Наталия Миронина

Третий брак бедной Лизы

© Миронина Н., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2015

* * *

Глава 1

Мама была права. Мама была права, утверждая, что мужа не стоит баловать изысканными завтраками, идеально глаженными рубашками и уютной тишиной выходного дня. Не стоит, потому что муж все равно может уйти. Лиза Чердынцева обвела взглядом комнату, заметила торчащий из шкафа рукав плаща и вздохнула. Ее муж вчера ушел. Ушел с одной сумкой, в которую аккуратно сложил белье, костюм и куртку. Ее муж Андрей был умным, добрым и красивым, он очень любил их дочь, но все равно ушел к тетке с двойным подбородком, толстыми ногами, похожими на букву «Х», и прической, как у Джеки Чана, – черные блестящие волосы лежали шлемом вокруг ее круглого плоского лица. «Я несправедлива. Я злюсь, поэтому несправедлива», – Лиза дважды повторила про себя фразу, но объективности в отношении тетки-разлучницы не прибавилось. Как ни странно, изменивший муж злости не вызывал. Он уходил так благородно, что Лизе даже захотелось упаковать для него несколько кастрюль – вдруг в его новой семье их не хватает. «Впрочем, такая имеет всё – и кастрюли, и сковородки, и чужих красивых мужей», – опомнилась Лиза и попыталась разозлиться. Ей до сих пор не верилось, что все эти сборы – окончательный и бесповоротный разрыв, итог их семилетней жизни, конец их дома – дома уютного, суматошного и немного безалаберного.

Лиза наблюдала, как Андрей тщательно, знакомыми жестами складывает вещи, и почти не ощущала беспокойства. Казалось, муж собирался в командировку.

– Ты точно все решил? – наконец спросила она.

– Лиза, да, точно. Но мы будем общаться, и Ксюшу я буду навещать часто. Думаю, ты не будешь возражать.

– А почему я должна возражать?

– Ну, мало ли… – смутился Андрей и принялся складывать свои трусы. Аккуратно так, шовчик к шовчику.

– Брось ты это! – не выдержала Лиза.

Андрей поднял голову и, набрав в легкие воздуха, произнес:

– Лиза, не надо…

– Брось мучиться, трусы сложи в стопку и сверни в рулончик. И быстро, и не помнутся, и места мало в сумке займут.

– А… – благодарно отозвался уходивший муж.

Лиза про себя усмехнулась: «Никогда! Никогда я никого не останавливала. И его не стану!» Она прошла на кухню и зашумела кофеваркой.

Андрей ушел, даже кофе не попил. Лиза постояла у окна. Вот он усаживается в машину, осторожно лавирует, выезжая со двора, а затем автомобиль, набрав скорость, вливается в поток Ленинградского проспекта. «Интересно, где он теперь будет жить?» – Лиза впервые за последний год задала себе вопрос, ответ на который иные жены на ее месте знали бы уже давно. Лиза же была нелюбопытна. И не очень внимательна. И доверчива. Всезнанию она интуитивно предпочитала неинформированное спокойствие.

– У него любовница, – сообщали ей со всех «заинтересованных» сторон.

– Что-то он у тебя очень задумчивым стал… Даже для ученого-биолога это слишком… – подмечала ближайшая подруга Марина.

– Да? – удивлялась Лиза и даже не пыталась присмотреться к мужу. Она знала, что в силу своего легкого характера, широты натуры и легкого пофигизма Андрей вполне искренне сможет разделить себя на две равные части – семейную и любовную. И сделает он это по-доброму и искренне. Ну, вот такой характер! Перемена места жительства, конечно, намекала на то, что интересы несколько сместились. Впрочем, Лиза не сомневалась: в ближайшие выходные Андрей появится на пороге ее дома.

Когда машина бывшего мужа исчезла из вида, Лиза принялась за уборку. В ее доме всегда было чисто, но сейчас, когда после сборов в доме нарушился привычный уклад, Лиза засучила рукава, достала пылесос и принялась наводить блеск. Работа ее отвлекала сразу от двух тяжелых мыслей. Первая звучала примерно так: «Вот я теперь одинокая женщина!» Вторая была более оригинальной: «Перед мамой надо предстать во всеоружии – чтобы она даже не заподозрила, о моих переживаниях!» Вторая мысль была назойливой и противной – Лизе казалось, что ее обязательно будут выводить на чистую воду и добиваться от нее положенных слез и причитаний. «Но что поделать, если я не переживаю! Во всяком случае, пока!» Лиза на ходу взглянула на себя в зеркало и с удивлением отметила, что столь неприятное событие вовсе не отразилось на ее внешности.

К маме она явилась ровно в три часа. К дому родителей Лиза подошла чуть раньше, но, взяв себя в руки, дождалась оговоренного времени, и только когда большая стрелка на часах вплотную подошла к двенадцати, Лиза вошла в подъезд. В огромном гулком вестибюле ее встретила консьержка. Лиза миновала зеркальную стену, потом поднялась по лестничному пролету и только потом вошла в лифт. За это время она успела тайком перекреститься, несколько раз глубоко вздохнуть и прошептать про себя: «Ну в конце-то концов! Мне тридцать лет!» Лиза не могла избавиться от ощущения вины, будто это она ушла из семьи, бросив шестилетнего ребенка.

– Привет! – Лиза весело поздоровалась с мамой.

– Здравствуй! – сурово ответила Элалия Павловна.

– Где Ксения? Как она?

– Она с Ритой пошла в «Армению» за чурчхелой.

Рита была приходящей домработницей, порой она выполняла роль няни. Мама испытующе посмотрела на Лизу и произнесла:

– Ксения – нормально. Пока. Но что будет дальше?! – Элалия Павловна многозначительно пожала плечами.

– Все будет хорошо. – Лиза намеренно тщательно выбирала яблоко в большой вазе, пытаясь отвлечь маму и не позволить ей сосредоточиться на допросе.

– Ну, Андрей что, уехал? – спросила Элалия Павловна.

Лиза ответила не сразу, словно показывая, что есть дела поважнее, чем обсуждение поступков мужа. Например, отрывание яблочного хвостика.

– Да, уехал, – наконец ответила она.

– Ясно. Как вообще ты могла это допустить?! У вас же ребенок?! – Мама выпалила все эти вопросы на одном дыхании.

– Мам, я ничего не допускала. Я даже ничего не замечала. И потом, если это должно было случиться…

– Что – это?

– Ну, – тут Лиза смутилась, она не очень привыкла откровенничать с матерью. – Ну, то, что он влюбился…

– Господи, влюбляйся сколько влезет! Но тогда детей не заводи!

– Мам, что ты на меня сердишься? Это же не я ушла. – Лиза робко попыталась успокоить мать.

– Неважно! Семья – это двое, оба виноваты, когда такое происходит!

Лиза промолчала. Она действительно ощущала вину, и это чувство было сильнее обиды. «Сейчас мама мне внушит, что все произошло из-за меня!» Лиза посмотрела на обгрызенное яблоко, собираясь заплакать.

– Кто она? Эта мадам, к которой он ушел?

– Понятия не имею, – растерянно пожала плечами Лиза. Заплакать не удалось – она не ожидала, что мать задаст подобный вопрос.

– Как? Совсем ничего не знаешь? – Элалия Павловна с удивлением посмотрела на дочь.

– Совсем. Мне это неинтересно. Это ведь ничего не изменит, если я буду знать, какого цвета у нее глаза и где она работает. – Лиза не лукавила: как выглядит соперница, она узнала совершенно случайно.

– Да? – Чувствовалось, что мать растерялась. В этом спокойном неведении дочери было какое-то превосходство.

– Да, – односложно ответила Лиза, мечтая о том, чтобы эта беседа закончилась как можно быстрее.

– Ну? Он хоть что-нибудь сказал?! Как вообще это происходило?! – Мама по-прежнему возмущенно смотрела на дочь.

– Никак. Он спокойно собрал сумку – какое-то белье, костюмы, куртку… Мам, представляешь, он ушел с одной сумкой…

– А что тут представлять?! У него же ничего нет! Квартира принадлежит нам… – Теперь в мамином голосе послышалась агрессивная уверенность…

Тут надо заметить, что гордостью семьи Чердынцевых, кроме не вызывающих сомнений карьерных достижений, была еще их собственная звучная фамилия и… недвижимость. Отец Лизы, «тихий барин», как его называла одна из консьержек, был конструктором. Над чем он работал – никто никогда не знал, и это считалось делом вполне естественным. Видимо, не скороварки паяли на его производстве. Именно от этого производства Петру Васильевичу и дали неплохую квартиру в сталинском доме в районе метро «Сокол». И только Петр Васильевич обрадовался, что до работы можно будет добираться пешком в серые переулки Ходынки, как умерла родственница жены и семья получила в наследство огромную квартиру в знаменитом доме Нирнзее в самом центре Москвы в двух шагах от Красной площади. Элалия Павловна, жена Петра Васильевича, дама волевая, несмотря на «мягкое», придуманное родителями имя, железной рукой организовала переезд в великолепное жилище с огромными потолками и окнами. Но не все члены семьи разделяли ее энтузиазм.

– Вы даже не понимаете, что второго такого дома в Москве – нет! – восклицала она.

Действительно, второго такого дома в Москве не было. Тут Элалия Павловна, музыковед, педагог, автор нескольких учебников и вообще очень культурная женщина, не преувеличивала.

Немец Нирнзее свой доходный дом «недорогих квартир» построил в Большом Гнездниковском переулке в 1913 году. Расчищая площадку под строительство, он снес кучу маленьких домишек, выбрал самый необычный проект, пригласил художника Головина для создания огромного панно, и вот уже вскоре дом-легенда превратил уютный московский переулок вблизи Пушкинской площади в ущелье – огромный дом возвышался скалой и застил солнце. Эрнст Карлович был человеком крайне практичным, а потому квартиры были небольшие и недорогие. Расчет оказался верным – маленькое жилье пользовалось у москвичей успехом. К тому же на крыше дома был зеленый двор, кинотеатр и ресторан. Родственники же Чердынцевых по материнской линии были из «бывших» – две «графинюшки», вдовы с детьми, каким-то образом затерялись в огромном доме и пережили самые лихие времена. Когда Лиза была маленькой, она помнила нечастые визиты в эти заставленные мебелью квартиры – старухи, уже внучки тех самых вдовьих детей, жили небогато, стол их был скуден, но хороший кофе имелся всегда.

Чердынцевы переехали в Большой Гнездниковский в тот год, когда Лиза заканчивала школу, ее младший брат Боря перешел в пятый класс, а Элалия Павловна выпустила свой первый учебник по истории русской музыки девятнадцатого века.

Элалия Павловна восклицала:

– Вы не понимаете происходящего! Мы будем жить в самом центре Москвы, в знаменитом доме! Это же сердце русской и советской культуры.

Вслед за этим восклицанием она перечисляла имена и фамилии, и всем казалось, что Элалия Павловна зачитывает вслух том Советской энциклопедии. Сын Боря помалкивал – он уже знал, что маму переспорить нельзя. Лиза переезду радовалась – по сравнению с тихими и почти провинциальными Песчаными улицами «Сокола» здесь ощущался столичный драйв. Да и сам дом ее удивлял – огромные вестибюли и широкие сквозные лестницы, четыре лифта, специальный зал для проведения различных мероприятий, апартаменты (иначе и не скажешь), консьержка. Попадая сюда, сразу забывались типовое жилье, теснота лестничных площадок, унылые малярные эксперименты ЖЭКов. Впрочем, этот дом был чем-то вызывающим и в эпоху нового строительства – уникальная архитектура, основательность отделки этого старинного гиганта превращали дом Нирнзее в подлинный шедевр, все же остальное на его фоне казалось дешевым новоделом.

Квартиру Элалия Павловна оформила так, что приходящие гости только качали головами. Дорогой вычурной мебели было немного, и этот сознательный лаконизм подчеркивал размеры и объемы. По стенам в дорогих рамках были развешаны старинные фотографии всего семейства Чердынцевых – женщины в кружевных платьях, сановники с неестественно прямыми спинами и огромными орденами на груди, дети в матросских костюмчиках. Отдельно висели фотографии советских и партийных деятелей – Чердынцевы умели делать карьеру при любой власти. Родни Петра Васильевича было совсем немного – лица его предков казались не такими надменными, костюмы не такими щеголеватыми.

– Ваша ветвь всегда была ближе к земле, – снисходительно отмечала Элалия Павловна. Забавно, что и Петр Васильевич, и его жена – оба они были Чердынцевыми. Только разных, очень дальних ветвей этого рода, таких дальних, что и родственниками их считать было нельзя. Познакомили Петра и Элалию друзья, решившие познакомить друг с другом двух редких однофамильцев.

«Мой маленький паровозик!» – так, будучи в состоянии легкого «навеселе», при гостях, Петр Васильевич опрометчиво, но точно охарактеризовал супругу. Энергичная, пробивная, громкая и вся какая-то округлая, Элалия Павловна в семье была локомотивом.

– Ты – в отца! Ты вся в его родню! – часто слышала Лиза в свой адрес и нисколько не обижалась на слегка пренебрежительный тон матери. Отец казался дочери верхом совершенства – спокойный, работящий, ласковый, не склонный к перепадам настроения, он был близок с детьми и никогда не пугал их амбициозными требованиями. В отличие от Элалии Павловны, он не ждал от своих отпрысков доказательств исключительности ни в плане ума, ни в плане успешности.

– Надо нормально учиться и много читать. – Это он повторял неустанно.

Мама же требовала от детей активности, которая могла бы в будущем привести к головокружительной карьере.

– Вот бросила музыкальную школу, а могла бы уже в Гнесинке выступать, а это прямой путь к хорошему замужеству! Там очень много талантливых и перспективных молодых людей! – укоряла Элалия Павловна дочь.

Увы, к вполне справедливым требованиям примешивались «светские» амбиции – сын должен ловко поддерживать разговор с гостями и галантно «расшаркиваться» с дамами. Дочь должна отлично выглядеть и уметь себя подать.

– Лиза, вот что ты вчера ответила Светлане Петровне, когда она спросила, почему ты поступила в медицинский?

– А я ничего особенного не ответила. – Дочь пожала плечами.

– Вот именно, а должна была дать понять, что выбор неслучаен – с детства ты мечтала стать врачом, поэтому упрямо и целенаправленно шла в мединститут. Что ты хочешь заниматься научной работой, планируешь поступать в аспирантуру. Такой ответ характеризовал бы тебя как цельную натуру, упорную, работящую девушку. Девушку, которая совершает поступки обдуманно.

– Мам, зачем это Светлане Петровне?

– Ей – незачем, это надо тебе! Это надо твоей семье. Мне. Приятно, когда говорят: «У Чердынцевых дети – умные, воспитанные, целеустремленные». К тому же у Светланы Петровны знакомые есть… в Министерстве здравоохранения.

– А-а-а, – протянула Лиза.

– Не «а-а-а». Речь не о чем-то неприличном. Речь о том, что во все времена важно мнение окружающих. Важны знакомства. Мнение общества. И свое место в этом обществе надо завоевать.

Элалия Павловна знала, о чем говорила. Свое место в музыкальной жизни Москвы она завоевала титанической работоспособностью, энциклопедическими познаниями в области музыкальной культуры и ярким преподавательским талантом. Эти качества удачно дополнялись амбициозностью и умением обворожить нужного собеседника.

Успех Элалии Павловны пришелся на переломные девяностые. Сама она, в душе проклиная перемены, старалась не упустить время и людей. Люди для нее были тем самым «лифтом», который поднимал ее наверх.

Лиза удивлялась маме и понимала, что ничего такого в ее собственной жизни и не случится. Она стеснялась при большом скоплении известных людей – отвечала невпопад, краснела и старалась побыстрее улизнуть из гостиной. Элалия Павловна и сердилась, и смущалась – ей хотелось, чтобы дочь соответствовала ее блестящему положению. Но дети, увы и ах, росли людьми несветскими.

Лиза тем временем с удовольствием училась в медицинском на педиатра, ни о какой аспирантуре не думала, а мечтала о тихой районной поликлинике, дежурствах и домашних вечерах с мужем. Мужа она нашла быстро. Андрей, студент-биолог, заехал на кафедру педиатрии за рефератами, встретил там Лизу. Она как раз радостно изучала свою зачетку.

– Отличница? – улыбаясь, спросил Андрей.

– Да, – кивнула Лиза и покраснела. Она обожала получать пятерки. Ей нравилось, когда в аккуратных клеточках ведомости красовались пузатенькие «отлично».

– Что, ни одной четверки? Ни разу?

– Ни одной! – с гордостью подтвердила Лиза. – А у вас?

– А у нас, – с мелким ехидством ответил незнакомый парень, – пятерки получать неприлично. Мы – люди взрослые, серьезные, нам эти школьные дела не «в кассу».

– А кому это – вам?

– Биологам. Я в МГУ учусь на биологическом. Изучаю водоросли.

– А, так бы сразу и сказали! – Лиза рассмеялась. – Водоросли изучать – не детей лечить – это и забубенный троечник может. Никакой ответственности.

– Ну, не скажите… – Молодой человек вмиг стал серьезным.

– Понятно, – перебила его Лиза. – Можете продолжать. Вы сейчас будете убеждать меня, что ваша профессия самая лучшая. Мы пойдем бродить по весенней Москве, лучше по Бульварному кольцу… Или нет, поедем на Воробьевы горы, на смотровую площадку. Мы стоим – за спиной университет, внизу Москва как на ладони. Вы будете говорить, говорить, говорить… И я, сраженная вашей преданностью делу, влюблюсь в вас… Или убью. За болтливость.

– Давно в кино были? – деловито осведомился молодой человек.

– Давно. Можно сказать, и не была почти…

Мультфильмы на утреннем сеансе в кинотеатре «Ленинград».

– Тогда лучше и не начинать.

– Вот и я о том же.

– Может, пару коктейлей в клубе «Беглец»? Танцы и караоке?

– А что-нибудь более интеллектуальное?

– Например?

– Хочу на выставку импрессионистов. Но там такая толпа!

– Попробую, хотя и не обещаю. Но это в перспективе. А сегодня можно погулять… Погода отличная! Только вот рефераты надо домой закинуть. Ну, как?

– Вы с ума сошли! Будущие педиатры по чужим квартирам не ездят.

– Вот и не угадали – как раз педиатры по чужим квартирам ездят. На вызовы.

Лиза рассмеялась:

– Это после диплома.

– До диплома-то ждать долго. И потом, у меня дома – мама. Не бойтесь. Кстати, это она послала меня за рефератами. Она «преподом» у вас работает…

– Да что вы?! И на какой кафедре?

– Не бойтесь, не у вас. Санитария и гигиена…

Лиза внимательно посмотрела на собеседника. Высокий, худой, широкоплечий. У молодого человека было красивое лицо – резкие, но правильные черты, немного смуглая кожа, глаза серые, обрамленные темными ресницами.

«Это хорошо, что у него глаза маленькие, – подумала про себя Лиза. – Терпеть не могу красавчиков». Впрочем, она слегка преувеличивала – ее опыт общения с мужчинами ограничивался парой поцелуев, пятью свиданиями и одним серьезным выяснением отношений. Отношения выясняла не она, а староста их группы, который в нее влюбился на первом курсе. Лизе было не до него – ей надо было получать пятерки.

– Ну что, согласны?

– А может, все-таки в кино? Что-нибудь такое, веселое? Можно в «Иллюзион».

– Нет, не получится, – покачал головой молодой человек.

– Это почему?

– У меня нет денег, временный финансовый кризис.

– А как же клуб «Беглец» и караоке?

– Там знакомства. Там учитывают мою хорошую кредитную историю.

У Лизы испортилось настроение – этот симпатичный молодой человек нарушал все правила игры. По ее мнению, о безденежье мужчина говорить не должен, а должен ухаживать так, чтобы дама даже не догадывалась о возможных материальных трудностях.

– Что это вы надулись?

– С чего это вы взяли? – Лиза дернула плечом.

– Что ж я, не вижу?! Впрочем, можете не объяснять. Вам не понравилось, что я признался в финансовой несостоятельности. Но зачем я буду вам морочить голову?! У нас же не роман. И я не стараюсь вам понравиться.

– А если бы старались, то врали? – прищурилась Лиза.

– А то! Спрашиваете! Я бы знаете, каким петухом тут ходил?!

Лиза чувствовала, что молодой человек смеется над ней, но, как надо на это отреагировать, она не знала. Что-то очень обаятельное и простое было в его поведении.

– Вас как зовут? – наконец решилась Лиза.

– Андрей, а вас?

– Лиза. Мне очень приятно, но давайте встретимся завтра, там решим – кино, или выставка, или погулять?

– А не обманете? – Андрей пристально посмотрел ей в глаза.

– Не замечена в этом.

– Тогда – договорились. Пока! – Андрей махнул ей пачкой распечатанных рефератов и вышел из аудитории.

«Ну-ну, так я тебя и буду ждать! – повесила нос Лиза. – Ты даже телефон у меня не узнал. Ну и черт с тобой!» Она положила зачетку в сумку, и в это время…

– А телефончик? Как же я без телефончика?! – просунул голову в приоткрытую дверь Андрей.

На следующий день он ждал ее у института.

– Ну, как сегодня, пятерка была? – Он посмотрел на довольное лицо спутницы.

– Да, я уже почти все экзамены сдала. Досрочно.

– Это хорошо, – сказал Андрей, – потому что у нас большие планы.

– Какие?

– В выходные мы едем к моим друзьям.

– И далеко ехать надо?

– Господи, а вы совершеннолетняя? – Андрей даже остановился.

– Да, вполне, а что?

– Напрягаетесь, как только вас приглашают куда-нибудь. Может, мне у вашей матушки вас отпросить надо?

– Отпросите. – Лиза вдруг представила картину – строгая и высокомерная Элалия Павловна и этот такой смешливый молодой человек.

– А куда ехать надо?

– В смысле?

– Чтобы вашу матушку застать?

– Я пошутила.

– Жаль, я бы хотел с ней познакомиться.

– Это зачем еще?

– Сразу будет понятно, стоит ли тебе делать предложение? Ведь дочери ужасно похожи на своих мам. Доказано.

– Ерунда, а потом, кто тебя просит мне предложение делать?! Мне и так хорошо!

– Согласен, семью заводить рано.

Лиза промолчала, и опять у нее испортилось настроение – опять этот молодой человек вел себя не так, как ей хотелось. Для начала хотелось осторожных разговоров о предметах нейтральных – путешествиях, книгах, улицах города, каких-то интересных случаях. Затем спутник должен был рассказать о себе, скромно так себя похваливая. Вслед за этим подойдет ее черед – она скупо, парой слов, обрисует свой характер, привязанности и привычки. Он удивится, внимательнее на нее посмотрит, потом сделает комплимент, подчеркнув свою заинтересованность. Она же будет доброжелательна и немного рассеянна – ведь что тут удивительного – свидание с молодым человеком… И она не будет раздавать авансы в первый день, она даже откажется от следующей встречи, если он попросит. Она будет держать паузу и соблюдать дистанцию, чтобы заинтриговать его. Вместо этой схемы, которую на разные лады описывают все без исключения женские журналы, новый знакомый быстро расставил все знаки препинания: «Семью заводить рано». И точка. Далее, через запятую, с восклицательными знаками в конце, у него шли «удивительные друзья», «большая наука» и «классное занятие – горные лыжи». Лиза внимательно слушала Андрея и пришла к выводу, что места для девушки в этом плотном графике остается весьма немного. А прислушавшись к интонациям и окончательно вникнув в слова, Лиза и вовсе встала в тупик.

– Слушай, у нас какой сейчас год? – спросила она неожиданно, перебив его красочный рассказ о прелестях горных закатов.

Андрей замолк и остановился, словно налетел на пень.

– Одна тысяча девятьсот девяностый.

– То есть ты в курсе?

– Вполне.

– Ну, значит, у вас в МГУ жизнь студентов такая замечательно-беспечная, что только и волнений о том, будет ли снег на склонах после пятнадцатого марта. Причем следующего года.

– Примерно так. Нет, конечно, есть проблемы научного характера, но я же не могу обсуждать их с тобой.

– Я – о другом. – Лизу вдруг взяла злость. – На дворе девяностые. Все рушится, все исчезает. Все меняется. Меняется так, что вечер с утром и сравнить нельзя. Вот, например, мой отец. Ты знаешь, кто он? – Лиза вдруг повысила голос, но тут же взяла себя в руки.

– Откуда мне знать?! – Андрей пожал плечами.

– Да откуда тебе знать, тебя интересует хорошая лыжная мазь и то, что лыжи «Альпина» – на самом деле барахло, поскольку появились, наконец, другие высококлассные марки.

– При чем тут твой отец?

– При том, что он, ученый, вынужден был бросить работу, поскольку закрыли его организацию, и теперь он преподает. Студентам. Таким, как ты, которым дела до всего происходящего нет. Потому что появилось много разных высококлассных вещей. – Лиза перевела дух. В запальчивости она не обратила внимания, что Андрей даже не удивился ее выпаду.

– Слушай, Лиза, это сейчас происходит со всеми. Почти со всеми, кто старше нас. Такое время. Ну, как тебе объяснить… – он помялся. – Видишь ли, мне кажется, что все этого хотели. Вот именно таких перемен. Понимаешь, все уже готовы к ним были. У нас в доме собирались друзья матери – так они до утра спорили о том, когда это случится. Все хотели этого, но все почему-то думали, что это будет похоже на… Ну, на смену сезонов. Была зима, наступила весна, половодье, распутица. Ну, ничего, походим немного в калошах, там, глядишь, лето уже на подходе. А оказалось, все не так. Оказалось, что это похоже на сейсмические волнения – земля под ногами расступилась, и в дыру провалилось многое. И многие. И, заметь, это только начало. Все самое трудное – впереди.

– Значит, ты об этом тоже думал?

– А как об этом не думать?

– Многие и не думают. Шатаются по клубам, учиться бросили. И еще такое вокруг свинство развели – такой грязи в Москве раньше не было.

– Ты – социально активный тип горожанина, – рассмеялся Андрей. – Редкий случай среди симпатичных девушек. Да не обижайся, я же не со зла. И понимаю тебя. Мне учиться надо, а стипендия и так невысокая была, но теперь с этими ценами она и вовсе бесполезна. Продуктов нет. Мама всё приносит эти заказы – курицу, сайру в собственном соку, польский маргарин и китайские сосиски. Интересно, из кого они сделаны.

– Из чего, – поправила его Лиза.

– А ты очень странная. – Андрей вдруг остановился и улыбнулся. – Я впервые встречаю девушку, которая так себя ведет на первом свидании.

– Я разозлилась. Ты выглядел слегка фатом. Если это слово можно применить сейчас.

– Да я не хотел. Дело в том, что у меня действительно отличные друзья. И мы решили, что заниматься будем наукой, что бы ни случилось. Мы все подрабатываем. В том же самом клубе «Беглец». Его открыл наш выпускник. Вот он берет только своих – кто дежурит, чтобы бардака не было, кто убирает, кто – на кухне. Ты думаешь, я у матери пятерку стреляю? Нет, я иногда больше ее приношу. Она, конечно, волнуется, начинает ругаться…

– Почему?

– Боится, что деньги соблазнят и брошу я свою науку.

– Зря боится?

– Ну кто может это точно знать?! Никто. Но мне неинтересно просто зарабатывать деньги. Хотя я чувствую, наступает сумасшедшее время: возможности и потери равны – и то и другое могут быть просто фантастическими. Мы даже не понимаем, что с нами происходит. Да, сейчас я зарабатываю деньги почти что черным трудом. Но я это делаю ради учебы.

Лиза остановилась.

– Ты меня извини. Что-то совсем не то ляпнула. Понимаешь, я учусь на «отлично» из принципа. Вот просто из принципа. Я могла бы получать четверки. Но я совершенно точно хочу работать в обычной поликлинике и хочу быть врачом, в дипломе которого честные оценки.

– Вот именно – в поликлинике?

– Да, в обычной. Моя мама говорит, что я иду по пути наименьшего сопротивления, что у меня нет амбиций ну и так далее. Может быть. Но в моем желании ведь нет ничего плохого?

– Нет ничего плохого. Только хорошее. И вообще, ты сама… очень хорошая. – Андрей взял ее за руку.

Лиза покраснела и совершенно неожиданно спросила:

– А как ты относишься к Ельцину?..

Их свидания были курьезными, немного нелепыми и совсем не соответствовали советам первых глянцевых журналов. Они, политизированные дети своего времени, спорили, ругались, что-то друг другу доказывали, ходили читать «Московские новости» на Пушкинскую площадь и смотрели заседание Верховного Совета. И вот однажды под воинственные крики депутатов свершилось то, что должно было свершиться, когда встречаются юноша и девушка.

– У меня никого еще не было, – сказала Лиза, тщательно закутавшись в простыню.

– Это не причина быть единоличницей. Поделись простыней, – пробормотал Андрей и ловко стянул с нее хрустящее белое полотно.

– Мама, я выхожу замуж. – Лиза появилась перед Элалией Павловной ровно через полтора года после знакомства с Андреем.

– Не выдумывай. Тебе надо закончить твой «педиатрический», – почти машинально вынесла свой вердикт мать.

– Мам, я и так закончу, – робко спорила Лиза. – Ты же знаешь…

– Я все знаю. Для меня образование, диплом – самое главное. После детей.

Лиза решила посверлить Элалию Павловну взглядом, но та демонстративно крутанулась на рояльном стульчике и заиграла бравурный марш. Лизе пришлось удалиться.

– Мам, я выхожу замуж. – Лиза появилась перед родителями ровно через полтора года после первого объяснения с матерью относительно замужества.

– Что такое?! У тебя еще… – строго произнесла Элалия Павловна.

Лиза вдруг почувствовала себя виноватой, но, взяв себя в руки, твердо произнесла:

– Ты сама говорила, образование, диплом – самое главное. После детей. Выходит, дети – главнее, а поэтому я выхожу замуж. За Андрея. Вы его видели. Ты еще сказала, что он умеет себя вести и весьма неглуп. – Лиза пыталась задобрить мать.

– Ничего я такого не говорила, – отмахнулась та, а потом опомнилась: – Ты – беременна?! Лиза, это же не в кино сходить! И сейчас в доме столько дел! У меня вторая часть учебника в корректуре…

– Мам, какая связь?!

– Это ты не видишь связи, а я вижу! Мне сейчас некогда… Свадьбу надо устроить…

Лиза не дослушала, развернулась и вышла из комнаты. Она обиделась на мать – все-таки замужество и беременность не каждый день случаются, а корректура… Корректура, судя по всему, у мамы будет еще не одна.

Свадьбы почти не было – Лиза вдруг заупрямилась и на все предложения родителей отвечала отказом. К тому же она заметила принципиальные расхождения между новоявленными родственниками – ее тесть, страшный демократ и вольнодумец, очень тонко пошутил над светскими амбициями Элалии Павловны. Та растерялась – никто до этого не позволял подобных вещей.

– Кроме разговоров в гостиной, у меня еще много других дел, – отреагировала наконец мать Лизы и кивком указала на полку с книгами. Впрочем, время для меткого ответа было упущено, а позиция родственников ясно обозначилась.

Лиза сочла за благо избежать торжеств, во время которых могли бы случиться интеллигентные, тихие ссоры.

Молодых переселили в квартиру на «Соколе». Причем Элалия Павловна об этом сообщила так:

– Здесь мало места, мне надо работать, Боре – заниматься. Будете хозяйничать там сами.

Лиза хотела поблагодарить мать, но тут вмешался отец:

– Ребята, я рад, что вы свою жизнь начинаете так, самостоятельно. Мы по углам ютились, а вы живите в свое молодое удовольствие.

Лиза поблагодарила отца. Его слова скрасили честный материнский практицизм. Лиза и Андрей переехали, и очень скоро родилась Ксюша. Они учились, работали, воспитывали дочь, и вот через шесть лет благополучно-спокойной жизни развелись.

Лизе очень повезло – у нее был муж, который осознал, что в семейной жизни счастье дороже истины. А потому в их доме никогда не было жарких споров, долгих обид и унижающей подозрительности. Лиза же была покладиста, правда, эту покладистость украшала изюминка вздорности. Она иногда вредничала, вдруг становилась заносчивой, порой командовала Андреем так, что любой другой мужчина на его месте взбунтовался бы. Но Андрей был мудр… и слегка отстранен от действительности. В его жизни была наука, которая отнимала все силы и эмоции. Жену и дочь он любил, тестя безмерно уважал, тещу невольно доводил своим нарочитым пофигизмом.

– Как ты с ним живешь? Ему же все до лампочки, – опускалась до просторечия Элалия Павловна.

– Мам, он просто притворяется. Поверь мне. Ксению он обожает.

Лиза была права – Андрей любил напустить на себя равнодушие, но к жене и дочери относился прекрасно. Впрочем, при всем внимании к домашнему очагу, умом и сердцем Андрей все-таки был в науке.

Иногда Лиза, подогретая матерью, пыталась призвать мужа к эмоциональной активности, но это случалось не очень часто и было не очень серьезно. Лизу вполне устраивала сложившаяся ситуация.

Очень скоро в их семейной жизни наметились две колеи, по которым они и пошли. Причем каждый – по своей. Лиза погрузилась в домашние хлопоты и воспитание дочери, Андрей, помогая по мере сил, большую часть времени пропадал в своей лаборатории. Друзья, которых поначалу было много, потихоньку стали исчезать с домашнего горизонта, Лиза это обстоятельство отметила, но не расстроилась – муж теперь полностью принадлежал ей. Андрея она любила, но эта любовь имела вид несовершенный – какой обычно имеет любовь капризных детей и неопытных женщин. Эта любовь требовала тотальной принадлежности, но не личности, а месту. Лизе было спокойно, когда муж был дома, но что с мужем делать в эти моменты, она не знала, да, собственно, особенно и не задумывалась. Как ей казалось, все было завоевано – и разум, и сердце, и тело. Как мелкий собственник, она с удовлетворением отмечала фигуру мужа в кресле с вечной книжкой в руках и даже не делала попыток вникнуть в его мир. Ее интересовало наличие, а не суть. Поглощенная новым состоянием – жена, мать, хозяйка дома! – она пренебрегла той связью, которая обеспечивает близость мужа и жены. Если бы Лиза была внимательнее, то очень скоро заметила бы, что, обрывая на полуслове его рассказы о работе в лаборатории, она тут же получала улыбчивого, но молчаливого человека, который все реже и реже делился с ней мыслями.

Нет, Лиза не стала клушей. Она не погрязла в пеленках и консервировании огурцов. Она так же была увлечена своей работой и выполняла ее добросовестно. Читала книги, старалась вытаскивать мужа на премьеры, но она ни разу искренне не поинтересовалась тем, как обстоят дела с его кандидатской, не посочувствовала тому, что финансирование его отдела сократилось, не задала ни одного вопроса о его планах. Важная часть жизни Андрея – его научная работа – осталась там, где-то в начале их знакомства, когда о новом человеке интересно что-то узнать, когда для общения нужна информация «с той стороны», когда необходимо понравиться.

– Неужели ты не заметила, что у него роман?! – Подруга Марина всплеснула руками, узнав об их расставании.

– Не заметила. Ну да, он все время по вечерам с кем-то разговаривал. Но речь шла о его делах, о лаборатории, о защите диссертации. Ничего такого, что могло бы насторожить. И отношение ко мне совсем не изменилось, – отвечала Лиза и почти не лукавила.

Их образ жизни никак не изменился, разве что Андрей чаще отлучался в командировки. Но по возвращении был точно такой же, как и обычно, – внимательный, доброжелательный, ласковый. Конечно, если бы Лиза напряглась, она бы вспомнила те самые мелочи, что свидетельствовали о переменах, но ей совершенно не хотелось копаться в прошлом и искать ошибки, которые и привели к этому шагу. Муж больше не делал попыток поговорить о своей работе, пофилософствовать, порассуждать о вещах отвлеченных, не имеющих отношения к повседневной жизни. Сейчас, после ухода Андрея, Лиза могла бы вспомнить все это, но тогда она даже не обратила внимания. Она не обратила внимания на то, что рядом с ней был человек, для которого забота и хлопоты вокруг отлично выглаженной рубашки не так важны, как возможность обсудить исчезновение пяти видов водорослей в дельте Нила. Но Андрей был деликатен, воспитан и имел хороший характер – он не умел ссориться. Когда Лиза совсем «потеряла его из виду», он, не ссорясь и не ругаясь, отдавая должное жене, ушел туда, где его понимали и слушали.

И все же Лиза научилась многому у собственного мужа – сохранять спокойствие, не ссориться по пустякам, а в ситуациях почти безвыходных оставлять «дверь открытой». «Он ушел, но у нас есть Ксюша, а это значит, что навсегда расстаться у нас не получится», – думала Лиза и не верила, что они смогут стать врагами.

Сейчас, сидя напротив Элалии Павловны и давая отчет о том, как уходил Андрей, Лиза вдруг почувствовала раздражение – как это ни странно, никакой вражды к мужу она не чувствовала, и ей очень не хотелось поддаться настроению матери.

– Мам, что тут говорить. Что случилось, то случилось, и случилось на редкость пристойно… – Лиза посмотрела на мать, но та сидела с хмурым лицом.

– Я терпеть не могу болтовню! Пустую. Что такое «пристойно»?! Ребенок будет расти в неполной семье!

– Ну и что?! Она будет общаться с отцом!

– Это не одно и то же!

Лиза внимательно посмотрела на мать и поняла, что именно сейчас они друг друга не услышат.

– Ты возвращайся домой, наводи порядок, а Ксения несколько дней поживет у нас. Мы ей попробуем объяснить происходящее, – железным тоном приказала Элалия Павловна и добавила: – Через неделю у меня музыкальный фестиваль, помогать с ребенком не смогу.

От матери Лиза вышла в полном расстройстве. Оказывается, она даже не осознавала, какую опасность таит в себе обычный развод. Это и «брошенный ребенок», и «отсутствие денег», и «невозможность личной жизни».

Нет, положительно рано радовалась Лиза, когда благодарила небо за то, что развод был скорым и спокойным, без воплей и скандалов. Она рано радовалась, что они с Андреем расстались почти по-дружески – оказывается, последствия все равно плачевные. Просто она это не осознала. А вот мама, человек опытный, раскрыла ей глаза. Лиза невидящим взглядом смотрела на спешащую Тверскую и теперь хотела только одного – оказаться дома и поплакать в подушку. Ведь даже плакать теперь ей не положено – «дочь не должна видеть страдающую мать»! Лиза потопталась на месте, представила себе переполненный вагон метро и решила отправиться домой пешком. «Сумасшедшая!» – откликнулся внутренний голос на это ее решение, но Лиза мысленно заткнула ему рот. Она сейчас вот так и пойдет по Тверской, мимо «Маяковки», до «Белорусской», затем у бывшего Второго часового завода перейдет на другую сторону, пройдет мимо парка на «Динамо», минует Подъездный замок, а там, глядишь, уже и «Аэропорт», от которого до «Сокола» совсем близко. Она пойдет по городу и, постепенно успокаиваясь, придумает, как жить дальше. Тем более что если себя не пугать, то жизнь становится не такой уж и сложной. Лиза застегнула плащ, порадовалась, что на ногах удобные мокасины, и двинулась в путь.

Решение она приняла правильное – где-то между Скаковой аллеей и улицей Марины Расковой Лиза вдруг ощутила легкость в душе и, ни минуты не размышляя, набрала номер бывшего мужа. Тот ответил сразу, и голос его был точно таким же, как вчера, позавчера и третьего дня:

– Привет! Что-то случилось?

Лиза растерялась, а потом неожиданно произнесла:

– Я даже не пойму.

– А ты где? Я сейчас приеду!

– Я на «Динамо».

– А сможешь добраться до Сокола, до пиццерии, куда мы Ксюху водили? Я там буду минут через двадцать.

– Конечно, – ответила Лиза и бросилась к метро. Сердце стучало так, словно она неслась на первое свидание.

В пиццерии было пусто, но уютно. Лиза села за тот же столик, за которым они некоторое время назад праздновали день рождения дочери. Только тогда к тяжелым деревянным стульям были привязаны шарики, а цветной серпантин и смешные гирлянды образовали шатер. Дочь была в полном восторге и от детского меню, и от поздравления толстого шеф-повара в большом белом колпаке.

– Вот и я! – раздалось за ее спиной. Лиза вздрогнула, оглянулась и увидела Андрея.

– Я успела первой! – пошутила она.

– Это потому что на метро ездить удобней, я в пробке застрял.

Она помолчали, перевернули для вида несколько страниц меню и наконец заказали кофе.

– Андрюша, мне страшно. – Лиза пожаловалась бросившему ее мужу, словно он был ее другом или братом.

– Мне тоже не по себе, – кивнул Андрей.

– А тебе-то почему?

– Ну, я тоже лишаюсь всего привычного…

– Всего лишь привычного?

– Нет, конечно, – спокойно ответил бывший муж, а Лиза отметила, что другой на его месте обязательно бы изобразил обиду.

– И что же делать?

– Сейчас пока ничего. Только постараться понять друг друга.

– Я тебя понимаю. Поэтому ничего и не спрашиваю.

– Ты – удивительная, и это не комплимент, это осознание того прошлого, которое связано с тобой.

– Прошлое? – опять не удержалась Лиза.

– Нет, будущее тоже есть, но оно совсем другое. Мне так кажется.

– Какое же?

– Главное, что я хочу тебе сказать, – я буду всегда рядом. В другом качестве, но рядом. В любой момент – набирай мой телефон. То, что это касается и Ксении, я даже и говорить не считаю нужным.

– А как же там? Там – не будут ревновать?

– Это совсем другое. И, надеюсь, там – поймут. Нет – это уже не моя проблема. Лиза, – Андрей взял ее за руку, – я чувствую вину, но я не стараюсь ее загладить этаким благородством. Я просто понимаю, что жить без прошлого невозможно, а потому надо относиться к нему порядочно. Мне это легко, поскольку я поступаю совершенно искренне. Ты – родной для меня человек. А о родных надо заботиться.

– Так странно, но я тоже не могу на тебя злиться…

– Мы хорошо жили. У нас отличная дочь. Почему мы должны стать врагами? Наше прошлое много весит. И, как балласт, его не скинешь.

– Ты звони мне, ладно?

– Обязательно. А завтра даже приеду. Ксюшу повидать.

– Не получится. Она у мамы. Мне дано несколько дней, чтобы навести порядок в доме, в голове и в чувствах. У меня, как мне дали понять, начинается тяжелая жизнь.

– С чего это?

– Разведенная мать…

– И что?

– Сама не знаю…

– Вот именно. Завтра я заберу Ксению, и мы приедем к тебе. Пойдем куда-нибудь…

– Тебе не страшно будет встретиться с бывшей тещей? И потом, ты и вправду так все время будешь вести себя? – задала Лиза наивный вопрос.

– Нет, конечно. Все время так не получится. Ведь я работаю, могу быть занятым, могу заболеть… Все время так не получится, но большую часть – да. Это я могу обещать тебе.

Лиза улыбнулась. У Андрея было изумительное качество – он умел обещать и умел сдерживать свои обещания. Она это знала очень хорошо.

– Проводишь меня?

– Спрашиваешь. До самых дверей. А потом еще позвоню, пожелаю спокойной ночи.

– Жаль, сейчас еще светло…

– Почему – жаль?

– Нимб над твоей головой не виден…

Они оба рассмеялись. Так Лиза окончательно поверила в то, что от нее ушел муж, и так она убедилась в том, что жизни после развода пугаться совершенно не стоит.

Работа у Лизы была нервная. Поликлиническое отделение детской больницы обслуживало население близлежащих районов и оказывало консультационные услуги. В последние годы педиатров не хватало, и подчас один врач работал сразу на нескольких участках. Лиза относилась к этому с пониманием – в конце концов, педиатр – это не стоматолог и не косметолог, чьи услуги не только востребованы, но и хорошо оплачиваются. В педиатрах нуждаются все, но платят им совсем немного, а подработать частной практикой не у всех получается. Вот и Лиза тоже, отработав дежурство и отбегав по вызовам, порой еле держалась на ногах. Правда, в хорошую погоду пройтись по улицам старой Москвы было и приятно, и полезно, но в детском саду ее ждала дочка, а дома – ворох безотлагательной работы. Уставала она сильно, но никому не жаловалась – боялась, что опять начнутся упреки в том, что не пошла заниматься научной работой, что «проворонила» мужа, что «нельзя быть такой безотказной». Лиза действительно охотно подменяла коллег, если те об этом ее просили. Иногда Ксюшу забирали бабушка с дедушкой, в эти «свободные» дни Лиза немного отсыпалась и пыталась впрок наготовить еды – сэкономленное время можно было посвятить дочери. К вечеру такого дня Лиза начинала маяться и звонить матери:

– Ну, я выезжаю за Ксюшей?

На том конце провода слышались веселые голоса деда и внучки, а в трубку строго отвечала Элалия Павловна:

– Ну, что ты будешь выезжать?! Пусть они с дедом сходят еще на Красную площадь, потом мороженого поедят. Кстати, придут Смирнитские, хочу, чтобы Любовь Дмитриевна послушала ее. У ребенка способности к пению.

Лиза пыталась сопротивляться, объяснить, что у нее впереди трудная неделя, времени будет мало и ей лучше сейчас побыть с дочкой, но Элалия Павловна была непреклонна:

– Что она у тебя там будет делать? Ты опять будешь заниматься чем угодно, только не ребенком.

Жизнь Лизы и впрямь стала сложной, но не ужасно-трагичной, как о том предупреждала Элалия Павловна. Бывший муж появлялся часто – он проводил время с дочерью, привозил продукты, иногда оставлял деньги Лизе. На развод они не подавали, словно молча сговорились обойти этот непростой юридический шаг. Элалия Павловна несколько раз спрашивала дочь:

– Я что-то не пойму, уйти – ушел, а довести дело до конца – не хочет?! Боится, что ли?!

– Чего же он может бояться? – удивлялась Лиза.

– Ну, как! Не придется ко двору на новом месте – вернется к тебе. Как на запасной аэродром.

– Ой, мам! – отмахивалась Лиза, а сама потом представляла себе, как Андрей возвращается к ней с сумками, она его долго не пускает, потом ставит условия, а потом, выдержав нужную паузу, объясняется с ним и все прощает. Потом… Дальше Лиза уже не мечтала, поскольку боялась, что мечты заведут слишком далеко. Официального развода Лиза опасалась больше всего. Пока они просто разъехались, и при этом довольно цивилизованно, жила надежда, что совершенные ошибки могут быть исправлены.

– В этих вопросах нужна определенность.

Ты очень скоро это поймешь. Не позволяй себе морочить голову. Ушел, значит – все! – сердилась Элалия Павловна. Лиза отмалчивалась и каждый раз вздрагивала, когда звонил Андрей. Ей все казалось, что этот самый момент настал и официальный развод неизбежен. Но бывший муж молчал.

Любое расставание, особенно развод – это прежде всего вынужденная праздность одиночества. Только что твоя жизнь состояла из работы, воспитания ребенка, домашних дел. Последние были многообразны, тяжелы и иногда бесполезны. Без них запросто можно было прожить. Твой муж не любил пироги с капустой.

– Ну, съешь хоть кусочек, – приставала ты к нему, уставив все кухонные плоскости тарелками с румяной выпечкой. Приставала, впрочем, не очень настойчиво. Главное, ради чего это все было затеяно, уже свершилось – ты доказала, что ты – отличная хозяйка. