1950-х советское Министерство путей сообщения оказалось обладателем многоуровневой системы связи, частично интегрированной с системами других ведомств, но при этом независимой от них. Отделы милиции при железных дорогах пользовались этой связью в своих целях; как это ни удивительно, практически с любой, даже самой дальней железнодорожной станции страны можно было позвонить хоть на Лубянку, хоть прямо в Кремль, причем с минимальными потерями времени. От звонившего требовалось одно — знать слово-пароль (так называемую «тропинку»), которое давало ему право получить необходимую коммутацию. Система была отработана еще в царское время, когда связь осуществлялась путем передачи телеграфных сообщений, причем конечного адресата, скрытого за ничего не говорящим условным именем, не знал никто. Система существовала десятилетиями и работала отлично, причем, заметьте, без всяких ноутбуков, интернета и IP-телефонии (впрочем, прошедшее время здесь неуместно, подобная организация связи существует и поныне).

Поэтому Кривонищенко, очутившись в помещении отделения милиции, мог потребовать соединить себя по телефону с дежурным офицером управления КГБ по Свердловску и области, а далее, пользуясь заранее сообщенной ему «тропинкой», быстро связаться с нужным сотрудником (тот мог находиться как в Свердловске, так и в Москве. Но скорее всего, Кривонищенко мог связаться с «Куратором», который, хотя и являлся офицером центрального аппарата КГБ, для подготовки операции на месте выехал в Свердловск). Если телефонный звонок был обусловлен заранее, то его ждали, и потеря времени была исключена. На все это потребовалось бы менее 3 минут, включая объяснение с сержантом милиции (кстати, сам «дежурный сержант» мог быть «ряженым» офицером КГБ, направленным в Серов для прикрытия группы на все время нахождения ее там и исключения любых недоразумений во время движения по железной дороге).

О чем мог быть этот разговор и вообще для чего он мог понадобиться? Гадать, конечно, можно, но вряд ли нужно. Поддержание связи кураторов с группой при всяком удобном случае представляется вполне разумной мерой контроля ситуации. Такой звонок не только логичен, но и желателен (хотя и не обязателен, так как группа подготовлена к работе автономно).

Следует обратить внимание на то, что инцидент с задержанием на вокзале произошел в самом начале похода, буквально после первой ночи в пути, точнее в дороге. Если бы за это время случилось нечто, ставящее под сомнение выполнимость операции, например конфликт между Дятловым и новичком в группе Золотаревым, то Комитет госбезопасности имел время для реализации запасного плана действий, который, безусловно, рассматривался. Возможно, такой план предусматривал передачу фотоаппарата от Золотарева Колеватову в случае исключения первого из группы, возможно, более хитроумные комбинации, связанные с «выключением» из операции самого Игоря Дятлова под видом случайного или даже криминального травмирования — гадать можно долго и безрезультатно. Для нас важно лишь то, что конфликта между Семеном Золотаревым и руководителем похода не произошло, ночь в поезде прошла хорошо, весело, с пением песен, и группа двигалась по маршруту пока без существенных отклонений от срока. А значит, операция «контролируемой поставки» развивалась согласно плану. О чем Георгий и сообщил в телефонном разговоре с «Куратором».

В этом месте может возникнуть вполне обоснованный вопрос: почему этот немаловажный телефонный звонок сделал Георгий Кривонищенко, а не Семен Золотарев, игравший роль руководителя операции «на месте»? Ответ прост: Золотарев не должен был вызывать негативной реакции со стороны остальных членов группы. Неизвестно, как они отнеслись бы к приводу Семена в отделение милиции, вполне возможно, что его поведение вызвало бы беспокойство, раздражение, гнев и спровоцировало бы жесткие санкции, например снятие с маршрута. Представим, что Дятлов заявил бы Золотареву: «группа не хочет с тобою идти в поход, потому что ты своим антисоциальным поведением компрометируешь нас», и как Золотарев должен был оправдываться? Между тем Георгию Кривонищенко подобные санкции не грозили — это был всеобщий любимец, которого большинство членов группы знали не один год, он был дружен с Игорем Дятловым, этот весельчак-приколист хорошо пел, играл на мандолине. Да за него все были горой! Как стало ясно из дальнейшего, никто не попрекнул Георгия дурацкой выходкой и не попенял за доставленные всей группе хлопоты. Понятно, что если бы в такую ситуацию попал малознакомый Семен Золотарев, то оценка случившегося и отношение к виновнику инцидента могли оказаться совсем иными.

Подводя итог рассуждениям о странном задержании Георгия Кривонищенко на вокзале, остается добавить: именно в силу особого статуса, обусловленного участием в специальной операции КГБ, Георгий не опасался последствий собственного привода в отделение милиции. Проинструктированный соответствующим образом, он прекрасно знал, как будет развиваться ситуация, и понимал, что никаких последствий это задержание не повлечет — не будет ни протокола об административном правонарушении, ни штрафа, ни личного обыска, ни изъятия «финки» — ничего!.. Дежурный милиционер лишь пожурит его на глазах членов группы, сугубо для проформы, да и отпустит.

Как мы знаем из дневниковых записей участников похода, так оно и случилось.

Завершая разговор о странных и труднообъяснимых событиях, связанных с трагическим походом, следует остановиться на еще одном любопытном факте, который упорно не желает замечать большинство «исследователей» этой истории. Внимательный читатель наверняка обратил внимание на то, что в настоящем очерке указаны места захоронений всех членов группы, кроме одного — Семена Золотарева. Сделано это было вовсе не потому, что автору место это неизвестно, а в силу совсем иной причины, которая сейчас станет понятна.

Благодаря усилиям Алексея Александровича Коськина местоположение упомянутой могилы тайны не составляет. Золотарев похоронен… в десятке метров от могилы Георгия Кривонищенко, что выглядит совершенно необъяснимым в случае отрицания связи этих людей с Комитетом госбезопасности. Обе могилы находятся в Свердловске, на территории старого Ивановского кладбища, которое уже в 1959 г. было закрытым, т. е. новые захоронения там не допускались (если совсем точно, то можно было осуществлять захоронения на семейных участках в старые могилы, существовавшие более 25 лет).

О странных обстоятельствах похорон Георгия Кривонищенко в этом очерке уже упоминалось — Георгий почему-то оказался единственным из первой пятерки, кого предали земле в закрытом гробу и почему-то на другом кладбище, отделив от погибших в одном с ним походе товарищей. Сами родители Кривонищенко об этом не просили, и непонятно, кто и с какой целью настоял на необходимости захоронения его тела на Ивановском кладбище. Между тем сделать это было совсем непросто — требовалось особое разрешение. Но все это происходило, напомним, в марте 1959 г., а через два месяца история в точности повторилась! Только на этот раз с Золотаревым.

В этом случае все было так же — закрытый гроб, похороны отдельно от остальных членов группы, место могилы на закрытом кладбище, где нет захоронений родственников. Разумеется, и в данном случае требовалось особое разрешение по осуществление захоронения. Но если о похоронах Георгия Кривонищенко мог похлопотать влиятельный отец, начальник Управления «Уралэнергостроймеханизация», имевший выходы на высшее руководство области, то кто мог похлопотать за простого кубанского казака Семена Золотарева? (Еще раз подчеркнем, что отец Георгия Кривонищенко отрицал, будто добивался разрешения похоронить сына на Ивановском кладбище. И кстати, буквально через год семья погибшего Г еоргия покинет навсегда Свердловск и свою шикарную квартиру в сугубо номенклатурном доме № 29 по Московской улице, отправившись в Казахстан). У Золотарева не было никаких оснований быть похороненным там, где его в действительности похоронили. Даже мотивацию для этого не сыскать. Никак Семен не был связан со Свердловском, и его мать, не получавшая от Советской власти даже пенсии, не имела никаких выходов на местное начальство. И денег для взятки она не имела тоже. И даже друзей не было таких, которые могли бы эти деньги собрать.

Как же могло состояться захоронение Семена Золотарева на Ивановском кладбище, причем неподалеку от Георгия Кривонищенко? Разумного объяснения этому отыскать никак не получается до тех пор, пока мы не вспомним, что и Золотарев, и Кривонищенко определены нами как важнейшие участники спецоперации КГБ. Мы предположили тесную связь обоих с органами госбезопасности и, как только это соображение мы принимаем во внимание, случившееся сразу получает четкое, логичное и абсолютно достоверное объяснение.

Комитет всегда обеспечивал своим сотрудникам достойные проводы. Похороны на хороших кладбищах рассматривались как своего рода признак «статусности» организации, ее особого положения среди прочих административных структур Советской власти. И чем выше в иерархии Комитета было положение умершего или погибшего работника, тем солиднее было место, выбираемое для его упокоения. Хотя чекисты всегда позиционировали себя убежденными атеистами, это отнюдь не мешало им подыскивать места для захоронений своих работников на старых «дворянских» кладбищах, поближе к часовням или храмам. Автору известно о могилах высокопоставленных работников У КГБ по Ленинграду и Ленобласти, расположенных в исторических частях Смоленского православного и Волковского кладбищ Санкт-Петербурга. Надгробия, разумеется, не содержат указаний на генеральские и полковничьи чины. Волковское кладбище, кстати, известно всей читающей России по так называемым «литературным мосткам», аллее, на которой похоронены известные писатели и литературные критики 19 в. Кстати, на том же самом кладбище находится могила вдовы Сергея Мироновича Кирова, совершенно несуразная своим видом и размерами, для устройства которой пришлось пожертвовать ближайшими захоронениями. Но это так, к слову.

Вернемся в последние числа февраля 1959 г., когда под кедром оказались найдены первые тела погибших туристов. Первоначально они были определены как трупы Кривонищенко и Золотарева. Да-да, именно так, труп Дорошенко изначально идентифицировался как принадлежащий Золотареву, о чем в соответствующем месте настоящего очерка и написано. Хотя Юру Дорошенко хорошо знали студенты УПИ, принимавшие участие в поисковой операции, опознанию помешали два объективных обстоятельства: многодневная щетина и изменение цвета кожи, которая всеми, кто видел трупы, определялась как «бурая», «багрово-коричневая» и т. п. Щетина Дорошенко сделала его лицо похожим на усатого Золотарева, а посему первые радиограммы сообщали об обнаружении именно его трупа.

А теперь посмотрим на ситуацию глазами ответственных работников КГБ, курировавших операцию «контролируемой поставки». Они узнают, что некоторые члены пропавшей группы по неясной пока причине погибли. Явилась ли их смерть следствием провала запланированной спецоперации или же никакого отношения к ней не имеет, пока непонятно, но уже известно, что связанные с Комитетом люди — Кривонищенко и Золотарев — мертвы. Кривонищенко в день проведения операции должен был надеть радиоактивную одежду на себя, но он раздет, стало быть, судьба вещей неопределенна. Золотарев (который на самом деле Дорошенко) тоже раздет, значит, одежду с изотопной пылью придется искать особо. А вот что делать с трупами Кривонищенко и Золотарева?

Редкий фотоснимок, сделанный летом 1958 г. Зина Колмогорова и Юрий Дорошенко в одном походе. Зину узнать несложно. Но узнает ли кто-то Дорошенко? Правильный ответ следует ниже. Кстати, опознание человека по фотографии — непременное задание на тренингах по составлению словесного портрета в силовых структурах всех стран мира. В этом деле есть маленький нюанс, связанный с визуализацией условного образа, созданного на основе текстового описания. Вкратце нюанс этот можно выразить так: прочитав словесный портрет, отнюдь не просто опознать человека по фотографии. То же самое касается и фотографий, сделанных в разное время в разных условиях: человек порой выглядит на них совершенно непохожим на самого себя.

КГБ никогда не бросал своих сотрудников после смерти, принимая на себя все горестные проблемы, связанные с организацией и проведением похоронных мероприятий. Кроме того, во многих подразделениях существовала устойчивая традиция посещать могилы сотрудников либо ко Дню чекиста, либо в годовщину гибели (особенно если гибель связана с выполнением служебных обязанностей). Традиция эта, кстати, очень неплоха — с одной стороны, она поддерживает преемственность поколений, а с другой — весьма зримо напоминает об опасности профессии даже в мирное время. Но в день гибели группы Игоря Дятлова на могилы погибших может приходить большое число друзей и родственников погибших, не посвященных в тайну Кривонищенко и Золотарева. Понятно, что появление группы никому не известных серьезных мужчин в штатском может вызывать множество совершенно лишних вопросов. Поэтому для могил Кривонищенко и Золотарева надлежит подыскать место в стороне от остальной группы, причем желательно вообще на другом кладбище.

Именно Комитет госбезопасности добился выделения на закрытом (а стало быть, малопосещаемом!) Ивановском кладбище двух мест для своих сотрудников. Сделано это было одновременно и по одной заявке — именно поэтому места находятся в непосредственной близости друг от друга. Если бы вопрос о двух захоронениях решался в разное время (с интервалом в несколько месяцев) и по просьбе разных лиц, то и места оказались бы поодаль друг от друга, в разных концах кладбища, либо вообще на разных кладбищах.

И все поначалу шло своим чередом. Тела с перевала доставили в Ивдель, и там, скорее всего, появился «Куратор» из КГБ, призванный опознать Золотарева (напомним, его мало кто знал из студентов, а родня Семена жила за тысячи километров, так что вопрос идентификации трупа был вовсе не так прост, как может показаться на первый взгляд). И тут фурор — «Золотарев» оказывается не Золотаревым. Рост Семена составлял всего лишь 172 см, а на столе в морге лежало тело ростом 180 см. Достаточно было приложить портновскую сантиметровую ленту, чтобы понять ошибочность опознания «Золотарева» поисковиками. Поэтому товарищ из Комитета уверенно заявил: труп не Золотарева, ищите, кому он принадлежит!

Следствие по очереди начинает приглашать родственников всех мужчин — участников похода. Заросший щетиной труп никто не может опознать. Подчеркнем, мать Дорошенко сына не опознала! Так, может быть, неизвестный все-таки Золотарев? Но товарищ из самой осведомленной организации Советского Союза твердо знает — в морге находится кто угодно, но только не Семен. И тогда проводится повторное опознание, только теперь в морг приглашается не мать Юрия Дорошенко, а женщина, с которой тот поддерживал интимные отношения. Она-то и опознало нагое тело.

Еще пара фотоснимков, сделанных летом 1958 г. Зина Колмогорова и Юрий Дорошенко в одном походе. На фотографии слева Юрий (он в очках) подает руку Зине при подъеме в гору. На фотографии справа Дорошенко стоит крайний слева. Нельзя не отметить, что его внешность заметно отличается от той, какой она была в последнем походе с Игорем Дятловым. Кстати, факт наличия очков среди вещей погибшей группы длительное время подогревал среди некоторой части «исследователей» версию о злобном «спецназе КГБ», позабывшем свои вещи на месте преступления. Как известно, «спецназ КГБ» — он такой! — всегда забывает во время своих операций то лишние ножны от «финок», то очки, то обмотки солдатских ботинок. Между прочим, факт, что Юрий Дорошенко носил очки, делал практически невозможным его зачисление в штаты Комитета госбезопасности. И, кстати, он был не единственным членом группы Игоря Дятлова, кто пользовался очками…

К этому времени уже решился вопрос с местом захоронения погибших туристов — обком милостиво отказался от мысли хоронить их в Ивделе и дал санкцию на похороны в Свердловске. Казалось бы, на Ивановском кладбище уже зарезервировано два места — давайте двоих человек туда, тех же самых Кривонищенко и Дорошенко. Раз уж они погибли рядом, у одного костра, так пусть и после смерти будут вместе. Ан нет! Дорошенко увозят на Михайловское кладбище, потому что второе место на Ивановском предназначено вовсе не для него. Оно изначально отводилось Золотареву. Уже тогда, в первой декаде марта, в КГБ не имели сомнений в его гибели, хотя тело, как мы знаем, нашли много позже.

И действительно, когда в середине мая 1959 г. мать Семена вторично появилась в Свердловске (первый раз она приезжала месяцем ранее), ей не пришлось хлопотать о похоронах сына. О месте для могилы и организации траурного мероприятия побеспокоились другие люди. Хотя — и это надо подчеркнуть особо! — никто из них не раскрывал свою связь с КГБ, как этого не делал при жизни и сам Семен. Но административный ресурс, которым располагали его неведомые друзья, был достаточен для того, чтобы снять все проблемы, связанные с выбором места захоронения и организацией траурного мероприятия.

Предложенная версия скрытого участия Комитета госбезопасности в похоронных мероприятиях, связанных с Кривонищенко и Золотаревым, прекрасно объясняет их захоронение на Ивановском кладбище и территориальную близость могил. При попытке исключить действие «скрытого административного ресурса» этот факт объяснения не находит. Без воздействия могущественного «административного ресурса» и Кривонищенко, и Золотарев — либо, как минимум, один из них! — должны были быть похоронены на Михайловском кладбище вместе с остальными участниками похода.

Возможен вопрос: почему на Ивановском кладбище не похоронили Александра Колеватова, ведь согласно версии «контролируемой поставки» он являлся третьим членом группы, который действовал в интересах КГБ. Почему Комитет продемонстрировал озабоченность посмертной судьбой двух человек, но пренебрег третьим?

Думается, в отношении Колеватова сработал признак формальной принадлежности к Комитету. Александр в январе 1959 г. даже по формальным признакам не мог быть штатным сотрудником спецслужбы, поскольку не имел высшего образования и звания офицера запаса. Разумеется, это не исключало возможности его тесного сотрудничества с госбезопасностью, выполнения в интересах КГБ неких поручений, ведения осведомительской работы в составе «студенческой линии» резидентуры, которую, как мы предположили, мог возглавлять Золотарев. Колеватов мог планировать в дальнейшем связать свою судьбу с могущественной спецслужбой — это было романтично, престижно и сулило немалые для того времени материальные блага. Однако зачисление в штат Комитета могло состояться лишь в будущем, после получения высшего образования и обретения звания офицера запаса. В случае с Золотаревым и Кривонищенко ситуация была кардинально иной — они уже имели дипломы о высшем образовании и офицерские звания. К 1959 г. Кривонищенко уже мог без особых затруднений закончить свердловскую школу КГБ с годичным курсом обучения, причем проделать это совершенно незаметно для окружающих — вопросы соответствующей маскировки были отработаны задолго до того. В этом контексте, кстати, пищу для размышлений дает секретная переписка отдела кадров «почтового ящика 404», где работал Георгий Кривонищенко, с прокуратурой, имеющаяся в материалах уголовного дела (п/я 404 — это шифр того самого комбината № 817 в Челябинске-40, где нарабатывался оружейный плутоний). В запросах отдела кадров Кривонищенко трижды назван «бывшим инженером»! Момент этот исключительно интересен. Он позволяет сделать вывод о том, что Георгий был откомандирован с комбината в некое иное учреждение, но продолжал числиться за отделом «п/я 404». Именно откомандирован, а не уволен — в случае увольнения отдел кадров комбината № 817 снимал с себя всю ответственность за его судьбу и даже формально не имел оснований слать какие-то там запросы в прокуратуру. Откомандирование — это временное направление работника в другое учреждение с сохранением за ним места в штатном расписании, связанное либо с выполнением какого-то объема работ (как говорили тогда, «аккордного» наряда), либо с обучением. Так что, строго говоря, Георгий Кривонищенко перед походом на Отортен на комбинате № 817 не работал, будучи откомандирован в некое секретное учреждение, не оставившее в документах уголовного дела никаких следов своего существования. Отдел кадров комбината, потерявший из вида своего «откомандированного» работника, трижды запрашивал прокуратуру о судьбе Кривонищенко.

В связи с этим интересен, кстати, и другой момент. Отдел кадров еще одного секретного «почтового ящика 205», где работал Слободин, также был озабочен судьбой своего секретоносителя. И тоже обращался с соответствующим запросом в прокуратуру. Но! В этом документе никто не называл Рустема «бывшим инженером». Почувствуйте, как говорится, разницу. В силу приведенных выше соображений руководители операции «контролируемой поставки» могли смотреть на Кривонищенко и Слободина как на полностью «своих» людей, в то время как в отношении Колеватова это было не так (подчеркнем в который уже раз — это отнюдь не исключало его привлечения к операции).

ГЛАВА 28 ЧТО И КАК ПРОИСХОДИЛО НА СКЛОНЕ ХОЛАТ-СЯХЫЛ ПОСЛЕ 16 ЧАСОВ 1 ФЕВРАЛЯ 1959 г

Теперь, пожалуй, самое время остановиться на том, почему на склоне Холат-Сяхыл случилось то, что случилось? Какими факторами была обусловлена трагедия, имелся ли шанс ее избежать?

Чтобы понять внутреннюю логику событий, необходимо определиться с моделью предполагаемых действий, запланированных в рамках операции «контролируемой поставки». Общая схема таковой операции излагалась выше — Кривонищенко нес в своем рюкзаке одежду, загрязненную изотопной пылью, с целью передачи явившимся на встречу агентам иностранной разведки, а Золотарев и Колеватов должны были играть роль обеспечения, подстраховки от разного рода неожиданностей, отвлечения внимания и сглаживания «шероховатостей», возможных в процессе общения. Для встречи, скорее всего, было назначено некоторое «окно допустимого ожидания», т. е. временные рамки, в пределах которых допускался сдвиг момента встречи (опоздание одной из групп). Тем не менее опаздывать нашим туристам было крайне нежелательно, и группе Дятлова следовало явиться к месту запланированного рандеву в строго оговоренный момент времени — отклонение грозило если не срывом встречи, то возбуждением у противной стороны ненужных подозрений. Золотареву помимо прочего отводилась очень важная роль — фотографирование лиц, явившихся для получения груза. Для этого он имел помимо обычного фотоаппарата, найденного впоследствии в палатке, второй со специальной пленкой.

Последнее, возможно, требует некоторого пояснения. Сотрудники КГБ, посылавшие Золотарева и Кривонищенко на задание, прекрасно понимали, что условия для фотосъемки могут оказаться не слишком благоприятными. Поэтому Золотарев, скорее всего, должен был получить специальную пленку под условным названием «щит» (этим термином обозначалось целое семейство специальных фотопленок, разработанных КГБ во второй половине 1950-х. Все они предназначались для использования в особых условиях, и главная их особенность заключалась в наличии двух светочувствительных слоев — один поверх другого, воспринимавших световые волны различных частей спектра. Благодаря этому каждый кадр такой пленки мог нести два различных изображения, сделанных в условиях различной освещенности, а кроме того, один из слоев можно было «засветить» без уничтожения изображения на втором слое). КГБ широко использовал фотопленки «щит» в различных спец-операциях как внутри страны, так и за ее пределами, поскольку некоторые ее разновидности позволяли делать фотоснимки как в условиях низкой освещенности, так и в частях спектра либо пограничных зоне человеческой видимости, либо лежащих за пределами таковой. Визуально фотопленка «щит» ничем не отличалось от обычной и, взяв катушку с нею в руки, невозможно было догадаться об ее особых свойствах. В КГБ эти пленки считали высокозащищенными и уникальными, но, как показала практика, их свойства оказались явно переоцененными.

Шведская контрразведка, разоблачившая в июне 1960 г. советского разведчика, полковника генерального штаба Стига Веннерстрема, сумела раскрыть секрет «щита» и извлечь кадры со «скрытого» слоя, которые содержали совершенно секретные материалы, подготовленные к передаче связнику-нелегалу. Это была не единственная причина, обусловившая провал опытного советского разведчика Веннерстрема, но самый, пожалуй, веский довод в пользу его виновности. Через много лет Веннерстрем вспоминал, что «особо защищенная» фотопленка оказалась «самым толстым гвоздем», который шведская контрразведка заколотила ему в гроб. Следует особо указать, что при использовании фотопленок такого типа сам по себе фотоаппарат особой роли не играл (т. е. специальная фототехника — фотоаппарат, источник света, штатив — не требовались. Тем не менее и фотоаппарат также мог быть особым — с бесшумным (либо малошумным) срабатыванием затвора, во второй половине 1950-х гг. такая техника — ручной сборки с индивидуальной особо точной подгонкой — уже имелась в распоряжении советской контрразведки. Необходимо также уточнить, что автор вовсе не настаивает на использовании такой экзотики, как двухслойная фотопленка, — для выполнения задания вполне могла сгодиться качественная высокочувствительная пленка (например, пленка со светочувствительностью в 1000 ед. позволяла производить фотографирование безлунной ночью без использования искусственных источников света, и качество получаемых изображений было вполне удовлетворительным для опознания лиц. Импортные пленки такой и даже более высокой светочувствительности в то время уже существовали).

Движение группы Игоря Дятлова в контексте версии «контролируемой поставки» вплоть до 31 января особого интереса не вызывает — поход проходил в штатном режиме с выдержкой необходимого графика. Кажется весьма вероятным, что на вокзале в Серове Георгий Кривонищенко выходил на связь по телефону с куратором операции и докладывал об обстановке внутри группы. Следующий контакт с «Куратором», вполне возможно, имел место при размещении группы в Вижае; там, как и в Серове, возникла какая-то нелепая ситуация (связанная с переводом группы из клуба в гостиницу), которая дает основание подозревать это. С момента ухода группы из населенных мест началась «автономка», в которой алгоритм действий всей группы определялся полученными Золотаревым в Свердловске инструкциями, хотя этого, разумеется, не знал никто, кроме самого Золотарева и его товарищей по тайной работе — Колеватова и Кривонищенко.

Итак, 31 января группа оказалась в горной местности — если до этого движение происходило вверх по течению рек сначала Лозьвы, а потом Ауспии в условиях равномерно повышающегося рельефа, то теперь группу обступили настоящие горы. Пусть не очень крутые и не самые высокие, но существенно искажавшие линию горизонта (внимательный читатель помнит ту часть настоящего исследования, в которой рассматривался вопрос наступления сумерек в условиях гористой местности). Видимо, 31 января оказался для членов группы днем хорошего настроения и «легкой» лыжни, потому что, несмотря на общее утомление, Игорь Дятлов в самом конце перехода решил быстрым рывком перевести группу через перевал, получивший впоследствии его имя, в долину Лозьвы, дабы там заночевать. Другими словами, группа должна была миновать гору Холат-Сяхыл, и 1 февраля эта гора фактически должна была остаться за спиной туристов. Они двигались бы вперед к Отортену, удаляясь как от перевала, так и от горы, выбранной в качестве места рандеву с группой иностранных разведчиков.

Это, однако, не входило в планы Золотарева и его подчиненных, ибо «контролируемая поставка» была запланирована именно на 1 февраля 1959 г. на склоне Холат-Сяхыл (либо ее вершине — о точных ориентирах мы знать не можем, да это и не принципиально). Говоря иначе, группа Дятлова выскочила к «финишу» раньше срока. А это разрушало всю комбинацию: Кривонищенко не успел надеть на себя радиоактивную одежду, Золотарев — не приготовил фотоаппарат со спецпленкой, спрятанный глубоко в рюкзаке… И тогда последовала одна из простеньких комбинаций, заранее обдуманных и подготовленных при разработке операции. Группу Дятлова чуть-чуть придержали, ровно настолько, чтобы не дать ей перейти в долину Лозьвы раньше времени и заставить отправиться на повторный штурм склона Холат-Сяхыл на следующий день. Думается, что обеспечил столь необходимую задержку Александр Колеватов, сымитировавший травму ноги. Либо действительно повредивший ногу — нам интересен даже не сам факт травмирования, а его нарочитость.

Нам известно, что на теле погибшего Колеватова была обнаружена ослабевшая марлевая повязка, сползшая на левую лодыжку. При жизни эта повязка охватывала, видимо, голень или колено, причем накладывалась она явно не в последние часы жизни — тогда туристам стало уже не до повязок. Да и не оказалось у них под рукою перевязочного материала — весь остался в палатке. Мы знаем также, что у Александра имелся разлитый кровоподтек с внутренней стороны левого колена, так что гипотеза о наложении давящей повязки на травмированный сустав выглядит вполне логичной.

Как бы там ни было, группа, поднявшаяся выше границы леса и начавшая было восхождение на Холат-Сяхыл, была вынуждена прекратить движение вперед и повернула обратно в лес. Об этом подъеме и возвращении назад нам известно достоверно из последней записи в дневнике Дятлова, датированной 31 января: «Постепенно удаляемся от Ауспии. Подъем плавный. Кончились ели, пошел редкий березняк. Вот и граница леса. Наст. Место голое. Нужно выбрать ночлег. Спускаемся на юг — в долину Ауспии. Это, видимо, самое снегопадное место. Усталые, принялись за устройство ночлега. Дров мало. Костер развели на бревнах, рыть яму неохота. Ужинаем в палатке. Тепло…». О формальной причине возвращений со склона вниз можно только гадать. Однако нельзя не признать, что травмирование Колеватова (мнимое либо действительное, случайное или нарочитое — не имеет значения) явилось бы веской причиной для возвращения группы под полог леса и устройства лагеря в долине Ауспии.

Фотография из фотопленки № 1, обнародованная Алексеем Коськиным. Во второй половине дня 31 января группа Игоря Дятлова поднялась выше границы леса и выскочила на водораздел между долинами рек Ауспии и Лозьвы. Именно там, в районе редколесья и кустарника, на высоте более 700 м, и сделан этот фотоснимок Георгием Кривонищенко. Если бы туристы продолжили движение, преодолели перевал и ушли в долину Лозьвы, то гора Холат-Сяхыл осталась бы левее и позади группы. И никакой стоянки на склоне Холат-Сяхыл во второй половине дня 1 февраля не было бы ни при каких обстоятельствах. Однако группа вернулась с перевала обратно в долину Ауспии для того, чтобы на следующий день повторить трудозатратный подъем. Очень нелогичные действия, если только не признать, что внутри группы имелся «тормоз», умышленно не позволявший ей покинуть район горы Холат-Сяхыл ранее 1 февраля.

Случайно ли это возвращение группы связано с человеком, в котором мы подозреваем «конфиденциального помощника» КГБ? Вопрос риторический, ответа не требующий, предлагаем читателю задуматься над этим самостоятельно.

Итак, 31 января группа Игоря Дятлова разбивает лагерь в долине р. Ауспия у подножия горы Холат-Сяхыл. Если версия «контролируемой поставки» верна, то к этому времени на горе уже находились лица, прибывшие туда для принятия груза. Не подлежит сомнению, что эти люди должны были выдвинуться в район предполагаемой встречи заблаговременно в силу вполне очевидной причины — им следовало проконтролировать все перемещения в «точке рандеву». От их внимания зависело как собственное выживание, так и выполнение операции: заблаговременный контроль местности давал возможность иностранным спецназовцам обнаружить возможные засады КГБ, оцепление либо прочесывание местности войсками. Кстати, именно для лучшего контроля окружающей местности и подъездных путей большинство личных встреч разведчиков осуществляется в малонаселенной местности — парках, лесопарках, заповедниках, районах отчуждения железных дорог, на пустырях и т. п. Гламурные встречи в ресторанах украшают телесериалы, но в реальной жизни им нет места, а потому сотрудники всех разведок мира в зоне ответственности своих резидентур всегда тщательно изучают всевозможные свалки, помойки, пустыри, леса и долины рек и притом тщательно фиксируют все обнаруженные ориентиры. Ибо в работе пригодится!

Поэтому разведчики противной стороны, заблаговременно выдвинувшиеся в район рандеву и 31 января уже находившиеся на вершине Холат-Сяхыл, безусловно, обратили внимание на странную группу туристов, вышедшую из леса, поднявшуюся по склону, а потом возвратившуюся обратно в лес. Действия группы выглядели подозрительно. Во-первых, туристы появились на сутки раньше назначенного срока, а во-вторых, численность группы оказалась 9 человек вместо 10, как ожидалось изначально (Юдин вернулся с маршрута, о чем встречавшие группу иностранные разведчики не знали). Группа иностранных спецназовцев, однако, осталась на своем месте и продолжила наблюдение. Поскольку иной подозрительной деятельности в контролируемом районе не отмечалось, оснований покидать район встречи вроде бы не имелось.

Так заканчивался день 31 января 1959 г. Часы отсчитывали последние сутки жизни дятловцев.

Наступило 1 февраля. Какой была погода в этот день в районе перевала? Вопрос далеко не праздный, ибо от ответа на него в значительной степени зависит оценка действий членов группы и правильное понимание их мотивации. Среди «профессиональных туристов» и «знающих матчасть исследователей трагедии» в этом вопросе мы видим хаотическую разноголосицу мнений, так сказать, раздрай душевный. Значительная часть «знатоков» считает, что тогда задувала метель и температура весь день была не выше, а то и существенно ниже -25 °C. Сия снежная круговерть расценивается как жуткий холод. Правда, жителей Санкт-Петербурга и Ленобласти эти страшные рассказы вряд ли введут в заблуждение, ибо североуральские -25 °C при 50 %-й влажности воздуха переносятся несравнимо легче питерских -15 °C при влажности 95–99 %. А если к этому добавить постоянно задувающий с Финского залива бодрящий ветер со скоростью 10–15 м/с, то можно с уверенностью сказать, что жители Васильевского острова всю зиму живут в условиях, не только сопоставимых с североуральскими, но даже много худших. И при этом не воспринимают их как экстраординарные.

Однако на самом деле в районе Отортена в тот день не было -25 °C. Температура была существенно выше. Петербургский исследователь трагедии группы Евгений Вадимович Буянов приводил в своих книгах сводку погоды по Ивдельскому району на тот день: температура в течение суток понижалась до -20 °C —2 ГС, осадков выпало мало — около 0, 5 мм, влажность оставалась невысокой — около 56 %, ветер северо-северо-западный имел скорость 1–3 м/с. Ивдельский район — это чуть ли не половина Бельгии, так что данные весьма неточны, однако все равно любопытны. Как видим, никаких метелей, буранов и штормов; на фоне отвратительных петербургских зим погода кажется курортной, а холодный сухой воздух мог бы стать целительным для сотен тысяч питерских астматиков. Тем не менее представленная Е. В. Буяновым сводка не может нас устроить, поскольку температура воздуха -20 °C соответствует окончанию суток, т. е. 23–24 часам, когда все участники похода Игоря Дятлова были уже давно мертвы. В течение дня, когда разворачивались основные события на склоне Холат-Сяхыл, воздух был гораздо теплее. Но насколько?

