Волк Дмитрий

Шелуханов Константин

Эпоха мелких чудес

Константин Шелуханов   Дмитрий Волк

Эпоха мелких чудес [СИ]

Возвращаемся мы…

Резинкой врезались трусы.

Разит аптекой.

Спи, шансоньё всея Руси

Отпетый…

А. Вознесенский, «Реквием оптимистический».

«Смешно, не правда ли? Ну вот, — хрипел из-под стола древний дешёвый магнитофон, — и вам смешно, и даже мне…»

— Выключите это!!!

Голос ввалившегося в кухню Владимира ненадолго заглушил песню, но упрямая китайская техника продолжила: «По чьей вине? По чьей вине?» Мелодию оборвал сухой щелчок, и магнитофон, недовольно погудев, затих. Плёнка кончилась. Семён со вздохом полез под стол.

— А всё-таки, дядя Сосо, в иные времена его бы за такие песни просто расстреляли, — донеслось оттуда сквозь звуки непонятной возни.

— Возможно, — откликнулся дядя Сосо, невысокий пышноусый осетин лет сорока, откладывая прочитанную газету. Улыбнулся, взглянув на покачивающегося Владимира. В свете тусклой общественной лампочки блеснули жёлтые глаза. — А может быть, и не расстреляли бы. Может быть, он просто пел бы другие песни. Правильные песни.

— И это возможно, — пропыхтел Семён, выбираясь из-под стола. Отряхнул испачканные штаны и уселся обратно за стол. На кухню возвратилась тишина, нарушаемая лишь шелестом очередной газеты дяди Сосо, да дребезжанием кассеты, которую Семён перематывал, нацепив по старой привычке на карандаш.

Владимир, прислонившийся к покрытой облупившейся масляной краской стене, медленно багровел. Наконец его прорвало.

— Везде! Везде одно и то же!

Владимир театрально воздел левую руку, потом неожиданно махнул и с горечью констатировал:

— Нигде за человека не считают…

Дядя Сосо, не отрываясь от чтения, сочувственно покивал. Семён же неторопливо повернулся и смерил Владимира саркастическим взглядом.

— Смешной ты, Володя.

— Чем это я, по-твоему, смешной? — вновь повысил голос Владимир.

— Пришёл пьяный. Шумишь вот по пустякам. — Семён аккуратно убрал перемотанную кассету в истёртую коробочку. — Сказал бы толком, что у тебя стряслось, что ли? Глядишь, и поможем чем.

— Рассказать? А что? — Возмущение в голосе Владимира сменилось воодушевлением. — Это можно!

— Если дядя Сосо, конечно, не возражает, — уточнил Семён.

— Дядя Сосо… — осетин выдержал небольшую паузу и улыбнулся. — Дядя Сосо не возражает. Рассказывайте, Владимир Семёнович. Мы слушаем.

Владимир вышел на середину помещения, встал в позу, откашлялся и приступил:

— Безнадёжная, безумная, бумажная муть измарала грязью чернил чело века… Проведите! Проведите меня к нему! Я хочу видеть этого человека.

Его голос, чуть хрипловатый хорошо поставленный голос актера, постепенно креп. Сквозь обычное декламаторское завывание прорывались неподдельные чувства.

— Я три дня и три ночи стоял, как влитой, — тучи сыпали морось, грозя простудой, — с номерком на руке, мёртво стиснут толпой, — Владимир покачнулся и нетвёрдой рукой обвел кухню, — в ожидании встречи, как чуда. Я три дня и три ночи, — он ещё раз покачнулся и, отступив на шаг, опёрся о выключенную плиту, — бессонных и злых, продержался без веры в удачу. В давке рёбра ломали и били под дых, но вернул я с процентами сдачу.

Семён непроизвольно поёжился, ощутив ноту мрачного удовлетворения, прорезавшуюся в голосе Владимира.

— Наконец, на четвёртый, продрался сквозь тьму. Свет из двери — ожоги оставил на веках! Проведите, проведите меня к нему! Я хочу видеть этого человека! — Владимир внезапно выбросил руку, будто указывая на кого-то, невидимого слушателям, шатнулся вперед, чуть не упав, опёрся на стол и, резко сбавив тон, продолжил:

— А в ответ: «Кто ты? Кто? Мы не знаем тебя! Где его дело? И где — бумаги? Ждут давно его охрана и кобеля в исправительно-трудовом лагере…» Где он? Где?! Неужель его нет? Нет за пазухой камня! Я по важному делу! Вот же! — слышите? — грохнула дверь в кабинет!

Дверь кухни и в самом деле со скрипом отворилась, и в кухню бочком втиснулся Нитро. Судя по туго набитому допотопному портфелю в руке, он опять собрался на несколько дней спастись от каких-то семейных неурядиц на служебной жилплощади своего друга Ручника. Нитро был, как обычно, очень коротко подстрижен и минимум неделю не брился, что вкупе с мешками под глазами придавало его круглому лицу совершенно неповторимый колорит.

— Ажно эхо пошло по отделу… Двадцать лет… Понимаешь ли ты?! — продолжил Семёнов, оборачиваясь.

— Приветствую! Братишу моего дорогого сегодня не видели? — жизнерадостно поинтересовался Нитро.

— Нет, — неожиданно спокойным и практически трезвым голосом ответил Владимир. — А что такое?

— В конторе был? — вмешался Семён.

— Не, не был, — сказал Нитро, ставя портфель в угол. В портфеле звякнуло и булькнуло.

— А число сегодня какое, помнишь?

— Не, не помню. Какой-такой павлин-мавлин?

— Так иди скорее! Сегодня же зарплату дают! Думаю, и Ручник там.

Нитро снова поднял портфель и развернулся к двери.

— Э, стоп! С портфелем не потащусь. Дядя Сосо, не присмотрите?

— Присмотрю, отчего же не присмотреть? Прокладки принес?

— Угу. Завтра поменяю. На свежую голову. — Нитро опустил портфель на прежнее место и покинул кухню — настолько быстро, насколько это позволяли его объемистая комплекция и узкая кухонная дверь.

— Двадцать лет… Понимаешь ли ты?! — двадцать лет! — с начала фразы продолжил Владимир. — Словно камень в торбе я таскал свою душу. Был я киноактёр и — посмертно — поэт, а в театре сыграл Галилея, Хлопушу… — Голос Семёнова резко затих. — Я устал от борьбы против ватной стены, в сорок два мир покинув подлунный… Надо мною, лежащим в тисках тишины, жизнь текла в свистопляске безумной! Вечность, миг ли прошли — отворили тюрьму! Что же дальше? Как жить?! — От напряжения на шее Владимира выступили жилы, голос гремел так, что в чашке дяди Сосо задрожала ложка. — И спросить-то — некого. Проведите! Проведите меня к нему! Я хочу видеть этого человека…

Семёнов тяжело опустился на ближайший свободный табурет. Некоторое время на кухне царила тишина. Затем дядя Сосо, улыбаясь, покачал головой:

— Странный гость…

— Подозрительный гость! — кивнул Семён, глядя на Владимира.

— И кому же он может довериться? — поинтересовался дядя Сосо. Фыркнув, Семён махнул рукой:

— Мало, что ли, таких, что за евро горсть подарят ему своё сердце? — и тут же, без перехода, ломая навязанный ритм, заявил: — Однако всё это лирика, и не более того.

— В каком смысле? — поднял на него взгляд Семёнов.

— В том, что подобным образом, Володя, ты будешь добиваться своего до второго пришествия, — ухмыльнулся Семён. — Проще надо быть.

— То есть? — Семёнов потряс головой. — Не понимаю…

— Поставим вопрос так: ты — кто?

— Я? Человек!

— А точнее?

— Владимир Семёнов, кто ж ещё!

— Не-а… — Семён зевнул. — Никакой ты не Владимир Семёнов.

— Чего? — У Семёнова отвисла челюсть.

— Точнее, Семёнов, да не тот. Тот — умер. И похоронен давно. И справка об этом — с печатью — у наследников лежит. И скелет в могилке. Или у тебя прах в урне? А, неважно.

— А как же я?

— А ты — некто Семёнов, однофамилец покойного, вынужденный мигрант невесть откуда. Не родня. — отчеканил Семён чуть ли не по слогам. — А стало быть — свободен. Гуляйте, гражданин Семёнов.

— Но я же… это же я и есть! Я же вернулся…

— Ага, — равнодушно согласился Семён, — вернулся. Живой такой, весёлый, всем интересуешься. — Он прищурился, глядя Владимиру в глаза. — Небось, ещё и денюшков хотишь, да? А может, ты и вовсе не Семёнов. Так, мошенник какой-то, прикрывающийся честным именем покойного. А?

— Э, Семён, ты это… того… не гони. — Владимир помотал головой, как бы отгоняя наваждение.

— Я не гоню, я тебе ситуацию обрисовываю. Думаешь, тут все только и ждут, чтоб тебя любимого опознать? Ты в зеркало давно смотрелся?

— Ну… С утра, когда брился…

— И что там увидел, помнишь?

— Себя, а что?

— А лет там тебе сколько, молодой человек?

— Ну…

— Вот-вот! А сколько должно быть? А те двадцать с хвостиком, которые ты там провёл?

— Так ведь говорят, что это у всех так? — Владимир беспомощно развёл руками.

— И что с того, если теперь твои дети вдвое старше тебя? Думаешь, оно им надо, папашу дорогого опознавать? Вернулся, понимаешь…

— Семён! — Дядя Сосо отложил газету и строго посмотрел на собеседника. Очень строго.

— Извините меня, пожалуйста, — огрызнулся Семён, — но я юрист. И должен думать о людях профессионально. Заранее. Чтобы потом чего не вышло. — Он встал и подошёл к плите. — Чаю кто-нибудь хочет?

— Не откажусь, — отозвался дядя Сосо. — Но вот о людях думать надо лучше. Люди у нас хорошие. Просто им время неудачное попалось.

— Ну ладно, давайте считать, что я не прав! — Семён открыл кран и сунул старенький металлический чайник под струю. — Люди у нас хорошие, дети спят и видят, как бы им родного папу признать, а все продюсеры только и мечтают доходами от записей поделиться… А толку-то? Откуда им знать, что он и в самом деле он?! — Он ткнул наполненным чайником в сторону Владимира. Плеснуло. Схватившись за голову, Семёнов раскачивался на табуретке, бормоча себе под нос:

— Что же ты говоришь такое, Васёчек, что же ты говоришь-то…

— Меня Семёном зовут, Володя, — сбавив немного тон, поправил Семён. Поставил чайник на плиту, включил. — А что делать? Вон, слыхали про мужика, который себя вернувшимся этим объявил, как его… Ну, который в девяностом на машине разбился. И ведь похож, зараза, и поёт так же! Ничего тут не поделаешь, жуликов развелось, как грязи. Думаешь, к твоим такие же умники не подкатывались?

— А что делать-то, мне-то что делать? Я же настоящий…

— И чем ты это докажешь? А главное — как?

— Не знаю… А как?

— А… — Семён выключил воду. Бухнул чайник на задребезжавшую плиту. Потом хлопнул ладонью по раковине и неожиданно широко улыбнулся. — А ведь есть способ! Берёшь бумагу, ручку и пишешь исковое заявление. В суд. О признании себя любимого собой любимым. Живым. И всё!

— А… Как же тогда… — Семёнов, не договорив, взглянул на собеседника.

— А вот это уже будет проблема суда. Пусть приглашают экспертов, справки оформляют, свидетелей опрашивают… Заодно и деток твоих вызовут. Хрен знает, должна же быть на свете хоть какая-то справедливость! Может, они и так тебя узнают?

— Ну… — Владимир помялся. — Должны. Они у меня хорошие. Это я вот… возвращенец.

— Вы, Владимир, тоже хороший человек, — веско сказал дядя Сосо, ткнув пальцем в район потолка. — Я в вас верю.

— А что мне тогда с комиссией делать?

