Шмуэль-Йосеф Агнон

Под знаком Рыб (сборник)

© Copyright by Schocken Publishing House Ltd. Tel-Aviv, Israel

© Р. Нудельман, А. Фурман, перевод, 2014

© «Текст», 2014

* * *

От переводчиков

У каждого свой Агнон.

Наш Агнон – это человек, застывший на изломе времен.

Позади него – безвозвратно уходящий мир: стройное здание коллективного еврейского прошлого, скрепленного вековечными законами Торы, мудрой традицией, мучительным опытом многовекового рассеяния. Теплый мир детства, радостный мир юности, знакомый отчий мир. Агнон всматривается в него с любовью и тоской. Он ощущает его неизбежный уход как личную и национальную трагедию. Он хотел бы передать горький и радостный опыт своей жизни новому времени и новым людям, но им этот опыт непонятен и не нужен. Драгоценная книга многовекового знания утрачена. Иногда Агнон думает, что он, быть может, последний, кто призван сохранить ее буквы, ее слова, ее речь.

Перед ним – современность: чужое, хаотичное и безликое настоящее, в котором основы привычного миропорядка рухнули, нити взаимопонимания порваны и человек погружен в одиночество. Этот человек, наш Агнон, с тревогой и недоверием смотрит вокруг. Он наблюдает человеческие страдания, прозревает обманчивость новых путей, ему мерещатся мистические очертания грядущего. Этот человек видит мучительные сны наяву. Иногда ему кажется, что мир обезумел или одичал.

Тем не менее он верен своему призванию и в новом чуждом мире. Его призвание – слово. Слово – это то, что творит единственно подлинную действительность. «И сказал Бог: да будет свет. И стал свет». А потом день и ночь. И солнце, луна и звезды. Животные и люди. Вся многоликая реальность.

И вот, налегая плечом и отталкиваясь ногами, Агнон идет и идет по своей писательской борозде и, слово за словом, творит свой, неповторимый мир, в котором любимое, но утраченное время сливается с временем нелюбимым и пугающим в единый поток, уносящий всех нас к неведомому будущему.

Этого Агнона мы и хотели показать в нашем сборнике – во всем многообразии его творческой манеры, в поразительной смене писательских обличий. Нам хотелось провести читателя своенравными зигзагами агноновской мысли. Такой вот путь: только что, казалось бы, мы поняли, каков он, этот классик еврейской литературы, начав с человечного и грустного, психологически глубокого и точного «Развода доктора», как вдруг он оборачивается совсем иным – безыскусным рассказчиком простой истории о больном ребенке и великодушном квартиранте. И нам опять чудится, что теперь-то ясно, с каким автором мы имеем дело – ан нет, перед нами уже высится «Песчаный холм», мучительное повествование о поэте и одиночестве, написанное в совершенно модернистском ключе как напряженный внутренний монолог. А едва мы добрались до конца этого лирического рассказа, как начинается жутковатая мистика «Письма», где сплетаются явь и сон и древний Иерусалим прорастает сквозь свои развалины. За «Письмом» идет совсем уж фантастический сюжет о «целом хлебе», где Моисей и черт гуляют в обнимку с рассказчиком, котом и мышью, а следом – еще один крутой поворот, и в книгу словно бы входит совсем иной автор «Документа» и «К доктору», непохожий на всех предыдущих, заплутавший в кафкианских лабиринтах, но, в отличие от Кафки, сохранивший в душе путеводный лучик веры… Однако не успели мы настроиться на эти безысходные сны наяву, как нам является этакий еврейский Гоголь в неотразимо смешных «Рыбах», а за ним, в «Вечном мире», уже совсем не смешной, а скорее мрачно саркастичный то ли Свифт, то ли Салтыков-Щедрин.

И только в последнем рассказе – «Навсегда» – мы видим наконец того Агнона, каким он видит себя сам.

Таким увидели его и мы и таким захотели показать – писателя большого, понятного и близкого всем. Независимо от языка и веры.

Развод доктора

1

Поступив на работу в еврейскую больницу в Вене, я вскоре познакомился там с одной из медсестер – очаровательной светловолосой девушкой, которую любил весь персонал и больные расхваливали наперебой. Едва заслышав ее шаги, они поднимались на постели, протягивали к ней обе руки, точно малые дети к матери, и звали: «Ко мне, сестричка, ко мне!» Стоило ее увидеть, как даже у самых ожесточившихся пациентов, которым уже ничто на свете не было мило, угрюмые складки на лицах сразу разглаживались, раздражение как рукой снимало, и они спешили выполнить любое ее указание. И не то чтобы она имела привычку командовать – чтобы привести их к послушанию, ей хватало одной улыбки. Правда, к этой улыбке добавлялось еще и выражение глаз: была в них такая темная синева, что каждому, на кого она смотрела, казалось, будто он для нее – единственный на свете. Я как-то задумался: эта сила – откуда она? Потому что стоило ей в первый раз посмотреть на меня, как я почувствовал то же, что и самый распоследний больной. А ведь она вовсе не меня имела в виду, как, впрочем, и никого из тех, на кого смотрела: девушка эта никем из нас не увлекалась, просто в улыбке на ее губах и в этой синеве глаз было что-то такое, что они сами по себе говорили больше, чем хотела сказать их обладательница.

Она была такой всеобщей любимицей, что даже подруги по работе относились к ней доброжелательно и с симпатией. Да и наша старшая медсестра, худая надменная женщина лет сорока, прокисшая, как уксус, ненавидевшая и больных, и врачей, и вообще все на свете, кроме, разве что, черного кофе, соленых коржиков и любимой собачки, – и та смягчалась, на нее глядя. На любую другую молоденькую девушку она могла бы посмотреть лишь затем, чтобы мысленно представить ее себе хоть наполовину съеденную болезнью (как, помните, была изглодана проказой библейская Мириам, сестра Моисея), но к этой девушке она была добра. Что уж говорить о моих коллегах! Любой врач, которому эта сестра помогала у постели больного, считал, что ему повезло. Даже наш профессор, который готов был отвлечься от страданий бедняги больного, чтобы лишний раз проверить, по всем ли правилам застелена больничная койка, даже он не делал ей замечаний, когда заставал сидящей на этой самой койке. Бедный старик за свою жизнь воспитал множество учеников и придумал методики лечения нескольких болезней, а смерть нашел через несколько лет в концлагере, где нацистский офицер каждодневно упражнялся в издевательствах над ним. Однажды этот садист заставил его лечь на живот, широко раздвинуть руки и ноги и затем немедленно вскочить, а когда тот проявил недостаточное проворство, стал топтать старика кованым сапогом, раздробил ему большие пальцы рук, и наш профессор скончался от заражения крови.

Признаюсь вам, друг мой, – эта девушка понравилась мне, как она нравилась и всем другим. Добавлю, однако, что и я ей понравился. Конечно, так мог бы заявить и любой другой, но другие не осмелились, а я осмелился, и она стала моей женой.

2

Каким образом? Однажды после обеда я вышел из столовой и встретил Дину. Я спросил:

– Вы заняты, сестра?

Она ответила:

– Нет, я не занята.

Я спросил:

– Что за праздник сегодня?

Она сказала:

– У меня сегодня выходной.

Я спросил:

– И как же вы отпразднуете свой выходной?

Она сказала:

– Я еще не придумала.

Я сказал:

– Тогда позвольте дать вам совет.

Она сказала:

– Сделайте милость, господин доктор.

– Но только с условием, что вы мне уплатите за консультацию, – сказал я. – В наше время ничего не делается даром.

Она посмотрела на меня и засмеялась.

– Вот, я надумал для вас хороший совет, даже два в одном, – сказал я. – Во-первых, мы отправимся в парк развлечений, в Пратер, а во-вторых, пойдем в оперу. А если мы к тому же поспешим, то успеем зайти по дороге в кафе. Вы согласны, сестра?

Она весело кивнула.

– Так когда же мы пойдем? – спросил я.

– Когда захотите, господин доктор, – сказала она.

– Хорошо, я разделаюсь со своими делами и сейчас же вернусь, – сказал я.

– Господин доктор застанет меня готовой, – сказала она.

Она отправилась в свою комнатку, а я пошел управляться с делами. Час спустя я зашел к ней и увидел, что она уже переоделась. Она вдруг показалась мне совершенно другой, и эта новизна будто удвоила ее обаяние – к тому, что было в ней, когда она носила белый халат, теперь прибавилось то, что появилось вместе с новым нарядом. Я сидел там, в ее комнатке, разглядывал цветы, стоявшие на столе и на тумбочке возле ее узкой кровати, расспрашивал Дину, знает ли она их названия, и сам называл каждый цветок – сначала по-немецки, потом на латыни. Я уже начал бояться, что вот-вот привезут какого-нибудь тяжелого больного и меня позовут к нему. Поэтому я встал и заторопил ее. Мне показалось, что она сожалеет.

– О чем вы жалеете? – спросил я.

– Я думала, что смогу угостить господина доктора, – сказала она.

– Нет, сейчас мы уже пойдем, – сказал я, – но коль уж вы так добры, то по возвращении я с удовольствием зайду к вам опять и отведаю все, чем вы меня угостите. Еще и добавку попрошу.

– Мне позволительно на это надеяться? – спросила она.

– Обещание уже дано, – сказал я. – И более того, как я уже намекнул, я еще попрошу добавки.

Мы вышли из больничного двора, и я сказал привратнику:

– Видите эту сестру – я увожу ее отсюда.

Он посмотрел на нас добродушно и сказал:

– Дай вам Бог, господин доктор, дай тебе Бог, сестра Дина.

Мы направились к трамвайной остановке. Пришел первый трамвай, наполненный до отказа. За ним пришел второй, и мы хотели было на нем поехать, Дина даже поднялась в вагон, но, когда я стал подниматься за ней следом, кондуктор сказал, что все места заняты. Дина сошла, и мы стали ждать следующего. Я подумал: «Те люди, которые заверяют, будто не следует жалеть о двух вещах – ушедшем трамвае и ушедшей девушке, – потому, мол, что за ними вскоре придут другие, они просто глупцы». Ведь если говорить о девушке, разве могла прийти другая такая, как Дина, а что до трамвая, то сейчас мне было жаль любой задержки.

Пришел трамвай загородного маршрута. Вагоны были новые, просторные и пустые, и мы поднялись и сели. Мгновенье спустя (а по часам – так спустя добрый час) трамвай достиг конечной остановки, и мы оказались в красивой местности, где тянулись сплошные сады и лишь изредка попадались дома.

Мы шли, болтая о нашей больнице, и о больных, и о старшей медсестре, и о врачах, и о нашем профессоре, который на днях распорядился, чтобы почечные больные раз в неделю ничего не ели, потому, видите ли, что какой-то человек, у которого подозревали болезнь почек, постился в Судный день и после этого у него не нашли белка в крови. Потом мы припомнили, как много инвалидов прибавила в городе война, и порадовались, что гуляем там, где их не увидишь. Но тут я с досадой воскликнул:

– Да оставим наконец в покое больных и инвалидов, поговорим лучше о чем-нибудь веселом!

Она согласилась, хотя по лицу ее было видно, что она сомневается, удастся ли нам найти другую тему для разговора.

В саду играли дети. Они увидели нас и начали шептаться. Я сказал:

– Знаете ли вы, сударыня, о чем говорят эти дети? Они говорят о нас с вами.

Она сказала:

– Да, возможно.

Я сказал:

– И знаете, что они говорят? Они говорят, что мы жених и невеста.

Она покраснела и сказала:

– Да, возможно, что и так.

Я спросил:

– И что вы об этом думаете?

Она сказала:

– О чем?

Я сказал:

– О словах этих детей.

Она сказала:

– А зачем мне об этом думать?

Я сказал:

– А если бы это было на самом деле так, что бы вы сказали?

Она спросила:

– Что имеет в виду господин доктор?

Я набрался смелости и сказал:

– Если бы то, что сказали дети, было правдой, то есть что мы друг другу пара?

Она засмеялась и подняла глаза.

Я взял ее руку и сказал:

– Дайте мне и вторую вашу руку.

Она протянула.

Я наклонился, поцеловал обе ее руки одну за другой и посмотрел на нее. Она покраснела еще сильней.

Я сказал:

– Существует поговорка, что устами младенцев и дураков глаголет истина. Что сказали младенцы, мы уже слышали. А теперь послушайте, что говорит дурак, то есть я, потому что ко мне пришла мудрость. – И, запинаясь, выговорил: –Послушайте, Дина…

Я еще не успел высказать все, что было у меня на сердце, а уже ощутил себя самым счастливым человеком на свете.

3

Поверьте, друг мой, никогда в жизни мне не было так хорошо, как в те дни между обручением и свадьбой. Если прежде я думал, что люди вступают в брак лишь потому, что мужчине просто нужна женщина, а женщине нужен мужчина, то теперь я понял, что нет ничего прекрасней этой взаимной потребности. В те дни я стал понимать, почему поэты сочиняют любовные стихотворения, хотя меня самого в ту пору не интересовали ни поэты, ни их стихи, потому что они говорили о других женщинах, а не о Дине. Я не раз сидел и дивился – ведь сколько медсестер в больницах, сколько женщин на свете, а я ко всем равнодушен, кроме вот этой единственной, к которой обращены все мои мысли. Однако всякий раз, когда я снова видел Дину, я говорил себе – нет, только умалишенный мог бы поставить ее в один ряд с другими женщинами. И Дина – она тоже относилась ко мне, как я к ней. Вот только эта густая синева, что в ее глазах, все темнела и темнела, точно туча, готовая пролиться слезами.

Однажды я спросил ее об этом. Она посмотрела на меня и ничего не ответила. Я спросил снова, но она лишь тесней прижалась ко мне и сказала: «Разве вы не знаете, как вы мне дороги и как я вас люблю». И улыбка тронула ее грустные губы. Та ее улыбка, что сводила меня с ума своей сладостью и своей печалью.

Я спрашивал себя – если она любит меня, о чем же ей печалиться? Может быть, у нее бедная семья? Но я слышал от нее, что ее родственники вполне состоятельны. Может быть, она уже дала слово другому. Но она сказала мне, что свободна распоряжаться собой. Я стал допытываться. Она удвоила свою нежность, но по-прежнему не отвечала.

Все же я решил поинтересоваться ее родственниками. А вдруг они были богаты раньше, но потом разорились, и Дину печалит их беда. Но выяснилось, что некоторые из ее родни – крупные промышленники, а другие хорошо известны в своих профессиях и зарабатывают очень прилично. Я ощутил гордость за себя. Я ведь родом из бедной семьи, сын простого жестянщика, однако всегда стараюсь одеваться строго. Впрочем, Дина никогда не обращала внимания на то, как я одет, разве что я сам просил ее посмотреть. Но это лишь усиливало мою любовь к ней. Что, кстати, шло вразрез с логикой – ведь я уже отдал ей всю свою любовь без остатка. Как и она – вся ее любовь была уже отдана мне. Но в этой ее любви оставалась капля печали, которая добавляла каплю горечи к моему ликованию.

Малая капля, но она жгла все мое существо. И я не переставал размышлять: эта ее грусть – что в ней таится? Может быть, печаль – это просто свойство любви вообще? Я снова попробовал уговорить ее открыться. Она пообещала, но продолжала по-прежнему уклоняться, а когда я напомнил ей это ее обещание, взяла мою руку в свою и сказала:

– Давайте радоваться, мой друг, давайте радоваться и не будем омрачать нашу радость.

И снова вздохнула так, что у меня защемило сердце от этого вздоха.

Я воскликнул:

– Ради Бога, Дина, о чем вы так вздыхаете?

Она улыбнулась сквозь слезы:

– Молчите, друг мой, пожалуйста, молчите.

Я умолк и перестал расспрашивать. Но душа моя не знала покоя, и я все ждал, что она согласится наконец открыть мне свою тайну.

4

Однажды после полудня я зашел ее проведать. Она была свободна от ухода за больными, сидела у себя в комнатке и шила себе новое платье. Я приподнял подол ее шитья, погладил его рукой и поднял взгляд на нее. Она вдруг посмотрела мне прямо в глаза и негромко сказала:

– У меня были отношения с другим человеком.

Потом увидела, что я не понял, встала и объяснилась до конца. Сердце мое оборвалось. Меня колотил озноб. Я молчал, не в силах выговорить ни слова. Потом наконец пробормотал, что такого рода мысль мне никогда бы не пришла в голову. И сказав это, продолжал сидеть, озадаченный и удивленный. Я был озадачен своим спокойствием и удивлялся ей – тому, что она совершила поступок, который был настолько ниже ее достоинства. Тем не менее я продолжал обращаться к ней как и раньше, словно мое отношение к ней ничуть не изменилось. И действительно, в эту минуту она нисколько не потеряла в моих глазах и я любил ее, как прежде. И когда она поняла это, прежняя милая улыбка вернулась на ее лицо. Но глаза Дины остались затуманенными, как у человека, который из одной темноты перешел в другую. Я спросил:

– Что же это за человек, который мог бросить вас и не жениться?

Она не ответила.

Я сказал:

– Милая Дина, разве вы не видите, что я вовсе не сержусь на вас? Мой вопрос вызван просто присущим мне любопытством. Так скажите же мне, кто этот человек и как его зовут?

Она сказала:

– Какая вам разница, как его зовут…

Я сказал:

– И все же мне интересно.

Она назвала мне имя.

Я спросил:

– Что, он доцент или профессор?

Она сказала:

– Нет, просто чиновник.

Я подумал про себя, что ее богатых родственников наверняка обслуживает множество крупных чиновников, всякие ученые, эрудиты, изобретатели, и, вероятно, она отдала сердце самому значительному из них. На самом деле не так уж и важно, кому именно отдала сердце женщина, которую я люблю больше всего на свете, но все же мне как-то льстило думать, что это была заметная фигура, выше всех окружающих.

Я сказал:

– Значит, он был служащим, понятно, а в какой же должности?

Она сказала:

– Он служил письмоводителем в парламенте.

Я сказал:

– Вы меня удивляете, Дина. Как это такой мелкий чиновник, какой-то писарь, настолько покорил ваше воображение – и не только покорил, но еще и бросил вас потом, что, в сущности, доказывает, что он с самого начала вас не стоил?

Она опустила глаза и промолчала.

С того дня я ни разу не напоминал ей о ее прошлом, как не напоминал, какое платье она надевала вчера. А если сам вспоминал, то немедля прогонял это воспоминание. Вплоть до самой свадьбы.

5

Мы встали под хупу[1] так же, как большинство других в нашем поколении – без огласки, никого не приглашая. Я – потому что у меня вообще нет родственников, кроме разве того, который когда-то дал моему отцу в глаз. А Дина – она с того дня, как сблизилась со мной, отдалилась от своей родни. Кроме того, в те дни людям было не до вечеринок и не до веселья. Одна власть уходила, другая шла ей на смену, а в междувластии – смятение, растерянность, безумие и страх. Те, что правили вчера, сегодня уже брошены в тюрьму или скрываются за границей.

Итак, мы встали под хупу без близких и без знакомых, был только собранный синагогальным служкой миньян[2], жалкие люди, которые часом раньше были свидетелями на похоронах, а теперь вот на свадьбе. Каким убогим был их позаимствованный для такого случая наряд, какими смешными были их высокие цилиндры, какими наглыми и жадными были их глаза, пока они ждали, когда закончится свадебная церемония и они смогут наконец на заработанные деньги отправиться в пивную. Но я был в хорошем настроении, и все это, как ни странно, не мешало мне радоваться. Пусть других ведут под хупу богатые и знатные шаферы – я пойду с бедняками, которые заработают пару грошей, постояв свидетелями на моей хупе. Наши дети не спросят меня, кто был на моей свадьбе, так же как я не спрашивал своего отца, кто был на свадьбе у него. Я пошарил в кармане, вынул несколько шиллингов и дал служке, чтобы он разделил их между этими людьми в добавление к оговоренной плате. Служка взял деньги и пробормотал положенные слова. Я испугался, что сейчас они бросятся ко мне и начнут осыпать меня благодарностями. Я уже приготовился сказать, что оно того не стоит, но никто из них не подошел. Один стоял, опираясь на палку, другой тянулся, стараясь выглядеть повыше, а третий непристойно уставился на невесту. Я спросил о нем служку. Этот, сказал служка, растягивая букву «э», э-э-этот служил где-то, но его выгнали оттуда. Я кивнул и сказал «так-так», словно эти два «так» подводили итог всем его делишкам. Тем временем служка выбрал четырех приглашенных, дал им в руки четыре шеста и растянул на этих шестах свадебный балдахин. При этом он толкнул одного из них, так что тот чуть не упал, и один угол балдахина накренился в его сторону.

И тут, стоя под хупой, я вдруг припомнил историю одного человека, которого любовница вынудила жениться на себе. Этот человек пошел и собрал всех, с кем она грешила раньше, чтобы напомнить ей ее позор, а себе самому отомстить за то, что он согласился взять ее в жены. Низок был этот человек, а поступок его отвратителен. Но я – я вдруг его понял, и поступок его мне понравился. И пока раввин зачитывал брачный контракт, я все смотрел на своих шаферов и представлял себе, каково было в тот момент той женщине и каково было ее любовникам. А перед тем, как жена протянула мне палец для обручального кольца и я сказал ей: «Отныне ты посвящаешься мне», – я уже знал по себе и то, каково тогда было самому тому человеку.

6

После свадьбы мы поехали в деревню, провести медовый месяц. Не буду утомлять вас, мой друг, рассказами обо всем, что произошло с нами по пути к вокзалу, и на вокзале, и в поезде, и не буду описывать каждую гору и долину, которые мы видели, и перечислять все водопады и реки, текущие по тем горам и долинам, как это делают беллетристы, приступая к рассказу о путешествии только что обвенчавшихся молодых супругов. Несомненно, были там и горы, и долины, и водопады, и реки, и наверняка с нами произошли по дороге какие-то события, но все это выпало из моего сознания и было забыто из-за того, что случилось в первую ночь. Если вы не устали, я расскажу.

Мы прибыли в деревню и расположились в маленькой гостинице, утонувшей среди садов, окруженных высокими горами. Мы поужинали и поднялись в комнату, отведенную нам хозяином, которому я телеграфировал еще до свадьбы. Моя жена осмотрела комнату и остановила взгляд на красных розах, стоявших на столе. Я сказал шутливо:

– Кто это здесь так любезен, что послал нам такие прелестные розы?

– В самом деле, кто? – с недоумением спросила жена, как будто всерьез допускала, что в этой деревне кто-нибудь еще знает о нас, кроме персонала гостиницы.

Я сказал:

– В любом случае я их уберу, их тяжелый запах мешает сну, хотя в честь такого знаменательного дня могу и оставить.

Она сказала:

– Да, да, конечно… – но голос у нее был, как у человека, который говорит и не слышит своих слов.

– И ты даже не хочешь их понюхать? – спросил я.

Она ответила:

– Да-да, конечно, хочу.

И не понюхала, тут же забыла. Странная забывчивость для Дины, которая так любила цветы. Я напомнил ей:

– Ты их так и не понюхала.

Она наклонила голову к цветам.

Я сказал:

– Зачем ты наклоняешься, ты ведь можешь поднести их к лицу.

Она посмотрела на меня так, будто услышала что-то неожиданное. Та синева в ее глазах потемнела, и она сказала с легкой укоризной:

– А ты наблюдателен, мой дорогой.

Я ответил ей долгим поцелуем, потом закрыл глаза и сказал:

– Вот, Дина, теперь мы одни.

Она встала, с непонятной медлительностью сняла дорожную одежду и поправила волосы. Потом села и опустила голову. Я наклонился посмотреть, что она делает и почему так медлит, и увидел, что она держит в руках маленькую книжечку, из тех, что лежат у входа в католические церкви, раскрытую на заголовке: «Ждите своего Господа каждый час, и Он придет».

Я приподнял ее подбородок и сказал:

– Твой господин уже пришел, и ты больше не должна ждать.

Она с грустью выпустила книжечку из рук. Я прижался губами к ее губам, потом поднял ее на руки, положил на кровать и прикрутил фитиль лампы.

Цветы источали сильный аромат, и меня окутала сладкая темень. И тут я услышал чьи-то громкие шаги в соседней комнате. Я попробовал отвлечься от этого звука. Действительно, что мне за дело, есть там за стеной кто-нибудь или нет. Я его не знаю, и он нас не знает. А если даже знает, то ведь мы уже были под хупой и теперь законные супруги. Я еще сильнее обнял Дину и ощутил, что безгранично рад ей, и знал, что теперь она моя безраздельно.

Все еще держа ее в объятьях, я чуть приподнялся, чтобы прислушаться, не умолкли ли звуки за стеной. Но этот человек по-прежнему шагал и шагал там, не переставая. Эти шаги бесили меня, и мне вдруг пришла в голову мысль, уж не тот ли это чиновник, с которым моя жена была знакома до нашей свадьбы. Эта мысль ошеломила меня, и я с трудом удержался от грязного ругательства.

Дина почувствовала что-то.

– Что с тобой, друг мой? – спросила она.

– Ничего, ничего, – ответил я.

– Но я вижу, что тебя что-то беспокоит, – сказала она.

– Я уже все тебе сказал, – ответил я.

– Значит, я ошиблась, – сказала она.

Кровь ударила мне в голову, и я вдруг сказал:

– Нет, ты не ошиблась.

– Так что же с тобой? – спросила она.

Я сказал.

Она разрыдалась.

– О чем ты плачешь? – спросил я.

Она проглотила слезы и сказала:

– Распахни настежь окна и двери и сообщи всему миру о моем распутстве.

Мне стало стыдно своих слов, и я начал, как мог, утешать ее. В конце концов, она успокоилась и мы помирились.

7

С той ночи этот человек всегда стоял перед моими глазами, была Дина рядом или нет. Когда я сидел один, то размышлял о нем, а когда разговаривал с ней, то вспоминал его, и если видел цветок, то сразу вспоминал красные розы, а если видел красную розу, я вспоминал его – не такие ли цветы он обычно дарил моей жене и не по той ли причине она не захотела понюхать мои розы в ту первую ночь, что стеснялась нюхать при муже такие же цветы, как те, что ей когда-то дарил любовник. Если она плакала, я утешал ее, но в моем примирительном поцелуе мне слышался отзвук другого поцелуя – того, которым ее целовал другой. Вот оно как: просвещенные все мы теперь люди, цивилизованные, требуем свободы для себя и для всех прочих, а как нас самих коснется – хуже любого мракобеса.

Первый год прошел для меня так. Когда я радовался жене, мне тут же вспоминался тот, кто отравил мою радость, и я впадал в уныние. А когда жена была весела, я думал про себя, с чего это ей так весело, – наверно, вспомнила того мерзавца, вот и радуется. Когда я напоминал ей о нем, она разражалась слезами, и тогда я говорил ей: «Почему ты плачешь, тебе так тяжело слышать, как я его ругаю?» Я знал, что она давно уже исторгла его из своего сердца и перестала о нем думать, а если вспоминала, то не по-доброму, я знал, что она никогда не любила этого человека и только его крайняя наглость и ее минутное легкомыслие привели к тому, что она потеряла власть над собой и уступила ему. Но мне было недостаточно этого знания. Мне хотелось проникнуть в его характер, хотелось разгадать, что же в нем было такого, что могло привлечь к нему сердце скромной девушки из хорошей семьи. В надежде найти хоть клочок письма от него я начал рыться в ее книгах, потому что Дина имела привычку использовать письма в качестве закладки, – но ничего не нашел. Я подумал, что она, возможно, спрятала его письма в каком-нибудь тайном месте, потому что ведь я искал во всех ее книгах и ничего не нашел, но рыться в ее личных вещах мне казалось недостойным, и это еще больше злило меня – вот, притворяюсь перед собой порядочным человеком, а мысли у меня самые грязные.

Поскольку я ни с кем сторонним не хотел говорить о ее прошлом, то стал искать совета в книгах и для этого начал читать любовные романы, пытаясь понять по ним характер женщин и их любовников. Но романы навевали на меня скуку, и я обратился к чтению криминальной хроники. Друзья посмеивались, уж не собираюсь ли я перейти в уголовный розыск.

Второй год не принес облегчения. И если даже проходил день, когда я не упоминал его, то на следующий день говорил о нем вдвое обычного. От всех тех мук, которые я ей причинял, жена моя заболела. Я лечил ее болезнь микстурами и продолжал терзать ее сердце словами. Я говорил ей: «Все эти болезни навлек на тебя тот человек, который сломал твою жизнь, и вот сейчас он предается распутству с другими девицами, а мне оставил женщину с надорванным здоровьем, чтобы я ухаживал за ней». Тысячу раз я раскаивался в этих словах и тысячу раз их повторял.

В ту пору мы с женой начали посещать некоторых ее родственников. И вот какая странность. Я уже говорил вам, что Дина была из хорошей семьи и среди ее родственников были именитые люди. И вот образ их жизни и сами они как-то смягчили меня, и я стал лучше относиться к Дине. То были внуки выходцев из еврейского гетто, уже достигшие тех почестей и того богатства, когда почести украшают богатство, а богатство умножает почести, и даже в наши дни, когда большая часть государственных мужей наживает капиталы на страданиях голодающих, они держались в стороне от грязных денег. К тому же они не предавались чревоугодию, а ели весьма умеренно. Среди них были такие импозантные люди, каких мы можем только вообразить, но никогда не удостаивались увидеть собственными глазами. А их жены были еще замечательней. Вы не знаете Вену, но если бы знали, то сразу припомнили бы тех евреек, по поводу которых так зубоскалят австрийцы. Доведись этим зубоскалам увидеть еврейских женщин, которых повидал я, они проглотили бы языки. Меня не беспокоит то, что говорят о нас другие народы, мы все равно никогда им не понравимся, нечего и надеяться, но если уж я упомянул злословие австрийских мужчин, то воздам хвалу еврейским женщинам – ведь нет брату большей похвалы, чем похвала его сестрам, которыми он возвышается и превозносится.

Вскоре я начал навещать родных Дины независимо от нее, как будто это я был их родственником, а не она. А про себя думал – когда б они только знали, какие страдания я ей причиняю. И порой уже готов был открыть рот, чтобы излить перед ними душу. Но, почуяв, чего жаждет мое сердце, я начал отдаляться от них. И они, само собой, стали отдаляться от меня. Велик город, и у всех свои дела. Избегает человек друзей своих, не станут и они добиваться его внимания.

На третий год моя жена избрала иной способ поведения. Теперь, если я упоминал того человека, она не обращала внимания на мои слова, а если я присоединял его имя к ее имени, молчала и не отвечала ничего, словно я не о ней говорил. Меня это все больше раздражало, и я то и дело думал – какой же нужно быть жестокой, чтобы так ничего не чувствовать.

8

Как-то раз, на исходе летнего дня, в сумерки, мы сидели за ужином – я и она. Уже давно не было дождей, и город плавился от зноя. Воды Дуная позеленели, по улицам стлался странный запах. От окон нашей застекленной веранды шел тяжелый жар, изнурявший и тело, и душу. Уже накануне меня начала беспокоить боль в плечах, а к вечеру она еще больше усилилась. Голова была тяжелой, кожа пересохла. Я провел рукой по волосам и подумал, что стоило бы постричься. Потом глянул на жену и увидел, что она, напротив, отращивает волосы, – а ведь с тех пор, как у женщин вошла в моду мужская прическа, она всегда стриглась коротко. Я подумал со злобой: «Вот, моей голове тяжело от считанных волос, а эта отращивает себе перья, как у павлина, даже не спросив меня, идет ей это или нет».

В действительности ей было хорошо с длинными волосами, нехорошо было у меня на душе. Я отодвинулся от стола, как будто он давил мне на живот, выковырял мякоть из хлеба и медленно стал ее жевать. Вот уже который день я не напоминал ей о том человеке, и надо ли говорить, что и она не напоминала мне о нем. В те дни я вообще избегал говорить с ней, а если и говорил, то без всякого раздражения.

И вдруг у меня вырвалось:

– Дина, вот что мне пришло в голову.

Она кивнула и сказала:

– Да, конечно, я тоже так думаю.

Я сказал:

– Разве ты знаешь, что таится в моем сердце? Если так, скажи что.

– Развод, – прошептала она.

И, произнеся это, подняла голову и с грустью посмотрела на меня. Сердце мое оборвалось, и я почувствовал страшную слабость. Я подумал про себя: какой же ты все-таки ничтожный человек, что так ведешь себя со своей женой и причиняешь ей такие страдания.

– Откуда ты знаешь, что у меня на сердце? – спросил я еле слышно.

– А о чем же я думаю все дни, если не о тебе, друг мой, – сказала она.

– Значит, ты согласна? – сорвалось у меня с губ.

Она посмотрела на меня и сказала:

– Ты имеешь в виду развод?

Я опустил голову и кивнул.

– Хочу я или не хочу, – сказала она, – я согласна сделать все, что ты хочешь, только бы облегчить твои муки.

– И даже ценой развода? – спросил я.

– Даже ценой развода, – сказала она.

Я понимал, какое счастье я теряю. Но слово уже было произнесено, и мне так хотелось излить весь свой гнев на себя самого, что я продолжал вести себя, как безумный. Я стиснул руки и злобно сказал:

– Ну и прекрасно!

Прошло несколько дней, и я не напоминал ей ни о разводе, ни о том человеке, который разрушил нашу жизнь. Я твердил себе: ведь уже три года прошло с тех пор, как она вышла за меня замуж, не пора ли вырвать ту историю из сердца. Ведь если бы я взял ее в жены вдовой или разведенной, разве у меня были бы претензии к ней. Так пусть мне кажется, будто я женился на вдове или разведенной.

И, придя к этому решению, я повинился перед собой за каждый до единого день, что мучил ее, и положил себе впредь относиться к ней по-хорошему. С этой минуты я словно возродился и ощутил, что во мне возрождается и та любовь, что возникла в первые дни нашего знакомства. Теперь я уже был уверен, что все зависит от самого человека и от его желания: хочет он – и наполняет сердце свое злобой, враждой и ревностью, хочет – живет в мире со всеми. А коли так, зачем нам возбуждать гнев и причинять зло самим себе, ведь мы можем творить добро и нести радость.

Но тут со мной произошла некая история, и все вернулось на круги своя.

9

А история была такая. Однажды к нам привезли больного. Я провел первый осмотр и велел сестрам помыть его и уложить в постель. Вечером я пошел по палатам. Дошел до его кровати, увидел над ней карточку с его фамилией и понял, кто передо мной.

Что я мог сделать? Я врач, и поэтому я его лечил. И заботился о нем, смело могу сказать, больше необходимого. До такой степени, что другие больные завидовали ему и называли моим любимчиком. И он действительно заслуживал этого прозвища. Я возился с ним, нужно это было или не нужно. Я говорил сестрам, что нашел у него недостаточно изученную болезнь и хочу ее исследовать. Я велел им хорошо кормить пациента и иногда даже добавлял к его рациону стакан вина, чтобы ему получше жилось в больнице. И я просил их смотреть сквозь пальцы, если он будет вести себя несколько свободней, и не требовать от него выполнения всех больничных правил.

И вот он лежит себе в палате, и ест, и пьет, и наслаждается жизнью. А я захожу к нему, и осматриваю его, и снова осматриваю его, и спрашиваю его, хорошо ли он спал и хорошо ли его кормят. И выписываю ему лекарства, и расхваливаю его тело, и говорю ему, что такое тело проживет долго, и он слушает меня, и радуется, и извивается передо мной на постели, как червяк. И я говорю ему, если вы привыкли курить, то вам разрешается, можете курить, хотя сам я не курю и если вас интересует мое мнение, то я считаю, что это плохо и вредит здоровью, но если уж вы так привыкли, то я вам не запрещаю. И я делаю ему еще некоторые поблажки, и все для того, чтобы он почувствовал ко мне благодарность. А про себя думаю, что трачу столько сил на человека, на которого не потратил бы ни единого слова, и все из-за той истории, которую тяжело вспоминать, но и забыть трудно, и мало того – я смотрю и всматриваюсь в этого человека в надежде понять, что он перенял у Дины и что она переняла у него, и даже сам, общаясь с ним, уже усвоил некоторые его манеры.

Вначале я скрывал от жены всю эту историю. Но признание вырвалось наружу и рассказалось само. Она выслушала меня и не проявила никакого интереса. Казалось, я должен был почувствовать удовлетворение. Но нет, я был недоволен. Хотя и знал, что, веди она себя иначе, я был бы недоволен еще более.

Какое-то время спустя он выздоровел, поправился и пришло время его выписывать. Я подержал его еще день, и еще, и снова наказал сестрам хорошо относиться к нему, чтобы он не торопился уходить. А времена были послевоенные, даже больных трудно было содержать, не говоря о выздоравливающих. Так что уж тут говорить о вполне здоровом! И я отдавал ему часть того, что приносили мне крестьяне. А он все лежал, и ел, и пил, и толстел, и наслаждался, и читал газеты, и гулял по парку, и играл с больными, и шутил с сестрами. Он набрал в весе и был уже здоровее тех, кто за ним ухаживал, и его уже стало невозможно более держать в больнице. Я велел дать ему прощальный обед и выписать.

После обеда он пришел попрощаться со мной. Я увидел свисающий двойной подбородок. И глаза, заплывшие жиром, как у женщины, которая отказалась от всего ради удовольствия как следует поесть и выпить. Я стоял у стола и копался в бумагах, как будто что-то искал. Потом взял пробирку, словно хотел что-то проверить. А пока я разыгрывал перед ним занятого человека, в кабинет вошли две сестры – одна спросить о чем-то, другая – попрощаться с докторским «любимчиком». Я быстро обернулся, как будто неожиданно вспомнил, что меня ждут, и издал удивленный возглас, как это делала Дина в таких случаях. Потом снова посмотрел на этого здоровяка, у которого под подбородком дрожал мешок жира, и подумал: «Ты меня не знаешь, но я-то хорошо знаю, кто ты. Ты тот, кто принес несчастье мне и разрушил жизнь моей жены». И вдруг меня охватил такой гнев, что я испугался за себя.

Он с подобострастием протянул мне руку и начал лепетать, как он мне благодарен за то, что я спас его от смерти и вернул ему жизнь. Я снисходительно и небрежно протянул ему кончики пальцев и тут же вытер их о свой халат, как будто коснулся мертвой ящерицы, потом отвернулся от него, как от чего-то мерзкого, и вышел. Я чувствовал спиной взгляды сестер, и мне показалось, без всяких на то оснований, что они понимают, почему я себя так веду.

Недолгое время спустя я вернулся к работе, но голова моя и сердце по-прежнему были не на месте. Я поднялся в помещение врачей и попросил коллегу заменить меня. Я сказал, что меня срочно вызвали в суд дать свидетельские показания по некому уголовному делу и это не терпит отлагательства. Вошла сестра и спросила, заказать ли мне такси, и я ответил, конечно, сестра, конечно, но, пока она ходила к телефону, я уже выбежал из больницы, как безумный.

По дороге мне попался бар, и я решил зайти и утопить беду в рюмке, как говорят порой отчаявшиеся люди. Я немного успокоился. Мне даже подумалось – вот, все беды приходят и уходят, значит, и моя беда должна миновать. Но душа моя успокоилась лишь на минуту, да и успокоилась для того только, чтобы снова взяться за свое. Я все шел и шел. Час или два спустя я остановился и увидел, что все это время догонял самого себя и кружил на одном и том же месте.

10

Дома я рассказал обо всем жене. Она молча выслушала меня, но ничего не сказала. И снова на меня накатило раздражение – сидит и молчит, словно ничего не случилось. Я склонил голову, как сделал это он, когда, стоя передо мной, униженно благодарил меня, вот так же склонив голову на грудь, и сказал, имитируя его интонации: «Премного вам благодарен, господин доктор, вы меня от смерти спасли, можно сказать – с того света вернули». И добавил: «Вот, это голос этого твоего, а вот его поза», – чтобы она воочию узрела свой позор, чтобы увидела, как ничтожен тот человек, которого она предпочла мне и которому отдала свою любовь, не дождавшись меня. Она смотрела на меня совершенно равнодушно, как будто все это не имело к ней никакого отношения. Потом встала, и я глянул на нее, надеясь выследить на ее лице признаки радости от того, что это ее ничтожество с моей помощью благополучно излечилось, но не увидел никаких следов этой радости, как не видел никаких следов беспокойства раньше, когда рассказывал ей о его болезни.

Через два-три дня застрявшее во мне жало притупилось и перестало меня мучить. Я занимался своими больными, много беседовал с сестрами, а сразу после работы возвращался к жене. Иногда я просил ее почитать мне какую-нибудь из ее книг, и она соглашалась и читала, а я сидел, и смотрел на нее, и говорил себе: вот лицо, при виде которого разглаживаются морщины и исчезает раздражение. И я проводил умиротворенно рукой по собственному лицу и продолжал смотреть. А иногда мы приглашали какого-нибудь приятеля на чашку кофе или на вечернюю трапезу. И говорили о том, о чем обычно говорят в этих случаях люди, и я понимал, что есть на свете и что-то другое, не только проблемы с женами. И не раз засыпал с чувством удовлетворения и даже воодушевления.

В какую-то из этих ночей тот человек явился мне во сне, и его лицо показалось мне слегка болезненным, а слегка – даже и симпатичным. Мне было стыдно, что я плохо думал о нем, и я решил на него не сердиться. Тогда он наклонился надо мной и произнес: «Чего ты от меня хочешь, почему ты желаешь мне зла, ведь это она меня изнасиловала».

На следующий день у нас ужинали двое наших знакомых, муж и жена, приятные нам обоим. Он – из-за его замечательных достоинств, она – из-за ее сияющих синих глаз под высоким лбом, который вызывал ошибочное представление о большом уме, золотых локонов, вздрагивавших на милой головке, и хрипловатого голоса – голоса женщины, которая подавляет свои желания. Мы просидели часа три и не заметили, как пролетело время. Он рассказывал о текущих делах, а она помогала ему струившимся из глаз синим сиянием.

Когда они ушли, я сказал жене:

– Я хочу рассказать тебе свой сон.

– Сон? – удивилась она, грустно посмотрела на меня и снова повторила: – Сон? – потому что не в моих привычках было рассказывать свои сны, да я, кажется, за все эти годы ни одного сна и не видел.

Я сказал:

– Да, мне приснился сон, – и когда я произнес эти слова, у меня вдруг защемило сердце.

Жена села и подняла на меня глаза. Я встал и рассказал ей свой сон. У нее начали трястись плечи и задрожало все тело. И вдруг она протянула руки, охватила мою шею и обняла меня, и я тоже обнял ее, и так мы стояли, обнявшись, в любви, и в близости, и в сострадании. И все это время тот человек стоял перед моими глазами и я слышал, как он говорит: «Почему ты желаешь мне зла, чего ты от меня хочешь, ведь это она меня изнасиловала».

Я сбросил ее руки со своей шеи, и безмерная печаль заполнила мою душу. Я лег и думал обо всем – думал тихо и покойно, пока не уснул.

Наутро мы встали и вместе позавтракали. Я смотрел на жену и видел, что лицо у нее такое же, как всегда, и был благодарен ей, что она не держит на меня обиду за вчерашнее. В эту минуту в моей памяти встали все те страдания и муки, которые я причинил ей со дня нашей свадьбы, и то, как я непрерывно точил ее душу, и обижал, и оскорблял ее, и как она молча все это переносила. Сердце мое разрывалось от любви и нежности к этой несчастной женщине, и я поклялся покончить с этим навсегда и отныне относиться к ней только по-доброму. И так оно и было – день, и второй, и третий.

11

И я уже думал, что все у нас идет на лад. А на самом деле ничего не исправилось. В тот день, когда я достиг мира с самим собой, спокойствие ушло от меня другими путями. Хотя все мои старания были только ради Дины, она начала вести себя так, будто я стал ей совершенно чужим. Какой бы бесчувственной ни была эта женщина, в конце концов она все же почувствовала.

Как-то раз она мне вдруг сказала:

– Как хорошо было бы, если б я умерла.

– Почему?

– Почему, ты спрашиваешь? – И в уголках ее рта родилось что-то вроде горькой усмешки, которая заставила мое сердце дрогнуть.

– Не болтай глупости, – грубо сказал я.

Она вздохнула.

– Увы, друг мой, я не глупа.

– Ну, тогда, значит, глуп я, – сказал я.

– И ты, ты тоже не глуп, друг мой, – сказала она.

Я крикнул:

– Так чего же ты от меня хочешь?

– Чего я хочу? – переспросила она. – Я хочу того же, чего хочешь ты.

Я досадливо махнул рукой и сказал:

– Я ничего не хочу.

Она посмотрела на меня:

– Значит, ты не хочешь ничего? В таком случае, все в порядке.

– В порядке? – спросил я с недобрым смешком.

– Не нравится мне твой смех, друг мой, – сказала она.

– А что мне еще делать?

– Сделай то, что ты хотел сделать.

– То есть?

– Зачем мне повторять то, что ты и сам знаешь.

Я сказал:

– Я не знаю, что именно я знаю. Но если ты это знаешь, так скажи мне.

– Развод, – прошептала она.

Я сказал в сердцах:

– Ты хочешь принудить меня дать тебе развод?

Она покачала головой:

– Если тебе нравится считать, что я хочу тебя принудить, я не буду возражать.

Я спросил:

– Что это значит?

– Зачем нам возвращаться к тому, что уже не требует возвращения? – сказала она. – Сделаем то, что предписано нам свыше.

Я сказал с насмешливым раздражением:

– Тебе даже небеса открыты – ты в них читаешь как по писаному. Я, знаешь ли, врач, и я не верю ничему, кроме того, что видят мои глаза. Ты же, сударыня, знаешь, что написано в небесах. Кто это научил тебя такой премудрости, уж не тот ли мерзавец?

– Замолчи, – ответила Дина, – пожалуйста, замолчи.

Я спросил:

– Почему ты сердишься, что я такого сказал?

Она встала и вышла в другую комнату, и я услышал, как она запирает дверь.

Я подошел к двери и попросил ее открыть мне, но она не отозвалась.

Я сказал:

– Хорошо, я ухожу и оставляю дом в твоем распоряжении, ты не должна запираться.

Она по-прежнему не отвечала, и я начал бояться, не взяла ли она снотворное и не хочет ли она, не дай Бог, покончить с собой. Я стал просить и умолять, но дверь не открылась. Тогда я попытался заглянуть через замочную скважину, и сердце мое при этом отбивало один глухой удар за другим, как у душегуба. Так я стоял перед закрытой дверью, пока не наступил вечер и в комнате потемнели стены.

С темнотой она вышла из своей комнаты, бледная, как смерть. Я взял ее руки в свои и почуял мертвенный холод, от которого заледенели и мои руки. Она не вырвала своих рук, как будто они уже ничего не чувствовали.

Я положил ее на кровать, дал успокоительное и не отходил от нее, пока она не заснула. Я смотрел на ее лицо, в котором не было ни изъяна, ни упрека, и говорил себе, как прекрасен тот мир, в котором пребывает сейчас эта женщина, и как тяжела та жизнь, которой мы живем. Я наклонился, чтобы поцеловать ее. Она отвернулась. Я спросил: «Ты что-то сказала?» Она ответила: «Нет». Не знаю уж, почувствовала она мое присутствие или говорила сквозь сон. Все во мне опустилось, и я больше не приближался к ней. Но всю ночь просидел рядом.

Наутро я пошел на работу и вернулся в полдень. Из благоразумия или по другой причине я не стал напоминать ей о вчерашнем. И она тоже не вспомнила. Ни в этот день, ни на следующий, ни на третий. Я надеялся, что все вернулось к прежнему состоянию. В то же время я понимал, что если сам я и хочу забыть, то она не забывает.

Спустя несколько дней ее лицо ожило, а ее привычки стали другими. Раньше она встречала меня у входа в дом, а теперь перестала. Иногда она оставляла меня и куда-то уходила, иногда я приходил и не заставал ее.

В эти дни исполнилось три года нашей помолвки. Я сказал:

– Давай отпразднуем и поедем туда, куда мы поехали тогда.

Она сказала:

– Это невозможно.

– Почему?

Оказывается, она должна идти в другое место. Я спросил:

– Извини, но куда это ты идешь?

Она сказала:

– У меня есть на попечении больная.

Я спросил:

– Что вдруг?

Она сказала:

– Не все, что человек делает, он делает вдруг. Я уже давно пришла к мысли, что должна работать и вообще что-то делать.

Я спросил:

– Разве тебе не достаточно, что я работаю и что-то делаю?

Она сказала:

– Раньше было достаточно, а теперь нет.

– Почему?

– Почему? Если ты сам не понимаешь, я не смогу тебе объяснить.

Я спросил:

– Неужели это так сложно, что ты не в состоянии мне объяснить?

Она сказала:

– Нет, объяснить не трудно, но я сомневаюсь, сумеешь ли понять.

– Почему?

– Потому что я хочу зарабатывать себе на жизнь.

Я спросил:

– Разве у тебя так мало средств дома, что ты должна искать заработок в другом месте?

Она сказала:

– Сегодня у меня есть средства, но кто знает, что будет завтра.

Я спросил:

– С чего это вдруг?

Она сказала:

– Я уже тебе сказала, что ничего не происходит вдруг.

Я сказал:

– Я не понимаю, что ты говоришь.

Она сказала:

– Ты прекрасно понимаешь, ты только говоришь, что не понимаешь.

Я в отчаянии покачал головой:

– Ладно, пусть будет так.

Она сказала:

– Но это действительно так.

Я сказал:

– Эта твоя диалектика мне чужда.

Она сказала:

– Она чужда тебе и не близка мне. И поэтому нам лучше молчать. Ты делай свое, а я буду делать свое.

Я сказал:

– Что я делаю, я знаю, а вот что хочешь делать ты, не знаю.

Она сказала:

– Если не знаешь сегодня, узнаешь завтра.

В этих своих начинаниях она, однако, не преуспела. А если преуспела, то ничего на этом не заработала. Она ухаживала за парализованной девушкой, дочерью бедной вдовы, и не брала плату за свою помощь. Напротив, она сама помогала этой вдове деньгами, а девушке покупала цветы. За время этой работы она так устала, что выглядела, как больная. Теперь она сама нуждалась в уходе, нечего было и говорить об уходе за другими. Однажды я спросил ее:

– И до каких пор ты собираешься опекать эту девушку?

Она посмотрела на меня и сказала:

– Ты спрашиваешь меня как врач?

Я спросил:

– Какая разница, как врач или как муж?

Она сказала:

– Если ты спрашиваешь как врач, то я не знаю, что ответить, а если ты спрашиваешь из других соображений, то я не вижу надобности отвечать.

Я сделал вид, будто принял это за шутку, и засмеялся. Она повернулась ко мне спиной и вышла из комнаты. Смех сразу замер на моих губах и больше уже не вернулся.

Я сказал себе: «Это она под настроение, переживем и это». И в то же время я понимал, что мои надежды тщетны. Я вспомнил, как впервые мы заговорили о разводе и как она сказала, хочет она или не хочет, но сделает все, что я захочу, только бы облегчить мои страдания, пусть даже с помощью развода. А сейчас, признал я поневоле, у нас уже нет иного выхода, кроме развода.

Едва лишь эта мысль пришла мне в голову, я стал гнать ее, как гонит человек мысль о непосильной задаче. Но права была Дина, когда говорила, что нам не миновать того, что предписано свыше. Прошло еще немного времени, и я увидел и понял то, чего не видел и не понимал раньше. Я сразу же решил освободить Дину. Детей у нас не было, потому что я всегда боялся, что они будут похожи на того человека. Я привел в порядок наши дела и дал ей развод.

И мы разошлись – так, как это обычно выглядит со стороны. Но в моем сердце, друг мой, в моем сердце по-прежнему живет та улыбка на ее губах и та темная синева в ее глазах, которую я когда-то увидел впервые. И порой по ночам я поднимаюсь на постели, как те больные, за которыми она ухаживала, и так же протягиваю к ней обе руки, и так же зову: «Ко мне, сестричка, ко мне…»

С квартиры на квартиру

Зимние дни прошли безрадостно. Не успевал я справиться с одной болезнью, как наваливалась другая. Врач стал постоянным гостем в моем доме. Каждые два-три дня он навещал меня для очередного обследования. Щупал пульс, выписывал лекарства и менял диагнозы на диагнозы и рекомендации на рекомендации. Все свое время я тратил на то, чтобы выполнять его указания, и дом мой наполнился всевозможными снадобьями, омерзительный запах которых был чуть не в шестидесятую от запаха смерти[3].

Я чувствовал, что силы мои на исходе. Губы потрескались, горло хрипит, язык обложен, а органы речи подчиняются не моей воле, а воле моего кашля. Я был в отчаянии. К счастью, врач мой не отчаивался и все так же энергично продолжал находить симптомы и менять названия моих болезней. Впрочем, улучшения все равно не наблюдалось.

Тем временем холодные зимние дни миновали. Солнце что ни день вставало чуть раньше и заходило чуть позже. Небо привечало землю, а земля привечала людей, выталкивая из себя бутоны и соцветия, травы и колючки. Появились овцы и разбрелись по всем полям до горизонта, и детские глаза жадно выглядывали из каждого дома и каждой хибары. Пара птиц спустилась на соседнее дерево с листиками и соломинками в клювах и принялась щебетать и прыгать с дерева на мое окно и с окна на дерево, устраивая себе летнее жилье. Свежий ветер повеял в мире, и мир начал выздоравливать от зимних болячек. Мое тело тоже расслабилось. Мне стало легче и спокойней. Даже у моего врача поднялось настроение. Его инструменты уже не были теперь такими тяжелыми, и сам он стал легким и веселым. Входя, говорил: «Ну, вот и весна пришла», – и открывал окно, одновременно извлекая из чемоданчика два-три очередных пузырька и не обращая внимания, если какие-то из них падали и разбивались. И хотя он все еще осматривал меня перед тем, как выписать лекарство, но одновременно торопился записать на бумажке очередное женское имя. Эту бумажку он потом клал в карман или закладывал на ремешок часов на левой руке. Наконец, несколько дней спустя, он разрешил мне встать, но на прощанье настоятельно посоветовал поменять место жительства и сменить воздух – к примеру, переселиться на равнину, в Тель-Авив, и наслаждаться там морским ветерком.

Когда подошли «дни продления»[4] и я вынужден был покинуть квартиру, которую снимал, я решил переехать на побережье. Я сказал себе: перемена места – перемена судьбы. Может быть, море действительно поможет мне вернуть здоровье.

Комната, которую мне удалось снять в Тель-Авиве, была узкой и низкой, и ее окна выходили на улицу, где было полно прохожих и множество лавочек, торговавших газировкой и мороженым. И еще одна беда была там – автобусная остановка, которая шумела весь день и не знала отдыха ночью. С пяти утра и до часу ночи приходили и уходили автобусы, а также всевозможные иные движущиеся механизмы, одни на двух, другие на четыре колесах. И даже когда сам этот рев и шум уже прекращался и все лавки мороженого и газировки закрывались тоже, из моей комнаты все еще продолжало громыхать эхо недавнего грохота словно из медного котла, – бросили в него камень, и вот его стенки всё продолжают и продолжают звенеть, хотя где уже тот брошенный камень. И всю ночь я вздрагивал во сне от бульканья газированной воды и громыханья тяжелых колес, будто все продавцы газировки собрались в стенах моей комнаты, а все автобусы города катятся по крыше моего дома. Хотя вполне возможно, что это было не эхо шума, а настоящий шум, только не от автобусов, а от уборщиков на улицах, которые, как известно, делают свое дело по ночам, когда люди спят; что же до бульканья воды, то, может быть, это мой сосед возвращался с вечеринки и открывал кран, а мне казалось, что это продавцы наливают стаканы своим покупателям.

Вот так проходила моя жизнь – ночи без сна и утра без сновидений. А если я сам, в отчаянии, отказывался от попытки заснуть и хотел просто полежать в предутренней тишине, тут же появлялись на улице продавцы рыбы и принимались громко выкрикивать свой товар, а за ними приходило солнце и превращало мою комнату в пылающий ад.

Из-за того, что я никогда не высыпался как следует, мне совсем не удавалось воспользоваться теми радостями жизни, которые приуготовлены созданиям Божьим в приморском городе. По утрам я тащился к морю и начинал там раздеваться, но по дороге уставал так, что никак не мог раздеться до конца. Снимал одну туфлю и не имел сил снять другую. А морские волны все бежали мне навстречу, то ли призывая окунуться, то ли желая прогнать меня с берега. Кончалось тем, что я возвращался домой еще более усталым, чем вышел. Друзья мои уже начали тревожиться и говорить: «Брось ты свою квартиру, иначе это добром не кончится». И в меру своего воображения рисовали мне все те ужасы, которые подстерегают человека, живущего в такой дыре. Одни говорили со мной спокойно, другие рассказывали о неприятностях, которые пережили сами. И насколько у меня еще оставалась способность соображать, я понимал, что они правы и мне следует покинуть это место. Но ведь не всякое понимание ведет к действию. Вот и я продолжал оставаться на той же квартире. Пока не пришла новая беда.

Что за беда? Ребенок был у хозяина квартиры, несчастный ребенок, в тельце которого собрались, казалось, все возможные болячки. До моего появления в этом доме он жил у своей бабки, но, когда я сюда въехал, мать забрала его домой. То ли потому, что скучала по сыну, то ли моей квартирной платы ей оказалось достаточно, чтобы самой содержать ребенка. Не знаю, хорошо ли ему жилось у бабки, но у матери ему явно хорошо не было. Она была общественная активистка, то есть занималась нуждами других людей, и для собственного сына ей не хватало времени. Каждое Божье утро она выносила его из дома, совала в руку помидор или бублик, целовала в губки, наставляла, что делать и чего не делать, и убегала по своим делам, а поскольку отец ребенка тоже был отчасти занят поисками заработка, то и у него недоставало времени для ухода за сыном. И вот ребенок лежал на пороге, и лизал грязную землю или же выколупывал известку из стен и совал ее в рот. Но ведь мать оставляла ему еду, не так ли? Верно, оставляла, однако людям с рождения свойственно искать то, чего у них нет, и несвойственно довольствоваться тем, что у них есть. И каждый раз, когда я проходил мимо, он протягивал ко мне свои худенькие ручки и цеплялся за меня и не отпускал, пока я не брал его на руки и не покачивал туда-сюда. Что побуждало его тянуться ко мне? Я ведь к нему нисколько не тянулся. С детьми я веду себя точно так же, как с их родителями. Если они мне нравятся, я сближаюсь с ними, если не нравятся – держусь от них подальше. Много лжи способно придумать человеческое сердце, и я тоже не свободен от этого, но одним могу похвалиться – детей я не обманываю.

Вот так оно днем. Еще тяжелее ночью. С той минуты, как мальчика укладывают, и до той минуты, когда его поднимают, он непрерывно кричит и плачет, прекращая плакать только для того, чтобы застонать. А когда он не плачет и не стонет, это тяжелей всего, потому что кажется, что он, не дай Бог, умер. Я говорю себе: «Встань, разбуди его родителей». Но не успеваю я встать, как снова раздается плач или стон. Как все люди, я не люблю ни плач, ни стоны, но тут я предпочитал его стоны и крики любым музыкальным звукам, потому что они убеждали меня, что он еще жив.

Короче говоря, этот ребенок привязался ко мне – быть может, потому, что отец и мать не занимались им, а он жаждал общения с людьми, а быть может, потому, что я его качал и подбрасывал на руках. Так или иначе, он не давал мне переступить через порог, пока я не брал его на руки. А когда я брал его на руки, он протягивал пальцы к моим глазам и улыбался. Весь день на его лице не было улыбки – кроме той минуты, когда он тыкал пальцами в мои глаза. Отец и мать не раз пытались остановить его, восклицая: «Бобби, нельзя так делать, Бобби, нельзя!» Но по их лицам видно было, что они радуются сообразительности своего отпрыска. Меня же, у которого не было никаких оснований радоваться его поведению, оно лишь удивляло: почему этот ребенок, который ленится поднять ручонку, чтобы прогнать мух и комаров, ползающих по ранам на его тельце, становится такими проворным, едва лишь видит мои глаза?

Попробовал и я вести себя с умом. Собираясь выйти, я начинал прежде всего проверять, где Бобби. Если он лежал на пороге, я оставался в своей комнате. Но поскольку моя комната не была приспособлена для того, чтобы в ней долго оставаться, мне приходилось в конце концов выходить. А как только я выходил, Бобби лез на меня с удвоенной страстью и не оставлял мою штанину до тех пор, пока я не поднимал его и не начинал раскачивать. И все то время, что я его раскачивал, он тыкал мне пальцы в глаза и улыбался. А стоило мне поставить его на землю, он кричал: «Дяй-дяй, дай-дай», – что, наверно, на его языке означало: «Дядя-дядя, давай-давай». Интересно, кто придумал эту рифму – он сам или воспитательница в детском саду? Скорее всего, эти бессмысленные сочетания звуков принадлежали воспитательнице. Человека отличает от животного речь, но, видимо, все, что даровал нам Господь, требует исправления, ибо наши воспитательницы только и знают, что нас поправлять. И поскольку Бобби просил еще, я снова брал его на руки и качал, а он снова тыкал мне пальцами в глаза и кричал: «Бобби, Бобби!» Он видел в моих глазах свое отражение и хотел извлечь его оттуда.

Когда на человека наваливаются страдания, он начинает проверять свои поступки. Если это человек скромный и самокритичный, он обвиняет в ошибках себя, если же он не скромный и не самокритичный, то обвиняет других. Если он деятелен, то старается преодолеть беду действием, а если он склонен к рефлексии, то ждет, пока беда пройдет сама собой. И иногда бывает так, что она действительно проходит, а иногда приходит другая и заставляет забыть первую. Я же, не достигший уровня людей скромных и лишенный активности людей деятельных, просто сидел и задавался вопросом, зачем люди делают порог у дома. Не было бы этого порога, ребенок не лежал бы там, и я бы не натыкался на него всякий раз, выходя.

Выше я уже упоминал своих друзей, но сейчас, в силу их доброго отношения ко мне, упомяну снова. Вначале они, как я уже сказал, предостерегали меня. Но когда их предостережения сбылись, они начали говорить со мной, как говорят с больным, объясняя мне, что первейшая из потребностей человека – это хорошая квартира, тем более для человека, который приехал подлечиться. Но поскольку мне трудно было менять квартиру, я пытался оправдать себя словами Талмуда: «Да не сменит человек никогда свое жилище». А мои друзья отвечали на это: Талмуд Талмудом, а мы снимем тебе другую комнату. Но сказать легче, чем сделать, не говоря уже о том, чтобы проявить настоящую дружбу, и поскольку дела обстоят именно так, я по-прежнему оставался на том же месте.

Была, однако, одна женщина, которая не спорила со мной, а просто занялась делом, нашла для меня хорошую комнату в хорошем районе города, где и воздух хороший, и не оставила меня в покое, пока я не пошел с ней посмотреть эту комнату. Она объяснила мне, что хозяин дома вообще-то не сдает жилье, но его дочь ушла в кибуц, ее комната стоит пустой, и вот ее отец согласился сдать эту комнату какому-нибудь жильцу. Что касается платы, то он просит не больше, чем я плачу сейчас. Он напрямую сказал ей, что для него главное не деньги, а квартирант: «Человеку, ищущему покоя, я охотно открою свою дверь».

Среди виноградников и цитрусовых плантаций высится пригорок, со всех сторон окруженный прелестными деревьями. На пригорке расположился маленький дом. К нему ведут ступени, заросшие травой. Стена фруктовых деревьев окружает здание, бросая тень на него и на траву перед ним. Входишь во двор и видишь перед собой небольшой бассейн, в котором плавают всякие причудливые маленькие рыбки. Когда я увидел этот двор, я обрадовался и засомневался одновременно. Обрадовался тому, что у человека в Стране Израиля может быть такое место, и засомневался, подходит ли это место такому человеку, как я.

Хозяйка вышла нам навстречу, радушно поприветствовала нас и приветливо посмотрела на меня, а потом пригласила нас в красивую гостиную, где совсем не чувствовалась дневная жара, и принесла кувшин с прохладной водой. Вошел хозяин, высокий худощавый мужчина лет шестидесяти. Голову он слегка склонил влево, и хотя его голубые глаза были грустными, в них читалось дружелюбие. Он поздоровался с нами и налил нам воды. Когда мы утолили жажду, он показал нам комнату, ради которой мы пришли.

Передо мной вдруг открылась очаровательная, квадратной формы комната. Мебель в ней была простая, деревянная, но каждая вещь была здесь на месте. И точно так же подходила к этой комнате висевшая на стене картина, нарисованная их дочерью. Картина изображала девушку, одиноко стоявшую в поле на закате дня. Закатное солнце обычно навевает грусть, но тут оно вызывало сладкое чувство покоя. И та же сладость ощущалась в свежем ветерке за открытыми окнами и во всей этой комнате.

После того как мы договорились о комнате, хозяин пригласил нас в сад на чашку чая. Ветер с моря шевелил листья деревьев, над чайником поднимался пар, мир и покой царили над столом и сидящими вкруг него. Пока мы пили чай, хозяйка рассказывала нам о своей дочери, которая бросила все это благополучие и ушла в кибуц. Она не жаловалась, а рассказывала об этом как мать, которой приятно говорить о своей дочери. Хозяин молчал, но смотрел на нас так дружелюбно, что казалось, будто он тоже участвует в нашей беседе.

Я спросил его, как он попал сюда. Он сказал: «Так же, как и большинство других людей в нашей Стране. Но есть такие, которые приезжают в расцвете сил и радуются Стране, и Страна радуется их приезду, а другие приезжают стариками, и хотя они тоже радуются Стране, но она уже им не радуется. Мне не дано было приехать в молодости, я приехал стариком, хотя мечтал о приезде задолго до того. Как так получилось? Я занимался скупкой и продажей зерна и однажды оказался в поле, и пошел за косарями, и вдруг вспомнил Страну Израиля, где вот так же, на своей земле, живут евреи, и пашут, и сеют, и косят, и жнут. С того дня эта мысль о Стране Израиля не покидала меня, и я все надеялся, что Бог приведет мне когда-нибудь там побывать. Я не имел тогда в виду поселиться здесь, мне хотелось только увидеть. Но в те годы я был занят своим делом и у меня не нашлось свободного времени для поездки. А потом пришла война и закрыла нам дорогу.

Когда война утихла, и в Стране все успокоилось, и дороги открылись, я поднялся с места, продал все, что у меня было, и приехал, но уже не только затем, чтобы увидеть Страну, а чтобы в ней поселиться, потому что в те дни страна, где я жил, стала для евреев сущим адом, где они не могли выжить из-за своих ненавистников.

Землю я себе не хотел покупать, потому что прошло то время, когда мне было под силу обрабатывать землю. А обрабатывать ее с помощью других людей я не хотел, потому что не хотел кормиться чужим трудом, даже если земля моя. Я думал, что куплю себе в Стране дом и буду зарабатывать, сдавая комнаты квартирантам. Но не успел я заняться этим делом, как передумал. Почему? В первый мой день в Стране я долго не мог уснуть. Я вышел из своей гостиницы и сел перед входом. Надо мной широко раскинулось чистое небо, сверкали звезды, тишина, и покой, и уверенность были разлиты вверху, на небесах, но внизу, на земле, не было ни тишины, ни покоя. Тревожно неслись куда-то автобусы, взволнованно шумела толпа, по улицам шли и пели усталые парни и девушки, из каждого дома и из каждого окна кричали и гремели всевозможные музыкальные инструменты. А я смотрел на все это и не знал, злиться мне на этих людей или жалеть их, ведь и они, возможно, хотят спать, но их квартиры, как и моя гостиница, не приспособлены для покоя и отдыха, просто я стар, вот и сижу на скамейке, а они молоды, вот и слоняются по улицам.

Прошло несколько часов, городской шум умолк, и я сказал себе – пойду лягу. Но только я хотел встать, как вдруг услышал чей-то усталый, измученный голос. Посмотрел туда и сюда, но никого не увидел. Казалось, что голос этот доносится прямо из-под земли. Я было вспомнил поглощенных с Кореем[5], но ведь те распевали псалмы, а этот голос был полон горя и произносил проклятья. Я снова осмотрелся и увидел свет у себя под ногами. Я понял, что это свет из подвала, в котором живут люди. Я был потрясен. Возможно ли, что в Стране Израиля, в израильском городе, построенном по плану вождей народа Израиля для того, чтобы обеспечить Стране Израиля престиж и привлекательность, люди жили в подвале?! Я поторопился уйти, чтобы не мешать воздуху проникать в это подземелье. Всю ту ночь я не мог заснуть – из-за комаров и из-за своих тяжелых размышлений. И под утро я понял, что нельзя покупать дома в этом городе, ведь никогда не узнаешь, что в этих домах еще кроется, вот ведь и этот человек, в подвале, наверняка тоже приехал в Страну из любви к ней, а вот что у него получилось.

Я начал искать в окрестностях и нашел этот холм, но не стал покупать его, пока не познакомился с соседями. Но когда я убедился, что они не из тех, кто видит в нашей земле лишь товар на продажу, вроде маслин, я решился и построил здесь дом для своей семьи – для себя, и жены, и дочери, чтобы жить в нем, и посадил сад, чтобы доставить радость земле, и с тех пор она тоже доставляет мне радость, даря нам фрукты, овощи и цветы».

Хозяйка дополнила рассказ мужа: «Обычно люди, когда у них собирается немного денег, ездят каждый год за границу, чтобы окрепнуть и подлечиться. И для этого покидают родной дом и маются несколько дней в переездах по железной дороге или на пароходе, а потом приезжают в какое-нибудь место, где все вокруг красиво и воздуха полным-полно, и снимают себе там тесную комнатку, где ни красоты, ни воздуха. А вот мой муж нашел нам прямо здесь красивое место, где полным-полно воздуха, и мы не должны мотаться по дальним дорогам – мы здесь, у себя дома, получаем удовольствие от всего, что даровал людям Господь».

Перед уходом я вынул было кошелек, чтобы дать хозяину залог в счет квартирной платы. Он махнул рукой и сказал: «Раз вам моя комната понравилась, вы ведь и сами придете, а если не придете, где прикажете вас искать, чтобы вернуть этот залог?» Я порадовался, что Господь послал мне не только хорошую квартиру, но и честного хозяина, и поблагодарил мою спутницу за то, что она привела меня сюда.

Короче, и комната, и ее хозяева, и место это – все оказалось мне по душе, да и плата действительно не превышала ту, что я платил отцу несчастного Бобби. Я уже заранее предвкушал удовольствие от отдыха в этом доме и от сладкого сна, который ожидает меня в его стенах. Тот, кому доводилось не знать ни минуты покоя днем и ни минуты сна ночью, без труда поймет, как радовала меня моя будущая новая квартира.

Легче человеку вырастить себе крылья и просто перелететь с квартиры на квартиру, чем сказать своему домохозяину: «Я ухожу от вас». Есть в этом некое оскорбление, словно жить у него ниже твоего достоинства, не говоря уж о том, что ты лишаешь его платы за жилье.

Размышляя о необходимости переезда, я как-то отвлекся от громыханья автобусов и гомона улицы, даже сумел задремать и немного поспать. Во сне душа моя отдыхала от всех этих неприятностей, и я говорил себе: иные люди, вроде обитателей того подвала, радовались бы такой комнате, в которой я живу сейчас, так, может, не стоит мне искать себе другое жилье? Но с другой стороны, я ведь уже снял себе другую квартиру, значит, я должен переехать туда. Но с третьей стороны, я ведь еще не выехал из этой квартиры, так, может быть, и не стоит из нее выезжать?

Выезжать или не выезжать, а между тем меня начали тревожить глаза. Пришлось идти к врачу. Он выписал мне разные капли и велел поостеречься и не трогать глаза пальцами, чтобы не заболеть сильней.

Я-то сам могу поостеречься. Но что делать с этим ребенком, который, едва завидит меня, тут же просится ко мне на руки и тычет мне пальцами в глаза. Мало того что пальцы у него грязные, у него еще и глаза больные. Что толку в том, что врач предостерегает того, кто и так бережется, если он не предостерегает того, кто не бережется сам.

И тут само небо пришло мне на помощь. Случилось так, что мне понадобилось надолго отлучиться по определенному делу. И поскольку мой хозяин знал, что я так и так покидаю город, то я мог не опасаться, что оскорблю его. Я дружески попрощался с ним и его женой, и они тоже попрощались со мной вполне дружелюбно. Даже дали мне в знак симпатии еще раз подержать на руках ребенка. А на прощанье сказали, что, если я вернусь в Тель-Авив, их дом для меня всегда открыт. Я кивнул им, а в душе возблагодарил Господа за то, что от них избавился. Отныне они не увидят меня под своей кровлей.

Восемь дней я был в разъездах. Много было собственных хлопот, и много их доставляли мне другие. Но я знал, что не сегодня-завтра войду в свою новую, красивую и просторную комнату, и потому принимал все эти хлопоты с легкой душой и только ждал того дня, когда вернусь.

Много хлопот было у меня, и много добавляли другие. Но и много радостей. Я объездил всю Страну и увидел, что в ней появились новые деревни и новые поселения. Места, где раньше росли только чертополох и колючки, превратились в настоящий Божий сад. И подобно земле, хорошели жители ее – радостно трудились они и весело строили свою собственную страну. И дети у них были здоровые и чистые. И руки у них были чистые, и глаза не болели. Одно удовольствие взять такого ребенка на руки. Он не тычет пальцы в глаза, а если и прикоснется к тебе, то ты почувствуешь, будто на тебя подул освежающий ветерок.

А в одном кибуце я познакомился с дочерью моего нового хозяина. Если бы большая часть моей жизни не была позади и если бы я уже не снял комнату у ее родителей, то, возможно, я так и остался бы в этом кибуце. Я попрощался с ней как с добрым знакомым, которого рад буду снова увидеть.

Я возвращался в Тель-Авив и был этому несказанно рад – такую радость я не испытывал все последние годы. Я уже видел себя сидящим в сво ей красивой комнате, среди красивой мебели, с красивыми людьми, видел, как вхожу и выхожу и никто не тычет мне пальцы в глаза. И к тому же – сон. Сон, которому не мешают никакие автобусы, никакие продавцы газировки, никакие стоны, никакой плач. Между нами говоря, я уже давно убежден, что сон – это назначение человека, и на тех, кому ведомо это назначение и кто овладел искусством спать, я смотрю как на людей, которые постигли, для чего человек создан и зачем живет. Так что легко понять, как я радовался тому, что буду жить в комнате, где смогу спать.

Не знаю, сохранился ли этот дом на пригорке по сию пору. А если и сохранился, не превратился ли он в скопище контор, магазинов и киосков, как большинство домов в нынешнем Тель-Авиве. Но в тот день этот дом стал для меня самым особенным, самым приятным из всех тель-авивских домов.

Когда поезд прибыл на вокзал, сердце мое забилось быстрее. Мне уже представлялось, как я еду в город, и вхожу в свою новую комнату, и растягиваюсь на кровати, и сплю добрым, спокойным сном. Господи, слава Тебе, что Ты сохранил в Своем мире такую душевную отраду для Своих творений.

Я кликнул носильщика, и он взял мои вещи. Будучи в благостном состоянии духа, я стал расспрашивать его, где он живет и хороша ли его квартира. И сам рассказал ему о своих квартирных делах. Слово за слово, мы заговорили о первых днях Тель-Авива, когда он представлял собой всего лишь один маленький уютный квартал. Носильщик вздохнул и сказал, что такого покоя, какой был здесь тогда, мы уже, наверно, не дождемся до прихода мессии.

За всеми этими разговорами мы дошли до моего нового лома. Зеленый пригорок возвышался передо мной во всем великолепии своих деревьев, и отовсюду доносился аромат прелестных цветов. Носильщик остановился и осмотрелся с удивлением, как будто никогда в жизни не видывал такого прекрасного места.

Мы молча поднялись по травянистым ступеням. Ветер дул со стороны сада, неся с собой чудесные запахи. Над нами летали птички, а внизу, в бассейне, резвились рыбки, гоняясь за тенями птиц.

Хозяин вышел нам навстречу, тепло приветствовал меня и показал носильщику, куда внести мои вещи.

И вдруг у меня защемило сердце, и я глянул на порог дома. Чистый и вымытый, лежал передо мной порог, и тени цветов играли на нем. Но тот мальчик не лежал там – он не тянул ко мне худые ручки, не повис на мне. Молчаливые, двигались тени цветов на пороге, и никакого мальчика там не было.

Носильщик стоял, глядя на меня. Ждал, что ли, что я велю ему нести вещи в другое место?

Вышла хозяйка, приветливо кивнула мне и сказала:

– Ваша комната готова.

Я поклонился ей и что-то сказал. Или, может быть, не сказал ничего, а просто повернулся и пошел назад. Носильщик побрел за мной, неся на плече мои вещи.

Так мы шли и шли, пока не пришли к моей прежней квартире. Надо отдать должное моему носильщику – всю обратную дорогу он молчал и не отрывал меня от размышлений. Не знаю, думал ли он о том покое, что ожидает нас по приходе мессии, или понимал, что не следует беспокоить человека, возвращающегося туда, откуда сбежал.

Покрытый болячками мальчик лежал на пороге дома. Ресницы его слиплись и покрылись зеленоватой пленкой гноя. Сомневаюсь, что эти глаза были способны хоть что-то видеть.

Но он увидел меня. И, увидев, протянул свои слабые пальцы и позвал: «Дяй-дяй» – «Дядя, дядя». Голос у него был совсем хриплый – как у сверчка, уставшего стрекотать своими крылышками.

Я взял его на руки и стал качать – вверх-вниз, вправо-влево. Он обхватил меня за шею и изо всех сил прижался ко мне. Он был легче цыпленка, и какое-то необычное тепло исходило из его тела. Казалось, его лихорадило.

Я долго держал его на руках, и он в молчаливой радости барабанил ножками по моему животу. Пару раз я приближал к нему свое лицо, чтобы напомнить, что у меня в глазах видно его отражение. Но он так и не протянул пальцы к моим глазам, потому что за те восемь дней, что меня не было, его глаза закрылись от слез и в моих он уже не мог ничего разглядеть.

Вышел хозяин и с важным видом спросил:

– Так вы, значит, вернулись к нам?

Но я только обнимал ребенка и ничего не ответил. Наконец я опустил мальчика на землю и расплатился с носильщиком. Мальчик снова протянул ко мне руки и сказал свое: «Дяй-дяй». Я опять поднял его. Он положил голову мне на шею и задремал.

Я вошел в дом и положил его на кроватку. Его губы шептали: «Дяй-дяй, дай-дай. Дядя-дядя, давай-давай».

Пришла хозяйка. Положила сумку, состроила недовольную гримасу и сказала:

– Значит, вы вернулись? Знай мы заранее, прибрались бы у вас немного.

Я кивнул ей и поднялся в свою комнату. Пыли собрался такой густой слой, что под ним и грязи не было видно. Я разделся и растянулся на постели. За окном ревели автобусы, продавцы газировки орали, наполняя стакан за стаканом. Но постепенно все эти звуки словно растаяли, и в моих ушах остался лишь слабый, далекий голос мальчика. Я поднял руку и свернул ухо трубкой, чтобы лучше слышать.

Песчаный холм

Глава 1

Сам себя удивил Хемдат – согласился на просьбу Яэли Хают давать ей уроки литературы. Счел свой поступок одним из тех движений души, которые не поддаются объяснению, и сказал себе – не пытайся постичь непостижимое; раз уж обещал, выполняй обещанное.

В то утро, когда она пришла к нему заниматься, он впервые понял, каково ее истинное положение. Раньше ему казалось, что это пустоголовая девица, которая только и знает, что веселиться, и желание у нее одно – кружить головы всем парням до единого, одному за другим. А тут вдруг он узнал, что она бедствует, живет в нищете и находится буквально на краю пропасти. Словно мешок несчастий тащился за нею. Правда, в России, в отцовском доме, ей жилось вполне благополучно, но со времени приезда в Страну и дня не проходило без очередного удара судьбы. И сейчас вся ее надежда – заработать на жизнь вязанием чулок. Она учится этому делу, но удастся ли ей прожить с его помощью? Она сомневается. У нее больная рука, и ей нельзя напрягаться. Всегда ужасен жребий человека, катящегося в пропасть, насколько же ужасней видеть, как девушке из хорошей семьи приходится из последних сил зарабатывать на кусок хлеба. Царевна, сосланная к веретену. О, сколько в ней страхов! Но слава Богу, теперь Хемдату представилась возможность исправить этот вывих судьбы. Вот так же, как она открыла его дверь, он откроет ей двери Торы. Он будет читать с ней эту Книгу Книг, он научит ее ивриту, ведь лучше ей выучить иврит и стать воспитательницей в детском саду. Воистину, как сказал Иосиф своим братьям в Египте: «Бог послал меня перед вами, чтобы оставить вас на земле и сохранить вашу жизнь»[6].

И ведь она наверняка голодает, ей, возможно, и кусок хлеба в редкость. Нет, она не сказала об этом явно, но, когда попросила у него стакан воды, Хемдат понял, что она, видимо, в этот день ничего еще не ела. Он поставил перед ней хлеб и вино. Ни в коем случае! Она вовсе не хочет есть. Она просто хотела пить, стакан воды и ничего больше. В конце концов она все-таки согласилась взять кусочек хлеба. Взяла и съела, медленно, как едят птицы. И вправду клевала, как птичка. Одни лишь птицы клюют изящно, сказал наш поэт Пизмони. Браво, господин Пизмони!

В хорошее время выпало Хемдату начать занятия с Яэлью Хают. Пылающее лето миновало, и первый осенний дождь уже прошел, и дни уже не тянулись бесконечно, как выжженные пустыни, и солнце уже не так жгло голову, и Хемдат, бывало, целыми днями валялся на кровати, ожидая, пока небо затянется вечерними облаками. Как прекрасны твои ночи, Страна Израиля!

На четвертый день Яэль пришла позже обычного, а придя, села не на стул возле стола, а на кушетку. Вся ее поза говорила, что она не сосредоточена на чтении. Потом она вдруг посмотрела на Хемдата и сказала:

– Почему вы всегда молчите? Раньше я думала, что вы веселый человек, а теперь, когда лучше вас узнала, вижу, что на самом деле вы грустите. Расскажите мне немного о себе, пожалуйста.

Хемдат опустил голову и не сказал ни слова. В былые времена, когда он еще искал благосклонности молодых девиц, он любил рассказывать им о своей жизни, потому что эти воспоминания беззаботной юности привлекали к нему девичьи сердца. Но теперь, когда душа его охладела, он почитал за лучшее молчать. Он раскрыл Тору, и они снова приступили к занятиям.

Она была выше него. Поэтому и голова ее над книгой была выше. Он еще накануне заметил это. Он подложил под Тору еще одну книгу, чтобы ей не нужно было наклонять голову. Но забота оказалась чрезмерной. Теперь, чтобы увидеть буквы, она вынуждена была изгибать шею, как лебедь. Зачем он так сделал?

Хемдат взял подушечку и положил на ее стул. Яэль кивнула и сказала: «Да, так хорошо». Они ведь занимаются два часа подряд, ей будет не так трудно сидеть. И с благодарностью подняла на него свои зеленые глаза.

Они еще не кончили заниматься, как он вдруг встал и сказал:

– Извините, мне пора перекусить. Окажите мне честь, поужинайте со мной.

Она покачала головой и сказала:

– Нет-нет, я не голодна.

Хемдат снова свернул скатерть и сказал:

– Коли так, вернемся к занятиям.

Если его гостья не хочет поужинать с ним, он тоже не будет есть. Тогда она, наконец, согласилась поесть с ним, словно бы против своей воли.

Хемдата вы наверняка никогда не видели, так гляньте хотя бы на его комнату. Дом, где он живет, расположен в яффском квартале Неве-Цедек, и в комнате Хемдата целых пять окон: одно смотрит на море, другое – на пески, где растет большой новый город Тель-Авив, еще одно окно обращено в сторону Эмек-Рефаим, Долины Призраков, где проходит железная дорога, а два оставшихся выходят на улицу, но, когда Хемдат затеняет их зелеными занавесками, он словно отделяется от всего мира и даже от яффской толпы. В комнате стоит стол о четырех ножках, покрытый зеленой бумагой. Это настоящий писательский стол, Хемдат пишет на нем свои стихи. Рядом со столом стоит небольшая тумбочка, а в ней полным-полно всевозможных лакомств: хочется тебе маслин, или хлеба, или апельсин, или вина – достаточно протянуть руку. Все эти закуски он сопровождает чашкой кофе, который варит на спиртовке, стоящей на той же тумбочке. Варится кофе, и язычки пламени окружают кофеварку.

Яэль оторвалась от книги и загляделась на огонь. Хемдат посмотрел на нее и сказал:

– Ну, кто скажет, что я плохой хозяин?

Что правда, то правда – хозяин он хороший, сам ведет свой дом и ест со своего стола. Не то что иные его приятели, которые привыкли есть в столовках, а дни проводить в пустой болтовне. Не успеют встать после обеденной трапезы – уже время вечерней. Хемдат не таков. Он из хорошего дома, сын добропорядочного еврейского семьянина, у которого каждый день свят, ибо принадлежит не ему, а Господу, благословен будь Он, поэтому ни одного дня нельзя провести в праздности.

Хемдат наклонил кудрявую голову над горящей спиртовкой. Отсвет огня зарумянил его лицо и прибавил ему привлекательности. Яэль невольно глянула на картину, висевшую на стене над подвешенной там же кухонной утварью и изображавшую юношу с девушкой рядом. Яэль смотрела на картину, а из стекла на Яэль смотрело ее отражение. Она улыбнулась и сказала:

– Ей-богу, мне кажется, что с вашей картины на меня смотрит мое лицо. Это Рембрандт?

Хемдат кивнул и ответил:

– Вы правы, это картина Рембрандта, она называется «Жених и невеста».

У Хемдата нет зеркала, его заменяет стекло картины. Одно время, когда невеста приятеля увлеклась было Хемдатом, он любил смотреть на эту картину, видеть свое отражение между нарисованными фигурами и всякий раз думать, что он там – невидимый третий. Но теперь он был далек от подобных развлечений. Надо радоваться тому, что твое, а не заглядываться на чужое. Хемдат помнил, как насмехался над ним один из приятелей: «Твоя любовь к Рембрандту вызвана вашим сходством – как он бегал за юбками, так и ты».

Кто там стучит? А, это Шошана с Мушалемом! Хемдат открыл дверь нараспашку:

– Добро пожаловать, милости просим.

Яэль вскочила, будто ужаленная, и воскликнула:

– Ах, этот господин Хемдат, он такой странный, заставляет меня ужинать с ним. А я не хочу, не хочу! – Она покраснела и отвернулась.

Шошана с Мушалемом, оказывается, только что из Петах-Тиквы. Представляете – их там поженили, в поселке, совершенно неожиданно! Вот как это получилось. Один из родственников Шошаны справлял там свадьбу младшего сына, увидел их и решил добавить радость к радости – заставил и эту пару немедленно встать под хупу. А они совсем не были к этому готовы. У нее даже фаты не было, у Шошаны. Вот так шутку учинил Господь!

Хемдат и Яэль воскликнули разом: «Поздравляем! Поздравляем!» Хемдат искренне радовался за своих друзей. Право, такую историю следовало бы записать золотыми буквами на сафьяне! Ну вот, а теперь они пришли пригласить его на свадебный обед. Хемдат поблагодарил – он с удовольствием придет на их золотую свадьбу, но сейчас никак не может, увы. Они огорчились, но распрощались с ним по-дружески, без обиды.

Яэль была потрясена. Эта неожиданная свадьба произвела на нее странное впечатление. Подумать только, как это получается – только что один человек здесь, а второй совсем в другом месте, и вдруг случай сводит их, и они встают под хупу, и становятся супружеской парой – совсем как сосна и пальма в стихотворении Гейне. Нет, она неправильно сравнила. В самом деле, что общего между историей сосны и пальмы и историей Шошаны и Мушалема? То – деревья, каждое из них стоит на своем месте и тоскует, как ему положено, а Шошана и Мушалем – настоящая супружеская пара.

Хемдат взялся обеими руками за край стола и сказал задумчиво:

– Некоторые люди женятся неожиданно, а другие всю жизнь готовятся к этому, да так и не удостаиваются.

Зачем он это сказал?! Да просто так – вырвались глупые слова из сердца, вот зачем.

Глава 2

Друзья подозревают его в том, чего нет и в помине. Друзья говорят ему: «Она симпатичная, эта Яэль, вот ты и увлекся». Хемдат говорит себе: «Да ничего подобного, я занимаюсь с ней только из жалости». Он далек от нее, как восток от запада. Он до сих пор ее и пальцем не тронул. Не то чтобы она не была привлекательна или не нравилась ему, напротив: ее стройная фигура, молодая упругость, душевное спокойствие – все это неизменно вызывает у него что-то вроде уважения. А ведь прежде, пока он к ней еще не привык, он говорил, что она некрасива, более того – называл ее ходячим бифштексом.

Вечером она пришла на очередной урок. Вошла, прихрамывая, вся мокрая от дождя. Правая туфля полна воды, точно тонущая лодочка. Вошла и встала у входа со словами: «Дождь на дворе!» Хемдат подвинул к ней стул, и она сняла туфлю. Какая нежность в этой ноге!

Яэль посмотрела на него и спросила:

– Что это вы там разглядываете?

Хемдат вздрогнул, словно очнулся ото сна, и сказал:

– Интересно, эти чулки на вас – вы сами их связали?

Она улыбнулась:

– Нет, эти чулки я привезла из маминого дома, но я тоже могу такие сделать.

Хемдат снял с нее пальто и расстелил на кушетке. Как ему хотелось в эту минуту, чтобы в углу пылала жаркая печка, и на столе стоял кипящий самовар, и Яэль пила горячий чай, а он сушил бы ее пальто перед печью. Он наклонился и выжал полу ее пальто. Яэль сунула мокрую ногу в одну из его комнатных туфель. Хемдат улыбнулся и сказал:

– Есть такая дурацкая примета – если жених и невеста стоят под хупой и он первым наступил ей на ногу, то он будет властвовать над ней, а если она первой наступила, она будет властвовать над ним.

Яэль засмеялась и тут же воскликнула:

– Ну вот, теперь я запачкала вашу одежду! Извините, господин Хемдат.

И с этими словами принялась оттирать следы грязи с его одежды. Затем стала мыть руки. Хемдат только качал головой и твердил: «Не стоит так беспокоиться, право, не стоит».

Наутро он помылся без мыла, одной водой. Этот кусок мыла в его комнате еще хранил отпечаток ее пальцев, а другого Хемдат не нашел. Он и сам понимал, что это глупо. До невозможности глупо.

В занятиях Яэль не преуспевала. Она ничего не знала, если не считать начатков письма да двух-трех глав Библии и двух-трех разделов из второго тома хрестоматии «Бен-Ами»[7]. Она не схватывала на лету, и ей вечно не хватало времени. До полудня Яэль была занята своей работой, затем отправлялась в больницу, сидеть у постели матери, и, когда приходила, наконец, к нему, выяснялось, что она не приготовила урок. Хемдат по-дружески укорял ее и продолжал добросовестно с ней заниматься. Воистину самоотверженно продолжал. Но по сути, она впустую отнимала у него время. Каждый вечер он учил ее допоздна. О, сколько полезного для самого себя он мог бы сделать за эти часы! Так что же – расстаться с ней? Но он не хотел с ней расставаться.

Она часто опаздывала. Однажды Хемдат все-таки спросил ее: «Почему вы так задерживаетесь?» Яэль сказала, что просто не хочет отрывать его от работы. И в следующий раз застала его лежащим в печальном безделье на кушетке.

Хемдат все спрашивал себя: «Интересно, что она обо мне думает?» И отвечал себе: «Наверно, она мне симпатизирует. Она ценит мои слова. Привела же она однажды фразу из Книги Иова: “Падающего восставляли слова Твои”[8]. И добавила, что никогда не видела, чтобы человек мог так утешить одной своей речью». У Хемдата речь размеренная и отрывочная – каждую фразу предваряет что-то похожее на вздох облегчения. И голос у него ровный и теплый, его приятно слушать.

А что думает о нем сама Яэль? Она говорит себе: «Таковы уж эти поэты, все они говорят спокойно и размеренно». Хемдат ведь и впрямь поэт. А еще больший поэт – Пизмони. Но Бялик выше их обоих. Когда Бялик шел по улице, Яэль не сводила с него глаз. Он был в бархатной куртке и стоял, опираясь на палку из миндального дерева, перед костром, который зажгли в его честь. Весь их поселок собрался в его честь, не было ребенка, который не пришел бы посмотреть на него. Интересно, о чем он думал в ту минуту? Он был ужасно симпатичный, этот Бялик. Почему-то на всех фотографиях у него нижняя губа втянута в рот, как будто он сердится. Действительно, у каждого поэта свои особенности. Вот Хемдат – когда он говорит, то всегда чуть наклоняет голову и прикрывает правый глаз правой рукой. А к Шиллеру, говорят, стихи приходили, только если пахло гнилыми яблоками. Яэль никогда не читала Шиллера, но ее отец, светлая ему память, не отрывался от его книг. Почему это сейчас никто их не читает? Ну конечно, ведь у каждого поколения свои кумиры – Толстой, Санин, Шолом-Алейхем. Нет. Санин – это не имя, это просто название рассказа, как забавно, что она заменила писателя его рассказом. Она ведь и в самом деле не эрудит, эта Яэль Хают, и не стоит придираться к каждому ее слову. У нее другие достоинства, у этой Яэли, – она красивая девушка.

В сумерках Хемдат сидел у окна. Дверь его комнаты была распахнута настежь. Ветки эвкалиптов отбрасывали длинные тени на землю, и мир вокруг становился все темнее и чернее. Он улыбался, радуясь тому, что еще один славный день прожит и на смену ему приходит ночь со всей своей сладостью. Вошла Яэль. Хемдат не слышал ее шагов. Он сидел, склонив голову, окруженную темным венцом тени. Голова его отяжелела, и весь он в этот момент напоминал забытое в поле одинокое животное. Почему он так мрачен? Яэль молча стояла, глядя на него, и вдруг в ее воображении встали такие же вечера в ее родном городе. Городе, который весь – лес. Все дни лета – сплошной праздник и гулянье. Каждое дерево – шест для свадебной хупы. А кончится лето – кончится и веселье. Пуст и безлист, лес тонет в снегах, лишь изредка забредут туда парень с девушкой, забредут тайком, а выдадут себя криками, и следы их ног всем видны – отпечатались в снегу. Волна тепла вдруг прихлынула к ее сердцу. Ей захотелось охватить голову Хемдата горячими своими руками и крепко-крепко прижать к груди. Какие у него красивые волосы! Она вспомнила былую роскошь своих волос, свои каштановые косы, которые ни с чем нельзя было сравнить. Подруги могли бы рассказать ему, какие у нее были волосы, они всегда любовались ими и говорили: «Если уж мы так любуемся, то парни – вдесятеро больше».

На глаза Хемдата навернулись слезы. Он молча коснулся рукой кончиков ее стриженых волос. Он никогда не видел ее длинных кос, он только слышал о них – говорят, они сияли, точно каштановое дерево в саду между солнцем и тенью. В тот день, когда Яэль из-за тифа остригли наголо, все ее подруги рыдали. Даже самая злющая ее недоброжелательница – и та кричала во сне: «Ой, они стригут волосы Яэли!»

Хемдат вздрогнул, точно просыпаясь, и сказал:

– Как, госпожа Яэль уже тут?

Он просит прощения – он даже не услышал, как она вошла. Это были обычные слова вежливости, ведь он только что коснулся кончиков ее волос. Но он не заметил этого нечаянного обмана и тут же спросил, давно ли она здесь. Потом поднялся, освободил ей стул и одновременно другой рукой указал на кушетку. От растерянности он не знал, куда ее усадить. Яэль чуть отступила к двери, но не вышла. Она чувствовала, что ему хочется побыть одному, и все же села рядом. Более того – она села рядом на ту же кушетку, на которой сидел Хемдат.

Хемдат не зажег лампу. На этот раз он изменил своим привычкам и сидел с ней в темноте. О, как она боялась его вначале! А сейчас не испытывает никакого страха. Вот, она прикасается к нему – прикасается, не касаясь. И она снова прикоснулась к нему и даже охватила его голову руками. Стоило ей захотеть, и она могла бы откусить его буйный вихор. Такой красивый вихор – зачем он ему? Хемдат громко рассмеялся и сказал:

– Бесподобная идея! Вот вам мои волосы, сударыня, которые вы, по вашим словам, могли бы укоротить.

Яэль нагнулась, впилась зубами в его волосы и откусила локон. О, как Хемдат хохотал! Он никогда в жизни так не хохотал, как в эту минуту. Бесовка, а не женщина. И это та самая степенная девушка с высоко поднятой головой и всегда спокойным, невозмутимым лицом? Трудно поверить. Кто бы мог подумать, что она такая озорница. Если бы он не видел собственными глазами и не почувствовал на собственной голове, он и сам бы ни за что не поверил.

Хотя они виделись уже много раз, он вдруг понял, что не разглядел ее как следует. У нее зеленоватые глаза, зеленая блузка и зеленая шляпка, и вся она – живой изумруд. Радостно было видеть эту молодость, исполненную такой бурной жизненной силы. Он молча взял ее руку в свою и пожал – как человек, который пожимает руку товарища в знак сердечной дружбы. Она посмотрела на него и сказала:

– Я знаю, почему вы пожали мне руку.

Хемдат улыбнулся:

– Почему же?

Яэль сказала:

– Вы, наверно, думаете, что я не читала книгу Фореля[9]. В таком рукопожатии есть своего рода сексуальное удовлетворение.

Хемдат смотрел на это милое невинное лицо и молча радовался. Вот, а эти паршивцы на улице сплетничают о ней и распускают слухи, будто у нее было что-то с тем и с этим. Попадись они ему сейчас под руку, разорвал бы их в клочья.

Как жаль, что время не стоит на месте. Уже и первая стража прошла, наверно. Яэль поднялась, ей пора домой. Хемдат взял шляпу и отправился ее проводить.

На несколько миль вокруг тянутся пески, и милосердная луна сияет в небесах, и Эмек Рефаим спит в ночной тишине, добрый запах стелется от эвкалиптов, их ветви волнуются и волнуют человеческое сердце, а море гонит волны, и их шум слышится издалека, и где-то проходит верблюжий караван, и колокольчики на шеях верблюдов заводят свою песню, и Хемдат вслушивается и слышит всякое движение в мире, глядит и видит все, что происходит на земле. Зоркий у него глаз, у Хемдата, и ничто не укроется от его взгляда. Сколько раз ты пройдешь мимо того дерева, ствол которого проткнул садовый забор, а все не заметишь, что оно побелено белой известью. Но Хемдат заметил. Заметил и сказал себе: «Видно, хозяин сада хотел пошутить – покрасил дерево известью, чтобы люди думали, будто оно белое от рождения. Но у меня есть глаза, и, когда я вижу что-нибудь такое этакое, я тут же стараюсь понять, что это такое».

Он проводил Яэль и вернулся к себе домой.

Глава 3

Она делит комнату со своей подругой Пниной. Хемдат еще ни разу не был у нее. Как-то раз в канун субботы Пизмони потащил его туда. Комната показалась ему неприглядной – мебель на мебели, хаос и беспорядок, все говорит о полном пренебрежении к жильцам. В комнате сидело несколько знакомых ему людей. Суббота наступила, свободный от работы день.

Витийствовал Дорбан – поэт, прошедший, по его словам, всю Страну вдоль и поперек. Сейчас он насмехался над нынешней молодой поэзией. Если бы вы прислушались, говорил он, к песне верблюжьих шагов в пустыне, по ночам, в песчаную бурю, вы сразу поняли бы, что по сравнению с ней вся ваша так называемая молодая поэзия – не более чем скрип несмазанной двери. Свои стихи Дорбан писал в этом ритме верблюжьих шагов, и человек, который никогда не слышал, как шагают верблюды, не смог бы уловить поэзию и в стихах самого Дорбана.

Напротив него сидел толстяк Гурышкин. Густые ухоженные усы спускаются с обеих сторон на подбородок. Он с трудом удерживается, чтобы ежеминутно их не подкручивать, и когда его рука машинально поднимается к усам, тут же переносит ее на лоб. Рука слушается и потирает лоб, и это придает Гурышкину глубокомысленный вид. Глаза у него очень красные, потому что днем он доставляет песок в те места, где строятся новые дома, а ночами не спит и пишет мемуары. Правда, пока он еще молод и мало что видел в жизни, но со временем, когда он эти свои мемуары издаст, его воспоминания наверняка вызовут большой интерес. У Гурышикина есть один недостаток – ему трудно поспевать за своими мыслями: не успеет он продумать их до конца, как они уже иссякают. Он не поэт, и творческое воображение – не самая сильная его сторона. Сейчас он сидит, время от времени потирая лоб, и то и дело бросает взгляд на Пнину. Пнина уважает Гурышкина, но он не задевает ее чувств. Он такой большой, он такой тучный. Конечно, нет ничего более возвышенного, чем сочинительство, но что это за сочинительство, которое мирится с такой тучностью. Уж не слова ли это?[10]

И Шаммай тоже здесь. В отличие от Дорбана, Шаммай не поэт, и в отличие от Гурышкина – не строительный рабочий, он учится в Американском университете в Бейруте. Но Шаммай из тех, кто любит поэзию и уважает простых тружеников. Он и сейчас, в юности, свято верен тем высоким идеалам, которые впитал в раннем детстве из ивритских хрестоматий.

Помимо этих трех знакомых Хемдату людей в комнате было еще несколько молодых ребят. Все жарко спорили друг с другом – об актуальных событиях, о путях литературы и принципах искусства, о журналистике в Стране и об итогах Девятого конгресса[11]. Знакомые нескончаемые споры, которые съедают часы за часами. Хемдат не вступал в беседу. Он сидел в одиночестве в стороне и время от времени поглядывал на кровать Яэли, сооруженную из пустых жестянок из-под керосина. Вот так кровать – кости сломать можно запросто, а вот можно ли на ней отдохнуть?

В комнате меж тем уже перестали спорить. Завязалась легкая беседа – Пизмони шутил с Пниной, а Шаммай подразнивал Яэль. Он что-то сказал ей и сплюнул в помятое ведро, но тут же снова заглянул в него и сказал:

– Ой, кажется, я не туда плюнул.

А тем временем все вдруг снова о чем-то заспорили, и очень страстно, до хрипоты. Среди спора Дорбан обернулся к девушкам и спросил:

– Не соорудите ли стакан кипятка?

Этот Дорбан, когда он не бродит по своим любимым пустыням, совсем не прочь воспользоваться благами цивилизации. Яэль и Пнина хором ответили:

– С большим удовольствием.

Пнина тут же зажгла старую керосинку, а Яэль налила воды в чайник. Хемдат следил за ее движениями. Ему показалось, что она наполнила чайник из того же ведра, в которое плюнул Шаммай. Ого, какой, однако, чад от этой керосинки!

Хемдат сидел на ящике у окна, поодаль от спорящих, точно одинокий куст в пустыне пустословия. Голова была тяжелой, и он надеялся хоть немного охладить ее, сидя у окна. Но тут Яэль попросила его:

– Подвиньтесь немного, господин Хемдат, не то вы разобьете голову о подоконник.

Чайник закипел. Пнина вскочила, набрала полную ложку чайных листьев и бросила в чайник: «Прекрасно, вот и чай!» Яэль выпрямилась во весь рост и сказала: «И не только чай, но и сахар!» Хемдат сделал глоток. У него было ощущение, будто ему плюнули в чай и предложили выпить. Он поставил чашку на хромоногий столик. Пнина снова подошла к нему с чайником и спросила:

– Хотите еще?

Он тяжело помотал головой, пробормотал:

– Нет, спасибо, – и опять замолчал.

То и дело кто-нибудь из спорящих спрашивал его о чем-то, но он отвечал словно через силу. Ему трудно было выдавить из себя слово. Он всегда считал, что не может сказать ничего такого, что могло бы заинтересовать других, потому что он не такой остроумный и находчивый, как его товарищи. Но он и не хотел быть остроумным и находчивым. Ведь все те, кто поначалу являются в полном блеске своего остроумия, под конец непременно сходят на нет. Выражение их лиц тускнеет, тела обвисают под грузом усталости. Хемдата же влекло к людям свободным, к таким, которые не копаются в жизненной грязи, а мечтают при свете предрассветной луны и грезят на полуденном солнцепеке, которые едят свой хлеб беззаботно, как птицы, и рассказывают о себе без натужных острот. Он невольно бросил взгляд на двух подруг, сидевших в обнимку на краю кровати. Вот Пнина – такая славная девушка, и лоб у нее высокий и чистый, но ее заплетенные в косы красивые волосы почему-то навевают невыносимую скуку. И Яэль тоже не интересна, разве что лицо ее еще сохранило юную свежесть.

Хемдат поднялся и вышел.

Молчаливые, тянулись перед ним небольшие домики Яффы. Наполовину утонули в песках, ни звука не доносится из окон. Спит Яффа, заснула ненадолго, один Хемдат не спит. Идет и идет. В голове ни одной мысли, а все равно она тяжелее камня. Нет, я ее не люблю, твердит он себе уже в сотый раз. Его привязывает к ней одна лишь жалость. Она несчастна, вот он и заботится о ней. Эти заботы – они из сострадания, что-то вроде отцовского участия. Он к ней не прикасается, он совершенно спокоен в ее присутствии. И потом, кто знает, что она сделает, если он захочет ее поцеловать. Нет, нет, ему просто нравится на нее смотреть, не более того. Без всякого чувственного волнения смотреть.

Приближаясь к дому, он встретил госпожу Илонит. О, как она рада, что встретила его! Она недавно вышла погулять. Сама не понимает, о чем она думала, когда вышла гулять одна глубокой ночью. Ведь эти арабы – ужасный народ! Она протянула Хемдату руку, и ее большой палец украдкой скользнул по его руке до самого запястья. Нет, право, она ужасно рада, что встретила его. Они так давно не виделись! Подумать только, они не виделись с того самого дня, когда она была у него дома.

В тот день у Хемдата в комнате делали очередную уборку, и действительно, когда он вечером возвращался домой, ему повстречалась госпожа Илонит и увязалась за ним. В его комнате царил хаос: стол стоял не на своем месте, умывальный таз возвышался на книгах – тот еще беспорядок. Только кровать была свободна, а точнее, и свободна, и не свободна, потому что на нее были брошены его брюки с растопыренными в разные стороны штанинами. Невозможно было найти лампу или свечу. Черт, эта маленькая йеменка, которая убирала у него, перепутала все вещи. Эти йеменки только и умеют, что протереть, почистить и вытереть, но вернуть вещи на свое место – это уже выше их ума. Хемдат зажег спичку. Спичка погасла, он зажег вторую, она погасла тоже.

– Какая просторная у вас квартира, прямо танцевальный зал, – прощебетала госпожа Илонит, схватила его за руки и спросила: – А вы умеете танцевать? – И, не ожидая ответа, повела его в танце, но тут же остановилась, схватила брюки, лежавшие на кровати, и воскликнула: – Когда мне придется играть мужскую роль, я одолжу у вас эти брюки.

Какой счастливый народ мужчины. Вся земля отдана в мужские руки. Разве она сама когда-нибудь осмелилась бы сделать то, что он делает с ней сейчас! И она снова схватила его за руки:

– Ой, как потемнело за окном, совершенно ничего не видно!

Она его совсем не видит. Где он?

– Подойди, я тебя ощупаю[12], как это мне вдруг попался в руки такой подарок…

Хемдат отступил назад, ему стало противно.

Самая красивая из девушек в очередной раз пришла к нему на занятия. Но не одна пришла – увязался за ней Шаммай. Тот немедленно заверил, что не будет мешать, и Яэль подтвердила, что он вообще никогда не мешает. Впрочем, они так или иначе не будут сегодня заниматься – сегодня суббота, день Господень. Шаммай огляделся кругом, заметил бутылку вина и восторженно закричал: «Вино, вино!» – как человек, которому уже ударило в голову выпитое. Он схватил бутылку, и Хемдат протянул ему стакан. Яэль улыбнулась и сказала Хемдату:

– Не давайте ему пить, он еще ребенок, ему нельзя ни капли. А почему вы пьете вино? А водку вы не пьете? У нас в городе была интересная история с одной женщиной. Она все время пила, без перерыва, буквально стакан не выпускала из рук. Она говорила, что пьет потому, что боится за свои зубы, и все пила, и пила, и пила, ха-ха-ха. И никогда не пьянела. Она знала секрет, как не пьянеть. Но зачем вы сидите дома? Пойдемте гулять!

Хемдат надел пальто, нахлобучил шапку, и они отправились гулять.

Они дошли до Эмек-Рефаим, где проходила железнодорожная колея. Склоны долины поднимались с обеих сторон точно две травяные постели. В траве мелькали крохотные цветочки, издававшие приятный запах. Укрепленные на шпалах рельсы уходили вдаль двумя блестящими, начищенными полосами. Этот Шаммай и впрямь ребенок. Совсем ребенок. Вдруг ему взбрело в голову шагать прямо по рельсам. Видели вы такое безумие?! Теперь ей придется поддерживать его, чтобы он не упал. Хемдат шел за ними, с симпатией глядя на их забавы. Балуются, словно дети. Яэль вдруг схватила руку Шаммая и воскликнула:

– Какие у тебя тяжелые руки, Шаммай! А вот у Хемдата руки приятные и нежные, прямо как руки девушки. Это правда, что на исходе субботы вы будете читать лекцию в библиотеке, господин Хемдат? А что вы будете говорить? То есть, я хотела спросить, о чем будет лекция.

Хемдат негромко сказал:

– О историях рабби Нахмана из Брацлава[13].

– Ой, я буду так вам аплодировать! Шаммай, у тебя такие сильные руки, ты можешь аплодировать без конца, правда? – И Яэль похлопала в ладоши. – Это только для примера, – сказала она, – но уж вечером, ого-го! Ты только не забудь, Шаммай! – И тут же воскликнула: – Ой, уже поздно!

Хемдат остановился. Он чуть не забыл – Мушалемы вернулись из поездки, и он должен заглянуть к ним.

Хемдат и сам не знает, почему его тянет в дом Мушалемов. До того, как они поженились, он не так уж часто бывал у них. Впрочем, в доме людей с хорошим вкусом и вправду приятно провести часок-другой. Даже в первый год после их свадьбы. Шошанна понимает его. В отличие от других, она не подозревает Хемдата в том, что его тянет к Яэль Хают. А картошка, которой она его угощает, всегда хорошо почищена – ни кусочка кожуры, ни единого черного пятнышка. И вдобавок, она очень любит ранние пьесы Ибсена. «Только подумать, – восклицает она, – сколько гор в этой Норвегии, сколько ледников! А здесь? Что у нас есть здесь? Полоска моря, плоские крыши и женщины, вечно занятые так называемой общественной деятельностью. Ой, смотрите, солнце заходит, какая красота, правда? Никогда в жизни не видела такой красоты. Нет, я ни за какие деньги отсюда не уеду. Когда я выхожу во двор и вижу нашу смоковницу и пальмы, я с ума схожу от счастья, ей-богу. Совершенно не понимаю, почему эта Илонит все время плачется. Ведь здесь же просто рай земной?! Funny[14]. Ой, Хемдат, смотрите – маленькие звездочки падают прямо с неба! Эге-ге, а ведь у неба, пожалуй, насморк. Кстати, когда вы в последний раз видели Яэлиньку? Ну, Яэль Хают? Как она поживает? Передайте ей привет. Она ужасно симпатичная. А вы, я думаю, у нас не задержитесь, господин Хемдат, правда? Но когда будете приезжать из-за границы, вы должны обязательно погостить у нас. Кстати, как вам кажется, эти рамки подходят к моим картинам?»

Хемдат только качал головой в ответ на каждое ее слово и то и дело повторял: «Конечно, разумеется, вы совершенно правы…» Более того – сам находил, что похвалить. Рамы замечательно подходят к картинам, а мебель подходит к дому, и дом подходит к мебели. Вазы подходят к цветам, и цветы подходят к вазам. И запах цветов стоит в доме круглый год.

Хоть и рада была Шошанна слышать похвалы своему жилищу, но ее так переполняли собственные чувства, что она не могла сидеть и слушать других. Поэтому она воскликнула: «Правда?!» – и тут же принялась отвечать отдельно на каждую его похвалу. Эти цветы ей ни за что бы не достать, но случилось чудо – когда она шла на рынок, ей встретился маленький араб с охапкой цветов в руках и окликнул ее: «Госпожа, купи цветы, госпожа!» И что же она сделала? Остановилась и купила! «Выпейте немного сока, Хемдат. Ваша Яэль уже хвалила мой сок. Нет, вы только посмотрите – разве они не полны жизни, эти цветы?! Ой, деточки мои, ой, маленькие мои, ой, радость моя!»

Шошанна извлекла голову из цветов и укоризненно сказала мужу: «Почему ты не сказал господину Хемдату, что прочел рассказ “Разбитая душа”?[15] Скажите, господин Хемдат, пожалуйста, этот рассказ – действительно история самого автора? А какую шляпу на самом деле носил его отец? Неужели штраймл[16], как у него написано? Возьмите этот цветок, господин Хемдат, это вам на память от Шошанны, а этот цветок передайте Яэли. Только, ради Бога, выполните это поручение, уж я за вами прослежу!»

Яэль никогда не дарила ему цветы. Она слишком бедна, у нее нет лишнего гроша в кармане. Но как-то раз у нее со шляпки упала роза, и она украсила ею его Рембрандта. В ту пору сезон роз давно уже прошел, и ее роза была искусственной, но Хемдат все равно был тронут этим жестом. Подарок бедняка!

Глава 4

Хемдат лежал на кушетке. Яэль обычно приходила между пятью и шестью часами. Сегодня ее опять нет. Уж лучше бы она вовсе не приходила. Ей это зачтется во благо. Ведь Хемдат хочет работать, а она ему не дает. Отнимает у него лучшие часы. Может, все-таки перестать с ней заниматься?

Подул ветер, и на столе закрутился маленький смерч. Вздулась зеленая промокашка, листки бумаги, лежавшие на столе, разлетелись в разные стороны. Хемдат не поднялся. Не было большей беды. Однако как помрачнело небо! И почему она все не идет и не идет? Как раз в ту минуту, когда он хочет ее увидеть, ее нет и нет. Какими одинокими станут его вечера, если она вообще перестанет у него заниматься. Бывают дни, когда ему даже вставать не хочется. А бывает, что он и умывается только из-за нее. Вот, уже шесть, а ее все нет и нет!

Ветер не утихает. Буря, большая буря во всем мире. Фонари едва горят, не в силах осветить вечернюю темень. Пыль взлетает в воздух и несет с собой щепки. Ветер гонит клубы щепок и листьев, вздувает облака песка и пыли. Едва не сорвал шапку с головы Хемдата. Как это он отважился выйти в такую бурную, штормовую ночь?! Но он вышел, бежит, пробираясь по темным извилистым переулкам. Песок скрипит под ногами, ветер с песком бьют в лицо. Хоть бы добежать целым и невредимым до дома Яэли!

Ее не было. Маленькая коптящая лампа тускло освещала пустую комнату. Потом вошла Пнина и увеличила язычок пламени. Фитиль смотрел на Хемдата больным взглядом умирающего. Желтое пламя слабело и угасало.

Хемдат опустил голову, чтобы Пнина не видела его лица, и спросил:

– Где Яэль?

Пнина опустила голову, чтобы Хемдат не прочел по ее лицу, что она читает в его сердце, и сказала:

– Яэль пошла к матери в больницу и не вернулась. У нее разболелась рука, и врач велел ей остаться в больнице. Теперь она дня два-три будет прикована к постели.

Боже, вдруг ей вздумают ампутировать руку! Начнут резать и внесут заражение! Такая красивая девушка – и без руки! Он помнит, было как-то, – она сама с присущей ей непосредственностью сказала ему, что покончит с собой, если ей отрежут руку. Сердце Хемдата сжималось от жалости. Ему хотелось плакать, но у него не было слез. Он вернулся к себе, зажег лампу и лег. Какая бесконечная ночь! Все, что он хотел сделать, осталось несделанным, а то, что он сделал, как будто и не было сделано.

Смотри-ка – Пизмони идет! Поднимается по ступенькам и весело насвистывает. Он только что из больницы и видел там Яэль. Напрасная тревога. Ничего серьезного. Завтра или послезавтра ее выпишут. Он был в больнице, а сейчас зашел пригласить Хемдата на прогулку. Такая красивая ночь. И подумать только: час назад – страх и ужас, а сейчас – неземная красота. Вот она, наша Страна Израиля.

Пизмони и сам ей под стать, этой Стране, – час назад был в больнице, а сейчас уже здесь! В хорошем расположении духа. Несколько дней назад он опубликовал новую поэму «Песня стойких». Ивритское ухо уже много лет не слышало такой смелой поэзии. Теперь он решил по некоторым соображениям отправиться за границу. Но вообще-то поэт без образования – все равно что фитиль без масла. Поэтому следующим летом он планирует поступать в университет.

Хорошо было им гулять, Хемдату с Пизмони. Ночь не очень темная, и все вокруг освещено каким-то сумеречным светом. Веет легкий ветерок, и из влажных песков поднимаются ласковые запахи, и где-то вдали шумит море, а здесь течет приятная беседа. Пизмони способен рассказать тебе такое, чего ни ты сам, ни кто другой в отцовском доме никогда и не слыхивал. Не знаю, говорит он, рассказывала ли Яэль Хемдату, как она попала в Страну, но ему, Пизмони, вся ее история хорошо известна. Дело было вот как. Один из ее друзей в царской России был арестован, и, когда в его доме производили обыск, нашли письмо от Яэли. Вообще-то оно не имело никакого отношения к политике, но, несмотря на это, ее тоже арестовали и бросили в тюрьму вместе с другими арестантами. Ее отцу стоило больших денег освободить дочь. Но полиция и после этого не оставила ее в покое, и родители подумали-подумали и отправили ее в Палестину. А вскоре после этого отец внезапно разорился и умер в полной нищете. Тогда и мать Яэли приехала сюда. Ей неприятно было оставаться в родном городе после всего случившегося. Но не успела она прийти в себя после долгого пути, как заболела и попала здесь в больницу.

Как хороша ночь – можно ходить часами и не чувствовать никакой усталости. А море все шумит и шумит, а от песков все плывут к тебе какие-то странные запахи, и вдруг ты ощущаешь на губах вкус соли, и он кажется тебе приятней всех деликатесов мира. Если бы Пизмони не захотел спать, так бы и гулял с ним Хемдат всю ночь напролет.

Назавтра Хемдат долго оттягивал поход в больницу. Весь день он спал. Ничего не писал и ничего не правил. С той минуты, как он расстался с Пизмони, и до самого восхода он простоял у окна. Потом комнату залил солнечный свет, а его глаза стали красными, как фонарь, в котором погасла свеча.

После полудня он уже стоял у входа в больницу. Он опоздал, неизвестно теперь, позволят ли ему войти. К счастью, больничный привратник был в хорошем расположении духа и впустил его в неположенное время. У входа в палату он увидел Гурышкина. Тот тоже пришел проведать Яэль. Оказывается, Гурышкин нашел здесь серьезный непорядок, требующий объяснения. Вечером, закончив работу, он сразу же сядет за стол, чтобы при свете тусклой лампы добавить пару страниц к своим воспоминаниям. Смотри, вот больница, в которой все здесь нуждаются, – почему же никто и пальцем не пошевелит ради нее? Можно было бы ожидать, что все ее поддержат, а она, напротив, из-за отсутствия денег почти все лето стоит закрытой. А вокруг полным-полно больных, и всем им приходится идти в христианскую больницу, платить там деньги да еще выслушивать тамошние проповеди.

Яэль лежала в кровати, застеленной белыми простынями. Подушки и перина были смяты ее отяжелевшим телом. В больничном белье она казалась немного странной. И выражение лица, не понять, то ли грустное, то ли насмешливое. Но на сердце у нее явно было хорошо – вот, она лежит в чистой палате, на настоящей кровати, ее кормят, и она ни о чем не должна беспокоиться.

Хемдат присел на ее кровать, рядом с Пниной. Пнина сидела ближе к ногам Яэли, а Хемдат посредине. Он опустил голову, но лицо Яэли и без того стояло перед его глазами. Вот так она будет лежать после родов. Что с ним, никогда раньше ему не приходили в голову такие мысли!

Да, он понимает, ей предстоит выйти замуж за богатого. Она рождена для богатства. Бог не для того создал ее, чтобы она растратила свою жизнь в нищете. Когда-нибудь он вернется издалека, изможденный и умудренный страданиями, и придет к Яэли. А во дворе его встретит стайка ребятишек. Они бросятся к матери и закричат: «Мама, чужой дядя пришел!» А Яэль скажет: «Да ведь это Хемдат!» И радостно бросится к нему. А вечером ее муж вернется с работы домой, и усядется с ним есть, и не будет ревновать к нему, потому что увидит, как он слаб.

Яэль выписали из больницы, сказали ему, когда он пришел туда на следующий день. Она уже дома. А завтра поедет в Иерусалим. Похоже, ей нужна операция. Совершенно безопасная операция. Госпожа Мушалем поедет с ней. Госпожа Мушалем все равно собиралась в Иерусалим, она надумала купить там дамасскую мебель. Но откуда у Яэли деньги на поездку? Хемдат пошарил в карманах. Пусты карманы, нет ни гроша. Постой, но ведь доктор Клюгер что-то ему должен! Доктор Клюгер занимался общественными делами, и он, Хемдат, был у него чем-то вроде секретаря. Хемдат нашел доктора Клюгера.

– Господин доктор, ваша честь, – сказал он, – вы должны мне немного денег. Отдайте их, прошу вас, госпоже Яэли Хают.

Доктор молча пыхтел трубкой. Хемдат шел за ним следом. Господин доктор может ей сказать, что она едет за счет больницы. Она не должна знать, откуда деньги. Кстати, знает ли господин доктор, что знаменитый Эфрати вернулся в Страну? Говорят, что он очень много сделал для еврейских поселений, когда жил здесь раньше.

Доктор вынул трубку изо рта и сказал:

– Все, кто возвращается в Страну, только и говорят, как много они для нее сделали.

Хемдат сказал возбужденно:

– Нет, он действительно много сделал, я даже за границей слышал о нем.

Доктор опять сунул трубку в рот и буркнул:

– Какая разница!

Хемдат вдруг сник и виновато сказал:

– Я просто хотел перевести разговор.

На улице он встретил Яэль. Какое счастье, что все обошлось. Она протянула ему холодную ладонь. Лицо ее было спокойным, как прежде, но сама она казалась какой-то рассеянной. Пройдя немного, она вдруг остановилась и сказала:

– Не купите ли вы мне селедку?

Хемдат был рад всему – и тому, что нашел ее, и тому, что она хочет у него поесть, и тому, что они близко к его дому. Яэль решительно прошла вперед и поднялась в его комнату. Хемдат зажег лампу и накрыл на стол. Масло, мед, варенье. Боже, для кого это варенье?! Она хотела только селедку. Она вообще не ест фруктовое варенье. Она просила селедку, и больше ничего.

Нежен был свет лампы, струившийся сквозь зеленый абажур. На зеленоватых стенах мерцали причудливо увеличенные тени кастрюлек и сковородок. Тень встречалась с тенью и посуда с посудой. Хемдат и Яэль сидели рядом, и их тени тоже плясали на стенах, то касаясь друг друга, то расходясь. Яэль налила себе чаю и спросила, почему он не пьет. Что, у него нет лишней чашки? Хемдат сказал:

– Нет, чашка у меня есть.

Яэль улыбнулась:

– Знаю я, почему господин Хемдат не пьет чай. Господин Хемдат боится пить горячий чай, чтобы не испортить свою красоту! Не так ли, господин Хемдат?

Хемдат тоже улыбнулся и промолчал, а Яэль подумала: «На самом деле писатели совсем не заботятся о своем внешнем виде. Они так долго сидят за письменным столом, что у них западает грудь от этого долгого сидения, и они так много думают, что у них выпадают волосы. И почему это, когда Хемдат говорит, взгляд у него затуманивается и лицо становится таким печальным, что за душу берет. Как будто сам он здесь, а мысли его в каком-то другом мире. О чем он думает в это время? Спросишь его, а он ответит: “Что уж я там думаю! Все мои мысли о том, хватит ли мне платка на случай насморка”. Грубо они говорят, эти писатели».

Усталость взяла свое, и Яэль прилегла на кушетку. Хемдат подложил ей подушку под голову. Она легла поудобней и попросила его посидеть возле нее, и, когда он сел, закрыла глаза и пощупала рукой стену. Раньше, в отцовском доме, до того как ей отрезали волосы, у нее над кроватью был вбит в стену гвоздь, она спала на боку, а косы связывала вокруг гвоздя. А когда ей приходило время вставать, мама входила в ее комнату, снимала косы с гвоздя и укладывала рядом с ней на подушку, Яэль во сне отодвигала голову, голова сползала с подушки, и Яэль просыпалась. Правда, интересно? Но, знаете, говорят, что ее волосы опять отрастут и будут как раньше.

Она лежала и болтала без умолку. Почему это у поэтов волосы выпадают посередине, а у философов спереди? А у некоторых людей вообще нет волос. Отчего это так? А еще папа рассказывал, что у Достоевского описан человек, у которого волосы были на зубах. Но мне кажется, что такого не может быть. Разве волосы могут вырасти на зубах? Хотя вот у ее подруги Пнины на груди над сердцем есть белое с темнинкой пятно.

Приятный покой заполнял комнату. Яэль лежала на кушетке, а Хемдат сидел возле нее. Но вот она открыла глаза и посмотрела на него, и их взгляды встретились, и оба они покраснели так одновременно, словно смущение способно передаваться от человека к человеку. Но ведь Хемдат не может разрешить себе такой слабости. Он не может позволить ей увидеть, что покраснел. Поэтому он тотчас отвернулся, встал и подошел к окну. Свет лампы задрожал, и Хемдат прикрутил фитиль. Через открытое окно в комнату вошла ночь со всей своей сладостью. Прошлым летом в такие вот ночи Яэль сидела в сторожевом шалаше в реховотском винограднике. Ночь висела над землей, и где-то лаяли лисы, и виноградные лозы вздрагивали от дуновений ветра, и Пизмони рассказывал древние легенды. Как прекрасны были те ночи, когда они сидели на циновках в виноградниках Реховота!

Яэль тихонько попросила:

– Расскажите мне что-нибудь, господин Хемдат. Какую-нибудь историю или что-нибудь из своих воспоминаний.

И тут же, словно забыв свою просьбу, принялась рассказывать сама – о своих бедах, о том, как приехала в Страну одна, и сняла себе комнату в Яффо, и как она заболела там, и много-много дней лежала в полном одиночестве, и как ее потом забрали в больницу и долго там лечили. Хемдат прикрыл глаза рукой, чтобы она не заметила его слезы, но они все равно просочились сквозь пальцы. Как он жалел ее! И как радовался их разговору. Теперь глаза Яэли уже сверкали совсем беззаботно, да и смуглое с зеленоватым отливом лицо тоже наконец стало тихим и спокойным. Даже когда она закатала рукав и показала ему большой шрам на руке, ее лицо ничуть не омрачилось. Шрам на руке, которую следовало бы покрыть поцелуями. Слава Богу, что ее посылают в Иерусалим, там большая больница, ее вылечат, и она вернется совсем здоровой.

Яэль подняла глаза и сказала:

– Кто знает, когда мы снова увидимся. Расскажите мне о себе, господин Хемдат.

Хемдат улыбнулся:

– Что же вам рассказать, сударыня?

Яэль пригладила волосы и сказала:

– Расскажите, кто вы. – Хемдат молча посмотрел на нее. Она состроила обиженную гримасу: – Я не в том смысле спрашиваю, сионист вы или боролись с царизмом. У меня в детстве был друг, который написал мне в дневнике: наша жизнь так же бессмысленна, как сухое дерево. Правда, красивое выражение? Так этот мой друг говорил: «Я не спрашиваю, в какой партии ты числишься, я спрашиваю, кто ты?» То есть вы, господин Хемдат, вы сами по себе, кто вы?

Хемдат откинул голову и задумчиво сказал:

– Кто я? Я – уснувший принц, которого любовь пробуждает для нового прекрасного сна. Я – попрошайка с рваной сумой, который вымаливает любовь и кладет ее в эту рваную сумку.

Глава 5

Яэль до сих пор не вернулась. А он, затерянный в яффской толпе, ходит, досадуя и злясь. Зачем он здесь? Для чего приехал? Душа его истерзана муками, и страдания его с каждым днем только сильнее. В пустыне времени блуждает он, точно стон одинокого сердца, точно давно погасшая искра. Все те же запутанные пути перед ним, залитые беспощадным солнечным светом. Все прочерчено мучительно резкими линиями, и даже безмятежные травы не смеют поднять головы. Хемдат проходит по улицам, и его полуденная тень идет перед ним. Как уродливо уменьшено его тело, как укорочены ноги! Одной ступни хватило бы покрыть всю ногу от бедра донизу.

А минувшая жизнь, полная грусти и скуки, все стоит перед его глазами, как будто он смотрит в серое металлическое зеркало. И словно в зеркале он видит предвестье своих грядущих дней. Дней без надежды, без перемен и без воздаяния. Пусто в зеркале, нет ни лиц, ни картин, ничего. Словно другое зеркало отражается в этом. Та же бесконечная пустота, что окружает его и теснит его сердце. Глаза хотели бы излить беду слезами, облегчить душу, но это солнце – оно ведь иссушит каждую слезинку, даже еще не пролитую. И все же в его сердце теплится надежда, и он говорит себе: «Это меланхолия, она пройдет. Вот посплю с утра до вечера, потом вымоюсь горячей водой и встану новым человеком».

Он ждал зимы. Завоют холодные ветра, море будет грохотать во всю свою мощь. А он будет лежать на постели, под теплым одеялом. Выспавшись всласть, поднимется здоровый, веселый и бодрый. Придут дни, когда он наконец сядет и напишет свою большую повесть. В чайнике закипит вода, в чашке будет пениться кофе. Как сладок цветущий в саду этрог[17], как величаво шествует луна в небесах![18] Как ароматен запах побегов, какое множество звезд услаждают ночное безмолвие! И пишет, и пишет Хемдат, и выплескивает слезы души своей в морскую голубизну ночи.

Мерно шагает по пыльной яффской улице вереница верблюдов. Медленно ступает четвероногий грузчик, неся на спине груз, вдвое больший, чем он сам. А за ним другой такой же, идет и поет свою верблюжью песню: «Господи, дай мне сил, Господи!» Торопливо бегут людишки, вот и госпожа Илонит спешит куда-то. Зубной врач развалился в коляске, а балагула с козел кричит: «Всего за дюжину грошей вырываем порченые зубы у людей! Налетай, подешевело!» Люди толпятся вокруг коляски, и врач на ходу вырывает у них темные зубы. Рынок шумит, арабы стоят на ящиках, набитых чашками и бутылками, и продают прохожим прохладительные напитки, и их шляпы-панамки сверкают в море красных турецких фесок. На пороге лавок сидят торговцы и зычными голосами предлагают рулоны шерсти и цветные наряды, и тут же греки сидят на земле и жарят мясо на углях. У входа в мясную лавку висит кусок мяса, украшенный золотой мишурой, и кучи мух, ос и комаров копошатся на нем, и фальшивое золото слепит глаза. Старый араб сидит на мешке с бананами и неторопливо вручает их покупателям, и люди стоят вокруг, едят бананы и бросают на землю кожуру. Идут моряки разных стран, высоко задрав голову, и у каждого грудь колесом, словно бы для того, чтобы прижать к ней всех местных девиц сразу, и глаза их с жадностью провожают каждую женщину. Толстые торговки сидят полукругом и продают садовые цветы и дикие розы. Все, пришедшие в сей мир, заняты чем-то, один лишь несчастный Хемдат оторван от жизни. Говорит себе Хемдат: «Нельзя так жить. Не пойти ли мне к Клюгеру?» В былые времена, когда он регулярно секретарствовал у Клюгера, Хемдат порой заходил к нему и даже иногда выпивал с ним. Может, Клюгер знает, что с Яэлью? От всех клюгеровских денег у Хемдата осталось два медяка. На один он купил букет роз, на другой позвал чистильщика, чтобы почистил ему обувь. Сразу двое схватились за его туфли, один кричит: «Я почищу!» – и другой кричит: «Я почищу!» Даже до туфель у них не дошло: один выхватил скамеечку у другого и швырнул ему в голову. Кровь полилась у того по лицу и стала заливать глаза, а в это время третий схватил ногу Хемдата. Когда он кончил, Хемдат бросил ему монету, чистильщик подпрыгнул, поймал монету на лету и убежал, насвистывая.

«Все чем-то заняты и что-то делают, все чем-то заняты и что-то делают», – твердит Хемдат, чтобы и себя поторопить к действию. Да, он тоже будет что-то делать. Он не будет сидеть сложа руки. Жажда деятельности вдруг овладела им, желание работать и что-то делать, как все. Вот вернется Яэль, а у него в кармане уже не будет пусто. Глупо он сделал, что отказался от работы у доктора. Хорошая должность была у него, а он ее бросил.

В больничном коридоре он увидел человека, который поранил себе руку на работе и теперь лежал, скрючившись, на койке, точно поломанное колесо в ожидании починки. Хемдат сел, держась напряженно и неподвижно, потому что ему было неловко двигаться на глазах у человека, который не мог шевельнуть рукой. Он сидел, положив ногу на ногу, и смотрел на море. С севера приближался корабль, его нос уже был обращен в сторону гавани. Еще немного, и он бросит якорь в яффском порту, и новые люди сойдут с него на берег Страны Израиля. Новые люди с новыми надеждами. С новыми надеждами, со старыми проблемами.

Пришел доктор Клюгер и первым делом занялся больным. Закончив с ним, он продиктовал Хемдату несколько писем. Хемдат вернулся домой усталый и разбитый, с тяжелой головой. Бессильно растянулся на кровати в надежде заснуть, но в голове все ворочалась дневная тяжесть, и кончики нервов копошились во всем теле, точно маленькие червячки. В мозгу стоял туман, ему нужен был врач. Вот он едет, зубной врач в коляске. Сейчас он вырвет ему порченый мозг, и Хемдату сразу станет легче. Он лежал на кровати, и на него наплывал страх помешательства. Кто знает, чем это кончится! А вдруг он завтра проснется, утратив разум? Хотя по линии отца он происходил из древнего знатного рода, но жизненная сила этой семьи была уже на исходе, а он сам, пошедший другим путем, был совсем еще молод, даже жизни не вкусил как следует. Впрочем, рабби Нахман из Брацлава, светлой памяти, неслучайно говорил, что, бывает, иной человек восемнадцати лет испытал в жизни больше, чем старик в семьдесят. Он вдруг вспомнил одну свою красавицу родственницу, которая тоже пошла наперекор родовым традициям. У нее был хороший голос, и она хотела стать певицей, но родители решительно возражали против этого. Тогда она взяла и уехала в Вену. Мыкалась там без гроша, много трудилась и мало ела, и все это в ожидании того дня, когда она поднимется наконец на сцену и труды ее будут вознаграждены. Но надежды ее оказались больше ее сил, которые были на исходе. Она действительно удостоилась выйти на сцену, и множество людей пришло послушать ее пение, но как только она открыла рот, кровь хлынула у нее из горла. Потом за ней приехали родители, забрали ее домой, вызвали врачей и стали ухаживать за ней. И сейчас она лежит там, дома, в своей комнате, и никуда из нее не выходит. Разум ее потускнел, и голос пропал, и она вечно укутана во все белое, и вся ее комната белая – белые стены и белые ковры на полу. Иногда ее навещает врач и приносит ей красные розы, и тогда она встает и осыпает их белым пухом, и в огромном комнатном зеркале вновь отражается безукоризненная белизна.

Из-за этой вечной белизны она утратила способность видеть в темноте. Однажды Хемдат зашел к ней, когда уже стало темнеть. Ее взгляд неотрывно следил за его шагами, но она не видела его. Тогда она вдруг встала, протянула свои длинные холодные пальцы и начала ощупывать его лоб, и виски, и глаза, а потом сказала: «Хемдат».

Хемдат вскочил на постели. Ему почудилось, что это Яэль позвала его по имени. Как жестоко он ошибся! Никто его не звал, чувства обманули его. Он снова лег, охваченный грустью. Он лежал, но душа его уже не хотела лежать. Если тебе нечего делать у Клюгера, сиди дома за своим столом и работай сам. Ты, кажется, хотел перевести роман Якобсена «Нильс Люне»? Так садись и переводи. Хемдат встал, вынул лист бумаги и достал ручку. Но оказалось, что перо в ручке уже заржавело, и поэтому Хемдат не смог написать ни строчки. Но ничего – лиха беда начало.

По утрам Хемдат выходил на балкон и смотрел в сторону Эмек-Рефаим, где проходила железная дорога. Вдали сверкали отполированные железнодорожные рельсы. Дважды в день по ним проходил поезд. Поедет Яэль Хают, увидит его через окошко, позовет: «Привет, привет, привет». А в глубине души он даже думал иногда о невинном поцелуе. Яэль придет к нему, она увидит его за работой, и он запечатлеет на ее красивом лице свой целомудренный поцелуй. Сейчас он уже не гоняется за случайными поцелуями, но ее спокойное лицо волнует его сердце, и губы его жаждут освежающего прикосновения. Когда-нибудь, когда он состарится, он решится ее поцеловать, и никто его ни в чем не заподозрит. О да, он знает, что лицо Яэли уже знает вкус поцелуев, но поцелуи для нее – это святое, они не оскверняют ее лицо.

Он опять ничего не сделал. Солнце пылало, и его жаркие лучи жалили кожу, точно летние комары. Этот зной парализует всякую силу воли. Горячее сердце в сочетании с пылающим днем – плохое состояние для работы. А Хемдат еще помнил те первые дни в Стране, когда роса его души ложилась на листы бумаги и бутоны цветов, и его поэмы росли и расцветали, точно сами собой, и спиртовка непрерывно облизывала кофеварку, и он пил кофе, чашку за чашкой. Он решил возродить ту давнюю рабочую атмосферу и снова начал варить себе кофе. Целыми днями он пил кофе, как воду. Уже не красная кровь текла в его жилах, а черный кофе. Он выпивал свой кофе и снова валился на кушетку, и лежал с открытыми глазами, с пустой головой, лежал и не чувствовал ничего, даже скуки, одну только усталость, тяжелую и затяжную усталость. О, кто даст мне покой, жаловался он, и собственный слабый голос раздражал его. Он лежал, не в силах шевельнуть рукой. Лежал, как мертвый, и душа ушла из него[19].

Издали послышался шум идущего состава. Поезд гудел и приближался. Пугающий свист разорвал тишину долины. Поезд пронесся и исчез, оставив за собой извивающийся штопор иссиня-черного дыма. Хемдат вскочил и закричал: «Яэль!» Он торопливо подмел пол, расставил стулья и покрыл стол новой бумагой, потом помылся, сменил одежду и сел за стол. Тело его словно проснулось, пальцы образумились, ручка побежала по бумаге, и буквы за буквами так и посыпались из-под пера на лист, соединяясь в слова, и фразы, и строки. Как не поверить, что его перевод двинулся успешно?!

Прошел час, другой, а Яэль все не появлялась. Хемдат уже начал сомневаться, не ошибся ли он, точно ли это Яэль ехала этим поездом. Ведь он не разглядел издалека ее лица – только знакомое зеленоватое пальто он заметил. Но неужто она все еще ходит в зимнем? Что скажут на это дочки его домохозяина? Подожмут, наверно, губы – ну и бедные же девушки ходят к нашему жильцу! Нет, он, скорее всего, ошибся, это была не Яэль, ведь ее лицо было повернуто в другую сторону. Разве могла Яэль проехать и не взглянуть на его окно?!

Но Яэль действительно приехала. Говорят, она так похорошела, будто вернулась не из больницы, а из отцовского дома. «Неужто и волосы у нее отросли?» – удивился Хемдат. И сам себе ответил: подожди, не сегодня-завтра она к тебе придет, как уже передала через Пнину, и тогда ты сам все увидишь. Пока что она уехала в Реховот, к матери. Ее мать собирается вернуться в Россию. Этой старой женщине не под силу оказалась Страна Израиля, и Стране эта старая женщина оказалась не под силу. Возможно, в прошлом, во времена библейских поколений, жизнь в Стране была хороша и для стариков, но в наши времена ничто не дается старикам тяжелее, чем эта страна. Небо выжимает из человека последний пот, земля метет пылью, и силы человеческие на исходе, и в горшке пусто. Съел что-нибудь – и твои почки тут же сходят с ума.

Но на самом деле Хемдат не очень-то задумывался над тем, какова она, эта страна, легко в ней старикам или трудно, – ему двадцать два года, Хемдату, и его желудок переварит даже камень. Заработал он монету – покупает себе хлеб, заработал пару монет – покупает хлеб с маслинами, или с инжиром, или с виноградом. Правильно сказано в Торе, что Господь приведет тебя «в землю, в которой без скудости будешь есть хлеб твой и ни в чем не будешь иметь недостатка»[20]. И Страна Израиля действительно ни в чем не имеет недостатка. Смотри, сколько всякой всячины он приготовил к приходу Яэли!

Со дня ее приезда он каждый день вставал на рассвете и начинал украшать комнату, раз, и второй, и третий, чуть не каждую минуту по-новому. Одежду, которую он надевал сегодня, он не надевал завтра и то и дело вглядывался в свое отражение в стекле картины, и если вы забыли, что это за картина, то это Рембрандт, «Жених и невеста», что же еще! Он собственноручно вымыл пол. Теперь его комната сияла чистотой, и все в ней было чистое, и новая бумага покрывала стол, и добрый запах чистоты веял от пола и от стола. Вполне можно было подумать, что он мыл пол эвкалиптовой водой. И вот он сидит у этого стола, и рука его ведет ручку по бумаге, и ручка пишет слово за словом. Как хороши эти маленькие черные буковки на белой бумаге! Два-три листа Хемдат положил сбоку, на край стола, а один – перед собой. Каждую минуту он вскакивал, чтобы открыть окно, а еще через минуту – чтобы его закрыть. С одной стороны, ему нравилось, когда полуденный ветерок задувал через окно, с другой стороны, он любил работать в тихой закрытой комнате. Вот он и прыгал от окна к столу и обратно.

И вдруг Хемдат услышал голос Яэли. Он бросился к окну. Яэль стояла внизу. Она не может зайти, она торопится.

– Зайдите хоть на минутку, сударыня, – крикнул Хемдат, – на одну минутку.

– Нет, – сказала Яэль, – лучше вы спуститесь, господин Хемдат.

– Поднимитесь, сударыня, поднимитесь, – снова попросил Хемдат.

– Нет, я не могу подняться, – ответила Яэль, – я тороплюсь.

Хемдат спустился. Выходя, он еще раз оглянулся. Вот она, та нарядная, сверкающая чистотой комната, которую он приготовил в ее честь.

Внезапно он почувствовал себя вдовцом.

Глава 6

Она пришла вечером, он встретил ее во дворе, протянул к ней руки и сказал:

– Может быть, все же поднимемся в мою комнату, сударыня.

Но Яэль ответила:

– Я не хочу подниматься. Лучше погуляем.

Они шли молча. Потом Хемдат спросил, почему она не писала ему все те дни, когда была в Иерусалиме. Яэль сказала:

– Я была уверена, что вы мне не ответите. – Он посмотрел на нее искоса и промолчал. Она добавила: – А тем временем Пизмони уехал.

– И где же он? – спросил Хемдат.

– В университете.

– По какой специальности?

– По зоологии, – сказала Яэль. На ее взгляд, ботаника лучше зоологии. Если бы она знала, где он, то написала бы ему большое письмо. Но разве он ответит?

И тут Хемдата словно прорвало, и он заговорил. Заговорил без умолку. Заговорил так, как не говорил с того дня, как переступил порог своей молодости. Но зря он сказал ей, что давно так не хотел поговорить по душам, как сейчас. Потому что он сказал ей о самом сокровенном, а она ответила что-то малозначащее, заговорила о чем-то без всякой связи с его словами. Как она сначала его терпеть не могла. Как он казался ей немного смешным. Как-то раз мимо него прошла сефардка, а он покраснел. Но ей так хотелось выучить иврит. Ой, если бы она знала иврит, она была бы счастлива. Сейчас ей ничего так не хочется, как знать иврит.

Хемдат знал, что это пустая болтовня, и тем не менее впитывал каждое ее слово. Ему трудно было с ней распрощаться. А тем временем они подошли к пологому песчаному холму, который местные жители называли «Холмом любви». Ее стройная фигура впереди, Хемдат бредет сзади, молчаливый и угрюмый. Он излил перед ней все. Его плечи бессильно поникли, на губах словно печать.

Как хорошо ночью сидеть на песчаном холме. В воздухе стоит чистый сухой запах. Хемдат наклонился, загреб песок обеими руками, и они вдвоем откопали себе сиденье на бугорке. Хемдат снова заговорил, и слова опять полились из глубины его сердца, но внезапно иссякли. Его правая рука бесцельно перебирала песок. Редкие песчинки протискивались меж пальцев и вытекали тонкой струйкой из ладони. Пальцы начали стыть. Это с моря поднялся легкий ветер. Хемдат сложил руку в кулак и поднес ко рту, словно живую раковину. Яэль посмотрела на него и вдруг сказала:

– Зачем вы отращиваете бороду. Вам лучше, когда у вас гладкое лицо. Ой, что это мне давит? А, это ключ!

Она вытащила из кармана ключ от своей комнаты и дала Хемдату. Он положил его в карман. Она тут же вскочила и сказала:

– Пора домой.

Хемдат проводил ее до дому и отдал ключ. Яэль вошла и закрыла за собой дверь, и теперь карман Хемдата тоже осиротел. Он постоял немного у входа в ее двор. Он ждал, что она повернется к нему на прощанье. Ее веселые шаги все еще звучали в его ушах. Потом он криво усмехнулся и медленно побрел домой.

Сначала она приходила заниматься каждый день. В будние дни – вечером, а в субботу – вечером и утром. И вдруг снова перестала приходить. Он встретил ее на рынке и спросил, почему она не приходит. Она ответила, что не хочет отвлекать его от работы. Ведь он должен работать. Мушалемы уже спрашивали ее, чем он зарабатывает.

Сама она нашла новую работу, легкую и чистую. Она будет наблюдать за работницами в мастерской, где производят тонкие шелковые ткани. Хемдат поговорил с заведующей мастерской, и та согласилась принять Яэль на эту должность. Теперь Яэль будет получать двадцать пять, а то и все тридцать французских лир в месяц. По правде говоря, сказала заведующая, эта работа не стоит и пятнадцати франков, но кто устоит перед красноречием поэта? А Яэль уже строит новые планы. Она снимет себе отдельную комнату. Она купит собственную спиртовку. Она будет каждый день есть горячее. Хватит калечить себе желудок холодной едой. Как она благодарна Хемдату, что он позаботился о ней.

А Хемдат пошел постричься. У входа в парикмахерскую стояла на земле выцветшая вывеска с нарисованной на ней фигурой человека, он сидел напротив парикмахера, и вокруг его шеи была обмотана простыня. Озорная девчушка пробежала мимо вывески, плюнула на фигуру человека в простыне и убежала. Хемдат попросил постричь и побрить его. Он был в приподнятом настроении, потому что его ходатайство за Яэль оказалось успешным, и эта скромная радость разливалась по его лицу. Парикмахер почувствовал настроение клиента и начал с шутками-прибаутками рассуждать о начинающих писателях и их книгах, как они следят за своими волосами и не следят за своими словами, как им важен кок и не важен слог, как они сами подстрижены, а язык у них растрепан и тому подобное. И все это время его умные глаза жадно и напряженно следили за тем, какое впечатление производит на Хемдата его балагурство. А меж тем ножницы все щелкали и лязгали, и пряди все падали, и падали, и рассыпались во все стороны. Хемдат посмотрел на свои волнистые волосы, которые грудой валялись на полу. Парикмахер увидел, куда он смотрит, и сказал:

– Да, да, дорогой, то, что было украшением твоей головы, могут топтать теперь любые ноги.

И стрижка закончилась. Вместо своих привычных каштановых кудрей Хемдат увидел в зеркале гладкий голый череп. Он тряхнул головой:

– Один и тот же стиль в конце концов надоедает.

Вечером он пошел к Яэли. Она пришла в ужас. Какое безумие, как может человек испортить главную свою красоту! Ой, какая у него острая голова! Прямо манекен какой-то со свалки!

Хемдат взял ее за руку. Раньше, в отцовском доме, побрившись, он порой брал нежную руку сестрички и проводил ею по своим щекам. «Ой!» – кричала сестричка.

Но что говорить о нем, о Хемдате! Его жизнь пошла дальше своим обычным путем, а вот нормальную жизнь Яэли нарушили новые неприятности. Не успела она отдохнуть, как у нее снова заболела рука. Все тревоги прошлых лет разом вернулись к ней, пугая ее куда больше, чем любое неизвестное будущее. У нее всегда была больная рука, и она вечно боялась, что у нее какая-то болезнь крови, из-за которой ей отрежут руку. Поэтому каждый раз, когда у нее было что-то не в порядке с этой рукой, она начинала страшиться, что теперь ей не миновать ампутации. Хемдат боялся за нее, как не боятся подданные за своего царя. Он приносил ей молоко и лекарства и целыми днями не отходил от ее постели. Окрестные дети даже прозвали его «Яэлиным братом», и Хемдат был рад этому прозвищу. «Какой он заботливый», – говорили соседки, и, слыша это, Хемдат краснел и опускал голову. Его спиртовка изрядно пострадала, услуживая больной, но, к счастью, ее болезнь длилась недолго, и вскоре она уже снова была на ногах.

Хемдат в очередной раз убрал свою комнату и, наведя в ней порядок, снова отправился к Яэли. По дороге встретился ему приятель, известный уже писатель, и любезно согласился пойти с ним. Любезность состояла в том, что этот приятель отдалился от Хемдата с того времени, как Хемдат стал заниматься с Яэлью ивритом, и отдалился именно из-за нее, потому что считал эти занятия пустой тратой времени, которое Хемдату лучше было потратить на свои стихи. Хемдат уже предвкушал, как обрадуется Яэль приходу известного писателя, как она будет хвастаться перед всеми подругами, что к ней приходил такой прославленный человек. Увы, они ее не застали. Ничего, сказал себе Хемдат, завтра у нас с ней занятия.

Но назавтра она опять не появилась. Когда он случайно встретил ее и спросил, почему она не пришла, она сказала, что хотела прийти, у нее в комнате стояла невыносимая жара, даже дуновения ветерка не было – вот, у нее порвалась перина и все равно ни одно перышко не сдвинулось с места. Хемдат удивился:

– Если так, то почему же вы не пришли?

Яэль ответила:

– Я стеснялась выйти на улицу, потому что у меня нет субботнего платья.

Несколько дней спустя Хемдат встретил на улице госпожу Мушалем. Беспечная и радостная, стояла она перед ним. Рядом с ней стоял Дорбан, руки которого оттягивали чуть не до земли две связки толстенных книг. Хотя свои стихи Дорбан писал в ритме верблюжьих шагов, тяжести он переносил в руках, как все обычные люди. Оказывается, госпожа Шошанна купила в подарок супругу ко дню рождения всего Брокгауза и Эфрона, а господин Дорбан любезно согласился помочь ей донести покупку до дома. Вообще-то говоря, она купила не самое последнее издание, но какая разница – что тот словарь, что этот! В крайнем случае, в новом издании есть какая-нибудь мелочь, которой нет в старом. Но ведь мы здесь, в Стране Израиля, люди не избалованные, правда? А все остальное тут есть. Хочешь про хризантемы – есть про хризантемы, хочешь про Васко да Гаму – есть про Васко да Гаму. Смотрит человек в такой словарь и видит весь мир. Вот, она уже успела посмотреть, что рассказ Вассермана про Якова Хаузера – это реальная история.

– Но что это я разговариваю с человеком, а он еще не видел мебель, которую я привезла из Иерусалима?! Разве Яэль не рассказывала вам о дамасской мебели, которую я там купила? – И тут госпожа Мушалем протянула Хемдату букетик роз со словами: – Вы только понюхайте эти розы…

Хемдат поспешил извиниться. Он много раз хотел зайти к ней, тем более что у него к ней дело. Госпожа Мушалем вытащила одну розу из букетика и посмотрела на него так, будто прекрасно знает, о чем он хотел с ней поговорить. Хемдат наклонил голову к розам и произнес:

– Когда мать Яэли уезжала из Страны, она передала мне немного денег, чтобы ее дочь купила себе ткань для субботнего платья. Вы же знаете, Яэль умеет шить…

Бедный Хемдат – стоит ему сказать неправду, и он тотчас краснеет. К счастью, госпожа Мушалем добрая женщина и не обращает внимания на такие мелочи. Хемдат торопливо продолжал:

– И не надо говорить Яэли, кто передал вам эти деньги. Вы можете сказать ей, что хотите. Вдруг Яэль придет ко мне заниматься в новом платье – вот будет сюрприз.

И он с силой хлопнул себя по лбу, потому что в эту минуту пчела вонзила в него жало. Госпожа Мушалем засмеялась и сказала:

– Вот вам месть моих цветов.

Хемдат не знал, какую ткань Яэль купит для нового платья. Но в своем воображении он уже видел ее в нем. Он мог бы даже нарисовать его запах, если бы запахи можно было рисовать. Целый день он ждал ее прихода. Но она не пришла. И почему? Потому что у нее нет нового платья? День уже клонился к вечеру, когда он вышел из дому. Целый день прошел впустую. А почему прошел? Потому что он ждал ее прихода. Почему же он сам не отправился к ней? Потому что снова убрался в ее честь и хотел принять Яэль в своей маленькой комнатке. Но теперь, когда день кончился и его надежды не сбылись, он поднялся и вышел.

Яффа лежала перед ним, погруженная в свои пески. Берег моря был заполнен гуляющими. Из некоторых домов доносились песни. Там и сям старики сидели за последней трапезой, напевая субботние молитвы. Вдруг у него сжалось сердце – из раскрытого окна до него долетел голос раввина, нараспев читавшего Тору. Однако Хемдат тут же очнулся и двинулся дальше. Он вышел на берег и сразу же услышал голос Яэли. Она сидела с группой парней и девушек и громко смеялась. Хемдат свернул в сторону и сел в одиночестве.

Он сидел лицом к морю. Волны спешили к берегу, волны набегали на берег. Может, они спешат от Яэли, чтобы донести к нему ее образ? Но тут Пнина заметила Хемдата издалека и позвала его. Тогда и Яэль присоединилась к ее просьбе. Хемдат поднялся и пересел к ним. Но Пнина с друзьями вскоре ушли. А Яэль уступила просьбам Хемдата и осталась сидеть с ним рядом.

Вечер уже спускался на землю, но было еще довольно светло. Яэль вдруг испуганно вскочила и вскрикнула:

– Мое платье помялось!

Хемдат посмотрел на нее и сказал:

– С обновкой. Красивая ткань, красивая.

– Это мама купила мне, а сшила я сама, – сказала Яэль, запинаясь, и разгладила платье ладонями, будто стряхивая с него что-то. Детская гордость.

Яэль бросила взгляд на Хемдата. Как различаются ее платье и его одежда! Отвороты его брюк истрепаны, с них висит бахрома. Почему у него так треплются брюки? Это его походка виновата. Хемдат шагает тяжело, неуверенно, и его ноги нерешительно трутся одна о другую.

Хемдат начал писать на песке – букву за буковкой. Машинально написалось имя «Яэль Хают». Как это банально! И тем не менее ему хотелось, чтобы она увидела. Но небольшая волна накатилась и смыла его буквы. Хемдат поднял голову и увидел: волны набегают на песок, облизывают его и молча откатываются назад.

Яэль поднялась уходить. Она голодна, ей хочется домой. Хемдат знал, что дома у нее нет ни крошки, и предложил поесть вместе. Не у него дома, а в ресторане. Она отказалась, потом согласилась, потом опять передумала и, наконец, согласилась окончательно. Хемдат обрадовался. Ему не придется снова есть в одиночестве.

Они зашли в пансион Якова Малкова. Хемдат уже отказался от прежнего хорошего обычая непременно есть у себя дома и за своим столом. Хозяйка вытерла стол от остатков вина, которым предыдущие гости провожали субботу, а хозяин расстелил скатерть. Яэль заказала себе мясное блюдо, а Хемдат попросил молочное и кусок рыбы. Хемдат вообще-то вегетарианец, но не совсем вегетарианец – не ест мясо, но ест рыбу. На самом деле он готов был отказаться и от рыбы, но боялся, что его зачислят в вегетарианцы. Хозяйка вернулась, сняла со стола большую скатерть и постелила две поменьше – одну для Яэли с ее мясом, другую для Хемдата с его молочным[21]. Хемдат заметил, что она оставила просвет между скатертями, и увидел там песчинку, тоже пришедшую на их пиршество.

Хозяин подошел, когда Хемдат ел рыбу, и спросил:

– Если ты вегетарианец и не ешь мясо, почему же ты ешь рыбу?

Хемдат ответил:

– Потому что рыбы не грешили – недаром они спаслись во время потопа.

Хозяин посмотрел на него и покрутил головой: у этих ребят на все есть ответ. Интересно, какой ответ будет у них в Судный день? Он отошел, напевая субботнюю молитву, и снова вернулся, принеся миску, полную миндаля. Глаза Хемдата засверкали, он сказал: «Браво, реб Яков», – и поставил миску перед Яэлью.

Какая-то приятная горечь есть в миндалинах. Хемдат окунал их в сладкое вино и высасывал, глядя, как Яэль набивает полный рот и раскалывает одну миндалину за другой своими крепкими зубами. Теми же, которыми она когда-то откусила локон его волос. Потом она встала, подошла к раковине и налила себе стакан воды. Хемдат поднял бутылку и налил ей вина. Яэль покачала головой, сказала: «Я хочу воды», – и ее горделивые плечи поднялись еще выше.

Хозяйская девочка подошла к столу снять скатерти и шепнула Хемдату:

– Какая у вас прелестная жена…

Хемдат нежно погладил ее ухо.

Глава 7

С большим удовольствием посидел Хемдат с Шаммаем, когда тот пришел к нему в гости. Как приятно смотреть на Шаммая, когда он говорит о Яэли. Когда она лежала в больнице, он каждый день приезжал ее проведать. Приезжал из того поселения, где летом жил постоянно. Точно пес, сторожил у ворот больницы. А Яэль его терпеть не может. Говорит, что не хочет находиться с ним рядом. Ничего, Хемдат расскажет ей вечером обо всем том, что сделал для нее этот добрый юноша. Перестань сердиться на него, неблагодарная.

Его неумеренное восхищение Яэлью веселит Хемдата. Как наивен этот мальчик! Почему Яэль так отталкивает его?

Прошло несколько дней. Яэль словно куда-то пропала. Опять пришел Шаммай. В руке палка, на голове походная шляпа. Сапоги и прочее дорожное снаряжение. Куда это он? Оказывается, Шаммай заказал коляску в Реховот и пришел пригласить Хемдата поехать с ним. Так и сказал: «Пожалуйста, господин Хемдат, поедемте с нами в Реховот дня на два-три. Яэль тоже едет». И перевел взгляд с Хемдата на картину Рембрандта. Его лицо отразилось в стекле между фигурами жениха и невесты.

Хемдат подошел к стене и снял с нее картину. Не все ли равно Яэли, поедет он с ними или нет? Ведь именно так сказал Шаммай: или вы, или госпожа Илонит. Она тоже попросила место в коляске.

А кто он вообще, этот Шаммай, что так прицепился к Яэли Хают? Сын богатого домовладельца, у которого есть земля в Стране Израиля и который живет в Америке и содержит жену и сыновей, оставшихся в России, а также старшего, вот этого Шаммая, живущего в Бейруте, – там он изучает медицину в Американском университете и каждый раз, когда выпадает возможность, приезжает в Страну и задерживается здесь на несколько месяцев, чтобы познакомиться с будущим местом своей работы. Пусть у Шаммая толстые руки и пухлые щеки – куда важнее, что в его сердце сохранились высокие идеалы. Но почему он покраснел, когда приглашал Хемдата поехать с ним и с Яэлью? Может быть, потому, что сказал «с нами» во множественном числе?

Смешно, когда этот мальчишка говорит: «Мне нравятся ваши стихи, господин Хемдат. Все, что выходит из-под вашего пера, прекрасно и значительно. Ей-богу, Пизмони в сравнении с вами совсем не поэт, я вообще не читаю его произведения».

Хемдат задумался: почему я перестал навещать Яэль? Разве она не просила его заходить, разве Шаммай не передавал ему ее приглашение? Как-то вечером он все-таки отправился к ней. Когда он вошел, она смутилась. Она была в плаще Шаммая, а сам Шаммай лежал, растянувшись на тахте. На его гладком пухлом лице, казавшемся продолжением толстой, набухшей шеи, застыла смущенная улыбка победителя. Они вскочили ему навстречу: «А-а, господин Хемдат! Сделайте одолжение, выпейте сельтерской с лимонным вареньем! Или, может, выпьете стаканчик ликера? Право же, что может быть лучше стаканчика ликера перед едой. Вы ведь отобедаете с нами, не так ли?»

«Как они могут сидеть в этой комнате, где нечем дышать?» – подумал Хемдат. Куча посуды на столе. Повсюду беспорядок. На спинке тахты висят галстуки Шаммая, и под каждой кроватью – пара комнатных туфель. «Наверно, он целует ее, – думал Хемдат. – Может быть, даже обнимает. Они, наверно, часто опаздывают на вечеринки».

Он не осуждал ее. Она голодала, а Шаммай покупал ей и хлеб, и даже шоколад. В конце концов, она просто такая же, как все. Завтра она выйдет замуж, нарожает сыновей и дочерей и раздастся, как жена лавочника. Он ничего к ней не имеет. Он просто не будет больше упоминать ее имя.

Лето близилось к концу. Яффа томилась в удушливом мареве. Город раскалился от постоянного зноя, на улице нечем было дышать. Счастлив был тот, кто мог сидеть дома и не плавать в поту. Весь день горит спиртовка под кофеваркой, и Хемдат пьет чашку за чашкой. Правда, кофе совсем не возбуждает его, но возня с кофеваркой разгоняет скуку. Это позволяет ему немного рассеяться. Он мог бы, например, сходить поглядеть на Тель-Авив и его новые дома, тем более в день праздника основания города. Вся Яффа отмечала этот великий праздник вином и сладостями, вся Яффа кроме Хемдата, который сидел дома и пил черный кофе.

Зашли к нему друзья. Запах кофе, доносившийся из его дома, привел их в комнату Хемдата. Гурышкин в радостном настроении: ведь он – один из строителей города и сейчас пишет новую книгу об истории Тель-Авива со дня его основания. Дорбан тоже навеселе. Правда, несмотря на это, он верен себе. Дорбан, видите ли, привык к пустыне, и города не волнуют его душу. Он не посвятит Тель-Авиву новые стихи, его муза не вдохновится новыми жилыми кварталами. Но Гурышкин не принимает его слова всерьез. В конце концов, имя Дорбана еще не появилось в печати. На кого Гурышкин всерьез сердится, так это на Пизмони, который только что опубликовал новое стихотворение, посвященное берегам Днепра. Ну никакой логики – человек живет в Стране Израиля и слагает стихи о реках России.

Хемдат наполнил чашки. Вино пьянит, но кофе отрезвляет. Патриотические речи постепенно прекратились, разговор перешел на любовь и женщин. Хемдат, который прежде все время молчал, теперь встрепенулся.

– Когда идешь к девушке, а душа твоя холодна, – сказал он вдруг, – бери с собой какого-нибудь простака с мускулами, и можешь быть уверен, что он покорит сердце твоей девицы и ты не запутаешься в любовных проблемах.

Скромница Пнина опустила голову. Она не ожидала услышать из уст Хемдата такие грубые слова.

Гости ушли. Хемдат отправился погулять. По дороге ему встретились Яэль и Шаммай. Яэль спросила, сколько он уплатил в пансионе у Якова Малкина. Она хотела бы отдать ему деньги, которые он потратил на нее тогда, на исходе субботы. Хемдат смущенно улыбнулся. Яэль сказала:

– Вы нехорошо поступаете, господин Хемдат, стоите и молчите.

Хемдат сказал:

– Мне нечего вам сказать.

Тут вмешался Шаммай:

– Своим молчанием вы ее обижаете.

Яэль перебила его.

– Почему вы не приходите ко мне? – спросила она.

– А почему вы не приходите ко мне? – спросил Хемдат.

Яэль воскликнула, что была у него, но не застала Хемдата, а свидетельство этому, что она видела его зеленый плащ – он лежал на стуле. Хемдат сказал:

– Если так, то пойдемте ко мне сейчас.

Нет, сказала Яэль, пусть он сначала придет к ней.

И тут же заговорила о чем-то другом.

Он уже когда-то сказал ей все, что думает о Шаммае. Ему не нравится этот юнец, который приударяет за ней. Его отец в Америке напряженно работает, чтобы сын мог заниматься наукой, а тот кормится трудами отца и при этом гоняется за развлечениями. Шаммай неспособен сделать женщину счастливой. Он оставляет пятно на репутации каждой девушки, за которой волочится. Но и он сам, Хемдат, тоже сейчас представляет для нее опасность, потому что снова оказался во власти душевных терзаний. Ей лучше отдалиться от него ради ее собственного блага, потому что его душа подвержена приступам чего-то вроде малярии.

Он знал, что она расскажет о его словах Шаммаю. Чего еще ожидать от легкомысленной болтушки? И что же? Теперь Шаммай хвастается дорогим кольцом, которое подарил Яэли, а он, Хемдат, выглядит лгуном. Как же поступил Хемдат? Пошел извиняться перед Шаммаем.

А меж тем вожделение не дает ему покоя. Да еще эти светлые, почти голубые ночи, что идут одна за другой. Хоть бы мадам Илонит ему встретилась, что ли? Вот уж и лето кончается. Молодежь еще щеголяет в легких нарядах, но недели через две-три, прикоснувшись к девушке, ты уже не почувствуешь гладкость ее тела. Хемдат теперь много думал о девушках и о женщинах, но, когда встречался с ними, вел себя стесненно и неловко. Порой он вспоминал те дни, когда при всех целовал руки мамаш и тайком – лица их дочерей, а иногда даже не мог представить себе, что это было с ним на самом деле.

Когда одиночество охватывало его, он выходил из своей комнаты. Но куда бы он ни шел, одиночество следовало за ним по пятам, и человеческий запах приводил его в ужас. Ему хотелось снова забраться в собственную нору и быть подальше от всех, чтобы не чувствовать других, да и не чувствовать самого себя, как если бы тело его застыло и все кости онемели. Но когда кто-нибудь невзначай брал его за локоть, Хемдат дрожал от скрытой радости.

Он бродил по улицам Яффы. Его дни проходили без дела, а ночи – без отдыха. Друзья говорили ему: «Ничего страшного, такое состояние обычно предшествует творческому подъему». И действительно, какие-то великие сдвиги назревали в мире. И ему уже слышны шаги грядущего. Да, ему еще суждено увидеть много событий. Он уже ощущал их приближение, он слышал их голоса, он чуял их запах. Большие перемены все приближаются, они все ближе и ближе, и нынешняя реальность уступает им место. Уходит пылающий и постылый день, наступает вечер.

Его комната была на верхнем этаже, и все ее пять окон целый день оставались распахнутыми настежь. Зеленоватые занавески колыхались, точно волны Нила, и, когда они колыхались, кисточки света и тени сплетались на полу. Хемдат ходил по комнате от стены к стене. Окна были открыты всем ветрам, но дверь – плотно закрыта. Благословенные дни осенних праздников[22] пришли в мир, и Хемдат знал их смысл. Теперь ты не нашел бы его на улицах Яффы и не встретил бы на берегу моря. В шатре своей комнаты сидел он за верным своим столом. Чем же праздновал он приход этих дней? Поднесением им своих стихов.

А лето уже совсем ушло, и осенние ветры дуют всё сильней. Эвкалипты качаются в саду и роняют на землю увядшие листья. Вот и в углу его комнаты валяется сухой лист. Ветер занес его сюда. Солнце садится, и черные тучи несутся по небу, как птицы в конце лета. Может, зажечь лампу? Почему он сидит в темноте? Потому что вот-вот войдет Яэль. Он встретит ее улыбкой. Не станет припоминать ей старые грехи. Они будут сидеть рядом на зеленой кушетке. Ведь она его любимая.

И он задумался: как давно я знаю ее? И ответил себе: о, с незапамятных времен, целую вечность, – может быть, год, может быть, больше. В те давние, легкие дни, когда над землей вспыхнули первые весенние ночи, он вышел как-то к большому песчаному холму. Несколько девушек гуляли там, и одна из них шла с гордо поднятой головой, придерживала поля своей шляпки и громко смеялась.

Хемдат поднялся и вышел.

Ноги сами привели его к этому холму.

Он шел и шел, огибая его, но к нему не приближаясь.

И вдруг оказался на его вершине.

Зеленоватая прохладная луна освещала пески. Здесь, на этом месте, он увидел ее впервые. Здесь, в этом месте он гулял с нею. «Холмом любви» называли они этот песчаный холм. Его сердце сжалось. Как недавно это было. Еще дрожат над песком звуки тех слов, которыми она описывала женщину, не выпускавшую стакана из рук. «Ха-ха-ха, и никогда не пьянела. Знала секрет».

Он стоял на вершине холма. Внезапно внизу вырисовалась какая-то тень. Он удивился, как мог бы удивиться человек, который вошел в свой дом и вдруг увидел что-то незнакомое. Ведь он так давно знает этот холм, каждую его деталь. Что же это за тень? Уж не вырастил ли здесь за ночь Господь, благословен Он, какой-нибудь новый куст или дерево? А может, это идет человек?

Он загадал: если это тень дерева, значит, наша любовь сильна, она сохранилась и еще продолжится. Если же это тень путника, значит, и любовь наша прошла, как тень. Он застыл в ожидании. Пусть бы этот миг меж надеждой и отчаянием длился вечно. Его вдруг охватил покой – тот бесконечный покой, что между мгновением, когда ребенок упал, и мгновением, когда он заплакал.

В эту минуту тень дрогнула и стала приближаться. Он перевел дыхание и сказал: «Что ж, значит, это путник».

Мужчина или женщина?

Женщина.

Он глубоко втянул воздух и подумал: «Слава Богу, что это не Яэль. Будь это Яэль, я бы счел это дурным предзнаменованием».

Мимо него прошла Яэль.

Она не посмотрела на него.

Хемдат спустился с холма.

Целая буханка

1

Весь тот субботний день я не ел ни крошки. Верно говорит Талмуд: «Кто позаботится в канун субботы, у того будет в субботу, кто не позаботится в канун субботы, у того не будет в субботу». Я не позаботился в канун субботы, и в субботу у меня не оказалось еды. В ту пору я был одинок. Жена с детьми уехали за границу, я остался в доме за хозяина, и забота о моем пропитании легла на меня самого. Если я не приготавливал себе что-нибудь поесть или лень было тащиться в гостиницу, в кафе или в столовку, мне приходилось запирать свои кишки на замок. Вот и в тот день я надумал было сходить поесть в одну гостиницу, но солнце палило, как в пекле, и я решил, что лучше потерпеть голод, чем выходить на улицу в такой лютый хамсин.

По правде говоря, и квартира не так уж защищала меня от жары. Пол пылал пламенем, потолок дышал духотой, стены стонали от зноя, и все предметы в комнате изливали на меня тепло, словно бы один огонь набирал силу от другого, жар комнаты – от жара тела, жар тела – от жара комнаты. И все-таки, когда человек у себя дома, он, если хочет – обливается, если хочет – раздевается, и одежда не висит на нем гирей.

Когда день уже начал клониться к вечеру и жара явно пошла на спад, я встал, помылся, оделся и вышел, чтобы где-нибудь поесть. Я уже заранее радовался тому, что сейчас усядусь за стол, покрытый чистой скатертью, и официанты с официантками будут обслуживать меня, и я буду наконец есть пищу, приготовленную другими, а не трудиться сам над ее приготовлением, потому что душа моя уже отказывалась принимать ту жалкую еду, которую я готовил себе дома.

Дневная жара совсем сошла на нет, и легкий ветерок веял снаружи. Улицы постепенно заполнялись людьми. От рынка Махане-Иегуда и до самых Яффских ворот Старого города или почти до них сплошным потоком шли старики и старухи, молодые парни и девушки, и среди множества лысых и волосатых голов колыхались штраймлы, шапки, шляпы, тюрбаны и фески. С каждой минутой в этот поток вливались все новые и новые люди из прилегающих улиц. Весь день они томились в своих домах, куда их загнало солнце, а как только солнечная мощь истощилась и день отошел, заторопились выйти, вдохнуть немного от того чудного воздуха меж заходом и восходом, который Иерусалим заимствует из райского горнего сада. Потянулся за всеми и я и какое-то время шел за ними следом, пока не свернул в безлюдный проулок.

2

Иду я по проулку, иду и вдруг вижу, что какой-то старик стучит в окно изнутри. Я присмотрелся и увидел за стеклом доктора Неемана. Я с радостью бросился к нему. Доктор Нееман – человек очень умный, и его слова мне всегда интересны, недаром, видно, его зовут Иекутиелем – говорят, это было одно из имен Моисея. Я бросился к окну, но как только подошел, лицо доктора Неемана исчезло. Я стал всматриваться в глубину комнаты, но тут он сам вышел из дома, подошел и поздоровался со мной. Я ответил ему приветствием, предвкушая, что сейчас снова услышу его мудрые речи. Но он спросил только, как мои дети и жена.

Я вздохнул и сказал:

– Ваш вопрос напомнил мне о самом неприятном. Они все еще за границей и хотят вернуться в Страну.

Он спросил:

– Если хотят, почему же не возвращаются?

Я снова вздохнул и сказал:

– Да вот, затянулась отлучка.

Он сказал:

– Эта ваша отлучка от лукавого. – И начал объяснять мне: – Отлучка эта – от вашей лености, из-за которой вы не отдаетесь всей душой тому, чтобы ускорить их прибытие, вот и маются ваши жена и дети на чужбине без отца и мужа, а вы сами маетесь здесь без жены и детей.

Я молча понурился, а потом поднял голову и посмотрел на него снова, не скажет ли он мне что-нибудь в утешение. Но увидел, что его губы чуть приоткрыты, словно на них застыл недосказанный упрек, а величавая, тронутая сединой борода так и ходит, сминаясь, волнами, точно Великое море во гневе своем. Я пожалел, что вызвал его недовольство, вынудив заниматься такими мелочами, и, сообразив это, тотчас перевел разговор на его книгу.

3

Относительно этой книги давно уже ходили разные толки. Одни специалисты утверждали, что все в ней написанное доктор Нееман записал под диктовку некого господина (имя которого, однако, не называлось), сам же он не прибавил и не убавил ни слова. То же самое говорил и сам Нееман. Но другие доказывали, что все было иначе и что Нееман сам сочинил эту книгу, а потом приписал свои слова тому загадочному господину, которого никто на свете и в глаза не видывал.

Здесь не место разъяснять суть этой книги. И все же я должен сказать, что с того дня, как она стала широко известна, мир немного переменился к лучшему, ибо кое-какие люди несколько улучшили свое поведение и изменили свою врожденную природу, и появились даже такие, которые всей душой стали стараться вести себя так, как написано в этой книге.

Надеясь доставить удовольствие доктору Нееману, я стал восхвалять его сочинение, сказав, что все признают огромное значение этого труда и сходятся в том, что равного ему не найти, но он вдруг отвернулся от меня и вошел обратно в дом, оставив меня одного на улице.

Я стоял и мучился сожалением и раскаянием из-за того, что ему наговорил.

Он, однако, недолго гневался. Когда я уже собирался уйти, он вдруг снова вышел из дома и протянул мне связку писем с просьбой отнести их на почту и послать заказными. Я спрятал письма во внутренний карман и прижал руку к сердцу в знак того, что он может на меня положиться.

4

По дороге встретилась мне синагога, и я зашел туда для вечерней молитвы. Солнце уже закатилось, но служка все еще не зажигал свечи. Поскольку то были дни траура по законодателю нашему Моисею[23], люди не читали Тору, а просто сидели, разговаривали, пели и ждали положенного часа. Снаружи уже появились первые звезды, но внутри все еще царила полная темнота. Наконец служка зажег свечу, все встали и произнесли вечернюю молитву. Потом прочитали молитву, которая отделяет субботу от будних дней, и я вышел, чтобы отправиться на почту.

Все продуктовые лавки и другие магазины на улицах уже открылись, и повсюду люди толпились вокруг киосков с газированной водой. Я тоже хотел было освежиться стаканом газировки, но так как спешил отправить письма, то отказался от этой мысли.

Однако теперь мне начал докучать голод. Я подумал, что стоило бы сначала поесть, но едва лишь свернул в сторону ресторана, как тотчас решил сначала все-таки послать письма, а уже потом заняться едой. Решил, и тут же мне пришло в голову: знай доктор Нееман, что сегодня я еще ничего не ел, он бы наверняка послал меня раньше утолить голод. Я снова повернул и зашагал обратно, в сторону ресторана.

Не успел я сделать и нескольких шагов, как у меня разыгралось воображение. И что только мне не привиделось! Вдруг предстала передо мной постель больного, и я подумал – вот лежит где-то тяжело больной человек, и сообщили о нем доктору Иекутиелю Нееману, и тот прописал ему спасительное лекарство, – стало быть, я обязательно должен поспешить, чтобы как можно быстрее доставить этот рецепт на почту. Я повернулся и торопливо пошел в сторону почты.

Пошел – и вдруг остановился как вкопанный, и думаю: неужто нет никаких других врачей, кроме доктора Неемана? А если даже и так, то где гарантия, что это его лекарство поможет? А если даже и поможет, разве из-за этого нужно морить человека голодом, если он целый день ничего не ел? И тут ноги мои отяжелели, точно камни, и я окончательно застыл на месте, ни туда, ни сюда, потому что сила моего воображения не позволяла мне идти в ресторан, а сила моего здравого смысла не давала мне идти на почту.

5

И поскольку я застыл на месте, у меня появилось время трезво обдумать свое положение, и я начал взвешивать, что же все-таки важнее сделать первым делом и что потом. И, подумав, пришел к выводу, что раньше всего нужно все-таки поесть, потому что я голоден. Я опять повернул в сторону ресторана и пошел как можно быстрей, чтобы мне не успела прийти в голову другая мысль, ведь человеческие мысли имеют свойство менять человеческие действия. А для того, чтобы эта другая мысль не отвлекла меня от принятого решения, я придумал замечательную уловку – стал представлять себе разные вкусные блюда, которыми славился этот ресторан. И мысленно уже увидел, как сажусь, и как ем, и как наслаждаюсь. На сей раз сила воображения пришла мне на помощь – она вызвала перед моим мысленным взором множество всякой снеди, куда больше того, что обычный человек способен съесть и выпить за один прием, и даже позволила мысленно отведать от каждого из этих блюд и отпить от каждого из бокалов. Самые благие помыслы были у него, у моего воображения, но что за радость голодному, когда ему мысленно показывают всевозможные блюда, а в действительности не дают ими насладиться? Возможно, во сне такое пиршество и может удовлетворить человека, но, проснувшись, он этим вряд ли удовольствуется.

За всеми этими размышлениями я продолжал идти в сторону ресторана и даже успел представить, что и в каком порядке буду там есть и пить. И снова обрадовался тому, что вот-вот окажусь за накрытым столом и буду обедать среди симпатичных людей. И возможно, даже найду там собеседника по душе и мы с ним приправим нашу трапезу приятной беседой – из тех, что ублажают сердце и в то же время не отяжеляют душу, потому что, говоря откровенно, разговор с доктором Нееманом оставил у меня на душе некий осадок.

Но, вспомнив доктора Неемана, я вдруг снова вспомнил и о его письмах, и тут в мою душу закралось опасение, не увлекусь ли я этими разговорами с друзьями в такой мере, что забуду о своем поручении. И я сказал себе: «Нет, пойду-ка я все-таки сначала на почту и покончу с этим делом. Тогда я смогу со спокойной душой есть, и пить, и наслаждаться, и не беспокоиться ни о каких письмах».

6

Если бы в эту минуту земля под моими ногами повернулась на небольшое расстояние, я бы тут же и выполнил свое поручение. Но земля, увы, стоит под нами на месте как вкопанная, а дорога на почту трудна, потому что вся в рытвинах и ямах, да к тому же завалена грудами камней, и если даже ты уже добрался до цели, то ведь поспешность не в обычае почтовых чиновников, и они тебя непременно задержат, а пока они завершат свои дела с тобой, твои блюда остынут и не будет тебе горячей пищи, а ты ведь умираешь от голода. Тем не менее я не позволял этим мыслям отвлечь меня от цели и, несмотря ни на что, радостно шагал в сторону почты.

И не так уж трудно понять эту радость – ведь лежали перед человеком две дороги, и, когда он склонялся идти по одной, ему тут же казалось, что он должен идти по второй, а когда он склонялся идти по второй, ему столь же немедленно казалось, что он должен идти, наоборот, по первой, – и вот он, наконец, выбрал именно тот путь, по которому должен был пойти с самого начала. Я и сам, шагая на почту, не переставал удивляться, как это я вообще мог усомниться и даже готов был предпочесть свои пустяковые дела отсылке посланий доктора Неемана.

Недолгое время спустя я уже стоял перед зданием почты.

7

И уже хотел было войти, но тут дорогу мне перегородила двуконная коляска, в которой восседал некий господин. Я застыл в удивлении – кто это может в наши дни, когда во всем городе ни одной лошадиной подковы уже не найти, разъезжать в коляске, запряженной к тому же сразу парой лошадей? И не только разъезжать, но и более того – насмехаться над прохожими, сворачивая своих лошадей прямо на тротуар? Я поднял глаза и увидел, что это господин Грейсслер. Тот самый господин Грейсслер, что когда-то за границей управлял сельскохозяйственной школой, только там он обычно ездил верхом, а вот здесь разъезжает в коляске. И там, за границей, он имел обыкновение учинять всяческие проказы с наивными крестьянскими девушками и простолюдьем, а вот здесь, в Стране Израиля, чинит то же самое уже над всеми и каждым. А ведь он был, несомненно, человек умный и образованный. Правда, немного тучноватый, но его образованность и ум скрадывали эту тучность. И еще в нем, в господине Грейсслере, всегда было что-то такое эдакое, что каждый, чуть его завидит, тут же тянется к нему. Неудивительно, что и я когда-то потянулся.

Сейчас господин Грейсслер восседал в своей коляске, откинувшись на спинку сиденья, держал в руках ненатянутые, свободно провисающие вожжи и с явным удовольствием разглядывал людей, которые в ужасе застывали перед лошадиной мордой либо же шарахались во все стороны от его коляски, а потом, уступив ей дорогу, спешили обратно, так что пыль, поднятая их ногами, смешивалась с пылью, поднятой лошадиными копытами. Но при этом всем им было так весело, будто господин Грейсслер только и хотел, что их позабавить.

Этот Грейсслер – он из числа моих давних знакомых, из знакомых особых. С каких пор? Да пожалуй, сколько я себя помню. Не будет преувеличением сказать, что наша с ним приязнь сохраняется с того дня, когда мы познакомились. И хотя с ним приятельствует чуть не весь мир, мне кажется, что ко мне он относился с особой симпатией, потому что то и дело вспоминал обо мне и всячески меня забавлял. А когда я уставал от его забав, он развлекал меня занятными речами. Он был наделен, господин Грейсслер, каким-то необычным умом и притом такого склада, что его слова заставляли тебя усомниться во всех тех мудростях, которые ты слышал от других. И при этом он никогда ничего не требовал взамен, просто дарил и наслаждался, когда люди принимали его подарки. О, были в моей молодости дни, когда он и ко мне то и дело спешил с этими своими дарами – вплоть до той ночи, когда сгорел наш дом и сгинуло все мое имущество.

В ту ночь господин Грейсслер был в гостях у нашего соседа, и они играли в карты. Сосед наш, некий крещеный еврей, торговал тканями. Он жил внизу, среди своего товара, а я наверху, со своими книгами. И по ходу игры этот сосед то и дело плакался господину Грейсслеру, что его товар перестал пользоваться спросом, потому что ткани у него бумажные, сделаны во время войны, а теперь война кончилась, ткани снова стали производить из шерсти и льна, и каждый может купить себе настоящий материал для одежды, вот никто и не хочет шить из бумажных тканей – ведь они быстро истираются и рвутся. Под конец господин Грейсслер спросил у соседа, застраховал ли он свой товар. Тот ответил, что да, застраховал. Тогда господин Грейсслер прикурил сигару от зажженной спички и сказал соседу: «Брось эту спичку в свою бумажную труху, и тебе уплатят за твой товар по страховке». Тот последовал совету, поджег ткани, и весь наш дом загорелся и сгорел дотла. Этот застрахованный выкрест получил деньги за свой товар, а я, не застраховавший свое имущество, остался ни с чем. А то, что все-таки уцелело от пожара, я потратил на адвокатов, потому что тот же господин Грейсслер соблазнил меня подать в суд на городские власти, которые не только не спасли мой дом, но, напротив, еще поспособствовали моей беде, ибо в ту ночь городские пожарники устроили попойку и накачали в свои бочки пиво и водку вместо воды, так что, приехав тушить пожар, лишь подлили, что называется, масло в огонь.

Вот так, благодаря ниспосланному мне случаю, я отдалился от господина Грейсслера и, как мне казалось, порвал с ним навсегда – как потому, что не мог ему простить сгоревших по его вине дома и книг, так и потому, что как раз в то время я углубился в мудрую книгу доктора Иекутиеля Неемана. Я готовился тогда к отъезду в Страну Израиля и отошел от суетных мирских занятий, а отойдя от суеты мирской, отошел и от господина Грейсслера с его соблазнами. Но как только я сошел на берег Страны Израиля, кого я первым увидел? Господина Грейсслера, ибо оказалось, что он плыл на том же корабле, что и я, только у меня место было, по обыкновению бедняков, на нижней палубе, а он, по обыкновению людей имущих, плыл на верхней.

Не скажу, что я ему обрадовался, господину Грейсслеру, – напротив, мне стало неприятно при мысли, что ему вздумается напоминать мне о моих былых деяниях, поэтому я сделал вид, что не увидел его, а он почувствовал это и не стал ко мне приставать. Я было думал, что если на корабле наши дороги не пересеклись, то уж на просторах суши тем более не пересекутся, но, когда наш корабль разгрузился в Яффском порту, мою кладь задержали на таможне, и тут господин Грейсслер немедленно объявился и выкупил мои пожитки. И точно так же он помогал мне во всем другом до самых тех пор, пока мы не прибыли в Иерусалим.

С того времени мы снова стали иногда встречаться. Порой я заглядывал к нему, а порой он заходил ко мне. Уж не знаю, кто кого больше обхаживал. А особенно часто мы встречались в то время, когда моя жена оставалась еще за границей. Я тогда был одинок, а он оказывался всегда под рукой и, когда приходил, засиживался далеко за полночь. Мне было приятно его общество, потому что он знал обо всем, что происходит на свете, и зачастую был осведомлен о событиях даже прежде, чем они происходили. Иногда у меня в душе возникали кое-какие подозрения, но я отбрасывал их.

8

Увидев теперь господина Грейсслера перед зданием почты, я сделал ему знак и окликнул по имени. Он остановил свою коляску и помог мне подняться.

Я перестал размышлять о письмах и о своем голоде и решил поболтать с ним. Или может быть, не совсем перестал, а просто ненадолго отодвинул эти размышления.

Однако не успел я заговорить с ним, как на противоположной стороне улицы увидел господина Хафни. Я попросил Грейсслера повернуть в другую сторону, потому что этот Хафни – человек докучливый, и я побаиваюсь его общества. С тех пор как он изобрел какую-то новую мышеловку, этот господин взял себе за привычку два-три раза в неделю приходить ко мне и рассказывать, что пишут о нем и о его изобретении, а я – слабый я человек и не могу дважды выслушивать одно и то же. Верно, грызуны причиняют большой вред, и хорошая мышеловка – это большое достижение, но когда такой Хафни вгрызается в твои мозги, то не исключено, что ты предпочтешь мышей разговору с изобретателем мышеловки.

Господин Грейсслер, однако, не свернул, как я просил, а, напротив, развернулся и поехал навстречу господину Хафни и даже дал ему знак к нам присоединиться. Что он хотел этим сказать, господин Грейсслер? Научить меня терпимости или позабавиться на мой счет? Но в этот момент я не был склонен к терпимости и не искал забавы. Поэтому я выхватил у него вожжи и попытался повернуть коляску в другую сторону. Но поскольку я не мастер поворачивать лошадей, наша коляска опрокинулась и мы оба, и я, и господин Грейсслер, оказались под ней на земле. Я закричал: «Помогите мне, возьмите у меня поводья!» – но он сделал вид, что не слышит, и, пока лошади продолжали тащить нас по грязи, громко смеялся, как будто его развеселило это происшествие.

Я испугался, что сейчас налетит какой-нибудь автомобиль и нас раздавит, и закричал еще громче, но мой крик заглушался смехом господина Грейсслера, потому что тот, увы, продолжал хохотать, словно ему нравилось валяться вот так, в грязи, под копытами лошадей, на волосок от смерти. Я уже был в полном отчаянии, как вдруг подбежал какой-то извозчик и высвободил нас из-под коляски. Я поднялся с земли, собрал себя по частям и попытался устоять на ногах. А ноги у меня подкашивались, и руки были в ссадинах и царапинах, и кости ныли, и все тело – точно сплошная рана. Я с трудом передвигался.

Но хотя я ощущал боль во всем своих членах, голод мучил меня с прежней силой, и поэтому я зашел в первую же гостиницу, до которой добрел, а перед тем как направиться в ресторан, счистил грязь с одежды, отер свои царапины и вымыл лицо и руки.

Эта гостиница была известна во всем городе своими просторными комнатами, красивой обстановкой, хорошей едой, отличными винами и респектабельными гостями. Войдя в ресторанный зал, я обнаружил, что все места заняты – люди сидели, и ели, и пили, и это явно доставляло им удовольствие и радость. Мои глаза сразу ослепли от яркого света, а голова тут же закружилась от запахов вкусной пищи. Я уже готов был схватить какую-нибудь мелочь со стола, лишь бы поскорее заглушить голод, и это не должно удивлять – ведь у меня уже сутки не было ни крошки во рту. Но когда я увидел, как чинно все сидят за столами, у меня не хватило смелости на такую выходку.

Я нашел себе место за столом у окна и стал поджидать официанта, а тем временем начал изучать меню. Я прочел его раз, и другой, и третий. Как много на свете вкусных вещей, которые могут насытить голодного человека, и как много времени проходит, пока их ему принесут! Время от времени я поднимал глаза и видел, как официанты и официантки бегают туда-сюда, разряженные, как какие-нибудь важные персоны. Я стал готовиться к приходу кого-нибудь из них и принялся взвешивать, на каком языке лучше с ними заговорить. Ведь хотя все мы – один народ, у нас в ходу десятки разных языков, особенно здесь, в Стране Израиля.

9

Час спустя или около того ко мне подошел наконец официант, склонился передо мной и спросил: «Чего желаете?» Чего только я не желал! Я указал ему на меню и велел принести что-нибудь. А чтобы не выглядеть в его глазах плебеем, который ест что попало, добавил с важностью:

– Но к этому попрошу целую буханку[24].

Официант снова кивнул и сказал:

– Уже несу, уже несу!

Я сидел и ждал, пока он вернется с едой. Он вернулся, неся большой поднос со всякого рода деликатесами. Я приподнялся и хотел было взять у него поднос, но он остановился перед другим человеком, поставил еду перед ним, спокойно все разложил, при этом весело о чем-то с ним разговаривая, а потом стал записывать напитки, которые тот заказывал себе к обеду. Между делом он глянул на меня и сказал:

– Вы заказывали целую буханку? Я уже несу, уже несу!

Не прошло и нескольких минут, как он снова вернулся с подносом, нагруженным еще больше прежнего. Я решил, что это мне, и подумал: «Ведь верно говорят – кто много ждет, много и получает». Но когда я собрался было взять с него свою еду, он сказал:

– Прошу прощения, вам я вот-вот несу, вот-вот несу! – И поставил блюда перед другим моим соседом, спокойно расположив их точно так же, как сделал это в первый раз.

Я держал себя в руках и не намерен был отвоевывать еду у других. Я сказал себе: «Как я не перехватываю еду у других, так и другие не станут перехватывать у меня. Негоже человеку брать то, что предназначено ближнему. Подождем немного и получим свое, как получали все остальные гости, пришедшие до меня. Ибо кто раньше пришел, раньше и получает».

Официант появился снова. А может, это был другой официант, просто я, будучи голодным, спутал его с первым. Я приподнялся на стуле, чтобы напомнить о себе. Он подошел и склонился передо мной, как будто видит меня впервые. Я подумал: «Кто же это все-таки, новый официант или тот, которому я заказал еду? Ведь если новый, то нужно повторить заказ, а если тот, которому я уже заказал, то достаточно всего лишь напомнить». Но пока я раздумывал, он отошел, не обращая больше на меня никакого внимания. Спустя некоторое время он вернулся и принес различные блюда и напитки, но всё для тех, кто сидел справа или слева от меня.

Тем временем в зал входили всё новые и новые посетители, усаживались и тоже принимались заказывать себе то, другое и третье. Официанты бегали туда и сюда, тут же принося им заказанное. Я задумался: «Почему же им подают раньше меня, хотя я пришел до них? Может быть, потому, что я попросил целую буханку, а целой буханки в такое время уже не остается, и вот они ждут, пока из пекарни принесут свежий хлеб, и тогда подадут его мне?» Я начал упрекать себя: зачем я попросил целый хлеб, ведь мне вполне хватило бы и малого ломтя?

10

Но эти запоздалые раскаяния – какой в них прок! Мучимый голодом, сидел я и ждал, и вдруг увидел неподалеку ребенка, который держал в руке кусок хлеба – такого же пышного хлеба, как те халы, что моя мама, вечная ей память, пекла нам на праздник Пурим[25] и вкус которых до сих пор сохранился у меня во рту. Всю Вселенную я бы отдал сейчас за один кусок такого хлеба. Мое сердце уже останавливалось от голода, и я буквально пожирал глазами этого ребенка, который между тем ел себе, и прыгал, и рассыпал по полу крошки.

Официант снова появился с полным подносом. Я был уверен, что это уже, наконец, для меня, и потому сидел спокойно, с важностью, как человек, который не спешит с едой. Увы, он опять поставил поднос не передо мной, а перед кем-то другим.

Я решил не винить его, подумав, что это все из-за целой буханки, которую никак не принесут из пекарни, и уже хотел было сказать, что отказываюсь от нее. Но от голода слова застревали у меня в горле, и я так и не сумел извлечь из себя ни звука.

Внезапно послышался бой часов. Я вынул свои карманные часы и увидел, что уже половина одиннадцатого. Половина одиннадцатого – такое же время, как любое иное, но меня тем не менее охватила дрожь[26]. Возможно, потому, что я вспомнил о письмах доктора Неемана, которые все еще не отправил. Я в страхе вскочил, чтобы бросить все и помчаться на почту, но, поднявшись, столкнулся с официантом, который нес поднос, заставленный тарелками, блюдцами и кувшинами. Официант пошатнулся, выронил поднос, и все, что было на нем, упало и разлетелось по полу. Он и сам не удержался и упал. Сидевшие в зале оторвались от еды и смотрели на нас, кто с сочувствием, кто со смехом.

Прибежал хозяин гостиницы, стал успокаивать меня, усадил на место и попросил еще немного подождать, пока мне принесут другую еду. Из его слов можно было понять, что то, что уронил официант, действительно предназначалось для меня и сейчас мне приготовят заново.

Я набрался терпения, уселся и стал ждать снова. Но дух мой тем временем летал с места на место. То он несся на кухню, в то место, где мне готовят новую еду, то переносился на почту, в то место, где отправляют письма. Верно, к этому времени двери почты давно уже закрылись, и даже если бы я пошел туда, в этом не было бы никакого толка, но дух ведь летает своими путями, даже в такие места, куда тело войти не может.

А новую еду мне всё не несли – то ли потому, что еще не успели приготовить, то ли потому, что все официанты были заняты расчетами с другими гостями. Так или иначе, многие из посетителей уже начали подниматься из-за столов, ковыряя в зубах и лениво зевая от сытости, и некоторые, выходя, смотрели на меня с удивлением, а другие не замечали, как будто меня нет. Когда вышел последний из гостей, появился служитель и погасил все светильники, оставив одну маленькую, тускло горящую лампу. Я сидел перед столом, на грязной скатерти которого валялись груды костей, объедков и пустых бутылок, и все ждал своего заказа, потому что ведь сам хозяин гостиницы попросил меня посидеть и подождать.

Пока я так сидел, новая мысль испугала меня – не потерял ли я письма доктора Неемана, когда свалился вместе с Грейсслером на землю? Я со страхом пощупал в кармане, но убедился, что они на месте, хотя изрядно уже запачканы грязью, соусом и вином.

Снова раздался бой часов. Я слышал с трудом, маленькая лампа коптила, в зале становилось все темней и темней, и среди этой тьмы послышался вдруг скрежет ключа в замке, точно звук гвоздя, забиваемого в тело, и я понял, что меня заперли в этом помещении и забыли, и теперь я не выйду отсюда до завтрашнего утра, когда они снова откроют ресторан. Что было делать? Я закрыл глаза и попробовал заснуть.

Я хотел заснуть и закрыл глаза. Но тут же услышал какой-то шорох и увидел мышь, которая вспрыгнула на стол и стала грызть кости. Я подумал: «Сейчас ей хочется костей, потом она начнет грызть скатерть, потом будет грызть стул, на котором я сижу, а потом начнет грызть меня. Начнет с туфель, потом перейдет к носкам, потом к ногам, потом примется за мое тело». Я поднял глаза и увидел часы, висевшие на стене. Оставалось надеяться, что они вот-вот ударят снова, мышь испугается и ей будет не до меня. Но тут откуда ни возьмись появился кот, и я мысленно воскликнул: «Я спасен!» Увы, мышь не обратила на кота никакого внимания, а он тоже не взглянул на мышь даже краешком глаза, потому что та грызла свою кость, а этот взялся за свою.

Тем временем лампа окончательно погасла, и внезапно кошачьи глаза вспыхнули таким ярким зеленым пламенем, что свет его заполнил собою весь зал. От потрясения я упал со стула. Кот задрожал, мышь отпрыгнула, и оба они со страхом уставились на меня. Один застыл на своем месте, другая на своем. В ночной тишине послышались цокот лошадиных подков и шелест катящихся колес, и я понял, что это господин Гейсслер возвращается с прогулки. Я окликнул его, но он не отозвался.

Господин Грейсслер не отозвался, и я растянулся на полу, задремал и под конец даже заснул. Еще не рассветало, когда я услышал громкие голоса слуг и служанок, которые пришли убирать ресторанный зал. Увидев меня, они испуганно застыли с метлами в руках, но тут же начали пересмеиваться и спрашивать друг друга, кто это такой, что лежит здесь на полу. Появился официант и сказал:

– Это тот, который просил целую буханку.

Я с трудом поднялся. Одежда на мне была вся в грязи, голова тяжелая, в горле пересохло, на зубах темный налет от голодной слюны. Я постоял немного и вышел из гостиницы. С улицы на улицу, пока не дошел до своего дома. Все это время у меня перед глазами стояли письма, которые вручил мне доктор Нееман, чтобы я отправил их по почте. Но то был первый день после субботы, когда почта не работала в полную силу и чиновники принимали только те отправления, которые они сами признавали срочными. Поэтому я вернулся домой, помылся и пошел купить себе еду. Одинок я был тогда, жена и дети жили за границей, и вся забота о пропитании лежала на моих плечах.

Письмо

1

Весь тот день я сочинял письмо с выражением соболезнования семье господина Гедалии Кляйна, умершего днем накануне. Господин Кляйн был из числа известнейших людей нашего Иерусалима – человек знатного рода и из богатой семьи, ценимый властями и уважаемый простыми людьми, вдоволь наделенный и годами жизни, и всеми ее радостями. Дочерей своих выдал за ученых людей, сыновьям нашел богатых невест и вдобавок удостоился еще увидеть внуков и внучек – энергичных и сметливых, готовых делать все, что потребуется в Стране. В общем, достиг всего наилучшего в мире сём, хотя и в будущем мире ему наверняка тоже гарантировано все самое лучшее, поскольку он завещал большие деньги на подаяния и прочие благотворительные дела.

Когда хорошие люди преуспевают в этом мире, это хорошо и для них, и для мира, потому что их преуспеяние убедительно говорит всем прочим, что быть хорошим хорошо, и все прочие видят, что всякий труд окупается и затраченные силы не затрачены впустую. Соответственно и уход преуспевших в жизни людей тотчас ощущается всем миром, и весь мир скорбит об их уходе. Вот и сейчас: родственники и друзья усопшего, служащие и помощники, крупные фирмы и благотворительные организации, торговые дома и банки, управляющие и администраторы, домовладельцы и мастеровые, маклеры и коммерсанты, писатели и учителя – все и каждый выразили свое глубочайшее прискорбие громко, публично, в каждой газете и на каждой стене. Журналисты соревновались в прославлении покойного, и если даже слегка преувеличивали, то само преувеличение доказывало, что покойный был большим человеком, ибо кого же хвалят журналисты, как не того, кто заслуживает похвалы.

Вот и я тоже оторвался от своей работы, чтобы выразить свое почтение скорбящим и написать им слова утешения, ибо я был коротко знаком с господином Кляйном и приятельствовал с ним на протяжении тридцати последних лет. Как это получилось? Тридцать лет назад, когда я только приехал в Страну, не располагая ничем, кроме любви к ней и готовности работать для нее, я отправился к господину Кляйну попросить у него совета, потому что был наслышан о нем как об отзывчивом человеке, у которого можно получить и добрый совет, и полезное наставление. Но господин Кляйн, будучи, как всегда, озабочен общим благом, не имел времени заниматься каждым просителем в отдельности и потому уклонялся от встречи со мной всякий раз, когда я приходил. Однако несколько лет спустя, когда я женился на девушке из хорошей семьи и приобрел собственный дом, он приметил меня и стал относиться ко мне весьма приятельски и с такой симпатией, как будто мы с ним дружили уже многие годы. Он предпочитал меня моим соседям, часто заходил ко мне в дом и даже упрекал меня, напоминая: «Не ко мне ли первому ты пришел сразу по приезде в Страну, а теперь не показываешься у меня». Что я пришел к нему первому, он помнил, а что он не встретился со мной – забыл, поскольку был важным общественным деятелем и трудился на благо всех людей, и потому ему казалось, что он занимался также и благом каждого отдельного человека. Таково уж обыкновение всех, кто трудится на общественном поприще, – смотреть на каждого отдельного человека так, будто все они трудятся именно ради него. И я тоже ощущал себя с ним так, словно получил от него помощь. Всякий, кто просит помощи у ближнего, даже и не получив таковой, все равно чувствует себя душой и телом связанным с этим человеком, как будто чем-то ему обязан.

В те годы, когда господин Кляйн приблизил меня, он уже оставил дела и занимался исключительно своим телом, пользовал его минеральными ваннами и лекарствами и каждый день прогуливал на свежем воздухе, но даже во время прогулок не забывал о нуждах ближних, как тот хозяин, что, обходя свои владения, по пути выясняет, в чем нуждаются его люди. И потому, гуляя, подзывал к себе всех, кто попадался ему по дороге, как это делают те, кто привык к компании и не любит гулять в одиночку. Много раз он приглашал и меня, и мы подолгу гуляли вместе. Мне несвойственна похвальба, но этим я готов похвастаться, потому что в подобных приглашениях проявлялось дружеское расположение господина Кляйна, который во время таких прогулок неизменно давал себе труд рассказать мне обо всем, что происходило в Иерусалиме за время его, господина Кляйна, жизни в этом городе. Иногда он возвращался к уже рассказанному, как всякий старик, которому дороги его воспоминания, а иногда немного их менял, соответственно времени и потребностям.

Ходили мы так, бывало, по улицам и кварталам Иерусалима, господин Кляйн – прямой, как кедр, и я – качаясь, как тростник, и он на ходу поднимал свою палку, и показывал мне тот или иной дом или развалюху, и рассказывал, сколько денег было угроблено на этот дом и сколько раз он переходил из рук в руки – от банка к банку, от маклера к маклеру, от кредитора к кредитору, – и при этом все еще остается под вопросом, принадлежит ли он тому, кто купил его последним, и окончательно ли он ему продан, поскольку в трактате «Баба Кама», где перечислены десять особых правил в отношении Иерусалима, одно из них говорит, что в Иерусалиме всякий проданный дом возвращается хозяину на юбилейный, пятидесятый год.

И вот так в каждом квартале он рассказывал мне, сколько людей разорилось в этом месте и сколько еврейских денег здесь кануло безвозвратно, как в бездну. Как кануло? А так – когда какой-нибудь еврей хотел приобрести себе кусок земли, посредники тут же повышали цену на этот участок. Что же делал в таком случае еврей, этот упрямец из упрямцев? Сначала кричал: «Не бывать мошенничеству!» – а потом шел к хозяину земли и предлагал ему больше. Беда, однако, в том, что посредники тоже были евреи и тоже упрямцы из упрямцев, и они шли к тому же хозяину и добавляли ему против прежней цены. И так оно продолжалось, пока крупица земли не становилась на вес золота, так что люди скромного достатка поневоле отказывались от покупки и уходили разочарованные. И если бы не он, не господин Кляйн, тут так и не появилось бы ни одного еврейского дома, ни тем более квартала. А при чем тут он? Ой, это целая история внутри истории, и каждая такая история больше, чем весь земной шар, тысячи и одной ночи не хватит, чтобы рассказать хотя бы одну из них.

И точно так же, как господин Кляйн рассказывал мне, как строился еврейский Иерусалим, он рассказывал мне и обо всей Стране и ее больших людях. «Ведь как оно в природе вещей?» – вопрошал он. Всякий большой поначалу бывает маленьким, таким маленьким, как новорожденный на обрезании, и поэтому ему нужен сандак, то есть восприемник, который будет его держать на руках, а проще говоря, чтобы маленький человек стал большим человеком, ему поначалу нужен наставник и покровитель, и вот он, господин Кляйн, удостоился быть таким наставником у многих самых больших людей в нашем государстве.

В тот год, когда господин Кляйн умер, точнее – уже за полгода до его смерти, я несколько отдалился от него географически, потому что он жил в городе, а я переселился в квартал, далекий от центра, и если даже приезжал в город по делам, то мне как-то не случалось его видеть. Поэтому теперь, когда он умер, я сказал себе, что нужно обязательно послать соболезнование его близким.

2

Однако едва я сел писать, оказалось, что я не представляю, кому писать, потому что из всех домашних господина Кляйна я знал только одну из его дочерей, да и та никогда не обращала на меня внимания, считая человеком незначительным, ибо помнила те первые дни, когда я обивал пороги их дома и ее отец меня ни разу не приветил, но не знала, что с того времени господин Кляйн совершенно изменил свое отношение ко мне. И все же препоясал я, высокопарно выражаясь, чресла разума своего и мало-помалу сочинил слова соболезнования, а потом отложил свое письмо до завтра, чтобы перечитать на свежую голову.

Тяжело было у меня на душе, и тоска томила. Мною всегда овладевает тоска, когда что-то отвлекает меня от работы. Есть люди, умеющие делать много дел одновременно, и их это нисколько не страшит, но я, едва отвлекусь от своего дела, тотчас начинаю тосковать, словно опустевший книжный шкаф, из которого извлекли все книги, или пустое поле, которым овладели муравьи. Полтора года тому я отстранился от всех иных занятий, чтобы полностью отдаться обдумыванию творений наших последних мудрецов. Я отказался от преходящих радостей жизни и даже сократил время сна. Но те прекрасные сны, в которых я витал теперь наяву, никаким сновидцам и во сне не снились. Перед моими глазами вставали давно миновавшие дни и исчезнувшие селения, какими они были в те времена, когда весь еврейский народ жил в страхе Божьем и был горячо предан Торе. А порой мне даровано было воочию увидеть великих людей Израиля, ученых знатоков Торы тех поколений. И даже если мне не удавалось сполна постичь глубину их слов, я удостаивался ощутить аромат их мудрости. Да, были, были у нас славные времена, когда народ знал своих отцов и праотцев и были у него судьи и цари, наместники и правители, полководцы, провидцы и пророки, Маккавеи и мужи Великого Собрания, таннаи и амораи, савораи и гаоны, мудрецы Талмуда и толкователи Галахи[27], поэты и песнопевцы – люди, которые умножали славу Израиля во всем мире и погибали во имя веры. А более всего были мне по сердцу последние из наших великих учителей. Подобно ребенку, что стоит в субботних сумерках и утешает себя мыслью, что суббота еще немного задержится и не уйдет от него, так я утешал себя словами наших последних учителей, которые еще сохраняли в себе отблеск уходящей Торы. Из-за любви к этой уходящей из нашего народа Торе я сидел, и читал, и размышлял до второй стражи и отходил ко сну с надеждой, что Всевышний, благословен будь Он, проявит милость Свою и поднимет меня завтра для продолжения моих занятий. И вот теперь пришла история с этим письмом и оторвала меня от моих занятий.

Взял я книгу, чтобы успокоить душу словами Торы, но выскользнула книга у меня из рук и упала на пол. Поднял я ее, и снова открыл, и забыл, зачем открывал. А когда вспомнил и посмотрел, все буквы беспорядочно запрыгали перед моими глазами и ни за что не хотели собраться во что-то осмысленное. И мои мысли тоже беспорядочно переносились от одного к другому, пока не вернулись к господину Кляйну. Перед моими глазами встал тот господин Кляйн, с которым мы столько гуляли по улицам и кварталам Иерусалима, и я подумал – выйду-ка я из дома, погуляю немного и, может, снова приду в себя.

3

Не успел я перейти улицу, как господин Кляйн похлопал меня по плечу и спросил: «Куда и откуда?» – «Да вот, вышел немного погулять», – ответил я ему. Он погладил свою красивую ухоженную бороду и сказал: «Я тоже вышел, чтобы погулять. Раз уж так, погуляем вместе».

Солнечные дни давно миновали, и дул холодный ветер. Дожди еще не начались, но тяжелые тучи на небе уже пугали приближением зимы. Господин Кляйн был закутан в красивую шубу, и серебристый лисий воротник спускался на его плечи и охватывал шею. В руке у него была красивая палка с серебряным набалдашником. Седые волосы и белоснежная борода господина Кляйна сияли, как серебряный набалдашник в его руке, а лицо в обрамлении мехового воротника сверкало, как отполированная медь.

Я начал было извиняться, что уже несколько дней не показывался у него, но он поднял палец, приложил его к губам, как человек, который хочет говорить сам, а не слушать собеседника, и тут же начал свою речь. Думаю, обратись к нему сейчас райская птица, господин Кляйн и тогда бы не сделал паузы. Он опять рассказывал мне о многом из прошлого, а еще больше намекал, и из всех его слов проистекало, что если бы не он, поднявший Иерусалим из праха, то здесь и зернышка не было бы курице клюнуть.

Солнце вдруг вырвалось из-за туч, поднялось над вершинами гор и окружило скалы золотистым сиянием. И тем же золотом сверкнули на солнце борода господина Кляйна и набалдашник его палки.

Так мы шли – он все говорил, а я слушал. А тем временем на улице опять потемнело. И дома скрылись в густой тени. Мимо нас торопливо, как обычно перед дневной молитвой, шли какие-то старики и старухи, с удивлением оборачиваясь на господина Кляйна и беззвучно шевеля губами. И я тоже с удивлением смотрел на них, потому что и внешностью своей, и одеждой они были почему-то непохожи на обычных иерусалимских стариков.

Так мы обошли несколько кварталов и опять вернулись к моему дому. Я испугался, что господин Кляйн захочет подняться ко мне, ведь то письмо с соболезнованиями, которое я написал его дочери, все еще лежало, открытое, на моем столе.

Меня охватила дрожь.

Он быстро взглянул на меня. Видно, мое лицо исказилось, потому что он спросил: «Вас что-то тревожит?» Я опустил голову и промолчал. Он сказал: «Я вижу, вы дрожите». Я понял, что невозможно, оставаясь в рамках приличия, объяснить ему, почему я дрожу, и сказал: «Я видел вчера во сне своего деда». Он спросил: «Ваш дед умер?» Я кивнул: «Да, вот уже несколько лет, как он приказал долго жить». Он сказал: «Так что же?» Я сказал: «Пожалуй, пойду в синагогу и поставлю свечу». Он потер ладонью лоб и сказал: «Вы напомнили мне, куда я шел! – Потом протянул палку, описал ею в воздухе некое подобие круга и сказал негромко: – Ведь я тоже шел в синагогу».

Я подумал: «Как же он будет произносить “Кдуша” и “Барху”[28] и отвечать “Амен”? Разве он не боится, что все признают в нем мертвого и он опозорит себя? Была ведь уже история с мертвым кантором, который пропускал Святое Имя в своей молитве, потому что мертвый не смеет произнести Имя Божье, и однажды случился в той синагоге мудрец, который понял по пропущенному, что кантор этот мертв, и, поскольку мертвым не положено славить Господа, осмотрел его внимательно, увидел, что Святое Имя пришито к его руке, вынул нож, резанул по мертвому телу и изъял из него Святое Имя. Тело тут же упало, и тогда все увидели перед собой прогнившую плоть».

По счастью, господина Кляйна не интересовали эти мои размышления, он себе шел и шел вперед. Истинно великий человек, господин Кляйн, если решил что-то сделать, не обращает внимания на других.

Я следовал за ним, то и дело останавливаясь, в надежде, что Господь пошлет ему по пути какое-нибудь дело и этим отвлечет его мысли от синагоги. Он увидел, что я медлю, улыбнулся и сказал: «Если б вы уже не сказали мне, что ваш дед умер, я решил бы, что это он следует за мной». Я хотел ответить ему что-нибудь, но не знал, что сказать. Сказать правду было невозможно, а больше мне ничего не приходило в голову.

В домах вдоль улицы уже зажглись светильники. Их слабый свет пробивался из зарешеченных окон. Я собрался с духом и выговорил: «Время дневной молитвы уже миновало». Он тоже глубоко вдохнул и произнес: «Жарко мне, нет, не так, а…» Потом еще плотней запахнул шубу, начал нащупывать дорогу палкой, как слепой, и сказал: «Гляньте, пожалуйста, нет ли здесь синагоги. Ага, вот она, здесь…»

Молящиеся стояли молча, склонив головы и повернувшись лицами к стене. Господин Кляйн пошел вперед, а я остался стоять у входа. Такие важные люди, как господин Кляйн, всегда проходят вперед, куда бы они ни пришли. Какой-то старик повернулся и посмотрел на меня. Господин Кляйн все шел, нащупывая себе дорогу палкой, и та дрожала в его руке. Стар он был, и его руки тряслись от старости.

Тихий свет струился из четырех-пяти укрытых светильников – медных, глиняных и оловянных. Нездешний покой был разлит в комнате. Молившиеся один за другим заканчивали свои молитвы и отходили от стен, но кантор все еще не начинал завершающее «Кадиш титкабель»[29], ожидая, пока закончит молиться последний из присутствующих.

Я скосил глаза, чтобы посмотреть, кого он ждет, и увидел старика, стоящего в юго-восточном углу и глубоко погруженного в молитву. На нем была меховая шуба, которая закрывала его по горло, а лица я не видел, потому что оно было повернуто к стене. Но я видел его изможденные плечи. То были плечи, которые Господь, благословен будь Он, избрал, чтобы возложить на них мудрость своей Торы. Я почувствовал, что сердце мое будто тает в груди. Вот ведь, оставил нам еще Господь людей, которые радуют нашу душу.

Старик повернулся лицом ко мне, и я увидел, что это один из тех знатоков Торы, тех гаонов былого времени, книги которых я изучал последние полтора года. Я торопливо подошел к нему и стал рядом. Я знал, что так не принято, но не мог побороть себя. До сих пор удивляюсь, откуда во мне появилась такая решимость.

Господин Кляйн похлопал меня сзади по плечу и сказал: «Пошли». Я еще раз с волнением глянул на великого мудреца и пошел следом за господином Кляйном.

На выходе нам встретился габай[30], и господин Кляйн бросил меня и повернулся к нему. А тут и старый гаон вышел из синагоги. Шел, как обычно, не глядя ни вперед, ни назад, ни по сторонам, и погруженный в Тору, не видел ничего, кроме Торы. Но я вдруг увидел, что на его пути зияет глубокая яма. Откуда? Пока он сидел там, и учил, и стоял, и молился, дети играли перед синагогой, выкопали себе для игры яму да так и не засыпали.

Бросился я к нему и склонился, чтобы он оперся на меня и перешел эту яму. Но он, погруженный в слова Торы, не обращал внимания ни на яму, ни на меня, поспешившего ему на помощь. А я не мог позволить себе крикнуть, чтобы предупредить его об опасности, потому что боялся оторвать святого человека от размышлений, вот и стоял рядом с ним, точно столб, или пень, или иной неодушевленный предмет. К счастью, Всевышний в последнюю минуту надоумил праведника опереться на меня. Тело его было легким, как у ребенка. И тем не менее я знал, что буду помнить эту невесомую тяжесть до тех пор, пока земля не покроет мои глаза.

4

Я вернулся домой и зажег лампу. Потом открыл окно и присел отдохнуть. Повеял легкий ветерок и сбросил мое письмо на пол к моим ногам. Я глянул на пол, на свои ноги, на письмо, и мне стало лень его поднимать. От сильной усталости все мое тело словно застыло. Я встал, через силу разделся и забрался в постель. Лежал и вспоминал те странные события, которые пережил в этот день, и того мудрого праведника, которого увидел в синагоге, и понял, что сегодня со мной произошло что-то очень важное и большое. Такое большое, что ничего большего в моей жизни уже не сможет произойти. Не могу сказать, радовался я этому или печалился, знаю только, что испытывал какое-то необыкновенное волнение, которое нельзя было описать ни словом «радость», ни словом «печаль». Покинь душа моя сей мир в эту минуту, я бы ни о чем не сожалел.

Лежал я и думал: почему люди боятся смерти? Шепнули мне: «Подними одеяло». Пальцы мои наполнились тем самым волнением, которое нельзя назвать ни радостью, ни печалью, и это же волнение стало расходиться по всему моему телу, к плечам и дальше, до самого затылка. Я все еще находился в этом мире, но твердо знал уже, что, стоит мне поднять одеяло и натянуть его на голову, как я в то же мгновение смогу вступить туда, в другой мир. Блаженный миг, да удостоятся его все те, кто желает мне добра.

Снова подул ветер, подхватил мое письмо и начал им играть. Я подумал: умри я сейчас, никто его так и не пошлет. Я отбросил одеяло и поднялся.

Луна заглянула в комнату и осветила ее. Бледноватый свет лег на листок, упавший на пол. Я поднял правую руку и начертал в воздухе подобие окружности. Когда я снова открыл глаза, мне послышался голос птицы, чирикающей за окном. Она почуяла меня и замолчала. Потом чирикнула еще раз и вспорхнула с ветки.

Все мое тело наполнилось такой сладкой усталостью, которой нет подобных. Сами кости словно растворились, и на душе стало необычайно легко Хотя я все еще пребывал в объятьях перин, подушек и одеял, мне казалось, что я не лежу между ними, а сам стал одним из этих предметов, таким же недвижным и молчаливым. Я закрыл глаза и затих.

С улицы послышались людские голоса. Прошла шумная компания арабов, перекрикиваясь так громко, будто они ссорились друг с другом. Тишина улицы еще более усиливала эти звуки. Я натянул одеяло на голову, но крики пробивались ко мне даже сквозь одеяло. Кончился мой покой. Я отбросил одеяло и поднялся. Вспомнил было о письме, поднял его с пола и даже разложил перед собой на столе, но тут же убрал и взял вместо этого книгу, которую изучал в эти дни. Начал читать, но и читать не получалось тоже. Я отложил книгу и решил записать новые мысли, пришедшие мне в голову накануне, как это делают некоторые изучающие Тору, занося в свои записные книжки пришедшие им в голову новые толкования или комментарии. Положил перед собой чистый лист, обмакнул перо в чернила и стал припоминать, какие же мысли я хотел записать. Час спустя я все еще сидел перед чистым листом. Если не считать тени пера, не было на бумаге ни единого иного очертания. Склонился я над пустой страницей, глянул тоскливо на тень пера, которая переплеталась с тенью моих пальцев, и подумал – вот, еще один вид встретился с другим, от него отличным видом, и это слияние тоже не дает потомства.

Я поднялся, достал те страницы, которые написал несколько дней назад, и начал их перечитывать. И по мере чтения писательский зуд будто снова проснулся в моих пальцах. Сладкое, трепетное предвкушение работы охватило меня, и я протянул руку к лежавшему на столе листу бумаги. Но только я стал облекать мысли в слова, как тут же эти мысли стали растворяться и таять, словно снежная баба у ребенка: слепил он ее из снега и хочет теперь нарядить в подходящую одежду, а пока он ее наряжает, сама она тает.

Я снова перечитал написанное в предыдущие дни. Поначалу мне показалось, что сейчас я улавливаю какой-то смысл, и я снова схватился за перо. Но оно и на этот раз отбросило лишь свою слабую тень на чистый лист бумаги.

Тяжело было мне сидеть вот так, без всякого дела, и я начал искать себе какое-нибудь занятие. Принялся было отряхивать книги от пыли, но как только начал чистить первую, тут же пожалел, что трачу время впустую – ведь за то время, что у меня займет отряхнуть книгу, я могу с большей для себя пользой ее почитать. Но как только я взялся читать, все снова вернулось на круги своя. Слова, которые в иное время могли бы меня воодушевить, теперь рассыпались в пыль в моем сознании. Так прошел один час и другой, я все пытался открыть свое сердце словам Торы, а оно, мое сердце, возвращало мне какие-то пустые слова.

Я снова вернулся к своей рукописи и решил переписать то, что написал за последние недели. Блеснула надежда, что по ходу дела появятся у меня какие-то добавления. И верно, труд мой не пропал втуне – перо словно само собой так и летало по бумаге и всё добавляло и добавляло к написанному. Но, закончив и перечитав свои добавления, я понял, что все они не по делу и никакого смысла в моем писании нет. Я поднял ручку и стал чертить ею бессмысленные круги в воздухе. И тут мне вспомнилось, что я хотел зажечь свечу в память об умершем деде. Я встал и оделся, чтобы пойти в город. Перед тем как выйти, я еще раз перечитал свое письмо и увидел, что оно ничем не хуже всех других таких же выражений сочувствия. Если уж своим друзьям, удостоившимся упоминания в Писании, Иов сказал: «Как же вы хотите утешать меня пустым?»[31], – то какие еще слова можем написать мы? Я положил письмо в конверт, чтобы по пути отправить.

Добрался я до города и стал бродить из улицы в улицу, из переулка в переулок, пока не вышел ко двору той синагоги, где был вчера с господином Кляйном, и услышал доносившийся со двора голос, который произносил слова молитвы «Кдуша».

Я зашел во двор и спросил, где тут синагога.

Какая-то девушка ответила мне:

– Тут нет синагоги.

Вышла из дома старушка и спросила:

– Что ищет господин?

Я объяснил.

Она вздохнула и сказала:

– Здесь нет синагоги.

Я воскликнул:

– Но ведь я был здесь вчера!

– Вчера? – Она хлопнула себя по лбу и сказала: – Благословен напоминающий забытое! Теперь я припоминаю – когда я была ребенком, люди указывали на это место и говорили, что когда-то тут и впрямь была большая синагога и в ней читали Тору и молились, но потом, за многие грехи наши, разорили ее дотла и она исчезла.

Я простился с ней и пошел в сторону другой синагоги.

Эта другая синагога была построена много-много лет назад. Говорят, что ее построили с помощью тогдашнего царя Идумеи[32]. Предки этого царя когда-то разрушили Иерусалим, а он помог отстроить его, и сказано у мудрецов того поколения, что, когда придет праведный мессия, он будет молиться именно в этой синагоге. Одни говорят, что мудрецы сказали это о самом мессии, тогда как другие говорят, что они имели в виду царя Идумеи, который перейдет тогда в еврейство и будет молиться в этой синагоге. Мне самому более справедливыми представлялись слова тех, кто полагает, что это сказано о мессии, ведь в грядущем мире евреи не будут принимать в свои ряды новообращенных. И еще рассказывают, что после того, как эта синагога была построена, изо всех стран прислали в нее книги, и семисвечники, и занавеси, и самые ученые мужи Иерусалима возвышали ее своими молитвами и изучением в ней Торы. Сегодня, однако, дом этот Божий опустел, со стен его осыпается штукатурка, мебель изломана, книги изорваны, и занавесы истрепались, и семисвечники покрыты грязью, и давным-давно умерли все те мудрецы, что некогда изучали здесь Тору. С трудом собирается тут даже малый миньян, чтобы вознести свою жалкую молитву.

Я вошел. Внутри, перед шатким столиком, сидел слепой старик. Он читал шепотом стихи из Псалмов и раскачивался им в такт.

Я спросил:

– Где тут служка?

Он сказал:

– Я здесь за служку.

Я попросил его зажечь поминальную свечу в память о моем деде.

Добрая, светлая смешинка сверкнула в его слепых глазах, и он кивнул мне.

– Я зажгу, – сказал он.

Он направился к канторскому пюпитру, взял стеклянный стакан, поднял его против света и налил в него масла. Потом нащупал фитиль, вставил его в стакан, а сам стакан снова поставил на пюпитр. Повернулся ко мне и сказал:

– Зажгу ее к молитве.

Я вытащил из кармана четыре мелкие монеты и протянул ему. Он взял три и оставил одну в моей ладони.

Я сказал:

– Я дал четыре.

Он кивнул и сказал:

– Я знаю.

Взял у меня четвертую монету и положил в ящичек для пожертвований.

Я сказал:

– Господин избегает четных чисел?

Он улыбнулся и ответил:

– Хорошо ящику для подаяний, когда в нем что-то звенит.

Я поцеловал мезузу[33] и вышел.

Утром следующего дня я вернулся было к изучению древних книг, но меня не покидало смутное беспокойство. Я отложил книги и подумал: «А ведь если бы я настойчивей искал ту синагогу, я бы, наверно, ее нашел». Я понимал, что эта мысль пришла мне в голову специально, чтобы заморочить меня и отвлечь от работы, и тем не менее не мог уже думать ни о чем другом. Я сидел за столом и напряженно пытался припомнить лица молящихся, которых видел там вчера. Но кроме того гаона не мог припомнить ни одного человека. И даже он, казалось мне теперь, не очень был похож на знакомое мне изображение в книге.

Я попытался вернуть себя к работе, вызывая в памяти истории о том, как увлеченно размышляли эти последние мудрецы над Торой. Вспомнить хотя бы рабби Иегошуа Фалька[34], к которому ученики однажды пришли позже назначенного. Он спросил, почему они опоздали. Они ответили: «Мы боялись выйти из-за сильного холода». Он хотел посмотреть на них, стал поднимать лицо от книги и увидел, что его борода примерзла к столу. «Вы правы, – сказал он им, – сегодня холодновато». Или вот история рабби Яакова Эмдена[35], который велел своему прислужнику каждый час громко объявлять: «Ой, уже целый час прошел!» – чтобы рабби Яаков задумался, изменил ли он за этот час что-нибудь к лучшему в этом мире.

Увы, примеры праведников мне не помогали. И поскольку я сидел без дела, мозг мой начал порождать самые странные мысли. Мне вдруг опостылели мои занятия и показалась никчемной вся моя работа. Уместно ли изучать покойных мудрецов в такое время, когда вся Страна в процессе обновления и новые люди возрождают ее своим трудом?

Я одернул себя и повторил вслед за рабби Леви: «Каждый пусть копается в своем мусоре»[36]. С этими словами я вернулся к чтению отложенной книги – и опять не нашел в ней удовлетворения. С тоской вспоминал я те дни, когда с великой радостью трудился над Торой, но даже эти воспоминания не могли побудить меня к действию.

Я попробовал растолкать себя с помощью всяких будничных дел. Сначала задумал расставлять книги. Сегодня расставил их по времени написания, завтра стал переставлять по темам, послезавтра – по алфавиту. Потом стал приготавливать себе красивые записные книжки, чтобы записывать свои мысли, а также другие письменные принадлежности. Словом, каждый день придумывал себе какое-нибудь новое дело. Но не успевал я его выполнить, как оно мне надоедало.

Вспомнилось мне, что за те полтора года, что я занимался последними учителями, накопилось у меня много писем, а также великое множество книг и брошюр, в которых я совершенно не нуждался. Сейчас, когда я не мог работать, самое время было пересмотреть всю эту почту. Отложил я книги, и брошюры, и все пустяковые, ненужные послания и обратился к письмам нескольких друзей, которых, уезжая, оставил в Польше и Германии и которые оплакивали теперь в письмах ко мне свою жизнь в изгнании и торопили меня помочь им выбраться в Страну Израиля.

Схватился я рукой за край стола и говорю себе: «Ну как я могу им помочь, ведь у них нет денег на жизнь, чтобы предъявить властям при въезде?!»

И уж не знаю, наяву или во сне, в мечтах или в воображении, а может, не во сне и не в воображении, но рисуется мне история некого еврея, который вот так же хотел переехать в Страну Израиля и тоже не имел той тысячи лир, которую нужно предъявить властям, чтобы получить разрешение на въезд. Были у него жена, и сыновья, и дочери, и скитался он с ними по белу свету несколько лет, пока добрались, наконец, до Страны Израиля, а тут пограничники не впустили их. Упали они на землю перед пограничными воротами и плакали. А потом усталость взяла свое, и они задремали. Поднялись окрест них деревья, и укрыли их от сторонних глаз, и они спали, сколько спалось. И вот просыпаются они, и отец говорит сыну: «Возьми монету и пойди купи хлеба». Тот идет и видит: вокруг люди пашут и сеют, и нигде ни одного пограничника и ни одного солдата. Он возвращается и рассказывает отцу. Тот берет жену и всю семью и идет с ними в Страну. А люди в Стране смотрят на них с удивлением – ведь они думали, что все изгнанники давно уже вернулись и не осталось в изгнании ни единого еврея. И этой семье сразу же выделяют жилье, и продукты, и поле, чтобы пахать и сеять. Этот человек начинает доставать мелочь, что у него была, чтобы им уплатить, а ему говорят: «Это что за железки?» Он говорит: «Железками вы это называете? Да будь у меня тысяча таких железок, я бы уже давно жил среди вас». И тут все вокруг начинают смеяться: «Из-за этих железок не давали евреям войти в Страну?! Как же глуп был тот мир, если из-за железок и бумажек так мучили человека!»

Размечтался я, а письма друзей всё лежат передо мной, и я понимаю, что должен ответить на эти письма. Протянул я руку за пером, положил перед собой чистый лист бумаги и начал отвечать. Начал отвечать, а кроме приветствия и извинения ничего у меня не получается. Вот так – Тору изучать я не могу из-за душевного расстройства, дома сидеть не могу из-за уныния и тоски. Что же мне делать? Поднялся я снова и вышел еще раз побродить по улицам Иерусалима.

5

И вот иду я по иерусалимским улицам. Иерусалим, который веками был безмолвен, теперь неожиданно обрел голос. Автобусы и автомашины несутся сломя голову, словно бесы гонятся за ними по пятам, и рев моторов сотрясает небеса, прохожим только и остается, что увертываться, иначе попадут под колеса. И на каждой улице, на каждом углу полным-полно британских солдат и полицейских, да море красных, как кровь, турецких фесок вокруг, и горящие темной ненавистью глаза повсюду. И сыны Сиона тоже попадаются кое-где – одни вышагивают в бархате и атласных нарядах, а другие – вконец обнищавшие.

И насколько изменились улицы Иерусалима, настолько же изменились и его дома. Хоть не все еще пророчества об этом городе исполнились, но некоторые из его строений уже поднялись из развалин. Господь, благословен будь Он, воссоздает любимый город любыми путями, даже с помощью иноверцев, даже посредством подрядчиков. И есть уже дома такие высокие, что чуть не до самого неба. Раньше, когда евреи видели себя малыми и ничтожными, Господь словно все семь небес прогибал, чтобы быть к ним поближе, а нынче, когда они сильно возгордились и Господь удалился от них, они сами строят себе башни до небес.

И есть уже в Иерусалиме другие дома, в которых можно найти все, чего душа желает, а также все, чего она не желает, вроде магазинов, где продают такие вещи, что никто не знает даже, для чего они предназначены, а также банков, и кафе, и игорных домов, и ночных клубов. Выпала тебе тяжелая ночь, и ты не знаешь, как ее перебыть, бери в банке в долг и иди себе в кино, или в кафе, или в любое иное злачное место. А если тебе невтерпеж ждать до вечера, стань в сторонку на тротуаре и слушай задаром музыку из граммофонов. Вот придет пророк Илия, светлой памяти, известить людей об Избавлении, – дай Бог, чтобы они услышали его сквозь рев своих автомобилей да вопли граммофонов.

И вот стою я перед таким большим домом, а в нем что ни помещение, то магазин – тут тебе кресла и диваны, а там тебе чашки и стаканы, тут браслеты, а там корсеты, тут мужские пальто, а там женские манто, тут для детей мороженое, там для дам пирожные, и над всеми входами вывески висят, на всех семидесяти языках извещают, чем тут торгуют или чем угощают. И все это здание – сплошь шум и суета, чужестранная какая-то суета.

А ведь это Иерусалиму сказал некогда Господь через пророка Исайю: «И сделаю окна твои из рубинов и ворота твои – из жемчужин, и всю ограду твою – из драгоценных камней»[37]. Иными словами, намерен был Господь, благословен будь Он, украсить Иерусалим драгоценными камнями и жемчугом. И даже сейчас уже могли бы люди провидеть ту грядущую красоту, хотя бы в тех удивительных переливах красок, что на окрестных горах и скалах, да вот эти новые большие дома в центре всю эту красоту заслоняют.

Так бродил я по иерусалимским улицам, не ведая, куда и зачем иду, и когда вспоминал о той синагоге и о стариках, которых там видел, то знал уже, что не найду ее и не увижу их больше.

Но я видел иные, новые лица. То были недавние эмигранты из Германии. Где их почет, где их богатство, где их мудрость, где их сила? Люди, некогда возвысившиеся чуть не до подножья Божественного Присутствия, ныне бредут, согнувшись под бременем тягот и забот. Вот так оно с нами – Господь, благословен будь Он, время от времени вспоминает с благосклонностью о каком-нибудь из колен Израилевых в той или иной стране и ниспосылает этому колену возвышение и почет, чтобы они могли помочь другим своим братьям, а они приписывают полученное от доброты Его самим себе, своим заслугам и своим достоинствам да еще хозяевам той страны, где они живут, которые наградили их благожелательными законами за то якобы, что они лучше и честнее всех своих собратьев в других странах. И как только Господь, благословен будь Он, видит такую картину, он словно бы отворачивает лицо Свое от этого племени, и тут же приходят самые злобные и жестокие из иноверцев и истребляют ненавистных им евреев своей страны, и те обращаются в прах и пыль.

Один знакомый из числа этих немецких эмигрантов встретился мне по дороге, и я остановился и спросил, как его дела.

Он тут же принялся сызнова рассказывать мне все то, что уже рассказывал во время прошлой нашей встречи, – о том, что сделали с ним эти мерзавцы там, в Германии, сколько страданий они ему причинили, и сколько денег они у него забрали, и как, в конце концов, он бежал с женой и сыновьями, ничего не сумев с собой захватить.

Я утешал его точно так же, как и при нашей первой встрече, и сказал ему:

– Твое счастье, что в конце концов ты оказался здесь, в Стране Израиля, – ведь теперь над тобой не властна никакая злобная рука.

Но как только я упомянул Страну Израиля, он тотчас начал жаловаться на нее и на ее жителей, на их обычаи и их поведение. Комната у него величиной с маслину, а хозяин, скотина, обнаглел вконец, дерет за нее, как за роскошный дворец, простая служанка ведет себя, как дворянка, рабочие набрались социалистических идей, а богачи, знай, грабят несчастных людей. Телефоны не звонят, а дребезжат, дети не говорят, а визжат, повсюду слышишь одну только брань, пиво не пиво, а какая-то дрянь, в синагогах люди плюют, в магазинах орут, на улице объясняются руками, на работе бездельничают часами, на каждом углу попрошайки, политики здешние – гнусная шайка, все до единого такие идиоты, что это не лезет ни в какие ворота, а местные общественные деятели – только о своем кармане радетели. А комары, а мухи, а эта жара – что в будни, что в субботу, с самого утра. А уж с мертвыми на Масличной горе такое творится, что в самом страшном сне не приснится. Короче, ничего нет хорошего – ни дома, ни на улице, ни на земле, ни в небе, горько телу и страдание душе.

Говорю я ему:

– Сказано в Писании: «Увидишь благоденствие Иерусалима»[38]. Поэтому пристало человеку из народа Израиля видеть хорошее в Иерусалиме, а не возводить на него хулу. – И еще сказал я ему: – Возможно, ты слышал от здешних стариков, сколько бед навалилось на их отцов в Стране Израиля, ведь Страна была в ту пору разрушена, и злые болезни овладевали ими, а когда они выбирались из одной беды, приходила другая, еще страшнее первой, но, видишь, они не обращали внимания на беды, они радовались жизни в Стране и посылали хвалу и благодарение Творцу миров за то, что Он избрал нас из всех народов, чтобы дать нам Страну Израиля.

Он вынул папиросу изо рта и сказал:

– Эти? У них Бог был в душе.

Я сказал шепотом:

– Он и сейчас есть.

Он сказал:

– Но не среди нас.

Я сказал:

– Спросили одного праведника, где пребывает Господь, благословен будь Он. Сказал он: «В любом месте, куда дают Ему войти, там Он пребывает».

6

В те дни побывал я также и в нескольких новых районах Иерусалима, при закладке которых удостоился когда-то с радостью присутствовать. Увидел небольшие, наполовину покосившиеся уже дома, да и заселенные совсем не теми, кто начал строить их для себя, потому что по большей части начали их строить на деньги, взятые в кредит, но не смогли вернуть эти деньги, и налетели кредиторы, и продали эти дома другим людям. А ведь с этими новыми покупателями повторяется та же история, что с теми, кто строил. Берут ссуду в одном банке, потом берут в другом, чтобы выплатить в первом, а под конец приходят к тем, кто ссужает под большие проценты, а уж кто попадет в такие руки, больше не поднимается. Позволяют им жить в их собственном доме только до тех пор, пока они платят те проценты.

Как-то раз забрел я в тот из новых районов Иерусалима, который особенно хвалил мне господин Кляйн, потому что в свое время помог нескольким его жителям ссудой под низкий процент, на один или два процента меньше, чем обычно дают в банках. Иду я по улице, ряд домов справа, ряд домов слева, что-то вроде дороги тянется между ними, вся заросла сорняками и колючками, и поломанный автомобиль застрял в канаве. Некоторые дома так и стоят без штукатурки, другие покрыты известкой, а вид у них, вроде бы они покрыты мраморной плиткой, иные вообще наклонились, будто вот-вот упадут, потому что те, кто строил их для себя, экономили на фундаменте, ведь сделай они фундамент поглубже, им не хватило бы на самый дом. Земля Иерусалима привыкла к дворцам и храмам, легкие дома она не принимает, подкапывается под них, пока они не развалятся. И еще она делает так, что внутри домов вырастают кусты, а то и целые деревья, которые, посади их нарочно, требуют по своей привычке ухода, а тут появляются сами собой, и растут сами по себе, и расшатывают в доме пол и стены. Ей бы, земле этой, выращивать лучше сады и огороды вокруг домов, так нет – тогда только и вырастет немного овощей, если жильцы этого дома вскопают, и посадят, и будут поливать, да и тогда обнаружатся немедля злобные наши арабские соседи и зашлют своих коз на эти огороды. Талмуд рассказывает нам, что нашу страну разорил некогда злодей Тит, римский император, а тут мы видим, что ее разоряют козы. И еще неизвестно, от кого разорение больше.

Иду я по этому кварталу, а кругом тишина и покой, и ни единой живой души, если не считать коз, собак и кошек. У кого есть работа в городе, уехал в город, а у кого нет работы, что ему делать – пошел искать работу. А есть и такие, которые уже отчаялись найти работу и теперь сидят дома, распевают псалмы, учат Талмуд или читают «Эйн-Яаков»[39]. А что до женщин, то у одних есть что-то вроде лавочки в городе, а другие отправились на рынок купить овощей, потому что в двух овощных лавках, что в самом этом квартале, никаких овощей нет, хозяева этих лавок сами ходят по городу, пытаются ублажить своих кредиторов. А дети, где они? Те, у кого есть какая-никакая обувь на ногах, пошли в город изучать Тору, а у кого ничего нет, играют со своими братьями дома, потому что начались дождливые дни, и, если у кого рваная одежда и нет никакой обуви, тот уже не может играть на улице.

Хожу я по этому кварталу вдоль и поперек и смотрю на убогие дома с беспомощно повисшими ставнями. На одном доме, в начале квартала, прибита жестяная табличка, когда-то на ней было, наверно, название улицы – по имени благотворителя, – но за два-три года зимние дожди и ветры стерли след человека, который подарил свое имя иерусалимской улице, и не оставили тут ничего, кроме погнутой жести.

Пока я так ходил по улицам, вдруг взорвалась тишина квартала и в него въехал автобус, набитый деловыми людьми из города. Вышли эти люди из автобуса, размяли кости и пошли кто куда: одни взимать налоги, другие собирать подаяния, а третьи смотреть здешние дома – какой из них стоит того, чтобы просить на него ссуду. Поскольку нигде не нашли, к кому бы обратиться, обратились ко мне. А поскольку я ничего не мог им сказать, набросились на меня с претензиями. Был бы жив господин Кляйн и шел бы я с ним, ни один человек не посмел бы так со мной говорить.

Вышел из автобуса водитель, зашел в один из домов немного отдохнуть после трудной езды, потому что участок пути от шоссе до этого квартала был частью в трещинах и ямах, а частью – сплошные камни и пни, да и сам автобус уже слегка одряхлел, так что если бы не водитель, который добавлял мотору от своих сил, не проехать бы этому автобусу и четырех шагов. Приехавшие хотели было уже ехать обратно, но, не найдя водителя, зашли посмотреть местную синагогу.

Синагога здесь красивая, что снаружи, что внутри. Какие-то верующие американки пожертвовали деньги на ее строительство, но один угол в ней так и остался незаконченным, потому что подрядчики по ходу строительства много денег растратили впустую, а когда попросили у тех женщин добавить им еще, у них больше денег не оказалось, так как в Америке в те времена было туго с финансами, вот и остался один угол в синагоге недостроенным. Впрочем, если не смотреть в ту сторону, то этот недостаток как бы и не заметен.

Стоит себе синагога, высится над всеми домами квартала. Красивая снаружи, красивая внутри. Пол выложен из больших камней, а потолок белый, как побелка в храмовом зале. Стены ровные, а в них двенадцать окон, по числу небесных ворот для молитвы. Праотец Иаков оставил двенадцать колен, и Господь, благословен будь Он, оставил для них в небесах двенадцать окон, чтобы принять молитву от каждого из колен. А нынче расплодилось семя тех колен, и они разделились на сефардов и ашкеназов, на фарисеев и хасидов, а хасиды сами разделились по их цадикам, и каждый теперь молится на свой лад. Но небеса-то по-прежнему стоят в цельности, и ворота для новых молитв в них не открываются, и вот теперь, когда каждый начинает молиться, он хочет, чтобы все молились на его лад, и от этого все время происходит изрядная путаница и дело доходит до брани.

Наконец водитель вышел из дома, сел в автобус, погудел, позвал и снова погудел. Пассажиры стали подниматься, толкая друг друга. Водитель еще раз прогудел, крикнул, сдвинул свой автобус с места, и тот, покачиваясь, направился в сторону шоссе. А квартал снова застыл в молчании. Когда б не тяжелый запах перегоревшего бензина, оставшийся в воздухе, ничто бы не говорило, что только что здесь были люди.

Я увидел человека, который сидел около своего дома и читал книгу. Я подошел, и заговорил с ним, и сказал, что они, наверно, благодарны господину Гедалии Кляйну – ведь если б не он, тут бы не было никакого жилого района. Выпустил тот человек из рук книгу, вздохнул, улыбнулся печально и сказал:

– Пропадаю я из-за этого благодетеля. Дом мой наполовину развалился, наполовину завалился и весь сдан разным жильцам. Если его продадут за долги, я даже часть своих долгов не смогу уплатить, а если он останется в моих руках – где мне взять деньги, чтоб его починить? И это только то, что касается меня. А что касается других, то у них та же беда. И еще одна беда тут у нас: квартал этот далеко от города, а люди работают в городе, и, чтобы им туда попасть, нужен автобус. А автобус не всегда есть, и монетка в кармане тоже не всегда есть. Коли так, шагай пешочком, но и тогда нет гарантии, что доберешься живым-невредимым. В мирное время соседи-арабы зарятся на твой карман, а когда объявляют чрезвычайное положение, то протягивают руку и по твою душу.

– Коли так, что же делать? – спросил я.

Он улыбнулся:

– Что нужно сделать, то мы, конечно, не сделаем. Но дай Бог, чтобы будущее не было хуже, ведь нет такого плохого, чтобы не существовало еще худшего. Что говорить, реб Гедалия Кляйн, вечной памяти, большой был человек, хотел сделать нам добро, когда мы здесь строились, помог нам в трудную минуту, нашел для нас деньги под малый процент, восемь процентов всего, в то время как другие гребут девять, десять, а то и все двенадцать процентов, но все равно, кто хоть раз влез в долги, того, в конце концов, выгоняют из собственного дома.

Я спросил:

– И что же, так ничего и нельзя уже сделать для вашего квартала?

– Помочь-то можно, – сказал он.

– Каким образом?

– А вот таким, – сказал он. – Когда придет мессия и волк возляжет рядом с овцой, мы перестанем бояться наших арабских соседей, и их козы тоже перестанут пастись у нас и разорять наши огороды.

– А до прихода мессии? – спросил я.

Он опять улыбнулся и сказал:

– Говорил Дедушка из Шполы[40]: ручаюсь душой моей, Владыка мира, что Твой мир будет становиться все хуже и хуже, пока не придет мессия. Правда, был однажды момент, когда могло повернуться к лучшему. Какой момент? Видел ты по дороге к нашему кварталу те два ряда домов, что отделяют нас от города и от соседнего квартала? Все эти дома, если ты обратил внимание, новехонькие, только что построены. Но раньше, до того, как их построили, там была пустая земля, и через эту пустошь легко было добраться от нашего квартала к другому. Пришли к нам хозяева этой земли и предложили ее купить. Мы сказали, что согласны. Потом пошли к нашим богатым соседям и сказали им: смотрите, эту пустошь продают, купите ее, и ни мы, ни вы не будем жить поодиночке в море арабов, которые наводят на нас страх, пока нас мало. И к тому же мы будем совместно платить за автобус, и за охрану, и за все другие общественные нужды, без которых ни одно еврейское поселение не может существовать. А соседи наши выпроводили нас ни с чем. Ну еще бы, они ведь для того и построились вдали от города, чтобы быть подальше от его нищеты, а тут опять появляются эти назойливые нищие и просятся жить с ними рядом. Начали мы тогда бегать из одного учреждения в другое и везде просить, чтобы купили эту землю. Ну и все эти учреждения отказали нам, те из соображений бюджетных, а те из соображений хозяйственных. Мало того, они сказали: вы сами ничего не сумели добиться, а теперь и других хотите втянуть в ту же яму. И пока мы сидели в унынии и расстройстве, явились арабы из Сирии, и купили эту землю, и построили себе эти большие новые дома, которые ты видел, и теперь мы живем здесь в постоянном страхе, и нам не по силам наладить здесь хоть какое-то подобие нормальной жизни, даже бакалейной лавки у нас нет. И ведь наши богатенькие соседи тоже пострадали из-за своей гордыни – теперь их со всех сторон окружили арабы, отрезали от еврейской части города, и автобус к ним ходит редко из-за отсутствия пассажиров, потому что каждый, у кого нет там собственного жилья, перебирается в город, а новые дома у них не строят, кто же станет строить себе дом в квартале, из которого его жильцы сами бегут. Да и те, у кого есть там дом, рады бы уехать оттуда, и весь этот величавый город-сад, что они себе там построили, весь он пустеет и вымирает.

Пока мы говорили, снова пришел автобус из города, и весь квартал вышел ему навстречу. Высыпали из него женщины и дети, у всех в руках хозяйственные сумки и мешки, рваные и латаные-перелатаные, а в тех сумках и мешках немного капусты, немного свеклы, немного редьки, немного чеснока и лука, а поверх – буханка-другая. Все, что может позволить себе бедняк. Сошли, поставили сумки и мешки на землю, снова поднялись в автобус и начали выбрасывать через окна связки ржавых клиньев и старых железных обручей, купленных в городе, чтобы укрепить ими шаткие свои жилища. Кто вышел из автобуса со скалкой в руке, а кто с детской люлькой.

Квартал оживился, даже те, что сидели по домам, вышли на улицу и принялись расспрашивать, что нового в городе и когда идти на дневную молитву. А меж тем стали подходить и другие люди, с утра ушедшие в город, взрослые и поменьше, одни из хедера, другие из ешивы, и по всему кварталу, от одного конца до другого, многие уже заторопились в синагогу.

Тем временем стали появляться арабы, которые вернулись из города с работы и шли в свои деревни, что по соседству. А за ними пришли арабские пастухи со своими овцами и подняли пыль до небес. Люди с трудом проталкивались среди овец, со стоном откашливаясь и выплевывая мокроту.

Приспело и мне время возвращаться, и я поднялся в автобус. Я сижу, время идет, а автобус стоит. Я спросил водителя, когда он поедет.

– А мне и здесь хорошо, – ответил водитель.

– Если вы не едете, – сказал я, – так и скажите, я пойду пешком.

– Разве я пророк, чтобы знать, поеду ли я? – сказал он. – Коли вам не жалко своих ног, так идите. Если мне повезет найти пассажиров, я вас нагоню по дороге, а не повезет – заночую здесь. Что, разве здесь не красиво? Воздух такой, что душу лечит. Жаль только, что одним воздухом не проживешь.

Сошел я с автобуса и пошел пешком. И всю дорогу сопровождали меня те большие добротные дома. Когда только их построили? Не сообщали нам о них в газетах и не приглашали нас в них на новоселье, а они вот они – построены и стоят. И каждый дом окружен садом, и железный забор окружает этот сад, и ни одна арабская коза туда не зайдет. Да, строит Владыка мира свой Иерусалим когда руками евреев, когда руками иноверцев.

7

И вот шатаюсь я таким манером по иерусалимским улицам, как уже стало в моем обычае, и вдруг вижу большое объявление, что сегодня состоится траурный вечер в память господина Гедалии Кляйна по случаю завершения шлошим, то бишь тридцати дней после его погребения. Смотри-ка, уже тридцать дней прошло с той поры, как я написал свое письмо соболезнования!

Я достал часы, посмотреть, не пришло ли время, назначенное для вечера памяти, увидел, что нет, еще не пришло, и, чтобы сократить себе ожидание, побрел вдоль улицы, от стены к стене, от одного траурного объявления к другому. Не думаю, что был в тот день в Иерусалиме еще кто-то, столь же осведомленный, как я, в именах и титулах всех тех, кто должен был в этот день читать поминальные молитвы.

И вдруг тревога снова охватила меня – не ошибся ли я в счете дней, не прошел ли уже давным-давно этот вечер памяти господина Кляйна. Я зашел в книжный магазин, спросил календарь. Продавец засмеялся и сказал:

– Мы уже на следующий год календари собираемся печатать, а вы ищете за минувший.

– Меня устраивает и старый календарь, – сказал я. И чтобы проверить даты, купил газету.

А уж раз в моих руках оказалась газета, то я читаю все и всякие статьи, которые опубликованы в ней в связи со шлошим господина Кляйна. Когда-то все деяния человека умещались в один короткий стих, вроде: «И ходил Енох перед Богом; и не стало его, потому что Бог взял его»[41], – а нынче, когда человеческая душа стала отзывчивей, а деяния людей умножились, уже нельзя исчерпать все похвалы человеку даже в одной статье.

А тем временем восьмой час приближается. Лавочники закрывают свои лавки и добавляют замок к замку по причине воров, которые размножились в Иерусалиме. Несутся по улицам автомобили и, подстать им, несутся прохожие, протискиваясь на бегу сквозь толпы женщин, торгующих всякой мелочью, и мужчин, продающих веники и метлы, и нищих, стоящих с протянутой рукой, и музыкантов, играющих на флейте, и всевозможных реформаторов мира, и разных безумцев с безумицами, и вихрастых подростков, развешивающих объявления, и степенных продавцов, выкрикивающих низкие цены, и тут же крутятся в этой толпе собаки, потерявшие своих хозяев, и хозяева, потерявшие своих собак. А как только выберешься из этого людского скопища, тут же тебя хватают за ноги чистильщики обуви, и, пока они делят между собой твои ноги, продавцы газет суют тебе свой товар в руки. Остановился прочесть газеты – тут же набежали на тебя всякого рода агитаторы и насовали тебе в руки свои брошюры и воззвания. Избавился от них – пришли женщины, навешали на тебя какие-то ленты. Хочешь заплатить им – пусто в кармане, карманники тем временем вытащили уже твой кошелек. Стоишь в расстройстве, хочешь вернуться домой – идет молодежное шествие. Остановился переждать, пока они пройдут, – промчался автомобиль, сбил осла. Побежал поднять осла – явились полицейские, стали бить тебя плетью, потому что ты всех задерживаешь и нарушаешь порядок. Вырвался из рук полицейских, нашел место укрыться от них – столкнулся с девушкой, на которую напали фанатики. В отместку за то, что она гуляла с англичанами, какой-то парень плеснул ей в лицо серную кислоту, и она ослепла. А граммофон вопит: «Как прекрасны шатры твои, Иаков», – а напротив радио поет: «Как счастлив ты, Израиль».

Тем временем зажглись вдруг фонари по всей улице, высветили картину с обнаженной женщиной на ней и громкоговоритель оглушительно закричал: «Спешите посмотреть, колдовство из колдовства». Фонари висят квадратные, и круглые, и полукруглые, они рассеивают темноту на улицах города, добавляют к свету луны и звезд. Иду я и читаю при их свете объявления о предстоящих концертах музыкальных ансамблей «Мы из народа» и «Трудно быть евреем». А граммофон орет: «Как прекрасны шатры твои, Иаков», – а радио напротив завывает: «Как счастлив ты, Израиль», – и громкоговоритель заглушает их голоса, и запах фалафеля наполняет воздух.

Но вот постепенно улица возвращается к обычному своему состоянию: автомобили бегут, люди спешат, одни отращивают буйный чуб, другие отращивают двойной подбородок, эти витают в воздухе на крыльях надежд, те полны сомнений и тревоги, и каждый мужчина – достопочтенный господин, и каждая женщина – изысканная госпожа, тараторят на всех мыслимых в мире языках, и у каждого во рту трубка, и у каждой в губах сигарета. Кафе забиты зелеными юнцами и седыми старцами, женщины крутят мужчинами, а мужчины женщинами. Она красит губы, а он пьет виски, о муза, дочь неба, какое мне до всего этого дело. И бары полны, толкутся солдаты мандатных властей, «пейте, друзья, и надейтесь, пока еще полон кувшин». И тут же я – иду по своим делам, помянуть умершего человека, – молчи, о муза, не взывай, потрясенная.

8

Помост покрыт черным, и светильник, покрытый черным, освещает портрет умершего, висящий наверху, над помостом. И лицо его говорит о преуспеянии, даже смерть не изменила его к худшему.

Дом поминовения полон, и люди все еще прибывают. Тех, которые пришли первыми, распорядители усадили в средние ряды, а тех, кто входят последними, усаживают впереди, возле помоста. Самыми последними пришли те, кого проведут на помост.

Поднялся господин Штрайгольц, главный выступающий в любом месте. Сделал печальное лицо и начал шепотом, как человек, который не может говорить от сильного горя. Потом вдруг возвысил голос и поднял ладонь с растопыренными пальцами, словно искал слова, чтобы выразить всю глубину своей мысли. А как только нашел эти слова, так сразу начал изливаться в похвалах и выкрикивать: «Покойный был… Покойный был…» – а между «был» и «был» предавался воспоминаниям, где он видел покойного и прочее такое.

Закончив, сошел с помоста, пожал руки скорбящим родственникам, потом снова поднялся на помост и сел, как оратор, знающий, где его место.

После него на помост поднялся бывший учитель, ставший крупным банкиром. Как человек, отведавший вкус Торы и познавший вкус денег, он подчеркнул в своей речи достоинство покойного, которое заключалось в том, что в нем соединились вместе Тора и товар, и в силу этого обстоятельства он смог поставить на твердую финансовую основу несколько иерусалимских контор по выискиванию и выпрашиванию подаяний за границей, сумев, в конце концов, слить их в крупное общенациональное агентство, деятельность которого взращивает теперь национальный капитал и увеличивает мощь нашего народа.

Закончив свою речь, он спустился с помоста, пожал руки скорбящих и вернулся на свое место, как человек, которому не нужно ничего, кроме места где бы стать.

За ним поднялся на помост земляк покойного. Он припомнил его всеми почитаемый дом в стране исхода, где собирались члены «Ховевей Цион»[41] и приверженцы нашего древнего языка. Но более всего среди содеянного покойным в его родном городе следует отметить замечательный «обновленный хедер»[42], ставший прообразом той нынешней еврейской школы, от вод которой мы пьем и в сени которой живем.

Закончив свою речь, он спустился с помоста, пожал руки скорбящим и с трудом протолкнулся назад, потому что, пока он говорил, его место занял другой.

После него поднялся последний из выступающих, господин Аарон Эфрати, человек пожилой, представительный и уважаемый в народе. Он начал с восхваления покойного, который отдавал свои силы обществу в целом, не делая различия между бедным и богатым, поскольку, будучи сам рожден в богатстве и прожив всю жизнь в богатстве, он видел в богатстве нечто само собой разумеющееся, а не какое-то особое свойство, которое заставляет его обладателя делать различие между богатым и бедным. И когда он создал свой реформированный хедер, это не было поступком богача, который своих детей воспитывает в христианских школах, а учение в хедере оставляет на долю детей из простых семей, ибо он и своих детей воспитывал в том же обновленном хедере, чтобы они получили подлинно народное еврейское образование, и лишь затем послал их в гимназию и университет, чтобы они соединили свет иудаизма с красотой и полезными знаниями и могли выполнять заповедь: «Будь евреем и дома, и выходя из него»[43]. Под конец своей речи господин Эфрати обратился к детям покойного и сказал им: «Отец ваш оставил вам много незавершенных дел, ибо размах его начинаний был подстать размаху его великой личности. И хотя он умер, но вы живы, а сыновья должны продолжить дела отцов».

После господина Эфрати поднялся на помост кантор местной синагоги, вынул шестиклинную бархатную кипу, нагнулся, укрепил ее на голове, потом вынул канторский камертон, нагнулся, стукнул камертоном по столу, поднес к уху и запел: «Эль мале рахамим»[44].

Поскольку я не разбираюсь в музыке, ум мой свободен для размышлений. Вот я и размышляю, почему эта молитва, которая раньше заставляла трепетать мое сердце, теперь навевает на меня скуку. И еще думается мне, что бывают такие оперные мелодии, которые в устах исполнителей звучат как мольбы и молитвы, а иной раз мольбы и молитвы в устах канторов звучат как оперные арии. А кипа на канторской голове дрожит, и адамово яблоко по горлу бежит, то вверх поднимается, то вниз опускается, и голос его то вправо летит, то влево улетает, то к тем, кто скорбит, то к тем, кто их утешает, и поет он и тем, и другим: «Эль мале рахамим».

Стою я и смотрю на этих лучших и достойнейших, что собрались отдать дань памяти господину Гедалии Кляйну. И хотя я не смею даже сравнивать свои дела с их делами, все же мне жаль, что я забросил свои дела. А пение человека в бархатной кипе льется, как песня птицы, и, подобно птице, он вытягивает шею навстречу Творцу и роняет каждую ноту, то суровея, то благоговея, а все вокруг стоят, склонив головы в печали, и смахивают с глаз то ли пот, то ли слезы.

Все стоят, и среди них дочь покойного, черная вуаль дрожит над ее милым лицом, и важные люди окружают ее. А лица у них розовые от сытости и довольства, как у людей деловых, тесно связанных с народом, знающих, как сочетать свои интересы с нуждами народа или нужды народа со своими интересами. Таких нарядов, как на них, не видывали в Иерусалиме вплоть до той поры, когда явился Гитлер и устроил в Германии резню евреев. Все большие люди искусства бежали оттуда, и некоторые из них направились в Страну Израиля.

Смотрю я на их наряды и думаю про себя, не заказать ли и мне что-нибудь такое же, может, это поднимет мое настроение. Боюсь, однако, что опознают во мне знаменитые портные такую скромную личность, что не захотят мною заниматься, и в результате не сошьют мне даже и такой одежды, какую пошил мне обычный иерусалимский портной. А если и сошьют, то мои друзья и близкие будут стесняться меня из-за своей скромной одежды, как я сейчас стесняюсь в присутствии этих красиво одетых людей. Впрочем, праздны все эти мои размышления: ведь для того, чтобы заказать такую одежду, нужно иметь деньги, а для того, чтобы иметь деньги, нужно иметь страсть к деньгам, а для страсти нужна страсть к страсти. Откуда у меня силы для всех этих страстей.

Поминальная свеча еще не погасла, а человек в бархатной кипе уже закончил свой плач об улетевшей душе, снял кипу, вытер лысину и надел шляпу, размышляя, наверно, про себя: «Если бы я пел в театре, то все эти красотки и милашки, от самых знатных аристократок и до простых горничных, аплодировали бы мне, а здесь никто руки не поднимет и слова не скажет, таков наш канторский удел и такова их плата за молитву».

Прочли кадиш[45], и публика смешалась, люди с шумом начали вставать, расправлять смявшуюся от долгого сиденья одежду, многие извлекли портсигары и закурили, и господин Шрайгольц обронил: «Если кто-нибудь скажет, что существует свобода выбора, не верьте этому, я два с половиной часа хотел курить и не имел свободы из-за уважения к поминальной церемонии».

Жители отдаленных районов, пришедшие на церемонию, уже начали проталкиваться к выходу, чтобы поспеть на свои автобусы. Мне тоже следовало поспешить, но я хотел перед уходом поздороваться с дочерью господина Кляйна.

Она сидела среди скорбящих, черная шляпа усиливала ее очарование, и лицо ее выражало грустный покой, пристойный дочери благородного семейства, утратившей отца, но не утратившей благородства. Выдающиеся личности нашего общества один за другим подходили к ней и пожимали ей руку, и она в ответ пожимала руки им всем.

Я поклонился ей, но она меня не заметила. Я снова склонил голову в приветствии. Мне показалось, что она мне слегка кивнула, но вполне возможно, что и нет. У меня не было к ней претензий. Разве из-за двух-трех строк, которые написал ей какой-то незнакомый человек, она должна лишний раз склонять голову. Подумать только, какое множество писем соболезнования ей уже прислали и продолжают присылать до сих пор.

Я вышел. Вся площадь перед зданием была заполнена автомобилями семейства Кляйн и прибывших на его поминовение. Прошло еще несколько минут, и она опустела, только в воздухе еще витали остатки пережженного бензина, следы косметики да запах пыли.

Я пошел в сторону автобусной остановки. Но я опоздал – автобус уже ушел. Я постоял немного в ожидании следующего, но он все не приходил, и я решил идти пешком.

Со мной поравнялась старая коляска. Кучер придержал лошадей и предложил мне сесть. Но мне не хотелось трястись в коляске. Лошади побрели дальше, ступая тихо-тихо, словно не поднимая ног, и даже коляска, мне показалось, вроде как растворилась в воздухе.

А воздух был прозрачен, и яркие звезды сверкали в небе, и так же ярко светила луна. И земля была такой мягкой, что, казалось, можно было безо всякого труда приподнять ее и укрыться ею, как одеялом. Как я устал, как я хотел отдохнуть. Коляска снова вернулась и объехала меня кругом. Я поднял глаза, ожидая приглашения сесть, но кучер, похоже, меня не видел. Потом лошади снова растворились в темноте, звук их шагов затих, но их эхо все отдавалось в моих ушах, пока я шел к своему дому и даже когда вошел внутрь.

9

Я вошел. Господин Кляйн сидел за моим письменным столом. Его голова свесилась на грудь, и палка лежала меж колен. Услышав меня, он встрепенулся, поднял голову и прошептал: «Вы здесь?» Я ответил шепотом: «Только что вошел». Он потер глаза и сказал: «Сон меня сморил, и я задремал».

У него было лицо усталого старика. С тех пор как я его видел в последний раз, он вдруг сильно одряхлел. Если не считать лисьей шубы, на нем не было ни единой вещи, которая не казалась бы очень старой.

Я притворился, будто не вижу, как заметно он одряхлел, ведь он наверняка постеснялся бы выглядеть глубоким стариком. Он посмотрел на меня и сказал: «Сколько лет мы с вами не виделись! Скажите, пожалуйста, дорогой, почему вы не показываетесь у меня? Или, может, мы уже встречались за это время? Где вы пропадаете все дни напролет? И вот сейчас, например, где вы провели всю эту ночь?»

У меня не хватило смелости сказать правду, и я промолчал.

Он повернулся ко мне правым ухом, приложил к нему правую руку и сказал: «Вы, наверно, не расслышали, что я сказал. Тогда другой вопрос. Где я оставил вас в тот вечер, когда мы виделись в последний раз? Если не ошибаюсь, там был какой-то старый двор, горели низкие свечи и какой-то человек, габай, пристал ко мне. Не помните ли, дорогой?»

Я сказал ему.

«Понятно, – сказал господин Кляйн, – это был дом учения. Видите, дорогой, я ничего не забываю. Но зачем мы пошли в этот дом учения? Если мне не изменяет память, вы хотели поставить поминальную свечу в память о своем деде. Но я слышу звук копыт. Вы приехали в коляске?»

«Нет, я пришел пешком», – сказал я.

«Тогда откуда здесь коляска?»

Я сказал: «Быть может, господин Кляйн знает, где находится тот дом учения. Я все ищу его и не могу найти».

Господин Кляйн улыбнулся мне той снисходительной улыбкой, с какой смотрят на ребенка, ищущего ответ на очевидный вопрос. Потом поднял обе руки в глазам, чтобы поправить очки. Затем приподнял ногтями ресницы, посмотрел прямо на меня и спросил: «Вы что, погасили свечу? Не погасили? Почему же я ничего не вижу? Что именно, вы сказали, вы не можете найти… что именно вы ищете? Скажите мне прямо в ухо. Знаете, когда глаза отказывают, все прочие чувства тоже слабеют».

Я подошел к нему и сказал: «Я ищу дом учения».

Он удивленно повторил: «Вы ищете дом учения? Какой дом учения? Тот, в котором были со мной? Дайте мне палку, я сейчас нарисую вам, где он».

Я взял палку, которую он все еще держал меж колен, и вложил в его руку. Он взял ее и начал щупать ею вокруг, как слепой, оказавшийся в незнакомом месте. Палка в его руке дрожала, и обе его руки дрожали, и сам он весь трясся вместе с палкой. Он сжал палку что было силы. Но сил у него уже не осталось. Лицо его изменилось, и весь сам он тоже стал вдруг меняться, пока все в нем не стало иным. Теперь он уже не был похож на себя прежнего. А может, это был уже не он, а тот старик, тот слепой, который обещал мне зажечь поминальную свечу за упокой души моего деда.

Я ждал, что он приветливо посмотрит на меня, как посмотрел впервые в Большой синагоге, когда читал псалмы. Но его лицо застыло, и в глазах не было и тени улыбки. Тяжело было стоять перед человеком, который когда-то был со мной так приветлив, а теперь словно не видит меня в упор. Я отвернулся. Но едва я это сделал, он поднялся и занес надо мной свою палку. Меня охватил страх, и я весь сжался. Но он протянул палку вперед и стал рисовать ею в воздухе. Он начертил шесть линий, и передо мной проступило здание, похожее на тот дом учения. Я попытался войти, но не мог найти входа. Тогда старец поднял палку и дважды стукнул ею в стену.

Открылся вход, и я вошел.

Документ

Вот уже три дня я нахожусь в коридорах какого-то серого ведомства. Дальний родственник, даже имени которого я не знаю, прислал на мой адрес из города, о существовании которого мне тоже не было известно, письмо с просьбой сходить в это учреждение и получить некий документ, от которого зависит вся его жизнь.

Мне страшновато за свое горло и вообще за себя, тем не менее с утра я поднимаюсь и иду добывать документ для неизвестного родственника. Я надеюсь быстро выполнить его просьбу, вернуться и лечь, чтобы вовремя перехватить недуг, который докучал мне всю зиму, а в этот день как будто вернулся с новой силой. Смирившись с судьбой и сознавая всю свою малозначительность, я открываю двери серого здания. Поскольку время раннее и не видно, чтобы кто-нибудь меня опередил, я уверен, что меня не очень задержат и быстро выдадут нужную бумагу.

Я вхожу, когда утренняя уборщица подметает полы. Пыль тотчас забивает мне горло, и у меня пропадает голос. Я говорю себе, что лучше обождать, пока голос вернется, иначе чиновник не поймет, что мне нужно, и все мои старания окажутся напрасны.

Пока я жду, в помещение набивается огромное множество людей. Они толпятся во всех кабинетах, теснят и отталкивают друг друга и с затаенной злобой смотрят на чиновников и чиновниц. Те сидят за потертыми столами и что-то усердно чиркают серыми перьями в своих тетрадях и гроссбухах. Меня тоже теснят и толкают во все стороны. Я оказываюсь то перед столом какого-то чиновника, то перед столом какой-то чиновницы и каждый раз смиренно склоняю перед ними голову в надежде, что меня заметят и спросят, что мне нужно. Но меня нисколько не замечают и уж тем более ни о чем не спрашивают. Про себя я думаю, что это даже хорошо, что меня не спрашивают. Потому что, если спросят, я вряд ли смогу что-нибудь произнести. Пыль по-прежнему забивает мне горло.

Так, впустую, в толчее, проходит один день, за ним, впустую, второй. Каждый день с рассвета дотемна – в серых коридорах. Ноги уже тяжелы, как камни, душа полна усталости. Время от времени толпа вносит меня то в один кабинет, то в другой, и я на миг опять оказываюсь перед тем или иным чиновником или чиновницей. Но в ту же минуту толпа снова выталкивает меня в какую-нибудь из комнат, в которых я уже побывал. И все это время чиновники и чиновницы сидят, как и раньше, зарывшись с головой в свои бумаги. Их перья что-то непрерывно строчат, а часы на стене то и дело отбивают глухие удары, и минутная стрелка медленно-медленно ползет по циферблату. Трупик мухи висит на острие стрелки и ползет вместе с ней.

На третий день мелькает лучик надежды. На смену какому-то умершему чиновнику выходит на службу новый, по имени Нахман Хороденкер. Это крупный молодой блондин в светлых очках, прикрывающих добрые глаза. По его фамилии, выражению лица и медвежьим повадкам я признаю в нем своего земляка. Мне достаточно объявить, что он, как и я, еврей из Галиции, и я смогу немедленно получить преимущество перед остальными. Но какое-то смутное ощущение, вроде этического чувства, останавливает меня. Я сдерживаюсь и не говорю ничего. Между тем мое болезненное состояние становится все хуже, все мои мысли поглощает тревога. В эту зиму я уже дважды болел, и болезнь всякий раз начиналась одинаково – язык обложен, в горле царапает, губы пересохли и потрескались. Сейчас я ощущаю те же признаки. Я хриплю, лоб покрыт испариной, все видится, как в тумане. Я достаю из кармана папиросы и закуриваю. Потом, не успев докурить первую, тут же зажигаю вторую. Я уже не помню, зачем я пришел в это учреждение, зачем толкаюсь в этой толпе и зачем меня несет из комнаты в комнату и от одного стола к другому.

Внезапно я слышу легкий звук. Я чувствую, что моей левой ноге стало свободно внутри ботинка. Я наклоняюсь и вижу, что на ботинке лопнул шнурок, но не успеваю его завязать, потому что кто-то окликает меня по имени. Я поднимаю глаза и вижу человека, который одиноко сидит за маленьким столиком, покрытым черной потертой клеенкой. Перед ним, слева и справа, набросано множество бумаг. Он сидит, склонив голову, но глаза его смеются. Мне становится легче на душе, и я радуюсь ему, как радуются лишь человеку, которого знают с детства. Это старый аптекарь из нашего городка. Всякий раз, когда я навещал какого-нибудь больного, он угощал меня стаканом газировки. Аптекарь поднимает голову над бумагами и молча делает мне знак присесть рядом. Это проявление человечности глубоко трогает меня. Однако я не осмеливаюсь сесть, потому что стул рядом с ним тоже завален бумагами.

Аптекарь достает из кармана плитку шоколада и протягивает мне. Я вспоминаю, что уже три дня и три ночи не видел жену и детей. Они наверняка сердятся на меня, и теперь я смогу утешить их этим шоколадом. Но, протянув руку, я вдруг понимаю, что аптекарь вовсе не намерен отдавать мне всю плитку. Мне становится стыдно, что я замахнулся на то, что предлагалось мне только частично. Я краснею и опускаю голову.

Когда я поднимаю глаза, то вижу, что справа от стола, рядом с аптекарем, сидит знакомый профессор. Его лицо обрамлено короткой седой бородкой, палка зажата меж коленей, а на губах играет затаенная улыбка. Я кланяюсь ему и здороваюсь. Но он вдруг хватает меня за руку и восклицает: «Я сделал важное открытие. Буква “л”, которую весь мир по ошибке считает в данном слове коренной, на самом деле не входит в его основу, и поэтому ее следует заменить на другую».

Я понимаю, что он говорит и о каком слове, но в то же время мне почему-то кажется, что речь идет о другом слове, в котором заменяется «п», причем заменяется на «б», и мне становится грустно и тоскливо, потому что «п» представляется мне голубым, тогда как «б» кажется темным[46].

Тем временем в помещении светлеет. Я помню, что аптекарь оставил мне где-то на краю стола кусочек шоколада, я только не знаю, где именно. Но тут толпа вокруг снова начинает бурлить. Меня выносит из помещения, и я оказываюсь на огромной веранде, которая смотрит на голубую водную гладь.

К доктору

Мой отец лежит на кровати, и голова его обвязана влажной тряпкой. Лицо у него усталое от боли, и тяжелая тоска заволакивает голубизну его глаз, как у человека, который знает, что смерть близка, и не знает, что будет с его малыми детьми, сыновьями и дочерьми. Напротив него, в другой комнате, лежит моя маленькая сестра. Они больны двумя разными болезнями, названия которых доктор еще не определил.

Моя жена стоит на кухне и вынимает фасоль из стручков. Она кладет их в горшок и закутывается, чтобы идти со мной к доктору.

Мы выходим из дома, и я наступаю на фасолины, которые выкатились из рук жены, когда она готовила их для варки, и рассыпались по ступенькам. Я хочу собрать их, пока не почуют и не набегут мыши, но тороплюсь, потому что уже половина девятого, а в девять доктор обычно отправляется к своим друзьям и пьет с ними ночь напролет. А у меня в доме двое больных, которые очень нуждаются в помощи, особенно малышка-сестра, всегда такая веселая, певунья и плясунья, и я должен спешить, ведь она может упасть с кровати или растормошить отца со сна.

Эта фасоль уже начинает меня беспокоить, потому что она вдруг превращается в чечевицу, а чечевица – это пища беды и скорби. Легко понять беду человека, у которого в доме двое больных и это наводит его на мрачные размышления.

Мне неприятно, что я немного сержусь на жену и думаю – какая польза от женщины, если она так трудится, чтобы приготовить нам поесть, а в результате вся фасоль у нее рассыпалась по полу. Но потом я вижу, как она бежит за мной, и понимаю, почему она торопится, и раздражение мое проходит и сменяется любовью.

По пути, недалеко от Черного моста, нам встречается господин Андерман, который приветствует меня. Я отвечаю ему и хочу бежать дальше. Но он хватает меня за руку и начинает рассказывать, что только что вернулся из английского города Бордой и не сегодня-завтра заявится к нам со своим отцом посмотреть наш новый дом. «Ах-ах, – говорит господин Андерман, – о вашем доме, уважаемый, рассказывают поразительные вещи». Я изображаю на лице выражение удовольствия и думаю про себя – что это значит, что он придет с отцом, разве у него есть отец, у господина Андермана? Потом я спохватываюсь, не произведет ли мое усиленное старание изобразить на своем лице удовольствие неприятного впечатления на господина Андермана. Но тут я вспоминаю о фасоли, которая превратилась в чечевицу, и меня снова охватывают дурные предчувствия.

Я не хочу, чтобы господин Андерман догадался о том, что у меня на душе, поэтому я сую руку в карман, вытаскиваю оттуда часы и вижу, что приближается девятый час, а ведь в девять доктор обычно идет в свой клуб и напивается там допьяна, а у меня дома лежат двое больных, и чем они больны – неизвестно. Господин Андерман понимает, что я спешу, но понимает это так, словно я боюсь опоздать на почту, и говорит мне: «На почте изменилось расписание, вы можете не спешить».

Я не исправляю его ошибку и не рассказываю ему о своих больных, чтобы он не стал морочить мне голову своими советами и не задерживал меня.

В эту минуту мимо нас проходит благообразного вида старик, и я вижу, что это тот кантор, пение которого я слышал в синагоге в Судный день. Многих канторов доводилось мне слышать, но, чтобы у человека даже скорбная молитва звучала так приятно и внятно, не слышал никогда. Я не раз пытался с ним заговорить, но все никак не получалось. Сейчас он поднимает на меня глаза, уставшие от плачей, и смотрит так дружелюбно, словно хочет сказать: вот, я здесь, если хочешь, давай поговорим. Но тут господин Андерман снова хватает меня за руку и не дает мне уйти. Конечно, я могу вырвать у него руку и уйти, но как раз в этот день на меня утром напала собака и порвала на мне одежду, и я понимаю, что, если я повернусь и пойду, господин Андерман увидит на мне рваный костюм.

Тут я вспоминаю, как этот кантор стоял за пюпитром, выпевая молитву «Из-за грехов наших», и бился головой об пол так, что дрожали стены, и мое сердце тоже сотрясается, и мне хочется пойти за стариком, но господин Андерман крепко держит меня за руку, и я стою, пытаясь изобразить на своем лице выражение удовольствия.

Тем временем моя жена пересекает Черный мост, подходит к дому доктора, который стоит рядом с почтой, и останавливается там, горбясь в ожидании и тоске. Я выхватываю руку из руки господина Андермана и иду к жене. Черный мост трясется под моими ногами, и волны реки поднимаются и отступают, отступают и поднимаются.

Под знаком рыб

Вступление

Поскольку я увидел, что история Фишла Карпа по большей части не известна людям в других странах, а если известна, то лишь частично или поверхностно – а ведь знание по верхам главный враг истинной мудрости, – я решил взять на себя труд пересказать эту историю в точности так, как она произошла на самом деле.

Я вполне сознаю, что не сумел прояснить все до единой детали и ответить на все до единого вопросы, нечего и говорить, что другие рассказали бы эту историю лучше меня, но, по моему разумению, не в мелких деталях главное, и не в ответах на пустяковые вопросы главное, и даже не в красоте изложения главное, а правда – вот что главное. И в этом смысле, да позволено мне будет сказать, что в моем рассказе все – святая правда.

1. Уважаемый человек

Фишл Карп слыл человеком особенным. Таких людей не в каждом поколении найдешь и не в каждом месте встретишь. Внушительного был роста, и такой же, как рост, имел охват, иными словами – каким был в высоту, таким же и в ширину. Что же до других его членов и сочленений, то все они были по той же мерке. И затылок у него был изрядной толщины, вровень с ручищей Еглона, царя Моава[47], как говорят у нас в Бучаче, а уж Еглон был человек тучный. Живот же у Фишла Карпа и вообще был особь статья, потому что живот у него жил собственной жизнью. В наши времена такие животы уже не водятся, но и во времена самого Фишла его живот числился среди главных бучачских примечательностей. Было раз, приехали купцы из Лемберга купить крупу в Бучаче, и встретился им Фишл Карп. Они посмотрели на него и сказали: «Даже у наших лембергских обжор и выпивох такой живот вызвал бы всеобщее уважение». Живот Фишла Карпа был объемист, как чан, в котором хозяйки варят повидло, недаром говорили, что подбородок Фишла Карпа в сравнении с его животом, как пупок курицы в сравнении с самой курицей, – а ведь подбородок у него был жирный, как у хорошего хозяина гусь перед праздником Хануки[48]. Поэтому Фишл оказывал своему животу всяческое уважение, чтобы у того ни в чем не было недостатка – хочешь мясо или рыбу, вот тебе мясо или рыба, хочешь соус с кашей, вот тебе соус с кашей, а если хочется тебе сливового компота, так вот сливовый компот, а к нему вдобавок вареная морковь, завернутая в кишку, фаршированную мукой, поджаренной в жире с изюмом. И все это не говоря о тех закусках, которые подают обычно перед обедом. А между одной главной едой и другой Фишл баловал свой живот еще и теми закусками, от которых голодные становятся сытыми, а сытые опять голодными.

У всех прочих людей в обычае приправу есть к мясу, а мясо прежде сливового компота и моркови с кишкой, но Фишл Карп и мясо ел раньше, чем приправы, и морковь со сливами накладывал себе перед приправами, и поступал так затем, что если вдруг явится мессия, чтобы на столе осталось чем его угостить, но чтобы живот Фишла был при этом уже полон и не грустил потом, несчастный, когда весь народ Израиля будет радоваться приходу мессии.

Если так кормил Фишл свой живот все шесть будних дней в неделю, то в субботу и в праздники – во много раз больше. Того, что он давал животу на одной лишь четвертой субботней трапезе, что предписана рабби Хидкой в дополнение к трем обычным, узаконенным Талмудом, хватило бы целому миньяну на весь субботний день, а уж того, что Фишл ел перед суточным постом Судного дня, простому человеку хватило бы на все три главных праздника – Песах, исхода нашего из Египта, Шавуот, дарования Торы, и Суккот, пребывания в шатрах при скитаниях синайских.

Но Фишл вдобавок отмечал обильной едой и возлияниями также и те праздники, которые не узаконены в Торе, но упоминаются в более поздних предписаниях, по возвращении нашем из Вавилонского пленения. И то же самое он делал во все другие особые дни, в которые Талмуд наказывает нам услаждать себя хорошей трапезой, и оказывал этим дням надлежащее уважение, продлевая такие трапезы до самой полуночи. И так же было у него в отношении всякой трапезы на исходе Царицы Субботы, ибо в нашем теле есть, как известно, одна косточка под названием «Луз», которая не получает услады ни от какой иной еды, кроме трапезы на исходе субботы, а из нее-то Господь, да святится имя Его, при грядущем воскресении мертвых создаст наши тела заново, и Фишл хотел особенно усладить эту косточку, чтобы она вспомнила его в загробном мире, где пребывают огромная рыба Левиафан и громадное животное Шор-а-Бор.

О всякой тыкве, едва пойдет в рост, уже знают, что из нее выйдет. О Фишле Карпе уже в отрочестве можно было сказать, что из него выйдет уважаемый человек. Праздновали как-то в синагоге чей-то день рождения. После молитвы именинник всем раздавал большие круглые коврижки и водку, потому что в те дни некоторые начали отмечать свое рождение по хасидским обычаям, а хасиды приносят в синагогу угощенье и водку – поднять «лехаим» за здоровье именинника и благословить усопшего при вознесении его души. Увидел Фишл старика, который отломал себе кусочек и не тронул остальное, и встал перед ним. Сказал ему тот старик:

– Чего ты смотришь?

Сказал ему Фишл:

– Смотрю я на этот маленький кусочек, как ты его жуешь-жуешь, а он все не уменьшается.

Сказал тот старик:

– Ты-то небось слопал бы такой кусок, только его и видели.

Сказал Фишл:

– Даже если бы дали мне все коврижки до единой, я бы и крошки не оставил проверить, годятся ли эти коврижки на Песах[49].

Услышал это сын того старика, схватил Фишла за ухо и сказал:

– Вот, даю тебе эти коврижки до единой, съешь на наших глазах, ставишь хоть одну, ляжешь на стол и получишь сорок плетей плюс одну.

Фишл выслушал и согласился. Двадцать четыре больших круглых коврижки было там, каждая толщиной как нос у сборщика податей в трактирах, и все в три слоя и замешаны на яйцах. Но Фишл съел все до единой, а под конец, опасаясь сглаза от четных чисел, попросил для неровного счета еще одну. На следующий день он поспорил в синагоге с другим именинником, что выпьет кувшин вина и ничем, даже размером с маслину, не закусит. Осушил весь кувшин, добавил к нему, по щедрости душевной, еще «ревиит»[50], но в лице ни капли не изменился.

По субботам и праздникам Фишл Карп обычно молился с первым миньяном, а в будни – со вторым и с третьим, а иной раз и вовсе один, потому что в субботу и в праздники у хорошего хозяина стол в доме накрывают заранее и утренняя трапеза для него готова – возвращается такой человек из синагоги, а тарелка и чашка уже издали встречают его, одна едой, другая напитками. Зато в будние дни многие дела задерживают человека, идущего на молитву: тут рынок голосит на множество голосов, там мясную лавку распирает от мяса, а то еще деревенский мужик или баба попадутся на дороге в синагогу, а в руках у них какая-нибудь живность, тоже вполне достойная кастрюли или сковороды. Как же наш Фишл поступал в таких случаях? Он брал палку для ходьбы в правую руку, талит и тфилин[51] в левую, и шел с ними по рынку, и заглядывал в мясную лавку, и по сторонам тоже непременно смотрел, и, если замечал где жирную куру, или славный кусок мяса, или достойный внимания фрукт, или же овощ, который стоило бы присоединить к трапезе, сразу брал для себя, пока другие не опередили. Если вмещала их сумка для талита и тфилин, он клал купленное в сумку для талита и тфилин и тогда после молитвы сам приносил это домой, а если накупал много и сумка не вмещала все покупки, то посылал их домой с посыльным – с каким-нибудь мальчишкой, который пришел в синагогу прочесть кадиш по умершему отцу, а то и с любым другим, кого можно было послать с таким поручением.

2. Фишл нашел рыбу

В тот день Фишл встал рано, как вставал обычно по будним дням. Вскипятил чайник и выпил горячего чаю с медом. Набил трубку и сходил в известное место. Потом заглянул в шкаф, где у жены стояли разные готовые блюда, и стал в мыслях пробовать каждое на вкус, переходя от одной еды к другой и от одного напитка к другому, ведь не все часы дня одинаковы, и вкус в разные часы тоже не одинаков – пришел тебе вкус на что-то, и есть оно у тебя, и будет твоему сердцу радость. Это в манне небесной, которая сошла на сынов Израилевых в пустыне, были все вкусы разом – кто хотел хлеба, тому она была со вкусом хлеба, кто хотел меда – со вкусом меда, а кто хотел жира – так и со вкусом жира, – а в нашей нынешней пище никакого вкуса нет, одно воспоминание о вкусе.

Решив, наконец, что он будет есть, когда придет с молитвы, с чего начнет, чем закончит и как угостится между тем и этим, Фишл взял свою сумку с талитом и тфилин и отправился в синагогу. Сумка эта была у него не из бархата, как обычно, и не из кожи нерожденного теленка, которого, бывает, находят в животе коровы, когда забивают ее на мясо, а из кожи особого теленка, от которой притом не отрезали даже той тончайшей полоски, которой хлещут входящих в синагогу вечером Судного дня. Этого теленка Фишл съел целиком в тот день, когда ему надлежало предстать перед царскими воинскими начальниками, которые прибыли отобрать подходящих солдат для военной службы. В те дни отменено было разрешение откупаться от царской службы, нанимая другого взамен себя, и теперь всякого годного тут же забривали, поэтому некоторые еврейские парни придумали истязать себя голодом, чтобы показаться негодными для службы. Но Фишл, который был весьма в теле, сказал себе: «Постись я даже год подряд, все равно буду толщиной в полминьяна, зачем же мне мучить свою душу? Лучше я побольше поем, и побольше выпью, и порадую себя, и буду весить еще больше, потому что у этих начальников всякий лишний вес называется дехфект». И поскольку благодаря тому теленку, которого он съел в один присест, с ним случилось чудо, и он заболел, и его освободили от царской армии, он сделал себе сумку для талита и тфилин из кожи этого теленка.

Итак, покончив с утренними делами, Фишл направился в синагогу, а выходя, сказал жене, что надолго не задержится, сообщая ей этим, что не намерен особенно затягивать утреннюю молитву, а потому пусть она поспешит и приготовит ему завтрак, чтобы по возвращении он нашел бы стол уже накрытым и приступил к трапезе без малейшей задержки. А затем вышел и на выходе наскоро поцеловал мезузу, открыв при этом для себя приятную новость, что если поесть на сон грядущий фруктового варенья, а утром поцеловать мезузу, то можно найти в ней немало сладости.

Но хотя Фишл и сказал, выходя, что не задержится надолго, жена его, Хана-Рохл, знала, что это пустые слова. Когда бы он ни намеревался вернуться немедленно, он все равно никогда не возвращался немедленно, потому что по пути в синагогу должен был по своему обыкновению сначала обойти весь рынок и заглянуть в мясную лавку, а потом выйти еще на окраину, чтобы загодя встретить мужиков и баб, которые несут в город овощи и птицу. Вот и в тот день Фишл направился в синагогу, а ноги привели его на окраину посмотреть, какую снедь тащат сегодня в город деревенские жители.

Тут-то и встретился ему рыбак, который пришел с уловом с берега Стрыпы и брел, согнувшись под тяжестью своего невода. Тяжесть эта мерно качалась на его плече и самого несущего тоже раскачивала. Фишл глянул и увидел, что это рыба бьется в неводе. Но какая! Такую большую рыбу ему еще никогда в жизни не доводилось видеть, и едва взгляд Фишла успокоился от сильного потрясения, душа его стала трепетать от страстного желания тут же этой рыбой насладиться. Желание это было столь страстным, что он даже не спросил, откуда взялась такая громадина в водах Стрыпы, где крупные рыбы отродясь не водились. Что же он все-таки сказал, завидев эту рыбу? Он сказал про себя: «Знает Левиафан, что Фишл Карп любит большую рыбу, вот и послал Фишлу Карпу то, что он любит». И хотя он не решил еще, в каком виде будет есть эту рыбу – вареной, или запеченной, или жареной, или маринованной, – в его мыслях уже собрались воедино все какие ни на есть вкусы, которыми может побаловать любителя рыбы белое мясо такого речного исполина.

Губы его задрожали, зубы покрылись слюной аппетита, точно кефаль, покрытая слюдой чешуек, а глаза так заволокло, что он уже не вполне различал самого рыбака. Как говорят у нас в Бучаче, подарки на Пурим видим, дарящих на Пурим не замечаем.

Рыбак увидел, что еврей таращится на рыбу и ничего не говорит, махнул на него рукой и пошел дальше.

Фишл испугался:

– Эй, человече, куда же ты?

Ответил ему рыбак:

– Продать эту рыбу, вот куда.

Спросил Фишл:

– А я что, уже не в счет?

Сказал тот:

– Коли хочешь купить, покупай.

Сказал Фишл:

– А почем твоя рыба?

Сказал ему рыбак почем. Сказал ему Фишл:

– А если я дам тебе меньше, так ты напишешь завещание и умрешь с горя?

Он знал, что такая рыба стоит вдвое против того, что запросил рыбак, но, если можно сбросить, почему не сбросить. Короче, один поклялся, что не сбавит ни гроша, другой поклялся, что не набавит ни полгроша, этот поклялся своим богом и всеми его святыми, тот поклялся своей головой, один повышал, другой спускал, один набавлял, другой уменьшал. Наконец, сравнялись. Фишл открыл кошелек и получил свою рыбу.

Рыбак пошел своей дорогой и исчез вдали, а Фишл все стоял на месте и глотал рыбу, как есть, живьем. Не то чтобы в самом деле живьем, конечно, но как человек, который увидел жирного гуся и говорит ему: «Ей-богу, я бы тебя проглотил, братец, как ты есть!» Потому что хоть Фишл и привык к рыбной еде, но такой большой рыбы еще не удостаивался ни разу. И хотя в Бучач привозили порой рыбу из больших рек, из Днестра и из Дуная, но такая огромная рыбина никогда еще в нашем городе не появлялась, а если и появлялась, то, значит, Фишла тогда кто-то опережал.

Он снова посмотрел на рыбу, потом на свой живот, потом на свой живот и снова на рыбу и сказал им обоим: «Видите, обжоры вы эдакие, что вам уготовано? Как только я закончу утреннюю молитву, мы с вами сядем вместе и познакомимся поближе». А затем поднял глаза к небу и подумал: «Знает Господь, благословен будь Он, что во всем нашем городе никто так часто не произносит благословение над едой, как это делает Фишл Карп, да и те, которые часто произносят, они ведь благословляют самую малость, лишь бы не меньше разрешенной для благословения части, а Фишл всегда благословляет полную трапезу. Так пусть же будет на то Господня воля, чтобы мы сейчас застали в синагоге свадьбу или обрезание и не было бы надобности дожидаться чтения “Таханун”[52]».

У хорошей мысли всегда на привязи другая хорошая мысль. Вспомнив о молитве «Таханун», он стал размышлять и обо всех остальных молитвах: когда они длинные, а когда короткие, когда в них произносят все слова, а когда сокращают, – и в который раз подивился мудрости Учителя нашего Моисея, который так замечательно все это распределил во времени. Тут тебе, скажем, Судный день, когда ни есть, ни пить нельзя, вот и проводят люди целый день в покаянных молитвах. И в дни других постов то же самое: умножают молитвы, потому что ни есть, ни пить все равно нельзя. Зато в канун Судного дня, когда заповедано плотно поесть и хорошо выпить, не говорят Таханун, и не произносят из Псалмов: «Да услышит тебя Господь в день печали»[53] и не читают благодарственный псалом. И в канун Песаха и на исходе Песаха вкушают такие обильные трапезы, что даже пирожки и коржики, которые остались от праздника Пурим, и те доедают. А если иногда что-то в этом порядке кажется затруднительным, вроде, например, поста Есфири[54], который назначен в канун праздника Пурим, то есть как раз в тот день, когда в доме пекут и варят на праздник и печь вовсю испускает свои ароматы, то стоит как следует углубиться в это дело, мы и здесь обнаружим нечто хорошее: ведь муки, пережитые нами в этот постный день, – удваивают они наслаждение от еды и возлияний потом, после поста, как удваивает их, скажем, мясная трапеза, разрешенная по случаю субботы посреди девяти постных дней месяца ав[55]. И если так, то почему учитель наш Моисей установил, чтобы Судному дню всегда предшествовал канун Судного дня? Чтобы человек мог как следует приготовиться к предстоящему посту посредством еды и возлияний.

Много еще славных мыслей пришло бы в голову Фишлу, если бы не купленная им рыба. Смотри, однако, – та же рыба, из-за которой он задумался об этих законах миропорядка, положила и конец его раздумьям. И почему? Потому что не все думают об одном и том же. Этот думает: «Пойду отнесу эту рыбу домой, будет у меня рыбное блюдо», а та думает: «Доколе буду я предана в руки его». Этот гладит ее по чешуе и предвкушает вкус разных рыбных блюд, а та ярится, как пойманная птица. У этого мир на уме, а у той война. Под конец рыба сдвинула свои чешуйки, словно одевшись в чешуйчатый панцирь, задрала один из плавников и приготовилась было вырваться из рук Фишла.

Фишл увидел эти приготовления и сказал рыбе: «Ну если ты так, то я покажу, что не уступаю тебе». И с этими словами взял ее между двух ладоней и стиснул что было сил. Вздыбились рыбьи чешуйки, и открылись жабры, и глаза уже собрались вылезти из глазниц, завидев, до каких пределов доходит злобность человеческих существ. Но Фишл Карп только посмотрел на рыбу и сказал ей: «Теперь ты знаешь, гадкое чешуйчатое, что Фишл Карп не из тех лицемеров, которые делают вид, будто им жалко петуха, которого они в Судный день крутят над головой, перед тем как принести в жертву во искупление своих грехов»[56].

И хотя у него были все основания сердиться на рыбу, он подавил в душе всякую обиду и даже напротив – добродушно посмотрел на нее и сказал дружелюбно: «Теперь, когда ты, как я вижу, отказалась от своих легкомысленных намерений, я буду обращаться с тобой, как подобает, и прежде всего укрою тебя от чужого взгляда, чтобы не сглазили, ибо ничто так не вредно для еды, как дурной глаз. Как говорила моя бабушка, чужой взгляд для еды – что кости для полного желудка. А если тебе скажут, будто человека ценят по тому, что видят на его тарелке, то да будет тебе известно: как богатых уважают за их богатство, хотя они прячут свое добро от чужого глаза, так же точно обстоит дело с тем, что ты ешь, и с тем, что ты пьешь, – если оно у тебя есть, то и хорошо, и слава Богу, а на людях лучше не показывайся ни во время трапезы, ни когда готовишь блюда для нее».

А еще одна причина, по которой Фишл обещал рыбе укрыть ее от людских взглядов, состояла в том, что в те дни весь Бучач зарекся от рыбного, ибо местные рыбаки подняли цену на всякий улов. Поэтому все в городе отказались есть рыбное даже в субботу. Вот Фишл и утешил рыбу, обещав скрыть ее от всеобщего негодования. Но когда он собрался было выполнить это свое обещание, обнаружились затруднения. Какие затруднения? А такие, что он не знал, каким образом ее спрятать. Сначала он думал укрыть ее между животом и одеждой, как это делают на таможне те, кто хочет уклониться от пошлины, но тем людям легко было втягивать свои животы, потому что они отощали из-за постоянных забот о своем пропитании, а у Фишла живот большой и никакой наружной добавки не принимает. Тогда он решил положить рыбу под одежду на грудь, но тут помехой ему стал двойной подбородок. Он посмотрел на рыбу, словно хотел попросить у нее дружеского совета. Но рыба, и без того немая по природе, была в этот час, по причине постигших ее бед, еще немее обычного и ничего ему не ответила. Если бы не сумка для талита и тфилин, так бы и не выполнил Фишл своего обещания и наверняка положили бы на его рыбу дурной глаз.

Сумка для талита и тфилин была у Фишла, я уже говорил, из кожи целого теленка и, как мне представляется, походила на тот музыкальный инструмент, который издает звук, когда музыкант его растягивает, – с той разницей, что тот инструмент испускает звук наружу и ничего не впускает к себе внутрь, тогда как сумка никакого звука наружу не испускала, зато принимала к себе внутрь все, что в нее совали, иначе как бы мог Фишл вложить в нее и мясо, и рыбу, и фрукты, и овощи, а порой даже пару голубей или цыпленка, а то и целую утку, которые он покупал по дороге в синагогу. Тем не менее даже такой величины сумка никогда в жизни не видела столь огромного существа, как эта бунтарская обладательница чешуи и плавников. Ведь рыба Фишла уже в возрасте одного года была такой же длины, как рука самого Фишла, а с того времени выросла в размерах еще в три с третью раза.

Талит и тфилин потеснились, чтобы оказать рыбе гостеприимство. И молитвенник потеснился тоже. Фишл сунул рыбу между ними, и сумка растянулась и приняла ее в себя. Рыба, ослабевшая от перемены мест, от дорожной тряски и от рукоприкладства Фишла, молча приняла эти новые муки и даже не возопила, как пророк Исайя: «Тесно для меня место»[57]. Однако помимо воли все же отомстила человеку, намного утяжелив его ношу своей тяжестью.

3. Посыльный в замену пославшего

Когда Фишл наконец пришел в синагогу, он обнаружил, что все миньяны уже разошлись. Первой его мыслью было: «Интересно, что за еда такая ожидала их с утра, что они так спешили с молитвой? Ведь теперь мне придется молиться одному, и я не услышу ни “Кдуша”, ни “Барху”». Тем не менее он не свалил вину на купленную рыбу и не сказал: «Это из-за тебя я опоздал к миньяну и душа моя не услышит ни “Кдуша”, ни “Барху”, чтобы ответить: “Аминь”». Напротив, он по-прежнему думал о ней с нежностью – как бы еще успеть приготовить ее для утренней трапезы, ведь именно эту трапезу всемерно восхваляют даже те мудрые книги, которые непрестанно осуждают чревоугодие, вроде «Эйн-Яаков», где так и сказано: «Шестьдесят бегунов мчались за человеком, привыкшем к утренней еде, и не догнали его».

И поскольку Фишл был человек осторожный и всегда соблюдал указания тех мудрецов, которые прославляли утреннюю еду, на него снизошло смирение, и он сказал себе: «А какая рыбе разница, кто именно отнесет ее сварить, я сам или кто-нибудь другой?»

И стал он искать Бецалеля-Моше, сына покойного маляра Исроэла-Ноаха, который обычно сидел в синагоге, ибо с тех пор, как его отец убился на работе – упал с крыши церкви, где чинил статую, и сломал себе шею, – этот Бецалель-Моше, единственный его сын, остался полным сиротой, без отца и без матери. Синагогальный служка разрешил ему ночевать в синагоге, а также нашел нескольких домохозяев, которые согласились выделять ему пропитание раз в неделю каждый, и вот теперь мальчик так и жил в синагоге и обедал что ни день в другом доме. Недостающее пропитание давал ему служка, а то, чего ему недоставало после служки, он зарабатывал собственными руками – изготовлял те таблички-мизрахи, которые вешают на восточной стене, чтобы при молитве знать направление на Иерусалим[58], делал вращающиеся таблицы для отсчета дней омер, что от праздника Песах до праздника Шавуот[59], и вдобавок рисовал буквы и узоры для тех салфеток, которые вышивают девушки, чтобы заворачивать в них халы и мацу, и обозначения на картах, которыми евреи играют на праздник Хануки, а христиане на свой так называемый «Лейл нитл»[60], который у них Рождество, да несравнимо будет. И за каждую такую работу он брал в оплату грош или два, а иногда что-нибудь съестное. Даже городской камнерез иногда использовал его – изобразить, например, на могильном камне руки первого первосвященника Аарона для лежащего под камнем коэна, или кувшин для левита[61], или близнецов для тех, кто родился под знаком Близнецов, или рыб для тех, кто родился под знаком Рыб, – и Бецалель-Моше наносил все такие рисунки на камне чернилами, а потом камнерез вырезал по ним на готовом памятнике.

В это время Бецалель-Моше сидел в углу за пюпитром кантора, возле шкафа со свитками Торы, в таком укромном месте, куда ничей сторонний взгляд не проникает и, погруженный в изготовление очередного мизраха, как раз остановился на знаке Рыб. Фишлу подумалось: «Сидит себе, будто заполучил блюдечко варенья и спрятался, чтоб ни с кем не делиться». Потом он посмотрел на животных – зверей, и птиц, и рыб, которых нарисовал на мизрахе сирота, и подивился, как это простой бедняк и сын бедняков способен с такой легкостью изображать все, что Господь, благословен будь Он, создал за шесть дней творенья. И опять ему подумалось: «А ведь я, если мне нужно подписать свое имя, так ведь я целый день боюсь, что пальцы меня подведут». И он поцыкал языком, как будто говоря: «Чудеса из чудес вижу я здесь». Сирота услышал его и в испуге прикрыл руками картинку.

Фишл посмотрел на паренька и сказал:

– Ты что же тут расселся, бездельник ты этакий?! За это время да на таком кусище бумаги ты бы мог уже заголовки всех глав Торы изобразить, даже с процентами от процентов на каждую. А ты что тут намаракал?! Это что – райский плод? Да не бойся, я его не съем! Такой плод даже для подарка на Пурим кантору или, там, нашему судье и то не подойдет. А это у тебя что? Знак Рыб, что ли? Вот этих заморышей ты называешь рыбами? – И Фишл ткнул пальцем в двух рыб, нарисованных на мизрахе, – голова одной против хвоста другой, плавники одной против плавников другой, у той глаз против хвоста этой, у этой глаз против хвоста той, и такая печаль льется из этих глаз, будто эти глаза не знают, что их знак – знак месяца адар[62], месяца радости. Засмеялся Фишл и сказал: – И вот это ты называешь рыбами. Если хочешь знать, что такое настоящая рыба, так я тебе сейчас покажу. – Он открыл сумку для талита и тфилин, вытащил оттуда свою рыбу и сказал: – Думаю я, что ты и в молитвеннике не найдешь, как благословлять такую огромную рыбу. А представь себе, как она хороша вареная, или печеная, или жареная или маринованная! Так вот, возьми ее, и пойди, и скажи моей жене Хане-Рохл, скажи ей так: «Реб Фишл жаждет отведать эту рыбу». Можешь не сомневаться, она меня понимает с одного слова, и уверяю тебя – не успею я закончить молитву, как эта рыба будет уже на блюде.

Бецалель-Моше посмотрел на рыбу, которая содрогалась в руках Фишла в точности так же, как содрогался на земле Исроэл-Ноах, его отец, когда упал с церковной крыши. А рыба меж тем собрала последние силы, чтобы вырваться из рук этого человеческого существа, которое истязало ее своими режущими, как полынная горечь, словами. Но Фишл стиснул ее изо всей силы и сказал: «Трепещешь ты, холодно тебе, озноб охватил тебя, да? Так вот, сейчас я отправлю тебя к себе домой, и там жена моя Хана-Рохл разведет огонь, и согреет для тебя горячую воду, и накормит тебя луковицами и перцем, которые увеличивают телесное тепло и прогоняют озноб».

Закрыла рыба от горести глаза, в которых уже рисовалась уготованная ей смерть, и вознесла к небу великий плач. Если бы я перевел его тебе на наш человеческий язык, вышло бы примерно вот что:

Не в водах глубоких, могучих наступит конец моих дней,

Не в древней реке я увижу мгновенье кончины своей,

Нет, в злобных руках человека умру я сейчас безвозвратно,

И мольбы напрасны мои, они человечьему слуху не внятны.

А когда рыба окончательно лишилась сил, Фишл положил ее на стол, вынул из сумки молитвенные принадлежности, поднял рыбу и снова затолкал ее в сумку. Рыба, утратившая последние силы и уже наполовину мертвая, безмолвно приняла все эти муки и не выразила никакого протеста. А Фишл напоследок еще раз открыл сумку, чтобы рыба увидела его лицо перед тем, как он передаст ее в чужие руки. Открыл, улыбнулся удовлетворенно и сказал: «В похвалу твою скажу тебе прямо в лицо – ты мне по нраву и вполне достойна стать моей едой. А Фишл Тинка[63] и Фишл Фишер, не говоря уже о Фишле Гехте[64], он же сводный брат Фишла Фишмана, все эти Фишлы пусть завидуют Фишлу Карпу лютой завистью».

Похвалив таким манером рыбу, Фишл обернулся к сироте и сказал:

– Так сколько у тебя ног? Всего-то две? Так сложи их вместе, и сделай из каждой по две, и беги бегом сказать моей жене Хане-Рохл то, что я говорю тебе, а именно: реб Фишл Карп, чтобы он был здоров, желает вкусить эту рыбу, поэтому поторопись и свари ему ее так, как он любит.

Бецалель-Моше поднял на него глаза и попросил разрешения сначала спрятать свой мизрах. Фишл засмеялся и сказал:

– Глупый ты парень, чего ты боишься? На твой мизрах даже мышь не покусится. Но если ты так уж хочешь, то спрячь его и поторопись, потому что Фишл Карп хочет узнать, какой вкус у этой рыбы.

Бецалель-Моше спрятал свой рисунок и свои принадлежности и взял рыбу, уложенную в сумку для талита и тфилин, которую Фишл опустошил, чтобы поместить в нее рыбу.

И вот лежит эта рыба в сумке для талита и тфилин, и душа ее просит смерти, ибо опротивел ей уже этот мир, в который все существа приходят для того, чтобы умереть, и даже если свершат самые великие дела, все равно кончают смертью. Но как же она думала, если была уже как мертвая? А вот как. Она умерла, но муки ее все еще были живы.

Если бы не эта ее постыдная смерть, то надлежало бы поведать, как положено законом, обо всех добрых и славных деяниях покойницы и восхвалить каждое из них. Но поскольку она пала так низко, я ограничусь лишь некоторыми из этих деяний, включая также дела ее предков, а также те, которые произошли до того, как она попала к Фишлу Карпу. И не удивляйся, если я не буду называть ее по имени, ибо у нее нет имени, потому что рыбы, питая глубочайшее уважение к своему царю Левиафану, не позволяют себе иметь личных имен. Более того, до завершения всех шести частей Талмуда ни один вид рыб не имел даже общего имени. А чтобы ты убедился, что это именно так, напомню тебе, что во всех стихах Библии, где упоминаются рыбы, имя вида никогда не называется.

4. Деяния владычицы вод

Так вот, деды и прадеды покойницы были из тех достопочтенных водоплавающих, которые вели свою родословную от рыб, попавших вместе с пророком Ионой во чрево кита. И поскольку сердца тех рыб прилепились к молитве пророка, вознесенной в этом чреве, они последовали за ним и тогда, когда изверг его кит по приказу Господа нашего, благословен будь Он. Из этого явствует, кстати, что не может быть никаких сомнений в том, что свою молитву Господу, благословен будь Он, Иона возносил тогда, когда еще находился во чреве кита, а не только после того, как вышел на сушу, как это утверждают некоторые комментаторы и толкователи, ссылаясь на то, что, де, в книге Ионы написано: «И помолился Иона Господу Богу своему из чрева кита»[65], а не «во чреве кита».

Но как же попали эти достопочтенные водоплавающие в наши края, столь далекие от мест пребывания Ионы? А где, по-твоему, вознес свою молитву Иона? Он вознес ее как раз в таком месте, где море соединяется с рекой, ибо сказал он Господу, благословен будь Он: «Ты вверг меня в глубину, в сердце моря, и потоки окружили меня…»[66] И потому, выйдя с Ионой из чрева кита, эти рыбы устремились из моря в упомянутые потоки и с того дня катились с волны на волну, из одной реки в другую, иногда по своей воле, иногда помимо нее. Нет числа тем рекам, по которым они прошли, и нет конца водам, в которых довелось им плыть, и нет числа бурям, пронесшимся над их душами, и нет предела сетям и неводам, в которых они находили свою смерть. И в конце концов уцелевшие остатки их великого племени добрались до наших вод, до той реки Днестр, что течет по землям Его Величества Кайзера, – подобно тому, как добрались сюда же люди из рода Кикниш, которые произошли из семени пророка Ионы, о чем говорит само их имя, ибо слово «Кикниш» произошло от слова «кикайон», а кикайон – это то растение клещевина, которое Господь произрастил, чтобы защитить Иону от солнечного жара. Не знаю, остался ли еще в живых кто-нибудь из этого рода Кикниш, но на кладбище в Лемберге есть могилы нескольких из них.

Замечу тебе, однако, что многое из того, что я сказал выше и что ранее почиталось бесспорной истиной, в наши дни стало все чаще подвергаться сомнению, и появились сейчас такие люди, которые говорят даже, будто все, мною сказанное, это сказки, иными словами, что вся родословная нашей рыбы – выдумка чистой воды. Не в том смысле выдумка, что покойница не была потомком своих предков, но в том, что они, то бишь ее предки, – не дети своих предков, то есть тех предков, которые им приписываются, иными словами, тех рыб, которые были с Ионой во чреве кита. И вот сегодня любой школьник радостно чирикает вслед за ихтиологами, будто все те рыбы, которые были вместе с Ионой во чреве кита, давно вымерли, и даже семя их исчезло, и не осталось от них ни единой рыбешки, чтобы при случае подкрепить больного, и потому всякий, кто говорит: «Я вышел из чрева Кита вместе с пророком Ионой», – просто лживый выдумщик. Но я говорю тебе: если даже у нашей рыбы не было наследственной знатности, была у нее знатность собственная. И если ты хочешь понять, что это значит, то я тебе расскажу – кое-что на языке самих рыб, а кое-что и на нашем человеческом, как это делали первые мудрецы, которые тоже ведь иногда вкладывали человечьи слова в уста животных, зверей и птиц, только эти мудрецы были очень мудры, и все, что делали, они делали ради мудрости и назидания, ибо хотели, как сказано в Книге Притчей Соломоновых, «простым дать смышленость»[67], которая также в силу написанного «научает нас более, нежели скотов земных»[68]; мне же, который даже ученику их учеников не ровня, достаточно просто рассказать тебе, как все было на самом деле.

Уже в ранней молодости, будучи еще светло-зеленой, наша покойница числилась среди самых уважаемых обитателей водных глубин. Все обыкновенные рыбы, большие и маленькие, боялись ее. Не дожидаясь, пока она направится к ним, они плыли ей навстречу и живыми бросались ей в рот. Так поступали и те рыбы, которые плавали на животе, и те, которые плавали верхом на собственных ребрах, и рыбы-правши, и рыбы-левши – все они приплывали сами, по собственной воле, чтобы стать ее пищей. И точно так же рыбы с огромными носами и рыбы с выпученными глазами. И те рыбы, у которых нос и глаза справа, и те, у которых нос и глаза слева. А у нашей рыбы сердце находилось близко к щекам, и она никому не открывала свои жабры, а просто разевала пасть и ела в свое удовольствие. И хотя мы никогда не слышали, чтобы подобные рыбы водились в наших реках, но об этой рыбе, из-за ее силы и могущества, говорили, пусть и преувеличивая слегка, что ей подчинялись даже хищники морские.

В окружении челяди она плыла

и всюду вершила кровавые дела.

Она плыла сквозь морские дали,

и все ее чешуйки и плавники танцевали.

То рыбешку, то щуку отправит в рот –

ей праздник и веселье, а врагам наоборот.

Белую рыбу зубами схватит

и, пока не прикончит, не скажет: «Хватит».

А то, бывало, набьет себе рот

всей той мелочью, что в водорослях живет.

Подданных топтала и рвала на куски

и мыла их кровью свои плавники.

С одними вела жестокие споры,

а с другими, бывало, дралась без разбора.

Открыто и тайно убивала без сожаления,

и от гласа ее увядали растения.

А потом целый день предавалась нирване,

лениво лежа в кровавой ванне.

Подданных своих заставляла поститься,

а сама начинала есть и веселиться.

На ее банкетах рекой лились напитки,

и ее славословили мудрые улитки.

Она танцевала с сынами Левиафана

и командовала ими, как матросами капитаны.

А еще в ее честь звенели арфы –

мол, она спасла от смерти глупых карпов:

Карпы лентяи, могут спать целый день,

и в смертный сон погружает их лень,

Она же их так злобно гоняла,

что этим от ленивой смерти спасала.

А в конце банкетов награждала музыкантов и певцов

и прогоняла министров из их дворцов.

В общем и в целом, скажу тебе лучше, –

она была воплощеньем благополучья.

И если чего-то ей недодали,

так только огорчений, тревог и печали.

И вот, когда наша рыба прошла таким манером по всему Днестру и обозрела его вдоль и поперек, ей захотелось увидеть также его притоки и познакомиться со своими сородичами, потому что не было такой реки или речки в большинстве европейских стран, где бы она ни могла найти своих единоплеменников. И это не их заслуга и не их позор, а просто результат круговорота событий, которые порой приводят к тому исходу, а порой к иному.

Итак, обследовав весь Днестр, наша рыба повернула к тому месту, где в него впадала Стрыпа, но не прервала в этом месте свое путешествие и не вернулась в днестровские воды, а сказала себе: «Пойду посмотрю, что там есть, в этой Стрыпе».

Никому не ведомо, произошло это на Стрыпе близ деревни Хуцин или на Стрыпе подле деревни Кишелевич, но в любом случае ни там, ни там наша рыба не задержалась, а плыла и плыла, пока оставалась сила в ее плавниках, и в конце концов доплыла до города Бучач – того самого города Бучач, что лежит на той же реке Стрыпа.

Она приплыла в Бучач и сказала: «Буду жить здесь, ибо по сердцу мне это место». Увидели ее рыбы Стрыпы и испугались, потому что никогда в жизни не видели такую огромную рыбу. Они даже подумали по ошибке, что она из семени самого Левиафана, то есть из тех рыб, что родились у него прежде, чем Господь, благословен будь Он, кастрировал этого Левиатана, а самку его убил и засолил ее мясо для того пира праведников, который состоится после Страшного суда. И посмотри – сегодня, когда наша рыба низвергнута с прежней своей высоты, все стрыпские с жаром отрицают, будто говорили о ней такое, а кто уж никак не может отрицать, потому что против него есть свидетели, объясняет, будто говорил это в шутку.

Короче, стрыпские рыбы стали платить ей дань и приносить дары. И в силу множества этих даров воды Стрыпы опустели и в Бучаче наступило великое безрыбье. И хотя мы не занимаемся здесь хронологией, но, говоря приблизительно, можно сказать, что это произошло в 5423 или в 5424 году, то есть в 1663 или 1664 году по христианскому счету, потому что именно в эти годы наши бучачские рыбаки подняли цены на рыбу до невозможного, и весь город пришел к главе раввинатского суда просить, чтобы он объявил отступником всякого, кто купит рыбу у рыбаков, пока те не спустят свою цену.

А наша рыба тем временем все плавала себе в водах Стрыпы, и все стрыпские рыбы признавали ее власть над собой и платили ей выкуп за свою жизнь – кто близким другом, кто братом, кто другим родственником.

Власть этой рыбы была безгранична,

а сама она чувствовала себя преотлично.

Ела выкуп без трудов и забот

и растила с удовольствием свой живот.

И потому она разрослась свыше всякой меры,

так что не было равных ей по размеру.

Она отдавала всем приказы

и никто не перечил ей ни разу.

Завидная была у нее доля,

потому что все спешили исполнить ее волю.

Не успевала она подумать, что бы попросить,

а ей уже это спешили приносить.

Однажды выдался дождливый день на Стрыпе. А рыбы хоть и живут всегда в воде, но когда сверху падает капля, они жадно ее хватают, как будто никогда не пробовали вкуса воды. И наша рыба тоже подплыла схватить свою каплю.

И вот, напившись этой вышней воды, самой лучшей из вод, той воды, что поливает землю, и утоляет жажду, и удобряет тело, и утончает чувства, она легла, довольная собой, и плавники ее расслабились, как у всякой рыбы, которой вздумалось отдохнуть.

И все это время вокруг нее подобострастно стояли все те, кто жаждал ее покровительства, и простирали к ней свои плавники, и шелестели своими чешуйками. И если бы я вздумал перевести эти их знаки на человеческий язык, то получилось бы примерно вот что: «Она созерцает то, что находится меж водами горними и водами нижними, то есть постигает те премудрости, они же высшие мудрости, из которых проистекают затем все прочие простые мудрости».

5. В день беды

Но не зря люди говорят, что хорошо ловить рыбку в мутной воде. В тот дождливый день замутились воды всех рек, и ручьев, и озер из-за дождевых потоков, которые волокли с собой пучки травы, комья земли и грязь из луж, и потому все рыбаки вышли на берега и забросили свои неводы в воды рек, больших и малых, – и в Вислу, и в Днестр, и в Прут, и в Буг, и в Сан, и в Подгорец, и в Донец, и в Быстрицу, и во все прочие реки своих стран и городов. И в Стрыпу, что возле Бучача, тоже забросили, хотя в те дни не было в Бучаче среди евреев таких, кто бы купил у них рыбу.

Итак, пришел некий рыбак и забросил свой невод в воды Стрыпы. А наша рыба доселе не видывала такого невода, ибо в ее местах, то есть на берегах Днестра, рыбачьи снасти отличались от тех, что на Стрыпе, и тот невод, который забрасывали в Днестр, не походил на тот невод, который забрасывали в Стрыпу. Каждой реке свой путь, сказано в Талмуде, то есть у каждой реки свои обычаи. Так что отныне, если встретится тебе что-либо, чего ты не понимаешь, смело относи это за счет различия неводов.

Наша рыба увидела невод и весьма удивилась. «Если это гора, то с чего вдруг здесь поднялась гора?» Она не раз тут бывала и никогда не видела здесь никакой горы. «А если это подводная скала, то как она здесь появилась и кто проделал в ней столько отверстий? А может, это живое существо, и эти отверстия – его глаза, а если так, кто этот многоглазый, может, это, не приведи Господь, ангел смерти, которого все страшатся?» Устрашилась и наша рыба и взмахнула одним из своих плавников, чтобы поскорей уплыть отсюда. Но, увидев, что многоглазое существо за ней не гонится, сказала себе: «Даже ангел смерти не смеет меня убить». И, избавившись от страха, снова захотела понять: кто он, этот неизвестный, и что он здесь делает?

И тогда она развернула один из своих плавников и принялась грести навстречу тому, что приняла поначалу за гору, за подводную скалу и даже за живое существо, а о том, что оно в действительности, не имела ни малейшего представления.

Стрыпские рыбы увидели, что она несется прямиком к неводу, и охватил их великий страх. Ужаснулись же они по той простой причине, что никто из тех, кто туда попадал, назад еще не возвращался. Они хотели было закричать: «Не приближайся к тому месту, держись подальше от сетей!» – но страх сковал их языки. И не успели они оправиться от испуга, как на них напало еще и великое изумление: неужто она не знает, что это пагубная ловушка для ловли рыб? Впрочем, некоторые из них по наивности своей решили, что их рыба – такой герой, что даже рыбачья сеть для нее игрушка. И эти рыбы начали возвеличивать ее героизм и насмехаться над сетью, поскольку нашелся герой, для которого и ловушка – игрушка. Наши стрыпские рыбы все еще называли невод сетью, пользуясь языком царя Соломона, вечной памяти, который употребил это слово, когда хотел описать человеческую слабость, говоря: «Ибо человек не знает своего времени. Как рыбы попадаются в пагубную сеть…»[69] – и так далее. И вот что я добавлю к этому: если даже такая ничтожная и слабая ловушка, как рыболовная сеть, может погубить живое существо, то, согласись, – тем более может привести к дурному большая западня, в которую вдруг попадают в недобрый час.

Так вот, пока некоторые из стрыпских рыб поощряли героизм нашей рыбы, другие, напротив, рвались предостеречь ее криком: «Напряги свои плавники и спасайся! Не то приблизишься к этой сети, и случится с тобой такое, чего ты и не ожидаешь». Но потом те и эти посоветовались друг с другом и пришли к единому мнению: следует воспользоваться случаем и избавиться от этой пришлой рыбы раз и навсегда. И тогда большинство из них притворились немыми и не стали ничего ей кричать. А те, что не в силах были молчать от радости, что настал конец этой злодейке и скоро они избавятся от нее, – те избрали путь льстивой лжи и стали кричать ей – если перевести на человеческий язык, – что, мол, «госпоже нашей приличествует дворец куда больше этого, но сейчас, увы, трудные времена, потому что бучачские жители решили лишить себя удовольствия от рыбы и не покупают ее даже в субботу». Наша рыба соблазнилась мыслью, что невод – это дворец, который построили в ее честь, сверкнула своим подданным на прощанье чешуей и распахнула глаза, словно говоря себе: «Ну, заглянем и посмотрим». Тут некоторые из стрыпских рыб начали было раскаиваться: «Ой, что мы наделали, сейчас она поймет, что мы хотели ее свергнуть, и отомстит нам». Но ей уже был подписан приговор – погибнуть. Она попалась в ловушку собственной глупости и вплыла в свой дворец, сиречь в невод, и принялась разглядывать все, что есть в ее дворце, сиречь в неводе, и пробовать от всего, что приготовил ей тот, кто на самом деле пришел по ее душу, сиречь рыбак.

И вот руку нашего рыбака потянуло вниз, все ниже и ниже. Он-то привык к рыбам бучачской Стрыпы, в большинстве своем небольшим, и решил поначалу, что это не рыба тащит его руку и невод, а тело утопленника, какого-нибудь байстрюка. Он злобно проклял тех распутниц, что топят своих младенцев в реке, и те рвут его невод, и подумал даже, что стоило бы оставить этого младенца в воде. Пусть байстрюк помучается подольше, ежели еще жив, а эти его мучения будут потом взысканы с его матери. Но рука его все тяжелела и тяжелела и уходила вниз все глубже и глубже. Тут он понял, что мертвяк замышляет втянуть в реку не только невод, но и его самого, и стал поспешно вытаскивать свою добычу.

Рыба ощутила, что ее поднимают и она возносится все выше и выше. «Уж не вознесение ли это моей души?» – подумала она. И поскольку с ней никогда не случалось ничего подобного, а она привыкла, что все в жизни происходит только ей на пользу, она пришла к выводу, что это и в самом деле то вознесение души, которого удостаиваются праведники. И вот, в добавление ко всем тем званиям, которыми ее титуловали с тех пор, как она воцарилась в водах Стрыпы, она возомнила себя также и праведницей и разозлилась на своих министров и подданных за то, что они никогда ее так не называли.

Если бы не были уже написаны бесчисленные нравоучительные трактаты, мы даже на примере одной этой рыбы могли бы познать всю тщету минутной славы. Смотри – вот огромное существо, наводящее такой страх на всех других ему подобных в водах Стрыпы, что те готовы принести ему в жертву своих братьев и близких, и нет предела льстивым словам, которые произносятся в его адрес, и вдруг приходит беда, и, поскольку пришла беда, сразу не осталось никого рядом – хотя бы затем, чтобы утешить в этой беде, хотя бы для виду. Напротив, в ту же минуту все мелкие стрыпские рыбешки задрали головы и стали насмехаться над нашей рыбой и кричать ей: «Тебя поднимают, чтобы объявить царицей там, наверху, как ты была царицей тут, внизу». Посмотри на них, на этих мельчайших, о которых наши мудрецы, благословенна их память, говорили, что всякое взрослое из малого, а всякое малое из мельчайшего, ты посмотри, как эти ничтожества, никогда в жизни не смевшие и рта раскрыть, сами видевшие в себе всего лишь пищу для больших и сильных, которые замечали их, лишь когда хотели заморить червячка, – посмотри, как они все теперь стали вдруг героями и смело смеются ей прямо в лицо. Воистину, впору сказать вслед за Гемарой[70], чуть изменив ее по необходимости: «Все, что бывает на суше, бывает и в воде».

6. Вознесение, ведущее к унижению

Вытащил рыбак свой невод и обнаружил в нем огромную рыбу. В водах Стрыпы он ничего подобного никогда еще не видывал. Выдающееся количество мяса и жира было в этой рыбе, плавники ее были красными от крови, а чешуйки сверкали, точно чистое серебро. Зауважал себя рыбак – вот я какой умник, вот я какой герой! Но на что, скажи, человеку ум и геройство, если нет у него в придачу к ним богатства? Ведь в те дни наш Бучач, как я уже рассказывал, отказался покупать рыбу, даже в субботу, хотя и заповедано нам, евреям, услаждать святую субботу рыбным блюдом. И почему отказался? Потому что рыбаки наши, как я уже тебе тоже говорил, подняли цены на рыбу много выше того, чего она на самом деле стоила.

Начал наш рыбак проклинать свою рыбу – зачем она ему в такое время, когда рыбу никто не покупает! Было бы дело в обычные дни, он бы прославился, и заработал бы хорошо, и девушки бегали бы за ним. А сейчас поди найди покупателя, кроме, разве что, священника, так ведь священник платит словами, а не деньгами.

Думал-думал рыбак, что ему делать, да так и не дошел до мысли, ведущей к действию. А рыбе было тяжело в неводе. Она начала биться и тянуть невод за собой. Рыбак испугался, как бы она не соскользнула обратно в реку. Побежал, принес лохань, наполнил водой, вытащил рыбу из невода и положил в лохань.

И вот лежит рыба в лохани. Никогда еще она не попадала в такую теснину и никогда еще ее мысли не растекались в такую ширь. Что уж говорить о тех временах, когда она была царицей, – тогда ей вообще не приходилось особенно задумываться, ведь у царей принято, чтобы за них думали их министры, – но она и до того, как ее короновали, тоже не имела привычки к размышлениям. А вот теперь она лежала в лохани и думала. Думала же она примерно следующее: «Как быстро сокращается мир! Во времена предков мы жили в огромном море, чуть позже – в больших реках, которые тянулись через множество стран, еще позже – в Стрыпе, которую только из уважения к Бучачу называют рекой, а вот теперь весь мой мир сократился до лохани с водой».

Но посмотри, как велика сила мыслей! Мало того что одна тянет за собой другую, но они еще переходят от одного существа к другому. Вот и тут, в ту самую минуту, когда рыба лежала в лохани с водой и мысленно сворачивала свой мир, рыбак подстелил себе мешок, улегся на солому и ничего другого не хотел, только лишь заснуть, как вдруг и ему тоже пришли в голову мысли. Рыба, как я уже сказал, размышляла о морях и реках, о предках и о своей несчастной судьбе, а рыбак задумался о евреях, о рыбе и о своей несчастной доле. Вот, оказал ему Господь милость, послал рыбу, за которую можно было выручить много денег, и что же делают евреи? Отказываются покупать рыбу, даже в их субботу отказываются, хотя им велено по субботам есть рыбу. А ведь если бы евреи не сговорились между собой не покупать рыбу, он продал бы свой улов какому-нибудь из них, и выпил бы, и других бы угостил, и нанял бы музыканта, чтоб играл ему музыку. И представилось ему в мыслях: услышали девушки музыку, пришли танцевать, а он выбрал из них самых красивых и забавляется с ними, как душе угодно. Но тут он опять вспомнил, что сделали ему евреи, и загорелся в нем на евреев великий гнев. Крутится он на своей соломенной постели и никак не может уснуть. Встал, выпил разом пол-литра, а пустую бутылку бросил в стену. Бутылка разбилась, и осколки зазвенели, точно церковные колокола. Услышал их издали священник и сказал себе: «Так звонят, когда умирает священник. Не иначе как это по мне звонят. Значит, я уже умер, и надлежит справить по себе поминки». А так как эта смерть пришлась на время поста, когда мясо запрещено, он послал за рыбаком, чтобы тот принес ему рыбу. Загрустил рыбак. Теперь рыба, у которой каждая чешуйка стоит серебряной монеты, ускользнет от него задаром. Ударился он лбом об стол и заплакал. Увидел шинкарь и спросил: «Чего ты плачешь?» Рыбак ударил шинкаря в живот, выругался и сказал: «Ты, еврей, не суй свой язык между мной и моей верой. Если не замолчишь сейчас же, я всем скажу, что у тебя вино смешано с кровью христианок – ты им прокалываешь соски, а детишек их убиваешь и в реку бросаешь, чтобы они попали в мой невод и порвали его». Встревожился шинкарь, охватил его страх. Начал он, как мог, успокаивать рыбака и поднес ему большую бутыль вина, которая у него занимала чуть не всю стену. Выпил рыбак, и сердце его смягчилось. Поведал он шинкарю свою печаль. Сказал ему шинкарь: «Дело трудное. Если уж священник просил у тебя рыбу, от него не отделаешься одной-двумя чешуйками. Но у меня есть для тебя совет».

Однако рыбаку не понадобился совет шинкаря. Назавтра в городе встретился ему другой еврей и купил у него эту рыбу.

7. Влажные мысли

С утра рыбак вынул рыбу из лохани и положил обратно в невод, потому что когда люди видят рыбу в неводе, то обязательно полагают, что она нигде не задерживалась по дороге из реки, а что может быть лучше рыбы, чем та, что явилась со своего места жительства на рынок без малейшего промедления?

Когда рыба снова очутилась в неводе, она подумала было, что ее собираются вернуть обратно в реку. Вот так и большинство иных живых существ ошибается: чем страшней их беда, тем скорее, думают они, произрастет из этой беды спасение.

Но у рыбака совсем не те мысли, что у рыбы. Рыба думает, что ее возвращают на прежнее место жительства, а рыбак думает, как бы ее продать подороже. Та надеется на спасение, а этот в спасении отчаялся. Та ждет спасения, потому что ее вытащили из лохани, а этот отчаялся в спасении, потому что евреи сговорились не покупать рыбу. Но на самом деле их обоих ожидало и не то, что думала та, и не то, что думал этот. Смотри – бредут они в город, и по дороге встречают толстого еврея с сумкой, и он протягивает руку к неводу, и вытаскивает рыбу, и заталкивает ее в эту свою сумку. И мало того что сумка куда меньше лохани, но в ней к тому же нет ни капли воды.

Не всякий, с кем свершилось чудо, понимает, что с ним свершилось чудо. Повстречался бы рыбаку вместо Фишла Карпа другой еврей – из тех, что накладывают на себя не одну, а две пары тфилин, или такой, у которого сумка полна книг, с помощью которых он надеется приблизиться к Отцу нашему небесному, – вроде многотомного «Закона Израиля», или «Обязанностей сердец», или же «Начал мудрости»[71], – и было бы нашей рыбе во стократ теснее.

Но и тут – подняла было рыба плавник, а он уперся в одну из коробочек тфилин, уж не знаю, в ту ли, которую привязывают на лоб, или в ту, что привязывают на руку, а чего не знаю, говорить не буду. А после тфилин и молитвенник ткнулся ей в рот. Будь на месте рыбы рыбак, он бы наверняка завопил: «Что вам от меня надо? Что я вам, еврей, что ли? Разве я обязан молиться по вашему молитвеннику и налагать ваши тфилин?» Но рыба только стиснула рот и даже не застонала.

Стон подавила, да размышлений не подавила. О чем же ей думалось в эту минуту? «Этот толстый еврей, – размышляла она, – получил меня в обмен на какие-то серебряные чешуйки. Но если посчитать, то на мне куда больше серебряных чешуек, чем он дал тому, кто отдал меня в его руки, и уж нечего и говорить, что мои чешуйки куда красивей. Если так, то почему же тот отдал меня этому? Не потому ли просто, что ему было тяжело меня нести? А если так, разве мне сейчас было бы легче, если б я в прошлом ела поменьше и, как говорил царь Соломон, лишила душу свою блага? Но так или иначе, нет для меня разницы, в чьих я руках. Что тот, что этот – нет у них намерения вернуть меня туда, где я жила прежде, хотя тот все-таки дал мне воды утолить жажду, а этот не дает даже капли».

И тут мысли ее соскользнули от того к этому, то есть от рыбака к Фишлу. Не могу сказать, знала ли она его по имени, но в лицо безусловно знала, еще с того времени, когда он в начале прошлого года произнес положенную новогоднюю молитву на берегу Стрыпы. Бегло коснувшись самого Фишла, мысли ее соскользнули от него еще дальше, к нации этого Фишла. Унылые это были мысли, туманные и по большей части не в ладу с разумом. Если перевести их на человеческий язык, они прозвучали бы примерно так. «Похожи они, евреи, на нас, на рыб, и в то же время непохожи. Похожи на рыб тем, что едят рыбу, как рыбы, и непохожи тем, что рыбы едят рыбу и на завтрак, и на обед, на и ужин, а евреи по желанию: хотят – едят, не хотят – не едят. Но евреям тяжелее, чем рыбам, – им приходится немало потрудиться, прежде чем рыба попадет им в рот: для этого они отправляются рано утром на рынок, вырывают рыбу этот у того и тот у этого, и один при этом говорит: «Это мне, в честь субботы», – а другой насмехается: «Не в честь субботы она тебе, а в честь твоего пуза», – и в конце концов они несут ее домой, и режут, и солят солью, как глупейшую из рыб, селедку, и зажигают под ней огонь, и потом едят ее, кто пальцами, кто наколов на зубочистку, но нет им полного удовольствия, потому что они боятся, как бы не застряла у них кость в горле. А вот рыбам ничего этого не нужно – только рот открыть. Видно, Господь, благословен будь Он, любит рыб больше, чем евреев, потому что евреи мучаются с каждой своей рыбой, а мы, рыбы, плаваем себе в воде, и Господь, благословен будь Он, посылает рыбу, которая сама вплывает нам в рот. Сам посуди – разве не так? Ведь та рыба, которую ты находишь иногда внутри другой рыбы, каким образом она лежит там, – разве не своей головой к хвосту той? А почему? Потому что эта сама вплыла головой в рот той, то есть в сторону хвоста. А если бы та гналась за этой, ты нашел бы их голове к голове».

И тут она вспомнила те времена, когда жила в воде, и разные рыбы, вкусные и многочисленные, подплывали и заплывали ей в рот, и она ела и пила все самое лучшее, что есть в реках, и в прудах, и в озерах, и все льстили ей, и торопились исполнить любое ее желание, и не приходило ей тогда в голову, что все это может измениться, пока она не попала в невод, соблазнившись мыслью, что и он создан для ее пользы, и те же самые, что говорили, будто созданы исключительно для услужения ей, первыми подтолкнули ее к унизительной кончине, которая началась с невода рыбака, а завершится огнем, солью, перцем и луковицами, и после всех этих мучений она даже не удостоится быть похороненной в воде. А что же с ней сделают? Ее похоронят в человеческих животах. Богатые люди будут пить вино после ее похорон, бедные будут пить водку после ее похорон, и всё для того, чтобы не вспоминать о воде, в которой она жила, и при этом они будут пить «лехаим» друг за друга и без всякого стеснения насмехаться над несчастной.

Смерть встала перед ее глазами. Она еще не решила, хочет она жить или умереть, но тут ей представились все ее министры и подданные – до случившейся с ней беды и во время этой беды, – и она ощутила, что мир ей окончательно опротивел. Она даже слюну стала пускать от отвращения. И если б не жизненная сила, все еще остававшаяся в ее теле, она так бы и выплюнула остаток жизни.

Но мало-помалу слюна кончилась, а с ней кончились и все мысли, которые у нее были. Мысли кончились, да муки не кончились. Потом мысли вернулись, но опять сменились муками, а затем эти муки – новыми мыслями. Непостижимое уму состояние: лежит, как неживая, хотя суть неживого в том, что у него нет мыслей, а у нее мысли так и мечутся и к тому же порождают муки. Она собрала остаток сил, втянула глаза в орбиты, напрягла остаток разума и подумала про себя: не та ли это кончина, о которой пророк Осия сказал: «Даже и рыбы морские погибнут»[72]. И поскольку это была кошерная рыба, то была ей явлена милость с небес и она испустила дух в соответствии со словами пророка.

8. Между рыбой и рыбой

В то время, когда рыбья душа покидала земную юдоль, сирота Бецалель-Моше брел по дороге, согнувшись под тяжестью своей ноши и сопровождавших эту ношу размышлений. Пока он сидел в синагоге, он испытывал лишь одно желание – преуспеть в своем ремесле, чтобы нарисовать красивый мизрах. Когда же он вышел из синагоги, им овладели сразу два желания: стоило ему припомнить мизрах – приходило желание есть, стоило припомнить еду – приходил на память мизрах.

Он покачал головой и сказал себе: «Что толку думать о мизрахе, если мизрах внутри синагоги, а я снаружи? И что толку думать о еде, если у меня нет и кусочка хлеба? Какая она, однако, тяжелая, эта рыба. Кто знает, сколько в ней веса. Видимо, великого праведника душа в ней воплотилась».

Он свернул с дороги и сел на обочине, отдохнуть от тяжести рыбы. Положил рядом сумку с тфилин и талитом, которая стала на время жильем для рыбы, и вот сидит, устав от ноши, и устав от голода, и устав от своего нищего сиротства. Сирота он, захотят – дадут ему поесть, не захотят – не дадут. А если и перепадет ему еда, то не столько он от нее сытее, сколько голоднее, потому что страшится, что завтра душа его опять будет рваться наружу от голода, а уже не найдется тот благодетель, что пригласит его поесть или даст монету купить ломоть хлеба. Не это ли имел в виду пророк Исайя, когда говорил о будущем: «Земля будет наполнена ведением»[73], – то есть в будущем все будут знать все про всех, и если один будет нуждаться в хлебе, другой ему даст. Бецалелю-Моше, разумеется, было известно, что нет иного ведения, кроме как в Торе, и нет иного хлеба, кроме хлеба Торы, но голодный человек порой отвлекается от высшего смысла и толкует «хлеб Торы» просто как обычный хлеб. Велик этот обычный хлеб, ибо даже праведники с их многими постами не могут жить без еды. Иные из них прерывают свой пост по субботам и по праздникам, а также в те дни, когда поститься нельзя, да внутри самого поста порой нарушают пост ради трапезы в честь какого-то доброго дела – к примеру, когда их угощают в качестве восприемников на обрезании, – а вот Бецалель-Моше, напротив, и не постясь постится. Даже голодай он целый день, ему это за пост не зачтется – ведь он не по желанию постился, а просто потому, что есть было нечего. Так что когда б не картинки, которые он рисовал, что он такое даже в собственных глазах? Не больше чем животное, у которого на уме только бы поесть да попить.

Устыдился он этих своих мыслей и хотел было их прогнать, но увидел, что они сильней него, и снова задумался. И поскольку не мог нарисовать себе саму еду, чтобы насытиться ею, но знал, что есть люди, у которых эта еда есть, мысли его перенеслись к тем, кто ест досыта и не отказывает себе даже в рыбных блюдах, и даже в будни, и даже в такие дни, когда на рыбу хотят наложить бойкот. Впрочем, в обычное время рыба никому не в диковинку, кроме него, который никогда в жизни не видел ни живую рыбу, ни вареную, если не считать тех рыб, которых он видел в старинных молитвенниках, там, где молитвы о даровании росы и дождя, и в подражание которым рисовал рыб на тех мизрахах, что вызвали насмешки Фишла Карпа.

Мысль его невольно свернула к сравнению того и этого, тех рыб, которых рисовал он, с той рыбой, которую он нес жене Фишла. И он без стеснения признал, что рыба Фишла красивее тех, которые рисовал он. Чем же красивее? В словах это не выразить, это нужно видеть. Он огляделся по сторонам, увидел, что никого вокруг нет, сунул руку в сумку и вытащил рыбу. Вытащил и стал разглядывать. И сомневаюсь, найдется ли в мире кто-нибудь из когда-либо евших рыбу, кто бы когда-нибудь разглядывал свою еду так, как этот сирота в эту минуту. Его глаза раскрывались все шире и шире, чтобы охватить ее целиком: ее вместе с ее плавниками, и с ее чешуйками, и с ее головой, и с ее глазами, которые дал ей Создатель, чтобы видеть ими Его мир.

И тогда рыба начала на его глазах менять форму за формой, пока не потеряла окончательно форму той рыбы, которую купил за большие деньги Фишл Карп, и уподобилась, наконец, той рыбе, которую хотел сотворить Господь, благословен будь Он, во время сотворения рыб, но не сотворил, а оставил творить художникам. И поскольку это одно из тех чудес, которые нам не позволено комментировать, далее я буду краток.

9. Муки творчества

Художник, когда он хочет что-то нарисовать, отводит свой взгляд от всего на свете, кроме того, что он хочет нарисовать. Сразу же все для него исчезает, кроме этого предмета. И поскольку этот предмет видит, что он для художника единственный в мире, он расширяется и распространяется, пока не заполняет собою весь мир. Так и та рыба. Как только Бецалель-Моше задумал ее нарисовать, она начала расти и разрастаться до размеров целого мира. И когда Бецалель-Моше увидел это, он ощутил озноб и сердце его начало стучать, а пальцы дрожать, как это бывает с людьми искусства, когда они дрожат от мучительного желания поведать дела Господа, благословен будь Он, каждый своим путем – писатель пером, художник кистью. Но у Бецалеля-Моше не было под рукой бумаги. И теперь представь себе мир, в котором все исчезло ради одного-единственного образа, который парит в пустоте и олицетворяет собою все сущее, а у тебя нет и клочка бумаги, чтобы это запечатлеть. В ту минуту Бецалель-Моше напоминал того немого певца, который в попытке извлечь из себя переполняющие сердце звуки открывает рот и так сильно шевелит губами, что его щеки растягиваются и рвутся от этих мук. С той разницей, что немому певцу дано было ощущение мелодии, а лишен он был способности издавать звуки, а Бецалелю-Моше дано было рисовать, а лишен он был куска бумаги. Глаза его стали большими, как те неводы, в которые ловят рыбу, и как те зеркала, в которые смотрят на красоту, и образ рыбы вошел в них, и обосновался там, и получил новую жизнь, словно бы даже больше жизни, чем было в самой рыбе, когда она еще была жива. Бецалель-Моше снова порылся в карманах. Бумаги он так и не нашел, но нашел кусочек черного мела. Он пощупал мел и посмотрел на рыбу. И рыба тоже посмотрела на него. Иными словами, ее истинный образ встал перед ним и овладел его душой.

Он схватил мел и размял его в пальцах, как человек, который разминает в пальцах воск, что помогает памяти. Потом посмотрел на рыбу и посмотрел на мел. Вот, модель у художника есть, мел, чтобы нарисовать ее, есть, а чего нет? Бумаги, чтобы нарисовать, у него нет. Его творческие муки еще более обострились. Он опять посмотрел на рыбу и сказал ей: «Если я все-таки хочу тебя нарисовать, не остается ничего другого, только содрать с самого себя кожу и нарисовать на ней». Он, конечно, мог бы нарисовать рыбу и на коже самой рыбы, нарисовал же герой некой книги, Ицхак Кумар[74], свои рисунки на коже собаки, но собачья кожа удерживает на себе краску, а на коже существа, полного воды, краска растворяется во влаге и не сохраняет форму рисунка.

Опустились у Бецалеля-Моше руки, и он вернул рыбу в сумку и уже собрался было идти к жене Фишла, ибо рыбе уже пришло время готовиться к трапезе. И конечно, пошел бы, и принес бы эту рыбу жене Фишла, чтобы та сделала из нее еду, но только рыба эта была предназначена для большего. Для чего, ты спросишь? Зачем я буду рассказывать, если ты сам сейчас все увидишь?

Так вот, когда Бецалель-Моше вкладывал рыбу в сумку с талитом и тфилин, ему под руку попалась та коробочка тфилин, которую надевают на голову. Он увидел ее и удивился: «Что она здесь делает, эта коробочка? Нельзя же предположить, что реб Фишл видел, что оставляет ее, – как бы он стал молиться без нее? Но невозможно и предположить, что он не видел, что оставляет ее, – какой же человек с головой, вынимая тфилин для молитвы, возьмет тфилин для руки и не возьмет для головы? А если эта коробочка осталась здесь вообще независимо от Фишла, значит, у него есть другая такая. Но зачем тогда в сумке эта? Может, он нашел в ней дефект и перестал ею пользоваться? Или просто вынул из нее пергамент с текстом, и в ней ничего не осталось, и это просто пустая коробочка?»

Если бы Бецалель-Моше знал, что это вполне исправные тфилин, он конечно же побежал бы обратно в синагогу, и отдал бы коробочку Фишлу, и Фишл наложил бы тфилин на голову, и помолился бы, и кончил бы свою молитву, и вернулся бы домой, и позавтракал бы, и проверил бы свои счета, и ссудил бы заемщикам пару монет в их трудный час, и пообедал бы, и прилег бы на лежанку, и поспал бы до вечера, и встал бы, и ублажил бы Господа нашего, благословен будь Он, своей вечерней молитвой, и благословил бы свою вечернюю трапезу, – но сейчас, когда Бецалель-Моше не понял, что это исправная коробочка, он не побежал в синагогу, и не вернул ее Фишлу, и Фишл не сумел ни помолиться, ни вернуться, ни насладиться утренней трапезой, ни – и так далее.

Что же на самом деле вынудило коробочку для головы остаться в сумке? Реб Фишла так обуревало страстное желание поскорее отведать купленную рыбу, что, посылая ее домой и освобождая для нее место в сумке, он попросту не посмотрел, что вынул и что оставил. А сам Бецалель-Моше – что заставило его решить, что это непригодная для молитвы коробочка? А то, что ремешки на ней были потрепанные, грязные, как те веревочки, которыми связывают ножки курицы, и краска на них потрескалась – а ведь Моисею на горе Синай заповеданы были совершенно черные ремешки. Да и сама коробочка помялась и сплющилась, так что выглядела от этого, как утиный нос, а двойной ободок на ней был сломан, и на нем был слой жира толщиной в палец.

Бецалель-Моше посмотрел на ненужную коробочку, потом на рыбу и вдруг сказал ей: «Если уж кот, который не принадлежит к чистым животным, и тот раз в жизни удостоился наложения тфилин, так ты – существо кошерное, и предназначенное для субботней трапезы, и, возможно, даже содержащее в себе душу великого праведника, – ты тем более заслуживаешь такой чести. Вопрос, как это сделать, ведь твой Создатель не создал твою голову пригодной для наложения тфилин – голова у тебя длинная и узкая, как у утки. Но так и быть, я положу эту коробочку тебе на голову, привяжу ее ремешками, и если только ты не станешь трепыхаться, то вид у тебя будет великолепный».

А что это за кот, которого упомянул Бецалель-Моше, разговаривая с рыбой? Если ты не знаешь, я тебе расскажу. В свое время эта история взволновала всю Галицию. Был там один еврей, образованнейший из образованных, который хотел отделаться от своей жены, хотя она ни за что не соглашалась на развод. Он пошел, нашел бездомного кота и напялил ему на голову тфилин. Увидел отец жены, что это за человек, и заставил свою дочь развестись с ним.

Вот так рыба, которой не заповедано налагать тфилин, удостоилась их наложения, а Фишл Карп, который обязан был налагать тфилин, не сумел выполнить эту заповедь. И все почему? Потому что проверь Фишл вовремя, что его тфилин для головы в полном порядке, и коробочка не помята, и ремешки на ней черные, тогда Бецалель-Моше не подумал бы, что нашел неисправную коробочку, и побежал бы к Фишлу в синагогу, и Фишл помолился бы, и вернулся бы домой, и позавтракал бы, и проверил бы счета выданных им займов, и ссудил бы торговцев в час нужды, и погасил бы все долги, которые должен был погасить, ибо сказано: погасить долг – это доброе дело, мицва.

10. Облик человека

А в ту минуту, когда рыба украшалась коробочкой тфилин, Фишл Карп в синагоге искал эту коробочку. Искал и не нашел. В этом суть всей истории, а дальнейшее – вот оно.

Послав рыбу жене, реб Фишл стал готовиться к молитве, как готовился обычно, иными словами набил трубку табаком, пошел, куда пошел, пробыл там, сколько пробыл, вышел, помыл руки и произнес соответствующее благословение, а потом направился взять свои талит и тфилин, чтобы наложить их для молитвы. Тем временем в голове его проносились разные мысли. Одна мысль говорила ему: «Пустоголовый, опять ты пропустил молитвы “Кдуша” и “Барху”», – тогда как другая говорила: «Зато теперь, когда ты молишься в одиночестве, ты сам хозяин своей молитве и не должен ждать кантора, который должен ждать тех стариков, которые растягивают чтение “Шма Исраэль” и “Шмоне эсре”»[75]. И поскольку Фишлу не нравились эти бегающие в его голове мысли, он отстранил их ради самой молитвы. Он подумал: «Вот, пока я здесь помолюсь, Хана-Рохл приготовит мне там рыбу, а если она не успеет приготовить ее к завтраку, я удовольствуюсь на завтрак теми блюдами, которые расширяют человеку его желудок и кишки, а рыбу эту съем в обед». Но все эти расширительные блюда тут же явились перед ним, и их вкусы выстроились у него во рту, поэтому он поторопился расправить свой талит, набросил его на плечо, проверил его кисти, завернулся в него, прочитал благословение и произнес все положенные фразы из молитвенника. Потом протянул руку, и взял тфилин для руки, и наложил его, как положено, на руку, на левое предплечье. А рука у него была такой разбухшей от жира, что коробочка тфилин наполовину в ней утонула. Не знаю, было у него в обычае делать при этом семь оборотов ремешка вокруг руки или девять оборотов, а чего не знаю, того не буду говорить, но потом он протянул руку за тфилин для головы – и не нашел второй коробочки. А почему не нашел? Потому что она была повязана на голову рыбы. Он искал, и копался, и щупал, и не было места, где бы он ни искал, но ее не было нигде. Он наклонился посмотреть под животом, не упала ли она на пол, хотя даже если б он нашел ее там, ему пришлось бы поститься целый день из-за того, что она упала, и какой день! день такой рыбы! – и несмотря на все это, он наклонился до самого пола, но ее не было и там.

И вот стоит Фишл Карп в одиночестве посреди синагоги, закутанный в богато украшенный талит и наложив на руку изукрашенную коробочку тфилин, стоит и вопит: «Ну же, ну!» – что означает: «Дайте мне тфилин для головы!» – а услышать его вопли некому. Был бы в синагоге тот сирота, он бы услышал и принес ему, и Фишл благословил бы находку, и помолился бы, и пошел бы домой и так далее, но теперь, когда он отправил этого сироту с рыбой к своей жене, он был один в синагоге, несчастный Фишл, и кричи он даже целый день, кто его услышит? А когда его смогли бы все-таки услышать? В любом случае не раньше дневной молитвы, а поскольку синагога эта была хасидская, то к дневной молитве здесь опаздывали до самых первых звезд.

Пришла ему в голову идея. Он открыл ящики под пюпитром кантора и в столах для чтения Торы, потому что люди, которые ежедневно приходят молиться, зачастую оставляют свои талиты и тфилин в синагоге. Он нашел рваный молитвенник, и потрепанные кисти от талита, и старый календарь, и дырявый шофар[76], и жестяную букву «алеф» от невыкупленного первенца[77], и перо переписчика, – но коробочку тфилин для головы не нашел. А почему? А потому, что люди перестали оставлять свои талиты и тфилин в синагоге. А почему перестали? Потому что прежний служка в синагоге был пьяница, и его сняли с должности, а когда его сняли с должности, он стал искать для себя уроки, и не нашел, и начал красть талиты и тфилин из синагоги и продавать по дешевке деревенским, а на всю выручку покупать себе водку. И вот теперь представь себе: человек произнес благословение для тфилин на руке, и у него нет тфилин для головы! А ведь переносить с руки на голову запрещено, а для головы он не может найти. И даже если он будет так стоять здесь целый день, день-то ведь стоять не будет, и надо поспешить, иначе пройдет время молитвы.

Он снова пошарил в ящиках и опять кое-что нашел, но всё это были предметы, давно вышедшие из употребления. А того, что искал, так и не нашел. И теперь ты можешь сам убедиться, как важно хорошенько знать все правила до единого, – ведь если бы Фишл их знал, то последовал бы тому из них, которое гласит, что человек, у которого есть только одна коробочка для тфилин, должен наложить эту одну и произнести над ней благословение, ибо наложение каждой из них – это отдельная заповедь, так что по закону, если человек может наложить тфилин только на руку или только на голову, он должен наложить туда, куда может.

А в эту злосчастную минуту, когда земля буквально ушла из-под ног Фишла Карпа, сирота Бецалель-Моше сидел в тени дерева и подшучивал над рыбой с коробочкой тфилин на голове. Не буду насмехаться над мертвой и потому не буду пересказывать тебе все те слова, которые Бецалель-Моше говорил рыбе, как, например: «Та, что никогда не накладывала тфилин…» – и тому подобное. Но в конце концов он сжалился над несчастной и сказал ей: «Сейчас мы снимем эту коробочку с твоей головы, не то придет сатана и обвинит в грехе тех евреев, которые не налагают тфилин, ибо ты, которой не велено налагать тфилин, наложила их, а они, которым это заповедано, не налагают».

Но едва он прикоснулся к рыбе, чтобы снять с нее коробочку, как его пальцы снова начали дрожать, как это бывает с художниками, когда у них горят руки от желания рисовать, и, если им уже удалось нарисовать одну картину, у них горят руки от желания нарисовать другую, лучше первой, а если не удалось, они тем более спешат повторить еще раз, и еще, и еще – до семи раз, до ста раз, до тысячи раз. Если помнишь, Бецалель-Моше в тот день уже рисовал знак Рыб, и у него не получилось, потому что он никогда не видел живую рыбу, и потому сейчас, когда ему показали настоящую рыбу, душа его загорелась желанием нарисовать ее. По причине этой страстной жажды немедленного действия у него задрожали пальцы и он даже забыл о водянистой природе предмета своего желания, который не удерживает краску.

Он взял кусок мела и провел по коже рыбы, как это делают художники, которые, перед тем как что-нибудь нарисовать, проводят что-то вроде направляющей линии, чтобы она показывала им, что они будут делать. Вот так и Бецалель-Моше провел линию, а за ней другую линию, и так от линии к линии у него возник облик Фишла Карпа, и до такой степени, что лицо рыбы совсем исчезло под человеческим лицом. И это было довольно даже странно, потому что у Фишла голова была круглая и толстая, а у этой рыбы – длинная и узкая, как голова утки.

Что же такое увидел Бецалель-Моше, что он нарисовал облик человека – ведь он намеревался нарисовать облик рыбы? Но когда он протянул руку, чтобы нарисовать рыбу, рыба вдруг обрела облик человека, а лицо Фишла обрело форму лица рыбы, вот он и нарисовал на коже рыбы не рыбу, а Фишла. Загадочны пути людей искусства – из-за того, что трепещет в них дух, исчезает их собственная личность, и они оказываются в его власти и поступают так, как велит им дух, действующий по велению Создателя, повелевающего духом всего живого.

Чем же заслужил Фишл Карп, что его облик подменил собой облик рыбы? Тем, что был любителем рыб, разумеется.

11. Между головным и наручным

Вернусь теперь к этому Фишлу Карпу – не к тому Фишлу, как его нарисовал художник, а к тому, каким его создал Творец.

Этот Фишл хотел есть уже до того, как ему пришло время есть, а уж когда ему пришло время есть, он совсем обезумел от голода. Вот оно, преимущество человека над рыбой: рыба может просуществовать без еды до тысячи дней, а человек без еды может выдержать не более двенадцати. Наш же Фишл и единого дня не мог.

А Бецалель-Моше в эту минуту услышал шаги прохожих и испугался, как бы они не спросили, что это у него в руках. Увидят, что он нарисовал на рыбе лицо Фишла, и расскажут Фишлу, и тот обругает его, и все скажут одобрительно: прав, прав реб Фишл, – потому что так уж принято у людей, что, если богатый хозяин бранит бедного сироту, все берут его сторону и присоединяются к нему в этой брани. Поэтому Бецалель-Моше торопливо сунул рыбу обратно в сумку и направил стопы свои к дому Фишла.

Теперь смотри: если б ему не помешали эти прохожие, он бы снял тфилин с головы рыбы и стер очертания Фишла, которые нарисовал на ее коже. Но поскольку прохожие ему помешали, он заторопился и не сделал ничего из того, что должен был сделать: не снял тфилин, понадеявшись, что они упадут сами собой. И насчет лица Фишла тоже понадеялся – выделится слизь из влажной головы рыбы и сотрет с ее кожи эти очертания.

И вот так пришел он к Хане-Рохл и отдал ей сумку Фишла, а в сумке – рыба, и на голове у нее тфилин, а на лице ее нарисовано лицо Фишла. Склад ума у Ханы-Рохл был сходен со складом ума ее мужа, поэтому она сразу догадалась, что если Фишл послал ей сумку от талита и тфилин, значит в сумке скрыта какая-то важная еда. И тут до нее донесся запах рыбы и сказал ей: «Ты не ошиблась». Она торопливо схватила сумку и спрятала ее, чтобы соседи не учуяли, что ей принесли, а посланника поскорее выпроводила и никакой еды ему не дала, и он ушел много голоднее, чем был до того, как отправился с поручением.

Вышел бедняга из дома Фишла голодный, и голод его побрел с ним тоже. Хорошо было бы со стороны Ханы-Рохл дать ему поесть – поел бы он, и вернулся бы в синагогу, и там спас бы Фишла от голода. Но она выпроводила его, не дав ни кусочка. И теперь, поскольку его мучил голод, он хотел побыстрее поесть, потому что знал уже по опыту, что чем больше терпишь голод, тем больше он наглеет.

У него была припрятана монетка, которую он получил в оплату за то, что помог одной сиротке, дочери брошенной мужем женщины, – написал ей на молитвеннике даты смерти ее родственников. Бецалель-Моше хранил эту монетку в кармане, чтобы купить на нее бумагу, или краски, или красные чернила. Но сейчас, когда его прихватил голод, он пожертвовал искусством ради пищи земной и решил купить себе хлеба. Тут, однако, появился разносчик фруктов, и Бецалель-Моше подумал: «Вот, половина лета уже прошла, а я до сих пор не пробовал вкуса фруктов, возьму-ка я себе немного вишен». Купил он себе вишен на свою заветную монетку, вышел за город, сел под деревом и стал есть свои вишни, а косточками стрелять в птиц, наблюдая, как они взлетают. Забыл он и о Фишле, и о его рыбе и радовался, следя за птичьим полетом. Даже начал напевать им вслед стихи «Как птицы летят» на манер мелодий кантора рабби Натаниеля. Душа его наполнилась силой этого напева, и его мысли повернули к силам, которыми наделены люди. Вот, одним дано слышать звуки музыки, например рабби Натаниелю, которому стоило открыть рот и издать первые звуки, как в сердцах людей уже рождалась любовь к Всевышнему. А другим дана сила пальцев, чтобы создавать искусные вещи, как, например, его отцу Исроэлу-Ноаху. Рабби Натаниель удостоился и взошел в Землю Израиля, а Исроэл-Ноах, его отец, не удостоился – упал с крыши церкви и умер. Одни говорят, будто он потому упал, что выпил запретного вина, а другие того мнения, что он вышел на работу, не поев перед тем, потому что ни кусочка хлеба не было у него в доме, и прихватил его голод на работе, вот он и сорвался с крыши.

Вспомнил он смерть отца и опечалился. Но тут снова прошли над ним птицы в своем полете и отвлекли от грустных мыслей. Он стал смотреть, как они летают, и щебечут, и чертят в небесах рисунки, которые запечатлеваются в глазах и в сердце человека, хотя смысл их ему неведом. Милые существа, эти птицы, дана им сила летать. Если бы человеку дана была сила летать, его отец был бы сейчас жив. А теперь, когда отец умер, пришли другие художники и раскрасили стены Большой синагоги.

И тут его печальные размышления об отце сменились огорчением из-за тех уродливых рисунков, которыми покрылись теперь эти стены. Хуже их только те, которыми эти мазилы покрыли стены в синагоге у портных, – там они нагромоздили птиц, которые даже подобиям птиц не подобны. «А ведь этим художникам, – думал он, – стоило поднять глаза к небесам, и они сразу увидели бы, что такое птицы. Так почему же бучачские евреи так хвалят этих художников и их рисунки? А потому, что евреи Бучача все свои дни ходят, согнувшись и сгорбившись, и не поднимают глаз к небу, и не видят никаких иных созданий Господа, благословен будь Он, кроме разве что блох в своих домашних войлочных туфлях. Вот эти рисунки и кажутся им красивыми. Но я покажу им эти создания Господни, покажу им, каковы они на самом деле, настоящие птицы, и как их надлежит красиво рисовать».

И от этих птиц мысли его вернулись к рыбам, которых он рисовал раньше. В эту минуту он чувствовал благодарность к Фишлу – ведь когда б не он, не видать бы ему, Бецалелю-Моше, что такое настоящая рыба. «Отныне, – сказал он себе, – отныне, приступая к знаку Рыб, я не буду подражать рисункам в старых молитвенниках, а нарисую, как укажут мне глаза».

В этот миг не было в Бучаче более счастливого человека, чем сирота Бецалель-Моше, и не было в Бучаче человека более печального, чем процентщик Фишл Карп. Вот ведь чудо: тот – бедняк, у которого нет куска хлеба, а этот – богач, который на одни только проценты от своих процентов мог бы провести все оставшиеся дни своей жизни в пиршествах и радости, но этот радуется птицам в небе, а тот горюет о рыбе, которую не может съесть безотлагательно.

А Фишл к этому времени уже понял, что не имеет смысла стоять в синагоге и кричать: «Ну же, ну!» – когда никто не слышит его «ну-же-ну». И его осенила мысль – не оставил ли он тфилин для головы в своей сумке, когда посылал в ней рыбу жене с посыльным? Недолго думая, он сбросил талит, прикрыл рукавом одежды свой наручный тфилин, чтоб никто не увидел, и поспешил домой. В мыслях своих он уже видел, как дома налагает себе на голову тфилин для головы, тут же быстренько произносит молитву и немедленно берется за еду. Он сглотнул слюну и заторопился вдвое против прежнего, положив себе ни за что на свете больше нигде не задерживаться.

Вот и я поступлю сейчас, как Фишл: нигде больше не задержусь, и не стану медлить, и не буду тянуть, а двинусь поскорее к концу своей истории. Ибо все, что имеет начало, должно иметь и конец. И счастлив тот, у кого конец лучше начала. Но здесь, в истории Фишла Карпа, даже если начало было как будто бы счастливым, конец безусловно счастливым не был. И если ты хочешь узнать, каков был этот конец, так вот он перед тобой.

12. Мысли голодного человека

Итак, Фишл зарядил свои ноги, ибо говорит поговорка в мидраше[78]: «Коли живот заряжен, так и ноги заряжены», – вот и Фишл зарядил ноги, только мудрецы имели в виду, что сила пищи дает силу телу, я же тут толкую их так, что голод тоже заряжает ноги – пусть бы они побыстрее добрались до пищи и зарядили живот.

Короче, зарядил Фишл ноги и не стал медлить. Он-то не медлил – радость его трапезы медлила. Сам он не задерживался – другие его задержали. И где же? Чуть не на пороге его же дома задержали, чуть не у самого входа. Такое великое множество людей там собралось, что Фишл даже ко входу в собственный дом не смог протолкаться. Что же они искали возле его дома, с чего вдруг сгрудились там, почему так кричали взволнованно, что такое понудило их буквально осадить его жилище? Поди спроси, когда заповедь тфилин запрещает человеку даже слово произнести между наложением на руку и наложением на голову! Горит у человека душа от желания поскорей все узнать, а никто ему не объясняет. Вот о таких случаях как раз и говорят: у всякой служанки шестьдесят ртов, и все полны сплетен, а ты приходишь послушать – ни один не раскрывается.

Была у Фишла маленькая дочь, которую он любил больше всех других дочерей и которая тоже его очень любила. Увидела она отца, подбежала к нему, привстала на цыпочки, чтоб обхватить ручками за шею, и выговорила:

– Ой, папа, ой, папа!

Тут он уже не смог сдержаться и спросил:

– С чего это весь город собрался у нашего дома?

Но она лишь повторила:

– Ой, папа, ой, папа, уж ты ли не знаешь?

И больше ничего не сказала, потому что маленькая еще была и думала, что ее отец все на свете знает и просто хочет ее проверить, потому и спрашивает у нее о том, что все знают, а он сам лучше всех. Она и ответила ему соответственно его вопросу: «Папа, уж ты ли не знаешь?» А Фишл понял это так, что, видно, весь мир сговорился против него, раз уж его меньшая, которая обычно тараторит без умолку, и та ничего ему не говорит.

Но и на этом не кончились для него в этот день все неожиданности. Сгорая от желания понять, что случилось, он вдруг услышал, как в толпе говорят: «Красивая смерть – лечь себе и умереть» и «Как бы то ни было, а захоронить придется». Из этих слов Фишл наконец понял, что у него в доме объявился покойник, но никак не мог понять, почему они называют эту смерть красивой. Разве в смерти есть что-то красивое? Для человека самое красивое – хорошо поесть и попить, а если он умер, так мало того что он больше не может ни есть, ни пить, но и сам теперь становится едой для червей. Грустно стало ему, свесил он голову и уставился в землю. А земля вдруг словно поднялась к нему и шепнула: «Сегодня ты меня попираешь своей ногой, а завтра я тебя покрою своей глиной». Да еще и добавила: «Думаешь, я о тебе печалюсь – нет, мне жаль тех носильщиков, которым доведется тащить такого толстопузого».

Фишл встрепенулся и присмотрелся к тому, что видит под ногами. Ему показалось, что земля в этом месте как будто вытерта досуха. И он стал рассуждать сам с собой. Рассуждал он так: если в каком-нибудь доме умирает человек, то по обычаю соседи с обеих сторон должны плеснуть водой перед этим домом. А тут, если не считать помоев, вроде никто ничего не выливал. И вот так, рассуждая, он мало-помалу пришел к мысли, что тот покойник в его доме – не человек. Но когда он пришел к такой мысли, ему стало непонятно: если это не человек умер, зачем тогда погребение? А ведь сказали: «Захоронить придется».

Был бы Фишл сыт, он бы не тратил время на подобные мысли, а просто вошел бы в дом, помыл руки, сел и поел, а поев, вытер бы рот и спросил: «Что это за слухи, будто кто-то здесь умер? Кто это, который умер?» Но сейчас, когда он сам умирал от голода, его мысли невольно кружили вокруг смерти. Он снова задумался: если упомянули погребение, значит, есть там все-таки кто-то мертвый, а если так, если есть там мертвый, то почему же служка не вызывает: «Выходите проводить покойного»? Начали перед его мысленным взором проходить возможные покойники один за другим, и он испугался, что это умер кто-то из его должников.

Но тут его тягостные мысли опять сменились более приятными. Он припомнил, что умер-то не человек, – ведь если бы умер человек, соседи вылили бы воду и служка вызвал бы проводить покойного. Но если так, то кто же все-таки умер? Наверно, первенец какого-нибудь животного, теленок какой-нибудь, который тоже требует погребения, согласно закону о смерти первенца коровы. Но и эта догадка вызвала у Фишла некоторое недоумение: почему этот теленок умер именно в его доме, а не в каком-нибудь другом месте? Впрочем, в любом случае хорошо, что он умер, теперь город избавится от его проказ. А то, что он умер в его доме, так это, наверно, дело случая.

Но хотя и сказал себе Фишл, что это дело случая, а в душе его все равно шевелилось беспокойство, как будто этот теленок или кто там еще нарочно выбрал умереть в его доме, как в той истории со стариком и овцой.

Что за история со стариком и овцой? Одно время было так в Бучаче, что каждый день, когда выгоняли овец на пастбище, одна овца по дороге выбегала из стада, подбегала к одному дому, останавливалась там и начинала блеять. Как-то раз хозяин этого дома заболел, а овца снова пришла блеять, но в другие дни она блеяла тонким голосом, а в этот день – низким, в другие дни она блеяла недолго, а в этот день очень долго. Увидели в доме, что лицо больного меняется от страданий, а было это потому, что душа его терзалась из-за дурных поступков и терзания эти отражались на лице. Но они думали, что его лицо искажает сильная боль и что если бы блеянье ему не мешало и он поспал подольше, то его страдания уменьшились бы. Вышли прогнать овцу – не уходит. Стали гнать ее палкой – не уходит. А как раз в тот день приехал в Бучач некий мудрый человек. Услышал он об этом и сказал: «Напрасно вы пытаетесь ее прогнать». Почему? Он ответил: «Расскажу вам историю. В одном городе жили двое друзей. Один из них заболел и был уже при смерти. Перед смертью он вверил другу кошель с деньгами и сказал ему: “Дочь моя мала и не умеет хранить деньги, сохрани их до ее совершеннолетия, а когда встретится ей подходящий жених, отдай ей эти деньги в приданое”. Взял его друг деньги, а больной повернулся лицом к стене и умер. Достигла сирота совершеннолетия, а доверенный человек денег ей не отдал, а спрятал их под порогом собственного дома. Сказал он себе так: “Никто не видел, что мне передавали деньги, и, если я их не отдам, никто и не потребует”. И впрямь, никого не было при передаче денег. Но одно создание из созданных Господом, благословен будь Он, все-таки было там, и слышало, и видело. Это была овца. И вот, когда сирота достигла совершеннолетия, овце стало жаль ее, и она начала приходить к дому доверенного и блеяла там, напоминая ему, что он должен отдать деньги. И все время, пока он не возвращал сироте ее деньги, та овца не уходила с порога его дома. Тогда пришли люди к умирающему и спросили: “Те деньги, которые оставил тебе твой друг, – где они?” А он не успел им ответить и умер. И овца тоже умерла. Хотели унести ее тело с порога того дома и не смогли. Тогда обратились к знаменитому провидцу, и сказал им провидец: “Поднимите землю под ее телом и унесите вместе с ней”. Стали копать землю и нашли кошель с деньгами. Пошли и вручили деньги раввину для той сироты. Тогда смогли поднять тело овцы и похоронить ее».

Вспомнил Фишл эту историю, и его охватил страх – неспроста все это, уж не умер ли какой-нибудь козел в его доме, чтобы указать людям, что за хозяином есть грех? Испугался, стал перебирать в уме все свои поступки, но ничего плохого не нашел, кроме того, что однажды ссудил бедняку деньги в час нужды и забыл упомянуть, что ссужает не без процента, как положено ссужать беднякам, а под процент, хоть и в пределах разрешенного. Он стал считать в уме, сколько же процентов он с него получил, и тут разум тотчас к нему вернулся, и он проложил себе дорогу к своему дому.

13. Толкование перевоплощений

Как только он вошел в дом, так сразу увидел какое-то странное и грязное существо, которое лежало на полу и пахло, как рыба, а возле него – какой-то предмет, в котором, если бы не ремешки, трудно было бы признать тфилин. Фишл закричал: «Ой, моя рыба!» А затем, еще страшнее: «Ой, мои тфилин!»

Рыба выглядела раздавленной и исполосованной. Лицо Фишла, которое Бецалель-Моше нарисовал на ней мелом, уже стерлось с осклизлой кожи, и от него не осталось ничего, кроме разводов грязи на грязи. Еще более странно выглядели тфилин. Прежде коробочка была желтого цвета, но, когда она оказалась на голове рыбы, крошки мела, которым Бецалель-Моше рисовал лицо Фишла, прилипли к ней и испачкали.

При виде рыбы Фишла охватил ужас. Но затем до него дошло, что вместе с рыбой на земле валяется и коробочка его тфилин для головы, и он едва не задохнулся от злости. Он решил, что рыба из мести выбросилась перед смертью из сумки на землю, чтобы уронить на землю его тфилин и этим принудить Фишла к посту покаяния и заставить голодать до завершения вечерней молитвы, лишив его таким манером удовольствия от дневной трапезы. Страшно разгневался он на эту неблагодарную тварь. Ведь не купи он ее у рыбака, она бы попала в брюхо христианского священника и без всякого благословения.

От гнева и злобы его тут же на месте хватил удар.

Когда его раздели пустить кровь, увидели на нем тфилин для руки и застыли в изумлении: может ли человек, у которого хоть капля мозгов есть в голове, наложив тфилин на руку, не наложить при этом на голову? Но вопрос этот так и остался нерешенным, потому что куда больше поразила всех сама рыба с коробочкой тфилин на голове. Ведь никогда в жизни никто в Бучаче не слышал, чтобы в нашей Стрыпе водились рыбы, налагающие на себя тфилин, и даже самые страстные бучачские любители рыбы готовы были поклясться, что в жизни своей ни разу не ели рыбу, увенчанную такой коробочкой.

Было в нашем Бучаче сообщество людей, занимавшихся всякого рода изысканиями, которых в городе называли «Случайниками», потому что они все на свете приписывали случаю. Скажем, если Реувен поел хлеба, то это потому, что он по случаю нашел хлеб, чтобы поесть, ведь если бы не так, то почему другие ищут того же хлеба, но не находят? Значит, и рыба нашла тфилин по случаю. По какому же случаю? А по такому, что, например, какой-то еврей случайно упал в реку, и в воде у него случайно выпали тфилин из сумки, и головные тфилин случайно зацепились за голову рыбы. Ведь случай он случай и есть – нет случая, который не мог бы случиться, потому что всякий случай может случиться так же случайно, как любой другой случай.

Не худо тебе, однако, знать, что в нашем городе была и другая группа, состоявшая из еще более глубокомысленых людей, которых, однако, занимали не пути случайности, а наука истины[79], то есть поиск тайной мудрости, сокрытой в Торе. Одни из них занимались этим в покаянные дни перед Судным днем, тогда как другие – по установленному ими порядку после полуночной молитвы, но и те и другие – втайне. И когда история с рыбой дошла до этих людей, они тоже сказали свое. Впрочем, даже эти взыскующие истины не докопались до истины. Однако из их слов мы, все остальные, узнали некоторые важные тайны творения и прежде всего – тайны переселения душ, относящиеся к праведникам и рыбам. Открою же тебе напоследок те из этих тайн, которые доступны нашему разуму.

Так вот, нашли эти люди в своих книгах, именуемых «Тикуним»[80], что семьдесят душ, происшедших от чресл Иакова[81], переселяются в тех животных, которые обозначены знаками зодиака, как-то: Лев, Бык, Козерог и другие, и явствует это из того, что праотец Иаков в своем предсмертном благословении уподобил основателей двенадцати колен Израилевых этим животным: Иуду – льву, Иосифа – перворожденному быку и прочее. Отсюда уясняется главная тайна всех перевоплощений: дурные наклонности меняют каждого в соответствии с его поступками – кто становится похож на льва, кто на быка, а кто на козерога. А вот праведники перевоплощаются в рыб. Почему же они перевоплощаются именно в рыб? Потому что у рыб вся жизненная сила – от воды, и, когда их вынимают из воды, жизненная сила из них уходит. А вода – это место очищения, и так же праведники: вся их жизнь – в чистоте. Кроме того, у рыб нет век, и их глаза всегда открыты, и так же у праведника глаза каждую минуту открыты, чтобы следить за своими поступками, и благодаря всем праведникам нашим небесный Глаз тоже взирает на нас с добротой. И еще одно: праведник – он всегда старается не поддаваться греховному искушению, тогда как мы, подобно рыбам, то и дело попадаемся в сети. А также: праведники изливают свое сердце в покаянии перед Господом подобно тому, как изливают воду, ибо сказано о них: «И черпали воду, и проливали пред Господом»[82].

И еще узнали мы из этих книг, в каких именно рыб переселяются души праведников, и какое наказание ожидает тех, кто только притворяются праведными, а в действительности ими не являются, и перевоплощаются ли они тоже в рыб, и какова судьба тех, кого мир считает праведниками, а они вовсе не праведники, но и не злодеи.

Так вот, да будет тебе известно, что это три разные группы. Одна состоит из истинных праведников, другая из тех, которые представляются праведниками, а сами не праведники, но и не злодеи, а третья – это истинные злодеи, которые только представляются праведными людьми. И вот первые перевоплощаются в рыб чистых, то есть кошерных, вторые – в рыб спорной кошерности, которые в одних местах разрешены для еды, а в других абсолютно запрещены, а души третьих переходят в рыб трефных, нечистых, и поскольку эти люди несчетны и размножаются так же, как эти рыбы, то и нечистые рыбы куда многочисленнее, чем рыбы чистые. Все эти злодеи, которые только притворяются праведниками, ведут свой род из компании филистимского идола Дагона, или Рыбона, который от пояса вниз имел вид рыбы, а от пояса вверх – вид человека. Об этой компании говорил Иов, проклиная ночь своего рождения: «Да проклянут ее проклинающие день», то есть заклинатели Божественного света, которые «способны разбудить Левиафана»[83], потому что молятся этому чудовищу вечной тьмы. А Раши[84], благословенной памяти, толкуя эти слова Иова, сказал, что таким людям надлежит «быть бездетными в их компании и отделенными от общества мужей и жен из-за отсутствия детей».

В этих делах есть еще и многие другие поразительные и страшные тайны – скажем, каков скрытый смысл в том, что одни рыбы удостоены того, что их едят по субботам и праздникам, а других – только на Пурим? Или еще: почему одни рыбы поднимаются на столы абсолютных праведников, а другие спускаются в животы абсолютных злодеев? И почему одних варят в уксусе, а других, наоборот, в сахаре? И по какой причине одних рыб едят в первый день праздника, а других – во второй? Все это очень-очень глубокие тайны, и потому я открою тебе лишь немногие из них. Знай же, к примеру, что душа праведника, взошедшего в святую Землю Израиля, удостаивается переселения в рыбу, которую едят в первый день праздника, тогда как праведник, в Землю Израиля не взошедший, перевоплощается в рыбу, которую едят во второй день, и в этом секрет сказанного мудрецами, благословенной памяти, почему второй лень любого праздника в сравнении с его первым днем – все равно что будний день в сравнении с субботним.

Заключение

Но почему все они просто не спросили самого реб Фишла, как случилось, что коробочка тфилин для руки оказалась на его руке, а коробочка тфилин для головы – на голове рыбы? Они спросили, но так же, как не могла ответить им рыба, не мог ответить и Фишл, потому что из-за удара у него отнялся язык, не приведи Господь, и он стал немым как рыба.

Не знаю, каков был конец рыбы. Конец же Фишла был таким. С тех пор и далее он все слабел и слабел, пока не умер окончательно. Впрочем, некоторые говорят, будто все было не так и что он выздоровел и даже, напротив, стал сильнее, чем прежде, но однажды в субботу праздника Ханука, которая пришлась на первый день месяца, как раз между одним кугелем и другим, его снова хватил удар и он приказал долго жить. Не знаю, правда, умер он между кугелем по случаю субботы и кугелем по случаю Хануки или же между кугелем по случаю Хануки и кугелем по случаю нового месяца, но чего я не знаю, того не говорю, как тебе уже известно.

После смерти Фишла его дочери поставили на могиле отца большой памятник, исполненный глубокого почтения к тому, кто под ним лежит. И поскольку имя Фишл на языке идиш означает «рыбка», а на святом языке иврит его звали еще Эфраим, в честь того Эфраима, которого праотец Иаков благословил плодиться, подобно рыбам, которые плодятся и размножаются, и дурной глаз не имеет над ними силы, а также поскольку сам Фишл родился в месяце адар, то есть под знаком Рыб, то на его памятнике камнерез вырезал изображение двух рыб. Таких красивых рыб не увидишь ни на памятниках других Фишлов, ни на памятниках иных людей, родившихся в месяце адар, потому что перед тем, как их вырезать, камнерез попросил сироту Бецалеля-Моше нарисовать ему на камне форму этих рыб, как то в обычае у камнерезов, а так как Бецалель-Моше долго смотрел и всматривался в ту рыбу, которую послал с ним Фишл, то он стал специалистом по рыбам и очень красиво изобразил их на этом памятнике.

По прошествии лет памятник постепенно опустился в землю. Не только живые кончают жизнь в земле – мертвые тоже уходят в землю, и памятники, которые ставят в их память, уходят в нее тоже. Иные люди удостаиваются того, что их памятники стоят до второго поколения, у других они стоят даже все два поколения, но в конце концов все они постепенно погружаются в землю, пока не уходят в нее окончательно. И хотя памятник Фишлу Карпу тоже уже погрузился, но верхушка его не исчезла, и на ней еще можно разглядеть эту пару рыб. В другом городе наверняка сказали бы, что тут погребена настоящая рыба, да еще придумали бы какую-нибудь страшную историю – будто, например, приготовили однажды рыбу на субботу, а она подняла голову на столе и призвала: «Помни день субботний, чтобы святить его»[85], – и тут все поняли, что в эту рыбу переселилась душа человека, который хранил святость субботы, и потому местный раввин приказал похоронить ее на городском кладбище. У нас в Бучаче такого не рассказывают. Наш Бучач – город не только набожный, но и разумный, и у нас не любят россказней о чудесах, которым нет примеров в природе. У нас в Бучаче любят вещи, как они есть, и всегда рассказывают обо всем правдиво. Как оно было, так и рассказывают.

Вот и я, родившийся в Бучаче и выросший в Бучаче, веду себя как человек Бучача и тоже не рассказываю ничего, кроме правды, ибо, говорю тебе, нет ничего красивее правды: ведь кроме того, что она красива сама по себе, она также учит человека мудрости. Возьми историю Фишла Карпа – чему учит она? Она учит тому, что если ты идешь молиться, то не коси при этом взгляд на мясо, рыбу и прочие вкусные вещи, а сохраняй святость своего пути. И не говори, что, мол, Фишл – это одно, а ты – это другое, ибо Господь знает, что если ты не так уж жаден до мяса и рыбы, то ты жаден до чего-то другого. И нужно еще взвесить, что важнее. Рыбу и мясо благословляют, как до еды, так и после, а другие твои желания – какие из них удостоятся благословения, ты можешь сказать?

Так пусть все наши дела будут достойны благословения.

Вечный мир

1

Большая беда постигла державу. Со дня ее основания и по сей день не бывало такой беды. Небо перестало изливать дожди, и земля перестала давать урожаи. Небо и земля словно поклялись уничтожить все то малое, что еще осталось в стране. Запасы продуктов все уменьшались, толпы опухших от голода все увеличивались. Зерно пшеницы ценилось на вес золота, зерно ячменя – на вес серебра. Молоко стало водой, а воды не было, ибо не поливал Господь землю дождями.

Каждый день солнце поднималось в небеса, точно пылающий шар, и играло обитаемой землей[86], и каждую ночь сиял над ней лунный шар, изъеденный и черствый. И как эти светила небесные над землей, так и управители закромов на земле, округлились у них животы, точно пушечные ядра. Сильные ослабели, слабые стали больными из-за голода, а больных поражала язва, и они умирали.

Но беда никогда не приходит в одиночку. Когда уже на исходе были у людей последние силы, прошел новый слух – окружили державу враги. Еще не вошли в пределы, но уже стоят поблизости, совсем-совсем рядом. Страна и в обычные годы ввозила хлеб извне, а сейчас, когда окружили ее со всех сторон враги, уже не прибывали в нее никакие продукты и никакое питье. В такую пору надлежало бы всем гражданам взяться за оружие и выйти на войну, но не было у них для этого сил. Все ослабели до крайности, кроме управителей закромов, силы которых каждый день только прибавлялись. Ведь эти смотрители закромов создали себе такую славу, что они для державы всего важнее, потому что они трудятся на благо общества, присматривая за съестными припасами, и, если их послать на войну, вся страна тут же от голода и умрет.

Враги у границ, видя, что им нет никакого противостояния, всё приближались и приближались. Они снаружи, а голод внутри. И уже думалось было людям, что беда достигла наивысшей своей силы, как вдруг пришла еще большая беда. Ибо собрание бед не имеет меры и нет такой беды, для которой не сыскалась бы еще большая.

Следовало бы державе предвидеть возможное бедствие и предварить его надлежащим планом. Но была тому помеха, потому что граждане страны оказались разделенными на два лагеря: покрытоголовых и открытоголовых, – и всему, чего хотел один лагерь, другой лагерь препятствовал, а кроме того, сами эти лагеря были разделены внутри себя и ненавидели друг друга даже сильней, быть может, чем враг ненавидел всех их вместе.

Как же это случилось, что страна одна, а разделилась на два народа, ненавидящих друг друга? Причина тому была в истории народа, которая продолжала влиять на него даже сейчас, хотя мировой порядок уже изменился, и обычаи народа были уже не те, и сыновья отказались от всего, что было дорого их отцам когда-то.

В этой стране существовало поверье, что ее основатели были евреи, а у евреев в обычае покрывать головы, и поэтому многие из народа этой страны тоже имели обыкновение покрывать головы. Почему же тогда другие в том же народе не покрывали голов? Потому что они, напротив, видели себя евреями, какими те были до дарования Торы, когда еще не было наказа покрывать голову, и поэтому они тоже не покрывали головы. И поскольку эти покрывали головы, а у тех головы были открыты, они были непримиримы друг к другу, и эти ненавидели тех, а те ненавидели этих. Но почему же тогда среди самих покрытоголовых одни ненавидели других, если они все покрывали головы? Потому что эти покрывали головы ермолкой, а те шляпой, у этих ермолки плоские, а у тех круглые, у этих четырехугольные, а у тех овальные, у этих большие, как ложь, а у тех маленькие, как вошь, эти из панбархата, а те из шелка. Нет уже никакой нужды в самой голове, главное, чтобы было заметно, что ее покрывает.

А открытоголовые – почему они ненавидели друг друга, ведь и эти не покрывали, и те не покрывали? Но одни отращивали чуб, а другие стриглись коротко, у одних лысина на темени, а у других – на лбу, и нет уже нужды именно в голове, главное, чтобы была открыта.

И как головы у них были разные, так и мнения у них были разные. Один лагерь кивал головой на восток, другой лагерь кивал головой на запад. А если кивали друг другу, то лишь для того, чтобы стукнуться лбами и разбить друг другу головы. И потому они никак не могли вместе заниматься делами страны. В одном только они сходились – каждый лагерь говорил, что все несчастья державы происходят исключительно из-за другого лагеря. И если бы автор этих строк не опасался сказать лишнее, он сказал бы, что в этом и те и другие были правы.

2

Был в том государстве один человек – не из покрытоголовых и не из открытоголовых, а просто человек, который, если нужно ему почесаться, открывал голову, а если не было ему нужды почесаться, не открывал голову. Увидел этот человек, что постигла его страну беда, и сказал себе: пойду помолюсь за дарование дождя, пока не умер весь народ от голода. И ведь это было то самое, что надлежало сделать в первую очередь – попросить милости у Всевышнего, – но граждане страны забыли об этом, ибо людям свойственно забывать то, что они должны помнить. Обошел этот человек все синагоги и все дома учения в государстве и не нашел места для своей молитвы, ибо все эти места собраний заняты были покрытоголовыми для своих занятий. Тогда он набросил на себя мешок, закутался в него и вышел в широкое поле, где не было ни души, поскольку жители той страны привыкли проводить все свои дни в городах, ибо в городе человек всегда мог услышать какого-нибудь оратора или что-то в том же роде. Распростерся тот человек в поле перед Господом, благословен будь Он, и стал молиться и просить о дожде, чтобы расцвела скорбящая земля и не умерли дети ее от голода.

А Господь, благословен будь Он, уже давно ждал молитвы от граждан сей страны, ибо милостив Он и хочет добра Своим созданиям, а чтобы не ели они хлеб подаяния, даровал им список надлежащих молитв, по которым они получали бы от Него вознаграждение, подобно тому, как кантор получает вознаграждение за труды свои от казначея синагоги. Однако люди в той стране были так заняты своими распрями и спорами, что у них не оставалось времени вспомнить своего Создателя, Который выручает, спасает и утешает во всякую пору бед и несчастий и в доброй власти Которого дать людям облегчение и помощь, если они заслуживают спасения и милосердия. Но жители той страны не помнили того, что им надлежало помнить, пока не разнесся среди них слух, что некий человек самочинно вознес молитву о даровании дождей.

Дошел этот слух до государственных мужей, и они испугались – как покрытоголовые государственные мужи, так и открытоголовые. Покрытоголовые почему испугались? А вдруг удовлетворят эту молитву на небесах, и тогда все живущие узнают, что есть высший над ними! А открытоголовые почему? Потому что вдруг этот человек не наш хедер кончал, не в нашей ешиве учился и не у нашего ребе объедки со стола доедал! Как же мыслимо допустить, чтобы такой человек вмешивался в дела, только им подведомственные? А что до его молитвы, то кто же должен присутствовать при всякой молитве, если не из того лагеря или из другого, как это повсеместно принято и желательно? И начали оба лагеря шуметь и бурлить, каждый лагерь по своей причине, но главная и общая у них причина состояла в том, что тот человек, что молился о даровании дождя, был не из тех и не из этих. И поскольку возмущены были все одинаково, то сблизились их мнения друг с другом если не в делах, то в мыслях.

Но тут уж газеты, к добру будь помянуты, постарались довести мысль до дела. Стали задавать в газетах небольшой такой вопрос: этот человек, что молился о дожде, – кто его послал и от чьего имени он был принят перед Господом? И начали насмехаться над малым, замахнувшимся на великое, и даже самим Господом возмущались, что оставляет без внимания больших государственных мужей, а слушает ничтожного, за которым никто не стоит и который никого не представляет. И поскольку открылся повод высказаться, стали выступать все признанные мыслители страны и высказывать единодушное свое убеждение, что такой самочинный поступок может подорвать государственные основы, не говоря уже о дисциплине граждан, а потому всякий, кто выдает себя за посланника общественности, не имея на то от нее полномочий, есть прямой нарушитель закона, преступающий грань дозволенного и подрывающий общественный порядок.

Чернила, которыми брызгали газетные перья, впитались в людские души, и вскоре вся страна начала плеваться теми же словами. Не успеет один повторить газетное слово, другой его уже опередил. И стоят друг против друга в великом удивлении: все годы были врозь и против, а теперь полностью согласны во мнении. И не только мнения их стали полностью согласны, но и сами уста, и даже язык одного произносит те самые слова и точно теми же фразами, какие хотел употребить язык другого.

И тогда поднялись все в едином порыве и стали посылать делегации и депутации к руководителям страны. А руководители приняли этих народных посланников и выразили полное согласие с их единодушным требованием объявить нарушителю государственной дисциплины войну, оборонительную и наступательную одновременно. Однако поначалу все эти словеса были так же далеки от дел, как дела от словес. И если бы не управители закромов, дело так и кончилось бы одними словами.

Управители закромов, как покрытоголовые, так и открытоголовые, все свои дни занимались одним-единственным делом, а именно – деньгами, и потому привыкли пренебрегать всеми другими делами, которые с деньгами не связаны, ибо ничто так не упрощает мысли и сближает сердца, как если ты протягиваешь человеку денежную купюру или добавляешь монету к монете. На сей раз, однако, все богачи государства немедля собрались для срочного обсуждения вопроса о новоявленных отщепенцах, которые нарушают закон и пытаются подорвать все основы именно в тот трудный час, когда вся нация измучена, и удручена, и подавлена, и истощена, и каждый человек в стране голоден, а голодные, как известно, с легкостью восстают против властей, поскольку им уже нечего терять. И тут автор этих строк должен заявить, что эти слова управителей закромов – истинная правда. Ибо граждане страны действительно настолько уже ослабели от голода, что те носильщики, которые приносили еду и напитки на заседание управителей закромов, и впрямь сгибались и падали под тяжестью своей ноши.

Многому хорошему способствует вино, и много хорошего делают вкусные яства. Когда живот полон, то и душа сыта, а когда душа сыта, то и ум ясен. И вскоре все эти управители закромов увидели друг в друге единомышленников. И сразу же стали дружелюбны и приветливы друг к другу. А ведь одни были покрытоголовые, а другие открытоголовые. Но от сытной еды и обильного возлияния у покрытоголовых лица обливались потом, и они обмахивали себя ермолками, так что их головы стали открытыми. И напротив, у открытоголовых от сытной еды и обильного возлияния покрывались потом головы, и они вытирали их скатертями, так что их головы стали покрытыми. И вот уже каждый лагерь дивился, почему прежде эти видели в тех своих врагов, а те видели в этих своих соперников, когда те и эти одинаковы и равны во всех отношениях. И, увидев себя одинаковыми и равными, они тут же согласились между собой сделать то, что подходит для всех. А что именно, по их мнению, подходило для всех, мы сейчас узнаем.

То, что поначалу выглядит противным природе вещей, принимает вид вполне натурального, когда с ним мирятся. Началось с того, что все управители закромов в стране принялись будить и толкать государственных мужей, покрытоголовые – покрытоголовых мужей, открытоголовые – открытоголовых, и дотолкались до того, что все они собрались на срочное заседание в помещении, именуемом Говорильней (которое в той стране предназначалось для тех, кто в силу своего умения говорить стали господами над всеми прочими гражданами страны), и начали обсуждать, что делать, если завтра пойдут дожди, и земля вдруг даст урожай, и все государственные основы будут порушены, поскольку дожди эти выпадут не потому, что руководители страны сочли, что страна нуждается в дождях, а потому, что некто самовольно пошел в поле и помолился о их даровании. Такой подрыв основ может повлечь за собой полную гибель и разрушение всего, ибо тогда любой человек сможет сделать все, что ему придет в голову, не испрашивая для этого разрешения и согласия руководителей государства. А поскольку деяния Господа, благословен будь Он, свершаются непредсказуемо, и значит, эти нежелательные дожди могут прийти в любой момент, то все в Говорильне тут же согласились принять первое же внесенное предложение против дождей без всяких предвзятостей, споров, проволочек и отлагательств.

Когда решено было приступить к выдвижению таких предложений по защите от нежелательных дождей, первыми выступили открытоголовые, чьи головы не любят ни дождей, ни солнца, потому что дожди льются им на плеши и лысины, а солнце высушивает им мозги, и в силу этого они вечно в ссоре с небесами и целыми днями занимаются тем, что пытаются отгородить себя от неба. В любой день они носят над головой нечто вроде навеса на палке, в солнечные дни – для защиты от солнца, а в дождливые дни – для защиты от дождя. И поскольку все их мысли только о том, как сделать перегородку между собой и небом, они первые внесли предложение сделать такое укрытие от дождей, которое простиралось бы от одного конца государства до другого, так что даже если Владыка дождей прольет на страну дождь, дабы расцвела земля, дожди эти, вопреки Его воле, не достигнут земли, и она не расцветет, и дисциплина в стране останется дисциплиной. А что до того, кто пытался ее подорвать, и Того, Кто хотел ему в этом помочь, то все их действия будут отменены и упразднены.

Покрытоголовые, все мысли которых были только о том, как бы получше покрыть голову, рассмотрели это предложение и приняли его с радостью. Тут же собрались на второе заседание и назначили землемеров во всех местах государства, чтобы измерили всю страну вдоль и поперек, а также выбрали комитет, который собрал бы ткачей по всей стране, чтобы соткать утвержденный навес. Выбрали также второй комитет, которому поручили собрать всех плотников страны, чтобы сделали шесты для этого навеса. А еще один комитет выбрали, чтобы назначить места для этих шестов. Следующий комитет выбрали из советчиков, которые давали бы советы, как забивать эти шесты. Еще один комитет создали из наблюдателей, которые наблюдали бы за выполнением всех этих работ. А под конец выбрали также просто комитет, состоящий из двух подкомитетов – просто первого и просто второго. И в завершение всей этой работы по созданию комитетов назначили также комитет по надзору за всеми комитетами.

После того как все в Говорильне распределились между этими комитетами, был создан специальный надкомитет, чтобы дать название утвержденному навесу для защиты государства от дождей, ибо все, чему дано название, может служить символом и, следовательно, способно приносить доход. А доход необходим, поскольку государству предстояли большие расходы по шитью навеса и изготовлению шестов, а главным образом – для содержания комитетов. Все члены надкомитета тут же собрались на специальное заседание и решили поручить выбор названия для навеса той языкадемии, которая отвечала в стране за язык граждан, поскольку все ее члены были болтоязыки и длинноречивы, а также осведомлены во всех существующих языках, так что некоторые знали даже язык своего собственного народа.

Собрались все языкалисты и речеведы, арендовали себе большое здание, посадили во всех кабинетах секретарей и помощников, сели сами и начали обсуждать вопрос о названии навеса. Одни предложили назвать его «Задержилище», поскольку он призван задерживать дожди. Другие предложили дать ему имя «Дисциплинилище», поскольку он призван помочь государству в укреплении дисциплины граждан. Третьи внесли предложение именовать его просто «Навесилище», поскольку он и есть навес над всей страной. И были такие, которые предложили называть его «Протестилище» в знак протеста против неположенных дождей, которые грозят подорвать основы государства. И это последнее название пришлось им по душе более всего.

А почему все эти названия кончались у них одинаково? Потому что поэзии в стране стало мало, а поэтов, наоборот, много, вот речеведы и решили помочь им с рифмой. А когда они выбрали название, то сразу создали две комиссии, чтобы утвердить его лучшее правописание, поскольку некоторые из языкалистов заявили, что правильней произносить не «Протестилище», а «Протестилищо», в то время как другие настаивали на том, что правильней все же «Протестилище», а не «Протестилищо». И эти комиссии пришли, в конце концов, к решению разрешить оба произношения, дабы уважить тех и других.

Как только навесу дали название, все главные ораторы страны начали ораторствовать, призывая к дисциплине и прославляя Протестилище, и все газеты стали публиковать их орательства в добавление к тем пространным статьям, которые писали сами газетчики. И поэты тоже не сидели сложа руки, они разили врагов своими стихами, и счесть не могли их даже граждане сами, никому не под силу упомнить всех стихоплетов, даже нашей душе, широченнейшей, словно ворота, с ними даже жабы египетские[87] в числе не равнялись, и голоса их по всем путям раздавались.

Но государственные мужи не отвлекались от главного. Они тут же объявили сбор пожертвований, выбрали для этого специальных сборщиков, людей зажигательных и требовательных, и те немедля направились в каждый город и в каждое село и там стали зажигать и требовать. Они начинали свои речи с осуждения нарушителей дисциплины, а кончали их прославлением Протестилища, которое объединит всю страну и принесет ей вечный мир и спокойствие. И загорелись повсюду сердца, и расщедрилась всякая рука. Поднялись крестьяне, и извлекли из дыр и щелей остатки зерна, спрятанные для посева, и устроили сытные трапезы для явившихся к ним избранников, которые принесли мир и единство. А пока те ели и пили, пришли женихи и невесты. И каждый жених отдает сборщикам полученное приданое, а каждая невеста – свою фату. Не успели сказать им: «Честь и хвала», – как пришли старики и старухи и принесли в пользу Протестилища саваны, которые сшили себе для погребения. А кто ничего не давал сам, тому сборщики не давали житья до тех пор, пока он не приносил помимо воли.

И вот собрали все приношения и пожертвования и усадили ткачей и плотников за работу. Ткачи сделали навес, а плотники – шесты, каждый по цвету своего лагеря – у черных черные, у красных красные, у синих синие. Кончилось шитье навеса, завершилось изготовление шестов. Тогда укрепили навес на шестах и растянули его от одного конца державы до другого. Люди увидели навес, он обрадовал их сердца, и они стали хором восклицать: «Ура Протестилищу! Ура Протестилищу! Напрасно пытался преступный вражина подорвать наши единство и дисциплину. Под Протестилища сенью обрели наконец мы спасенье, и будем мы счастливы впредь, теперь довелось нам узреть порядка желанного восстановленье и всенародное снова сплоченье, – чего же еще нам хотеть».

3

Молитва того человека сделала немногое, а воля Господа нашего, благословен будь Он, сделала все остальное. Вынул Господь, благословен будь Он, ключ от дождей и открыл добрую сокровищницу Свою, небо[88]. Ключ, который не служил уже несколько лет, покрылся ржавчиной. И когда он был вставлен в небеса, послышался сильный звук – тот звук громыханья, который раздается перед дождем. И от той ржавчины помрачнели небеса и затянулись тучами. А после грохота начали идти сильные дожди. Порвался навес, и остались от него одни клочья. И пришли дожди на землю и напоили, насытили почву.

Те люди, которые дела свои вершат без загляда вдаль, – для них не дело главное, а их идея. А вот, выпали дожди, и каждый из них получил свою оплеуху. Смешались цвета их навеса и шестов, и черное стало красным, а красное синим, а синее черным или красным, пока уже нельзя было отличить черного от красного и красного от синего.

Автору этих строк уже не раз представлялся случай показать, что нет плохого без хорошего, и он по сию пору придерживается этого мнения, не страшась насмешников. Однако так же, как нет плохого без хорошего, нет и хорошего без плохого, ибо в этом мире плохое смешано с хорошим, а хорошее с плохим, и то, что хорошо для одного, плохо для другого. Так и тут. Поскольку выпало много дождей и земля расцвела, она стала давать урожай – хлеб для еды и воду для питья, – до тех пор, пока не стали все голодные сытыми, а сытые печальными, ибо припасы, которыми они набили свои закрома, упали в цене, и они остались в убытке. И даже государственные мужи – и те не так уж радовались. Покрытоголовые – потому что дожди испортили им ермолки и шляпы. А открытоголовые – потому что дожди били их по лысинам и плешам.

Теперь, когда мы рассказали, как государство избавилось от врагов внутренних, пришел черед рассказать, как оно справилось с врагом внешним, который пришел войной на державу снаружи. Ибо священна и необходима державе война с такими врагами. Но другому рассказу – и время другое.

Навсегда

1

Минуло двадцать лет с тех пор, как Адиэль Амзе начал заниматься загадками Гумлидаты – великого древнего города, который многие века был предметом гордости могучего народа, пока готы не захватили его и превратили это величие в кучу пепла, а жителей – в вечных рабов.

Собрав воедино все свои работы за эти годы, Амзе еще раз просмотрел их, проверил, отредактировал, упорядочил, снова просмотрел и решил, что они готовы для публикации. И, решив так, объединил их в книгу. А когда книга была готова, он начал ходить с ней по издательствам. Но издателя для нее он так и не нашел. В разных местах ему отказывали под различными предлогами, но на самом деле все эти отказы отличались друг от друга только по форме. Поняв, что от издателей толку не будет, он решил обратиться к меценатам и покровителям научных исследований, но и тут не нашел поддержки, поскольку все эти годы никогда не появлялся в кругу университетских ученых, их жен и дочерей и теперь, когда пришел просить помощи у коллег, увидел в их глазах такой холодный гнев, который прорывался даже сквозь стекла очков, и слышал примерно вот что: «Не понимаем, почтеннейший, а кто вы, собственно, такой? Извините, но мы не имеем чести вас знать». И он уходил от них подавленный, понурив голову.

Тем не менее его усилия не пропали втуне. Он понял, что, если хочет, чтобы они его узнали, ему нужно с ними сблизиться. Но он не знал, как это делается. За годы труда над своим сочинением он стал рабом этой работы, причем до такой степени, что все время думал только о ней. Каждый день, стоило ему проснуться, ноги сразу же тащили его к письменному столу, к бумагам и перу, и глаза его, если в них не продолжали еще плыть ночные видения, тотчас начинали вглядываться в книги, или в фотографии, или в карты Гумлидаты, или в схемы тех сражений, которые привели к ее гибели. Иногда он начинал тут же добавлять кое-что к написанному накануне, а иногда за один день стирал все, что написал за много предшествующих дней. И то же самое происходило ночью. Зачастую, уже улегшись было в постель, он вскакивал, возвращался к столу и перечитывал написанное днем, то покачивая головой с удовлетворением, а то посмеиваясь над собой и над своими ошибками, которые понуждали его к новым размышлениям, поискам и исправлениям. И вот так проходили годы, а его книга все не выходила.

Иной раз, когда произведение так задерживается с публикацией, автор, если у него хватает ума, видит в этой задержке определенное благо, потому что она дает ему время для проверки своих предположений, и исправления ранее незамеченных ошибок, и обдумывания тех своих гипотез, излишняя жесткость которых могла исказить истинную картину вещей. Так и Адиэль Амзе: проверял, исправлял и обдумывал до тех пор, пока его книга не стала чистехонькой, как хорошо перебранная манная крупа.

Но издателя для нее по-прежнему не было.

2

Когда Адиэль Амзе совсем было отчаялся опубликовать свою книгу, случилось чудо: самый богатый из городских богачей, Гебхард Гольденталь, вдруг выразил желание ее издать. Непонятно, как дошло имя скромного исследователя до знаменитого богача и какую выгоду увидел такой богач в издании книги, не обещающей никакой прибыли своему издателю, разве что этот Гебхард Гольденталь был очень уж обременен своим богатством. А поскольку богатство не всегда приносит удовлетворение своему обладателю, он нашел удовлетворение в том, что стал покровительствовать наукам и поддерживать работы талантливых людей, чьи имена еще не получили известность, но могут прославиться впоследствии.

Впрочем, другие говорят, что дело не в этом, а в том, что Гебхарду Гольденталю было известно родовое предание, утверждавшее, что его предки принадлежали к числу изгнанников из той самой Гумлидаты, причем происходили они из знатных людей города, а один из них даже командовал отрядом горожан, который отважно противостоял готским полчищам до той последней минуты, когда готы ворвались в город и превратили его в груду развалин. Нечего и говорить, что это предание абсолютно несостоятельно, потому что в результате вторжения готов Гумлидата была стерта с лица земли – кто же может теперь утверждать, будто произошел из ее семени? Но мотивы не меняют дела: господин Гебхард Гольденталь изъявил готовность издать книгу Адиэля Амзе, несмотря на высокую стоимость такого издания, вызванную наличием множества карт и рисунков, к тому же раскрашенных автором во множество цветов: один цвет Амзе использовал для общего вида города, другой – для его храмов, еще один – для изображений жертвенников в этих храмах, и особый цвет – для их богов – Гомеша, Гуша, Гуца, Гоаха и Гуза[89], и другой особый цвет для их наложниц, и свой цвет – для детей и младенцев во чреве их, а еще одним цветом он раскрасил столпов гумлидатской веры – великого Гомеда, и Гихура, и Амула, и совсем иным цветом – их служителей, храмовых жриц и жрецов. И все это, не считая храмовых блудниц, как высокорожденных, у которых матери были знатными женщинами, так и низкорожденных, у которых мать была знатной, но отец из рабов, а также обычных храмовых проституток, и храмовых прислужников, и даже храмовых собак, – все они тоже были раскрашены каждый в свои цвета в зависимости от их кожи, и одеяний, и стоимости, и важности их работы. А если добавить к этому изображения готов, и их союзников, и их гонцов, и их карликов-шутов, и воинов, которые уже в строю, и воинов, готовых к сражению[90], то видно, какие большие деньги надо было вложить в печатание такой книги. Тем не менее Гебхард Гольденталь готов был напечатать ее, и напечатать красиво – красивым шрифтом, на красивой бумаге, красивыми красками, с красивыми рисунками и в красивом переплете. Короче говоря, он был готов издать книгу Адиэля Амзе самым роскошным образом, по последнему слову техники, что не всякий издатель может себе позволить. И его служащие даже побеседовали уже со всеми специалистами – графиками, картографами, корректорами, наборщиками и печатниками – и произвели расчет предстоящих расходов. Все было готово, если не считать того, что Гебхард Гольденталь имел привычку лично завершать с каждым клиентом любое дело, которое надежно подготовили ему его служащие. Если клиентом был рядовой человек, он приглашал его в свою канцелярию, если это был какой-то особенный клиент, он приглашал его к себе домой на чашку чая, а если это был человек важный и известный, устраивал для него прием. Адиэля Амзе, который был рангом повыше обычного клиента, но не достаточно известен, чтобы считаться важным, он пригласил на чашку чая.

Так случилось, что однажды утром Адиэль Амзе был приглашен на следующий день на чашку послеполуденного чая к господину Гебхарду Гольденталю, причем его просили быть пунктуальным и не опаздывать, потому что господин Гольденталь собирается за границу и в его распоряжении остался только указанный час, а он хотел бы завершить свои дела с господином Амзе еще до отъезда.

Какой же автор, долгие годы искавший издателя и в конце концов нашедший его, упустит свой шанс? Пробежав глазами письмо, Адиэль Амзе тотчас извлек на свет свой парадный костюм, который не надевал с тех пор, как был увенчан званием доктора наук. Он отряхнул и проветрил его, затем побежал к парикмахеру, от парикмахера в баню, из бани в магазин, купить себе галстук, а вернувшись из магазина, бросился к письменному столу, чтобы еще раз просмотреть свою книгу. И не успел еще наступить следующий день, как он уже был готов предстать перед своим издателем. Сколько он себя помнил, у него никогда еще не было такого дня. Он, бывало забывавший ради руин Гумлидаты и о себе, и о своей одежде, и обо всяких украшательствах, вдруг полностью переменился и стал похож на тех знаменитых ученых, которые оставляют науку, чтобы завоевать признание людей, не имеющих к науке отношения. Он сидел и листал свою книгу, и посматривал на себя в зеркало, и поглядывал на часы, и снова и снова изучал свой костюм и проверял свои жесты – ведь всякий, кто ищет знакомства с богатым человеком, должен хорошо выглядеть, хорошо одеваться и хорошо двигаться, потому что богатые люди, даже если и покровительствуют науке, любят видеть эту науку в красивой упаковке. А между тем наука, которой Адиэль Амзе отдал все свои силы и которая согнула его спину и опустила плечи, – она же сообщила его лицу некое сияние, которого не бывает ни у кого, кроме тех, кто посвящает себя служению чистому познанию. И жаль, что этот богач так и не увидел его – ведь если бы они встретились, он понял бы, что есть лица, которые красивее любого серебра и золота. Видишь, друг мой, ради сей морали я даже намекаю тебе заранее, чем все это кончилось.

Короче говоря, так он сидел, Адиэль Амзе, сидел и вставал, и снова садился, и снова вскакивал, и представлял себе, как его книга уходит в печать, и как она обретает вид печатных букв, и как он корректирует, и добавляет, и вычеркивает, и сокращает, и завершает ее, и как, наконец, она выходит, и как принимается публикой. Те годы, в течение которых он был сосредоточен на своих исследованиях, сделали его собранным и во всех других отношениях. Уже за час до назначенного ему времени он поднялся, взял ключ от комнаты, чтобы запереть ее за собой, еще раз посмотрел в зеркало, а потом обвел глазами комнату, удивляясь тому, что она нисколько не изменилась – ведь, по логике, она должна была измениться, как и положено комнате человека, которому предстоит получить благословение свыше.

3

Неожиданно он услышал звук шагов и испугался – уж не пришлось ли господину Гольденталю уехать раньше назначенного срока, и он прислал сообщить, что их встреча откладывается? Он замер в тревожном ожидании. От страха он потерял всякое соображение, только чувства еще выполняли свои обязанности. Все его тело превратилось в сплошные уши. Он напряженно прислушался к приближающимся звукам и вдруг опознал в них шарканье старушечьих ног. Разум мигом вернулся к нему и подсказал, что такой важный господин, как Гольденталь, уж конечно, не станет посылать сообщения через старух. А когда шаги приблизились совсем, он понял, что это идет та сестра милосердия, что регулярно приходила к нему раз в год, чтобы забрать иллюстрированные журналы, которые он передавал через нее в колонию прокаженных. Он растерялся – ему трудно было отказать ей, сказать: «Я занят, приходите через год», – потому что он очень ценил эту старую женщину, которая посвятила свою жизнь тем нечастным, что уже при жизни подобны мертвецам; но ему было также трудно и задерживаться ради нее, потому что, задержись он с гостьей, его книга задержится с изданием – ведь господин Гольденталь уезжает за границу, и кто знает, когда он вернется. Тут, однако, я хочу упомянуть еще одно обстоятельство, на первый взгляд смехотворное, на деле же весьма существенное. Когда для человека его дом составляет весь мир, любая лишняя, ненужная вещь в этом доме способна вызывать у него раздражение. Вот так же было и с Адиэлем Амзе. В те часы, когда он уносился мыслью во времена Гумлидаты, и бродил по ее развалинам, и беседовал с храмовыми собаками, выясняя их цену, и занимался другими подобными делами, он иногда поднимал глаза и вдруг видел кипы журналов, в которых ему не было никакой нужды, и вот сейчас, когда пришла сестра Ада, ему представлялась очередная возможность избавиться от всего этого хлама. А ведь если он сейчас этого не сделает, они будут еще год мозолить ему глаза, да к тому же за этот год к ним добавятся еще и еще журналы, и, поскольку все они совершенно ему не нужны, они будут невыносимо его раздражать.

Пока он стоял, раздираемый двумя жгучими желаниями: издать свою книгу и избавиться от лишнего в доме, – старая Ада подошла к двери и постучала. Он открыл ей и поздоровался. Увидев на его лице то странное, рассеянное выражение, какое бывает у человека, который колеблется между «да» и «нет», она сказала:

– Я вижу, господин доктор, что пришла не вовремя, и я сейчас же ухожу.

Он ничего не ответил, но, когда она уже собралась уходить, сердце подсказало ему, что она наверняка устала, эта старая женщина, устала после долгого и трудного пути, ибо колония прокаженных находится далеко от города, а она шла всю дорогу пешком, прошла всю ее своими медленными, маленькими шажками – ведь она никого не просит ее подвезти: если узнают, откуда она, ее тут же выбросят, люди до сих пор испытывают мистический страх при слове «прокаженные».

Он сказал:

– Я очень сожалею, что не могу сейчас освободить для вас часок, как мне бы хотелось. Я как раз на это время приглашен на чашку чая к фабриканту Гольденталю, вы, возможно, слышали его имя.

Откуда ему было знать, что за сорок лет до того этот самый Гебхард Гольденталь ухаживал за сестрой Адой и даже хотел на ней жениться, но она отказала ему тогда, посвятив себя служению несчастным людям, заточенным в колонии прокаженных.

Он продолжал:

– Мое дело с господином Гольденталем не терпит отлагательств. Но через час-полтора я вернусь. Подождите меня, пожалуйста, здесь, и я заполню вашу тележку всеми этими книгами, журналами, брошюрами и так далее, которые теснят меня и не дают мне дышать.

– Я бы с удовольствием посидела и подождала вас, господин доктор, – ответила она, – но я не могу оставить моих подопечных на долгое время. Они привыкли ко мне, и я привыкла к ним, и, когда я их покидаю, мне их не хватает, как и им не хватает меня, потому что они привыкли, что я им во всем помогаю. Так что я лучше пойду, господин доктор, и, если даст мне Господь здоровья и благополучия, я приду сюда на следующий год.

Адиэль Амзе понял, что не может отпустить ее просто так, не объяснив, почему он спешит. И потому, не, считаясь со временем, начал ей рассказывать:

– Вы, возможно, обратили внимание, сестра Ада, что во все те годы, что вы приходили ко мне, вы всегда заставали меня в затрапезе – на ногах комнатные туфли, на голове кипа, воротник расстегнут, волосы растрепаны, борода неухожена. А сегодня я одет по-парадному, на мне новые туфли, шляпа, и на шее у меня галстук. Так вот, я хочу вам сказать, что я двадцать лет подряд был занят написанием некой книги, и теперь она уже готова к печати, и этот господин Гольденталь взялся ее издать. И я должен идти к нему, потому что он пригласил меня на это время, он уже наверняка сидит там и ждет меня и мою книгу.

Ее лицо просветлело.

– Вам нельзя задерживаться ни на минуту, – сказала она. – Поспешите, поспешите, господин доктор, не упустите случай, такая удача выпадает редко, не откладывайте ни на минуту то, чего вы ждали так много лет. Хорошо, что вы нашли господина Гольденталя, это честный человек. Обещает и выполняет. Даже я, в моем жалком деле, многим ему обязана. Когда я пришла к этим несчастным, то увидела разваливающийся дом, покосившиеся, сырые стены, покрытые плесенью, поломанные кровати и гнилые простыни, и если бы не он, пожертвовавший деньги на ремонт, и на новые кровати, и на многие другие нужды, там нельзя было бы жить.

И, перечислив все эти щедроты Гебхарда Гольденталя, она тяжело вздохнула.

– Что с вами? – спросил Адиэль Амзе. – Вам стало грустно?

Она улыбнулась:

– Грустно? Мне никогда не бывает грустно.

Он замолчал, пораженный. Потом сказал задумчиво:

– Вы единственная в мире, сестра Ада, единственная в мире, кто так говорит.

Она смутилась и сказала:

– Я вижу, что должна исправить сказанное, господин доктор. Мне часто бывает грустно, но не из-за меня самой.

И тут она покраснела и запнулась. Адиэль Амзе посмотрел на нее и сказал:

– Вы остановились на полуслове, сестра Ада, и возможно, что на самом интересном месте, когда наверняка стоило бы продолжить.

– Стоило? – удивленно воскликнула она. – Что мы знаем о том, что стоит и что не стоит? Я стара, и могила уже ждет меня, позволю себе один раз сказать откровенно. Я напрасно похвасталась, будто мне никогда не бывает грустно, – напротив, не проходит и часа, чтобы меня не навестила грусть, нескончаемая грусть, и мне даже кажется иногда, что она сильней, чем страдания моих подопечных, а уж они-то настрадались больше всех других, пришедших в этот мир. Господь милосерден – посылая человеку муки, Он дает ему и силу выжить и вынести эти муки, но у того, кто здоров и не испытывает страданий, нет этих сил, и, когда он видит, как мучаются эти несчастные, душа его терзается так, что ему трудно эти терзания вынести. А уж мне, взявшейся помогать этим страдальцам, еще труднее, потому что я к тому же все время сомневаюсь, хорошо ли я выполняю свои обязанности, делаю ли именно то, что им нужно, – ведь здоровый не может проникнуть в душу больного, – и подобно тому, как я никогда не оставляю их надолго, так и мои страдания не оставляют меня. Но извините меня, господин доктор, за всеми своими разговорами я совсем забыла, что вы спешите. Я немедленно ухожу, а вы идите по своим делам, и пусть вам во всем будет удача. Жаль, конечно, что мои несчастные не получат новых книг…

Он недоуменно посмотрел на нее:

– Почему жаль? Разве им уже нечего читать? Неужели они прочли все книги, которые у вас там есть?

– Они уже прочли их по десятому, а то и двадцатому разу, – сказала Ада.

– А что это за книги, кстати? – спросил Адиэль Амзе.

– Если хотите, я могу вам перечислить их все до единой, – сказала она.

– Так уж и все? – удивился он. – Сознайтесь, вы слегка преувеличиваете.

– Нет, – сказала она. – Книг там наперечет, а поскольку я живу в колонии уже много лет, я любую тамошнюю вещь и любую книгу помню очень хорошо.

И она перечислила ему все названия.

– Да, немного, действительно, – сказал Амзе. – Могу себе представить, как они там радуются каждой новой книге, которая попадает в их руки. И все-таки я полагаю, – добавил он со смехом, – что вы не всё назвали, запамятовали одну-другую, и, возможно, как раз самые интересные. Людям свойственно иногда забывать самое главное. Разве не так, сестра Ада?

Она улыбнулась и сказала:

– Я не люблю спорить, но по совести должна сказать, что я ничего не забыла – кроме разве одной книги, да и ту не упомянула только потому, что не видела в том необходимости, поскольку ее и читать-то невозможно.

– Почему невозможно?

– Потому что она вся прогнила, от старости и от слез.

– От слез?

– Вот именно, от слез, потому что каждый, кто ее читает, плачет над ней, такие ужасные вещи там описаны.

– Какие же это ужасные вещи?

– Не знаю, как вам объяснить, – сказала сестра Ада. – Все, что я знаю, я уже вам сказала. Это очень ветхая книга, она написана на пергаменте. Говорят, что ей тысяча лет, а то и больше. Если она вас интересует, я могу поспрашивать там и потом рассказать вам. В колонии есть еще старики, которые уверяют, что старики, жившие до них, со слезами на глазах пересказывали им то, что написано в этой книге. Но они говорят, что уже самые первые старики, те, что жили раньше тех, что перед ними, даже те уже затруднялись в чтении, потому что многие страницы в этой книге порваны, и буквы стерлись, и вообще вся эта книга – по сути, просто куча плесени. Ее собирались сжечь еще до того, как я начала там работать, потому что время пергаментных книг уже прошло. И при мне тоже был такой случай, когда местный габай[91] хотел выбросить ее в мусор, но в конце концов уступил мне, когда я сказала, что с книгой, которая доставляет людям удовольствие, нельзя обращаться, как с хламом, даже если она обветшала. Я полагаю, господин доктор, что творение мастера приносит отраду своему создателю все время, пока оно существует.

Амзе молчал, повторяя про себя ее слова и размышляя над ними, а потом вдруг спросил:

– Скажите, сестра Ада, а что именно говорили те старики, которые упоминали об этой книге? Ведь наверняка вместе с книгой они вспоминали и что-нибудь из прочитанного в ней?

– Да, – сказала она, – они говорили, что все ее страницы сделаны из пергамента. А что касается самой книги, того, что в ней написано, то я слышала, что там содержится история одного города, который давным-давно исчез с лица земли.

– Город, который давным-давно исчез с лица земли?! – воскликнул Амзе. – Скажите, пожалуйста, сестра Ада, может быть, вы слышали, как назывался этот город?

– Да, – сказала она, – я слышала. Этот город назывался Гумлидата. Да, Гумлидата.

– Что, что? Верно ли я расслышал? – крикнул потрясенный Адиэль Амзе. – Гум… Гум… Гумли… – От волнения он даже начал заикаться. – Ради Бога, сестра Ада, ради Бога, пожалуйста, повторите, что вы сказали! Как, вы сказали, назывался этот город? Гумлидата?

– Гумлидата, – повторила она, – а книга содержит рассказы об истории того города.

Амзе оперся обеими руками о стол, боясь упасть. Она увидела это и бросилась ему помогать.

– Что с вами, господин доктор? – спросила она. – У вас что-то заболело? Прихватило сердце?

Он глубоко вздохнул, выпрямился и улыбнулся ей:

– Ничего, ничего, сестра, напротив, – вы вдохнули в меня новую жизнь. Объясню вам коротко, в чем дело. Вот уже двадцать лет, как я изучаю историю как раз этого города. Нет такого клочка бумаги, на котором упоминается слово «Гумлидата», который бы я не прочел. Была б у меня власть императора, я бы мог отстроить этот город, каким он был до разрушения, во всех его мельчайших деталях. Я могу сказать, если угодно, что все свое свободное время я провожу в этом городе – хожу по его базарам и рынкам, по его улицам и переулкам, по его дворцам и храмам, – если бы вы знали, сестра, как у меня разламывается голова от всех этих моих хождений. Даже картина его разрушения мне ясна до мельчайших деталей – я знаю, как его разрушали, знаю название каждого готского отряда, который этим занимался, знаю, сколько человек были поражены мечом, сколько умерли от голода, сколько от жажды и сколько от эпидемии, пришедшей по следам войны, я знаю всё, кроме одной-единственной подробности: с какой стороны ворвались в город отряды полководца Гадитона – то ли со стороны большого моста, который назывался Мостом Храбрости, то ли в обход, со стороны долины Афрадат, она же Долина Журавлей. Афрадат, сестра Ада, – это на гумлидатском языке множественное число от слова «журавль», а вовсе не от слова «ворона», или «каштан», или «сапог», что бы там ни говорили такие высокоученые мужи, как господин профессор Альмони, или господин профессор Бальмони, или господин действительный тайный советник Гальмони, а также все прочие господа профессора, чьи портреты вам, возможно, доводилось встречать в иллюстрированных журналах по случаю вручения им почетных званий и знаков отличия. Уверяю вас, сестра Ада, все они, вместе взятые, глубоко заблуждаются, ибо «ворон» на гумлидатском языке – это «альдаг», а не «афрад», а «вороны» во множественном числе – это «альгадата», потому что буквы «д» и «г» в гумлидатском языке меняются местами при переходе от единственного числа ко множественному. А вот как назывались на этом языке «каштаны» и «сапоги» – этого я не знаю. Честно признаюсь, не знаю.

И вдруг лицо его исказила непонятная судорога, голос изменился, и из него вырвался прерывистый смешок. Колени у него задрожали, губы затряслись, и он произнес, запинаясь:

– Как вы меня удивили, сестра Ада. Вы ведь умная женщина и осторожны в словах, вы никогда не говорите ничего неразумного, как же вы можете утверждать, будто у ваших прокаженных хранится Книга Хроник Гумлидаты? Ведь Гумлидата была разрушена уже в начале готской эпохи. А вы говорите, будто ее священная Книга все эти века хранится у вас, в вашей изолированной колонии, и ваши прокаженные по сей день ее читают. Скажите, пожалуйста, уважаемая сестра Ада, как увязать эти ваши слова с историческими фактами? Как могла эта древняя Книга попасть в дом… в дом, где вы, уважаемая сестра, являетесь попечительницей? И вообще – как, как… Извините меня, дорогая, но ваши слова выглядят весьма сомнительными. Вам пересказали нелепый слух, наговорили чепухи или же… или же, возможно, вы просто спутали Гумлидату с… с… Я даже не представляю себе, с какими городом вы могли ее спутать… Скажите, что вы на самом деле слышали об этой Книге и о том, как она попала к вашим подопечным? Вы пробудили во мне любопытство, дорогая моя, и теперь я хочу во всем этом разобраться, как то делают психоаналитики. Вы, наверно, удивляетесь – как это человек, сам пишущий книги, так жаждет узнать о книге другого автора? Вон сколько книг у меня в доме, почему же меня так воспламеняют какие-то другие книги? Скажу вам по секрету: все эти книги в моих шкафах – не для чтения, а для отвода глаз. В действительности я поставил их для самосохранения – пусть люди рассматривают эти книги и говорят о них, это избавит меня от необходимости выслушивать их мнение о тех книгах, которые пишу я. Так расскажите же мне, пожалуйста, каким образом Книга Гумлидаты могла попасть в колонию прокаженных?

– Я не интересовалась специально этой книгой, – сказала сестра Ада. – И когда она перестала попадаться мне на глаза, выбросила ее из памяти. Я вообще не особенно занимаюсь там книгами, а если прихожу к вам за ними, то не ради себя, а для моих несчастных, чтобы облегчить их страдания – ведь и книги иной раз облегчают людские страдания. Что до этих пергаментных страниц, то давным-давно, сорок лет назад, я было ими заинтересовалась, но заинтересовалась так, как это бывает с молодыми сестрами – стоит им что-то увидеть на месте новой работы, они тотчас хотят разузнать, что же это такое. Какой-то старик увидел, что этот древний свиток меня занимает, и рассказал, что он слышал о нем. Я до сих пор помню кое-что из его рассказа. Если мне не изменяет память, дело было примерно так, сейчас я вам расскажу, только разрешите мне сначала присесть.

Амзе схватился за сердце и воскликнул:

– О Боже, как это я не заметил, что вы до сих пор на ногах?! Садитесь, садитесь, пожалуйста! Вот сюда, на этот стул! Нет, лучше на этот, на нем удобней сидеть, чем на всех остальных моих развалюхах. Садитесь и рассказывайте. Мне жаль каждого слова, которое я тут произнес, – нужно было дать вам рассказывать, а вместо этого я сам болтал, не переставая. Прошу вас, сестра, садитесь и рассказывайте…

Ада села на стул, который предложил ей Амзе, подобрала полы накидки и сложила руки. Потом вздохнула и начала:

– Вот что примерно рассказал мне старик. После того как легионы готов окружили великий город Гумлидату и он лишился источников своей силы, готы поймали молодого владыку города, тирана Гипиона Гласкинона Гатраэля из дома Гиарэля, который собирался бежать. В слезах взмолился тиран Гипион о пощаде, обещая взамен стать покорным рабом готов и их короля Алариха, и готы не отсекли ему голову и не содрали с него кожу, а уходя, взяли его с собой. Когда Гипиона уводили из города, он унес с собой Книгу Хроник народа Гумлидаты и его правителей, надеясь прочитать ее королю Алариху, чтобы тот узнал об истории могучего города и о его героях. Но в пути он стал жертвой холеры. Готы бросили его одного и пошли своей дорогой. Он лежал в поле, и тут появились прокаженные, которые шли следом за готами и подбирали брошенные ими лохмотья и остатки пищи. Они нашли Гипиона, пожалели его, сняли с него цепи и ухаживали за ним, пока он выздоровел. Но когда Гипион открыл глаза и увидел, кто перед ним, он стал плакать и стенать: «Лучше бы мне умереть, чем жить среди вас», – потому что в те времена прокаженный считался все равно что мертвый и каждый, кто к нему прикоснулся, тоже считался прокаженным. Но они сказали ему: «Куда бы ты ни пошел, ты попадешь в руки готов и их союзников, которые тебя прикончат, или в лапы диких зверей, которые бродят здесь стаями, и они сожрут тебя живьем. А среди нас ты защищен и от людей, и от зверей, и к тому же тебе обеспечена еда». Они взяли его с собой и дали ему в руки колотушку, чтобы он издалека предупреждал людей о приближении прокаженного, а на шею повесили суму, куда милосердные люди бросали в те времена прокаженным хлеб и другую еду. И он стал жить среди прокаженных, и ел то, что ели они, и пил то, что пили они. Гипион увидел, что они добры к нему, и тоже проникся к ним добротой и в долгие зимние ночи читал им свою книгу, и радовал их души историями великого города Гумлидаты и рассказами о своих предках, которые были великими правителями и владели Гумлидатой и всей той страной. Прошло время, и Гипион умер, и его спасители тоже умерли, и не осталось от них ничего, кроме этой книги. Вот так оно и бывает – люди живут и умирают, а вещи остаются и продолжают жить. Но место тех умерших заняли другие прокаженные, чья участь была не лучше участи их предшественников. Они нашли ту книгу, и стали читать ее, и тоже в свой черед плакали над ней, добавляя новые слезы к прежним рыданиям. Так прошло несколько поколений, но постепенно мир начал меняться, и сознание людей тоже изменилось – они начали понимать участь прокаженных, увидели, какие тяжкие и страшные муки эти люди испытывают, да к тому же, вытесняемые из жилых мест в места глухие, безлюдные и вынужденные скитаться там в поисках пропитания, они порой, в зимнее время, когда еда кончается, а выйти попросить ее нельзя, попросту умирают от голода. И вот нашлись добрые сердца, и стали собирать деньги, и создали для этих несчастных убежище, и собрали их там, и обеспечили всем необходимым. Так и возник тот дом, где я сейчас служу сестрой милосердия, и такова история Книги, которую они сохранили и принесли с собой в этот дом. И я сомневаюсь, господин доктор, найдется ли в мире человек, который знает об этой Книге больше, чем я вам здесь рассказала. А сейчас, пожалуйста, поспешите, поторопитесь, не то вы пропустите назначенное вам время.

Амзе встрепенулся, посмотрел на нее и сказал:

– Нет, я не пропустил свое время. Напротив – мое время только начинается. Не торопитесь, сестра, посидите еще, не торопитесь, а потом мы с вами наберем побольше книг и вместе отнесем их вашим подопечным. Сидите, сестра, сидите спокойно и забудьте о моей книге. Она подождет, эта моя книга, она уже обучена ждать.

Он подошел к своим книжным полкам и извлек с одной из них одну книгу, с другой другую, пока не собралась изрядная кипа. Он разделил ее на несколько стопок, потом стал доставать с полок новые книги, приговаривая при этом: «Читайте, добрые люди, читайте и получайте удовольствие, читайте на здоровье». И так он повторял свои поиски, изучая взглядом все новые корешки и перелистывая страницы в поисках, что бы еще отдать и что бы еще к этому добавить. Если бы не старая Ада, которая остановила его, он, наверно, отдал бы все свои полки вместе с книгами. Наконец он сказал:

– Вы берите вот эти пачки, а я возьму вот эти, и понесем их вашим подопечным. А что касается этого господина – как его там? – ах да, господина Гебхарда Гольденталера… нет, извините – Гольденталя, который якобы меня ждет и которого вы в связи с этим пожалели, то я полагаю, что он уже нашел чем ему заняться. Мы же с вами сейчас, милая сестра Ада, поспешим в дорогу, пока не зашло солнце, и вы откроете мне ворота, введете меня в ваш дом и покажете мне ту книгу, о которой рассказывали. Но откуда это недоверие на вашем лице? Вы боитесь, что меня не впустят? Клянусь могилой матери, что, если мне не дадут войти, я распластаюсь на пороге вашего убежища и не сдвинусь с места, пока мне не откроют двери. Вы опечалены? Вам грустно? Вам тяжело? Если из-за меня, то не стоит. Этот день для меня прекрасней всех дней, поистине всех дней, которые я прожил на свете, и то, что я услышал от вас сегодня, прекрасней всего, что я слышал со дня… со дня… Извините, я так растерян, что даже не знаю, с какого дня. О, поглядите, поглядите, оно уже заходит, заходит! Это я о солнце говорю, о солнце! Насколько солнце на закате красивее, чем на восходе! И подумать только – неужели нужно двадцать лет сидеть в тени мудрости, чтобы под конец изречь такую премудрость?

4

Они оставили за спиной город и пошли рядом, он – широкими шагами, она – семеня мелкими шажочками. Он – не переставая возбужденно говорить, она – изредка вставляя отдельное слово, больше похожее на вздох. Обычно те, кто знал, откуда она, старались держаться от нее подальше, и она сама тоже сторонилась людей, чтобы не наводить на них страх. Страшатся люди всего чуждого и незнакомого и бегут от его тени. Но Адиэль Амзе был сильно возбужден и поэтому не замечал и не чувствовал, что прохожие отшатываются от них и избегают встречи. Однако, пройдя немного, он вдруг остановился и повернулся к своей спутнице:

– Не помните ли вы, сестра Ада, закрыл ли я за собой? – Он положил на землю книги, которые нес, и обнаружил, что ключ у него в руке. Он засмеялся: – Оказывается, я все время несу ключ вместе с книгами и даже не чувствую его. Эта забывчивость – она, наверно, из-за тяжести книг. Ах да, помолчи же наконец! – вдруг одернул он себя. Все это время он точно бредил наяву: ему чудилось, будто он читает эту таинственную Книгу Хроник, а собственная болтовня мешает ему понимать прочитанное. Из-за этой книги он забыл все остальное: и свою собственную книгу, над которой трудился двадцать лет подряд, и того господина, который собирался ее опубликовать.

Час спустя они подошли к дому прокаженных.

Не знаю, через какие ворота он вошел туда и сколько времени ему понадобилось, чтобы получить разрешение войти. Куда тяжелей обстояло дело с самой Книгой. Она была настолько покрыта засохшим гноем, что даже прокаженные гнушались брать ее в руки. Впрочем, поскольку я не знаю всех деталей, а домысливать не люблю, то оставлю все сомнительное и вернусь к тому, что безусловно. А безусловным было то, что он пришел вместе с сестрой Адой в дом прокаженных, приложил все необходимые усилия и в конце концов получил разрешение туда войти. На входе на него навесили фартук, закрывавший все тело от подбородка до ног, а потом извлекли из хранилища скрытую там Книгу Хроник и положили перед ними со словами: «Будьте осторожны, к ней нельзя прикасаться».

Он смотрел на это сокровище так жадно, что глаза его распахнулись чуть не на половину лица, смотрел долго, пока, не выдержав, не бросился ее открывать, но его тотчас остановили, сказав: «Нет-нет, подождите!» – и натянули ему на руки специальные перчатки, туго завязав их, чтобы они не сползли, и строго-настрого запретили прикасаться к книге без перчаток, а потом перечислили все наказания, которые предусмотрены для тех, кто пренебрегает этими предостережениями, и вдобавок поведали разные были и небылицы, чтобы вконец напугать его и предостеречь от легкомысленного отношения к здешней болезни. Не знаю, услышал он все это или нет, но зато твердо знаю, что его глаза, прикованные к Книге, раскрывались все шире и шире, так что заняли теперь уже все лицо, а может, даже и немного больше. Стало ясно, что он нескоро уйдет отсюда, и потому ему отвели особое место в саду среди деревьев, поставили там стол и стул для работы, и прикрепили к нему одного из служителей.

С того дня Адиэль Амзе ежедневно сидел там и корпел над каждой буквой, над каждым словом, над каждой строкой и над каждой страницей, а служитель все это время стоял рядом и переворачивал страницы, потому что сам Адиэль, одержимый своей страстью, мог забыть об осторожности. А ведь книга наверняка была заражена от прикосновений множества листавших ее зараженных рук, и похоже было, что и написана она была не на пергаменте, а на коже какого-то умершего прокаженного, и не чернилами написана, а гноем.

Что еще сказать? Затратив многие дни и придирчиво изучив каждую отчетливую букву и каждое стертое словом в тексте, Амзе в конце концов нашел ответ и на тот вопрос, над которым бился так много лет, – каким образом и откуда первые отряды готов проникли в осажденную Гумлидату. Ведь Гумлидата была окружена высокой стеной из грубых, а местами и отесанных гигантских глыб, укреплена со всех сторон горнверками и вдобавок окружена глубокими ущельями, высокими горами, гиблыми трясинами и глухими лесами, не считая пологих гласисов в виде длинных букв Г, ограждавших все ее границы. Разгадка, однако, оказалась довольно простой. Ради вас и всего нашего народа попробую пересказать вкратце эту историю, которую Адиэлю Амзе пространно поведали прочитанные им мертвые буквы Книги.

У готов были союзники из гуннов, и одна из гуннских девушек по имени Альдаг или Гельдаг, то есть «Ворона», выехала на осле из лагеря гуннов на прогулку, а осел забрел в винодельню в окрестностях Гумлидаты, и там девушку схватили слуги старого тирана Гипиона (деда того Гипиона, который позже передал Книгу Хроник прокаженным) и привели к своему господину. Душе молодой девушки отвратителен был этот старик с его стонами и хрипами и ненавистна постланная для нее нежная постель, а запах старика был ей столь же нестерпим, как запах местных храмов и всего этого города. Поэтому девушка попыталась бежать, но ее поймали. Она снова бежала и ее снова поймали, и так повторилось еще несколько раз, пока она не оставила мысль о побеге, но затаила в душе мысль о мести своим тюремщикам.

Все это происходило в преддверии нашествия готов во главе с их предводителем Гадитоном, и жителей Гумлидаты уже тревожили слухи о том, что всюду, куда приходят готы, они побеждают, захватывают и уничтожают, так что и их городу, возможно, грозит разрушение, а его народу – ужасная смерть. Старый Гипион был так подавлен этим приговором судьбы, что впал в черную меланхолию и не находил себе покоя даже ночью, разве что в объятиях молодой Альдаг, которая неожиданно для всех изменила свое поведение и стала дарить ему такие любовные ласки, которых он не познал до того ни с кем другим. Если бы не это, старик, наверно, умер бы от тоски еще до того, как его обезглавили готы. Его благодарность Альдаг была так велика, что он подарил ей золотой нагрудник, сделанный из мелких цепочек, петельки которых были соединены в виде рисунка, изображавшего Долину Журавлей. Эта долина была знаменита тем, что землетрясение сдвинуло здесь ряды камней в крепостной стене, и местные жители боялись туда ходить. Но Альдаг бывала там, потому что слуги старого Гипиона, увидев, как она нравится их господину, ослабили свою бдительность, и она теперь ходила куда пожелает.

Как-то раз Альдаг сидела в саду Гипиона, играя с маленьким домашним осликом, вскормленным женской грудью (ибо в Гумлидате существовал обычай наказывать женщин, в особенности знатных, забеременевших неведомо от кого, тем, что у них забирали новорожденного, а вместо него давали на вскармливание детеныша какого-нибудь домашнего или лесного зверя). Альдаг любила играть с животными, потому что ее отец, клоун Гихоль, выступал с медведями, которых сам и дрессировал. Детеныш дикого осла-онагра взревновал к ослику и заревел, будто его убивают. Альдаг засмеялась и дала ему в утешение свой нагрудник, и погладила, и вдруг ее душу охватила печаль при виде этого дикого осленка, потому что она вспомнила, что и сама находится в неволе, вдали от своих собратьев – свободных людей, путям которых не преграда ни стена, ни дверь, ни засов. В ней снова проснулась ненависть к своим тюремщикам. И вдруг вид нагрудника с изображением Долины Журавлей на шее онагра натолкнул Альдаг на план мести, и ее сердце забилось так сильно, что она даже прижала его рукой, чтобы никто не услышал, что оно велит ей сделать. Она поднялась и, сделав вид, что играет с онагром, повела его за собой и привела в Долину Журавлей. Там она нашла пролом в стене, образовавшийся при землетрясении, и вытолкнула через него онагра вместе с нагрудником, чтобы подать своим сородичам знак войти в город через этот пролом. А сама вернулась к Гипиону и своей нежностью усыпила внимание старого тирана и его слуг, чтобы те не заметили, как готские отряды станут пробираться в город.

Оказавшись на свободе и почуяв запах пустыни, онагр заревел, и готы услышали его. Они изловили этого дикого осла и, увидев на нем нагрудник, привели к своему предводителю, а тот спросил: «Есть ли тут место, которое называется Долина Журавлей? И нет ли в городе кого-то из наших?» Слух об этом дошел до клоуна Гихоля, и тот бросился на землю и стал кататься по ней, восклицая: «Если это не дело рук моей дочери, то я ей не отец! Я потерял ее, а теперь вижу, что она в Гумлидате!» Так готы поняли подсказку Альдаг. Они пробрались в Долину Журавлей, убедились, что городская стена там еле жива, и прошли через пролом, а ворвавшись в город, предали его огню и разрушению и изрубили мечами всех его жителей – детей и младенцев, молодых и стариков, мужчин и женщин. Никто не уцелел, все были исторгнуты из мира живых, кроме самой Альдаг, которую готы освободили из плена, и молодого Гипиона, которого они увели в плен.

Вся эта история была дописана слабеющей рукой гумлидатского летописца на последнем листе Книги Хроник, в самом его конце. Когда Адиель Амзе прочел ее, на его глаза навернулись слезы. Как велика самоотверженность летописцев, которые не оставляют свой труд даже в ту минуту, когда острый меч уже занесен над их головой, и кровью своего сердца описывают то, что видят в этот миг их глаза!

Он нашел в Книге Хроник Гумлидаты много других интереснейших подробностей. Некоторые из них подтверждали его догадки, подкрепляли его гипотезы и добавляли важные детали к построенной им ранее картине событий, другие, напротив, опровергали то, к чему он пришел в ходе своих прежних исследований. Видно, он все-таки слишком полагался на своих учителей и предшественников, хотя, сказать по правде, и раньше не раз чувствовал в их словах некоторую неуверенность.

Незаметно пролетело лето. Все это время Адиэль Амзе провел над бесценной книгой. Пришли холода, земля замерзла, и он уже не мог работать в саду. Тогда ему отвели отдельную комнатку, где были печь и дрова, и он поселился там и продолжал корпеть над Книгой Хроник, добавляя одну разгаданную букву к другой, и одно прочитанное слово к другому, и одну расшифрованную строку к следующей, пока ему не удавалось прочесть каждый очередной рассказ целиком и без запинки. Тогда он переходил к следующему. А если ему попадалось что-то интересное для любого уха, он шел в общий зал, собирал вокруг себя прокаженных и говорил им: «Братья, друзья, садитесь, я прочту вам кое-что». И читал им очередной рассказ о великой Гумлидате и ее жителях, которые были народом высокомерным и гордым, пока не пришли готы и не лишили их и гордыни, и высокомерия, и даже самой жизни. И рассказывал им о богах Гумлидаты, о Гомеше, и Гуге, и Гуце, и Гоахе, об их горделивых храмах, и о громогласных брюхастых обжорах-жрецах, и о грудах монет в их сокровищницах и горах грязи на площадях, о голых танцовщицах и грудастых блудницах, о горластых петухах и гривастых псах. А порой, увлекаясь этими рассказами, добавлял к ним и те новые научные мысли, которые они пробудили в его уме. Ибо эта Книга Хроник открыла ему много нового, и он многое изменил и дописал в своей собственной книге.

Увы, эта его книга не имела никаких шансов достичь мира живых, ибо из дома прокаженных не разрешено выносить ни книгу, ни рукопись, ни письмо, ни какой-либо иной предмет – ничего. И тем не менее каким-то загадочным образом некая малая толика его открытий все же дошла до читателей. Видимо, когда подлинный ученый открывает нечто новое и важное для людей, то пусть даже он скрывается где-то вдали от всех, эти его открытия каким-то чудом все же достигают мира. Ибо Адиэлю Амзе не раз доводилось, листая журналы, принесенные из его дома сестрой Адой, встречать там свои новые идеи и утверждения, подписанные другими именами, и ему всякий раз казалось непостижимым, как это получается, что то, к чему он приходит в результате напряженного труда здесь, в своем уединении, там, в широком мире, публикуется, словно всем известное. Если так, то, может, не стоит и трудиться? Может, проще довольствоваться тем, что пишут эти неведомые авторы?

Но в природе заключен вечный союз между учеными, которые не оставляют служения науке, и наукой, которая не оставляет своих служителей. Хоть он и сказал себе в минуту слабости: «Зачем мне трудиться?» – но она не дала на то своего согласия, шепнув ему: «Не оставляй меня, возлюбленный сын мой, не покидай эту стезю». И он продолжал трудиться над вечной Книгой и каждый день находил в ней разгадки все новых и новых тайн, которые оставались сокрытыми даже от самых великих ученых предшествующих поколений.

И поскольку много тайн есть на свете, и много есть такого, что требует исследования, понимания и толкования, и путь познания бесконечен, Адиэль Амзе так и не оставил свое научное подвижничество, и не сдвинулся с места, и остался там, наедине с этой Книгой, среди прокаженного народа, навсегда.

Примечания

1

Хупа – балдахин, под которым стоят жених и невеста при совершении обряда еврейской свадьбы.

2

Миньян – в еврейском религиозном законе группа из десяти совершеннолетних мужчин, необходимая для богослужения.

3

По древнееврейским религиозным законам, доля примеси больше одной шестидесятой делает всё целое подобным этой примеси.

4

«Дни продления» – во времена британского правления в Палестине (1920–1947) менять съемное жилье или продлевать его аренду разрешалось только в определенное время.

5

В Библии (Числ. 26, 9–11) рассказывается о бунте против Моисея, который возглавили некий Корей и его сообщники; за это они были поглощены землей и попали в преисподнюю, где осуждены в муках ждать воскресения из мертвых. Но сыновья Корея, как гласит легенда, проявили уважение к Моисею и потому не умерли и могут петь славу Господу, не дожидаясь воскресения, хотя и из-под земли.

6

Быт. 45, 7.

7

Хрестоматия «Бен-Ами» – сборник библейских рассказов для детей и юношества, составленный писателем Мордехаем Бен-Ами.

8

Иов. 4, 4.

9

Имеется в виду нашумевшая на рубеже XIX и XX вв. книга швейцарского психолога и энтомолога Августа Фореля «Половой вопрос».

10

Слова Давида, обращенные к его брату Елиаву (1 Цар. 17, 29).

11

Имеется в виду сионистский конгресс, проходивший в 1909 г. в Гамбурге.

12

Слова праотца Исаака из рассказа о том, как Иаков обманул отца, чтобы получить благословение, предназначавшееся Исаву (Быт. 27, 21).

13

Рабби Нахман из Брацлава (1772–1810) – правнук Бааль-Шем-Това, основателя хасидизма, один из духовных лидеров этого движения.

14

Funny – странно (англ.).

15

«Разбитая душа» – автобиографические заметки еврейского писателя Симхи Бен-Циона, опубликованные в 1910 г. в журнале «А-Омер», где секретарем работал молодой Агнон.

16

Штраймл – меховой головной убор хасидов.

17

Этрог – цитрусовый плод, один из «четырех предметов», используемых в ритуале праздника Кущей (Суккот).

18

«Величаво шествует луна» – цитата из Книги Иова (31, 26–27): «Смотря на солнце, как оно сияет, и на луну, как она величественно шествует, прельстился ли я в тайне сердца моего, и целовали ли уста мои руку мою?»

19

«Душа ушла из него» – парафраз выражения из трактата «Бавли» (Вавилонский Талмуд): «Упал и ушла его душа».

20

Втор. 8, 9.

21

Еврейские религиозные законы запрещают употреблять мясное вместе с молочным, и две скатерти на столе символически разделяют эти блюда.

22

Осенью в еврейском календаре сразу три важных праздника – Новый год (Рош а-Шана), Судный день (Йом Кипур) и праздник Кущей (Суккот) в память о шатрах, в которых предки жили во время странствий по Синайской пустыне.

23

Дни траура по Моисею отмечаются осенью, и, поскольку никто не знает, где находится могила Моисея, в этот же день отмечают память всех людей, место захоронения которых неизвестно.

24

Выражение «целая буханка» (на иврите «пат шлейма») имеет сложные религиозно-культурные коннотации. Например, чтобы иметь возможность переносить из одного двора в другой какие-то предметы, которые запрещено переносить в субботу, эти дворы нужно символически объединить, и в знак такого объединения хозяева дворов обмениваются «пат шлейма».

25

Пурим – праздник, установленный в связи с избавлением евреев Вавилонии от неминуемой гибели во времена царя Ахашвероша, в эпоху вавилонского изгнания.

26

По некоторым еврейским народным поверьям в десять вечера на небесах судят человеческие грехи, а в одиннадцать произносят приговор.

27

Маккавеи – династия царей, правившая в Израиле со времени освобождения страны от греко-сирийского ига и до ее завоевания римлянами. Великое Собрание, или Санедрин, – верховный религиозный суд эпохи возвращения евреев из Вавилонского пленения и постройки Второго Храма (IV в. до н. э.). Таннаи, амораи, савораи, гаоны – названия последовательных поколений еврейских мудрецов – составителей и первых комментаторов Талмуда (I–VI в. н. э.). Галаха – совокупность религиозных предписаний, содержащихся в Торе, Талмуде и в более поздней раввинистической литературе и регламентирующая религиозную, семейную и общественную жизнь верующих евреев.

28

«Кдуша» и «Барху» – названия молитв, произносимых миньяном.

29

«Кадиш титкабель» – буквально: «Да будет принята эта поминальная молитва».

30

Габай – член синагогального совета, ответственный за сбор пожертвований, зачастую он является старостой синагоги.

31

Иов. 21, 34.

32

Идумея – древнее государство южнее Иудеи. Некогда правитель Идумеи Антипатр помог Помпею захватить Иерусалим. Сын Антипатра Ирод I правил в Израиле с 40-го по 4-й г. до н. э. и построил Второй Храм, разрушенный при взятии Иерусалима императором Титом.

33

Мезуза – коробочка, прикрепляемая к дверному косяку и содержащая свиток пергамента со стихами молитвы; ее положено целовать при входе и выходе из дома.

34

Иегошуа Фальк – автор книги комментариев к Талмуду под названием «Лик Иегошуа», жил в конце XVI – начале XVII в.

35

Яаков Эмден – ученый-талмудист XVIII в.

36

Притча из комментариев V–VI вв. «Ваикра Раба» к стиху 19, 23 Книги Левит («Когда придете в землю, которую Господь Бог даст вам…») рассказывает о курице, которая велела своим цыплятам не прятаться у нее под крылом, а идти и самим копаться в мусоре в поисках пропитания. Смысл комментария таков: пока вы скитались в пустыне, была вам и манна с неба, и колодец в скале, и огненный столп шел перед вами, то есть обо всем заботился Господь, но теперь, когда вы придете в обещанную вам землю, вы должны заботиться о себе сами, как выросшие цыплята.

37

Ис. 54, 12.

38

Пс. 127, 5.

39

«Эйн-Яаков» – сборник рассказов и поучений из Вавилонского Талмуда.

40

«Дедушка из Шполы» («Шполер Зейде», идиш) – любовное прозвище Арье-Лейба Гродного (1725–1812), одного из самых известных цадиков раннего хасидизма, непримиримого оппонента Нахмана Брацлавского.

[41.] Быт. 5, 22.

41

«Ховевей Цион» (буквально «Любящие Сион», в русской традиции «палестинофилы») – движение, созданное в 1884 г. в Катовицах из разрозненных кружков и групп; сыграло важную роль в заселении евреями Палестины.

42

«Обновленный хедер» (также «реформированный хедер», на иврите «хедер метукан») – еврейская начальная школа, реформированная на основе идеологии палестинофильства («Ховевей Цион»); появилась в Европе, а затем в России в конце XIX в. В таком хедере преподавали историю еврейского народа, географию Эрец-Исраэль, грамматику иврита. Эти школы оказали влияние на становление новой системы еврейского образования.

43

Лозунг еврейских реформаторов, воинственно противопоставлявшийся знаменитому лозунгу еврейских просветителей того времени: «Будь евреем в шатре своем и человеком, выходя из него», взятому из стихотворения «Пробудись, народ мой» поэта и публициста Льва (Лейба) Гордона (1830–1892).

44

«Эль мале рахамим» (буквально «Господь, исполненный милосердия») – одна из трех основных заупокойных молитв у ашкеназских евреев.

45

Кадиш – зд. поминальная молитва.

46

В оригинале речь идет о ивритских буквах «пэй» и «бет», первая из которых, согласно мнению талмудических мудрецов-таннаев, символизирует надежду на спасение души, тогда как вторая напоминает по рисунку дом с тремя стенами, в который через отсутствующую четвертую стену может войти зло.

47

О Еглоне, царе Моава, в Книге Судей (3, 17) сказано: «Еглон же был человек очень тучный».

48

Ханука – восьмидневный осенний праздник в честь изгнания греко-сирийских захватчиков из Иерусалимского храма (165 г. до н. э), когда небольшого количества масла в светильнике чудесным образом хватило на восемь дней.

49

На Песах в доме не должно оставаться ничего «квасного».

50

Ревиит – древняя мера емкости, примерно 125 граммов.

51

Талит – молитвенное покрывало. Тфилин – две кожаные коробочки, содержащие написанные на пергаменте отрывки из Пятикнижия и надеваемые перед молитвой на левую руку и на лоб с помощью ремешков.

52

Таханун – покаянная молитва, не читается в дни радости.

53

Пс. 19, 2.

54

Пост Есфири (Эстер) – однодневный пост накануне праздника Пурим (Есф. 4, 16).

55

На протяжении первых дней еврейского месяца ав, предшествующих посту Девятого ава (в память о разрушении Иерусалимского храма), запрещено употребление мяса и вина (кроме субботы).

56

Для выполнения обряда искупления грехов в Судный день мужчины покупают петухов, крутят их над головой, произносят формулу переноса своих грехов на петуха, а затем приносят его в искупительную жертву.

57

Ис. 49, 20.

58

Мизрах (буквально – восток, иврит) – декоративная табличка, которой отмечается сторона дома, направленная на восток, в сторону бывшего Иерусалимского храма, куда следует обращаться лицом во время молитвы.

59

Дни омер от праздника Песах до праздника Шавуот – период в семь полных недель со второго дня первого праздника до первого дня второго: считается, что эти 49 дней отделяли два события, которым посвящены эти праздники – исход из Египта и дарование Торы на горе Синай.

60

«Лейл нитл» – замена слова «Рождество», составленная из слов «лейл», то есть ночь, и «нитл», о происхождении и смысле которого есть несколько гипотез: одни возводят его к латинскому «наталес» (ночь), другие – к идишскому «нит» (нет, ничто), третьи – к ивритскому «нитлэ» (повешенный), как иногда в древности называли распятых.

61

Коэн – мужчина, принадлежащий к сословию священнослужителей, происходящему от Аарона, первого первосвященника, брата законоучителя Моисея. Левит – представители древнееврейского колена Левия (в том числе коэны), из которых набирались храмовые священнослужители, а также певчие, музыканты, стража и т. п. для обслуживания Храма.

62

Адар – последний (двенадцатый считая от нисана) месяц в еврейском календаре.

63

Тинка – линь (идиш, иврит).

64

Гехт – щука (идиш).

65

Иона 2, 2.

66

Иона 2, 4.

67

Прит. 1, 4.

68

Иов. 35, 11.

69

Еккл. 9, 12.

70

Гемара – часть Талмуда, заключающая в себе позднейшие обширные толкования законов основной его части, Мишны.

71

«Закон Израиля» – многотомный комментарий ко всем главам Торы. «Обязанности сердец» – средневековый трактат, целиком посвященный этике иудаизма. «Начала мудрости» – сборник изречений из Талмуда и других источников, составленный в XVI в.

72

Ос. 4, 3.

73

Ис. 11, 9.

74

Ицхак Кумар – герой романа Агнона «Вчера-позавчера», М., 2010.

75

«Шма Исраэль» и «Шмоне эсре» – две главные из утренних еврейских молитв.

76

Шофар – бараний или козий рог, в который трубят в Рош а-Шана (Новый год) и на исходе Йом Кипура.

77

Вырезанная из жести первая буква еврейского алфавита («алеф») – подвеска, которую вешают на шею старшему (первому) сыну до того, как его выкупают (все перворожденное, по Библии, должно быть принесено в жертву, только «первенец из людей должен быть выкуплен» (Числ. 18, 15).

78

Мидраши – сборники толкований текстов Торы.

79

Наука истины – другое название каббалы.

80

«Тикуним» (полное название «Тикуней Зоар», то есть «Дополнения к Зоару») – добавления к каббалистической книге «Зоар».

81

Исх. 1, 5.

82

1 Цар. 7, 6.

83

Иов. 3, 8.

84

Раши – сокращение от имени крупнейшего средневекового комментатора Библии и Талмуда рабби Шломо Ицхаки.

85

Исх. 20, 8.

86

Жабы, которые во время библейских «казней египетских» покрыли землю фараона (Исх. 8, 6).

87

Жабы, которые во время библейских «казней египетских» покрыли землю фараона (Исх. 8, 6).

88

«Откроет тебе Господь добрую сокровищницу Свою, небо, чтоб оно давало дождь земле твоей во время свое» (Втор. 28, 12).

89

Гомеш, Гуш, Гуц, Гоах и Гуц – как отмечают исследователи творчества Агнона, у писателя были две самые употребляемые им буквы: «а» («айн»), с которой начинались все «хорошие» имена и названия, и «г» («гимел»), с которой начиналось все плохое.

90

Выражения «воины в строю» и «воины, готовые к сражению», взяты из 1 Книги Паралипоменон (12, 38 и 12, 36).

91

В еврейской общине – староста, ведающий организационными и денежными делами.

Content

Шмуэль-Йосеф Агнон
Под знаком Рыб (сборник)

От переводчиков

Развод доктора

С квартиры на квартиру

Песчаный холм

Целая буханка

Письмо

Документ

К доктору

Под знаком рыб

Вечный мир

Навсегда

Примечания