На самом деле об этом ясно свидетельствуют отпечатки ног уходивших вниз по склону людей. Мы видим, что снег крепко спрессовывался под весом тел, другими словами, таким снегом можно было играть в снежки. А это возможно в интервале температур от 0 °C до -5 °C, когда же температура ниже, снег становится сухим настолько, что перестает скрепляться. Помимо чисто эмпирической оценки, вынесенной на основании жизненного опыта, существует весьма примечательное объективное свидетельство, подтверждающее справедливость высказанного предположения. В те самые дни, когда группа Игоря Дятлова двигалась к Отортену, туристическая группа под руководством Сергея Согрина (та самая, в составе которой намеревался поначалу идти в поход Семен Золотарев) направлялась 500-километровым маршрутом через горы Сабля, Не-ройка, Тельпоз-Из. Из дневников участников похода нам точно известна температура в конце января — начале февраля 1959 г. в тех местах. Так, например, из записей Виктора Малютина мы знаем, что 31 января температура утром, при подъеме группы, составляла -10 °C, а днем воздух прогрелся до -5 °C. Причем в его дневнике есть интересное указание на то, что снежинки таяли на одежде, что свидетельствует о температуре близкой к 0 °C либо даже превышающей ее, т. е. отрицательная температура, скорее всего, явилась следствием погрешности показаний термометра. На следующий день было так же тепло, до обеда шел снег, потом небо прояснилось и температура стала понижаться, опустившись к вечеру до -16 °C. По-настоящему крепкий мороз ударил только в ночь на 3 февраля, когда температура упала до -30 °C.

В те дни группа Сергея Согрина шла севернее «дятловцев» примерно на 330–340 км, а это расстояние фронт погоды преодолевает за сутки. Тот самый циклон, что описан в дневнике Виктора Малютина 31 января 1959 г., нес потепление и местами снегопад; в течение вечера и ночи он спустился южнее, к Отортену. В зоне его действия и оказалась группа Игоря Дятлова утром 1 февраля. Это предположение отлично согласуется и со снегом, слипавшимся под ногами «дятловцев», и с прогнозом погоды по Ивдельскому району.

Здесь у внимательного читателя может возникнуть обоснованный вопрос: как подобное предположение соответствует последним фотографиям туристов из фотоаппарата Георгия Кривонищенко, где их можно видеть идущими по безлесому склону в снежной мгле и метели? Ведь эти фотографии явно противоречат прогнозу погоды, согласно которому снегопада в тот день практически не было, а скорость ветра составляла всего лишь 1–3 м/с! Противоречие это, однако, кажущееся: снегопада действительно не было, а имела место низовая метель, переносившая с места на место выпавший прежде снег. На голом, лишенном растительности склоне Холат-Сяхыл даже в безветренную погоду порывы ветра вполне могли достигать и 10 м/с, и даже более, создавая тем самым условия для метели — в горах подобные явления отмечаются постоянно, вот только связаны они не с движением атмосферных фронтов, а с локальными возмущениями при обтекании воздушными массами сложных поверхностей (кстати, в городской черте это явление наблюдается круглый год, особенно в районах высотной застройки). Такого рода возмущения непродолжительны и переменчивы, что создает ложное впечатление непостоянства погоды. Последние фотографии Георгия Кривонищенко вовсе не отменяют данные метеосводки, они лишь зафиксировали состояние погоды в конкретные моменты времени. Буквально через считанные минуты после того, как были сделаны эти фотоснимки, ветер мог утихомириться, а метель прекратиться, для того лишь, чтобы через четверть часа опять возобновиться. Но при этом на значительных территориях, прилегающих к Холат-Сяхыл, — в долинах рек Ауспия и Лозьва — царила маловетреная погода и было не по-зимнему тепло.

То есть 1 февраля 1959 г. в целом погода дятловцев порадовала. Особенно утром и днем, когда ветер почти не ощущался и температура воздуха составляла около 0 °C. Комфортная погода явно способствовала тому, что группа поднималась ото сна вяло и неспешно (то, что в своих дневниках сами дятловцы называли «пассивным» подъемом). Низкая облачность и тихий, прерывистый снегопад скрывали солнце, и это обстоятельство не позволило членам группы правильно оценить продолжительность светового дня (напомним, что в предыдущие дни группа двигалась в условиях сравнительно ровной местности). Завтрак и последующее устройство лабаза сократили и без того небольшой запас светлого времени, который имелся в их распоряжении. Лишь около 14 часов (возможно, чуть ранее) они начали лихорадочно собираться, сообразив, что сумерки в условиях горной местности наступят раньше, чем на равнине.

Алексей Коськин верно обратил внимание на то, что на одном из последних фотоснимков за плечами кого-то из дятловцев хорошо различима небрежно свернутая палатка. Подобная небрежность свидетельствует о нескольких весьма интересных моментах, характеризующих последние сборы туристов: они торопились (не было времени на аккуратное сворачивание длинной палатки), предполагали двигаться по склону вне лесной зоны (при движении по лесу небрежно топорщившийся брезент можно было порвать о сучки и ветки), и, наконец, в момент сборов их не беспокоил ветер (плохо уложенная палатка значительно увеличивала парусность, что банально мешало несшему ее человеку. Если бы в тот день действительно был сильный ветер, то туристы не поленились бы потратить лишние 5 минут, но уложили бы палатку как следует). Эта фотография прекрасно укладывается в ту схему событий 1 февраля 1959 г., которую можно условно назвать «торопливые сборы при хорошей погоде», но при этом противоречит распространенному взгляду, условно выражаемому формулой «тяжелый переход в страшный холод, зимний шторм».

Не было в тот день никакого зимнего шторма и в помине, и леденящего ветра при -25 °C не было тоже!

В 14:34 солнце, пусть даже и не видимое из-за низкой облачности, опустилось ниже 6°30′ над горизонтом и скрылось за отрогами Уральского хребта. И хотя это не был закат в астрономически точном значении этого слова, тем не менее для участников похода Игоря Дятлова это событие оказалось равноценно настоящему закату — солнечный свет никогда более не мог осветить окружающий их пейзаж даже в условиях прозрачной атмосферы. Это был в высшей степени неприятный сюрприз для всех связанных с выполнением спецоперации КГБ, поскольку фотографирование агентов иностранной разведки, явившихся за грузом, являлось важнейшим этапом операции. С одной стороны, инструктаж, полученный в Свердловске, предписывал осуществить фотосъемку при любой освещенности, хоть в полной темноте («ваша задача сделать фотоснимки, а уж наши специалисты получат изображение!»), но, с другой стороны, было понятно, что темнота никак не могла явиться оптимальным условием для фотосъемки.

Закат солнца в нерассчетное время спутал все карты и, возможно, вызвал определенную нервозность Колеватова, Золотарева и Кривонищенко. При подъеме на склон Холат-Сяхыл последний сделал те самые фотографии, на которых мы видим колонну лыжников, бредущих сквозь снежную пелену. Возможно, эти фотографии были сделаны в последние минуты до захода солнца, когда еще оставалась надежда зафиксировать на пленке с невысокой светочувствительностью (всего-то 65 единиц), заправленной в фотоаппарат Кривонищенко, более-менее разборчивое изображение. В этом месте необходимо сказать несколько слов и о так называемых фотоснимках «установки палатки на склоне», которые, наряду с последними фотоснимками Кривонищенко, также широко известны и обычно преподносятся сторонниками «лавинной версии» как свидетельство заглубления палатки в снег при ее постановке и ужасных условий погоды во второй половине дня 1 февраля 1959 г. Из этих фотоснимков делается вывод, что туристы, подрезав снежный пласт, создали стенку выше по склону, которая после накопления критичной массы съехала на палатку, заживо похоронив находившихся внутри. Это-то сползание стенки, якобы, и запустило механизм «лавинной аварии» со всеми ее последствиями — разрезанием скатов в разных местах, извлечением из-под снега раненых, их утеплением, уходом по склону и пр.

Все эти размышлизмы, конечно, весьма занятны, но внимательный читатель наверняка обратил внимание на то, что упомянутые два фотоснимка в данном исследовании не отнесены к числу «последних фотографий» группы и, возможно, испытал по этому поводу недоумение. Между тем никаких оснований считать, что туристы на этих двух фотоснимках заняты именно постановкой палатки, нет. Самой палатки нигде не видно, туристов меньше девяти, и чем они занимаются, однозначно объяснить, вообще-то, нельзя. В самом общем виде можно сказать, что они отбрасывают снег… Либо что-то откапывают. Но дело даже не в этом — главная проблема этих фотоснимков заключается в том, что они относятся к тем фотографиям, которые невозможно точно датировать. Они из числа так называемых «снимков россыпью», о которых было упомянуто в 26-й главе настоящего исследования. Поэтому считать, что на них мы видим именно момент постановки палатки 1 февраля на склоне Холат-Сяхыл — значит выдавать желаемое за действительное. Еще раз подчеркнем, что, безусловно, последними фотоснимками группы Игоря Дятлова могут считаться только кадры «фотопленки № 1», сделанные Георгием Кривонищенко.

Можно предположить, как именно инициаторы операции из КГБ планировали провести встречу с иностранными агентами и какие инструкции получили Золотарев, Колеватов и Кривонищенко. Разумеется, в точности изложить все эти нюансы невозможно, но некоторые моменты очевидны из самой специфики операции «контролируемой поставки», подразумевающей передачу некоего груза и возможность последующего контроля как за его перемещением, так и за лицами, перевозящими этот груз. Важный нюанс, который надо уточнить, сводится к вопросу: почему чекисты использовали в качестве «груза-приманки» одежду, сильно загрязненную радиоактивной пылью? Логика очевидна — передача одежды не вызывает таких подозрений, как, скажем, передача рваного тряпья, камней или пакетов с землей. В туристическом походе может возникнуть масса ситуаций, вынуждающих попросить одежду у того, кто может поделиться, — от ее, одежды, намокания в болоте летом до порчи у костра в зимнее время («дневальный вздремнул у костра, прожег валенки и штаны на коленях! Одеть вообще невозможно… братишки, спасайте дурилу!»). Выручить брата-туриста запасным свитером и штанами — это не просто красивый поступок, но благородный и по-мужски достойный. Более того, подобный случай является прекрасным поводом для формального завязывания знакомства. Мы не знаем, как Комитет государственной безопасности предполагал строить оперативную игру в дальнейшем, вполне возможно, что через некоторое время планировалась якобы «случайная» встреча Кривонищенко с кем-то из иностранных агентов, увиденных на перевале. Понятно, что при повторной встрече он выступал в роли лица, уже доказавшего свою надежность. На языке оперативной работы это называется «закрепление установленной ранее агентурной связи». В этом случае доверие к нему оказывалось много выше, нежели к незнакомому человеку, что облегчало его включение в оперативную игру иностранных агентов и очень помогало развитию той комбинации, которую готовил КГБ.

Разумеется, все это голая теория оперативно-розыскной деятельности, мы не можем знать, что именно готовил Комитет иностранным агентам и какую дальнейшую судьбу должна была иметь операция, затевавшаяся на склоне Холат-Сяхыл 1 февраля 1959 г. Но все эти соображения надо держать в голове, если мы хотим правильно понимать поведение в той ситуации Золотарева, Кривонищенко и Колеватова, поскольку оно — это поведение — всецело диктовалось инструкциями их кураторов из Комитета.

Для организации слежки за иностранными агентами в местах их возможного появления (железнодорожные станции и вокзалы, поезда, автовокзалы, торговые и пивные точки в населенных пунктах и пр.) необходимы были как можно более полные сведения об их внешности, лучше всего фотографии. А значит, советские контрразведчики, во-первых, требовали от Золотарева, Колеватова и Кривонищенко поддержания доброжелательной манеры общения с лицами, явившимися за радиоактивным грузом. Причина этого требования очевидна — необходимость максимального затягивания встречи. Во-вторых, следовало добиться вовлечения в беседу всех агентов, вступивших в контакт, дабы запомнить их голоса и по возможности выяснить характерную для каждого манеру разговора. В-третьих, Колеватов и Кривонищенко должны были «работать на Золотарева» в качестве статистов, обеспечивая ему оптимальные условия фотосъемки, для чего им требовалось максимально переключить внимание встреченной группы на себя. Несомненно, перед Золотаревым ставилась задача сделать фотографии иностранных агентов в полный рост, причем в кадр должны были попасть предметы с точно известной размерностью (например, лыжные палки или другие люди, чей рост был известен). Соблюдение этого требования позволило бы с высокой точностью определить рост неизвестных даже в том случае, если бы те оказались сфотографированы по колено в снегу.

Все эти требования определенным образом диктовали поведение Кривонищенко, Колеватова и Золотарева при контакте с иностранными агентами.

Первый такой контакт произошел на склоне Холат-Сяхыл, причем скорее всего неподалеку от того места, где была установлена (и впоследствии найдена) палатка дятловцев. Многие поисковики, побывавшие в марте 1959 г. на том месте, говорили, что выбор Игоря Дятлова понять трудно, ибо место для разбивки лагеря кажется неудачным. Оно не выглядело опасным (крутизна вышележащего склона, напомним, всего 15°, что меньше крутизны лестницы в жилом многоквартирном доме типовой постройки или эскалатора в метро, сама же палатка была поставлена на почти горизонтальной площадке), скорее это место можно было назвать неуютным и неудобным. Это ощущение «неудобности» очень емко выразил Масленников, сказавший на допросе 10 марта 1959 г. дословно следующее: «намеренно остановиться на ночевку в этом месте, зная о том, что это склон главного хребта, Дятлов не мог». И это ощущение кажется совершенно логичным и интутивно точным — Игорь Дятлов действительно не захотел бы остановиться в этом месте добровольно. Палатка была разбита там, где ее нашли, вынужденно. Сразу надо оговориться, что слово «вынужденно» в данном контексте вовсе не означает «под принуждением».

Нет, принуждения никакого не было и в помине! Просто-напросто была неожиданная (якобы «неожиданная»!) встреча на склоне Холат-Сяхыл с некими симпатичными туристами, которые вывалились из сумеречной снежной мглы с криками «привет, братишки! Вы откуда?» или что-то в этом роде. Последовал спонтанный разговор, вполне доброжелательный на первый взгляд, с общими расспросами, кто, откуда и куда идет… Может быть, Игорь Дятлов и не желал бы задерживаться на этом месте, может, он намеревался увести группу со склона вниз, в долину Лозьвы, где не было дурацкого ветра, задувающего, казалось, со всех сторон, да только вот Колеватов и Кривонищенко зацепились языками с этими непонятно откуда появившимися мужиками…

А потом уже стало ясно, что идти вперед смысла нет, ибо совсем скоро стемнеет по-настоящему. Из-за этого палатку надо ставить там, где группу застала темнота. Всего-то в двух километрах от предыдущей стоянки! «Профессиональные исследователи», бессильно разгадывающие загадку гибели группы Игоря Дятлова последние десять лет, упорно пытаются придумать объяснение тому, что выгнало туристов из палатки. Они напридумали массу глупостей — от медведей-шатунов, лосей, йети и натриевых двигателей ракет (которые, к слову сказать, в принципе не могли сработать в атмосфере в силу конструктивных особенностей), в общем, изобрели массу лишних «сущностей», но при этом не поняли самой главной, очевидной и принципиальной загадки этого дела. А загадка эта заключена в вопросе: почему последний переход группы был таким коротким, всего-то 2 км? На самом деле даже чуть меньше, ибо 2 км упомянуты здесь, так сказать, «с запасом». Именно в правильном ответе на этот вопрос и кроется ответ на все остальные загадки.

Наш ответ распадается на 3 элемента, взаимно связанных и дополняющих друг друга: 1) Игорь Дятлов и все остальные члены его группы неправильно оценили продолжительность светового дня в гористой местности, а потому поздно покинули лагерь в долине р. Ауспия, 2) движению группы по склону Холат-Сяхыл помешала неожиданная встреча с другой туристической группой (неожиданная для всех, кроме Золотарева, Колеватова и Кривонищенко) и, наконец, 3) эта встреча первоначально не представляла угрозы для группы, потому что дятловцы в спокойной обстановке приступили к постановке палатки, проводили эту постановку правильно, без спешки — на лыжи и скатами на снег — и почти успели ее закончить.

Угроза возникла в самом конце постановки палатки, и эта угроза напрямую была связана с предшествующей встречей на склоне.

Быстрой передачи одежды со следами радиоактивной пыли при первой встрече не произошло, хотя необходимые для этого пароли и отзывы были произнесены. Иностранные агенты поняли, что встретили тех, кого надо, то же самое поняли и члены группы Дятлова, посвященные в план операции КГБ. Однако, выполняя поручение максимально затянуть встречу, Кривонищенко одежды не отдал, предложив встретиться чуть позже, после постановки палатки. В принципе, подобное предложение выглядело совершенно обыденно — одна группа туристов пригласила в гости другую, так что сам по себе перенос момента передачи вещей вряд ли разбудил какие-то особые подозрения. Тем более что Золотарев, Кривонищенко и Колеватов заранее планировали эту комбинацию, обсуждали детали разговора и были к нему готовы. Возможно, все было обыграно так, что передача одежды на склоне могла выглядеть слишком подозрительно и сами иностранные агенты должны были это понять. Для нас важно другое — иностранным агентам пришлось согласиться на повторную встречу через некоторое время, и они пообещали нанести этакий визит вежливости в лагерь группы Игоря Дятлова.

Однако во время первой встречи произошло некое событие — или несколько событий, — хотя и показавшихся первоначально незначительными, но повлекших за собою далеко идущие последствия. Что-то вызвало настороженность явившейся на встречу группы лиц; возможно, настороженность эта оказалась обоюдной. Что это были за события, в точности не скажет никто, просто потому, что их участников не осталось в живых. Подозрение могла вызвать ошибка в речевом обороте, допущенная иностранным агентом и замеченная дятловцами, неправильно понятая или ошибочно использованная идиома, неспособность понять юмор хорошо знакомого жителям Советского Союза анекдота. На языковую подготовку своих агентов все разведки мира обращают самое серьезное внимание, но исключать лингвистический «прокол» полностью нельзя, поскольку даже носители языка вне традиционной языковой среды за несколько лет заметно утрачивают разговорный навык. Подозрения туристов мог вызвать и акцент появившихся на склоне Холат-Сяхыл людей. Не может быть 100 %-й уверенности в том, что для этой операции иностранная разведка использовала этнических русских. Известно, что английская разведка SIS давала поручения, связанные с проникновением в районы Урала и Сибири, выходцам из Прибалтики — латышам и эстонцам, говорившим с заметным акцентом (в этом была своя логика, поскольку в 1940 г. и в послевоенное время в северные районы страны направлялось большое число депортированных из этого региона жителей — бывших помещиков, чиновников и т. п. Кстати, Великявичус, тот самый возница с лошадью, что отвозил вещи группы Игоря Дятлова в заброшенный поселок Северный-2, был этническим литовцем, осужденным в 1950 г. и вышедшим из «зоны» на «поселение» через 6 лет). А вот французы, например, в ходе своей спецоперации MINOS широко привлекали к нелегальной засылке в СССР агентов из числа этнических сербов. А многие ли из вас, дорогие читатели, отличат серба от грузина или, скажем, бакинского еврея, особенно в том случае, когда сам серб будет выдавать себя за такового? Уверяю, не отличите, во всяком случае не при первом же разговоре…

Если кто-то из членов группы Игоря Дятлова обратил внимание на акцент незнакомцев и стал задавать по этому поводу вопросы, то такое поведение, безусловно, могло вызвать тревогу и даже панику явившихся на встречу агентов иностранной разведки. Не следует упускать из вида, что иностранные разведчики чувствовали себя «как на войне» — они находились на боевом задании во враждебном окружении, они сознавали, что рискуют всем, так что нервы у них были напряжены… Наконец, нельзя исключать и того, что сами Кривонищенко, Колеватов или Золотарев отработали свои задачи не совсем удачно, спровоцировав вопросы и недоверие. Вполне возможно и то, что кто-то обратил внимание на попытки Семена Золотарева сделать фотографии в условиях явно недостаточной освещенности, и нескольких сказанных по этому поводу слов оказалось достаточно, чтобы заронить в головах шпионов некие подозрения. Наконец, памятуя о том, что из палатки почему-то исчезли два фотоаппарата (предположительно Тибо-Бриньоля и Колмогоровой), нельзя исключить того, что «прокололся» с фотосъемкой вовсе не Золотарев, а кто-то из туристов, никак не связанных с операцией КГБ. Та же самая активистка Зина Колмогорова могла вытащить из рюкзака свой ФЭД и со словами «ой, ребятки, давайте на память пару фоток сделаем!» пустить под откос все «домашние заготовки» чекистов.

В общем, представлять можно всякое, сообразно уму, здравому смыслу и жизненному опыту.

Как бы там ни было, первая встреча закончилась мирно и даже с демонстрацией показного дружелюбия. В этом можно не сомневаться, поскольку при ином ее исходе палатки дятловцев на склоне просто бы не оказалось — Золотарев (вместе с Ко-леватовым и Кривонищенко) добился бы того, чтобы группа моментально ушла со склона и предприняла попытку оторваться от незнакомых «туристов». Этого, как мы знаем, не случилось, и туристы ставили палатку на склоне Холат-Сяхыл штатным способом. Еще раз повторим, что Игорь Дятлов оказался вынужден санкционировать постановку палатки практически на том самом месте, где произошла встреча с неизвестными, причем вынуждали его к этому члены собственной же группы — те самые Золотарев, Колеватов и Кривонищенко, которые дружелюбнее прочих отнеслись к появившимся из ниоткуда незнакомцам. Сам Дятлов, может быть, и не желал устраивать лагерь на склоне, но друзья его уговорили, дескать, поставим палатку, к нам придут братишки-туристы, спиртику по двадцать капель разольем, ноги вытянем, поболтаем по душам, анекдоты-песенки-куплеты, то да се, в конце концов, надо же им одежду отдать, коли просят, а завтра сделаем марш-бросок и наверстаем отставание.

Еще раз укажем на принципиально важный момент: группа Игоря Дятлова могла и должна была в тот день перейти из долины Ауспии в долину Лозьвы — это была главная задача на день. И даже короткий световой день, в принципе, не мог группе в этом помешать. Просто потому, что расстояние было совсем невелико — всего-то 3,0–3,5 км. Даже в самых отвратительных условиях похода — на морозе и в лесной чаще с буреломом — такой переход не потребовал бы более 2 часов. Но на склоне не было ни мороза, ни бурелома. Даже в условиях короткого светового дня дятловцы должны были без особых затруднений перейти в долину Лозьвы и разбить лагерь там. Пусть в сумерках, пусть второпях и даже ругаясь, но тем не менее успеть… Ничего фатального в таком переходе не таилось. Вместо этого они поставили палатку на склоне практически на середине пути, в самой неудобной точке дневного перехода.

Масленников, главный свердловский специалист по туризму того времени, во время допроса в прокуратуре через несколько месяцев предположил, что Дятлов ошибся с направлением и забрел на склон Холат-Сяхыл по ошибке, рассчитывая на самом деле перейти через перевал, впоследствии получивший его имя. Грубо говоря, Дятлову надо было держать прямо, а он повел группу налево. Но..! Даже допустив такую ошибку, Игорь Дятлов мог исправить ее без всяких затруднений, для этого ему достаточно было отвести группу вниз по склону. Уж направление «вверх» и «вниз» группа могла бы различить в любую погоду, при любой видимости. А там, внизу, почти безветрие, тихая лакуна с температурой воздуха около -5 °C, так контрастирующая с порывистым ветром на склоне, бросающим в лицо снег из переметных сугробов. Ничто, вроде бы, не препятствовало переходу группы в долину Лозьвы, кроме одного — человеческого фактора. Постановку палатки на склоне можно объяснить только воздействием человеческого фактора, причем такого, который сами члены группы не расценили как угрожающий. По крайней мере, первоначально.

Что же последовало дальше? Две группы туристов на некоторое время разошлись: дятловцы принялись искать и отыскали ровную площадку для постановки палатки, а попавшиеся им навстречу путешественники, так и не получившие нужную им одежду, поднялись в свой лагерь, уже более суток существовавший на вершине Холат-Сяхыл (либо где-то неподалеку от вершины, в точке, обеспечивавшей хороший визуальный контроль за подходами к горе с юга и востока). Там, скорее всего, их дожидался еще один член группы, охранявший имущество. Иностранных агентов не могло быть много, вряд ли более трех человек, об этом можно вполне определенно судить по характеру их действий. Несомненно, между ними имел место обмен мнениями о прошедшей встрече и тщательный разбор ее деталей. Моменты, вызвавшие подозрение, были квалифицированы как свидетельства работы членов группы Игоря Дятлова на Комитет госбезопасности СССР. Другими словами, агенты «расшифровали» подставу советской контрразведки. А раз так, то сама операция по получению одежды с изотопной пылью, коль скоро она проходила под контролем КГБ, теряла в их глазах всякий смысл.

По результатам обсуждения сложившейся ситуации иностранные агенты приняли решение ликвидировать всю группу, поскольку выборочное убийство подозрительных лиц не обеспечивало их безопасность в будущем. Как это можно было сделать? Технически несложно это можно было осуществить, используя огнестрельное и холодное оружие, которым заброшенные в глубь СССР агенты, безусловно, располагали. Но не подлежало сомнению, что погибшую группу будут искать и однозначно найдут. Причем неизвестно, как скоро это случится. Вдруг по следам этой группы идет другая и через день-два-три в районе Холат-Сяхыл окажутся люди? Да притом еще с рацией… Явно криминальная гибель туристов расскажет КГБ о случившемся красноречиво и точно. На всех вокзалах и полустанках Уральского региона будут дежурить милицейские наряды, вся агентура госбезопасности и внутренних дел будет ориентирована на обнаружение подозрительных лиц, и убийц обложат, точно волков, флажками. Нет, для агентов иностранной разведки это был, очевидно, не оптимальный выход. Убивать группу надо было так, чтобы гибель людей выглядела по возможности не криминально. Годилось отравление, поскольку можно было быть уверенным, что свердловское областное Бюро судебной медицины, оснащенное далеко не по последнему слову науки и техники, вряд ли определит какой-нибудь экзотический алкалоид, каковыми, несомненно, располагали лучшие разведки мира. Но отравление девятерых человек рождало множество вопросов практического характера: какой использовать яд (мгновенного действия или отложенного)? как его давать (незаметно или открыто, под угрозой оружия)? как поступить с телами отравленных после убийства (имитировать сцену несчастного случая или оставить все так, как получится)? наконец, как поступать с теми, кого не удастся отравить незаметно? Думается, что от группового отравления отказались именно в силу трудности его практической реализации, тем более что зимняя уральская погода подсказывала куда более реалистичный план — выморозить группу, выгнав ее — раздетой и разутой — на снег под угрозой оружия. Тривиально и эффективно.

Убийство холодом широко практиковалась как в ГУЛАГовских «зонах», так и в немецких концлагерях. Гибель генерала Карбышева, замороженного фашистами в составе большой группы военнопленных, вовсе не была чем-то исключительным, случаи смерти заключенных концлагарей от переохлаждения известны во множестве. Имеется также достоверная информация о том, что во многих советских тюрьмах существовали как «горячие», так и «холодные» камеры для продолжительной пытки арестантов. Иностранных агентов предупреждали о возможном использовании в отношении них пытки холодом в случае задержания советскими органами госбезопасности. Так что идея заморозить группу Дятлова вряд ли была какой-то спонтанной выдумкой, рожденным на ходу экспромтом — нет, скорее всего это была одна из тех «заготовок» на случай замаскированного убийства, которые разбирались в процессе обучения в разведывательной школе.

Важнейший элемент такого рода убийства, его специфика заключались в том, что жертва до последних минут не должна была понимать, какая же судьба ей уготована. Жертва должна была пребывать в уверенности, что через минуту-другую ситуация разъяснится, все проблемы будут успешно сняты и конфликт рассосется сам собою. Условие это соблюсти было совершенно необходимо, поскольку как только жертва догадается, что происходящее преследует одну только цель — ее убийство, то с ее стороны возникнет неизбежная активная оборона, а стало быть, и появление специфических ран. А этого иностранные агенты как раз намеревались избежать.

Очевидно, что нападение должно было состоять из ряда последовательно реализуемых этапов: а) разоружение группы Игоря Дятлова (поскольку противник по умолчанию предполагал, что среди членов туристов могут быть вооруженные люди); б) лишение членов группы теплой одежды (головных уборов, курток, перчаток и обуви) в целях обеспечения максимально быстрого замерзания; в) изгнание людей на мороз, прочь от места стоянки; г) проведение обыска в палатке, дабы обнаружить фотоаппарат ФЭД, которым были сделаны снимки встречи на склоне, и либо похищение его, либо приведение в негодность заправленной в него фотопленки; д) приведение в негодность палатки с целью исключения ее дальнейшего использования (на тот случай, если кто-то из группы вернется в отсутствие нападающих); е) подтверждение фактов гибели всех членов группы спустя несколько часов после изгнания туристов на мороз (либо утром следующего дня). После уточнения всех необходимых деталей иностранные агенты спустились к лагерю группы Игоря Дятлова.

Фотография из последнего похода, дающая представление об экипировке его участников: Николай Тибо-Бриньоль лежит на земле, не снимая рюкзака. Поверх его теплой меховой куртки надета тонкая брезентовая штормовка с капюшоном. Штормовки защищали толстую зимнюю одежду от намокания, кроме того, они выполняли роль не существовавших тогда разгрузочных жилетов — в их карманах складировалась разного рода мелочевка, которая всегда должна быть под рукой. В карманах конкретно этой штормовки спасатели найдут финский нож в ножнах, принадлежавший Тибо-Бриньолю, перочинный ножик и компас. Штормовки всех без исключения членов группы оказались найдены в палатке (в том числе и Тибо), что нельзя не признать очень странным, принимая во внимание почти полную одетость по крайней мере двух из девяти человек.

Произошло это в районе 15:30–16:00. Именно к этому времени следует отнести начало развития трагических событий.

На тот момент туристы практически закончили постановку палатки, оставалось только подвесить конек на растяжке, но эта работа не требовала участия всех членов группы. Поэтому часть из них уже находилась в палатке, а несколько человек оставались на склоне. Это могли быть Семен Золотарев, Николай Тибо-Бриньоль, возможно, кто-то еще, но гадать о персоналиях в данном случае особого смысла не имеет — эти догадки ничего не дают для понимания ситуации. Зато весьма говорящим свидетельством оказывается тот факт, что куртки-штормовки всех 9 членов группы в итоге были сняты и оказались найдены в палатке — никто из дятловцев не ушел вниз по склону в такой куртке (хотя мы их видим в этих куртках на последних фотографиях). Понятно, что находившиеся в палатке люди снимали штормовки, мокрые от налипшего снега, в первую очередь, но поскольку без штормовок оказались и те, кто оставался «на улице» и подвешивал конек, то сие однозначно свидетельствует о том, что никому из дятловцев не удалось избежать принудительного раздевания. А если точнее, самого начала этого действа.

Однако нам известно, что Золотарев и Тибо оказались наиболее одетыми из всей группы. Как это могло произойти? Объяснение этому, возможно, кроется в самом слабом месте замысла их противников, о чем необходимо упомянуть. Главной проблемой плана по замораживанию группы являлось отнюдь не возможное физическое сопротивление туристов (весьма маловероятное, надо сказать), а сложность контроля довольно большой и неорганизованной группы людей. Попробуйте заставить повиноваться девятерых человек! Окажется, что один не расслышал команды, другой — расслышал, но не до конца понял, третий — расслышал, но не стал выполнять, а четвертый начнет перебивать и попытается командовать сам. Всякий командир знает, что любому подразделению требуется некоторое время на «сколачивание», т. е. выработку привычки согласованно действовать при выполнении команды старшего. В данном случае мы видим отнюдь не воинское подразделение с четким единоначалием, а группу студентов-балагуров, да притом еще в компании девушек, чье присутствие всегда определенным образом расхолаживает мужской коллектив.

Поэтому добиться от дятловцев быстрого, безусловного и точного исполнения приказов даже под угрозой автоматического оружия иностранные агенты вряд ли могли. После первых окриков и угроз последовала та фаза конфликта, которую условно можно назвать «пререканиями». Нападавшие выдвинули некое надуманное объяснение своим действиям, скажем, заявили, что их палатку обворовали, пока они разговаривали с туристами полчаса назад и, обвинив в этом дятловцев, потребовали «объяснений» от членов группы. Якобы для выяснения отношений они заставили их покинуть палатку. А вылезавшие из палатки туристы, в свою очередь, явно негодовали как из-за направленных на них пистолетов, так и из-за напраслины в свой адрес. Они требовали ответных разъяснений, спорили и даже грозили! Одним словом, первый этап конфликта развивался довольно тривиально и без особого насилия с чьей-либо стороны — шум-гам, брань, многословный базар, но все в пределах дозволенного. Туристы еще не сознавали ту степень угрозы, с которой столкнулись, и вполне возможно, что даже Золотарев, Колеватов и Кривонищенко (самые информированные из членов группы) не сразу сообразили, что их операция провалена и происходящее лишь маскирует предстоящую расправу.

Здесь необходимо сказать несколько слов о тех поведенческих моделях, которыми могли руководствоваться туристы по мере развития конфликта. На тематических форумах, посвященных истории гибели группы Игоря Дятлова, можно порой прочитать рассуждения, согласно которым справиться с семью молодыми здоровыми мужчинами (да притом в компании двух симпатичных девушек) было под силу лишь столь же многочисленной группе. Мол, вид оружия молодых мужчин вряд ли бы испугал, и малочисленный противник, даже с автоматическим оружием в руках, неизбежно столкнулся бы с непримиримым сопротивлением и оружие ему волей-неволей пришлось бы пустить в ход. Из этого довольно наивного посыла делается вывод, что два даже хорошо подготовленных и вооруженных шпиона-диверсанта никак не смогли бы привести группу Игоря Дятлова к повиновению, мол, рукопашная схватка и перестрелка были бы совершенно неизбежны.

Такая оценка событий совершенно неправомерна и имеет мало общего с жизненными реалиями. История предоставляет нам массу примеров, прямо противоречащих приведенному выше рассуждению. Достаточно вспомнить хорошо всем известного Адольфа Гитлера, умудрившегося в годы Первой мировой войны пленить в одиночку 11 французских солдат и получившего за это медаль. Можно привести примеры многочисленных захватов самолетов и кораблей, когда небольшая группа террористов, вооруженная порой не настоящим оружием, а муляжами, приводила к повиновению сотни человек. Из этой же серии захваты самолетов 11 сентября 2001 г. мусульманским террористами в небе над США. Напомним, что террористы тогда не имели огнестрельного оружия вообще и запугивали экипажи и пассажиров пластиковыми ножами для резки картона! Так что люди, пытающиеся анализировать конфликтные ситуации сугубо по количественному критерию противостоящих сторон, демонстрируют, мягко говоря, полную неосведомленность в данном вопросе. Поведенческие модели, которым станут следовать люди в конфликтных ситуациях, в явной форме связаны с их психотипами, которые, в свою очередь, напрямую обусловлены нервными реакциями. Последние четко делят всех людей на две крайне несхожие категории: одни способны отреагировать на опасность насилием, другие не способны это сделать ни при каких условиях. Регулятор, «санкционирующий» право на «защитное» насилие либо его «категорически запрещающий», связан отнюдь не только и не столько с этическим представлениями и ограничениями (как это может показаться на первый взгляд), а имеет во многом внерассудочную природу.