— Что? А, комиссия… Да плюнь ты на неё, — отмахнулся Семён. — Статус возвращенца у тебя уже есть, жильё и пособие дали, а остальное всё равно только по суду…

Дверь снова отворилась. Вошёл слегка заснеженный, явно с полдороги вернулся, Нитро.

— Я портфель, того, заберу, — пробормотал он. — Так как-то спокойнее всё же. Спасибо, что присмотрели.

Из-за его спины выскользнула крупная, ухоженная волчица с белым конвертом в зубах и подошла к Семёну. На лице Владимира появилась гримаса напряжения. Как и любой новичок в квартире, он побаивался соседки, но старался это скрывать. Дядя Сосо, напротив, на правах старожила улыбнулся вошедшей:

— Здравствуйте, Галина Николаевна…

Помянутая благожелательно повела хвостом. Семён, приняв письмо, вздохнул:

— Что, прочитать? — И, не дожидаясь ответа, принялся вскрывать конверт.

— Ну, я пошёл. Если что, считайте меня кем-нибудь. — буркнул Нитро и вновь покинул помещение. Теперь уже окончательно.

— Так, — сказал Семён, разворачивая сложенный вчетверо тетрадный листок. — Пишет тебе, тётя, наш малыш Фенечка… Что там у нас? А, вот: «Здравствуй, дорогая тёть Галю! Надеюсь, у вас тамо усё хорошо. У меня здесь тоже усё хорошо. И кормят хорошо. И командиры хорошие все. И неуставных отношениев тоже никаких нету. Так что ты не беспокойся напрасно. А недавно я получил благодарность в приказе — за поимку двух нарушителей границы. Жалко, отпуск не дают. А домой мне уже скоро, так что ждите. А напоследок ещё прошу: пришлите мне, пожалуйста, новый ошейник против блохов…»

На плите тихонько завёл свою песню закипающий чайник.

На Болоте

Ночь на воскресенье выдалась ясной, и даже здесь, фактически в центре Москвы, звёзды были видны на удивление хорошо. Разогнавший тучи арктический антициклон принёс с собой заморозки, от холода не спасал даже надетый под форменную оранжевую куртку тёплый свитер. А ещё Семёну очень хотелось спать — как и всегда, — и от этого было ещё холоднее.

— Погода, однако, мерзкая, — отметил он, ни к кому особо не обращаясь. Подумал немного и уточнил: — На прошлой неделе куда лучше было.

— Да уж не май-месяц, — послышалось сверху. Там, зацепившись задними лапами за крепкую ветку метрах в четырёх над землёй, висел Гарик, сосед по подъезду.

— Ещё и зажигалка сдохла. — Семён ещё раз крутанул колёсико пальцем. Кремень с треском выскочил и канул куда-то в заиндевевшую апрельскую травку. — От тебя прикурить можно?

— Не-а, не выйдет. У меня слишком сильная манифестация стихии земли, — важно, баском, пояснил Гарик и, разочарованно вздохнув, добавил: — Никакого огня — напалм один. — В подтверждение своих слов он смачно харкнул на дорожку. — В отца пошёл. Вот матушка — та да, может.

— Не плюй, не верблюд! Чему тебя отец с матушкой учили? Дорожку после субботника только отчистили! — проворчал Семён, машинально вертя в пальцах сломанную зажигалку. — Сходить, что ли, новую купить, пока ларёк не закрылся? Хотя он вроде круглосуточный… Да и лениво что-то.

— Да тебе всё — лениво… — хмыкнул сосед.

Из-под соседней скамейки донёсся громкий всхрап. Под ней ещё с вечера завалялся медведь-душили, явно приблудный — с Новинского бульвара, от посольства. Лежал он в абсолютно человеческой позе, на спине, раскинув в стороны лапы. Рядом валялись пустая бутыль из-под водки и изорванный в пьяном угаре баян, традиционная же шапка-ушанка удерживалась на лохматой голове каким-то мистическим образом.

— Храпит, придурок, — проворчал Гарик. — Занёс же чёрт сюда.

— Угу. — Семён бросил взгляд на высунувшуюся из-под скамьи лапу в прохудившемся кирзовом сапоге. Лапа подёргивалась — очевидно, душили что-то снилось. — Странно, что он не в лагере ночует.

— Может, питерский? Приехал и заблудился…

— Питерские вроде белые все?

— Да нет, разные. Как у нас. Кстати, ты не знаешь, что это они все с балалайками ходят?

— Тенденция, однако! — Семён со вкусом зевнул. — Как видишь, не все. С гармошками тоже многие, а я как-то одного даже с аккордеоном видел. А в Воронеже — на днях по радио слышал — двое с гитарами завелись. Ходят вместе, на ходу играют и песни поют. Или не в Воронеже? Не помню точно.

— Тоже придурки, — резюмировал Гарик. Словно отвечая ему, душили выдал ещё одну руладу и умиротворённо зачмокал. — Может, пугнуть его? — Кажущийся в подобном положении сигарообразным Гарик слегка пошевелился. — Я как раз новый прикол слышал: подходишь к спящему душили и орёшь ему на ухо: «Стройбат!»…

— Уймись! — одёрнул Семён. — Во-первых, зачем? Он тебе ничего плохого не сделал. А во-вторых, кто потом за ним кучу убирать будет? Ты, что ли? Или деда Нафаню попросишь?

Просить деда Нафаню Гарику явно не хотелось, и разговор опять увял.

От ларька по дорожке мимо собеседников прошлёпала живописная компания: двое побитых жизнью и молью мужиков, явно только с зоны, и прилично — по моде середины девятнадцатого века — одетый призрак. Из карманов двух драных ватников выглядывали горлышки бутылок.

— Не кажется ли вам, господа, что место сие будет достаточно уединённым? — Вычурная манера выражаться никак не вязалась с внешним видом остроносого смуглого брюнета с курчавыми бакенбардами и коротко остриженной головой. Он осторожно, чтобы бутылка не выскользнула из кармана, ткнул пальцем — скудное освещение не помешало Семёну разглядеть наколотый «перстень» — в сторону поразительно уродливой конструкции в ближайшем углу скверика.

Конструкция представляла собой здоровенную бетонную плиту, из центра которой торчали пять толстых арматурин, завязанных сложным, вызывающим сомнительные ассоциации узлом. Композиция работы модного скульптора Эрнста Шемякители «Памяти жертв репрессий за нетрадиционную сексуальную ориентацию». Выкрашенные в зелёный цвет арматурины символизировали ростки свободы, безжалостно скрученные тиранией. Бронзовую табличку какие-то умные люди уже успели уволочь и сдать в металлолом. Семён и сам на неё рассчитывал, но всё руки не доходили, а теперь оставалось лишь надеяться, что быстро поставят новую.

— Мне лично без разницы, как вы понимаете, — ответил призрак, — так что, ежели Михаил Юрьевич не возражает…

— А хрен ли нам разницы, милостивые государи мои? — откликнулся Михаил Юрьевич, не менее коротко стриженый круглолицый коротыш с тонкими усиками. — Александр Сергеевич, душа моя, прошу, располагайтесь!

Он распластал на бетоне толстую газету — рекламную, судя по яркости картинок. Помянутый уселся, аккуратно выставив бутылки на плиту. Примостив рядом свою часть емкостей, усач пристроился на другой угол.

— М-мать! — проворчал Александр Сергеевич. — Стаканы забыли! Козьма, сходи, что ли?

Призрак, кивнув, развернулся и уплыл обратно к ларьку.

— Во! — отметил Гарик, невежливо тыча когтистым пальцем в сторону мужиков. — Живут же люди! А у нас — сплошная работа, чтоб её…

— Кому-то работать, кому-то и отдыхать. Эти, кстати, уже… наотдыхались, — меланхолично отметил Семён, переводя взгляд с мужиков на порхающего в тусклом свете фонаря снежного мотылька. Беззаботное насекомое могло ничего не опасаться — последние лапландские кочующие пауки ушли на Север ещё пару недель назад. Или, если быть точным, почти ничего. — Зато ты летать можешь.

— Это да. — Сосед опять пошевелил чем-то невидимым. — Летать — это, конечно, неплохо. Даже очень. А работать… Разве это — работа для меня? Ты ж понимаешь, Семён! — Он энергично потряс стиснутой в кулак передней лапой. — Дай сигарету.

— На, — сказал Семён бесцветным голосом, подбросив вверх ту, что держал в руках. Гарик поймал сигарету на лету, повертел перед глазами и сунул в пасть, моментально окутавшись облаком дыма.

— Я ещё и не такое могу! — горделиво заявил Гарик и неожиданно сменил тему. — Не, ну ты посмотри вокруг! Романтика, блин, какая! Красота вокруг! Ночь, улица, фонарь… — Он очертил мироздание широким жестом когтя.

— Аптека, — съязвил Семён.

— Какая, нафиг, аптека? Где ты тут аптеку увидел? В «Доме на набережной» ближайшая, кажется. Или за каналом, если напрямик лететь? Не помню…

— Это не я. Это Блок. Поэт такой. Известный.

— Не знаю такого.

— А что ты вообще знаешь? Ни в школе толком не учился, ни рекламы по ящику не смотрел… — пробормотал Семён, по-прежнему не отрывая взгляда от мотылька, порхающего уже над самым горлышком бутылки, валяющейся возле храпящего душили.

— Да ну её, эту школу! Уроки учи, за партой сиди, курить не смей… Что мне там вообще делать? — искренне возмутился Гарик. — У меня ж память эйдетическая, один раз гляну в книгу…

— И увидишь фигу. Луиша Фигу, — прервал Семён. — Всё это я уже не раз слышал: «Я то, я сё…» Грамотей ты у нас тот ещё. Как нынешний президент… одной американской страны. А скажи-ка мне, кстати, образованный друг мой Игорь Святославич… Ты хоть в курсе, как этого президента звать вообще, а?

— США, что ли? — переспросил Гарик.

Семён, злорадно ухмыляясь, кивнул.

— Как же это называется… Степь? Не, вроде не то… Пампасы? Прерия? — забормотал себе под нос экзаменуемый. — Саванна?

— На волю, на волю! В пампасы! — Семён расхохотался. — Эх ты, тушкан мексиканский… «У меня память абсолютная, эйдетическая!» Тьфу! — В запале позабыв о замечании, недавно сделанном Гарику, сам смачно сплюнул. В урну.

— Ну, это… Так то только на нужные вещи, — сконфуженно пробормотал Гарик, — а ненужными я голову не гружу. Как, кстати, его зовут?

— Буш. — Уже успокоившийся Семён покачал головой. — Да-а, Гарик, тебе в Америку самая прямая дорога. С такими-то знаниями… Тебя там через год сенатором сделают.

Мимо них опять бесшумно проплыл призрак Козьма. На этот раз со стаканами в руках. Семён вытащил ещё одну сигарету и принялся рыться по карманам в тщетной надежде найти запасную зажигалку.

— Сенатором? — задумчиво произнёс Гарик. — Не. К чему мне? Не в том дело-то…

— А в чём же?

— Вот ты, к примеру, о чём думаешь? О чём мечтаешь?

— О чём тут мечтать?! Мечты ему подавай! — неожиданно резко огрызнулся Семён. — Некогда мне голову всякой фигнёй забивать.

— А у меня, знаешь, есть мечта… — Гарик глубоко затянулся и пояснил: — Заветная.

— Ну? — Семён даже не попытался изобразить интерес. — Излагай, Чернышевский ты наш. Не томи…

— Ты только представь: лежу я у себя в покоях, кругом золото — ну там яйца, оклады разные, — а передо мной принцесса бродит, настоящая. Пыль с брюликов тряпочкой сметает. А ещё две в это время цацки примеряют… — Гарик с тоской вздохнул. — К показу готовятся.

— Да-а… — покачал головой Семён, — не дура у тебя губа, ой не дура… Это куда ж тебе надо влезть, чтоб всё было? Разве только в Алмазный фонд или Форт-Нокс какой…

— Какой-какой фонд? — с неожиданным интересом переспросил Гарик.

— Алмазный, — ответил Семён, пытаясь отыскать взглядом мотылька. Тот обнаружился быстро: какой-то домовой — кажется, из бригады деда Нафани — согнал насекомое с горлышка бутылки, валявшейся возле медведя, а саму бутылку аккуратно подобрал и унёс. Мотылёк взмыл повыше и зигзагами направился в сторону расположившейся на памятнике троицы. Постепенно приближаясь к Семёну и Гарику.

— А что в этом твоём Форт-Ноксе? — прикинув что-то на пальцах, уточнил Гарик.

— Золотой запас. США и чей-то ещё. Кажется, наш тоже…

— США, говоришь? О как!..

Семён, уже не раз наблюдавший подобную картину, разглядел, как шея соседа вытянулась во всю свою немалую длину. Сухо клацнули челюсти, и в воздухе закружилась пара белых чешуек. Семён грустно улыбнулся.

— М-м! — Гарик облизнулся. — Вкуснятина…

Семёна опять накрыла волна дыма. Не выдержав, он встал и, не слушая продолжавшего что-то увлечённо болтать Гарика, двинулся к памятнику. Мужики насторожённо наблюдали за его приближением.

— Огоньку не найдётся, уважаемые?

Огонек нашёлся сразу. Прикурив, Семён поблагодарил и заметил:

— Вы бы не сидели здесь на памятнике-то. На лавочке и удобнее, и урна, опять же…

— Вы хотите сказать, что это, — тот, кого называли Александром Сергеевичем, брезгливо потыкал в клубок арматуры, — памятник? И кому же ставят… э-э… такие памятники?!

— Жертвам репрессий за нетрадиционную сексуальную ориентацию, — изо всех сил стремясь сохранить каменное лицо, ответил Семён. И, увидев на лицах абсолютное непонимание, вежливо пояснил: — Петухам. Очковым.

Оба мужика разом вскочили и принялись старательно стряхивать со штанов воображаемую грязь. Призрак тоже брезгливо отодвинулся. Не отказав себе в удовольствии понаблюдать за перемещением компании на лавочку, Семён побрёл обратно. Гарик, очевидно, так и не заметивший его кратковременного отсутствия, продолжал что-то вещать, размахивая догоревшим почти до фильтра окурком:

— …Вот я и думаю, а что, если…

Но узнать, что именно пришло в голову соседу, Семёну так и не довелось. Сверху раздался резкий, неприятный звук пейджера. Гарик, швырнув окурок на газон, завозился на своей ветке. На голову Семёну посыпалась труха.

— Вызывают? — спросил он, отряхиваясь. После чего поднял окурок и аккуратно переправил в урну.

— Ага, работа, блин… Ладно, после поговорим.

— Начальник! — Требовательный рывок за штанину заставил Семёна обратить внимание на подошедшего Кузьму Терентьевича, второго бригадира своей смены. — Иди работу принимай, мы участок закончили.

Словно подтверждая его слова, неподалёку загалдели. Послышался звук смачной плюхи.

— Что там опять у вас стряслось, Кузьма Терентьевич? — спросил Семён.

— Кажись, Онуфрия уму-разуму поучают. — Домовой прислушался. — Да, точно.

— Опять, наверное, бутылку заныкать хотел?

— А то что ж ещё… — пробурчал Кузьма Терентьич, досадливо махнув рукой. — Ладно, пойду — разберусь. И ты подходи тоже.

— Давай, Гарик, — сказал Семён, вставая, — до встречи…

Хлопанье крыльев над головой возвестило, что Гарик, как обычно забыв попрощаться, пошёл на взлёт. Семён проводил летящего дракона взглядом и отправился вслед за бригадиром к месту разборок. Проходя мимо соседней лавочки, он равнодушно скользнул взглядом по окончательно упившейся компании: призрак растёкся по газону бесформенным облачком тумана, остальные двое невнятно мычали в унисон нечто блатное. Из-под скамейки в лад похрапывал душили. Издалека и, кажется, откуда-то сверху до Семёна донёсся обрывок некогда популярной на просторах Европы песенки, безбожно перевираемой чьим-то смутно знакомым голосом:

— Если я в болоте от поноса не помру,

Если русский снайпер мне не сделает дыру,

То будем вновь крутить любовь

Под фонарём с тобой вдвоём…

Семён энергично плюнул в урну, зачем-то махнул рукой и побрёл дальше, шаркая подошвами по асфальту.

Ночной полёт

Ночная Москва с высоты — по-над крышами, выше проводов, фонарей и ярко подсвеченных уличных растяжек — зрелище, доступное немногим. Город то темнеет провалами дворов и расщелинами переулков старого центра, то сияет вздымающимися высотками, то расстилается неровными полями крыш пятиэтажек… Некоторые, возможно, скажут: подсвеченные разными оттенками красного, от ярко-алого до мутно-багряного, облака, неоднократно наблюдаемые пилотами и — изредка — пассажирами воздушных кораблей, не менее красивы, чем зрелище внизу. И ошибутся. Нельзя сравнить несравнимое.

Ведь там, под твоим крылом, мелькают разноцветной россыпью ярких огней фонарей и реклам пустынные в этот час улицы. Лишь изредка по ним проносятся автомобили, визжа покрышками по мокрому асфальту, да спешат, нервно оглядываясь, по тротуарам одинокие запоздавшие прохожие. А здесь, над городом, встречные потоки заботливо поддерживают под крылья, и свинцово-серые тучи, грозящие привычным уже для мёрзлого апреля снегопадом, ещё не закрыли небо сплошным пологом…

Да, немало могли бы поведать птицы. Остальных — по крайней мере, людей — ограничивают земные запреты. Гарик, пожалуй, мог рассказать побольше, чем любая птица — исключая разве что попугая — но… Умело удерживая высоту, позволяющую не попасть в поле зрения радаров ПВО, лавируя между высотками и антеннами, дракон не замечал всех этих красот и чудес. Он мечтал. Просто мечтал.

Нет, что вы! — его мечты имели мало общего с той, что так привлекала Стёпку, артельщика славного парохода «Даёшь!». Какие, к чертям, «тысяча рубинов, тысяча алмазов, тысяча топазов»! До подобного Гарик ещё не опустился. Не влекла его и сгубившая Смога Ужасного бескорыстная любовь к сокровищам, на грудах которых столь приятно понежиться в сладкой дремоте. Отнюдь нет! Дитя своего времени, он и мечтал… м-м-м… современно.

К примеру, сейчас, в третий раз за ночь пролетая над мутной стылой рекой, он и не думал любоваться россыпью самоцветов внизу. Нет — перед его мысленным взором вновь и вновь прокручивалась всё та же милая сердцу картинка. Короткая и яркая, как рекламный ролик, возможно — аляповатая, но от того ничуть не менее привлекательная. А как сладко звучало давно смакуемое название! Форт Нокс. Место. Где. Деньги. Лежат.

Узнай о мечтах обожаемого сыночка измотанные вечными командировками отец с матерью — хмыкнули бы, да и отмахнулись: чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не вешалось. Но они-то, в конце концов, драконы другой эпохи — где им понять молодёжь, её надежды и чаянья? Им, привыкшим жить на одну зарплату?

Гарик летел, близился конец пути. Вот уже показался нужный дом, престижный, но весьма непрезентабельный на вид. Дракон сделал круг, брезгливо разглядывая облупившиеся стены и искорёженную водосточную трубу… И район ведь какой — считай, напротив самого Кремля! Сверив адрес с сообщением на пейджере, тщательно отсчитал этажи. Теперь заход на посадку… Глазомер не подвёл, но лишь со второго захода Гарик вцепился в затрещавший жестяной карниз кинжально острыми когтями задних лап, повис и осторожно постучался кончиком когтя в форточку.

Увлечённо щебетавшая в телефонную трубку девица в коротеньком, весёленькой расцветки халатике вздрогнула от резкого стука, вскинулась, но, разглядев ночного гостя, сразу настежь распахнула окно.

— Заказывали? — тщательно следуя затверженной, но непривычной пока процедуре, осведомился Гарик.

— Да-да, конечно! — откликнулась девушка, беззаботно улыбаясь.

— Получите. И не забудьте расписаться! — строго сказал дракон. И просунул в окно коробку с пиццей, ручку и накладную.

Конец света

С некоторых пор Семён не любил утро.

Нельзя сказать, чтобы в этом он был оригинален — нет, утро в наши дни не любят многие. Причины называются самые разные — от романтической светобоязни графа Дракулы до брутальных мук похмелья, но Семён сбанальничал и здесь: ему просто хотелось спать. Очень. Собственно, спать хотелось всегда, но по утрам — особенно. И потому так ненавидел безжалостные бьющие в глаза лучи. Опять! Опять. Опять… Разбудили. В такую рань…

Каждый раз, закрывая глаза, он надеялся: может, хоть следующим утром солнце не взойдёт? Вот тогда-то, пока перед лицом смертельной угрозы другие будут паниковать, молиться или проявлять чудеса героизма, удастся, наконец, выспаться. Однако жизненный опыт ехидно подсказывал — нет, и тогда поспать не дадут. Поднимут! И, не будя окончательно — во избежание попыток дезертирства — отправят на ликвидацию последствий. Спасать мир, то бишь. И никаких тебе, ясен пень, буказоидов…

Слабо утешало лишь то, что легендарный Роджер Вилко был уборщиком.

Расхожая цитата неверна: человек привыкает не ко всему. Рано или поздно перед каждым предстаёт то, сжиться с чем он не в силах. Форс-мажор, в некотором роде. Для Семёна таким форс-мажором оказалось утро. Поскольку изменить что-либо было нереально, оставалось лишь следовать совету Нансена. Терпеть, в смысле. Вот и терпел.

Сегодня, в это, по-майски тёплое и ясное, пятничное утро, семёнова обширная коллекция пакостей мироздания пополнилась ещё парой мелких экспонатов. Во-первых, Ручник, обычно маявшийся бессонницей и оттого охотно составлявший тётке компанию в ежеутреннем обходе окрестных пивных ларьков, не иначе как для разнообразия, дрых, бессовестно не реагируя на призывный вой под дверью. Во-вторых, невесть как уцелевший ещё с позапрошлой эпохи киоск «Союзпечать» ещё не успел открыться, и потому вместо свеженьких хрустких страниц еженедельника «Футбол» мутный взор сидящего в полудрёме на лавочке Семёна блуждал по надоевшей до боли окрестной архитектуре. Если, конечно, этот почтенный термин можно сюда применить.

Тётка отиралась возле круглосуточной палатки, вымогая пиво у знакомого — обитателя третьего этажа, держащего где-то на бульварах нотариальную контору. Тот, пьяненький, вяло протестовал, отмахиваясь пустым пакетом. Печатая, словно на плацу, шаг мимо проследовал консьерж — Алехан Григорьич, бросив нотариусу строгое служебное «доброе утро» и покровительственно кивнув Семёну.

Ветерок подогнал к лавочке выпавшую из кармана неизменного черного плаща картонку из-под таблеток. Семён лениво поднял, поднёс к глазам. Мелкий шрифт под ярким иностранным названием гласил: «При приёме препарата следует остерегаться прямого солнечного излучения». Ну да, конечно — то-то наш товарищ упы… гемоглобинозависимый, то есть, в ясную-то погоду даже без очков и шляпы по улицам шастает! Мог бы и плащ снять, да холодновато пока. Хотя кто их знает, этих вам… лиц с альтернативным режимом питания — может, они холода не чувствуют? Григорьич, во всяком случае, в этом же плаще ходил и в самые лютые морозы.

Семён, не вставая, вяло потянулся к урне, — и тут же почувствовал, как об его ногу споткнулись. Резко отдёрнув ушибленную конечность, буркнул на автомате:

— Извините… — и поднял голову.

Невысокая, ладно скроенная девушка смерила его строгим взглядом пронзительно голубых глаз, тряхнула головой, — снежно-белое каре взметнулось облачком, — и с неодобрительным фырканьем двинулась дальше, одёргивая на ходу и без того идеально сидящую юбку. Семён вздохнул, помассировал отбитую острым носком туфельки икру и вновь откинулся на спинку скамейки, устало прикрыв глаза…

* * *

— Вы не подскажете, где здесь офис Лиги Обществ Поддержки Традиционных Натурфилософских Практик?

— Ди-и-ивчонки! — осклабился скучающий у ларька пьяненький лысоватый мужичок. — А с вами можно познакомиться? Меня Юриком зовут — Земецкис Юрь Михалыч, вот у меня тут и визитка есть, на ней написано. А вас как? — Выглядел он на удивление безобидно. Видимо, поэтому ему частенько прощались поползновения, за которые иной был бы немедленно бит. Так вышло и на этот раз:

— Алисой. И руку уберите.

— Какую?

— Вот эту. Вот отсюда.

— Да? Ну ладно. — огорчился Юрик, убирая руку. — Не любят меня девчонки сегодня… Алиса, а хотите, я вас пивом угощу?

Подобравшаяся сзади большая серая собака энергично подергала Земецкиса за полу куртки.

— Ну, Галя, ну, дорогая моя, тебе же уже хватит…

Собака продемонстрировала полнейшее несогласие с этим утверждением.

— Не хочу. — Не хватало Алисе ещё пиво с кем попало пить в такую рань! — Так вы мне не подскажете…

— Подскажем-подскажем, обязательно! Галя, дорогая моя?

Собака задумчиво посмотрела на Юрика и помотала головой.

— Или не подскажем? Вот, Галина Николаевна не знает…

— А что это вы собаку по имени-отчеству зовете?

Собака гнусно осклабилась. Стало неприятно.

— А это не собака. Это наша Галя. Галина Николаевна. Ой, Галю моя, Галю, Галю дорогая…

Очень понятно объяснил. Алиса старательно изобразила невозмутимость и переспросила:

— То есть?

Собака осклабилась ещё шире. Ой, как у неё много зубов! Да ещё и взгляд… глумливый такой… если не хлеще.

— Лицо альтернативной морфологии.

Ну вот, так бы сразу и сказали!

— Оборотень, что ли?

— Ага. — Земецкис опять осклабился и радостно закивал. Собака… то есть Галина Николаевна — тоже. Только мрачно.

— А почему она тогда не в… виде? — ох, любознательность кого-то тут когда-нибудь погубит. Но, не в этот раз. Собака выразительно почесалась, а Юрик развел руками:

— Так не может она! Инвалид генетики — и так волк, и сяк тоже. — Собака… то есть волчица требовательно дернула его за рукав. — Ну, не дам я тебе больше пива, хватит с тебя уже…

Галина Николаевна всем своим видом продемонстрировала, что не хватит. Понятное дело, от такой жизни и вконец спиться можно…

— Так вы мне всё-таки подскажете или нет?

— Да подскажем, подскажем! Вот сейчас у Семёна спросим. Семён — это Галин племянник, — пояснил Земецкис, — он у нас в районе все конторы знает, и вашу наверняка тоже.

— И где этот ваш Семён?

— А вон там за деревьями на скамейке сидит, вы как раз оттуда и пришли. Семён точно знает, — зачастил Юрик, — он тут всё знает. Он у нас как раз младший менеджер по территории….

- ‘во-оур-р-р’и’, — поправила волчица. Алиса вспомнила худосочного парня, дремавшего на скамейке, о ногу которого она только что споткнулась. Подозрительный тип какой-то, неприятный на вид, на дворника похож.

— Да, дворник, Галя, дворник. Счас позову. Семён! Семён! — вполголоса покричал Земецкис. Не получив ответа, предположил: — Задремал, наверное. Пойдем к нему?

Галина Николаевна потрусила вперед, Алиса последовала за ней, неуклонно пресекая попытки взять её под локоток.

— Да что ж за девчонки пошли такие строгие? Совсем меня не любят… — грустил на ходу Юрик. — Ой! А где Семён?

Волчица подошла к пустующей скамейке, поводила носом из стороны в сторону и вдруг хрипло взвыла. Повеяло серьёзными неприятностями.

* * *

Просыпался Семён поэтапно.

Сперва глаза различили тускло-жёлтый свет. «Проспал до вечера, — мелькнула паническая мысль, — ох, ёлки…» Дёрнулся, пытаясь встать — но не смог: что-то металлическое держало запястья и щиколотки. Странное ощущение в спине подсказало, что сидит он совсем не на той скамейке, где засыпал. Скорее даже и вовсе не на скамейке, больше похоже на бетонную стену. Пол, если верить заднице — то же бетонный, уж больно холоден и шершав.

Постепенно сонная муть отступила, мысли начали проясняться. Он действительно сидел под стеной. Крепкие на вид кандалы на ногах прицеплены к вбитому в пол массивному крюку, что-то подобное держит и руки, мешая толком пошевелиться. Помещение — судя по всему, подвал типовой многоэтажки — освещала мощная лампа, болтающаяся под потолком на коротком толстом, с покоробившейся изоляцией, проводе. Свет, даром что тусклый, бил в слезящиеся глаза, мешая осмотреться поподробнее.

Оценив ситуацию, Семён расслабился. Теперь оставалось лишь ждать и надеяться на то, что развитие событий принесёт хоть моральное удовлетворение. Неподалёку, слева, завозились — со стонами и лязгом, затем, голосом сиплым и неуверенным, спросили:

— Эй, мужик!

Семён повернул голову. Рядом с ним сидел точно так же прикованный мужик неопределённого возраста.

— Ты там как?

— Да ничего, живой вроде…

— Это ненадолго, — обреченным тоном просипел сосед. — Зарежут нас, как овечек зарежут. В жертву принесут. Скоро уже… — И хрипло, с подвыванием вздохнул.

— Да ну? — опрометчиво ответил Семён.

И немедленно пожалел об этом: явно истосковавшийся по собеседникам мужик распелся, что твой щегол. Семён в кратчайший срок узнал немало совершенно ему не интересных подробностей из жизни соседа. К счастью, большую часть откровений удалось пропустить мимо ушей — однако, кое-что врезалось в память. Как оказалось, незадачливый бухгалтер Серёга Фалер приехал из Перми по служебным делам, на второй день был опоен чем-то — не иначе, водкой — и очнулся уже здесь. Счёт времени он давно потерял, тосковал тут в одиночестве неведомо сколько дней. Периодически в подвал заходили какие-то странные люди в чёрных балахонах, давали хлеб, воду и смачно обсуждали предстоящее жертвоприношение.

Жаркий неразборчивый шёпот пермяка убаюкивал не хуже колыбельной, и Семён, справедливо рассудив, что перед ритуалом всяко — разбудят, вновь задремал.

* * *

— Ну что за хрень! Опять деньги кончились… — Пожилой милиционер с майорскими погонами убрал в карман кителя мобильник. — У вас свой есть?

Галина Николаевна утвердительно хрюкнула, и Земецкис обречённо протянул требуемое. Майор быстро набрал номер:

— Дежурный? Быстренько по рации «Чукотку» вызови. Скажешь, чтоб срочно мне перезвонил. Кто-кто, конь в пальто! Бевз говорит, из эзотерической. Бевз! По буквам диктую…

Подбор слов к буквам редкой фамилии оказался настолько необычен, что даже считающая себя многопытной особой Алиса изрядно покраснела.

— Да, точно. И быстренько мне! Управишься за минуту — благодарность в приказе гарантирую. Точно-точно! Ну, время пошло.

Майор отключил телефон и вернул законному владельцу.

— Ну, давайте уж в машину, толком поговорим. Эдик, подвинься там.

Высунувшийся из глубин новенького «Соболя» чернявый старлей, слегка смахивающий на молодого Челентано, улыбнулся Алисе и помог забраться внутрь. Волчица обошлась без помощи.

— Куда прёте с собакой, куда?! — возмутился водитель.

— Это не собака, это свидетель, — отрезал Бевз.

Последним в салон забрался Земецкис. Осмотрелся:

— А тут у вас симпатичненько…

— Ещё бы! Ладно, сразу оформим бумаги, как положено, все равно пока ждать.

Эдик, устроившийся за столиком, уже выводил на бланке: «Я, зам. начальника 1-го отдела Управления милиции по предотвращению эзотерических правонарушений Бевз И.В. получил объяснение от…»

— Итак, ещё раз, как вас зовут?

— Юрик, — разулыбался Земецкис.

— Полностью!

Волчица, саркастично фыркнув, шумно почесалась.

— Земецкис Юрий Михайлович.

— Год и место рождения? Тьфу, чёрт, кажется, это уже. — Майор вытащил мобильник и пощелкал кнопками. — Да. Я. Не зря. Ну, скажешь тоже! По делу, да. Ты мне жаловался насчёт «Бригады мучителей Кадаф»? Точно! Похоже, есть кое-что на них свеженькое. Ага, ага… Выше бери — горячий след! Нет, в ориентировке ещё не было — только что информация пришла. От свидетелей. Тут, сейчас трубку дам.

Майор передал телефон Алисе, и та принялась сбивчиво рассказывать, как с утра собиралась подавать документы на вступление в Лигу — она же начинающий традиционный практик (Ведьма?! А вам понравится, если я вас мусором звать буду? Вот и меня не надо!), специализируется на гадании и поиске пропаж — как пыталась найти офис и встретила Земецкиса с волчицей, как обнаружилась пропажа Семёна, как они потом бегали два часа по округе в поисках сперва следов, потом какого-нибудь милиционера (вот всегда, пока не нужны, они на каждом углу торчат, а когда надо, ни одного не найдёшь!), наконец, как разозлившаяся Галина Николаевна вытащила их на дорогу и исхитрилась остановить проезжающий мимо микроавтобус с надписью «Эзотерическая милиция». На этом месте Бевз перехватил трубку и продолжил:

— Понятно? Ну да. Я прикинул — это или «Бригада» опять высунулась, или кто-то очень похожий. В любом случае надо брать, пока горячо. Ты там озаботься, а мы сейчас подъедем. Что? Не, ну ты даёшь! Ведьма и оборотень, к тому же — родственники — да по горячему следу! Район, куда парня запрятали, укажут, а дальше своими силами… Да, тётка. Да, родная!!! Нет, она по телефону не может. Приедем — увидишь. Всё, отбой.

Он убрал мобильник и скомандовал водителю:

— Васильич, гони на Петровку! Можно с мигалкой, я потом отпишусь.

— И что дальше? — поинтересовался Земецкис, успевший за время телефонных переговоров надиктовать Эдику всю их нехитрую историю.

— Будем брать эту вашу секту, что ж ещё…

Машина резко тронулась с места. На лице Земецкиса изобразилось недоумение. Волчица оскалилась.

— Вы думаете, у нас просто так людей на улицах похищают? И совершенно зря… У нас людей похищают для всяких разных ритуалов. Стало быть, придётся поторопиться — пока вашего Семёна не зарезали. Или не съели. Васильич, гони на красный, нам сейчас всё по сараю!

* * *

Действительно, разбудили. Не побрезговали. Правда — пинками.

Помещение наполнилось людьми в балахонах с капюшонами, очень похожими на виденных как-то по телевизору сектантов. Помнится, те практиковали жертвоприношения. Человеческие. Семён попытался решить, что всё это ему только снится, но боль в ушибленных рёбрах убеждала в обратном. Слева глухо мычал пермяк, которому уже заткнули рот тряпичным кляпом.

Командовал парадом мелкий тощий тип в темно-багровом балахоне с непонятной аббревиатурой «КАДАФ» на спине. Главсектант визгливо орал, брызгал слюной и размахивал какой-то бумажкой, в которую все время заглядывал — вероятно, шпаргалкой. По его указанию зажгли толстые чёрные свечи, быстро, но грубо намалевали на полу пентаграмму и выстроились вокруг. Выключили, наконец, режущую глаза лампочку, кому-то между делом надавали по шее («На кой хрен нелюдь приволокли, бараны?! Нам только люди годятся!»), мычащего и упирающегося пермяка отцепили от стены и выволокли на середину. Толпа в балахонах принялась мерно раскачиваться и завывать. На миг мычание почти сравнялось по громкости с воплем, и тут же стихло. «Прощай, солёны уши…» — вздохнув, подумал Семён.

Главарь удовлетворенно хмыкнул и, шелестя своей бумагой, по слогам зачитал несколько фраз на непонятном наречии. И ничего не произошло.

Ну, практически ничего: демон как демон, в Голливуде и не такие снимаются…

Сектанты отшатнулись в стороны и замерли. Наступила тишина.

— Ну, что? Работать будем? — спросил демон приятным баритоном. — А то у меня и так… — он выразительно покосился на недешёвые часы.

— Повинуйся мне, исчадье тьмы, и выполни мою волю! — замогильно провыл главарь.

— Уже. Слушаю, блин, и повинуюсь.

— Имеешь ли ты власть над светом и тьмой?

— Имею, имею… — Демон зевнул и с интересом посмотрел на замершего Семёна. Тот из последних сил старался не захихикать.

— Так услышь же волю мою! Уничтожь свет! И да настанет тьма! — Сектант торжественно простёр десницу.

— Ага. Ясно… Сейчас. — Демон подмигнул Семёну и щёлкнул пальцами. В мгновенно навалившейся тьме раздался удаляющийся хохот. Семён тоже не выдержал — заржал. Впрочем, всё равно никто его не услышал за радостными воплями сектантов. Судя по звукам, они уже во всю обнимались, радуясь концу света. Помещение заполнилось удушливой вонь сгоревшей серы и — почему-то — одеколона «Шипр»…

* * *

…Страшный удар сотряс дверь подвала. Потом второй. Потом мрак прорезали лучи фонарей, затопали сапоги, и кто-то проревел в мегафон:

— Не двигаться! Руки за голову!

— А. Вот и кавалерия… — пробормотал Семён.

Несколько минут спустя, когда все присутствующие уже были слегка побиты, упакованы в наручники и аккуратно разложены по полу, на середину помещения неторопливо вышёл известный всему городу по криминальной хронике майор Драгунский. Усмехнулся и произнёс:

— Да будет свет!

Кто-то из бойцов щелкнул выключателем.

…и стал свет.

Кардинальная ликвидация

Суров закон! Его формулировки

Расплывчаты, как снег весною ранней.

Хотя нам и не занимать сноровки,

Всю жизнь мы балансируем на грани…

* * *

Труп — причина появления в конторе следственной бригады — торжественно возлежал на опрокинутом стуле посреди кабинета, рядом с рабочим столом нотариуса. Молодой дознаватель из ОВД, деловито занявший хозяйское место, изучал лицо стоящего перед столом владельца кабинета, одновременно заполняя «шапку» очередного листа протокола. На диванчике у двери томились понятые — степенный конторный Акакий и всхлипывающая пожилая уборщица. Напротив, на одном из колченогих стульев, стоявших возле мусорной корзины, нервно сглатывая и то и дело косясь на покойного, сидел один из обитателей кабинета — мелово-бледный парень лет двадцати-двадцати пяти. Помощник нотариуса.

— Итак, принимали клиента вы, гражданин Земецкис?

— Нет-нет! — Нотариус всплеснул руками и мелко затряс головой. — Я только заверял документы. Принимал клиента Семён, он у меня на практике, из института…

— Ясно… — Дознаватель нахмурился. — Что это был за документ?

— Понимаете… — Нотариус помялся. — В принципе, в проведении ритуала заверения для данного документа не было необходимости, но клиент настаивал… А желание клиента для нас — закон. — Земецкис натянуто улыбнулся бескровными губами. — Если, конечно, простите за неуместный каламбур, оно не противоречит закону.

Дознаватель, хмыкнув, переспросил:

— Так всё же, что просил заверить клиент?

— Заявление о регистрации… прекращения деятельности ПБОЮЛ, — почти шепотом закончил фразу Земецкис, косясь на труп. Покойный предприниматель произвёл бы впечатление на любого непривычного человека. Хотя бы жутким синюшным цветом лица или вывалившимся полиловевшим языком… — Можно, я сяду?

— Да-да, пожалуйста…

Нотариус осторожно придвинул к столу еще один стул и аккуратно примостился на краешке.

— Насколько я понимаю, — медленно произнёс дознаватель, — вы приняли заявление.

— Не я, — чуть слышно уточнил еще больше ссутулившийся нотариус, старательно глядя прямо на собеседника, — я его только просмотрел… И вы знаете, не обнаружил ничего необычного. Закону оно не противоречило. Тем более, до сих пор я не имел оснований не доверять Семёну…

— А теперь имеете?

— Ну знаете ли… После такого… — Земецкис распрямил спину, голос его окреп и посуровел. — Это несколько переходит границы разумного!

Практикант отнял руки от лица и с тоской посмотрел в окно. Там, на улице, вечерело. По бульвару проносились машины, неторопливо шли люди. Стайка туристов-пикси из далёкой и тихой Каледонии порхала вокруг экспансивного экскурсовода, норовя запечатлеть друзей и родственников на фоне достопримечательностей. Обычный майский вечер, ничего особенного…

— Значит, как я понимаю, вы считаете виновником смерти клиента практиканта?

— Нет-нет! — От возмущения нотариус даже подпрыгнул на стуле. — Ни в коем случае! Это типичный несчастный случай.

— Типичный? — Дознаватель, отложив ручку, пристально посмотрел на собеседника.

— Конечно! — Земецкис откинулся на спинку стула. — Разумеется! Ведь закон не предусматривает точной формулировки. Никто не мог предположить, что эта безобидная ошибка приведёт к подобным последствиям! Но, — он поднял руку с вытянутым указательным пальцем, — юрист обязан учитывать невозможное. Особенно в такое сложное время, как наше.

— Допустим. — вздохнув, дознаватель заполнил еще несколько строк протокола. — Что же произошло после того, как вы приступили к ритуалу? И кстати, вы уверены, что провели его правильно?

— Убеждён! — гордо вздёрнув подбородок, отрезал нотариус. — Я работаю нотариусом уже много лет и никогда, — он вновь многозначительно поднял указательный палец, — не допускал никаких ошибок! Ритуал был проведён по всем правилам. Извольте убедиться. — Земецкис протянул дознавателю заверенный документ. — Вот — дата, подпись и, разумеется, Печать.

Тот повертел бумагу в руках. Действительно, оттиск личной Печати нотариуса мерцал слабым фиолетовым светом, свидетельствуя о правильности проведения ритуала. Кивнув, дознаватель отложил бумагу и снова взялся за протокол:

— Продолжим. Вы провели ритуал — и…?

Лицо Земецкиса омрачилось.

— Тут всё и случилось… Клиент, внезапно посинев, схватился за горло и упал со стула. Признаюсь, — нотариус приложил ладонь к сердцу, — я не сразу пришёл ему на помощь. Всё случилось так внезапно… — Земецкис замолчал и лишь через несколько секунд добавил: — Я сразу же вызвал милицию и скорую. Как только пришёл в себя.

— Понятно. — Дознаватель покачал головой, поставил последнюю точку в протоколе и задумчиво констатировал, ни к кому особо не обращаясь. — Пожалуй, дело придется прекращать. Иначе как несчастный случай не квалифицируешь. Если бы не заявление, всё это можно было бы счесть смертью от естественных причин… Асфиксия — с кем не бывает? Могло случиться и в собственной ванне, например… — Бросив мимолётный взгляд на тихо синевшего на полу покойного господина Вохаса, он вернулся к действительности. — Итак, гражданин Земецкис, прошу вас внимательно прочесть текст протокола. После этого вы должны расписаться на каждой странице — вот здесь, а вот здесь напишете «с моих слов записано верно и мной прочитано», дата и тоже подпись. Если у вас имеются какие-то дополнения или замечания…

— Нет-нет, что вы! — Нотариус изобразил на лице полнейшее доверие к сотруднику правоохранительных органов, не отводя внимательного взгляда от текста. Расписался, царапая бумагу подсохшей шариковой ручкой.

Дознаватель повторил инструкцию для понятых. Те осторожно, стараясь не глядеть в сторону тела и — упаси бог! — ни в коем случае не коснуться его, подошли к столу. Входная дверь приоткрылась, просунувшийся в нее пожилой милиционер с сержантскими лычками на погонах доложил:

— Санитары подъехали. Звать?

— Давай, Васильич, у меня всё. — Дознаватель аккуратно убрал подписанный протокол в папку, не преминув напоследок пошутить. — Если бы наёмные убийцы взяли ваш, Юрий Михайлович, метод на вооружение, вряд ли мы смогли бы раскрыть хотя бы одно заказное убийство…

Нотариус нервно сглотнул, оценив шутку. Чувствовать себя киллером было несколько… неуютно.

Дознаватель наконец покинул кабинет, следом за ним санитары вынесли труп. Понятые, проводив покойного настороженными взглядами и вежливо попрощавшись, ушли. Отпустив Семёна, Земецкис занял свое законное место и мрачно уставился в окно, за тройным стеклопакетом которого как ни в чём не бывало продолжалась обычная городская жизнь.

Пролезший сквозь приоткрытую форточку лёгкий ветерок, прежде чем умчаться восвояси, пошевелил лежащий на клавиатуре компьютера лист бумаги, на котором корявым почерком покойного было нацарапано: «Прошу ликвидировать меня, Вохаса Валдиса Николаевича, как предпринимателя без образования юридического лица…»

Проблема статуса

Кот был великолепен: огромный мощный зверь, движения исполнены ленивой грации венценосной особы, из-под верхней губы влажно поблёскивают длинные и явно острые клыки, усы топорщатся совершенно по-кавалергардски, густая тёмно-серая шерсть отливает синевой, а на груди белая манишка — одно слово, фрак, причем преэлегантный… Даже дядя Сосо полюбовался этой картиной, поглядывая поверх своей обычной газеты.

Кот возлежал на столе, косясь на стоящую рядом чашку остывшего чая. Чашку Кузьмы Терентьевича.

— И как вы только пьёте эту гадость?

— С сахаром, — пояснил домовой, аккуратно наполняя здоровенную эмалированную кружку из здоровенного, чуть не с него самого, жестяного бочонка. Кружка принадлежала Нитро.

— Решительно не понимаю, зачем люди так осложняют себе жизнь. Нагреть воды, сварить мелко рубленый веник… Ладно, пиво я ещё понимаю. Кстати, плесни-ка и мне тоже. — Кот подпихнул Кузьме Терентьевичу знававшую лучшие времена стеклянную баночку из-под икры. Баночка была его собственная, как-то так сама собой завелась.

— Ох и наглая ты зверюга. В поликлинику бы тебя сдать. На опыты…

— Я не зверюга, я кот. У меня, между прочим, имя есть. И отчество. И уж точно не хуже, чем у тебя.

— Не хуже, — вздохнул честный Кузьма Терентьевич.

— Поэтому на опыты меня никак нельзя. — Кот назидательно потыкал когтем в сторону потолка. — Наливай, короче.

— Премного благодарствую, Кузьма Терентьевич, — улыбнулся Нитро, принимая кружку. Над пивом — лёгким, светлым и чешским, быстро вспухала шапка плотной пены. Сантехник удовлетворённо потёр колючий подбородок. Полюбовался. Отхлебнул — и машинально попытался посмотреть сквозь кружку на кота, который уже деловито припал к своей емкости.

Дверь кухни отворилась, вошёл Семён.

— Вечера! Всем. — уставился на кота. — Лично тебе, Котовский, я бы советовал валить через форточку. Срочно.

— Миау? — усомнился кот.

— Сейчас сюда придёт Ручник, а он сегодня с утра твоих с Заразой детишек пристраивал. Поймает — он ведь ветеринара звать не будет, сам пассатижами управится.

— Почему это моих? — возмутился кот, без лишней суеты перебираясь со стола на подоконник.

— А потому, Кузенька, что ты у нас на всю округу единственный кобель кота примерно русской голубой породы. И сейчас тебе было бы лучше быть голубым не только в этом смысле. Потому что Ручник сердит. Реально.

— Не имеет права! Это беззаконие какое-то! Я буду жаловаться!..

— Да хоть в Спортлото пиши. С форточкой сам справишься, или открыть поширше?

* * *

Уже за полночь, когда бочонок давно иссяк и все разошлись — кто спать, кто за продолжением банкета, а невезучий Ручник вынимать жильцов из застрявшего лифта во втором подъезде — в кухонную форточку негромко поскреблись.

— Ну, чего тебе ещё надо, тварь дрожащая? — сонно поинтересовался Семён, впуская ночного гостя.

— Я не тварь, я кот, — отрезал кот.

— Надо говорить «я не тварь, я право имею», — ухмыльнулся Семён.

— В этом и заключается проблема, которую ты, как юрист…

— Будущий, — уточнил Семён.

— …будущий юрист, должен мне решить.

— Да? А конкретнее?

— Конкретнее так… — Кот легко перескочил с подоконника на стол и уселся прямо на раскрытый «Гражданский кодекс». — Я хочу, чтобы мне больше не приходилось прятаться от всяких электриков с пассатижами и мрачным настроением. Чтобы меня защищал закон, и всё такое. Чтобы… Короче, я хочу иметь права. Понял?

— Понял, понял… Со статьи только слезь.

Будущий юрист сунулся под стол, достал оттуда бутыль с мутным зеленовато-сизым содержимым, потянулся за стаканом.

— Права ему дать, понимаешь… И где я их тебе возьму? Какие вообще могут быть права у движимого имущества?

— Ну, какие-то должны быть. У Ручника же они есть. И у тебя есть. Какие-то. — Кот слез с кодекса, устроился поудобнее и принялся вылизывать левую заднюю лапу.

— Какие-то точно есть. А вот ты для прав статусом не вышел. Не права же человека тебе давать?

— Да я бы не отказался…

— Нет уж, человека мы из тебя, имущество, делать не будем. А вот… — Семён залпом осущил стакан, поморщился и резко выдохнул. — А вот гражданина, пожалуй, можно и попробовать.

— Это ещё зачем? — вскинулся кот.

— Я же сказал: статус. Будешь гражданином — будут у тебя права. Какие-то. Понял?

— Понял, не дурак. — Осторожный кот на всякий случай перескочил обратно на подоконник. — А как ты это собираешься делать?

— Не «ты», а «мы». Мы собираемся.

— Мя?

— Для начала ты подашь заявление о предоставлении тебе гражданства. Естественно, сперва тебе откажут. Тогда ты обжалуешь отказ в суде. Там тебе ещё раз откажут. Тогда ты подашь апелляцию — и тебе снова, как и следовало ожидать, откажут.

— И зачем мне всё это?

— А затем, что со всеми этими отказами на руках… — Семён помотал головой, — В лапах, понятно… Ты сможешь обратиться уже в другую инстанцию. То есть туда. — он многозначительно потыкал пальцем вверх.

— И?

— И там уже всё зависит только от тебя. Сумеешь ему понравиться — выпишет он тебе права. Указом. А может и ещё что перепадёт…

— Думаешь, получится?

— Некая вероятность есть. Определенно.

— Тогда чего мы ждём? — Кот перемахнул опять на стол и встал во весь рост, нервно помахивая хвостом. — Пиши!

Он подошёл к Семёну вплотную и заглянул ему прямо в глаза.

— А там… Там сочтёмся.

* * *

— …Итак, мы начинаем нашу программу "Большая мойка"! В студии я, Амалия Дельфинова, и сегодняшний наш гость — новый пресс-секретарь нашего президента! Встречайте! Попрошу аплодисменты, пожалуйста.

Плотно обсевшие зал клакеры вышколенно зааплодировали, камера переехала на «гостевое» кресло. В кресле вальяжно расположился пресс-секретарь. Его вид был исполнен величия и грации, белоснежная манишка сверкала на тёмно-сером с синим отливом фоне, прищуренные глаза смотрели с хитринкой, лукавинкой.

— Сограждане! — начал Кузьма Терентьевич. — Дорогие россияне!

Взмахнул хвостом и веско мяукнул…

Одно утро Алехана Григорьевича

Провинциалы относятся к столице по-разному. Одни, безнадёжно завязшие на своих приравненных к отдалённым территориях, завистливо поглядывают исподлобья, втихомолку прикидывая, как бы это оседлать зелёную лошадь подлиннее да и махнуть с шашкой наголо освобождать неправедно захваченную ворогом колбасу. Другие, по своим и чужим головам выбившиеся «в люди», порвав по пути немало глоток и грелок, по-шерханьи насторожённо высматривают молодую шпану, жаждущую стереть с лица и беззаконно попользоваться добычей. Третьи взирают прозрачно и безмятежно: ну Москва и Москва, что такого?

Алехан Григорьевич Орловский в число тех, других и третьих не входит. У него к этому городу совершенно особенное чувство: Москва для Алехана Григорьевича — подарок судьбы, награда, заслуженная — и всё равно нежданная. Она и сама постоянно одаряет его — новыми видами, событиями, настроениями. Каждый прожитый день — уже драгоценный дар, наполняющий душу радостью и восхищением. Особенно теперь, когда Орловский снова может позволить себе это скромное, но такое утончённое удовольствие: просто пройтись пешком ранним утром от дома до работы.

Ранним утром, да.

А что на лице восторга не заметно, так это и к лучшему. Не в его положении выглядеть наивным юнцом из глубинки, покорённым и очарованным столицей. Тем более вовсе и не юнцом. Меньше этого Алехана Григорьевича устраивает разве что романтический образ огнеглазого байроновского персонажа в развевающемся на ветру чёрном плаще с кровавым подбоем.

Нет уж, этакой романтики нам не надобно. Хватает и той, что есть.

А плащ у Орловского и вправду чёрный — только подкладка не набившего оскомину цвета, а обычная шёлковая, тоже чёрная. Хороший плащ, не новый, но прекрасно для своего возраста сохранившийся. Как и сам владелец. И шляпа у Алехана Григорьевича чёрная, классического фасона. Такую шляпу удобно приподнять аристократическим жестом, приветствуя соседа, поднимающегося навстречу по гулкой лестнице старинного дома на Патриарших прудах. Откуда бредёт сосед в этакую рань, где был всю ночь — до этого Орловскому дела нет: у каждого свои причуды, каждый имеет право.

Сам же Алехан Григорьевич направляет стопы свои на Садовое кольцо. Не кратчайший из путей — но ему нравится эта улица, такая широкая и по раннему часу почти пустая. Рассветное солнце золотит стены домов на противоположной стороне, Орловский же идёт по тени, привычным строевым шагом, обманчиво неторопливым на вид, но куда каким быстрым на деле.

Шаг, как и неизменно невозмутимое выражение лица — неизбежное наследие четверти века службы. Забавно, что только теперь уже оставленные им войска обзавелись летучей мышью на нарукавной эмблеме: в присутствии Алехана Григорьевича это было бы уместнее. Впрочем, кто знает, как и что там сейчас? Отношений с бывшими сослуживцами Орловский давно не поддерживает — неинтересно, да и незачем. Он своё отслужил, отдал долг чести стране, которой присягал — другой стране, в другое время — и сам он давно уж не тот. Сменилась эпоха, ставим точку и подводим черту.

И вот идёт Алехан Григорьевич по затенённой внутренней стороне Садового, быстро, хоть и без спешки, минуя слепящие расселины переулков. Солнечный свет не то, чтоб неприятен ему, но въевшаяся привычка заставляет чуть морщиться. Опять бы пришлось мазать обгорелую кожу кефиром да иными народными и не очень средствами… Хвала мировой фармацевтике, что теперь это не грозит: принял таблетку по расписанию — и хоть сейчас на пляже обзагорайся.

Недолюбливает Орловский и серебро. Тут ему уже никто не помощник. Ясное дело, корона не на той голове, меч не в тех руках… Как оно и всегда бывало по историческим перепутьям. А вот с чесноком, слава богу, обошлось — приврали сказки. К чесноку Алехан Григорьевич равнодушен.

Тем временем улица раздается вправо широкой площадью, над которой по-за сквериком высится увенчанная звездой островерхая громада. На другой стороне суматошно, под деревьями мельтешат фигурки, человечьи и не очень. Одна, бурая и мохнатая, вдруг рывком выскакивает на середину дороги, несколько других, в мешковатой зелёно-пятнистой одежде, догоняют, окружают, принимают в пинки. На этой стороне тихо, только маленький солдатик в таком же линялом камуфляже мерно трясёт фонарный столб. На скуластом азиатском лице — выражение безмятежной покорности судьбе. На фонаре, дрожа и подвывая от страха, висят три крупных медведя.

За процессом наблюдает молоденький офицер: лихо заломленная фуражка с расшитой золотом тульей, лейтенантские двухзвёздные погончики, белые парадные перчатки, нарукавная нашивка с скрещенными лопатами — эмблема спецназа министерства иностранных дел. В правой руке — пастуший кнут. «Слезайте, падлы! — кричит лейтенант медведям. — Добром не слезете, дедушку на вас выпущу!» Одобрительный рык вторит ему из припаркованного рядом лимузина защитного цвета с наглухо тонированными стеклами. «Сиди там! — рявкает офицер. — Команды на выход не было!» И вновь поворачивается к медведям.

В этот момент подходит и Алехан Григорьевич. Вежливо приветствует лейтенанта, интересуется. «Да вот, — поясняет тот, — опять эти дебош устроили. Влезли ночью в зоопарк, пытались к медведице домогаться. А ей разницы нет, что гризли, что душили, она у нас белая да горячая — всех и поразгоняла к чёртовой матери. Ползоопарка разнесли, уроды!»

Орловский кивает сочувственно. До зоопарка ему дела нет, но заботы лейтенантские куда как знакомы — сам в прежние времена, бывало, солдатиков водил, на субботник там, или колхозу шефскую помощь оказать. Тут иной раз и минуты спокойной не выйдет — три десятка обалдуев чего только не удумают, куда только не сунут свои длинные молодые носы, а отвечать кому? Тебе, взводный. И отмазки не принимаются. По своей ли воле взялся, старшие отцы-командиры послали ли, а всё одно — виноват.

Но — дело прошлое, а задерживаться недосуг. Алехан Григорьевич вслед за тротуаром огибает площадь по левому краю, мимоходом щурясь вперед, в сторону Новинского бульвара. А там уже просыпается перегородивший почти всю улицу палаточный лагерь, тысячи медведей возятся, приплясывают, кое-как когтищами своими настраивают гитары и балалайки — и помаленьку вздымают неизменный, легендарный уже плакат. Плакату десять лет, длина — триста шестьдесят два метра, и в книге Гиннесса по заслугам отмечен. Написано на плакате: «Yankees, take us home!» Тоже забавно: ведь безмозглые животные душили, мультяшки фактически, да и пьют без меры — а понимают правильно.

Орловский мимолётно улыбается и сворачивает на Поварскую. Опять выбирает затенённую, здесь — левую, сторону. Таблетки, оно конечно, а по-привычному — оно и поспокойнее будет. Минует воспетую Львом Толстым усадьбу, минует ряд посольств. У дверей некоторых уже расположились душили — с неизменными водкой, гармошками-балалайками и плакатами. Плакаты поменьше того, главного, и написаны на разных языках — но всё с тем же смыслом: «янки, киви, норвежцы, киприоты — заберите нас отсюда!» Чужие здесь медведи, и сами прекрасно это понимают. А вот Алехан Григорьевич — свой, родной. Как и вон те, например, трое упитанных гномов в оранжевых жилетах поверх кольчуг, лениво перекуривающие над разверстым люком посреди проезжей части. Из люка периодически высовывается тощенький молодой парнишка, получает новую команду и ныряет обратно. Морда у парнишки отчётливо рязанская.

Тоже свой, да.

Между тем улица заканчивается, вливаясь в широкий проём Арбатских Ворот. Справа подступают серые гиганты Нового Арбата, между которыми палехской лаковой шкатулкой красуется маленькая церквушка на пригорочке. Вдоль неё по тротуару ряд афиш, наподобие театральных. Взгляд Орловского выхватывает пару заголовков покрупнее — «Молебен жителей Жулебина о ниспослании метро» и «Крестный ход против сноса Южного Бутова». Алехан Григорьевич мысленно исправляет «-а» на «-о». В прежние времена он может и заглянул бы на молебен полюбопытствовать — но не теперь. Нет, и тут соврали сказки, зайдёт, если захочет — но к чему попусту смущать попов и прихожан? Пусть молятся спокойно. Глядишь, и выйдет что: достучаться до небес в нашу эпоху, пожалуй, попроще будет, чем до очередного градоначальника.

Орловский ускоряет шаг, чтобы быстрее преодолеть унылую кишку подземного перехода. Подземелья неприятны ему не меньше пресловутого кровавого подбоя, обитых бархатом гробов и прочей пошлой романтики. Он и дальше идёт по этой стороне Бульварного кольца — там, подальше, есть переход на светофоре, а здесь лезть ещё в одну кишку, пусть и недлинную. Неохота, хоть и короче так. Взгляд скользит по старому дому справа. В эпохе давней, в Лету канувшей, там располагалась знаменитая на всю страну кулинария при не менее знаменитом ресторане «Прага», теперь же — банальная на вид продуктовая лавка. Для посвящённых — стол заказов Дворянского Собрания. Надо бы зайти, кстати, талоны отоварить. Но сегодня у Алехана Григорьевича нет с собой обменной тары, — а в обычную посуду заказы не отпускают.

Дальше, дальше… Старый дом являет взору другую сторону — тот самый ресторан «Прага». Затем вафельная плитка пешеходного Арбата и мрачная громада новостройки, семиэтажного табачного ларька из зеркального стекла и нержавеющей стали. На фасаде сияет огромная вывеска: «ТрактирЪ Корчма». У дверей скучают запаренные швейцары в красных кафтанах и высоченных боярских шапках — нежная любовь владельца, господина Никольского, к отечественной истории порой не знает никакой меры. Впрочем, для политика и персонажа светской хроники это скорее достоинство. Орловский же помнит ещё по прежним временам молодого чертовски талантливого писателя — и очень жаль, что фантастику запретили. Очень жаль. Да…

А вот и самый забавный момент. Алехан Григорьевич, как и всегда, украдкой глядит на часы: пунктуальность корчмарей выше всяческих похвал. Ровно в шесть тридцать двери распахиваются, и четвёрка дюжих официантов (то есть они, разумеется, — половые, но в наше время это слово звучит несколько двусмысленно) выносит на улицу и осторожно опускает в лужу чьё-то почти бесчувственное тело. Ясное дело, лужа не простая, а специально подготовленная.

Тело ворочается, пытаясь устроиться поудобнее в подогретой воде, озирается. Не повезло бедолаге: сам встать не в силах, а руку подать некому — нету зевак поблизости, приелось, видать, ежеутреннее развлечение за несколько лет. Орловский мысленно сетует на свой мягкий характер и идёт на помощь.

Спасённый, невысокий белобрысый толстячок, отирает рукавом подмокшую бородёнку, бормочет жалобно: «Да как они смеют так поступать с русским человеком? Я дворянин! Я князь!» «Ну какой же ты князь, — увещевает Алехан Григорьевич. — Поди проспись лучше». «Я князь! — неожиданно взъяряется толстячок. — Михайла Евграфович Харитонов-Задунайский! И они у меня все… все…» Затем с пьяной непоследовательностью вновь меняет тон на жалобный: «Человек, выведи меня отсюда. Я волшебное слово знаю. И пароль».

Пароль он действительно знает. Такой знакомый странный щёлкающе-сосущий звук…

* * *

…Граф Орловский, Алексей Григорьевич… Предпочитает именоваться Алеханом… Правнук Христофора Вонифатьевича… Я знала его — такой милый юноша… Дела давно минувших дней…

…Присаживайтесь, граф… У меня есть для вас предложение, от которого вы не смое-те отказаться. Помилуйте-с, разве ж от такого отказываются?!..

…Раньше у нас бывали некоторые проблемы — инициация, знаете ли, приходилось скрывать. Но теперь-то уже можно…

…Иногда нам может потребоваться от вас какая-нибудь небольшая услуга из вашей профессиональной области… Жить будете в Москве, конечно! Здесь, в провинции, разве дела? А у нас там… Квартиру получите в наследство от вашей тётушки, графини Анны Федотовны. У вас ведь есть тётушка? Нет? Ну так будет…

…Нам, дворянам, приходится держаться вместе — иначе трудно отстоять свои интересы от распоясавшегося быдла… У нас, как вы знаете, особые потребности — а живём мы долго… И вы тоже теперь будете жить долго…

…От солнечных ванн придётся воздерживаться, да-с… И чесночок кушать не рекомендовал бы… Серебро? Тоже нежелательно… Осина? Помилуйте, при чем тут осина? Глупые европейские выдумки! Это наша-то родная осина…

…Позвольте вам представить — барон Даниэль, пан Анджей, княжна Ольга… Да, из тех ещё, прежних… Вы будете числиться в бригаде госпожи Сугробиной… Что вы, что вы, никаких обязанностей, всё исключительно добровольно… Ну разве что возникнут какие проблемы…

…Кровь, дела крови… Везде и всегда только кровь… Истинная Кровь…

…У вас прекрасная родословная, молодой человек, уж поверьте старухе. Мне доводилось бывать в Карагае — вы, верно, и не знаете — это имение ваших предков на Мещерской стороне…

…Ах как жаль, как невыносимо жаль, что вы не разделяете устремлений нашего скромного общества… Остаётся надеяться, что вы через некоторое время передумаете… Нам нужны достойные люди, особенно военные… Мы будем ждать. Мы можем долго ждать…

…Нет, нет, о возврате не может быть и речи — квартира ваша, членства в Собрании вы также не утрачиваете и снабжение по особой статье остаётся. Но финансировать ваши расходы мы, к сожалению, больше не сможем — вам придётся жить на вашу армейскую пенсию… А как вы думали, почему дворян на матушке-Руси называли кровососами? Ха-ха-ха…

…И не забывайте пароль. Вот такой…

* * *

Толстячок ещё раз повторяет пароль. Выходит у него не очень — то ли из-за заикания, то ли зубы недавно вставил. Алехан Григорьевич знает, что может сейчас достать телефон, набрать памятный номер — и вскоре за толстячком приедут те, кому положено. Вот только надо ли? Не чуется в пьянчужке Истинной Крови. Вид не тот, стать не та. Зубы, и те не той формы, неправильной. А пароль откуда ему ведом — то уж бог весть…

Стоит Орловский, думает. Недолго. Позади, хоть и невидимая за домами, маячит церквушка на пригорочке, понемногу раззваниваются колокола… Что ж, решение может быть и таким. «Род князей Харитоновых пресёкся при государе Александре Николаевиче, — строго говорит Алехан Григорьевич, — Поди-ка проспись, бедолага» — и помогает пьянчужке улечься обратно в теплую лужу.

И вновь чеканит мерный шаг природный русский дворянин. Минует Знаменку, пересекает Волхонку, косясь на звезды на кремлевских башнях. Привычно мелькает мысль, что дело-то не в лозунгах и символах вовсе… Мысль эту Алехан Григорьевич предпочитает не додумывать, иначе хоть волком вой: не та у нас эпоха на дворе, и меч не в той руке, про корону и говорить нечего.

Тем временем уже и мост позади остался, на троллейбусной остановке шустрит со столиком сизый с похмелья гоблин-лоточник, книги для продажи раскладывает. Орловский давненько знает его, и он знает Орловского. Подмигивает заплывшим глазом: не смотри, клиент дорогой, на эту лабуду, тебе отдельный товар припасен. Алехан Григорьевич оглядывается — вокруг ни души, время раннее — достает из кармана чуть смятую хрусткую «пятихатку», забирает прямо из коробки с книгами яркий пакет и разворачивается к переходу. А там парк, тень деревьев, дворники, мелкая домовая нечисть из провинции, весело машут метлами… Здесь уже можно остановиться и рассмотреть добычу.

Орловский не сомневается в поставщике — просто мочи нет терпеть, ведь целый месяц ждал! В пакете — книга. Снаружи яркая обложка с дурацкой картинкой — Галина Матрёнина, «Тёлка в овечьей шкуре», иронический детектив. Внутри грубая серая бумага, подслеповатая пе-чать — читатель не в претензии, тут не внешний вид важен — «Бюллетень Фронта освобождения словесности имени Влада Снегиря, выпуск 128». На следующей странице — содержание. Глаз сра-зу хватает знакомые имена: товарищ Вадим, товарищ Олег, товарищ Витман… Богатый в этот раз набор, есть что почитать человеку, понимающему толк в запретном. В фантастике.

Последнюю сотню метров Алехан Григорьевич размышляет о том, как прошло нынешнее утро. А ведь неплохо прошло-то — на рассвет поглядел, по городу пешочком прогулялся, на забавное всякое поглядел, книжку новую прикупил. Интересную. Ещё и душу христианскую не погубил. Хорошее утро, ничем не омрачённое, можно сказать, счастливое.

И таких у него впереди ещё много…

Письмо на Москву

Привет, Сёма!

Ты не представляешь, какие они тут тупые! То есть нам у нас там говорили, что они тупые, а оказалось, что они тут — действительно тупые… Я им сказал, что пишу на секретном драконьем языке, который ни один человек выучить никогда не сможет — и они мне поверили!!!

Да, чуть главное не забыл — пишу тебе из форта Нокс. Он теперь мой.

Но эти американцы — они сейчас реально тупые. Это называется "проективная материализация мифологем по Олджернону". Про этого Олджернона мне один здешний друган рассказал, — ты его не знаешь, его раньше Бэтменом звали. Он, этот Олджернон, был раньше жутко умный и последним держался, когда все прочие отупели, — у него для этого специальная дрессированная мышка была. Белая. А потом мышка сдохла, и он стал такой же тупой, как все, даже ещё тупее. И всё это случилось точно так же, как у нас медведи-душили завелись. То есть они думали, что у нас по улицам медведи ходят, а мы думали, что они тупые, а потом, когда всё разрешили… Ну, ты понял. И этот самый Буш, который президент, он у них теперь самый острый. Но давай я лучше по порядку расскажу.

Так вот, ты гений, и я тебе немного обязан: ты меня навёл на правильную идею, которую стоило реализовать. Ну, и я тоже гений: реализовал. Теперь у меня есть огромная сокровищница, полная золотых слитков, камней всяких, яиц, окладов и прочей дряни — про бумажные деньги да-же не говорю, их тут вообще как грязи. Я сто тысяч долларов съел. Оказалось совсем невкусно.

Я тогда после разговора с тобой подумал, прикинул, сколько лет мне на самый плёвый бриллиантик копить придётся — и решил, что так не пойдёт. Хорошо, маман опять в отъезде была — я ей записку оставил. Надеюсь, она там, когда вернулась, ничего у вас не сожгла? Или не вернулась ещё? Если не вернулась, как вернётся, ты ей сразу это моё письмо покажи, чтоб не беспокоилась — её сын теперь устроен в жизни, как настоящий уважаемый дракон, не чета всяким пролетариям. Отцу, если что, тоже покажи — хотя ему, наверное, всё равно. Он мне ещё когда сказал, что даже у евреев мужчина считается взрослым с тринадцати лет — а уж дракон таки точно лучше, чем какой-то там еврей. Так что я натурально взрослый, самостоятельный и ему совершенно по фигу.

В общем, дело было так: зарплату нам выдали в пятницу, как помнишь, тринадцатого. Я и махнул по Пятницкому шоссе до пересечения с "бетонкой" — там заправочка одна с хорошей вкусной солярой. Взял сразу четыре ведра — захотелось проверить, правду ли батя говорил, что на четвёртом ведре открывается второе дыхание.

Открылось. И тоже огненное.

Прочухался в среду. В Мурманске. На сейнере. Сейнер называется "Позитрон" — у них там у всех рыболовных судов такие дурацкие названия, потому что отрасль держит мужик, который раньше в Протвине секретным ускорителем работал. Элементарную физику изучал. Теперь вот рыбу изучает.

Ну, я тоже сходил поизучал. Народ на сейнере классный подобрался, старпом мне сам из корабельных запасов соляры отливал — я же спирт не пью, сам знаешь. Ходили по Баренцеву, ло-вили селёдку и сёмгу, один раз норвежский сторожевик поймали. Они тоже тупые, эти норвеги — думали, мы просто так за рыбкой пришли. А мы не просто так, у нас на борту Умка и Руслан Имраныч.

Руслан Имраныч — погранцовский дедушка, мы его на заставе одолжили. Кэп за него четы-ре тонны сёмги отдал, ага. Думали, что на всякий случай — а вот и пригодилось. У погранцов де-душки не такие страшные, как у стройбата, им даже автоматы брать разрешают — патронов, прав-да, всё равно не дают. Ещё у него глаза в темноте не светятся и лохматость повышенная, как у Умки почти.

А Умка — она медведица. Белая. Я сперва подумал, что из душили, но оказалось — нормальная. У неё вся семья с людьми тусуется, а прапрабабка вообще крутила с радистом с полярной станции. Как-то его там звали — Крендель, Хрюндель… Про это раньше тоже рассказывать нельзя было, потому что он был еврей. Теперь, понятно, уже можно.

Тьфу, опять меня на этих евреев занесло… Папашино дурное влияние — он их за что-то сильно не любит. Мне-то всё равно, я всех человеков не люблю, без разницы в национальности. Ладно об этом, расскажу лучше про норвегов.

Собственно, сперва поймали они нас. Постреляли в воздух из пулемёта, велели лечь в дрейф и спустили на воду катер для досмотра. Ну, в дрейф-то мы легли, а на воду спустили Умку с Руслан Имранычем — даже чуток пораньше, пока они ещё за нами гнались. А пока они катер спускали, те как раз доплыли и с другой стороны к ним на палубу вылезли — так что в досмотровой партии оказался не только весь их экипаж, но даже и все корабельные крысы.

Крыс мы потом отпустили вовсе без выкупа, потому что кэп к этому часу был уже изрядно добрый. А у остальных норвегов отобрали водку, соляру и тот самый пулемёт — Руслан Имранычу он очень приглянулся, он его и отломал на память, для дембельской коллекции. Соляру я потом выпил. Кажется, не всю — но этого уже точно не помню.

Проветрился над Гренландией. Туда меня наши ребята на Ту-95 подбросили — им по пути оказалось. Ну, это я так думаю — на самом деле мне только пилот в окошко жестами показал, чтоб я отцеплялся, а потом они мне крыльями помахали и на разворот пошли. А я полетел дальше, в Америку. Летелось скучно и совсем не о чем рассказывать. По дороге ловил и ел всяких птичек вместе с перьями. Пробовал жарить на собственном огне, но получилось как-то неаппетитно — честно говоря, одни угольки и получились. Всё-таки слишком сильно у меня стихия земли манифестирована, весь в папашу.

В Америке тоже сперва неинтересно было. Как я тебе уже говорил, они там совсем тупые и драконов никогда не видели, даже в кино. Всё-таки зря фантастику совсем всю запретили, хотя бы про драконов надо было разрешить. В общем, первую пару дней я там только тем и занимался, что ловил прохожих и по-ихнему спрашивал: "Где тут дорога в форт Нокс?" — хорошо всё же, что мы, драконы, можем разговаривать на любом человеческом языке. Но эти тупые всё равно с перепугу обделывались, а потом отрубались в обморок. Потом нашёл одного нормального чувака, он мне дорогу показал.

Этот форт Нокс с первого взгляда, я тебе скажу, страшная крепость. Со всех сторон охрана, танки, пушки, ракеты зенитные — не подступиться. Я, правда, нашёл один способ, но тебе, уж не обижайся, не расскажу. Мало ли кто случайно в это письмо заглянет… К тому же эту дырку я по-том сам и закрыл, чтоб никому больше не пролезть. Зачем мне с кем-то ещё такую классную базу делить? Короче, внутрь попал. А внутри… Знаешь, самое смешное — внутри там совсем пусто оказалось. Ни души. С другой стороны, оно и правильно: с таким баблом доверять в наше время нельзя никому. Только мне. Они бы и мне не доверяли, но тут уже ничего не поделаешь, приходится.

В общем, попал я туда, и они меня сразу в камеры увидели. Камер там, надо сказать, натыкано до непотребства, даже в сортире пара штук была. Я их повыковырял потом. А тогда они на меня несколько часов в эти камеры втыкали, пока не поверили, что я существую. Потом ещё не-сколько часов думали. Дикие люди, однако — что тут думать, тут штурмовать надо. Но они реши-ли поговорить. Я и поговорил. По-американски говорить вообще-то сложно, у них даже матерщины нормальной нету — одно только лягушачье "фак-фак-фак", и всё. Кое-как до них дошло, что я этот форт Нокс теперь себе забрал и им отдавать не собираюсь. Ладно, говорят, жди гостей.

Часа через четыре, как стемнело, дождался: пришёл какой-то чувак в чёрном плаще, штанцах похабных в облипочку и маске с ушками, вроде как летучая мышь. В окошко залез, падла. Я, говорит, Бэтмен и защищаю мир от зла. А я, говорю, Гарик и защищаю свои личные бабки. Я их честно тут нашёл, так что теперь они мои и личные — а если кто к ним ручки потянет, то недолго и ножки протянуть. Ну, и на ботинки ему плюнул. Чем смог. Напалмом.

На этом месте, понятно, мы с ним чуток помахались. Оказался крутой — по стенкам прыгает, огня моего не боится. Пострелял немного. Хорошо, у меня чешуя тоже папашина, крепкая — пули не берут, — но синяков наставил на все бока. А потом он меня вообще к стенке припёр и чуть не заломал. Сильный, гад, оказался. Я кое-как вырвался, отлетел подальше, выдыхаю. Смотрю, он тоже сидит, дышит. Немного отдышался — и опять ко мне попёр. Ну, думаю, фигово наше дело — убить не убьют, а посадить надолго могут. Я ему и говорю: "Слышь, ты, как тебя, Бэтмен! Ну вот чё ты ко мне привязался? Я тебя трогал? Нет. А чё тогда ты до меня домогаешься? И лезет, и лезет… Ты, наверное, из этих, которые к маленьким домогаются. Как оно по-вашему, по-американски, будет? Точно: ты педофил".

И тут он сел и заплакал. Блин, Сёма, ты не поверишь — он сел и заплакал! Здоровый такой дядька — как маленький, честное слово. И так мне его жалко, знаешь, стало… Короче, тут я сделал такое, чего и сам от себя не ожидал. Я его утешать пошёл! Ну, сумасшедший, что возьмешь. Как твой Семёнов. Согласись, сумасшедший, правда? В общем, допили мы с ним мою последнюю дорожную заначку, и он мне всё рассказал. Славный дядька оказался, и никакой на самом деле не Бэтмен. Ему просто костюмчик этот бэтменовский по мерке пришёлся. Когда настоящий Бэтмен на пенсию ушёл, объявили конкурс, кому на его месте быть — а мой Бэтмен как раз тогда без работы сидел, вот и попался сдуру. А раньше он учителем был, в школе литературу преподавал, Шекспира там всякого… Его в той школе задразнили этим самым педофилом, вот и пришлось уйти. А он просто любит деток учить. Совсем дурной, правда? Решил, что если его даже в виде Бэтмена педофилом обзывают, то он уже совсем последний лузер и место ему — на помойке под Бруклинским мостом. Кстати, ты не знаешь, где этот мост такой и как бы его купить? Я тут случайно ему пообещал, что куплю и сломаю нахрен. И помойку тоже сломаю.

А тут как раз водка совсем кончилась. Хотя я её и не пью. Я и пошёл к этим, которые в ка-меру пялятся. Вы, говорю, теперь лузеры, и ваше дело труба — был у вас Бэтмен, да весь вышел. Так что гоните жрачки всякой, выпивку хорошую и сигарет "Лайка страйк" восемь пачек, да по-быстрее — а с утра переговорами займемся. А будете выдрючиваться — съем тут все ваши золотые запасы нахрен. И для пущего впечатления тут же сто тысяч баксов съел прямо перед камерой. Тьфу, бумага. Кроссфак энд оверфак. Они купились, натурально. Минут через десять на крышу с вертолета спустили пиццу всякую, бургеров, колы-лайт бутылок восемь, виски ихнее дерьмовое… Курева давать сперва не хотели, так я за яйцо Фаберже взялся и сделал вид, что сейчас сжую. Дураки жадные! Это ж мое теперь яйцо, зачем мне его портить? С перепугу предложили ещё и любую наркоту на выбор, но тут уже я отказался. К чему мне?

А с Бэтменом мы решили, что я его победил, взял в плен и теперь он будет моим домашним питомцем. Всегда хотел завести себе летучую мышку — да вот маман запрещала. Мышей она, понимаешь, боится… Заодно я его переименовал, а то Бэтмен как-то не звучит. Так что теперь его зовут Макбэт — по смыслу, примерно, то же самое, зато из его любимого Шекспира. Он с этого Шекспира так прётся, что я подумываю и сам почитать — наверное, интересно написано. Ты не читал случайно, не знаешь? Отпиши, если читал.

А с этими тупыми мы уже назавтра и договорились — а если б они не тупили, могли бы и сразу. Естественно, на моих условиях. Как только до них дошло, что я не единственный в мире дракон, а просто самый сообразительный… Короче, теперь они мне платят за то, что я делаю вид, что это их золото, а я его просто охраняю. На самом-то деле им не золото надо, а только чтоб все думали, что у них золото есть — а долларов своих они и так сколько хотят печатают. Ну, бывает иногда нужно слиток-другой показать кому-нибудь… Я им это разрешаю — за отдельную плату, понятно. Ну, и принцессы, а как же. Принцесс они мне обеспечивают по потребности. Сейчас вот принцессу Стефанию заказал. Она, конечно, старенькая уже, но зато жутко породистая и смотрится классно. Не бесплатно, понятно, такую поди прокорми — но у теперь меня зарплата хорошая, позволяет. Но это ещё нескоро получится, а пока у меня тут только одна принцесса — какая-то Леонтина Грузинская. Тоже вроде как жутко породистая, на корону Российской империи претендовать может, говорят. Правда, если честно, она старая, толстая и совсем не смотрится. С другой стороны, кому-то надо пыль с икон протирать, а с авоськой яиц Фаберже в руках даже дохлая лошадь ничего себе выглядит. Да и стоит недорого — всё экономия. Мож, датскую взять, как думаешь?

Такие вот у меня теперь дела. А что у вас там поделывается? Как ты, как наши все? Напиши как-нибудь. Письмо в посольство закинешь, там у них возле входа ящик специальный — для шпионских донесений и всякого такого, почту тоже можно отправлять. Раньше за это в тюрьму сажали, но теперь-то можно. Только адрес напиши правильно, не напутай. Я, понимаешь, когда гражданство и бумаги всякие оформляли — а у них без бумаг ничего нельзя, ну прямо как у нас совсем, — случайно свои имя и фамилию тоже на американский язык перевел. Так что я теперь по документам не Игорь Горшечников, а вовсе даже другой человек, в смысле дракон. Вот так пиши:

109451,

США, штат Калифорния,

город Чикаго,

улица Вязов, 9/11, форт Нокс,

мистеру Гарри Поттеру.

Content

Волк Дмитрий и др Эпоха мелких чудес

Константин Шелуханов   Дмитрий Волк Эпоха мелких чудес

Возвращаемся мы…

На Болоте

Ночной полёт

Конец света

Кардинальная ликвидация

Проблема статуса

Одно утро Алехана Григорьевича

Письмо на Москву