Поскольку соображение это довольно неочевидно, имеет смысл сделать небольшое отступление. Человеческий мозг устроен таким образом, что физическую боль испытывает сразу несколько его участков — это так называемый островок, таламус, сенсорный кортекс и поясная извилина Gyrus cinguli. Роль последней особенно важна — она отвечает за автоматическую регуляцию частоты сердцебиения и связанное с ним кровяное давление. Боль вызывает сбой в функционировании поясной извилины, и чем сильнее (и внезапнее) болевое воздействие, тем сильнее проявляется несбалансированность ее функционирования. Примечательно, что за переживание как физической боли, так и эмоциональных страданий, имеющих, казалось бы, совершенно разную природу, отвечают одни и те же участки мозга. Более того, те же самые участки отвечают и за наши сопереживания чужой боли, хотя степень «погружения в сопереживание» очень сильно зависит от черт личности человека и его духовной близости (связи) со страдающим. Это все, так сказать, голая медицинская теория, из которой следует, что частота и наполненность пульса, а также гормональный и химический состав крови человека в значительной степени зависят от испытываемых им болевых нагрузок, эмоциональных переживаний и сопереживания чужим страданиям. Но вот следствие из этого общего посыла оказывается довольно неожиданным.

На боль и страдания — собственные либо испытываемые другим человеком — разные люди реагируют не просто по-разному, а диаметрально противоположно: одни испытывают шок со всеми сопутствующими проявлениями (дрожанием рук, холодным потом, учащенным малонаполненным пульсом, сужением зрачков и т. п.), другие же переживают приступ гнева (с выбросом адреналина в кровь и максимальной активизацией всех жизненных процессов). У некоторых категорий людей возможны отклонения от описанных реакций (например, беременных женщин или лиц, находящихся в измененном состоянии сознания), но в целом деление на «испытывающих шок» и «испытывающих гнев» довольно точно описывает основные человеческие реакции на боль и опасность. Об этом знали еще древние греки, проверявшие годность мужчин к военной службе посредством нанесения им пощечин. Подобную проверку обычно устраивает и тренер по боевым единоборствам или боксу, проверяя неопытного новичка в спарринге с заведомо более сильным партнером: понятно, что новичок будет побит, но для тренера важен не результат боя по очкам, а реакция новичка на боль, унижение и способность контролировать собственный страх (сразу следует оговориться, что существуют и иные способы проверки способности человека к агрессии, которые хорошо известны тренерам и находят применение в практике). Кстати, тренеры по боксу и боевым единоборствам прекрасно знают, что отнюдь не каждого мальчика с хорошими физическими задатками можно научить драться; обучаться, конечно, может любой, но вот реальный результат покажет далеко не каждый. Потому что помимо одних только физических задатков нужна еще и «заточенность на борьбу», готовность к агрессии на уровне инстинкта, нервной реакции. Атаковал, повторим, наблюдается далеко не у каждого.

Сразу необходимо оговориться, что в описанных реакциях на боль нет «хороших» или «плохих», «правильных» или «неправильных», они просто такие, какие есть. Зачастую шок воспринимается как признак слабости или трусости, но это сугубо субъективная оценка. Очень многое зависит от конкретной ситуации, которая обусловливает возникновение боли, например неподконтрольный гнев, пережитый в кресле стоматолога, может спровоцировать сердечный приступ (такие случаи известны). Психопаты в своем большинстве реагируют на агрессию приступом ярости, но никто ведь не посчитает психопата образцом для подражания. Так что нет особенного смысла в размышлениях на тему «а как лучше?», всегда будет лучше поступать по естеству, по своей природе…

Теперь, после этого необходимого отступления в область спортивной педагогики, вернемся к рассмотрению поведенческих реакций. Понятно, что человек, испытывающий шок при виде насилия, при всем желании не бросится с кулаками на противника, ибо физически не способен на это. Его модель поведения сведется либо к схеме «подчиниться и постараться никого не злить», либо — «уйти незаметно куда угодно». Другой же тип людей, испытывающих при появлении опасности гнев, реагировать будет принципиально иначе, внутренне эти люди будут ориентированы на активные действия. А таковые сведутся к схеме «напасть и победить любой ценой» либо «спасаться бегством, пока хватает сил». Бегство в данном случае вовсе не признак трусости, а осознанный выбор варианта самоспасения, подразумевающий активные действия (в отличие от варианта «уйти незаметно куда угодно»). На самом деле возможных моделей поведения куда больше, но даже перечисленных вполне достаточно для того, чтобы проиллюстрировать очевидный любому психологу тезис — группа людей, предоставленная сама себе, никогда не будет действовать единообразно. Разные люди, столкнувшись с одной и той же проблемой, увидят совершенно разные (порой прямо противоположные!) пути ее решения.

Поэтому, оказавшись под направленными на них стволами, члены группы Игоря Дятлова не могли думать и тем более действовать одинаково. Даже имея в руках ножи и топоры, они бы не стали петь комсомольские песни и не бросились бы дружными рядами на противника просто-напросто в силу психологической неготовности и неспособности применить оружие против людей.

Скорее всего, кто-то из них (видимо, девушки) принялся спорить с неизвестными, кто-то молча выполнял их команды, а кто-то, наоборот, молча не выполнял, дожидаясь, чем же разрешится ситуация. Мы знаем, что Людмила Дубинина была очень упорной девушкой, известны воспоминания ее младшего брата на эту тему, и, принимая во внимание эту черту ее характера, можно допустить, что Людмила вполне могла вступить в настырные и даже нахальные пререкания с неизвестными («Что вы тут нас пугаете, смотрите, как бы вас самих не посадили!»). В этом ее могли поддержать еще несколько человек, и шум, вполне возможно, спровоцировал первое применение насилия со стороны лиц, угрожавших оружием.

Предположение это, с одной стороны, чисто гипотетическое, а с другой — близкое к истине, хорошо вписывающееся в известные нам факты.

При анализе «естественнонаучных» и «уфологических» теорий их сторонники обычно обходят скромным молчанием тот факт, что практически все члены группы Игоря Дятлова имели явственные телесные повреждения, не представляющие серьезной угрозы здоровью. Обычно упоминают о тяжелых травмах Тибо, Золотарева и Дубининой, самые продвинутые исследователи невнятно упоминают о травмировании Слободина, но при этом все молчат о том, что телесные повреждения имелись и у всех остальных членов группы. Вообще у всех!

В самом деле, лицо Зины Колмогоровой было покрыто кровоподтеками, которые хорошо заметны даже под слоем траурного грима на фотографиях, сделанных во время похорон; на кистях ее рук отмечены многочисленные кровоподтеки и ссадины, особенно «говорящая» ссадина представляет собой скальпированную рану длиной 3,2 см и шириной 2 см на кисти правой руки. Сторонники «естественнонаучных» гипотез уверяют, что она получила эти раны при сборе хвороста и веток внизу, у кедра. Но невозможно представить, как можно получить скальпированную рану, ломая пихтовые ветки голыми руками, зато механизм ранения моментально станет понятен, если мы представим в правой руке Зины нож, который она пыталась удержать изо всех сил, а кто-то у нее этот нож отнимал. У Георгия Колеватова мы видим сломанный нос, повреждения шеи в районе щитовидного хряща и некий «дефект мягких тканей» на правой щеке. У Игоря Дятлова — синяк по спинке носа длиною 2,0 см, запекшаяся кровь на губах, ссадины на обеих скулах, причем на левой скуле две ссадины имеют длину 3,0 см, а в дополнение к этому — ссадины на лобных буграх и над левой бровью. У Юрия Дорошенко мы опять видим, как и в случае с Игорем Дятловым, кровь на губах, но помимо этого — кровь в носу и ухе. На нижней трети его правого предплечья эксперт зафиксировал по меньшей мере три красно-бурые ссадины, причем довольно приличные, длиною 4,0; 2,5 и 5,0 см. Фактически вся нижняя часть правого предплечья Юрия Дорошенко представляла собою сплошной синяк. Совершенно невозможно понять, как такие ссадины можно получить при ломке веток. Зато все встает на свои места, если вспомнить, что именно правым предплечьем человек-правша станет прикрывать свою голову от ударов как в положении стоя, так и лежа. Причем боксерская или какая-то специальная подготовка для этого не нужна — человек будет прикрывать голову просто в силу врожденных рефлексов.

Тяжелые и даже смертельные повреждения Тибо, Золотарева и Дубининой маскируют тот факт, что и эти участники похода имели сравнительно незначительные (или неопасные — скажем так) травмы. У Людмилы Дубининой был сломан нос плюс к этому — громадный кровоподтек на бедре правой ноги спереди (размером 10 х 15 см), а еще — повреждение кожи на темени, достигающее кости. Возможно, были и иные повреждения, да только Возрожденный к тому моменту уже старался их не особенно замечать (как тут не вспомнить про «необычную подвижность подъязычной кости», которую судмедэксперт не пожелал признать за перелом, хотя, строго говоря, это был именно перелом, верить в очередную «аномалию» уже невозможно). У Николая Тибо-Бриньоля были обнаружены ссадина над верхней губой с левой стороны размерами 3 х 4 см (хорошая такая ссадина, между прочим!) и опять-таки странная подвижность хрящей носа, на основании которой судмедэксперт не пожелал сделать вывод о его переломе (хотя что это, как не перелом? очередная «аномалия»?).

И что же получается? Вывод может быть только один — практически вся группа была равномерно избита. И случилось это наверху, у палатки, где все дятловцы находились вместе. Никаким «сбором веток», никаким «нападением лосей» или «взбесившихся росомах» получение подобных ран не объяснить. То есть пытаться объяснять можно, да только чушь будет получаться и объяснения эти никак не объединят всю сумму фактов — их будет недоставать, как того «тришкиного кафтана», который как ни натягивай, все равно окажется мал. Достаточно внимательнее посмотреть на локализацию травм на телах пострадавших туристов, чтобы понять — 90 % таковых сосредоточены на левой стороне тела, а стало быть, причинены правшой. Если бы природа синяков и ссадин не была связана с человеческим фактором, то мы бы видели равномерное распределение травм между правой и левой сторонами тела. А если бы имело место саморанение членов группы, то раны оказались бы сосредоточены как раз на правых половинах тел, ибо у правшей именно таковая в двигательном отношении более активна.

В феврале 2008 г. группой энтузиастов с максимальной точностью был повторен спуск группы Игоря Дятлова от места на склоне Холат-Сяхыл, где была установлена палатка, в долину Лозьвы, с последующим разжиганием костра у кедра. Реконструкцию событий февраля 1959 г. добровольцы выполнили с максимальным приближением к обстоятельствам, зафиксированным в уголовном деле, — участники эксперимента действовали в носках, без перчаток и верхней одежды (надо сказать, что подобная реконструкция была повторена и в феврале 2010 г. другой группой, но в этом случае добровольцы действовали в обуви). За это энтузиастам следует сказать огромное спасибо, поскольку они очень просто и наглядно развенчали некоторые из по-настоящему идиотских гипотез «самодеятельных исследователей», которые те на протяжении многих лет доказывали с пеной у рта. Одна из таких гипотез — ослепление членов группы Дятлова, последовавшее в результате химического отравления (ракетным топливом или техническим спиртом — не суть важно). В подтверждение этого в высшей степени странного предположения профессиональные «исследователи» приводили следующий нелепый довод: дятловцы ломали зеленые хвойные ветки, не замечая того, что рядом стоит сухостой, годящийся для костра не в пример лучше. Стало быть, туристы действовали на ощупь! A-а, какой ужа-а-ас, гидразин выжег им глаза, а-а-а, как же жестока советская военщина, добившая несчастных слепых, босых и замерзших студентов! Однако реконструкторы тоже оказались вынуждены ломать пихтовые ветки, но вовсе не потому, что ослепли от ракетного топлива. Все оказалось куда проще — ветки они бросали под ноги для лучшей теплоизоляции, чтобы не стоять на снегу практически босыми ступнями. В костер действительно пошел сухостой, а вот лапник — под ноги. Но как можно додуматься до этого истым «исследователям», туристам с многолетним опытом, правда? До не существовавшей в 1959 г. баллистической ракеты на гидразине фантазии у «исследователей» додуматься хватило, а увидеть здравое, разумное и, в общем-то, очевидное решение проблемы теплоизоляции ног ну никак!

Вообще же, натурные эксперименты 2008 и 2010 гг. для сторонников всех «некриминальных» версий дали результаты прямо-таки обескураживающие — никто из их участников не причинил себе скальпированных ран рук, не поломал ребер и носов и даже не пробил кожу головы до костей черепа (между тем подобные «пробои» кожи отмечены как минимум у двух дятловцев — Дубининой и Колеватова).

Факт избиения совершенно очевиден для любого беспристрастного исследователя. Но нас в данном случае интересует весьма важное следствие, которое проистекает из доказанного выше факта «первичного насилия» у палатки. Когда возмущающиеся туристы подверглись грубому избиению (вполне возможно, что это были Дубинина и Колмогорова), включился тот самый механизм поведения в стрессовой ситуации, о котором было написано выше. Каждый член группы оказался перед выбором поведенческой модели, и каждый делал этот выбор самостоятельно, ибо не было времени посоветоваться с соседом. Как только нападавшие перешли к грубому насилию и, скажем, нанесли несколько пощечин Зине Колмогоровой, или Тибо, или еще кому-то, Семен Золотарев покинул группу, воспользовавшись суматохой и плохой видимостью. Возможно, он увлек за собою Тибо-Бриньоля, а возможно, Тибо самостоятельно принял то же решение, что и Золотарев. Случилось это, подчеркнем, в самом начале раздевания группы. Бежавшие лишились только рукавиц и ветровок — а эти детали одежды снимались в первую очередь (разумеется, с тех членов группы, кто не оставил свои ветровку и рукавицы в палатке, ибо часть туристов, напомним, в момент нападения уже находилась в ней). У Николая Тибо-Бриньоля оставались тонкие шерстяные вязаные перчатки, но это была не верхняя одежда: либо поверх этих перчаток надевались варежки, либо они использовались для согрева рук во время пребывания в холодной палатке. То обстоятельство, что и Тибо, и Золотарев лишились ветровок и рукавиц, подобно остальным членам группы, указывает на их присутствие возле палатки в начале процедуры насильственного раздевания группы. Но они сохранили свои куртки и обувь, что однозначно свидетельствует о том, что конца этой процедуры они не дождались, потому что скрылись раньше.

Примечательно, что все некриминальные версии («лавинная», «гондоло-аэростатная», «авиабомбовая», «мансийско-мистическая» и т. п.) довольно неуклюже объясняют факт одетости Золотарева и Тибо-Бриньоля, найденных, как мы знаем, сильно травмированными. Сторонники этих версий договорились до того, что раненных в палатке туристов утепляли их товарищи, самоотверженно борясь за их жизни прямо на склоне. Товарищи, дескать, отважно бросались в толщу сошедшего снега, пренебрегая страхом перед новой лавиной (или «гондолой»), искали впотьмах в снежной каше одежду и обувь травмированных, одевали и обували их на морозе, а потом бережно транспортировали вниз (никого при этом не перенося на весу, а ласково поддерживая под руки!). Приводятся даже могучие аргументы в пользу того, что все так и было. Например, шерстяные перчатки в правом кармане куртки Тибо и скомканный носок в левом валенке свидетельствуют, по мнению сторонников этих версий, о том, что Тибо утепляли, когда тот находился в бессознательном состоянии. То, что этому могут быть иные, куда более прозаические объяснения, в светлые головы сторонников некриминальных версий не приходит. При этом они не могут ничего придумать для объяснения того, почему дятловцы не «утеплили» Людмилу Дубинину и не вытащили из палатки собственные валенки, куртки и шапки. В общем, понять их логику решительно невозможно, как говорится, тайна сия велика есть.

Винить Золотарева и Тибо-Бриньоля в бегстве от палатки невозможно, поскольку такого рода выбор лежит вне этическихх координат «хорошо — плохо» («достойно — недостойно»). Семен Золотарев первым понял, сколь серьезна грозившая группе опасность и, даже не зная замыслов противника, безошибочно определил, каким должен быть итог начавшегося нападения. Его самоспасение — абсолютно логичный и оправданный выбор; погибнуть в одном строю с остальными было бы не только неоптимально, но просто-таки глупо. Про Тибо-Бриньоля можно сказать то же самое, хотя тот, в отличие от Семена, был куда менее информирован о подоплеке происходившего и, соответственно, не все понимал. Но мы можем не сомневаться в том, что беглецы не умчались в темноту, куда глаза глядят, а оставались где-то неподалеку, наблюдая за развитием событий.

Что же последовало далее?

А далее нападавшие потребовали от туристов сбросить ватные куртки и разуться, опять-таки с угрозами и бранью (всем, кто не ориентируется в туристском снаряжении той поры, подскажем, что «ватная куртка» (ватник) и «штормовая» (штормовка) — это разные детали одежды. Брезентовая штормовка надевалась поверх ватника для предотвращения намокания последнего в лучае таяния снега у костра. Поэтому сначала члены группы были вынуждены снять штормовые куртки с капюшонами, и лишь после этого должна была последовать команда снять ватники). Но эти команды выполнялись уже без избиений, поскольку физическое насилие требовалось нападавшим лишь для подчинения группы, и злоупотребять побоями они не желали. Эти люди прекрасно понимали, что лишние побои — это лишние следы, по крайней мере потенциально. Да и чего там греха таить, члены группы Игоря Дятлова в какой-то момент оказались психологически подавлены происходившим и не были способны к активному сопротивлению. Все, кроме одного.

ГЛАВА 29 ПОЧЕМУ РУСТЕМ СЛОБОДИН ЗАМЕРЗ ПЕРВЫМ?

Рустем Слободин был не только хорошим спортсменом. Он был еще и рисковым парнем. Летом 1958 г. Рустем вместе с отцом совершил пешеходный переход из города Фрунзе (нынешний Бишкек) в Андижан. Этот 300-километровй поход проходил по горной малонаселенной местности (западный Тянь-Шань), причем эпитет «малонаселенный» в данном случае является синонимом слова «опасный». Чем менее населена местность, тем опаснее случайные встречи, особенно когда этническим русским путешественникам доводится встречаться с киргизами, уйгурами, узбеками, дунганами и представителями иных, весьма непохожих на них своею ментальностью, народов. Про интернационализм и братство трудящихся вспоминать во время таких встреч, конечно, можно, но нож и топор желательно всегда держать под рукою — эти доводы оказываются весомее упомянутых «интернационализма» и «братства». Автор прекрасно осведомлен о специфических проявлениях «братства народов» в условиях СССР, поскольку имел счастье обучаться три года в одном классе с казахскими детьми, которые искренне ненавидели русских только за то, что у тех не было блох. Было это лет на 20 позже похода Слободиных по западному Тянь-Шаню, но даже в конце «золотых» 1970-х казахские дети и подростки производили впечатление настоящих дикарей. Автор наблюдал неоднократно сцены, способные потрясти воображение любого цивилизованного человека, но доверить их описание бумаге невозможно, не опасаясь обвинения в разжигании расовой ненависти и национализма. Поэтому автор лишь ограничится замечанием, что Рустема Слободина и диких жителей Тянь-Шаня летом 1958 г. разделяли не просто ментальность или воспитание — между ними лежала настоящая цивилизационная пропасть. Русских не то чтобы ненавидели — эпитет этот слишком одномерен и не передает всей специфики межнациональных отношений, — русским просто завидовали из-за их белой кожи, запаха мыла и отсутствия блох. Русских, разумеется, не убивали за каждым углом, но вот в дикой местности без лишних глаз ждать от случайного встречного можно было всякого…

Как известно, Николай Миклухо-Маклай бодро сплавал к полинезийским каннибалам и вернулся обратно целым и относительно невредимым. Дружбу дикарей он завоевал стеклянными бусами и умением курить трубку, выпуская дым из ноздрей. Если бы Миклухо-Маклай отправился летом 1958 г. на Тянь-Шань, то от тамошних аборигенов он бы такими фокусами не отделался. Более того, с немалыми основаниями можно предположить, что он вообще не возвратился бы из такой поездки. Ибо Тянь-Шань был тогда местом более опасным, чем Полинезия. Тем не менее отец и сын Слободины успешно прошли пешеходным маршрутом в Андижан, где работал старший брат Рустема. Этот переход очень красноречиво свидетельствует о характере обоих путешественников — они верили в свои силы, они во всем полагались друг на друга и были готовы за себя постоять. На самом деле этот поход — лучшая характеристка Рустему как туристу, как товарищу и как мужчине.

И когда на склоне Холат-Сяхыл группа Игоря Дятлова оказалась под прицелом пистолетов (или автоматов) незнакомцев, думается, именно Рустем Слободин дерзнул противостоять силой непонятно откуда появившейся угрозе. Случилось это уже после того, как Золотарев и Тибо-Бриньоль отбежали в сторону и растворились в темноте — мы можем с уверенностью это предполагать, поскольку оставшиеся члены группы к этому времени уже сбросили с себя куртки и начали снимать обувь. Сделал это и Слободин, внешне демонстрируя полное подчинение. Но когда дошло до снятия обуви, Рустем, используя возможность нагнуться, не привлекая внимание, видимо, поднял финский нож Колеватова, прежде уже брошенный в снег, возможно, прямо ему под ноги и, выхватив клинок из ножен, попытался атаковать ближайшего противника. Мы не знаем, хотел ли он убить этого человека или только разоружить, приставив «финку» к горлу, но эта яростная атака вызвала не менее яростный отпор. Слободин был избит по-настоящему, уже не для острастки, не для запугивания, а с целью изувечить; он получил несколько тяжелейших ударов в голову, способных повергнуть в нокаут любого, ему подбили низкими подсечками левую ногу (на нижней трети левой голени остались две хорошо узнаваемые ссадины) и завалили в снег. Мы видим у него и трещину в черепе (с левой стороны), и двусторонние кровоизлияния в височные мышцы, и ссадины и царапины на лбу, и ссадину на левой скуле, и на верхнем веке правого глаза. Надо ли упоминать про кровотечение из носа? У Рустема текла кровь из носа… Все телесные повреждения — это чисто боксерские и борцовские травмы; после любых соревнований по контактным видам единоборств зайдите-ка в раздевалку к спортсменам да перепишите травмы! Вы увидите совпадение «один в один» с тем, как был травмирован Рустем. А если к этому добавить его сбитые кулаки (если точнее, «осаднения пястно-фалангиальных суставов обеих рук») да содранную кожу и синяки на нижней части правого предплечья (как у Юрия Дорошенко!), то вопрос «подтвержден ли факт драки наверху у палатки?» перестает быть вопросом и превращается в однозначное утверждение.

Драка с участием Рустема Слободина действительно была. Есть тому довольно неожиданное, хотя и косвенное, подтверждение — раздельное нахождение финского ножа Колеватова и ножен от него. Нож, как известно, поисковики отыскали еще в марте 1959 г. в палатке, а вот текстолитовые ножны от него — только в мае, после того как сошел снег в районе установки палатки. Разговоры про «таинственные» ножны, якобы неизвестной принадлежности, лишены смысла, ибо ножны эти Римма Колеватова в присутствии Юрия Юдина официально опознала как принадлежавшие брату; ей они и были возвращены следствием.

В этой истории интересно прежде всего то, что ножны оказались без ремня, другими словами, хозяину пришлось сначала расстегнуть поясной ремень, чтобы снять ножны, а потом обратно его застегнуть. Манипуляция сама по себе довольно странная, поскольку подвешенный к ремню нож в ножнах не доставляет владельцу никаких неудобств, к нему быстро привыкаешь и перестаешь его замечать, с ним даже спать можно без особых проблем. Но Колеватов почему-то решил избавиться от ножен. Ладно, пусть так. Но помимо этого нож извлекли из ножен вне палатки. Если бы Колеватов на самом деле спасал друзей из-под снежного завала и резал палатку своей «финкой» изнутри, картина должна была наблюдаться прямо противоположная — брошенные ножны находятся в палатке, а сам нож — вне ее. Но этого нет! Мы видим, что нечто побудило Александра Колеватова снять с ремня нож с ножнами и бросить их в снег, словно они стали ему не нужны, — а ведь это действие совершенно абсурдно в случае любого некриминального сценария развития событий. Зачем избавляться от ножа, который и так с тобою и не только не мешает владельцу, но напротив, резко повышает его шансы на выживание в неопределенной обстановке? Логика в снятии ножен с ремня и выбрасывании ножа может быть только в случае принудительного разоружения, т. е. выполнения команды под угрозой расправы. Причем угрозы явственной, неоспоримой и неодолимой в тех условиях. По крайней мере, Колеватов именно так эту угрозу и расценивал.

Можно, конечно, предположить, что Колеватов извлек нож в палатке, разрезал им скат, а затем бросил нож там же, в палатке. Предположение, разумеется, глупейшее, идущее вразрез с правдой жизни (как, впрочем, и все умопостроения «лавинщиков»), поскольку нормальный хозяин «номерного» ножа, т. е. зарегистрированного в отделе милиции, имея на поясе ножны, никогда не отложит нож в сторону и не забудет о нем. Он всегда помнит, что несет за эту «финку» ответственность, и притом серьезную, — до 5 лет заключения (вспоминаем цитированный выше текст ст. 182 УК РСФСР в ред. 1926 г. с дополнениями от 1933 г. и 1935 г.). «Лавинщики» могут на это возразить, что Колеватов рвался вытаскивать раненых друзей из-под завала, так торопился, что даже «финку» в ножны сунуть не успел… Тут остается только руками развести, ибо аргумент этот вообще абсурден: Колеватов, торопясь на помощь, отбрасывает «финку» в сторону, а затем начинает для чего-то снимать с пояса ножны, что не только представляется бессмысленным, но и требует затрат драгоценного в той обстановке времени.

Как ни крути, а никаких обыденных объяснений нахождению ножен вне палатки отыскать не получается. Ясно, что Колеватов снял их именно там, и ясно, что в гот момент ножны были с ножом, иначе подобное снимание не имело никакого смысла. И невозможно поверить в то, чтобы Александр проделал эти странные манипуляции по доброй воле. Просто потому, что он имел разрешение на ношение этого оружия и нес уголовную ответственность за его сохранность. А потому просто так отдать его или отложить в сторону не мог. Но после того как Колеватов положил свою «финку» в ножнах в снег, кто-то попытался этим ножом воспользоваться. На это явственно указывает тот факт, что ножны оказались пусты.

Как понял читатель из предыдущего текста, в роли человека, схватившего «финку» Колеватова из ножен, автору видится Рустем Слободин. Тому не существует никаких объективных подтверждений, кроме чрезмерного на фоне остальных членов группы травмирования Рустема. Уж слишком сильно избили его, как говорится, хватили через край, не просто с ног сбили, а «вырубили» напрочь. Именно потому Слободин и остался в одном валенке: первый он снял сам перед тем, как схватиться за нож, а после избиения никто уже не стал стаскивать второй валенок с бесчувственного тела.

Расправа над Рустемом явилась апофеозом сцены у палатки. Подавленные всем увиденным и услышанным, не понимающие сути происходящего, туристы уже безропотно исполнили последнюю команду своих мучителей: «Валите отсюда, покуда целы!» Подхватив под руки еще не вполне пришедшего в себя Рустема Слободина, туристы потянулись вниз по склону, интуитивно догадавшись не шагать в сторону лабаза — кто знает, вдруг грабители пожелают наведаться и туда!

Дятловцы не бежали — у них не было оснований бежать, поскольку мучители сами отпустили их на все четыре стороны. Первая их реакция на происшедшее была вполне понятна — они испытали облегчение оттого, что крайне постыдная, отвратительная и бессмысленная сцена их общего унижения и избиения закончилась. Погода была относительно теплой — примерно -5 °C —7 °C, — и на фоне переживаемого туристами психоэмоционального стресса такой холод не казался запредельным или даже опасным. Очень скоро, буквально в нескольких десятках метрах от палатки, к идущей группе присоединились беглецы — Золотарев и Тибо-Бриньоль. Движение вниз по склону объединившейся группы проходило при живейшем обсуждении инцидента, причем обсуждении очень полемичном и даже конфликтном. Золотарев знал больше прочих и имел самый богатый жизненный опыт, очевидно, что он предлагал некий план, возможно даже навязывал его остальным членам группы. Что это был за план действий, мы можем только гадать.

Мы знаем, что следы вниз по склону то сходились, то расходились, хотя имели общее направление, причем спускавшиеся явно не теряли голосового контакта. Они, безусловно, разговаривали на ходу, что-то оживленно доказывая и убеждая несогласных. О чем это свидетельствует? Объективно ни о чем, вернее, всего лишь о том, что туристы имели намерение держаться вместе. Однако для психолога в этом странном «роении следов» («роение» — от слова «рой») кроется немалый смысл. Дятловцы интуитивно делились на группы «по предпочтениям»: когда кто-то предлагал разумный план действий, к нему переходили сторонники, когда следовало иное разумное предложение — люди переходили к нему. Это вовсе не значит, что члены группы перебегали от одного глашатая к другому — нет! речь идет о движении бессознательном, безотчетном, происходившем как будто само собой.

Здесь остается еще раз пожалеть о том, что премудрые следователи не осуществили детальное изучение следовых дорожек в долину Лозьвы. Если бы это было проделано, то после обнаружения трупов отпечатки на снегу можно было поставить в соответствие конкретному человеку: вот Людмила Дубинина на протяжении 150 м идет вместе с Дятловым, а затем переходит к Золотареву и далее продолжает спуск подле него; а Колеватов все время остается подле Семена Золотарева; а вот Рустем Слободин идет несколько в стороне от остальных туристов и в общем разговоре как будто не участвует… Мы смогли бы увидеть траекторию каждого из участников спуска, и изучение следов очень многое могло бы сказать нам о распределении членов группы по предпочтению мнений в последние часы их жизни. И полученные выводы, думается, неплохо объяснили бы особенности разделения туристов у кедра.

Но — увы! — говорить об этом приходится лишь в сослагательном наклонении.

Завершая разговор о событиях возле палатки и последующем отходе группы вниз по склону, остается указать на еще один важный момент, постоянно игнорируемый всеми сторонниками «некриминальных» версий. Речь идет о пресловутой «эвакуации тяжелораненых» в долину Лозьвы, деянии весьма трогательном, но совершенно нереальном в той обстановке. Евгений Вадимович Буянов много и пафосно рассказывал о тех чудесах, которые творит с человеком «воля к жизни», и даже приводил какие-то там невероятные примеры из истории альпинизма, из которых следовало, что 1, 5-километровый спуск под гору для девушки с контузионным ранением сердца (кровоизлиянием в сердечную мышцу размером 4 см!) — это такой пустяк, о котором и спорить-то нечего. Из его рассуждений можно было решить, что у уральских девушек это почти хобби такое… Разумеется, Евгений Вадимович скромно умалчивал о некоторых специфических деталях невероятных подвигов альпинистов, назначенных быть примером, а ведь в деталях, как известно, и кроется чертовщинка. Так, он забывает упоминать, что иностранные альпинисты уже в 1970-е гг. всегда имели в своих аптечках амфетамины и анальгетики — это во-первых! а кроме того, они располагали временем для оказания помощи или самопомощи — это во-вторых! При переломах ребер самопомощь сводится к наложению тугого корсета, в простейшем варианте — тугому обвязыванию полотенцем. Без такого корсета не только невозможно двигаться, но нельзя даже чихать или кашлять — боль в груди практически лишает сознания. В случаях с Дубининой и Золотаревым мы видим не просто перелом 5–7 ребер, мы видим множественные переломы, т. е. переломы одного ребра в нескольких местах. Не будет ошибкой сказать, что каждый из пострадавших имел 10–15 или даже 20 переломов. Вся фармакопея группы Игоря Дятлова сводилась к спирту и таблеткам кодеина, а тугой корсет никто пострадавшим не накладывал. Разговоры Евгения Вадимовича о том, что «человек может мобилизоваться», — лишь пустое сотрясание воздуха, обычно о «мобилизации» говорят люди, сами ни разу не пытавшиеся это сделать. Автор этих строк имел перелом двух ребер, и никаких иллюзий по поводу «возможности мобилизоваться» не испытывает. А потому категорически утверждает, что без анестезии и оказания первой помощи человек с переломом даже двух ребер едва способен ковылять и обслуживать самого себя. Поэтому автору совершенно очевидно, что ни один человек, не получивший соответствующей медицинской помощи, не способен с множественными «свежими» переломами ребер пройти 1,5 км под гору.

Но речь даже не об этом — сказанное всего лишь преамбула. Содержательная же часть заключена в тех самых поведенческих моделях, разнообразию которых посвящено несколько абзацев выше. Евгений Вадимович Буянов и прочие сторонники гипотез «некриминального травмирования на склоне» предлагают нам поверить в то, что группа Игоря Дятлова, оказавшись в трудновообразимой стрессовой обстановке, действовала как единый часовой механизм: туристы откопали из-под слоя снега раненых и в едином порыве повели их вниз по склону, ласково поддерживая под руки, оптимистично решив вернуться к палатке позже. Звучит красиво, даже романтично, жаль только, что автор не уточняет, какие именно комсомольские песни распевали дятловцы в эти минуты! Вот только красивый рассказ Евгения Вадимовича звучит совершенно нереалистично. Выражусь сильнее — такого не могло быть в принципе. Просто в силу того, что пресловутый «коллективный разум» работает совсем не так, как хочется господину Буянову.

О чем идет речь? Человеческий коллектив автоматически (или «по умолчанию») принимает лишь самые простые и явные решения: протекает днище лодки — надо вычерпывать воду! До этой очевидной мысли все сидящие в лодке додумаются самостоятельно и приступят к действиям единодушно. А вот уже вопрос «куда грести? и надо ли грести вообще или лучше отремонтировать неисправный двигатель?» вызовет споры. Чем выше интеллект членов группы, чем лучше они социализированы, тем больше вариантов действий в сложных ситуациях, в том числе и парадоксальных вариантов, они смогут предложить и обосновать.

Отличный тому пример, что называется, «в тему», мы видим в истории попыток спасения людей, оказавшихся в небоскребах Всемирного Торгового Центра в Нью-Йорке во время террористической атаки 11 сентября 2001 г. Казалось бы, для всех отрезанных на верхних этажах зданий ситуация после самолетных таранов была очевидна и однозначна: внизу пожар, там огонь и дым, лифты обездвижены, пожарные лестницы не достают… Как спасаться? На первый взгляд, в такой ситуации и выбирать-то не из чего, однако единодушия среди заблокированных отнюдь не наблюдалось: большая часть двинулась наверх, рассчитывая выйти на крышу и эвакуироваться вертолетами, а другая, наоборот, двинулась вниз — в зону пожара. Парадоксальное решение принесло некоторым из этих людей спасение — им удалось пройти через область задымления благодаря тому, что огонь в первые минуты после взрывов самолетов имел очаговый характер и не перекрыл этажи полностью. Эти люди прошли сквозь зону пожара, благополучно спустились и выжили.

А теперь реалистично оценим ситуацию возле палатки в случае «некриминального травмирования» части группы (лавиной, снежной доской, гондолой аэростата, катящейся авиабомбой, стадом медведей-шатунов, табуном лосей и т. п.). Кто сказал, что немедленно уводить раненых вниз по склону — это оптимальный выход? Можно не сомневаться, что «оптимальных выходов» в стрессовой ситуации, да притом в состоянии острого цейтнота, нашлось бы множество. Точнее говоря, у каждого члена группы был бы свой «оптимальный выход»: один потребовал бы извлечь из палатки ножи и топоры, другой — заявил, что нельзя уходить вниз по склону без обуви, третий — категорически настаивал бы на поисках фляжки со спиртом (ибо необходимо будет бороться с обморожениями!). Евгений Вадимович Буянов, приводя на форумах и в своих книгах примеры гибнувших в горах групп, скромно выносит за скобки одно обстоятельство, весьма существенное для понимания той поведенческой модели, которую выбирали замерзавшие туристы. Обстоятельство это заключается в том, что процесс замерзания и гибели этих групп растягивался надолго, порой на несколько суток. Первоначальный стресс и хаотичность действий сменялись вполне рассудочными целенаправленными коллективными действиями, приводившими в итоге к самоспасению туристов (либо к гибели, но опять-таки спустя значительное время, а не в течение нескольких часов). «Скромность» Евгения Вадимовича вполне понятна, поскольку данное уточнение напрочь убивает все проводимые им аналогии с группой Дятлова.

Отход группы вниз по склону Холат-Сяхыл без верхней одежды, рукавиц, обуви и оружия являлся отнюдь не оптимальным вариантом спасения раненых, даже если поверить в то, что ранение Золотарева, Дубининой и Тибо-Бриньоля действительно произошло в палатке в силу неких некриминальных причин. Может быть, кто-то и занялся бы этим бессмысленным делом, но кто-то непременно отказался бы тратить силы и время на это самоубийственное занятие и остался бы возле палатки с целью добыть брошенные там вещи. Даже под угрозой схода новой лавины. Потому как сойдет ли новая лавина или нет — неизвестно, а вот без валенок, рукавиц и ватников смерть последует неминуемо! И изображать дело так, будто туристы этого не понимали, значит заранее оглуплять их, принижая их здравый смысл и смекалку.

Туристы, конечно, своеобразные люди, но даже у них безусловные рефлексы имеют ту же иерархию, что и у остальной части разумного человечества. Страх смерти — самый мощный из безусловных рефлексов, управляющих поведением существ, способных к высшей нервной деятельности. Если бы возле палатки туристам из группы Игоря Дятлова не грозила безусловная смерть, они бы не ушли от нее всем составом — кто-то бы обязательно остался. Был бы этот человек один или таковых оказалось бы несколько, мы не можем знать доподлинно, да это и неважно. Важно то, что никакое «общее решение группы» или «беспрекословный приказ Дятлова» не смогли бы побороть упомянутый рефлекс.

Однако, как мы видим, этого не произошло — группа ушла от палатки в полном составе и в относительном порядке. Значит, страх смерти для туристов был связан именно с пребыванием возле палатки. Значит, ночь в лесу, по их мнению, давала им больший шанс на выживание, чем пребывание в лагере. При всем богатстве воображения и гипотез нельзя не признать, что источником подобного страха мог быть только криминальный фактор.

При движении вниз по склону дятловцы некоторое время могли пользоваться фонариком, но на удалении 400–450 м от палатки батарея последнего разрядилась и он был брошен в районе 3-й каменной гряды. Там его впоследствии и отыскали поисковики. Эта часть пути, видимо, была пройдена группой быстрее всего — сказывались как общее возбуждение и вызванный этим выброс адреналина в кровь, так и наличие источника света. Однако после того как фонарик был брошен, дальнейшее движение группа осуществляла уже в темноте. Следует уточнить, что темнота не была абсолютной, ведь даже ночью в заснеженном лесу можно различать ближайшие предметы ввиду их контрастности со снегом, однако темп движения группы резко замедлился. Кроме того, по мере спуска к границе леса на пути дятловцев все чаще попадались карликовые деревца, требовавшие перестроения группы с целью их огибания, что вносило дополнительное торможение. Если на преодоление первых 400 м у группы ушло около 5 минут или даже меньше, то следующие 600 м потребовали уже минут десяти или даже четверти часа (и это вполне разумная оценка). Где-то там, на удалении около 1 км от палатки отстал от группы и упал в снег Рустем Слободин.

Рустем потерял сознание и соответственно способность самостоятельно двигаться примерно на 20-й минуте с момента травмирования, что вполне соответствует картине полученной им черепно-мозговой травмы. Хорошо известно, что люди, перенесшие тяжелейший нокаут и получившие смертельную закрытую травму мозга, могут прийти в себя и некоторое время демонстрировать удовлетворительное самочувствие (до тех пор, пока внутричерепное кровоизлияние не начнет давить на мозговые оболочки). Футболисты могут продолжить игру, боксер — может рваться в бой… хорошо известны видеозаписи спортсменов, получивших в ходе соревнований смертельные черепно-мозговые травмы, но при этом демонстрирующих некоторое время полное самообладание и внешнее благополучие. Через 10–20 минут оно заканчивается вызовом сначала врача команды, а затем — бригады парамедиков. Это явление кажущейся бодрости уже фактически умирающего человека иногда очень точно называют «отложенной смертью». Кстати, на скорость развития процесса существенно влияют двигательная активность пострадавшего и температура окружающей среды — и то, и другое замедляет рост кровоизлияния.

Исчезновения Рустема Слободина никто не заметил — группа ушла вперед, не обратив внимания на отставшего товарища. Рустем погиб первым, на это явственно указывает высокая температура его тела в момент падения на склон (напомним, что под ним обнаружили так называемое «ложе трупа», слой подтаявшего снега, который появляется в том случае, когда на грунт падает еще теплое тело. «Ложе трупа» присутствовало только на месте обнаружения тела Слободина, остальные дят-ловцы, найденные на склоне и у кедра, к моменту падения на грунт были уже сильно охлаждены). Есть и другое соображение, указывающее на то, что Рустем так и не добрался до кедра и не побывал у разведенного там костра. На его одежде нет никаких прожогов, следов искр, которые присутствуют на одежде тех, кто провел у этого костра некоторое время. Замерзшие туристы в надежде согреться неосторожно приближались слишком близко к открытому пламени, получая однотипные повреждения одежды, и по этому критерию мы можем довольно точно сказать, кто побывал у костра под кедром, а кто — нет. Учитывая, что тело Рустема на момент падения на грунт сохраняло довольно высокую собственную температуру, можно без колебаний утверждать, что Слободин упал на склоне первым. И случилось это до того, как был разведен костер. Он просто до него не дошел…

ГЛАВА 30 CМЕРТЬ, ИДУЩАЯ ПО СЛЕДУ…

Группа, углубившись в лес на несколько десятков метров, остановилась, чтобы перевести дыхание и приступить к исполнению плана, который, скорее всего, к этому времени уже был выработан. Однако все сразу пошло «не так», едва выяснилось, что Слободин где-то затерялся в темноте. Скорее всего, никто из членов группы даже и не понял того, что Рустем мог умереть и попытка его спасения лишена смысла. Игорь Дятлов, видимо, принял решение отправиться на поиски Рустема Сло-бодина, поскольку, являясь старшим группы, сознавал особую личную ответственность за судьбу каждого участника похода. Игорь отделился от остальных еще до того, как был разожжен костер под кедром, — и об этом мы тоже можем говорить вполне определенно, поскольку на его одежде (и прежде всего носках) нет тех многочисленных прожогов, что можно видеть у его товарищей. Примечателен и другой факт — в конце февраля 1959 г. труп Дятлова оказался найден в жилете, который Юрий Юдин передал Юрию Дорошенко при расставании с группой во 2-м Северном поселке. Видимо, во время трагических событий Дорошенко снял жилет с себя и вручил его уходившему обратно в гору Дятлову для утепления. Сам Дорошенко, видимо, полагал, что сумеет отогреться у костра и без жилета, а вот Игорю на склоне эта вещь сможет здорово помочь. Маленький, казалось бы, эпизод, а как много он говорит об этих людях и товарищеских отношениях внутри группы!

Кстати, именно тогда же, по мнению автора, произошла еще одна передача одежды — Николай Тибо-Бриньоль снял с себя клетчатую рубашку-ковбойку и отдал ее Юре Дорошенко, очевидно в качестве компенсации за жилет. Именно в этой клетчатой рубашке труп Дорошенко и будет найден поисковиками в конце февраля. Сторонники некриминальных версий истово доказывают, что раненых Тибо и Золотарева «утепляли» их товарищи, натягивая свитера и куртки на бесчувственные тела, но при этом почему-то скромно игнорируют тот факт, что «бесчувственный» Николай Тибо смог побеспокоиться о плохо одетом товарище и пожертвовал тому теплую фланелевую рубаху. Момент с передачей одежды от Дорошенко Дятлову и от Тибо — Дорошенко, имевший место явно до разведения костра под кедром, очень важен: он показывает, что перераспределение вещей между членами группы началось еще до первой смерти (Слободин считался живым). Данное уточнение позволяет лучше понять логику тех членов группы, которым через некоторое время придется разрезать одежду на трупах своих товарищей (о чем мы скажем особо в своем месте).

Решение отправиться обратно на склон Холат-Сяхыл было непростительно легкомыслененным — Игорь Дятлов был утеплен хуже остальных. Он не имел никакого головного убора, а на его ногах было всего по одному носку. К моменту окончания спуска с горы Игорь, без сомнений, уже сильно охладился, ему нельзя было уходить в гору, не решив проблемы с теплоизоляцией ног. Может быть, неплохим выходом могло стать решение пожертвовать «на портянки» свитер или упомянутый выше шерстяной жилет (так поступила Людмила Дубинина со своей кофтой). Но времени на эти манипуляции Игорь Дятлов себе не оставил — он погнал себя в гору на поиски отставшего Рустема.

Развести костер на высоком месте в качестве ориентира для отсутствующих членов группы являлось решением логичным и почти идеальным. За одним только исключением — костер служил доказательством того, что выгнанные из палатки люди живы. В силу этого он мог привлечь напавших. По поводу того, разводить огонь или нет, среди дятловцев, скорее всего, произошел раскол. Как минимум один человек — Семен Золотарев — должен был понимать, что истинной целью изгнания из палатки и раздевания членов группы является вовсе не грабеж, а поголовное убийство, замаскированное под несчастный случай. Поэтому разведение костра в его понимании должно было быть самоубийственным решением. Можно довольно уверенно утверждать, что Семен являлся противником костра у кедра и не участвовал в заготовке дров либо участвовал непродолжительное время. Видимо, он предлагал план по обеспечению выживания группы без разведения огня, но другие участники похода его не стали слушать, по крайней мере поначалу. Золотарев, скорее всего, ушел из-под кедра еще до момента разведения огня — на его одежде нет следов от искр, которые можно видеть на вещах, например, Колмогоровой, Колеватова или Дубининой. Кроме того, руки Семена лишены тех повреждений кожи, каковые присутствуют на руках Кривонищенко и Дорошенко, активно заготавливавших дрова и лапник.

Кстати, это отделение Золотарева от группы вовсе не следует расценивать как размолвку или конфликт — вполне возможно, что его намерение устроить где-то неподалеку «схрон» или «лежку» для скрытого размещения остальных членов группы было встречено с пониманием. Другими словами, отделение Золотарева произошло бесконфликтно, по общей договоренности. Тот факт, что к нему через некоторое время присоединились Дубинина, Тибо и Колеватов, ясно об этом свидетельствует.

Итак, если мы считаем, что начало постановки палатки на склоне Холат-Сяхыл относится к 15:30, а начало нападения на группу — к 16:00, то уже к 17:00 оставшиеся члены группы занимались тем, что пытались развести огонь под кедром. Ввиду отсутствия обуви у всех, кроме Тибо-Бриньоля, им пришлось нарезать ножами или ломать руками лапник и бросать его под ноги для улучшения теплоизоляции ступней. Пихтовыми деревцами никто и не думал топить костер — для этого окрест хватало сухостоя. Чтобы не ходить за лапником в лес и не морозить ноги в снегу, Дорошенко и Кривонищенко принялись залезать на кедр и ломать (или опять же, срезать ножом) его зеленые ветви. Работа под кедром закипела.

Костер умышленно разводили восточнее кедра, т. е. так, чтобы ствол дерева оказался между костром и склоном и закрывал собою пламя при взгляде со стороны палатки. При этом кедр не прикрывал костер от ветра, задувавшего с севера, — данное обстоятельство резко снижало ценность костра как возможного источника обогрева. Однако дятловцы умышленно пошли на нерациональное размещение костра, рассчитывая снизить его заметность для наблюдателей из района палатки.

Сразу надо сказать, что все их уловки оказались тщетны.

Около 17 часов — или, возможно, чуть позже — костер разгорелся. Напомним, что, по версии следователя Иванова, группа Игоря Дятлова в это время только приступала к постановке палатки на склоне. На самом деле к этому времени уже два ее члена были либо мертвы, либо находились на грани смерти (Рустем Слободин и Игорь Дятлов). Из-за ошибки в определении времени наступления темноты следователь необоснованно сдвинул трагические события к вечерним и ночным часам, на которые, как известно, 1 февраля 1959 г. пришлось похолодание. Эта манипуляция со временем прекрасно укладывалась в концепцию «смерти от замерзания», однако реальным событиям, как было показано выше, сие никак не соответствовало.

Разведение костра никоим образом не способствовало решению проблем, стоявших перед группой. На это ушло много драгоценного времени и сил, а результат оказался ничтожен — дятловцы поняли, что на продуваемом ветром пригорке костер не способен обогреть группу (тепло банально выдувается). Кроме того, невозвращение Игоря Дятлова заставляло думать, что и с ним тоже приключилась беда. Беспокойство и паника с течением времени только нарастали, они увеличивались по мере уменьшения сил членов группы и их замерзания. Члены группы оказались в состоянии, которое очень точно можно описать шахматными терминами: цейтнот — нехватка времени — цуг-цванг — ухудшение общего положения при любом выборе из всех возможных. Стресс, переживаемый ими, нарастал — это очень важно иметь в виду для правильного понимания их действий. После 17 часов психологическое напряжение стало куда выше, чем часом ранее, в начале развития конфликтной ситуации.

В этой обстановке дальнейшее дробление группы было неизбежно. Вспомним про различные поведенческие модели, выбираемые в стрессовых ситуациях, — у разных людей они почти всегда будут разными. Поэтому неудивительно, что через некоторое время после отделения от группы Игоря Дятлова вслед за ним ушла и Зина Колмогорова. Видимо, она ощущала некую особую ответственность за его судьбу, или, выражаясь иначе, переживала чувство особой сопричастности. Задумаемся на минутку, если два молодых и полных сил парня попали в беду, то чем сможет им помочь одна девушка? Ничем, абсолютно, у нее просто-напросто не хватит сил вытащить обоих к огню. Тем не менее Зина пошла вслед за Игорем. И примечательно, что никто более с нею не отправился. Казалось бы, почему? Ответ куда проще, чем кажется на первый взгляд, — решение Зины Колмогоровой ее товарищи не считали оптимальным, поэтому ни понимания, ни поддержки среди оставшихся членов группы она не нашла.

Дальше — больше. От кедра ушли Людмила Дубинина, Александр Колеватов и Николай Тибо-Бриньоль. Какими причинами мотивировалось их отделение, мы не знаем — таковых может быть множество. Вполне возможно, что на их уходе настоял Георгий Кривонищенко, осознавший в какой-то момент справедливость слов Золотарева об опасности разведения костра. Сам Кривонищенко решил во что бы то ни стало поддерживать огонь, который, как он считал, был необходим для возвращения Игоря Дятлова. Не может быть никаких сомнений в том, что изначально и Дубинина, и Колеватов находились возле костра — носовой платок первой был найден под кедром, а лыжная куртка второго имела большой прожог на левом рукаве (кроме того, его носки, по лаконичному замечанию Возрожденного в акте СМЭ, имели «следы обожжения».). Скорее всего, Тибо-Бриньоль оставался вместе с ними, хотя полной определенности в этом нет (возможно, он отделился от группы ранее, вместе с Золотаревым). Но важно то, что в некоторый момент, уже после разведения костра, группа окончательно разделилась (или распалась — как угодно), в результате чего под кедром остались только двое — Георгий Кривонищенко и Юрий Дорошенко. Очевидно, это был их осознанный выбор — они решили поддерживать огонь любой ценою, считая, что от существования этого ориентира зависят судьбы их товарищей — Рустема Слободина, Игоря Дятлова и Зины Колмогоровой.

Ушедшие от кедра присоединились к Семену Золотареву (что выглядит совершенно разумным), оборудовавшему в сугробе в овраге настоящую партизанскую «лежку». Для полной аналогии с последней не хватало лишь плащ-палатки, которую советские партизаны и диверсанты растягивали над окопом в сугробе. Место для своей «лежки» Семен выбрал очень толково — он не стал уходить в лес, прекрасно понимая, что на глубоком рыхлом снегу без лыж все равно не оторвется от противника на снегоступах, а вернулся чуть назад и отвернул в сторону от линии «палатка — кедр». Затаившись в своем снежном схроне, он, не выдавая своего присутствия, имел возможность заметить противника при его подходе к кедру по следам ушедшей вниз группы. У Золотарева, вне всяких сомнений, имелся план спасения, который в принципе, при некоторой доле везения мог быть реализован — на это ясно указывает его отказ от ухода в глубь леса (не забываем про лабаз, где находились пара запасных лыж и продукты — если бы Семену удалось продержаться до утра, то он имел бы неплохой шанс отыскать его, уйти из района перевала и в итоге оторваться от преследователей. Не забываем и то, что лыжник двигается быстрее человека на снегоступах. В целом, если план Золотарева сводился к этой схеме, то его следовало признать вполне реалистичным, но вот только для его осуществления требовалась сущая малость — пережить ночь!).

Итак, к Золотареву в его снежном окопе присоединились члены группы, ушедшие от кедра. Теперь в овраге находились четверо — Дубинина, Колеватов, Золотарев и Тибо-Бриньоль. Совместными усилиями четверка расширила первоначальное убежище и добавила на дно пихточек, которые наломала тут же, у оврага. Сам Золотарев, скорее всего, эти деревца там изначально не ломал, а принес пару-тройку с собою от кедра (напомним, что поисковики видели мелкие осыпавшиеся веточки на пути к оврагу, хотя значения этому в марте 1959 г. не придали). Всего на дно снежной ямы были уложены, образовав пресловутый «настил», 14 тонких пихточек и 1 березка. На этом настиле вся четверка и разместилась.

Таковой примерно могла быть диспозиция на 17:15, т. е. спустя примерно час или чуть больше с момента изгнания группы Игоря Дятлова от палатки.

Что же все это время происходило наверху, в районе покинутого туристами лагеря?

Иностранным агентам перво-наперво надо было скрыть следы массового раздевания людей возле палатки и оборудовать сцену преступления таким образом, чтобы создавалось впечатление бегства раздетых туристов непосредственно из палатки. Для этого преступники попытались собрать и внести в палатку вещи, брошенные членами группы под дулами их пистолетов. При этом они допустили как минимум две ошибки, неопровержимо свидетельствующие о насильственном раздевании группы.

Во-первых, в палатке оказались найдены вещи, которые не должны были находиться вместе. О чем идет речь? Туристы после лыжного перехода переоблачались в «домашнюю» одежду и обувь. Снимая лыжные ботинки, они обували валенки либо матерчатые тапочки, а вместо штормовок и «ватников» надевали меховые жилетки и свитеры. Причем понятно, что процесс пере-облачения происходил не одновременно, ввиду явной тесноты палатки. Поэтому оба комплекта одежды — «походный» и «домашний» — никак не могли быть сняты одновременно, какой-то один постоянно должен быть надет. Ибо — зима, и в палатке без работающей печки температура немногим выше «уличной».

Но в палатке дятловцев оказалось слишком много одежды и обуви. Так, в ней были обнаружены поисковиками все 9 штормовок дятловцев, а также 1 меховая и 6 ватных курток («ватников») (т. е. верхняя одежда 7 человек, что отлично согласуется с тем фактом, что верхняя одежда Тибо-Бриньоля и Золотарева осталась на них). Может быть, эти семеро успели облачиться в «домашнюю» одежду? Совсем непохоже, ибо 3 свитера, 2 меховых жилетки и 1 рубашка-ковбойка также оказались в палатке. Еще более поразительна статистика с обувью: 8 пар лыжных ботинок найдены в палатке, но там же осталась и сменная, «домашняя» обувь членов группы — 7 валенок, 2 пары тапочек, 8 пар трикотажных гетров и 7 шерстяных (последние имели нашитые пятки и стельки и также могли использовались в роли тапочек). Если считать, что трагедия группы Игоря Дятлова имеет некриминальную природу, то картина происшествия приобретает черты фантасмагорические — «пугающий фактор» застигает группу в момент ее поголовного переобувания и переодевания. Причем одновременного, что противоречит и жизненному опыту, и здравому смыслу, поскольку все нормальные люди на морозе не делают это одновременно. Даже если считать, что дятловцы готовились ко сну и добровольно сняли «походную» обувь, то все равно никакая «гондола американского аэростата», никакая «снежная доска» или «лавина» не могли побудить туристов перед уходом со склона снять еще и «домашнюю». Они бы так и ушли вниз по склону — в валенках, тапочках и гетрах, но никак не в одной паре носков, подобно Игорю Дятлову.

Вторая ошибка людей, запугивавших группу, заключалась в том, что они не до конца «подчистили» за собою прилегающую к палатке часть склона, из-за чего там остались косвенные свидетельства принудительного раздевания туристов. Это ошибка, так сказать, невольная, проистекавшая из самого характера действий иностранных агентов — им приходилось собирать вещи и заносить их в палатку в условиях низкой освещенности и делать это максимально быстро. Кроме того, им приходилось опасаться возвращения и возможного нападения туристов — подобное развитие событий никто исключить не мог. Ими были не замечены и остались лежать в сугробе «домашние» вещи Игоря Дятлова (сложенная рубашка-ковбойка с тапочками внутри), явно свидетельствовавшие о том, что в момент начала трагических событий тот собирался переодеваться и извлек их из рюкзака. Игорю пришлось покинуть палатку, сжимая эти вещи в руках, — он не стал их оставлять в палатке, дабы потом не искать в темноте среди вороха предметов. Но, покинув палатку и оказавшись на склоне под дулами пистолетов, он был вынужден отбросить рубашку с тапочками в сторону, на расстояние около 10 м или чуть более. Понятно, что сделал это он недобровольно. Ну, в самом деле, как можно объяснить столь странное поведение — человек, сидя внутри палатки, извлекает из рюкзака рубашку с завернутыми в нее тапочками, намереваясь надеть и то, и другое, а потом вдруг вылезает наружу и отбрасывает их в сторону на несколько метров? Но как только мы допустим, что человеку дали хорошую затрещину по затылку и заорали на ухо: «Все выбросить! Руки держать перед собой, чтоб я видел!», то его поведение моментально обретает логику. Если бы действия Игоря Дятлова были добровольны, он бы просто положил свои вещи рядом с палаткой, чтобы потом быстрее отыскать. Но ему приказали именно «выбросить» или «отбросить» эти вещи, и приказ отдали в такой форме, что желания спорить не возникло… В самом деле, ну кто бы поступил иначе на его месте? Есть свидетельства участников поисковой операции, указывающие на то, что в снегу около палатки находилось множество мелких предметов (носков, монет, лыжных шапочек и т. п.), которые даже в марте 1959 г. невозможно было полностью собрать. Из той же серии «мелких предметов» текстолитовые ножны от «финки» Колеватова, найденные только в мае, после полного исчезновения снежного покрова на склоне. Вся эта мелочевка, разбросанная и рассыпанная возле палатки, является лучшим свидетельством хаотического раздевания группы, и от нее преступники при всем желании избавиться не могли. Снег, ветер, темнота… крупные предметы еще можно собрать, но до мелких руки уже не доходят — да и глаз не видит! — поземка заметает все.

Иностранные агенты справились с задачей, стоявшей перед ними, как смогли, то есть не лучшим образом. Однако, как показали дальнейшие события, для того чтобы запутать свердловскую областную прокуратуру, сработали они достаточно умело.

Свалив в палатке хаотично обувь и одежду, снятые с туристов, иностранные агенты приступили (либо один из них приступил) к обыску имущества, попавшего в их распоряжение. Сильно провисавший конек палатки, для поддержки которого дятловцы не успели завести веревку-оттяжку, явно мешал этому, поскольку препятствовал свободному перемещению. Поэтому один из разведчиков, не мудрствуя лукаво, решил подпереть конек лыжной палкой. Лыжные палки туристов для этого, однако, никак не предназначались — при высоте конька 1 м (в случае постановки палатки скатами на грунт, как это имело место на склоне Холат-Сяхыл) палка длиною 1,4 м в роли подпорки оказывалась явно великовата. Брезент — не резина, в просвет 1 м не «впишешь» палку длиннее чуть ли не в полтора раза. И косо, под углом к днищу палатки, эту палку тоже не установишь — вернее, попробовать можно, но при малейшем порыве ветра скат с большой парусностью будет эту палку заваливать. Иностранный разведчик, занявшийся обыском вещей группы, явно не имел ни желания, ни времени, ни сил на то, чтобы разбираться с технологией натяжения конька крыши, а потому он поступил предельно прагматично — взял нож и принялся обрезать лыжную палку в нужный размер.

Ни один член группы Игоря Дятлова на подобное варварство не решился бы по той простой причине, что запасных лыжных палок в распоряжении группы не имелось. Лыжи запасные были — ибо лыжи можно сломать! — а вот бамбуковую палку случайно переломить весьма проблематично… Если бы палку резал ножом кто-то из туристов, то персонально для него это означало бы лишь то, что назавтра он отправится в путь с одной палкой. Надо было быть полным идиотом, чтобы столь неразумно обойтись с собственным инвентарем. Обрезанная лыжная палка — вернейшее свидетельство того, что в палатке группы Игоря Дятлова находились (и притом длительное время!) совершенно посторонние люди, причем люди, не имевшие ни малейшего намерения помочь попавшим в беду туристам и явно желавшие оставить свое присутствие в тайне.

Если бы следователи Иванов и Темпалов были чуточку опытнее, внимательнее и просто умнее, то они бы эту лыжную палку не только сфотографировали, измерили и зафиксировали протоколом, но и сохранили бы как ценнейшую улику, объясняющую чуть ли не все дело. Однако говорить об этом можно лишь в сослагательном наклонении, ибо нет нет у нас фотографий упомянутой лыжной палки, нет даже более-менее внятного описания ее порезов, мы просто знаем из воспоминаний поисковиков, что она существовала. И более того — лежала внутри палатки, брошенная поверх вещей исчезнувших туристов.

Впрочем, палку дорезать разведчику не пришлось — либо его остановил напарник, либо он самостоятельно отказался от этой затеи, сообразив, что просто теряет время.

Какова была цель обыска? Для иностранных разведчиков представляла интерес, безусловно, любая информация, способная подтвердить связь изгнанных из палатки людей с КГБ. Таковую могли дать соответствующие документы и оружие, однако, как мы знаем, члены группы ничего, раскрывающего их связь с КГБ, при себе не имели. Убийц заинтересовали фотоаппараты участников похода — на то, что их футляры открывались, а потом обратно закрывались посторонними, вполне определенно указывает разбитый светофильтр, найденный в фотоаппарате Георгия Кривонищенко. Как уже было отмечено выше, для хозяина фототехники разбитый светофильтр ценности не имел, и если бы Георгий разбил его на склоне, когда делал последние фотоснимки, то там бы и бросил (фотографировать через разбитое стекло — значит гарантированно испортить кадр). Этого, однако, сделано не было, светофильтр остался на своем месте, причем Георгий во время последней фотосессии им явно не пользовался (желтые или оранжевые светофильтры, продававшиеся в комплекте с фотоаппаратами «Зоркий», использовались для съемок на снегу в солнечную погоду). Этот интерес чужаков к фототехнике туристов, причем интерес замаскированный, неявный, без нарочитой порчи имущества и засветки пленок, — заставляет думать, что интересовал их всего один, вполне определенный фотоаппарат. И это был не фотоаппарат типа «Зоркий» с объективом «Индустар-22», каковых они отыкали аж 4 штуки, не проявив к ним особого интереса.

Противник, занятый обыском вещей туристов, к своему удивлению, обнаружил не один, а два фотоаппарата ФЭД, каждый из которых походил на тот, который он искал. Не зная, какой именно ему нужен, обыскивающий решил забрать оба, чтобы решить свою задачу наверняка. Если бы фотоаппарат был один, его можно было бы и не забирать, а ограничиться порчей либо хищением фотопленки. Вряд ли бы это вызвало особые подозрения будущих следователей — ну, подумаешь, оказался один из фотоаппаратов без пленки, что такого? Однако порчу или хищение пленок сразу в двух однотипных фотоаппаратах уже невозможно было объяснить стечением обстоятельств. Это рождало подозрения относительно целенаправленных действий по уничтожению фотоматериалов, отснятых именно ФЭДами. Понятно, что такие подозрения преступникам были совершенно не нужны. Так, из палатки исчезли фотоаппараты, которые, как мы считаем, принадлежали Тибо-Бриньолю и Колмогоровой. Видимо, кто-то из их владельцев принялся открыто фотографировать незнакомцев во время первого контакта, невольно разбудив их подозрения и, возможно, спровоцировав последовавшее нападение.

Специальный фотоаппарат Семена Золотарева иностранные агенты не нашли и найти не могли — тот все время висел на шее владельца и оказался унесен в долину Лозьвы. Вполне возможно, что свою работу Семен Золотарев проделал вполне успешно, и ему удалось сфотографировать явившихся на встречу людей, оставшись незамеченным. Именно поэтому он так дорожил своим вторым фотоаппаратом — его пленка подтверждала успешное выполнение поставленной задачи.

Итак, пока один из супостатов ползал впотьмах по палатке, подсвечивая себе фонариком, его напарник расположился у входа и в несколько приемов рассек скат, обращенный вниз по склону. Сделано это было с целью обеспечения контроля за окружающей обстановкой и исключения возможности скрытого возвращения туристов к палатке за вещами или нападения на обидчиков. Если иностранных разведчиков было трое, то еще один разместился в противоположном конце палатки, где также разрезал скат в нескольких местах (впрочем, для этого третий человек был не нужен, эти разрезы мог проделать тот из разведчиков, кто занимался обыском вещей, после того как закончил свое занятие и также принялся наблюдать за склоном).

Вся эта возня с вещами туристов — сбор на снегу, занесение в палатку и последующий обыск — вряд ли потребовала много времени. Думается, что на все про все ушло полчаса, вряд ли больше. Мы можем только гадать, как долго иностранные агенты предполагали оставаться в палатке — это, по большому счету, даже и неважно сейчас, поскольку развязку событий невольно ускорили сами туристы, разведя огонь под кедром.

Как уже отмечалось в настоящем исследовании, дерево это находилось несколько ниже зоны видимости из палатки, в своеобразном «кармане», обусловленном переменным рельефом местности. Тем не менее в темноте, при отсутствии Луны, отсвет костра, разведенного ниже границы видимости, не заметить было трудно. Появление огня внизу с очевидностью свидетельствовало о том, что изгнанные из палатки советские туристы не только не замерзли на склоне, но, напротив, достигнув границы леса, не без успеха борются за собственное выживание. Если люди без обуви, головных уборов, перчаток и верхней одежды продержались на морозе без огня один час, то какие могли быть гарантии того, что они не продержатся при наличии костра всю ночь? Очевидно, таких гарантий не существовало — советские туристы оказались намного более живучи, чем полагал их противник, а это открытие означало, что туристов придется умерщвлять принудительно, с грубым насилием, не полагаясь исключительно на воздействие мороза и ветра.

Примерно через час с момента изгнания дятловцев из палатки, то есть в 17 часов или несколько позже, их противник двинулся следом вниз по склону в сторону костра. Однако иностранным агентам приходилось считаться с тем, что огонь в лесу разведен сугубо для отвлечения их внимания и в то самое время, покуда они будут двигаться вниз, группа туристов (либо часть группы) возвратится к палатке и завладеет обратно собственным имуществом. Подобный маневр дятловцев представлялся весьма логичным и разумным шагом, едва ли не единственным, дававшим реальный шанс на спасение хотя бы нескольких членов группы. Поэтому супостат располосовал скат палатки от конька до боковой стенки, нанеся по меньшей мере 6 разрезов длиною около 1 м каждый (по меньшей мере 2 разреза из их числа были сделаны на расстоянии буквально 1 м от выхода из палатки. Выход, напомним, застегивался всего четырьмя (!) пуговицами, две из которых оказались расстегнуты. Зачем дятловцам надо было резать скат возле и без того полуоткрытого выхода, совершенно непонятно, но «лавинщиков», «гондольеров» и «бомберов» подобные логические нестыковки не смущают). Так появились эти странные и на первый взгляд совершенно бессмысленные разрезы; сторонники некриминальных версий считают их следствием попытки «эвакуации раненых». То, что эти прямолинейные разрезы невозможно было сделать на смятой, засыпанной снегом и придавленной к грунту холстине, «лавинщиков» совершенно не волнует. И то, что беглецы не имели при себе потребного количества ножей, тоже не смущает подобных исследователей (достоверно известно, что уходившая по склону группа имела 3 ножа — «финку» Кривонищенко и перочинные ножи Дятлова и Слободина; возможно, у кого-то имелся еще один или два ножа, которые не были найдены поисковиками, но в любом случае у беглецов явно не было при себе шести ножей. А это означает, что одним ножом делалось несколько длинных разрезов ската, что выглядит бессмысленной тратой времени, никак не ускорявшей эвакуацию тяжелораненых. Практически все ножи группы остались в вещах, брошенных в палатке, и впоследствии были там обнаружены. Совершенно непонятно, как в состоянии острой нехватки времени двумя или тремя ножами можно было так искромсать палатку, а самое главное — для чего? Ведь для эвакуации раненых был достаточен всего один длинный разрез ската!). Те повреждения палатки, которые обнаружены экспертизой и зафиксированы фотосъемкой, возможны лишь при умышленном ее разрезании на протяжении довольно длительного времени — минуты или даже более. Причем длинные разрезы в направлении сверху вниз могли появиться лишь в результате целенаправленной порчи имущества.

Что и говорить — очень неприятный вывод для сторонников некриминальных версий, но этот вывод — единственный непредвзятый.

Мы не можем знать в точности, видели или нет спускавшиеся от палатки разведчики замерзших на склоне Рустема Слободина, Зину Колмогорову и Игоря Дятлова. Вполне возможно, что их тела они отыскали позже — после того как, расправившись внизу с остатками группы, возвращались наверх. Но в том, что убийцы не только видели трупы замерзших на склоне людей, но и обыскивали их, сомнений быть не может. Игорь Дятлов найден в положении лицом вверх, что практически никогда не наблюдается в случаях смерти от переохлаждения (замерзающий, рефлекторно стремясь уменьшить площадь охлаждения, принимает «позу зябнущего человека» на боку или лицом вниз). Меховой жилет Игоря был полностью расстегнут, также были расстегнуты и два наружных кармана «на молниях», что выглядело очень странно (правда, объективности ради следует заметить, что в протоколе осмотра места преступления, составленном Темпаловым 27 февраля 1959 г., эти детали не зафиксированы). Не имела «позы зябнущего человека» и Зинаида Колмогорова, найденная в положении лежа на правом боку с вытянутой левой ногой и полусогнутой правой. Никакими агональными движениями такое странное положение тел не объяснить: движения в состоянии агонии хаотичны, имеют малую амплитуду и усилие и похожи скорее на судороги, нежели на движение конечностью в привычном понимании (ни о каких целенаправленных действиях вроде открытия карманов или расстегивания «молний» в состоянии агонии говорить не приходится). Не имел «позы зябнущего человека» и Рустем Слободин, лежавший хотя и на груди, но с вытянутыми в сторону левыми рукой и ногою. Между тем, согласно медицинской статистике, «поза зябнущего человека» отмечается примерно в 60 % случаев замерзания трезвых людей (у находящихся в состоянии алкогольного опьянения эта величина уменьшается до 10 %). Причем Слободин явно погиб от переохлаждения — под ним было найдено единственное «ложе трупа». Уж он-то должен был оказаться в упомянутой «позе зябнущего», поскольку человек принимает ее бессознательно, не обдумывая собственные действия. Так ведь нет! Никаких рациональных объяснений таким странным положениям тел замерзающих людей не отыскать, если только не согласиться с тем, что их тела переворачивались вскоре после смерти (т. е. до появления трупного окоченения, которое, как известно, развивается примерно через 12 часов с момента гибели).

Итак, мы считаем, что иностранные агенты — убийцы членов группы Игоря Дятлова — начали свое движение в долину Лозьвы после 17 часов и оказались там около 17:15–17:20. Располагая нормальной зимней обувью и снегоступами, они не испытывали тех затруднений с передвижением по каменистому заснеженному склону, что дятловцы, поэтому двигались значительно быстрее. Они не заметили «лежки» в ручье, оборудованной Золотаревым, и проскочили по следам группы прямо к кедру. И вот там супостата ждал серьезный удар — вместо группы из 9 человек у кедра оказались всего двое.

Можно лишь догадываться, каким был разговор у кедра, но у нас имеется мощное свидетельство того, что в отношении по крайней мере одного из туристов имели место жесткие, грубые насильственные действия, закончившиеся фатальным исходом. Юрий Дорошенко был насильственно умерщвлен в результате пытки, а Георгий Кривонищенко, скорее всего, имел возможность наблюдать эту расправу, все время оставаясь на дереве. Там он находился до тех пор, пока развившаяся в результате глубокого переохлаждения тканевая гипоксия не привела к утрате способности управлять своим телом, после чего Кривонищенко с дерева упал. Впрочем, обо всем по порядку.

Как известно, судебно-медицинский эксперт описал серую пену на лице Юрия Дорошенко, которая шла изо рта и носа погибшего молодого человека. Можно не сомневаться, что обнаружена была именно пена, а не следы рвотных масс, поскольку они сильно различаются и судебный медик никак не мог их спутать. Пена, выделяющаяся изо рта и носа, является грозным симптомом стремительно развивающегося отека легких, за которым в кратчайшее время может последовать смерть, если только не будут проведены специальные реанимационные мероприятия. Природа этого процесса может быть двоякой: отек легких может быть спровоцирован ростом внурикапиллярного гидростатического кровяного давления (так называемый гидростатический отек легких) либо последовать в силу повышения проницаемости стенок капиляров в альвеолах (так называемый мембраногенный отек легких). Последний вид отеков возможен при некоторых синдромах, которые развиваются при отравлении токсичными газами (хлор, фосген, пары ртути и т. п.), при панкреатите, почечной недостаточности и некоторых иных заболеваниях. Но во всех этих случаях мембраногенный отек все же довольно редок, наиболее часто он развивается при забросе в дыхательные пути значительного количества инородных веществ, например содержимого желудка или воды (при утоплении). Кстати, наличие стойкой мелкопузырчатой пены (как правило, белого цвета, реже розовой) в дыхательных путях трупа еще в 1870 г. было описано русским судебным медиком С. Крушевским как один из признаков утопления и получило впоследствии его имя.

К гидростатическому отеку легких могут привести некоторые тяжелые заболевания сердца и кровеносных сосудов, бронхиальная астма, пневмоторакс. Юрий Дорошенко не имел заболеваний, способных спровоцировать отек легких: у него не было ни астмы, ни тяжелого панкреатита, ни первичной венозной констрикции, ни митрального стеноза, ни иных болезней из этого же ряда. Мы это знаем абсолютно точно, поскольку Юрий учился на военной кафедре У ПИ, проходил соответствующую медицинскую комиссию, от которой скрыть подобные заболевания ему бы не удалось. Да и туризмом он не смог бы заниматься при всем желании, потому что первый же поход по горам с двухпудовым рюкзаком за плечами закончился бы для него трагически. Поэтому все попытки «исследователей» трагедии группы Игоря Дятлова отыскать у Юрия Дорошенко болезнь, способную объяснить появление серой пены, гроша ломаного не стоят. Дорошенко был здоров — это надо принять как данность и не выдумывать небылиц.

Однако пена из его рта и носа существовала и была несомненнолегочного происхождения — клейкая и устойчивая, поскольку не исчезла за все те дни, пока уральские ветры обдували лежавшее на пригорке тело. Не исчезла она и позже — во время транспортировки тела от кедра на перевал, к вертолету, и еще позже, во время разморозки тела в морге. Ее увидел и описал судмедэксперт Возрожденный, оставив тем самым исследователям трагедии туристической группы еще одну загадку, кажущуюся парадоксальной. Если отбросить безумные версии про утопление в безводной местности или отравление неким токсичным газом (почему другие дятловцы им не отравились?), то у нас остается единственное объяснение появления этой пены.

И объяснение это возможно только в рамках криминальной версии гибели группы.

Выделение красноватой (бурой) пены из легких возможно даже у совершенно здорового человека, каковым и был Юрий Дорошенко, при так называемом «карминовом» отеке легких. Явление это описал еще в 1878 г. известный французский судебный медик Александр Лакассань, поэтому иногда этот признак называют его именем. Надо сказать, что Лакассань сделал несколько важных открытий в области судебной медицины; в частности, он был первым, кто оценил криминалистическую ценность трупных пятен, связав их появление с положением тела покойного и временем смерти. Также Лакассань первым обратил внимание на ценность татуировок для идентификации человека и провел, пожалуй, первое в мире научное исследование европейских тату. На фоне безусловно огромного вклада Александра Лакассаня в развитие мировой судебной медицины открытие «карминового» отека легких как-то теряется и кажется несущественным. Между тем речь идет об очень интересном с медицинской точки зрения явлении.

Изучая трупы людей, погибших под завалами (шахтеров под землей либо погибших под руинами домов), Александр Лакассань обратил внимание на то, что некоторые из них погибали от удушия даже в условиях свободного доступа воздуха и не имея механических повреждений грудной клетки. Другими словами, ребра таких погибших оставались целы, легкие — не повреждены, а вот дышать человек почему-то оказывался не в силах. Лакассань связал это с тем, что грудь или живот заваленного человека оказывались под воздействием статической нагрузки, нарушавшей правильное циркулирование крови во внутренних органах. Уже при нагрузке в 50 кг на грудную клетку резко сокращается отток артериальной крови в большой круг кровообращения, в то время как приток крови в легкие продолжается. Давление крови в капиллярах легких начинает расти, в результате чего развивается гидростатический отек легких. Легочная ткань и отечная жидкость при вскрытии погибших в таких условиях людей имеют необычный ало-красный цвет, что и предопределило название этого вида отека («карминовый»).

Он развивается при безударном сдавлении туловища человека (т. е. на торсе трупа не остаются следы травмы) и характеризуется сравнительно медленным развитием асфиксии, которая в зависимости от внешних условий, величины нагрузки и места ее приложения может растягиваться на десятки минут.

Во всех странах мира, где созданы сколько-нибудь серьезные войска специального назначения, разработаны методики так называемых «интенсивных допросов» военнопленных, проводимых в полевых (т. е. необорудованных) условиях с целью скорейшего получения информации. Иногда их называют «экспресс-допросами» — название, воистину говорящее само за себя. Методические наставления и рекомендации по организации такого рода допросов, регламентирующие порядок их проведения, ныне тайны не составляют, хотя нельзя не отметить, что практически в каждой воинской части существуют свои «неформальные» хитрости для развязывания языков. Любой такой допрос начинается с того, что допрашиваемого приводят в положение лежа на спине, а руки фиксируют разведенными в стороны. Подобное положение гарантирует полную беззащитность и униженность допрашиваемого. Затем допрашивающий садится на грудь своей жертве, так что голова последней оказывается между его бедер, после чего и начинается собственно допрос, т. е. последовательный обмен вопросами и ответами. Если допрашиваемый отказывается от сотрудничества либо сообщает неверную информацию, то допрашивающий использует приемы физического воздействия или устрашения, арсенал которых весьма велик. Простейшим и весьма эффективным приемом такого рода является давление на глазные яблоки большими пальцами рук — это воздействие, не оставляя следов явного травмирования, способно подавить волю к сопротивлению и вызвать ужас даже у самых бесстрашных людей. Есть и другие простые, но действенные приемы: забивание в ухо карандаша, стачивание зуба надфилем или напильником, надрывание ушей и губ… продолжать можно долго, но техническая сторона организации такого допроса, полагаю, понятна — никаких там «пяток в огонь», мордобоя, все четко, функционально и максимально быстро.

Следует, однако, отметить, что и без специальных «пыточных» приемов интенсивный допрос является весьма и весьма болезненной процедурой в силу того, что допрашивающий постоянно сидит на груди допрашиваемого. Создаваемое таким образом статическое давление окажется провокатором того самого «карминового» отека легких, о котором было сказано чуть выше. То, что вес крепкого мужчины, облаченного в зимнюю одежду, с оружием в руках, может достигать (и заметно превосходить) центнер, представляется вполне разумным допущением. Такой мужчина в положении сидя создаст статическую нагрузку на грудь лежащего под ним человека, намного превосходящую 50 кг, которые Лакассань считал «порогом» развития «карминового» отека легких. Любой взрослый мужчина, сомневающийся в эффективности подобного воздействия, может провести эксперимент в домашних условиях — лечь спиною на пол и попросить кого-либо из домочадцев соответствующей комплекции сесть на грудь, вытянув ноги, и спокойно посидеть так некоторое время. Двух-трехминутный натурный эксперимент все расставит по местам и заметно обогатит жизненный опыт.

Итак, когда иностранные разведчики выскочили к кедру, они явно почувствовали себя обманутыми, не увидев возле костра всю группу. Вместо 9 человек там находились всего двое, причем один из них (Георгий Кривонищенко) либо сидел на дереве, либо успел туда залезть при приближении убийц. Поэтому оставшийся под деревом Юрий Дорошенко был подвергнут интенсивному допросу по всем правилам «диверсионной науки» — с приведением в положение лежа и статичным медленным удушением. Он должен был сказать, куда ушла вся группа и каков их план спасения, но он не ответил на заданные ему вопросы (и мы это докажем). Возможно, ему задавали и какие-то другие вопросы, например связанные с персональным составом участников, их родственными связями и пр., — мы этого знать не можем, да это знание и не даст нам понимания случившегося. Важно то, что расправу над Юрием Дорошенко могли наблюдать (по крайней мере, слышать) все члены группы, остававшиеся к тому времени в живых, поскольку расстояние от кедра до настила в овраге вполне перекрывается человеческим голосом. А крик под кедром в случае интенсивного допроса (считай, пытки) должен был стоять ужасный.

Положение допрашиваемого усугублялось общим охлаждением тела и потерей сил, вызванной борьбою с холодом. Кроме того, на быстрое развитие «карминового» отека повлияло то, что Дорошенко лежал на мерзлой земле, что усилило спазм сосудов и ускорило наступление фатальных последствий. Можно предположить, что агония задыхавшегося последовала довольно быстро — минут через 5–7 с момента начала допроса. Это вполне достоверная оценка, даже вполне возможно, что завышенная. В любом случае, убийцам пришлось прервать допрос, так толком его и не начав. Увидев, что у Дорошенко изо рта и носа пошла кровавая пена, мучители остановились и, возможно, даже предприняли простейшие меры по оказанию помощи — перевернули на грудь, постучали по спине, — надеясь, что это поможет восстановить дыхание. Но спасти Юрия Дорошенко могли только неотложные реанимационные мероприятия. Он скончался, лежа лицом вниз, в таком положении убийцы и оставили тело, но мы точно знаем, что сначала он лежал на спине и отек легких у него начался именно в этом положении, поскольку выделявшаяся пена стекала изо рта и носа вниз, на щеку, к уху. Кроме того, в волосах Юрия оказались найдены хвоя и мох, что было бы невозможно, если бы он все время находился лицом к земле.

Завершая разговор о насильственном умерщвлении Юрия Дорошенко, остается указать на два момента, важных для исключения возможных кривотолков. Во-первых, следует подчеркнуть, что «карминовый» отек легких не мог быть следствием лавины, завалившей его на склоне. Смерть молодого человека находилась в прямой следственной связи с отеком легких и была отделена от последнего очень незначительным промежутком времени. Если бы отек начался в палатке на склоне горы, то Дорошенко до момента наступления смерти никак не успел бы спуститься к кедру. И уж тем более не принял бы участия в разведении костра под деревом (чем он активно занимался, в этом нет никаких сомнений). Во-вторых, необходимо пояснить, что изменение первоначально алого цвета пены на серый объясняется разрушением кровяных телец в течение длительного времени, прошедшего с момента ее образования. Хорошо известно, что кровь на воздухе темнеет, так что приобретение пеной серо-бурого оттенка удивлять не должно. Для нас важно то, что изначально пена не была белой, а стало быть, в ней присутствовала кровь.

За допросом Дорошенко наблюдал — не мог не наблюдать — Георгий Кривонищенко. Как было написано выше, в момент появления противника у кедра он либо находился на дереве, либо успел вскарабкаться наверх. Действия его, несмотря на кажущуюся бессмысленность, были вполне рациональны: Георгий, скорее всего, понимал, что противник, хотя и грозит оружием, на самом деле не намерен его использовать. Снять же с дерева активно сопротивляющегося взрослого мужчину без применения огнестрельного оружия довольно проблематично, есть немалый риск получить травму (чего иностранные агенты, понятное дело, допустить не могли). Поэтому, вполне возможно, Георгий рассчитывал пересидеть некоторое время наверху в надежде, что какие-то события отвлекут преступников от дерева и он получит возможность спуститься, чтобы попытаться скрыться уже на земле. Впрочем, на что действительно рассчитывал Георгий, мы не знаем и знать не можем, так что его мотивация — всего лишь домысел, не имеющий прямого отношения к фабуле повествования.

Но мы точно знаем, что Георгий Кривонищенко залезал на кедр и в последние минуты жизни изо всех сил старался на нем удержаться. Тому в уголовном деле есть неожиданное свидетельство, к сожалению, никем из исследователей трагедии должным образом не оцененное. О чем идет речь?

Судмедэксперт Возрожденный, проводя вскрытие трупа Георгия Кривонищенко, обнаружил во рту покойного кусок эпидермиса размером 1 х 0,5 см. Он даже связал происхождение этого куска кожи со скальпированной раной на пальце правой руки. Все это выглядело так, словно погибший в момент агонии сжимал зубами пальцы — именно сжимал, стискивал челюстями, а не согревал, скажем, дыханием. Для чего же Гебргий мог грызть собственную руку?

Тут надо сказать, что в криминальной истории человечества сохранилось немало (многие десятки!) абсолютно достоверных примеров тяжелых самоповреждений кистей рук зубами.

Все они связаны с попытками человека ускорить наступление собственной смерти. Известно, что подавляющая часть заживо похороненных либо заживо замурованных людей наносили себе зубами тяжелые повреждения запястий и даже отгрызали кисти рук в надежде вызвать обильное кровотечение. К аналогичным саморанениям способны и душевнобольные. Однако при всей занимательности этой информации она нам ничего не дает, ввиду невозможности провести параллель с ситуацией, в которой оказался Георгий Кривонищенко. С ним явно происходило нечто иное. Но что именно?

Думается, ответ надо искать в неотвратимом переохлаждении организма, с которым столкнулся Георгий Кривонищенко. Понижение температуры тела автоматически приводит к замедлению всех биохимических реакций, в частности так называемого «тканевого дыхания». Количество кислорода, переносимого кровью в каждую клетку человеческого тела, начинает понижаться, в результате чего развивается явление, получившее в медицине название «тканевой гипоксии». Оно проявляется в виде внезапной сонливости, чувстве глубокой апатии, адинамии (нежелании двигаться), резкой слабости. При наступлении тканевой гипоксии активная борьба за жизнь, как правило, прекращается, хотя замерзающий некоторое время остается в сознании и отдает себе отчет в происходящем. Если в начале замерзания человек испытывает резкую боль в остывающих конечностях, то на этом этапе их чувствительность практически исчезает. А вместе с нею исчезает и способность к точным координированным действиям. Георгий в таком состоянии не мог держаться за ветви кедра, сжимая их ладонями, — руки его уже не слушались в должной степени, пальцы просто разжимались под весом тела. Но он мог охватить ствол или ветку рукою и, закусив зубами палец (или несколько пальцев, или край ладони), создать своеобразный «замок», удерживавший его от падения. Когда процесс переохлаждения зашел уже слишком далеко и Кривонищенко потерял сознание, то вместе с ним он утратил и контроль за своими действиями — это привело к тому, что зажатая зубами рука выскользнула, оставив скальпированный кусочек кожи во рту.

Если считать, что Кривонищенко и Дорошенко все время оставались под деревом одни и никакого «устрашающего фактора» рядом не было и в помине, то совершенно непонятно, почему никто из них ничего не предпринимал для самоспасения! Даже ощутив полный упадок сил и неспособность самостоятельно передвигаться, любой из них мог бы крикнуть: «ребята, умираю! замерзаю!», и к кедру обязательно примчались бы обутые и одетые Тибо и Золотарев. Спасти они, конечно, уже никого не спасли бы, но хотя бы унесли в овраг с продуваемого всеми ветрами пригорка…

Но не было этого. Не позвали на помощь товарищей, находившихся всего-то в 60–70 м, ни Георгий Кривонищенко, ни Юрий Дорошенко. И никто из друзей к ним сам не пришел, не поинтересовался, почему смолкли голоса и не трещит больше сухостой. Совершенно непонятное поведение, если только мы не признаем, что «устрашающий фактор», выгнавший туристов из палатки, спустился к ним вниз по склону. И все то время, пока Георгий Кривонищенко замерзал на кедре, под деревом стояли его убийцы.

Можно не сомневаться в том, что никто из них не пытался залезть на кедр, поскольку неудачное падение с дерева потенциально грозило серьезным травмированием, а это было недопустимо для иностранных агентов. Им предстоял многокилометровый бросок к железной дороге, а для этого все они должны были оставаться здоровы. Поэтому они просто ждали, пока упорный комсомолец замерзнет, возможно, шутили: «все равно свалишься, лучше сам слезай, мы тебя небольно убьем!» Возможно, напротив, разговаривали с ним вполне серьезно, ведь перед ними был тот самый связник, для встречи с которым они были заброшены в СССР: «Скажи, с какого момента ты работал под контролем Ка-Гэ-Бэ? Тот, усатый мужик, что первый убежал, он — тоже из Комитета? Слезай, не бойся, мы тебя мучить не станем, тебя свои же гэбисты замочат, а мы можем дать яд, если пожелаешь…».

Разумеется, подобные разговоры — это всего лишь литературный вымысел, но то, что какие-то разговоры между супостатом и Георгием Кривонищенко велись, сомнений почти не вызывает. Георгий умирал довольно долго — четверть часа или даже бо, лее, и поначалу еще мог отвечать на обращенные к нему реплики. Затем умолк, полностью сосредоточив таявшие силы и гаснувшее сознание на том, чтобы удержаться на дереве. Тогда-то он и стал стискивать зубами край правой ладони и пальцы, рассчитывая удержать непослушное тело от падения.

Но в конце концов руки его разжались и Георгий повалился вниз. От падения, видимо, он даже не пришел в себя; положение его на тот момент было столь плохим, что находившиеся под кедром агенты иностранной разведки сразу отказались от мысли его допросить. Вполне возможно, что Кривонищенко либо был уже мертв, либо был близок к этому. И вот тогда разведчики сделали с телом Георгия то, что старательно не замечают и даже не пытаются объяснить сторонники некриминальных версий, поскольку никаких некриминальных объяснений содеянное не имеет.

Они решили удостовериться в его смерти…

Речь идет об огромном ожоге левой голени Георгия Кривонищенко (границы ожога в пределах 31,0x10,0 см), причиненном через одежду. Кожа голени подверглась частичному обугливанию — такое возможно лишь при непосредственном контакте с открытым огнем (другими словами, кипяток такого воздействия не окажет). Но что интересно — тонкий хлопчатобумажный носок на левой ступне не сгорел в этом пламени! Это еще один интересный, парадоксальный, по-настоящему «говорящий» факт, который способен многое поведать о реальных событиях возле костра, но который всевозможные «исследователи» попросту игнорируют. Впрочем, если быть совсем точным, они изредка упоминают об этом странном ожоге, тут же объясняя его появление тем, что замерзший Георгий не чувствовал жара огня и совал руки-ноги в костер, получив в итоге такой вот фантастический во всех смыслах ожог. После столь нелепого объяснения, буквально в одну строчку, в одно предложение, «исследователи» считают, что все прояснили, и спешат дальше, с упоением рассуждая о слоях «фирнового» снега, морозе в -30 °C в ночь на 2 февраля 1959 г. и тому подобных абстрактных и непроверяемых ныне вещах, на ходу опровергая друг друга. Но вот вопрос всем альпинистам, верхолазам, водолазам, объездчикам лошадей, туристам со стажем и без, мастерам спорта и мастерам не-спорта, а также сторонникам версии нападения лосей: как можно прожечь кальсоны на голени, обжечь до обугливания кожу, но при этом не сжечь в огне носок?

Господа «исследователи», скалолазы и водолазы, мастера спорта и не-спорта могут как угодно располагать обладателя ноги у костра — сидя, стоя, лежа на боку и даже стоя на голове, — но ни в одном из этих положений подобное повреждение от огня естественным образом получить невозможно. Либо кальсоны сгорят вместе с носком, либо не сгорят вообще — человек отдернет ногу и ужасного ожога просто не получит. Но тут надо сразу сделать немаловажное уточнение — на самом деле на ноге Георгия Кривонищенко прогорели не одни только кальсоны, но еще и тонкие хлопчатобумажные спортивные штаны (об этом чуть позже). То есть задача с точки зрения физики еще более усложняется — прогорают по меньшей мере два предмета одежды, кожа на голени обугливается (причем на довольно приличной площади!), а носок, расположенный рядом с источником открытого огня, не сгорает. Как такое возможно при естественных комбинациях взаимного расположения ноги и источника огня?!

Вообще-то говоря, никак. Но тем не менее такое вот странное повреждение можно получить буквально за 20–30 секунд.

Подобный прожог возможен в том случае, если на ногу положить горящую хвойную ветку — она дает сильный жар, но быстро прогорает. Носок и лодыжка Георгия Кривонищенко были в довольно толстом слое снега, причем подтаявшем изнутри и образовавшем ледяную корку еще тогда, когда ступня не успела остыть и имела довольно высокую температуру. Эта снежно-ледяная «шуба» толщиною 1,5–2 см уберегла тонкий хлопчатобумажный носок от прожигания — снег не успел растаять, а если и успел, то мокрый носок не успел просохнуть (любой мокрый предмет перед возгоранием должен высохнуть). Между тем штаны и кальсоны Георгия не имели такой защиты и под воздействием жаркого пламени хвойной «лапы» прогорели в считанные секунды. Но суммарное время воздействия огня исчислялось не секундами, а десятком или двумя десятками секунд, поскольку при менее длительном воздействии пламени обугливание кожи получить нельзя (разумеется, мы не рассматриваем высокотемпературные источники тепла вроде электрических тиглей, газовой сварки, ацетиленовых горелок и т. п., каковых в уральской тайге быть не могло).

Эту горящую хвойную «лапу» возложили на голень Кривонищенко, когда тело его находилось в положении «лежа на спине». Если бы нижняя часть ноги Георгия угодила в костер, мы бы увидели опоясывающий ожог. А этого нет, у Георгия ожог именно со стороны голенной кости.

Однако странности, связанные с прожогом одежды и ожогом кожи, этим далеко не исчерпываются! Главное открытие таится впереди.

Помимо упомянутого хлопчатобумажного трико и кальсон на Георгии Кривонищенко были еще одни штаны — те самые, с радиоактивной пылью, которые в итоге оказались найдены на Александре Колеватове. Нам известна особенность этой детали одежды — в отличие от обычных тонких спортивных штанов, эти не имели внизу петли, охватывающей пятку, другими словами, нижняя часть штанин фиксировалась на ноге резинкой (поэтому в тексте радиологической экспертизы эти штаны названы «шароварами», хотя, строго говоря, это не были шаровары в привычном понимании). Нам известно, что «шаровары» были «сильно рваные и местами обожжены» (из текста судмедэкспертизы Возрожденного). Однако ни о каком прожоге этих штанов размером 31 х 10 см и речи нет, Возрожденный, скрупулезно описывавший разрывы и разрезы одежды, в данном случае подобного повреждения не зафиксировал.

И вот какой казус получается у мастеров «некриминальных версий»: наружные штаны («шаровары») Кривонищенко без прожога, тонкие спортивные хлопчатобумажные штаны под ними — с прожогом, и кальсоны, которые ближе всего к телу, вообще сожжены от колена вниз. О коже на голени с обугливанием и напоминать, пожалуй, не стоит. Как такое может быть? Что должен был делать Георгий Кривонищенко со своими ногами и штанами, чтобы получить подобные повреждения естественным образом?

Объяснений этому сторонники некриминальных версий придумать не могут, потому и не объясняют.

Однако простое и логичное объяснение находится очень просто и быстро, как только мы согласимся с предположением, что под кедром к моменту смерти Георгия Кривонищенко находились люди, враждебные ему и всей группе Игоря Дятлова. После того как умерший (или агонизирующий) Георгий упал с дерева рядом с догоревшим костром, его противники должны были убедиться в том, что тот не симулирует смерть. Вполне разумная предосторожность, согласитесь. В боевых (или полевых) условиях знающие люди такую проверку осуществляют предельно просто — раскрывают проверяемому веки и к глазному яблоку с некоторым нажимом прикладывают палец: считается, что если человек жив, то рефлекторное движение глаза покажет это. Кроме того, нажим на глазное яблоко мертвого человека приводит к изменению формы зрачка — он становится овальным (это так называемый «признак Белоглазова» — самый достоверный ранний признак наступления смерти.) У данного весьма эффективного и быстрого в реализации способа есть только один недостаток — он хорошо заметен на свету, но вот в темноте можно банально не увидеть реакцию глазного яблока.

Поэтому иностранные разведчики воспользовались другим незатейливым приемом, известным еще со времен Древнего мира (считается, что таким способом проверяли смерть гладиаторов после боя), — они приложили к ноге зажженную еловую (или пихтовую) лапу. Поскольку наломанный дятловцами лапник лежал вокруг кедра буквально навалом, кто-то из разведчиков взял хвойную ветку шириной 20–30 см и бросил ее на угли костра. После того как она вспыхнула, этот человек подступил к телу Кривонищенко и задрал вверх (до колена или выше) левую штанину, рассчитывая обнажить ногу. Это было нетрудно сделать, поскольку низ шаровар был на резинке и не фиксировался на ноге, но… под «шароварами» оказалось спортивное трико, которое невозможно было задрать наверх (штаны имели петлю, охватывавшую пятку). Чтобы не возиться с этими штанами, человек просто бросил горящую ветку лапника на голень. Та горела секунд 15–20, может, чуть больше, прожгла спортивные штаны, кальсоны, обожгла ногу… но носок не прожгла и «шаровары», задранные вверх, не прожгла тоже.

Именно поэтому Александр Колеватов некоторое время спустя воспользовался этими штанами.

Упомянутый носок на левой ноге Георгия Кривонищенко особенно примечателен в контексте наших рассуждений еще и потому, что края его были частично обожжены и разорваны. То есть носок на левой ноге явно оказался под сильным температурным воздействием, но оно было недолгим и не растопило снег, покрывавший носок. Подобное необычное воздействие возможно именно при использовании горящего лапника.

Иностранные агенты, разумеется, не подбрасывали веток в костер — он им был попросту не нужен. Поэтому все то время, пока они допрашивали Юрия Дорошенко и дожидались гибели Георгия Кривонищенко, горение поддерживалось за счет хвороста, набросанного изначально дятловцами. После того как тот прогорел, костер закономерно затух. Случилось это примерно через час после начала горения — это определили еще поисковики, видевшие кострище в конце февраля 1959 г., и это утверждение полностью соответствует нашей версии развития событий. Таким образом, если считать, что костер под кедром был разожжен около 17 часов или чуть позже, то погас он в районе 18 часов. К этому времени оставались живы только те из дятловцев, кто прятался в «схроне» у ручья.

После расправы над туристами у кедра убийцы оказались в неприятной для них ситуации, поскольку явно не знали, в каком направлении двигаться дальше. Нужной информации ни от Дорошенко, ни от Кривонищенко эти люди не получили, а самостоятельно отыскать путь к ручью они не смогли — об этом явственно свидетельствует тот факт, что к «настилу» они в тот момент не вышли. Свидетельством в пользу этого соображения является то, что между гибелью последней четверки дятловцев и убийством Кривонищенко и Дорошенко имел место некоторый интервал времени. Его протяженность трудно оценить количественно — это могли быть и несколько десятков минут, и несколько часов, — но интервал этот имел место безусловно, ведь именно в это время тела Дорошенко и Кривонищенко подверглись раздеванию.

Почему убийцы не заметили прямой дороги к настилу в овраге? Ответов может быть несколько, и первое, что приходит на ум в качестве объяснения — плохая видимость (темнота, возможный снегопад), переменный рельеф лесистой местности (кусты и деревья мешали оценить общую картину места преступления) и, наконец, загроможденность прилегающей территории «лишними» следами. Если предположение об активных действиях в районе кедра по крайней мере 5–6 членов группы Игоря Дятлова справедливо, то понятно, что результатом их деятельности явилось большое количество разнообразных следов — это могли быть и обломанные ветки, и следы их волочения и, наконец, хаотичные следы ног. Этот «следовой шум» определенным образом мог помешать иностранным разведчикам разобраться в том, куда же ушли остатки группы. Кроме того, мы не знаем, какой силы был ветер на пригорке у кедра, вполне возможно, что интересовавшие убийц следы оказались к тому моменту задуты снегом и не привлекали к себе внимания. Есть еще одно соображение, которое следует иметь в виду, — прямой следовой дорожки к ручью в овраге в тот момент могло просто не существовать. Золотарев, отправляясь на создание «лежки», скорее всего, не зашагал туда напрямую, а вышел к оврагу «по дуге», другими словами, прошелся по прилегающему к кедру участку леса, выбирая оптимальное место, чтобы «нырнуть» в низинку. Обувь и одежда позволяли ему совершить такую прогулку без особенных неудобств. А если поиском места для убежища занимался также и Николай Тибо-Бриньоль (как еще один обутый член группы), то следы от кедра могли расходиться в нескольких направлениях веером, что, разумеется, мешало преследователям определить правильное направление поиска ушедших.

В любом случае, иностранные разведчики взяли от кедра неверный след и первоначально ушли не в сторону настила. Оставшиеся в живых использовали этот «прокол» противника рационально — убедившись, что убийцы удалились, по крайней мере двое из четверых туристов покинули свое укрытие и вышли к кедру, чтобы воспользоваться одеждой погибших товарищей. Именно тогда с трупа Кривонищенко были сняты китайский свитер и штаны-«шаровары», имевшие на себе радиоактивную пыль и предназначенные для так и не состоявшейся передачи иностранным агентам. Помимо этого с Георгия были сняты и черные хлопчатобумажные штаны, надетые под шаровары. Было частично раздето и тело Дорошенко — с него стащили штаны и джемпер. Возможно, с погибших были сняты еще какие-то крупные вещи — утверждать это в точности невозможно, поскольку нам неизвестно, во что именно они были облачены. Мужчины перенесли тело Георгия Кривонищенко на несколько метров в сторону от кедра, уложив его рядом с Юрием Дорошенко, — именно фактом такого посмертного переноса и объясняется странное на первый взгляд расположение трупов (Кривонищенко лежит параллельно Дорошенко, но его левая нога отведена в сторону и заброшена на ногу последнего). Во время переноски либо раздевания тела Георгия Кривонищенко с его правой ноги сполз хлопчатобумажный носок (видимо, ногу ухватили за самый край пятки), и этот носок, разумеется, никто уже не стал надевать обратно на труп — его просто бросили в прогоревший костер, где спустя четыре недели он был обнаружен поисковиками.

То, что не сгоревший хлопчатобумажный носок с правой ноги Кривонищенко поисковики найдут в углях костра, является весьма важным свидетельством того, что оставшиеся в живых члены группы вернулись к кедру и приступили к своей скорбной работе по раздеванию тел товарищей спустя значительное время после затухания костра. Если отказаться от некриминальных версий, то совершенно непонятно, чем обусловлен этот интервал времени, чем таким важным занималась в овраге четверка, что не помчалась на помощь товарищам у кедра, едва заметив исчезновение света костра? Возникает и другой интересный вопрос: почему свою неприятную работу по раздеванию трупов члены группы проводили впотьмах? Между тем оба вопроса находят логичные и достоверные объяснения, едва только мы допустим, что у кедра некоторое время находились убийцы и четверка туристов, прятавшихся в овраге, просто-напросто дожидалась их ухода.

Расположение тел погибших у кедра Георгия Кривонищенко и Юрия Дорошенко однозначно указывает на посмертные манипуляции с трупами. Тела уложены параллельно, головы сориентированы в одну сторону, сцена преступления выглядит упорядоченной. Телам не приданы непристойные позы, нет признаков, характерных для тех «игр с трупами», что демонстрируют организованные убийцы. Это заставляет думать, что переносившие труп Кривонищенко люди испытывали к погибшим сострадание, жалость и уважение. Это были не убийцы, это были его товарищи по несчастью. В последний час своей жизни эти люди, как смогли, постарались облагородить посмертное ложе своих погибших друзей.

Думается, что первоначально к кедру подошли двое лучше всего одетых мужчин, т. е. Семен Золотарев и Николай Тибо-Бриньоль. От них вполне оправданно было ожидать наибольшей мобильности. Для этой пары описанные выше манипуляции с телами — перенос трупа Кривонищенко и раздевание тел погибших — не представило больших затруднений. Покончив с этим, мужчины двинулись обратно к ручью. По дороге они обнаружили, что черные хлопчатобумажные штаны Кривони-щенко имеют большой прожог на голени. Тогда мужчины, недолго думая, имевшимся в их распоряжении ножом разрезали штаны пополам по продольному шву. Прожженную штанину они бросили в лесу как ненужную; там-то ее и отыскала в начале мая 1959 г. собака мансийского охотника Курикова. Вторую штанину они унесли с собою в овраг.

Добытые вещи были размещены на настиле поверх пихтовника для улучшения изоляции сидящих от снега. Сложенная в несколько слоев одежда образовала по углам настила 4 места, на основании чего мы можем не сомневаться в том, что на настиле вся четверка хотя бы некоторое время размещалась в полном составе. Итак, по углам были разложены:

— китайский шерстяной джемпер бежевого цвета;

— штаны коричневого цвета, сильно разорванные;

— шерстяной свитер коричневого цвета;

— одна штанина черных хлопчатобумажных штанов.

В то же самое время членами четверки были надеты штаны-«шаровары» и свитер (либо два свитера) Кривонищенко, имевшие на себе радиоактивную пыль. Вполне возможно, в это же время происходило перераспределение одежды внутри группы, благодаря чему мы видим определенную сбалансированность. Обутые Золотарев и Тибо-Бриньоль имели на ногах, как мы знаем по результатам вскрытия, всего по одной паре шерстяных носков (если совсем точно, то у Золотарева на левой ноге два носка, на правой — один, а у Тибо в правом валенке — сбившийся носок, так что на обоих приходилось в сумме три пары шерстяных носков). Представляется почти невозможным, чтобы они носили в зимнем походе обувь всего с одной парой носков. Скорее всего, обутые члены группы сняли по одной паре носков и отдали их товарищам (на Дубининой были две пары носков плюс один прожженный, а Колеватов имел три пары хлопчатобумажных носков и одну — шерстяных, то есть всего четыре). Подобный же дисбаланс можно видеть и в верхней одежде: у Тибо под теплой меховой курткой всего только один свитер и майка, на Золотареве под меховым жилетом и байковой курткой, являвшимися верхней одеждой, были надеты хлопчатобумажный свитер (сейчас бы его назвали «бодлоном» или «водолазкой») и пара маек (одна из них с рукавами). Между тем Дубинина была найдена в мае 1959 г. в двух шерстяных свитерах, рубашке-ковбойке и трикотажной майке. Торс Колеватова тоже был защищен очень даже неплохо (на фоне Золотарева и Тибо), пожалуй, Александра в этом смысле можно считать обеспеченным одеждой лучше всех: под его лыжной курткой были надеты свитер трикотажный (тот, который «бодлон»), свитер шерстяной, ковбойка хлопчатобумажная и рубашка с начесом. Вот только не имел Александр головного убора, рукавиц и обуви.

При изучении состава одежды всех четверых членов группы приходишь к убеждению, что они тщательно проанализировали ресурсы, имевшиеся в их распоряжении, и постарались добиться наиболее предпочтительного в их понимании баланса. В самом деле, наиболее мобильные (потому что обутые!) Золотарев и Тибо-Бриньоль на момент обнаружения их трупов имели сравнительно слабо защищенный торс. Зато у них были обувь и головные уборы, а у Николая Тибо-Бриньоля еще и пара вязаных перчаток. Выражаясь языком современных геймеров, обувь — это серьезный бонус к выживаемости героя; Золотарев и Тибо-Бриньоль могли согреваться движением — приседать, бегать, двигаться по лесу в целях разведки обстановки… Как ни крути, а обувь — великая вещь, особенно русской зимою (невольно вспоминается Александр Васильевич Суворов с его бессмертным «держи ноги в тепле, а голову — в холоде»). Людмила Дубинина и Александр Колеватов, напротив, лишены были обуви, но имели сравнительно неплохо утепленный торс (Людмила, кроме этого, имела на голове вязаную спортивную шапочку). Вот эта «взаимодополняемость» в одежде, думается, возникла не случайно, а явилась результатом целенаправленных действий членов группы по выравниванию имевшегося изначально дисбаланса в одежде. Это выравнивание должно было обеспечить общее выживание членов группы в условиях понижения температуры и приближения ночи.

В целом можно уверенно утверждать, что группа была достаточно утеплена для того, чтобы пережить ночь в полном составе. Наименее одетая Людмила Дубинина сразу после спуска, еще при разведении костра под кедром, оптимальнейшим образом решила свою главную проблему — отсутствие обуви, разрезав пополам шерстяную кофточку и замотав получившимися «портянками» лодыжки (напомним, под ними у нее были по паре шерстяных и хлопчатобумажных носков). В том, что эта манипуляция была ею осуществлена еще тогда, нас весьма красноречиво убеждает прожог, зафиксированный Возрожденным на одной из этих самодельных портянок. В принципе, Людмила с наибольшей вероятностью (в сравнении с другими членами группы) могла получить обморожения конечностей, но в любом случае они представляли собою «угрозу с отложенными последствиями» и не могли помешать ей дожить до утра. Не следует упускать из вида и то обстоятельство, что группа находилась в «аэродинамическом кармане» ниже поверхности земли, да и притом в лесной зоне, а это значит, что при любом направлении и скорости ветра он не беспокоил четверку на настиле.

Завершая разговор о распределении одежды между членами «четверки», нельзя не остановиться на обстоятельстве, немало смущающем некоторых интересующихся историей гибели группы, и особенно тех из них, кто только начал разбираться в обстоятельствах дела. Речь идет о пресловутом «раздевании Людмилы Дубининой» Семеном Золотаревым. Миф — а это именно миф — основан на хитро сформулированном пассаже из постановления о прекращении уголовного дела, датированного 28 мая 1959 г., дословно звучащем так: «Погибшие Тибо-Бриньоль и Золотарев обнаружены хорошо одетыми, хуже одета Дубинина — ее куртка из искусственного меха и шапочка оказались на Золотареве, разутая нога Дубининой завернута в шерстяные брюки Кривонищенко». Именно из этого фрагмента еще несколько лет назад выросла версия о Золотареве-уголовнике, безжалостно отобравшем последнюю одежду у самого слабого члена группы.

Что хочется сказать по существу? Хитроумно составленное постановление о прекращении дела уже охарактеризовано в настоящем исследовании достаточно полно и притом заслуженно негативно. Следователь Иванов сумел сваять документ, вступающий по многим пунктам в прямое и притом явное противоречие с обстоятельствами, зафиксированными расследованием (чего только стоит выдуманное прокурором-криминалистом словосочетание «самодеятельный поход»!). Напортачил следователь и с описанием одежды погибших, непонятно, правда, что мешало ему открыть акты судебно-медицинских экспертиз и уточнить, кто из погибших как именно был одет. Чего только стоит окончание предложения «разутая нога Дубининой завернута в шерстяные брюки Кривонищенко». Из нее можно заключить, что разута была лишь одна нога Дубининой (а это не соответствует действительности!) и что для ее утепления погибшая использовала штаны Кривонищенко, что тоже неверно.

Возрожденный, лично раздевавший трупы, вполне определенно описал «серый тестяной обожженный лоскут из кофты с рукавом», следователю надо было лишь открыть этот документ и прочесть его (чем прокурор-криминалист, видимо, не стал себя утруждать). Так что рассуждения Иванова о том, кто во что был одет, недорогого стоят.

В силу вышеизложенного многозначительному упоминанию следователем-криминалистом «курточки из искусственного меха», якобы принадлежавшей Дубининой, но почему-то обнаруженной на Золотареве, вряд ли стоит придавать слишком большое значение. Это всего лишь очередной прокурорский ляп в ряду полудюжины других, куда более существенных. На самом деле Семен Золотарев все время оставался в собственной куртке из искусственного меха, а куртка Людмилы Дубининой из того же материала была снята ею на склоне во время принудительного раздевания группы. Преступники внесли ее внутрь палатки, где в конце февраля поисковики и обнаружили куртку, после чего прокурор Темпалов внес ее в список вещей, найденных в палатке, разумеется без указания принадлежности.

Причем предположение о принадлежности Людмиле вязаной шерстяной шапочки, найденной на голове Золотарева, мы оспаривать не будем, ибо ее добровольная передача вполне могла иметь место. Автор показал, надеюсь, вполне убедительно, что остававшаяся в овраге четверка пыталась сбалансировать одежду и в этом контексте передача шапочки, возможно, не была лишена смысла (если у Людмилы на голове изначально их было две). В любом случае, версия о «злобном Золотареве, запугивающем и раздевающем на морозе бедную девушку», не заслуживает ни малейшего доверия: если бы что-то подобное случилось, то одежды лишились бы и остальные члены группы (у Колеватова можно было отобрать свитеры и носки, а у Тибо- Бриньоля — как минимум, перчатки). Понятно, что после подобной подлости Золотарева группа распалась бы и мы бы точно не увидели на настиле сидячие места на четырех человек.

После этого несколько затянувшегося, но неизбежного отступления вернемся к описанию цепи событий, как они видятся с точки зрения версии «контролируемой поставки».

Пока вся четверка сидела на настиле, среди туристов, безусловно, имел место обмен мнениями. Теперь, когда стало ясно, что нападавшие спустились с горы и явно имеют цель уничтожить всю группу, от ответа на вопрос «что делать?» зависела судьба каждого. Мы можем не сомневаться в том, что четверка туристов предприняла попытку написать записки с кратким изложением случившегося — для этого группа имела и возможности, и время. Помимо карандашей и блокнота Колеватова, с которыми, по словам знавших его людей, тот никогда не расставался, два карандаша имелись у Дубининой. Кроме того, у Дубининой имелись и 35 рублей, которые можно было использовать в качестве бумаги для записок. Однако, как мы знаем из результатов следствия, никаких записок на телах погибших найдено не было, как не был найден и блокнот Александра Колеватова. Как представляется автору, указанное обстоятельство является очень серьезным доводом в пользу того, что тела погибших туристов подвергались тщательному посмертному обыску.

Так выглядела диспозиция на 18:30–18:45 (приблизительно). Что же происходило дальше?

В какой-то момент Людмила Дубинина и Николай Тибо-Бриньоль решились на повторную вылазку к кедру, т. е. произошло очередное дробление группы. Невозможно сказать, чем именно объяснялось разделение «четверки», был ли это временный шаг или туристы решили разойтись до утра и действовать далее автономными парами в надежде, что это вдвое увеличит шансы на выживание. Какова бы ни была истинная причина этого поступка, к кедру отправились двое. И одной из этих двух была Людмила Дубинина. Причиной вылазки, скорее всего, явилось намерение воспользоваться последней одеждой, еще остававшейся на телах Кривонищенко и Дорошенко.

При себе ушедшие имели «финку» Кривонищенко, которая была найдена и унесена еще при первом посещении кедра (когда тело Георгия было перенесено и уложено рядом с трупом Дорошенко. Впрочем, нельзя исключать и того, что «финка» оказалась в распоряжении «четверки» еще раньше, ведь нож мог отдать ушедшим к оврагу Колеватову, Тибо и Дубининой сам владелец для того, чтобы они с наименьшими затратами сил нарезали пихтарник для настила). Честно говоря, логичнее было бы видеть этот нож в руках Золотарева — и вовсе не в силу его военного прошлого (само по себе оно не гарантировало умения владеть холодным оружием), а потому, что, как выпускник физкультурного вуза, тот являлся инструктором по фехтованию и рукопашному бою. Сейчас мало кто знает, что в военные и послевоенные годы в гражданских физкультурных вузах СССР преподавались специальные дисциплины по так называемому прикладному фехтованию и штыковому бою, а также рукопашному бою. Выпускники вузов, в свою очередь, должны были их преподавать советской молодежи в школах и ФЗУ в рамках подготовки будущих воинов к службе в Вооруженных силах. Первый учебник по спецкурсу «Фехтование и рукопашный бой» для студентов гражданских физкультурных высших учебных заведений был издан в 1940 г. (автор Булочко). Поэтому мы можем не сомневаться в том, что Семен Золотарев мог вполне профессионально обращаться с финским ножом и имел представление об основных правилах и тактических уловках ножевого боя (во всяком случае, много лучше Тибо-Бриньоля).

Нож, однако, был в руках именно Тибо. Почему так случилось, мы объяснить не можем… просто так случилось. Следует помнить о том, что коммуникативные отношения внутри группы (подчиненность добровольная и вынужденная, симпатии на основе сексуального предпочтения, демонстративный вызов и демонстративное подчинение и т. п.) для нас сейчас остаются нюансами, не до конца ясными. Есть некоторые принципиальные вопросы, на которые ныне — в 2012 году — мы уже вряд ли получим ответы.

Людмила и Николай беспрепятственно вышли к кедру и тут столкнулись с препятствием, сложность которого явно недооценили. Они поняли, что их сил не хватит для быстрого раздевания погибших — тела надо было двигать, переворачивать, расстегивать пуговицы рубашек (причем как на груди, так и на рукавах). И все эти манипуляции надлежало осуществить в темноте и желательно как можно скорее. До этого дятловцы, напомним, уже переносили тело Кривонищенко и раздевали погибших, но тогда под кедром находились двое мужчин. Теперь же малорослому и худенькому Тибо при попытке перевернуть труп Дорошенко осталось только рукой махнуть: куда там! Кроме того, вполне возможно, что проявился еще один фактор, столкнуться с которым члены группы не ожидали. Речь идет о трупном окоченении, которое, как известно, на трупах крупных, атлетически сложенных людей выражается весьма резко (особенно если перед гибелью им приходилось пережить период интенсивной мышечной работы, сопровождаемой усиленной выработкой молочной кислоты — это как раз случай Дорошенко). Считается, что трупное окоченение начинает проявляться через 2 часа с момента смерти, но это осредненное время, так что нельзя исключать того, что уже через час с момента смерти плечевой пояс и руки Юрия Дорошенко если и не были полностью скованы окоченением, то отчасти все же потеряли подвижность в суставах. А потому снять с него рубашку-ковбойку обычным способом стало практически невозможно.

Но выход все же нашелся благодаря смекалке и наличию ножа — используя «финку», Николай или Людмила отрезали рукава рубашки-ковбойки Дорошенко. Причем отрезавший приноровился к своей работе не сразу, отчего на обеих руках Юрия осталось довольно много мелких порезов (примерно с десяток). Тот факт, что свитера погибших были сняты без разрезания ножом, а рукава ковбойки Дорошенко пришлось отрезать, наводит на мысль, что эти детали одежды добывались разными людьми, и притом с довольно большим перерывом во времени.

Добытые рукава теплой рубашки являлись ценным трофеем — их можно было использовать в качестве рукавиц (завязав с одного конца). И в этом смысле рубашка Кривонищенко, точнее ее рукава, тоже представляла интерес для живых. Однако их отрезать явившиеся под кедр не успели, и в этом им могло помешать только одно обстоятельство — появление в непосредственной близости убийц. Последние, сделав безрезультатный забег по прилегающему району и не обнаружив недостающих членов группы, скорее всего, вернулись к кедру. И столкнулись там с Людмилой Дубининой и Николаем Тибо.

Дальше произошло то, что и должно было произойти — вооруженный ножом Тибо попытался остановить противника, рассчитывая ценою своей жизни дать Людмиле время оторваться от неизбежной погони. Возможно, он крикнул ей «беги!» или что-то в этом роде.

Но убежать ей не удалось — Тибо был обезоружен моментально, буквально одной связкой приемов. Его правую руку взяли на жесткий болевой прием, вывернув в локтевом суставе, именно в ходе его выполнения и появился тот самый синяк на нижней трети плеча (кровоподтек размером 10 х 12 см несколько выше локтя), о происхождении которого в этом очерке уже было написано. Понуждаемый острой болью в вывернутой руке, Николай оказался вынужден лечь на землю, после чего его тут же добили ударом колена в правый висок. Кто это сделал — тот ли, кто удерживал болевым приемом, или его напарник, — мы не знаем; с точки зрения борцовской техники такой удар мог нанести любой из противников Николая. Тибо после этого жил некоторое время, возможно, с десяток минут — это время определялось скоростью распространения кровоизлияния внутри черепной коробки, но все оставшееся время жизни Николай находился уже без сознания и был полностью обездвижен.

Убийцы бросились в погоню за Людмилой Дубининой. Та бежала в направлении настила в ручье, и скрыться ей не удалось; видимо, имевшаяся в ее распоряжении фора была совсем небольшой. Ее догнали примерно в 10–15 метрах от ручья, примерно там, где оказалась найдена свалившаяся с ее ноги половинка кофточки. Эта половинка, как красный свет светофора, сразу приковывает внимание и сигнализирует об очень многом. Если бы Людмила Дубинина свободно располагала собой, она бы непременно вновь намотала на ногу эту тряпицу, ибо та спасала ее от обморожения (более важной задачи, как спастись от холода, у Людмилы в тот момент не было — это в том случае, разумеется, если считать причиной гибели группы некриминальный фактор). Но после того как «самодельная портянка» свалилась с ноги, Людмила не повязала ее обратно — очевидно, потому, что сделать это в сложившихся обстоятельствах было совершенно невозможно. Людмила либо бежала, спасая свою жизнь, либо отчаянно боролась, либо была мертва (и кусок располовиненной кофточки свалился с ноги уже при транспортировке трупа). В любом случае оброненная на пути к оврагу с ручьем половинка кофточки свидетельствует о крайнем неблагополучии ее обладательницы, и мы вряд ли ошибемся, если предположим, что эта потеря связана с последними минутами жизни Люды либо ее смертью. И, что бы не случилось с Дубининой, это произошло вне настила и вне оврага.

Людмила получила самые ужасные ранения из всех членов погибшей группы. Попытки объяснить отсутствие глаз, языка и диафрагмы рта действием водного потока в ручье, якобы «вымывшего» эти органы, нельзя считать удовлетворительными. Воздействие воды на организм хорошо известно и подробно описано много десятилетий тому назад — вода отслаивает эпидермис, разрушает легкие (кстати, по степени сохранности легких судмедэксперт Возрожденный и определил продолжительность пребывания трупов последней четверки в воде — менее 15 суток), но никак не уничтожает глаза и язык. И уж тем более вода не способна «вымыть» две плотных, гладких, симметрично расположенных и имеющих сложную конфигурацию мышцы mylohyoideus, образующих так называемую диафрагму рта. Если вода действительно могла столь разрушительно действовать на человеческую плоть, то в первую очередь это проявилось бы в «вымывании» ушных раковин — уж они-то хуже всего прикреплены к телу. Однако у всех четверых дятловцев, найденных в ручье, уши, как мы знаем, оставались на своих местах. Да и не существует в природе никакого «вымывания» водным потоком человеческих органов или частей тела — судебной медицине подобное явление неизвестно. Сам же нелепый эвфемизм «вымывание языка» выдуман многомудрыми «исследователями» трагедии группы Дятлова в потугах изобрести некриминальное объяснение чудовищным телесным повреждениям Людмилы Дубининой. Ибо, повторюсь, не существует понятия «вымывание языка» ни в отечественной, ни в иностранной судебной медицине.

Строго говоря, отсутствие глаз и языка у Дубининой и глаз у Золотарева — это могильный крест не только на «лавинной» теории господина Буянова, но и всех прочих некриминальных версиях. Или, если угодно, осиновый кол в сердце; метафора, может, и жесткая, но точная. Именно поэтому авторы всех этих «лавинных», «фирново-досочных», «стадо-лосиных» и прочих «мамонтовых» версий старательно избегают упоминания и обсуждения этих травм. Про переход со сломанными ребрами вниз по склону авторы этих мифов еще что-то пытаются разъяснить, в меру собственного косноязычия и необразованности, разумеется, но вот про отсутствующие глаза и язык — молчок… «поток воды в ручье вымыл»… такие вот они, ручьи на Урале, — глаза и мышцы вымывают.

Почему у Людмилы Дубининой оказались повреждены глазные яблоки (что привело в дальнейшем к их утрате), в рамках криминальной версии объяснить несложно. Как было написано выше, давление пальцами на глаза — это яркий пример функциональной пытки, которая, в отличие от пытки сексуально-садистской, призвана обеспечить решение поставленной задачи с наибольшей эффективностью, т. е. в кратчайшие сроки и с минимальными затратами сил пытающего. Не будет ошибкой сказать, что с точки зрения практического осуществления давление на глаза представляет собою простейший вариант профессионально проводимой пытки. Вполне возможно, что иностранные разведчики к моменту расправы над Тибо-Бриньолем и Дубининой уже находились на грани нервного срыва. Они могли считать, что план по «вымораживанию группы» провалился, туристы разбежались и поставленная цель достигнута уже не будет. Они вполне могли впасть во фрустрацию — состояние острого внутреннего конфликта, когда человек не видит приемлемого выхода и, выражаясь просторечно, начинает «психовать». В подобном растерянно-агрессивном состоянии человек не просто гневается, а испытывает гнев ослепляющий, про который говорят, что он лишает разума. В состоянии фрустрации способность действовать рассудочно и управлять собственными эмоциями резко снижается. Так что можно понять, почему их действия в это время сделались неоптимальны с точки зрения выполнения их же собственного плана.

Следует не упускать из вида и то немаловажное обстоятельство, что убийцы могли находиться под воздействием сильных психостимулирующих средств — амфетамина либо его более мощного аналога метамфетамина. Это были своего рода «военные наркотики», получившие широкое распространение еще в годы Второй мировой войны в войсках, призванных действовать в стрессовой обстановке, с полным напряжением всех сил, — у авиаторов, десантников, разведчиков. Особенно широкое применение эти наркотики нашли в вермахте и армии США. Эти вещества и их производные помогали переносить утомление, снижали чувствительность к боли, улучшали мышечную реакцию, позволяли не спать до 72 часов без заметной потери работоспособности. Но, как и всякие чудо-лекарства, эти наркотики имели серьезные минусы, сказывавшиеся на поведении лиц, систематически их принимавших, а именно — помимо выработки психологической зависимости, что было не принципиально в боевой обстановке, после принятия дозы снижалась адекватность и резко возрастала агрессивность. Если героиновый наркоман, к примеру, решится на убийство ради получения новой дозы, то амфетаминовый пойдет на такое преступление просто потому, что его «прет» от сознания своей мощи и неуязвимости. В этом кроется принципиальное отличие амфетаминовой наркомании от классической (опиатной).

Психостимуляторы на основе амфетамина и метамфитамина широко использовались агентурой западных разведок, забрасываемой нелегально в СССР, поскольку помогали нелегалам сохранять прекрасную физическую форму на протяжении нескольких дней, что было особенно важно при покидании района выброски. Если лица этой категории были причастны к убийству группы Игоря Дятлова, то можно почти не сомневаться в том, что они находились под воздействием психостимулирующих препаратов.

И это отразилось на их действиях, усугубив фрустрацию, которую они пережили, решив, что потеряли группу туристов. При спуске они вполне могли не заметить в темноте замерзших Колмогорову, Слободина и Дятлова и считать их живыми. Таким образом, простейшая арифметика заставляла их думать, что из девятерых человек, которых надлежало умертвить, погибли только трое — Кривонищенко, Дорошенко и Тибо-Бриньоль. В руках убийц оказалась Людмила Дубинина, а судьба еще пятерых человек оставалась неизвестна.

Вполне вероятно, что именно такого рода рассуждения побудили преступников пытать девушку. Хотя в точности этого мы, конечно же, знать не можем. Можно только догадываться, что и в какой форме убийцы добивались от Людмилы. Например, они могли потребовать, чтобы все, скрывающиеся в лесу, вышли и сдались без сопротивления. Иначе они будут медленно выдавливать ей глаза. Пальцами. По одному. И если Колеватов и Золотарев выполнили это требование и вышли из укрытия, то иностранные разведчики могли продолжить пытку Людмилы, добиваясь теперь уже от них ответов на свои вопросы. Другими словами, молодая девушка являлась слабейшим звеном оставшейся в живых части группы, и разведчики давили на это звено, стараясь использовать с максимальной выгодой факт ее пленения. Если рассуждать беспристрастно, то истязание могло продолжаться произвольно долго. Пытка Людмилы, причинявшая ей огромные страдания, могла растянуться на очень-очень долгие минуты, каждая из которых казалась ей бесконечной. Продолжительность ее напрямую была связана с результативностью, а возможно и с личным особенно негативным отношением, которое Людмила могла возбудить в своих мучителях. Нельзя исключить того, что какая-то фраза, намек или угроза, вылетевшая из ее уст, обусловили особое изуверство в отношении девушки.

Понятно, что жертва кричала, молила мучителей остановиться, что-то им говорила, возможно даже укусила кого-то из них, во всяком случае либо речь, либо какие-то действия Людмилы спровоцировали неожиданно гневную реакцию пытавшего ее человека, который вырвал пальцами или вырезал ножом ее язык с прилегающими подъязычными мышцами. Рационального объяснения этому действию нет, скорее всего, оно произошло под воздействием внезапного резкого раздражителя — гнева, боли, досады. Скорее всего, конечно, боли…

Протокол судебно-медицинской экспертизы никак не описывает повреждения рта Людмилы, хотя эксперт Возрожденный должен был понять, какого рода воздействие привело к удалению языка. Скорее всего, Возрожденный увидел нечто такое, что категорически нельзя было вносить в официальный документ, т. е. сам эксперт понял, что доверять увиденное бумаге — значит разрушать всю официальную картину расследования, которое 9 мая 1959 г. уже благополучно и неудержимо клонилось к прекращению. Но в протоколе Возрожденного есть все же косвенное указание на насильственность удаления языка и диафрагмы рта, хотя оно не бросается в глаза при поверхностном прочтении документа. Давайте вспомним, как выглядел этот фрагмент акта экспертизы: «При ощупывании шеи определяется необычная подвижность рожков подъязычной кости и щитовидного хряща. <…> Рожки подъязычной кости необычной подвижности — ХХХХХХХ (далее забитое слово из 7 букв, по смыслу предложения, это было слово «СЛОМАНЫ»), мягкие ткани, примыкающие к подъязычной кости, грязно-серого цвета. Диафрагма рта и языка отсутствует. Верхний край подъязычной кости обнажен». Рожки подъязычной кости, имеющей в грубом приближении форму буквы W, легко ломаются при ударе в шею сбоку в направлении немного снизу вверх. Даже без повреждения позвонков этот удар считается смертельным (или потенциально смертельным), поскольку провоцирует быстрый и сильный отек, сужающий просвет дыхательного горла и приводящий к смерти от удушья в течение 10–30 минут. Но к подъязычной кости крепятся две мышцы mylohyoideus, образующие диафрагму рта. И те же самые повреждения W-образной косточки можно причинить не ударом сбоку и снизу вверх, а рывком языка вверх, при котором мышцы диафрагмы передадут усилие на тонкие рожки. Здесь уместна аналогия с обычной детской рогаткой, хорошо знакомой всем мальчишкам: мышцы диафрагмы можно уподобить натягиваемой резинке, а подъязычную кость — самой Ү-образной рогатине, к которой эта резинка крепится. Вот только аналогия эта хромает тем, что, в отличие от настоящей рогатки, мышца оказывается прочнее тонкой, хрупкой кости, имеющей к тому же сложную форму. И если силовое воздействие способно разорвать мышцу, то кость оно сломает тем паче.

С некоторой долей вероятности можно утверждать, что язык Людмилы Дубининой был вырван изо рта, в результате чего произошел слом рожков подъязычной кости. И судмедэксперт Возрожденный прекрасно это увидел и понял природу увиденного, вот только доверить бумаге свое открытие не пожелал. Эксперт зафиксировал увиденное в нескольких скупых и невнятных фразах — и этим ограничился. Он как мог обезопасил себя от возможного в будущем уголовного преследования по ст. 120 УК РСФСР в редакции 1926 г. (с многочисленными дополнениями), по которой в те годы судебно-медицинский эксперт мог быть привлечен к уголовной ответственности. Упомянутая статья карала за служебный подлог, который в 1959 г. советским законодательством трактовался как «внесение должностным лицом в корыстных целях в официальные документы заведомо ложных сведений, подделки, подчистки или пометки другим числом, а равно составление и выдача им заведомо ложных документов». Статья эта предполагала прямой умысел обвиняемого в сокрытии либо искажении сведений, поэтому судмедэксперт поступил в высшей степени мудро, решив не допускать сокрытия или искажения обнаруженных им во время вскрытия существенных травм и повреждений. Ведь коли умысел доказать не удастся, то и обвинение будет совсем другим («халатность»), независимо оттого, проведут ли через некоторое время эксгумацию трупов или нет. И есть такое сильное подозрение, что, честно фиксируя ужасные повреждения трупа Людмилы Дубининой, наш драгоценный эксперт думал вовсе не о торжестве справедливости, а о том, как спасти себя от тюремных нар. Возрожденный описал то, что увидел на секционном столе, без должных выводов и не давая должной оценки увиденному; фактически он отказался от своей функции эксперта, присвоив себе обязанности прозектора, т. е. лица, осуществляющего вскрытие трупов без анализа и оценки результата. Почему так случилось? Ответ не содержит в себе никакой интриги и на редкость прозаичен: товарищ Возрожденный, скорее всего, руководствовался латинской мудростью sapienti sat (умному достаточно и слова).

Схема условно показывает примерные повреждения грудной клетки Людмилы Дубининой. Смертельный удар (возможно, двукратное приложение силы) был нанесен в левую половину груди, вызвав перелом шести ребер по срединноключичной линии. Обусловленная им деформация грудной клетки привела к множественным переломам ребер с правой стороны по средне-ключичной и средне-подмышечной линиям. Подобное дробление реберных костей неизбежно сопровождается образованием значительного числа клиновидных сколов, отколов и мелких фрагментов. Кости в местах переломов имеют зубчатую, пилообразную форму. Сдвиг костей и разворот их мелких фрагментов вызывают кровоизлияния в межреберные мышцы и как неизбежное следствие — проколы плевральной полости; туда начинает поступать кровь, вызывая сдавление легких и уменьшение их эффективной поверхности, участвующей в дыхании. Без неотложных мер (пункция плевральной полости с целью удаления поступающей крови) смерть пострадавшего из-за удушья и болевого шока неизбежна. «Лавинщики» же пытаются убедить нас в том, что самостоятельное передвижение людей с такими травмами является почти что нормой. Тонкими фиолетовыми линиями на схеме прорисованы легкие, желтым цветом показана сердечная сумка. Утолщение с ее правой стороны условно демонстрирует кровоизлияние в сердечную мышцу, описанное судмедэкспертом Возрожденным.

Впрочем, отвлечемся от экспертиз Возрожденного, о них сказано достаточно.

Пытка Людмилы Дубининой закончилась ее быстрым убийством посредством нанесения добивающего удара коленом в грудь. Удар был нанесен с левой стороны груди, где имел место так называемый прямой перелом шести ребер (перелом в районе непосредственного приложения силы), справа в результате так называемого непрямою перелома оказались сломаны по крайней мере в двух местах еще 4 ребра. Прямые переломы ребер часто сопровождаются сколами и смятием зигзагообразных краев, так что не будет преувеличением сказать, что грудная клетка Людмилы в долю секунды превратилась в настоящую кашу из костей. Прогиб грудной клетки в момент удара был столь велик (10 см или даже больше), что сдавил и сдвинул со своего места сердце. Даже если не принимать во внимание последовавшее кровоизлияние в сердечную мышцу, подобная травма неминуемо должна была привести к сбою работы сердца и развитию коллапса. После этого удара Людмила в себя уже не пришла и, даже если оставалась жива, то всего несколько минут. Возрожденный предположил, что после травмирования Людмила могла прожить 10–20 минут, но есть сильное подозрение, что этот интервал он отмерил с очень большим запасом.

Здесь мы еще раз повторим то, что уже было отмечено: характер повреждений Людмилы Дубининой делал в тех условиях категорически невозможной ее транспортировку в долину Лозьвы. В районе 2–5 пар человеческих ребер к грудной клетке крепятся мышцы, ответственные за движения рук (если точнее, за их опускание, т. е. приведение к торсу). При попытке развести руки в сторону эти мышцы растягиваются и передают нагрузку на ребра; понятно, что если ребра сломаны, то такая нагрузка вызовет перемещение отколков и увеличение зазора между ними. Малейшее изменение нагрузки либо обычное сотрясение тела при ходьбе будет провоцировать повреждение отколками прилегающих тканей и с неизбежностью приведет к проколу плевральной полости (если только этого не случилось прямо в момент перелома ребер). Туда начнет поступать кровь, разовьется так называемый гемоторакс (заполнение плевральной полости кровью и обусловленное этим сдавление легкого). В случае Людмилы гемоторакс обоих легких был просто неизбежен. Это смертельно опасное осложение, требующее пункции плевральной полости (прокалывания грудных мышц иглой шприца и удаления крови), причем в случае с Людмилой пункции потребовалось бы проводить неоднократно.

Именно из-за угрозы гемоторакса или пневмоторакса (попадание в плевральную полость воздуха в случае открытого перелома ребер) категорически запрещается разводить руки в сторону лицам, имеющим переломы двух и более ребер, без предварительной фиксации грудной клетки давящей повязкой. В случае с Людмилой Дубининой ее транспортировка была возможна лишь в положении лежа с руками, сложенными на животе. По версии же Буянова, ее вели вниз по склону, бережно поддерживая за руки, причем безо всякого фиксирования грудной клетки. Эта «бережная поддержка» убила бы девушку в течение буквально 3–5 минут в силу описанной выше причины.

Эта схема из медицинского пособия демонстрирует правильное наложение на грудь давящей повязки из эластичного или обычного бинта в случае перелома ребер. Иногда такие повязки, необходимые для иммобилизации костных от-колков, называют корсетом, хотя не все врачи признают правильность данного термина. При отсутствии эластичного или обычного бинта для наложения подобной повязки могут быть использованы широкое полотенце или свернутая простыня — ими обертывают грудную клетку на выдохе и зашивают. Когда автор настоящего очерка впервые указал на факт отсутствия такого рода давящих повязок как свидетельство невозможности транспортировки Золотарева и Дубининой живыми вниз по склону, это вызвало настоящее бешенство господина Буянова, заявившего, что «корсеты» и «повязки» — это всего лишь выдумка Ракитина, мол, никто и никогда такими глупостями не занимается. Тем самым господин Буянов банально расписался в своей полной неосведомленности о правилах оказания первой помощи и самопомощи при травмах. Удивительно, как такой мастер спорта по туризму ходил в походы! Он был просто опасен для своих товарищей, ведь в случае их серьезного травмирования некомпетентность господина Буянова могла стоить им жизни.

Когда в первой редакции данного исследования в декабре 2010 г. было указано на абсолютную невозможность самостоятельного движения вниз по склону Дубининой и Золотарева, это замечание вызвало лютое негодование господина Буянова. Из его комментариев на различных форумах стало ясно, что он не только дурно воспитан, что простительно, но и несведущ в простейших вопросах оказания неотложной медицинской помощи и самопомощи, что гораздо печальнее. Последнее обстоятельство, вообще-то, превращает господина Буянова в опасного спутника в любом походе. Нельзя не отметить и то, что в своих книгах и форумных выступлениях Евгений Вадимович демонстрирует пугающую некомпетентность по очень широкому кругу вопросов — от внешней баллистики и ракетной техники до медицины и радиологии (чего только стоит его гипотеза о долговременном заражении района Холат-Сяхыл радиоактивными осадками с ядерного полигона Новая Земля! О мнемоническом «правиле семерок» главный «лавинщик», похоже, не имеет ни малейшего понятия…).

Конкретные вопросы или требования иностранных разведчиков, обращенные к Людмиле Дубининой, являлись всего лишь вопросом тактики и никоим образом не отменяли стратегическую цель их действий — убийство всех членов группы. Имела ли место какая-то погоня за остававшимися в живых членами группы или Семен Золотарев и Александр Колеватов сдались сами, желая избавить Людмилу Дубинину от новых страданий, сказать в точности невозможно. Ясно лишь, что погибли они где-то неподалеку от оврага с ручьем; вполне возможно, что не имевший обуви Колеватов даже не пытался скрыться, понимая, что в заснеженном лесу без должной теплоизоляции ног уйти далеко не сможет. Его убили с минимальным применением насилия — оглушили ударом рукояти пистолета, который нанесли с правой стороны за ухом, и сбросили в бессознательном состоянии в овраг. Видимо, общее состояние Александра на момент расправы было таким, что убийцы не испытывали сомнений в его последующей гибели. Судмедэкспертом была описана деформация шеи Колеватова в области щитовидного хряща, из чего можно заключить, что имело место повреждение самого хряща (как и у Людмилы Дубининой, кстати. В который уже раз приходится констатировать удивительное единообразие травм погибших). Но идет ли речь о прижизненной травме или посмертной, понять из единственной фразы Возрожденного, связанной с этим дефектом, невозможно. Поэтому утверждать, что Колеватова еще и ударили в кадык, не станем, хотя такой удар (потенциально смертельный) исключить тоже нельзя.

Почему Колеватова не пытали, в отличие от Дубининой? Думается, потому, что либо Золотарев был к тому моменту пойман, либо он находился вместе с ним. То есть к моменту расправы над Александром убийцы почувствовали себя достаточно уверенно и считали свою основную задачу выполненной. Вполне возможно, что из допроса Людмилы Дубининой они поняли, что в лесу прячутся вовсе не пять туристов, а только двое, остальных надо искать на склоне, скорее всего мертвыми. Эти детали нам неизвестны, и гадать тут бессмысленно.

Можно говорить о фактах, а они таковы, что с плененным Семеном Золотаревым обошлись иначе, нежели с Колевато-вым. Отсутствующие глаза — это следствие не скоротечной расправы, а травмирования в результате пытки, подобной той, которой подверглась Людмила Дубинина. Если предположение, что именно его попытка сфотографировать незнакомцев спровоцировала их нападение, верно, то эти люди, несомненно, имели к нему вопросы. Перво-наперво, их должна была заинтересовать пленка из фотоаппарата, который Золотарев заботливо сохранил, несмотря на перипетии последних часов жизни. Даже если Золотарев, предвидя самый нежелательный исход, заблаговременно вынул катушку с пленкой из фотоаппарата и спрятал где-либо в лесу, рассчитывая, что поисковая группа рано или поздно отыщет «закладку», то при интенсивном допросе ему пришлось это место указать (возможности человека противостоять изощренной пытке не следует переоценивать). Семен повторил судьбу Людмилы: после зверских мучений, лишившийся обоих глаз, он был убит тем же самым способом, что и Дубинина. Удар коленом до такой степени деформировал грудную клетку Семена Золотарева, что та буквально «провалилась» ниже уровня живота, что хорошо видно на фотографии, сделанной в морге после вскрытия.

Фотографии членов последней четверки, сделанные во время анатомирования. На фотографии слева хорошо заметен прогиб грудной клетки Семена Золотарева, обусловленный переломом по срединно-грудинной линии пяти ребер с правой стороны. Грудь ужасно деформирована. И нас пытаются убедить в том, что человек, изувеченный подобным образом, способен к самостоятельному передвижению на значительное расстояние! Надо лишь «мобилизоваться» и включить «скрытые возможности», всего-то! Правая фотография дает представление о состоянии мягких тканей найденных в ручье трупов. Сторонники некриминальных версий для обоснования пресловутого «вымывания глаз и языка» пытаются представить дело так, будто у погибших почти не осталось на голове кожных покровов и обнажился череп, что никак не соответствует действительности. Отслоение эпидермиса со снятием волос и ногтевых пластин начинается примерно на 6-е сутки пребывания трупа в воде — это обычное явление, хорошо известное судебной медицине. От него до исчезновения мягких тканей и органов огромная дистанция! Обнажение костей черепа отмечалось судмедэкспертом в области надбровных дуг, но там-то почти и нет мягких тканей! Мы видим, что сохранены уши, волосы и об оголении черепа не может быть и речи. Иного и не могло случиться с телами, пробывшими в воде не более 15 суток, объективным свидетельством чему служит сохранность у погибших легких.

Даже если отрешиться от числа переломов ребер (и неизбежных при таком ударе повреждений легкого), а положиться на один только здравый смысл, становится совершенно очевидным, что человек с подобными «костями всмятку» никогда не сможет передвигаться самостоятельно. Остается только искренне поражаться словам Евгения Вадимовича Буянова, заявившего как-то в полемическом угаре на форуме ТАУ, что пеший переход придавленных лавиной дятловцев на 1,5 км вниз по склону кажется «семечками» в сравнении с самостоятельным движением альпиниста Джоя Симпсона, который со сломанной ногой 3 дня спускался с пика Сиула-Гранде в 1985 г. (вот постоянный адрес страницы форума, где господин Буянов выдал на-гора такой перл: http://tau.ur.ru/forum/forum_posts.asp?TID=1111&PN=2056). Не хочется верить в цинизм Евгения Вадимовича, скорее все-таки перед нами образчик легкомыслия и непонимания разницы между травмами жизненно важных органов и конечности.

Сравнение Золотарева с Симпсоном, сохранившим после падения в расселину невредимыми внутренние органы, успешно наложившим на сломанную ногу шину и имевшим возможность поддерживать тонус новейшими анальгетиками и психостимуляторами, по меньшей мере некорректно. Семен Золотарев после полученной травмы грудной клетки даже дышать не мог полноценно, а потому рассуждения о его бодрых забегах по склону и демонстрации сверхчеловеческих возможностей отдают дурного тона пафосом. Судмедэксперт в своем заключении совершенно недвусмысленно указал на убивший Семена Золотарева гемоторакс, т. е. поступление крови в плевральную полость из-за ее повреждения осколками ребер (дословно: «В плевральных полостях содержалось до 1 литра жидкой темной крови»). С таким огромным внутренним кровотечением ни о каких активных действиях Золотарева не может быть и речи, строго говоря, он даже руками не мог шевелить после травмирования, как же его можно сравнивать с Джоем Симпсоном?!

Сверхчеловеческие возможности потому и называются «сверхчеловеческими», что встречаются крайне редко и должны рассматриваться как исключения. Если бы это было не так, то на войне не было бы нужды в медбратьях и санитарах. В самом деле, зачем эвакуировать раненых с поля боя, ведь, по мнению господина Буянова, все они могут прекрасно добежать бодренькой рысцой до госпиталей самостоятельно. Ведь коли есть желание выжить, то обязательно появятся и сверхвозможности. По логике Буянова, из 9 членов группы Игоря Дятлова по меньшей мере трое оказались «сверхчеловеками» (и это если не считать Рустема Слободина, который сам по себе падал на склоне то правым, то левым виском на камни, но при этом бодро продолжал спуск в составе группы!).

Увы, не было среди туристов никаких «сверхчеловеков»! Были самые обычные парни и девушки. Тибо-Бриньоль, Золотарев, Дубинина — каждый из них получил свои ужасные травмы в последние минуты жизни. Уничтожение группы закончилось к 19 часам, скорее даже несколько раньше.

Убийцы, разумеется, понимали, что свой изначальный план они выдержали не полностью и нанесли последним четверым погибшим слишком уж «говорящие» раны. Отдавая себе отчет в том, что исчезнувшую в полном составе группу туристов будут искать и с большой долей вероятности отыщут довольно скоро, они приняли единственно логичное в сложившейся ситуации решение — замаскировать тела последней четверки, дабы максимально оттянуть момент их обнаружения (и прояснения картины происшедшего). Преступники исходили из того, что чем позже будут найдены сокрытые тела, тем более значительным посмертным разрушениям они подвергнутся (вплоть до полного разрушения останков). Это абсолютно рациональный подход, который обнаруживают все организованные преступники, предпринимающие меры по сокрытию тел убитых людей и уничтожению улик. Сбрасывая тела Людмилы Дубининой, Александра Колеватова, Семена Золотарева и Николая Тибо-Бриньоля в овраг, убийцы ничего не инсценировали, они просто старались выиграть время.

Напоследок осталось сказать несколько слов о возможных действиях (и кажущемся бездействии) инициатора задания — Комитета государственной безопасности. В принципе, операцию «контролируемой поставки» радиоактивного груза, призванного дезинформировать потенциального противника, могли проводить совместно лишь Первое и Второе Главные управления КГБ (т. е. внешняя разведка и контрразведка). Это должна была быть серьезная операция, требовавшая большой организационно-подготовительной работы, привлечения значительных материальных и человеческих ресурсов. Курироваться столь масштабное дезинформационное мероприятие должно было на самом высоком уровне — заместителем Председателя КГБ и, возможно, даже самим Председателем. Руководство шло из Москвы, и территориальные органы КГБ в Свердловской и Челябинской областях понятия не имели о деталях проводимой операции. В Свердловске находился один (от силы два) офицер связи из Москвы, который действительно знал истинную подноготную похода группы Игоря Дятлова. И все!

Когда стало ясно, что группа в назначенное время из похода не вернулась, в Москве озаботились главным с точки зрения государственной безопасности вопросом: «Состоялась ли передача радиоактивного груза по назначению, и если нет, то какова его судьба?» Непосредственно поисковую операцию Комитет не организовывал и организовывать не должен был, хотя, возможно, негласную помощь оказал — в нужных кабинетах раздались телефонные звонки и кое-чей неповоротливый зад получил хорошего пинка для ускорения.

В это же самое время подразделения контрразведывательного прикрытия особо режимных объектов «п/я 404» и «п/я 205», где работали Кривонищенко и Слободин, при поддержке территориальных управлений осуществляли оперативную проверку информации об исчезновении двух своих секретоносителей, числившихся в составе пропавшей группы туристов. После подтверждения такой информации начался их оперативный поиск («оперативный поиск» в данном контексте означает вовсе не походы по снегу с лавинными зондами, а обнаружение упомянутых лиц с использованием негласных приемов и методов сбора информации о местонахождении пропавших, с применением как агентурных, так и технических средств, — наблюдение за родственниками и близкими людьми, перлюстрация их корреспонденции и контроль их телефонных переговоров и т. п.). Данная работа проводилась вне всякой связи с московскими кураторами операции «контролируемой поставки», она преследовала цель вскрыть злой умысел в действиях секретоносителей, если таковой имел место, и минимизировать урон от возможного предательства.

Когда на склоне Холат-Сяхыл была найдена пустая палатка и вскоре обнаружены первые трупы, Комитет незамедлительно организовал выезд в район трагедии московских специалистов по туризму. В интересах инициаторов операции было получить максимально объективную информацию, а не довольствоваться тем, что сообщат, попутно переврав, из Свердловска. Разумеется, все было устроено так, что «руководящая инстанция» нигде не фигурировала, вполне возможно, что даже сами Бардин, Шу-лешко и Баскин не знали, от кого именно исходит предложение ознакомиться с организацией поисковых работ.

Некоторое время картина случившегося в районе перевала оставалась неясной, а главное — была непонятна судьба вещей с изотопной пылью. В палатке они отсутствовали, а трупы Кривонищенко и Золотарева (напомним, что труп Дорошенко в течение нескольких дней считался принадлежащим Золотареву) были найдены раздетыми. Стало лишь ясно, что если Кривонищенко надевал на себя вещи, предназначенные для передачи, значит, трагические события развернулись либо вдень «рандеву», либо уже после встречи с иностранными разведчиками. Однако находилась ли гибель тургруппы в причинной связи с этой встречей, никто в точности сказать не мог.

Когда в начале мая 1959 г. в ручье были обнаружены трупы последних четырех членов группы и погребенный в толще снега «настил», студенты, находившиеся в составе поисковой партии, были немедленно удалены из района раскопок. Вряд ли такая предусмотрительность являлась инициативой полковника Ортюкова, скорее всего, он выполнял «рекомендацию» КГБ, преследовавшую цель минимизировать распространение сведений о реальной обстановке в районе поисков (не надо забывать, что студенты, возвращаясь в Свердловск, обменивались информацией по этому вопросу с широким кругом заинтересованных лиц, в том числе и из нестуденческой среды). К этому времени инициаторы операции «контролируемой поставки», возможно, уже пришли к выводу о провале задуманной ими комбинации и подозревали самое худшее — насильственное умерщвление членов группы. Поэтому заблаговременная изоляция студентов, с их точки зрения, имела смысл.

Последовавшее вскрытие трупов подтвердило самые мрачные опасения кураторов из Комитета. Следствию было рекомендовано стать на путь сокрытия ставших известными сведений и искажения картины случившегося. Судмедэксперт Возрожденный, работавший с телами убитых и готовивший акты экспертиз для представления следователю, скорее всего, прекрасно понял, что от него требуется, хотя, видимо, и ошибся с определением того, от кого исходит требование по искажению заключений (он, должно быть, полагал, что «замыливает» дело областная прокуратура, тогда как команда шла с намного более высокого уровня). Отсюда проистекают те странные двойственность, неполнота и прямые исправления текстов последних судмедэкспертиз — Возрожденный, с одной стороны, выполнял требования следователя Иванова, а с другой — явно опасался того, что через некоторое время его «подтянут» к ответственности за содеянное.

Между тем никто и не думал этого делать, каждое звено следственного механизма прекрасно исполнило свою работу. После вскрытия последних тел кураторы операции из КГБ, разумеется, без особых проблем реконструировали картину событий на склоне Холат-Сяхыл. Оставалось последнее — установить судьбу вещей с изотопной пылью. Радиологическая экспертиза расставила все на свои места, стало ясно, что «контролируемая поставка» не состоялась, оперативная комбинация Комитета госбезопасности закончилась полным провалом и гибелью как причастных, так и не причастных к ней людей. От высшего московского руководства последовала внешне совершенно нелогичная, но абсолютно оправданная команда закрыть расследование. Далее КГБ работал, пытаясь отыскать убийц, используя свои методы и возможности. Скорее всего, безрезультатно.

ГЛАВА 31 ЧТО БЫЛО ДАЛЬШЕ?

А что было дальше?

В самом деле, что могло быть после того, как Комитет государственной безопасности потерпел столь сокрушительный провал в излюбленной отечественными спецслужбами операции по дезинформации? Шутка ли, погибли девять человек, в том числе и непричастные к оперативной комбинации, в том числе — девушки… За это должен был кто-то ответить! Ответил ли?

Думается, да.

6 июля 1959 г. произошло событие, которое не имело аналогов в истории советской госбезопасности ни до, ни после указанной даты. Даже в дни «Большого Террора» 1936–1938 гг. столь удивительных и необъяснимых событий не происходило. В один день лишились своих постов трое из пяти заместителей Председателя Комитета госбезопасности. Можно сказать, полетели из своих кабинетов с треском…

Кто именно?

Бельченко Сергей Савич, самый высокопоставленный из отрешенных от должности, являлся на момент отставки генерал-полковником. Родился Бельченко в 1902 г., т. е. в июле 1959 г. ему не исполнилось и шестидесяти лет. С 1924 г. Сергей Савич находился на действительной военной службе, в 1927 г. переведен в погранвойска ОГПУ-НКВД. Попав в систему госбезопасности, Бельченко сделал там успешную карьеру, став настоящим профессионалом этого — весьма специфического! — рода деятельности. С июля 1941 г. он являлся заместителем начальника Особого отдела НКВД Западного фронта, на его плечах лежали тяготы той самой контрразведывательной работы, о которой ныне снимают телесериалы. Он организовывал облавы на абверовских парашютистов в тылах фронта, лично их допрашивал, вскрывал уже внедренную в войска агентуру, курировал связанную с этим следственную работу. Чуть позже в круг его обязанностей добавилась работа иного рода — зафронтовая. Особый отдел фронта, работая на опережение, предпринял тогда большие усилия по внедрению в абверовские разведшколы собственной агентуры. Именно наличие таких «внедренцев» в значительной степени обеспечило паралич разведывательной работы военной разведки вермахта. Зафронтовая работа пошла у Бельченко настолько хорошо, что ему было предложено сосредоточиться именно на ней. С июля 1942 г. Сергей Савич стал представителем Центрального штаба партизанского движения (ЦШПД) на Калининском фронте. В апреле 1943 г. в карьере Бельченко можно видеть явное повышение — он становится заместителем Начальника ЦШПД при Ставке Верховного Главнокомандования. У Бельченко сложились прекрасные отношения с «главным партизаном СССР» Пантелеймоном Кондратьевичем Пономаренко, возглавлявшим ЦШПД и одновременно являвшимся Первым секретарем ЦК Компартии Белоруссии.

Когда началось освобождение Белорусской ССР от фашистской оккупации, Сергей Савич Бельченко был назначен министром внутренних дел БССР. И на этом посту он пробыл целых 10 лет, вплоть до 1953 г. Огромной заслугой Бельченко явилось наведение порядка на освобожденной территории, подавление сепаратистского движения и активности всевозможных антисоветских бандформирований, действовавших на территории республики — польских, литовских, латышских и собственно белорусских (sic! любопытное совпадение: Семен Золотарев обучался в Минском институте физкультуры в то самое время, когда местным МВД руководил Сергей Савич Бельченко. Если предположение о сотрудничестве Золотарева с госбезопасностью в те годы справедливо, а в этом можно почти не сомневаться, то не исключена возможность их знакомства. Белорусский МВД был сравнительно небольшим, в 1947 г. включал в себя лишь 12 областных управлений, так что подобное знакомство вполне могло иметь место. Оно было в духе показного демократизма генералов от спецслужб того времени, достаточно вспомнить, как генерал Абакумов лично обходил кабинеты рядовых оперативников и следователей, здороваясь с каждым за руку. А Меркулов в свою бытность наркомом НКГБ лично объезжал и контролировал посты наружного наблюдения, особо важные в олеративном отношении, и даже принимал участие в некоторых операциях. Хоть это и фантастично звучит для 2011 г., но таковы были «чекистские» традиции той поры!). В период с марта 1954 г. по январь 1956 г. Сергей Савич возглавлял Управление КГБ по Ленинградской области, очень непростому региону с точки зрения ведения оперативной работы. Район это протяженный, малонаселенный, граничащий с капиталистическим государством, заметная часть жителей Ленобласти были либо этническими финнами, либо близкими им карелами — в общем, Ленинградская область тогда являлась передовым рубежом защиты социалистического лагеря. Бельченко неплохо справлялся с этим участком работы и 18 января 1956 г. был назначен заместителем Председателя КГБ при Совете министров СССР. 18 февраля 1958 г. ему было присвоено звание генерал-полковника.

На момент снятия с должности Сергей Савич Бельченко курировал множество самых разных направлений работы Комитета госбезопасности, отвечая перед Председателем за работу крупных подразделений КГБ. Назовем только самые существенные из них — Главное управление пограничных войск (ГУПВ), Управление военного строительства, Отдел войск правительственной «ВЧ» связи, Следственное управление. Кроме того, он представлял КГБ в Комиссии ЦК КПСС по выездам за границу.

6 июля 1959 г. Бельченко увольняют в отставку якобы «по состоянию здоровья». Формулировка причины звучит вроде бы серьезно, но по сути своей смехотворна, если только мы вспомним, что «больной» генерал-полковник прожил после этого еще 42 года, пережив всех своих гонителей. Сергей Савич Бельченко умер только в январе 2002 г., сохранив даже на сотом году жизни ясность и живость ума, физическую активность и бодрость духа. В возрасте далеко за 90 лет он давал интервью, встречался с молодыми сотрудниками российских спецслужб, рассказывая о чекистской истории, которую видел и которую отчасти творил сам. Уже после его смерти вышла довольно любопытная книга его воспоминаний, хотя из ее текста можно видеть, как старательно Сергей Савич обходил молчанием некоторые вопросы.

Другим заместителем Председателя КГБ, снятым с должности в тот же день, оказался генерал-майор Иван Тихонович Савченко, человек также очень необычной судьбы. Родившийся в 1908 г., Иван Тихонович получил высшее образование, закончив в 1930 г. Днепродзержинский металлургический институт. Десять лет Савченко отработал на производстве, но в 1940 г. был переведен на партийную работу, причем сразу попал на очень специфический ее участок, став контролером Комитета партийного контроля при ЦК ВКП(б) (КПК). Это подразделение ЦК являлось «спецслужбой партии», Комитет партийного контроля занимался тем, что следил, проверял и накапливал информацию о высокопоставленных партийных чиновниках, в отношении которых ОГПУ-НКВД-МГБ не могли вести оперативной работы. На этом поприще он постепенно и рос, все время оставаясь в обойме ЦК. В марте 1951 г. Савченко был утвержден в должности заведующего сектором Отдела партийных, профсоюзных и комсомольских органов ЦК КПСС. В августе того же года Ивана Тихоновича переводят в Министерство государственной безопасности на должность заместителя министра. Савченко стал «глазами и ушами» Центрального Комитета партии в высшем аппарате МГБ, скомпрометированного «делом Абакумова».

С марта 1954 г., с самого момента создания КГБ, Савченко являлся заместителем Председателя. О том, сколь высоко котировался Савченко в глазах высшего партийного и государственного руководства, можно судить по тому, что Иван Тихонович оказался в числе 10 человек, получивших генеральские погоны впервые с 1945 г. В течение 9 лет в системе органов госбезопасности не проводилось присвоение генеральских званий, но 31 мая 1954 г. эта подзатянувшаяся пауза была прервана. И Савченко оказался в числе первой десятки «послевоенных генералов» госбезопасности.

На момент снятия с должности заместителя Председателя КГБ при Совете министров СССР 6 июля 1959 г. Иван Тихонович Савченко курировал направления, исключительно важные для любой спецслужбы мира. Он отвечал за работу 7-го Управления, Тюремного отдела и Центральной бухгалтерии (были и иные подразделения, ответственные перед ним, вроде ХОЗУ, но они не очень интересны для нас в контексте обсуждаемой темы). В 7-м Управлении КГБ была сосредоточена основная часть оперативной работы Комитета, оно ведало наружным наблюдением, установкой и снятием подслушивающей техники, организацией и проведением обысков и арестов. Через Центральную бухгалтерию проводились финансовая отчетность по секретным операциям и расходы на «негласный штат» Комитета.

Иван Тихонович Савченко координировал операции по дезинформации, проводившиеся как самим КГБ, так и по каналам различных организаций и ведомств Советского Союза. Любой дезинформационный «вброс» требовал взвешенного подхода и обязательного согласования не только с Председателем КГБ, но и на уровне ЦК КПСС. Савченко именно такими согласованиями и занимался — в этом ему помогала отличная репутация, которую он имел на Старой площади (благо, он сам являлся выходцем оттуда).

Трудно назвать человека, более информированного о государственных секретах Советского Союза той поры. Савченко знал и о секретах партии, поскольку отработал в ЦК 11 лет, и о закулисах госбезопасности, и о военных тайнах страны. Причем его осведомленность носила не общий характер, а выражалась в знании множества существенных деталей, ведь без знания таковых невозможно успешное дезинформирование противника. Очень жаль, что генерал Савченко не оставил мемуаров, — можно не сомневаться, что это был бы захватывающий триллер, рисующий совсем иную историю Советского Союза, нежели мы знаем теперь.

Итак, 6 июля 1959 г. Ивана Тихоновича сняли с должности заместителя Председателя КГБ, но в отставку не отправили. Без сомнения, сказалась поддержка партийного руководства, без нее мы бы узнали, что Савченко «болен» столь же тяжело, что и генерал-полковник Бельченко. Пять дней Иван Тихонович оставался в резерве Председателя КБ, видимо, в эти дни решалась его судьба. Наконец, 11 июля 1959 г. генерал-майора назначили Председателем КГБ при Совете министров Молдавской ССР. Молдавия являлась самой маленькой республикой СССР, а ее Комитет госбезопасности был меньше иного областного и даже городского управления (скажем, Управления КГБ по Ленинграду и области или Свердловску и области были куда многочисленнее). Несмотря на звучный титул, новое назначение явилось ничем не замаскированной ссылкой на периферию и понижением даже не на одну, а на две ступени. Савченко фактически выпал из обоймы центрального аппарата госбезопасности, став главой территориального управления, пусть даже и в ранге «республиканского».

Однако помимо чисто административного понижения такое назначение несло с собою гораздо более значимое моральное унижение. Иван Тихонович отлучался от участия в решении крупнейших государственных задач, он переставал быть советником высшего государственного руководства, от мнения которого порой зависело очень многое. Он превращался в рядового исполнителя, причем исполнителя очень незначительного с точки зрения общей иерархии КГБ. Молдавия хотя и была пограничной республикой, госграницы с капиталистическими странами не имела. Являясь по преимуществу сельскохозяйственной республикой, она была лишена промышленности, сколько-нибудь значимой с точки зрения обороноспособности страны. И то и другое существенно влияло на круг задач, решаемых республиканским КГБ. Вместо борьбы с внешней угрозой — приоритетнейшей задачей госбезопасности того времени! — республиканский Комитет был обречен в основном на рутинную работу инстанции, надзирающей за благонадежностью населения и административного аппарата. В сравнении с тем, чем занимался Савченко раньше, круг его новых обязанностей мог показаться банальной ловлей блох, сущей безделицей.

Наконец, третьим по счету заместителем Председателя КГБ, лишившимся должности 6 июля 1959 г., стал генерал-майор Петр Иванович Григорьев. Из всей троицы он был самым молодым, ему не исполнилось и пятидесяти лет (родился он в 1910 г.).

Свой жизненный разбег Петр Иванович начинал танкистом в РККА, где служил с 1932 г. С мая 1940 г. он слушатель Военной академии бронетанковых и механизированных войск. Однако военная карьера танкиста благополучно закончилась в апреле 1944 г., когда Петр Иванович был переведен на партийную работу, став инструктором Управления кадров ЦК ВКП(б). В 34 года попасть в номенклатуру ЦК — это уже жизненный успех, даже если бы на этом карьера Григорьева остановилась, он мог бы считать свою жизнь сложившейся вполне удачно. Но карьерный рост Петра Ивановича тогда отнюдь не прекратился.

В апреле 1953 г. — уже после смерти Сталина — он становится заместителем заведующего сектором органов МВД Отдела административных и торгово-финансовых органов ЦК КПСС. Несмотря на неблагозвучное название, должность эта была очень серьезной. Заняв ее, Григорьев превратился в одного из тех партийных кураторов спецслужб, с которыми согласовывались все значимые перемещения в системе МВД и серьезные операции этого ведомства как внутри страны, так и вне ее границ (в тот период МВД совмещал в себе функции спецслужб и госбезопасность не была выделена в особую структуру). Григорьев являлся креатурой Хрущева, теми глазами, которыми Никита Сергеевич подсматривал за бериевским МВД. Во время «разгрома бериевской банды» в июле 1953 г. Петр Иванович выполнял ответственные поручения Хрущева по изъятию документов с Лубянки и справился с ними неплохо, что предопределило следующий его шаг по карьерной лестнице. С самого момента создания Комитета госбезопасности в марте 1954 г. он назначается заместителем Председателя по кадрам. Это назначение он получает одновременно с И. Т. Савченко, о котором было рассказано несколькими абзацами выше. Точно так же одновременно с Савченко он становится 31 мая 1954 г. и генерал-майором — фамилия Григорьева находится в том же списке 10 «первых послевоенных генералов», который здесь упоминался.

В должности заместителя Председателя Петр Иванович курировал работу Управления кадров, отдела учебных заведений и Особую инспекцию Управления кадров. Последняя представляла собой аналог нынешних «служб собственной безопасности» и занималась расследованиями преступной деятельности высокопоставленных работников КГБ. Надо сказать, что в КГБ того времени существовала и обычная инспекция, но ее курировал другой заместитель. Особая же инспеция потому и называлась «особой», что решала нетривиальные задачи. Ее руками Хрущев на протяжении ряда лет проводил десталинизацию органов госбезопасности, попутно вычищая из них выдвиженцев Абакумова и Берии. О масштабах работы Особой инспекции мы можем судить по данным, приведенным в справке, подготовленной Председателем КГБ Серовым к июньскому 1957 г. Пленуму ЦК КПСС (на самом деле справку писал генерал Григорьев, Серов ее только подписывал, но это совершенно не принципиально). В ней сообщается, что из центрального аппарата госбезопасности за три минувших года уволены более 2 тыс. сотрудников, из них 48 — в должностях «начальник отдела» и выше, а более 40 генералов госбезопасности лишены своих званий за «нарушения соцзаконности, злоупотребление служебным положением и аморальные поступки». Всего же КГБ за эти годы попрощался с 18 тысячами сотрудниками, скомпрометировавшими «высокое звание чекиста» преступлениями и проступками прошлых лет.

К лету 1959 г. Особую инспекцию упразднили, так что за Григорьевым осталось кураторство над Управлением кадров и отделом учебных заведений. 6 июля Петр Иванович был снят с должности заместителя Председателя Комитета и, подобно Савченко, оставлен в резерве на неопределенный срок. Впрочем, неопределенный срок не затянулся надолго, и уже 11 июля (опять-таки как Савченко!) генерал-майор Григорьев получает новое назначение. Он становится заместителем уполномоченного КГБ по координации и связи с МГБ и МВД ГДР. Даже не уполномоченным, а его заместителем! Это падение, пожалуй, даже более явное, чем в случае с Иваном Тихоновичем Савченко!

Итак, из 5 заместителей Председателя КГБ (плюс еще один Первый заместитель) трое лишились своих должностей в одночасье — 6 июля 1959 г. Даже при разгроме пресловутой «банды Берия», когда помимо самого министра МВД лишились своих постов и были арестованы его ближайшие сподвижники, наблюдалась куда более явная растянутость во времени (читатель может составить представление об этом самостоятельно: Берия арестован 26 июня 1953 г., Гоглидзе и Кобулов — на следующий день, Деканозов и Мешик — 30 июня, Влодзимирский — 17 июля, а Меркулов вообще в августе 1953 г.). То же самое можно сказать и о репрессиях и кадровых перестановках во время «Большого Террора» 1936–1938 гг. Тогда руководящий состав НКВД обновился несколько раз, но все же трех заместителей наркома не снимали одномоментно даже в те суровые времена.

Что же произошло в 1959 г.?

Быть может, скромный хрущевский выдвиженец Александр Николаевич Шелепин, занявший пост председателя КГБ при Совете министров СССР 25 декабря 1958 г., посчитал, что незачем плодить бюрократию и он благополучно обойдется всего двумя заместителями и одним Первым заместителем? Ничего подобного, на вакантные места «замов» пришли новые люди: 28 августа 1959 г. — А. И. Перепелицын и 31 августа — В. С. Тикунов. Из штатного расписания Комитета на некоторое время исчезла лишь должность «заместителя Председателя Комитета по кадрам», но впоследствии и она была восстановлена. Так что никакой борьбой с бюрократией отрешение от должностей трех заместителей не объяснить.

Причина кроется в чем-то другом. Что это может быть?

Больше всего странный удар «по замам» напоминает оргвыводы после некоего крупного провала в работе КГБ. Но официальная история отечественной госбезопасности умалчивает о каких-либо крупных промахах и провалах в тот период. Ближайшие по времени скандалы — это разоблачение советского разведчика Рудольфа Абеля в США в 1957 г., предательство полковника ГРУ Петра Попова, достоверно установленное КГБ в феврале 1959 г., и пресловутое «дело Пеньковского», начавшееся осенью 1962 г.

Очевидно, что раскрытие в качестве агента ЦРУ полковника ГРУ Попова никак не могло послужить причиной наказания заместителей КГБ. Напротив, случившееся давало прекрасный повод наградить всех, причастных к раскрытию глубоко законспирированного американского агента. Если чьи-то головы и могли «полететь» по результатам расследования предательской деятельности Петра Семеновича Попова, то только его начальников из военной разведки, но никак не высокопоставленных офицеров КГБ.

Так что история с полковником Поповым явно не подходит в качестве истинной причины снятия с должностей генералов Бельченко, Савченко и Григорьева.

Что же можно сказать о провале, который привел к такому результату, если допустить, что таковой провал действительно имел место? Прежде всего, мы можем быть уверены в том, что случившееся связано с неудачной операцией внутри страны. Если бы виновата оказалась внешняя разведка, то ответил бы ее куратор, Первый заместитель Председателя КГБ, генерал-майор Константин Федорович Лунев. Этого, однако, не произошло (хотя объективности ради заметим, что и Лунев лишился своей должности в конце августа 1959 г., отправился с сильным понижением в Казахстан руководить тамошним КГБ). Кроме того, допускаемый нами (в качестве предположения) провал в работе должен быть отделен не очень большим интервалом времени от обусловленных им оргвыводов — примерно месяц, полтора, два от силы. Этот интервал нужен был для подготовки в КГБ документов, объясняющих и анализирующих случившееся, их представления в ЦК КПСС, последующего обсуждения сложившейся ситуации партийными кураторами, доклада высшему партийно-государственному руководству, принятия им решения и его последующего документального оформления. Если оргвыводы вступили в действие в начале июля, значит, они были приняты государственным руководством за несколько дней до того, возможно, неделей ранее, а их исходная причина должна была иметь место где-то в начале-середине мая 1959 г. И наконец, можно с некоторым основанием считать, что предполагаемый нами провал был связан с советской атомной отраслью, вернее ее контрразведывательным обеспечением.

Дело в том, что перед отставкой заместителей Председателя КГБ имело место еще одно неординарное, в каком-то смысле знаковое, событие. На протяжении всего времени существования КГБ, т. е. с 13 марта 1954 г., контрразведывательное обеспечение предприятий атомного комплекса СССР было сосредоточено в 1-м специальном отделе, который не входил ни в одно из управлений и являлся самостоятельной структурной единицей. Первый спецотдел напрямую подчинялся Председателю КГБ Серову, который лично курировал его работу, и полковник Александр Иванов, начальник спецотдела, имел право прямого обращения к Председателю по всему кругу служебных вопросов. Статус полковника фактически соответствовал статусу заместителей Председателя КГБ, что подчеркивало исключительную важность данного участка работы в глазах высшего государственного руководства.

За неделю до снятия трех заместителей Председатель КГБ Шелепин своим приказом произвел переподчинение 1 — го спецотдела, лишив его статуса самостоятельного подразделения. С конца июня 1959 г. 1 — й спецотдел вводился в состав 5-го Управления КГБ, отвечавшего за контрразведывательное обеспечение промышленности и транспорта СССР. Произошло резкое понижение статуса как самого отдела, так и его начальника. Если ранее полковник Иванов мог напрямую решать все проблемы с Председателем КГБ, то теперь он фактически доступа к нему лишался — между ними стеной вставали две инстанции, которые полковник не мог игнорировать (Начальник 5-го управления и Заместитель Председателя, курировавший 5-е Управление). Подобное изменение подчиненности производилось, якобы, в целях уменьшения бюрократии и волокиты, но любому знакомому с порядком работы советской административной системы ясно, что подобное переподчинение волокиту и бюрократизм не только не уменьшало, но, напротив, плодило. Перед нами еще одно вздорное объяснение, напоминающее своей нелепостью формулировку увольнения в запас «по состоянию здоровья» совершенно здорового генерала Бельченко.

Отметим, что понижение статуса коснулось и других спецотделов КГБ (всего их было 6), но случившееся с 1 — м специальным отделом совершенно не похоже на реформу остальных пяти. Дело в том, что прочие спецотделы являлись чисто техническими и выполняли вспомогательные задачи (изготовление средств тайнописи и документов прикрытия, экспертизы документов и почерков, осуществление радиоперехвата, изготовление и применение опертехники и т. п.). Они никогда не курировались Председателем КГБ и в силу этого их статус был изначально ниже, чем у 1-го спецотдела.

Введение 1 — го спецотдела в состав 5-го Управления выглядит совершенно нелогичным ввиду исключительной секретности, окружавшей атомный производственный комплекс Советского Союза. Сейчас над репризами Хазанова про «секретного физика, чей адрес — город Ташкент, Главпочтамт, до востребования» можно смеяться сколь угодно много и долго, но в те времена темы более секретной в СССР просто не существовало. Первый специальный отдел в составе КГБ того времени оттого и назывался «первым» и «специальным», что решал он задачи первостепенной важности и исключительной секретности. Даже космическая тема не была столь секретна, поскольку она скорее касалась международного престижа государства, нежели его выживания. Включение 1-го спецотдела в состав Управления, занимавшегося контрразведывательным обеспечением промышленности и транспорта, можно расценить как демонстративное пренебрежение государственным руководством тем особым статусом этого подразделения, что был закреплен за ним прежде.

Откуда взялось такое пренебрежение? Почему оно проявилось в те самые дни, когда решались судьбы трех заместителей Председателя КГБ? Совпадение ли это?

В совпадения не верится напрочь. Трудно отделаться от подозрения, что случившееся с 1-м специальным отделом находится в причинно-следственной связи с последовавшим через неделю снятием с должностей трех заместителей Председателя Комитета госбезопасности. Та реформа КГБ, которую провел Шелепин летом 1959 г., при ее ретроспективном анализе кажется надуманной и нежизнеспособной. Неудивительно, что в самом скором времени последовал «откат» от новаций, которые продвигал «комсомолец» Шелепин (тот на протяжении 6 лет являлся Первым секретарем ЦК ВЛКСМ и за глаза его часто называли «комсомольцем». Определенную роль в подобном восприятии Александра Николаевича играла и его сравнительная молодость— он родился в августе 1918 г. Есть легенда, гласящая, что Ворошилов на одном из Пленумов ЦК КПСС даже кричал Шелепину: «Научись носить длинные штаны, мальчишка!»).

Могла ли гибель группы Игоря Дятлова в ходе предположенной нами операции «контролируемой поставки» послужить причиной описанных выше оргвыводов в отношении трех заместителей Председателя КГБ? В принципе, да, если подобная операция провалилась, да притом с такими последствиями, то ее инициаторы не могли не пострадать. И их не спасли бы ни прекрасные личные связи в аппарате ЦК КПСС, ни личное знакомство с высшим партийным и государственным руководством.

Чтобы доказать, сколь непредсказуем был Никита Сергеевич в гневе, можно вспомнить историю крушения карьеры Ивана Серова, первого Председателя КГБ при Совете министров СССР, возглавлявшего органы госбезопасности с марта 1954 г. по декабрь 1958 г., а затем перемещенного на должность Начальника ГРУ Генерального штаба. Это был выдвиженец Хрущева, человек, обязанный ему всем и, безусловно, преданный лично «дорогому Никите Сергеичу». С Хрущевым он близко сошелся еще в 1939 г., когда руководил работой НВКД на Украине, а Никита Сергеевич являлся Первым секретарем ЦК компартии Украины. Летом 1953 г. Серов вместе с Хрущевым пошел против Берии — это ли не лучшее свидетельство личной преданности? Однако 2 февраля 1963 г. Иван Александрович Серов был снят с должности начальника ГРУ, через месяц — 7 марта 1963 г. — разжалован из генерала армии в генерал-майора. Еще через пять дней Хрущев лишил своего прежнего протеже звания Героя Советского Союза. Более того, Серова даже выгнали из Москвы, отправив служить в Туркестанский военный округ. Хрущев добивал своего прежнего любимца в несколько присестов, нельзя отделаться от ощущения, что он то забывал про Серова, то снова вспоминал и придумывал новое наказание. За что же такая немилость? За то, что Иван Александрович «засветился» в «деле Пеньковского». Последний был хорошо знаком с женой и дочерью Серова, которых однажды сопровождал в поездке в Великобританию, после чего закрепил знакомство неоднократной куплей-продажей валюты. Самое забавное, что сам Иван Александрович Серов не только не был лично знаком с Пеньковским, но даже не слышал этой фамилии вплоть до момента разоблачения последнего контрразведкой. Впрочем, хоть Пеньковский и не был представлен Серову, это отнюдь не мешало американо-британскому шпиону с толком использовать полезное знакомство с его женой — он неоднократно звонил ей по телефону в присутствии «нужных» ему людей, производя необходимое впечатление и тем располагая к себе. Когда Хрущев узнал, что члены семьи Серова привечали иностранного шпиона, гневу Первого секретаря не было предела. Серова не спасла даже лояльность, которую он демонстрировал на протяжении почти четверти века. Так одна ошибка (еще раз укажем — не лично Серова!) перечеркнула всю жизнь и карьеру Ивана Александровича.

Если Хрущев подобным образом расправился с близким ему человеком, то можно не сомневаться в том, что карьеры «каких-то там генералов» Савченко, Бельченко и Григорьева он бы поломал вообще не задумываясь. Каждый из готовивших и санкционировавших провальную контрразведывательную операцию должен был понести свою часть ответственности. Генерал-майор Григорьев как «главный кадровик Комитета» мог оказаться виноват в том, что предложил для участия в операции «контролируемой поставки» слишком молодых, слабо подготовленных и не проверенных в деле лиц. Савченко как «главный идеолог дезинформационных комбинаций» мог быть обоснованно обвинен в том, что, руководствуясь принципом «цель оправдывает средства», согласился рискнуть жизнями студентов, не посвященных в тайные замыслы отдельных участников похода, и тем обусловил гибель непричастных к оперативной комбинации людей. Наконец, генерал-полковник Бельченко мог оказаться виноват в том, что не обеспечил силами подчиненного ему Главного управления пограничных войск прикрытия погибшей группе (либо последующий перехват убийц).

Возможно, при подготовке операции рассматривался вариант формирования «группы туристов» из числа офицеров-погранич-ников, вооруженных и способных произвести задержание явившихся на встречу агентов иностранной разведки, а Бельченко, как контрразведчик с большим опытом, выступил категорически против такого мальчишеского плана. Может быть, именно Бельченко, будучи настоящим профессионалом-оперативником, наиболее рьяно выступал против силового прикрытия группы Дятлова, опасаясь демаскировки прикрывающих и утраты секретности из-за большого числа вовлеченных в операцию лиц. Предполагать можно разное, но когда в Москве начался «разбор полетов», каждый из причастных принялся подгребать свой грех под другого. В результате мало никому не показалось.

Интересен еще один момент, позволяющий под неожиданным углом посмотреть на странную отставку самого пострадавшего из троицы — генерал-полковника Бельченко. Дело в том, что Сергей Савич поддерживал прекрасные отношения с Брежневым и Андроповым, двумя будущими генсеками «славной партии Ленина-Сталина». Первый приглашал во второй половине 1950-х гг. генерала в свою резиденцию, чтобы вместе отдохнуть — попариться в баньке, пострелять дичь… Брежнев очень хорошо относился к Бельченко и старался наладить дружеские связи. Хотя Бельченко в своих воспоминаниях утверждает, будто отклонял такие предложения, в это верится с трудом.

Субординация в жесткой иерархии советской номенклатуры имела свои неписаные законы, нарушать которые никто не мог. И отказаться от приглашения члена Президиума ЦК КПСС, пусть и неформального, даже генерал-полковник КГБ позволить себе никак не мог. Статус у него не тот, чтобы манкировать такими предложениями…

Ситуация с Андроповым еще более интересна. Бельченко по линии КГБ руководил подавлением беспорядков в Венгрии во время известных событий осени 1956 г. Кстати, именно Бельченко организовал операцию по дезинформации и аресту лидеров мятежников, которых удалось обманом выманить из здания югославского посольства, где они укрылись после разгрома их сторонников. Андропов в то время являлся Чрезвычайным и полномочным послом СССР в Венгерской Народной республике. Сергей Савич часто и подолгу контактировал с Юрием Владимировичем, и однажды они чуть было не погибли от одной снайперской пули — стрелок произвел с крыши дома напротив выстрел в окно третьего этажа здания советского посольства. Окно находилось в кабинете Посла, а за столом, голова к голове, сидели Андропов и Бельченко. То, что оба они чудом остались живы, сблизило их. Бельченко в своих воспоминаниях не без гордости признается, что даже спустя годы Андропов при любой встрече не только пожимал ему руку, но и всегда обнимал. Относился, так сказать, по-братски.

При таких личных отношениях со столь влиятельными людьми представляется практически нереальным невозвращение Бельченко в штат КГБ после отставки Хрущева. Напомним, что на тот момент, когда «дорогого Никиту Сергеича» Брежнев небрежно пнул с «партийного Олимпа», Бельченко исполнилось всего-то 62 года! Детский возраст для генерал-полковника. Сергей Савич вполне мог вернуться в строй и проработать на Лубянке еще годков этак пятнадцать, а то и поболее. Например, упомянутый нами Иван Тихонович Савченко после понижения в должности летом 1959 г. доблестно тянул «лямку» в рядах КГБ еще более 20 лет и вышел на заслуженный отдых аж в мае 1980 г. То есть теоретически Бельченко вполне мог вернуться, но… этого не случилось. Хотя и здоровье было отменное, и заслуги бесспорные имелись. Однако нечто в послужном списке Сергея Савича до такой степени его дисквалифицировало, что возвращение «в органы» становилось невозможным даже при вполне лояльном к нему отношении со стороны высшего руководства. Здесь можно провести аналогию с судьбой нашего «главного разведчика» ВОВ генерал-лейтенанта Павла Михайловича Фитина, который, кстати, обеспечил глубокое проникновение советской разведки в том числе и в секреты «Манхэттенского проекта». Заслуги этого человека неоспоримы, он уже при жизни стал легендарной личностью, но… пошли провалы после войны, сначала перебежал к канадцам шифровальщик Игорь Гузенко, потом американцы вышли на Клауса Фукса, на супругов Розенберг — и все пошло прахом. И талантливейший разведчик Павел Михайлович Фитин оказался в итоге на должности начальника территориального Управления МВД по Свердловску и области. И в обойму Первого Главного управления КГБ более не только не вернулся, но и вообще был уволен в скором времени со смешной формулировкой «по служебному несоответствию». Это Фитин-то!

Таким образом, в войнах спецслужб есть «проколы», которые не прощаются никогда и никому. Которые равносильны потере лица и не находят понимания даже у лояльно настроенного руководства. Что-то подобное объединяет биографии генералов Бельченко, Савченко и Григорьева. Это «что-то» запустило механизм внутреннего расследования и поиска виноватых в середине или конце мая 1959 г. До той поры, пока в овраге не была найдена последняя четверка туристов, сохранялась вероятность гибели группы по некриминальным причинам. И формальных оснований для каких-либо оргвыводов не существовало. Однако после обнаружения тел Дубининой, Золотарева, Колеватова и Тибо-Бриньоля и проведения их судебно-медицинского исследования все стало на свои места. По крайней мере, те, кто готовил операцию «контролируемой поставки», прекрасно поняли, что же именно случилось 1 февраля 1959 г. на склоне Холат-Сяхыл. Физико-техническая экспертиза подтвердила, что передача груза не состоялась, он остался при погибших, а значит, противник просчитал наперед затеянную против него комбинацию. Все это сделало неизбежным наказание тех, кто продумывал и готовил операцию «контролируемой поставки». Поскольку уровень этих лиц был достаточно высок, а бюрократический механизм всегда срабатывает с некоторой задержкой, оргвыводы в отношении трех заместителей Председателя КГБ последовали через месяц с небольшим после формального прекращения уголовного расследования.

И вот только тогда в этом деле была действительно поставлена точка…

ПОСЛЕСЛОВИЕ

На интернет-форумах, посвященных трагедии группы Игоря Дятлова, с завидной регулярностью всплывает вопрос: узнал ли правду о судьбе группы Борис Ельцин, став Президентом РФ? Ельцин был выпускником свердловского «Политеха», всю жизнь поддерживал теплые отношения с сокурсниками и одноклассниками и, безусловно, еще в молодые годы слыхал о таинственной истории. Предполагается, что, получив от отечественных спецслужб информацию об истинной причине гибели группы Игоря Дятлова, он бы непременно предал ее гласности и тем снял все вопросы. Если Ельцин ничего не прояснил, значит, отечественные спецслужбы ничего о группе Дятлова не знают — такой делается вывод некоторыми «исследователями».

На самом деле молчание первого Президента России может означать совсем другое: разглашение истинной истории январского 1959 г. похода могло иметь для его режима самые нежелательные политические последствия. Не следует забывать, что «новая Россия», распрощавшись с «тоталитарным прошлым», предала его анафеме, а вот американцы ничего подобного не сделали. Эйзенхауэр, братья Даллес и Пашковский отнюдь не перестали быть героями Америки и «свободного мира», никто не подумал даже вынести мраморную плиту с фамилией Бориса Паша из Зала Славы военной разведки США. Признать, что предтечи нынешних «лучших друзей России» в 1959 г. (и других годах) убивали советских людей на советской же земле, значило предоставить богатейшую пищу для PR-компаний всевозможным анпиловым-тереховым-прохановым и Ко. Могли «попиариться» на этой теме представители и прямо противоположного крыла, всевозможные боннеры-новодворские, с воплями о «кровавой гэбне, подставляющей под расправу невинных». Нужен ли был такой балаган Ельцину? Во имя чего?

Разглашение подлинной информации о спецоперациях разведок рождало массу вопросов самого широкого спектра — от этичности таких операций до выплаты компенсаций за причиненный ущерб. Не надо упускать из вида, что КГБ тоже состоял не из лесных эльфов, разведка Комитета в 1950-60-е гг. немало накопытила по всему миру. Помимо хорошо известных актов личного террора в отношении видных эмигрантов имели место и, так сказать, «неприцельные» спецоперации, — например, в июле 1958 г. диверсанты КГБ взорвали жилой дом, где размещались семьи членов НТС, а в июне 1963 г. были произведены 6 взрывов неподалеку от радиостанции «Свободная Россия». Специальные разведывательно-диверсионные резидентуры КГБ существовали по всему миру вплоть до 1966 г. Ворошить это мрачное прошлое в 1990-х гг. было бы верхом политического неблагоразумия — «холодная война» осталась позади, и Америка давала Ельцину денег «на демократию», так во имя чего «гаранту Конституции» бередить старые раны? Чтобы утолить любопытство старых поисковиков Слобцова и Карелина? Не смешно…

Молчание Ельцина может служить серьезным косвенным доводом в пользу того, что гибель туристической группы Игоря Дятлова имела причиной силы и обстоятельства, связанные с другими государствами. Никакие чисто внутренние причины, будь то действия КГБ, Министерства обороны СССР, тем более некриминальные обстоятельства, не могли служить основанием для сокрытия Президентом России тайны. И табуирования ее ныне.

Хотелось бы сказать несколько слов нашим читателям, которые по прочтении настоящего исследования решат принять участие в интернет-дискуссиях, связанных с историей группы Дятлова.

В последние годы вокруг трагедии на склоне Холат-Сяхыл сложился своеобразный культ, объединивший в рядах разномастных «почитателей, знатоков и исследователей» людей со всех концов России и даже зарубежья. Это совершенно новый для нашего Отечества субкультурный феномен, пока не имеющий аналогов в Рунете. На разгадку случившегося в феврале 1959 г. на склоне Холат-Сяхыл «подсели» люди самых разных возрастов, увлечений и профессий, так что порой даже оторопь берет от мысли, что же могло привлечь столь разных людей к изучению трагедии полувековой давности? Явление это, однако, хорошо известно на Западе, особенно в США, где для погруженных в разгадывание какой-то исторической тайны, психологи придумали даже специальный термин: «могильщики». Одни «могильщики» зациклены на культе Элвиса Пресли и таинственных обстоятельствах его смерти, другие ищут последнюю правду гибели Джеймса Дина, третьи вовсю разгадывают интриги убийства Авраама Линкольна. Примечательно, что для последних культовой фигурой является отнюдь не сам Президент США, а его убийца Бут, с личностью которого обычно связывают основные тайны этого преступления. Может показаться удивительным, но движения эти достаточно массовые; например, в каждую годовщину трагической гибели Джеймса Дина к его могиле на кладбище в городе Фэрмаунт съезжается до 4 тыс. поклонников.

Отечественные «могильщики» пока не столь многочисленны и не так сплочены, что, конечно же, радует, ибо публика эта довольно своеобразна и малоприятна. Психотип «могильщика» имеет несколько хорошо узнаваемых черт, что позволяет довольно быстро и легко распознать его в ходе даже короткого интернет-общения. Эти люди склонны к пустому «рассуждательству», т. е. бесцельному, малоинформативному и пространному говорению, никак не проясняющему предмет обсуждения. В диалогах с ними нередко можно наблюдать так называемое «соскальзывание мыслей» — не обусловленные внутренней связью смены тем дискуссии и ответы, не являющиеся ответами с точки зрения нормального человека. Для них характерны сверхобобщения, при которых из пустячного наблюдения или умозрительного соображения рождаются выводы, нелепость которых очевидна любому непредвзятому человеку.

«Могилыцики-дятловеды» годами мусолят одни и те же мысли, версии и догадки. Они варятся в своем соку, прекрасно знакомы друг с другом и устойчиво ненавидят или, как минимум, презирают оппонентов. Им нравится сам процесс словоблудия на форумах, прекратить посещать которые они не могут. Эти люди припасли кучу фактов, которыми можно как опровергать, так и доказывать любые версии, и с легкостью этими фактами жонглируют, наслаждаясь самим процессом спора и возможностью возражать. При этом один и тот же «могильщик» может на разных ветках форума с одинаковым упоением одновременно доказывать прямо противоположные утверждения. Существует интересная отличительная черта, по которой можно безошибочно «вычислить» «могильщика», — порицая с умным видом всех и вся, опровергая все версии, такой человек не способен предложить что-то свое. Как только участник форума, написавший несколько сотен сообщений, заявит, что не склоняется ни к одной из существующих версий, но своей при этом не имеет, его можно смело отправлять в «игнор» — это кристально чистый «могилыцик»-демагог. Лишенные воображения, эрудиции, не способные аналитически мыслить, люди эти являются ярким воплощением того, что можно определить словосочетанием «интеллектуальная немощь». Не тратьте на такого умственного инвалида свое время, дорогие читатели, знайте, что перед вами человек ограниченных возможностей, научившийся писать комменты, но так и не научившийся думать.

В нынешнее время район гибели туристической группы стал гораздо более доступен, нежели полвека назад. Туда даже отправляются на автомашинах. Такие вояжи хотя и экстремальны, но уже вполне возможны.

POST SCRIPTUM

Алексей Александрович Коськин, неоднократно упоминавшийся исследователь трагедии группы Игоря Дятлова, в своем ЖЖ взялся проанализировать настоящий очерк. Все, кому интересно дальнейшее погружение в данную тему, могут обратиться туда. Написано уже немало, как самим хозяином ЖЖ, так и комментаторами. Автор настоящего исследования следил за публикациями Алексея Александровича и по мере их появления отвечал комментариями на комментарии (простите уж тавтологию!). Надеюсь, обмен мнениями у нас получился вполне конструктивный, любой желающий может с ним ознакомиться лично. Замечания Алексея Александровича особенно интересны тем, что он — один из самых компетентных знатоков обстоятельств гибели группы, не раз бывавший на перевале Дятлова, видевший место событий собственными глазами и имеющий, к тому же, немалый туристический опыт.

А засим, пожалуй, всё… автор раскланивается и оставляет читателей наедине с тайной группы гибели Игоря Дятлова. Которая, возможно, по прочтении этой книги стала куда менее таинственной…

Алексей Ракитин, май 2012 г.

ДУХОВНЫЕ СКРЕПЫ ГРУППЫ ДЯТЛОВА

Весной 2011 г., накануне президентских выборов в России, я написал статью о группе Дятлова. Мне казалось, что общество излишне политизировано и до момента, когда оппоненты вгрызутся друг другу в глотки, остаются считанные минуты, а в такой ситуации очень важно напомнить, что многогранность и сложность мира не исчерпывается текущими политическими проблемами. «Вы спорите о Путине? Поспорьте лучше о группе Дятлова!» — предложил я читателям своей политической рубрики и потом несколько недель наслаждался отзывами. Оказалось, что в драматическом сюжете более чем полувековой давности гораздо больше интригующего, чем в том, что кажется интересным и важным сегодня. Я не сомневался, что эта история не оставит равнодушной мою аудиторию, далекую от мистики и исторических загадок, — мне кажется, я неплохо знаю, как работает общественное сознание, и, предлагая своим читателям подискутировать о группе Дятлова, я был уверен, что без отклика мой призыв не останется. Дело в том, что главной особенностью постсоветской массовой культуры в России остается полное отсутствие общенационально понятных и не оспариваемых культурных паттернов, буквально — тех самых «духовных скреп», на недостаток которых сегодня жалуется Владимир Путин. Спустя двадцать с лишним лет после исчезновения Советского Союза все источники самоидентификации россиян остаются советскими.

С этим раньше всех смирился российский масскульт. Еще в середине 1990-х российское телевидение изобрело жанр «Старые песни о главном» — новогоднее шоу, в котором современные поп-звезды поют песни, написанные в Советском Союзе. До сих пор важнейшей новогодней традицией в России остается телевизионный показ советской кинокомедии «Ирония судьбы», причем несколько лет назад самый успешный российский кинорежиссер Тимур Бекмамбетов снял продолжение этого фильма с теми же актерами и похожим сюжетом. Современная развлекательная индустрия, вставшая на ноги в начале 21 века, также эксплуатирует советские образы и легенды. Сериалов и кинофильмов о подвигах сотрудников КГБ, например, в последние годы было снято на порядок больше, чем за все годы существования СССР, причем в эту новую-старую эстетику с легкостью оказались вписаны даже важнейшие достижения антисоветской культуры: например, в 2012 г. по российскому телевидению с большим успехом прошла экранизация романа Василия Гроссмана «Жизнь и судьба», в которой сценарист и продюсеры сумели обойтись вообще без сюжетной линии, посвященной сталинским репрессиям. Оказывается, нет ничего невозможного.

Новому поколению русских людей, не умеющему ностальгировать по Советскому Союзу, трудно найти для себя место в этой культурной парадигме. Думаю, именно этим обстоятельством объясняется, например, популярность в постсоветской России всевозможных фэнтези-романов и выстроенных на их основе субкультур. Но субкультуры не могут подменить собой культуру для всех, и именно поэтому сюжеты наподобие истории группы Дятлова обречены в России если не на всеобщий, то массовый интерес.

Изучая историю Дятлова, я сравнивал ее с загадочными историями, происходившими в других странах, — слава Богу, 20 век был богат на такие вещи, и сюжетов, которые десятилетиями будоражили бы людей Запада, можно найти немало. Но каждый раз, когда я представлял себе, могла ли произойти такая история у нас в России, у меня почему-то получалась какая-то грустная комедия. Известен, например, случай с исчезновением британского Норфолкского полка в сражении с турецкими войсками на Первой мировой войне: поле битвы накрыло туманом, а когда он рассеялся, полк исчез. Загадка века — до сих пор о ней пишут книги и спорят исследователи. Я пробую представить, кого взволновала бы в России история исчезновения пехотного полка, и у меня ничего не получается — слишком много русских солдат пропало без вести на войнах 20 века. Еще более убедительный ярлык с надписью «У нас это невозможно» стоит повесить на австралийское «Дело Таман Шуд» — видите ли, нашли неопознанный труп на пляже и уже 60 с лишним лет не могут выяснить, кто это. Загадка века! Я вспоминаю рассказ одного знакомого из Ханты-Мансийского округа, в котором, по его словам, долгое время вообще не было статистики убийств, были только пропавшие без вести. Вот если бы того австралийского мужчину нашли не в Аделаиде, а в Ханты-Мансийске, стало бы это загадкой века?

Наверное, и я, как телезритель «Старых песен о главном», сделан из чего-то абсолютно советского и, как космическим полетом Гагарина, искренне горжусь тем, что наш очаровательный брутализм брутальнее любого западного. Страшная смерть девяти туристов, двое из которых, скорее всего, были сотрудниками советских спецслужб, — это и само по себе не может не будоражить, а если учесть, что от туристов остались подробные дневники и огромное количество фотографий, сделанных в последние дни их жизни, то было бы странно, если бы эта история никого не взволновала.

Расследование Алексея Ракитина, несмотря на абсолютно советскую систему координат, в которой он существует, — это, может быть, самая несоветская книга нон-фикшн, написанная на русском языке. Реконструировать события прошлого — это само по себе сложно, а если учесть, что по большинству поводов у исследователей чаще всего заранее есть готовые ответы, то опыт Ракитина представляется бесценным, хотя, наверное, все дело в том, что ставка в этой истории все-таки меньше, чем жизнь, и ни одна из возможных разгадок не сотрясет никаких устоев. Кто бы ни убил Дятлова и его друзей, сейчас это уже не имеет значения, но тем интереснее установить истину. Истину вообще интересно устанавливать.

Олег Кашин

9 января 2013 г.

Content

Ракитин Алексей Иванович Перевал Дятлова: загадка гибели свердловских туристов в феврале 1959 года и атомный шпионаж на советском Урале

ВВЕДЕНИЕ

ГЛАВА 1 СОСТАВ ТУРИСТИЧЕСКОЙ ГРУППЫ. ИСТОРИЯ ПОХОДА

ГЛАВА 2 НАЧАЛО ПОИСКОВОЙ ОПЕРАЦИИ. ОБЩАЯ ХРОНОЛОГИЯ РОЗЫСКОВ. ОБНАРУЖЕНИЕ ПЕРВЫХ ТЕЛ ПОГИБШИХ ТУРИСТОВ

ГЛАВА 3 СУДЕБНО-МЕДИЦИНСКОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ ТЕЛ ЮРИЯ ДОРОШЕНКО, ГЕОРГИЯ КРИВОНИЩЕНКО, ЗИНАИДЫ КОЛМОГОРОВОЙ И ИГОРЯ ДЯТЛОВА

ГЛАВА 4 ЧТО НЕ УВИДЕЛИ СЛЕДОВАТЕЛИ. ОГРЕХИ НАЧАЛЬНОГО ЭТАПА РАССЛЕДОВАНИЯ

ГЛАВА 5 ДАЛЬНЕЙШИЕ ПОИСКИ. ОБНАРУЖЕНИЕ ТЕЛА РУСТЕМА СЛОБОДИНА

ГЛАВА 6 СУДЕБНО-МЕДИЦИНСКОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ ТЕЛА РУСТЕМА СЛОБОДИНА. НЕЗАДАННЫЕ ВОПРОСЫ И НЕПОЛУЧЕННЫЕ ОТВЕТЫ…

ГЛАВА 7 КОГДА ЖЕ ТУРИСТЫ СТАВИЛИ ПАЛАТКУ НА СКЛОНЕ ХОЛАТ-СЯХЫЛ?

ГЛАВА 8 ПЕРВОНАЧАЛЬНАЯ ВЕРСИЯ СЛЕДСТВИЯ: УБИВАЛИ МАНСИ!

ГЛАВА 9 ЧТО УВИДЕЛ ЭКСПЕРТ: ПАЛАТКУ РАЗРЕЗАЛИ ИЗНУТРИ

ГЛАВА 10 НОВАЯ ВЕРСИЯ СЛЕДСТВИЯ: АХТУНГ! АХТУНГ! ОГНЕННЫЕ ШАРЫ В НЕБЕ!

ГЛАВА 11 ФИНАЛ ПОИСКОВОЙ ОПЕРАЦИИ: ОБНАРУЖЕНИЕ ТЕЛ ЛЮДМИЛЫ ДУБИНИНОЙ, СЕМЕНА ЗОЛОТАРЕВА, АЛЕКСАНДРА КОЛЕВАТОВА И НИКОЛАЯ ТИБО-БРИНЬОЛЯ

ГЛАВА 12 СУДЕБНО-МЕДИЦИНСКОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ ТЕЛ ТУРИСТОВ, НАЙДЕННЫХ В ОВРАГЕ

ГЛАВА 13 МЫ ВСЕ УЧИЛИСЬ ПОНЕМНОГУ… СУДМЕДЭКСПЕРТ ВОЗРОЖДЕННЫЙ КАК ЗЕРКАЛО СОВЕТСКОЙ СУДЕБНОЙ МЕДИЦИНЫ

ГЛАВА 14 КРАТКИЙ АНАЛИЗ РЕЗУЛЬТАТОВ СУДЕБНО-МЕДИЦИНСКХ ЭКСПЕРТИЗ ТЕЛ ДУБИНИНОЙ, ЗОЛОТАРЕВА, КОЛЕВАТОВА И ТИБО-БРИНЬОЛЯ

ГЛАВА 15 ФИЗИКО-ТЕХНИЧЕСКАЯ ЭКСПЕРТИЗА. ПРЕКРАЩЕНИЕ РАССЛЕДОВАНИЯ, ЗАКРЫТИЕ УГОЛОВНОГО ДЕЛА

ГЛАВА 16 ПРО МАЛЕНЬКИЕ УШКИ БОЛЬШОГО ЗВЕРЯ. КГБ И ГРУППА ДЯТЛОВА: НЕПРЕДВЗЯТЫЙ ВЗГЛЯД

ГЛАВА 17 РЕЙТИНГ БЕЗУМИЯ. ВЕРСИИ ГИБЕЛИ ГРУППЫ ДЯТЛОВА НА ЛЮБЫЕ ВКУС И ЦВЕТ

ГЛАВА 18 НЕПРЕДВЗЯТЫЙ АНАЛИЗ СОБЫТИЙ НА СКЛОНЕ ХОЛАТ-СЯХЫЛ ВО 2-Й ПОЛОВИНЕ ДНЯ 1 ФЕВРАЛЯ 1959 г

ГЛАВА 19 КТО УБИВАЛ: ЗНАЧИМЫЕ ЧЕРТЫ ОБОБЩЕННОГО ПОРТРЕТА УБИЙЦ НА ОСНОВАНИИ ПРЕДПОЛАГАЕМОЙ ПОВЕДЕНЧЕСКОЙ МОДЕЛИ

ГЛАВА 20 ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТЬ СОБЫТИЙ НА СКЛОНЕ ХОЛАТ-СЯХЫЛ В ПЕРВОМ ПРИБЛИЖЕНИИ

ГЛАВА 21 НЕОБХОДИМЫЕ УТОЧНЕНИЯ…

ГЛАВА 22 ОТСТУПЛЕНИЕ ОТ СЮЖЕТА: НЕКОТОРЫЕ ФРАГМЕНТЫ ИСТОРИИ ТАЙНОЙ ВОЙНЫ СТРАН НАТО ПРОТИВ СССР В 1950-х ГОДАХ

ГЛАВА 23 ПОНЯТИЕ «КОНТРОЛИРУЕМОЙ ПОСТАВКИ» КАК КОМПЛЕКСНОГО ОПЕРАТИВНО-РОЗЫСКНОГО МЕРОПРИЯТИЯ ОРГАНОВ ГОСУДАРСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ (ВНУТРЕННИХ ДЕЛ)

ГЛАВА 24 ВОЗМОЖНЫЕ КАНДИДАТЫ

ГЛАВА 25 ПОДГОТОВКА ГРУППЫ ИГОРЯ ДЯТЛОВА К ПОХОДУ В КОНТЕКСТЕ ВЕРСИИ «КОНТРОЛИРУЕМОЙ ПОСТАВКИ»

ГЛАВА 26 ПОХОД ГЛАЗАМИ ТУРИСТОВ

ГЛАВА 27 НЕСКОЛЬКО СЛОВ О СТРАННОСТЯХ, НЕОБЪЯСНИМЫХ И НЕОБЪЯСНЕННЫХ

ГЛАВА 28 ЧТО И КАК ПРОИСХОДИЛО НА СКЛОНЕ ХОЛАТ-СЯХЫЛ ПОСЛЕ 16 ЧАСОВ 1 ФЕВРАЛЯ 1959 г

ГЛАВА 29 ПОЧЕМУ РУСТЕМ СЛОБОДИН ЗАМЕРЗ ПЕРВЫМ?

ГЛАВА 30 CМЕРТЬ, ИДУЩАЯ ПО СЛЕДУ…

ГЛАВА 31 ЧТО БЫЛО ДАЛЬШЕ?

ПОСЛЕСЛОВИЕ

ДУХОВНЫЕ СКРЕПЫ ГРУППЫ ДЯТЛОВА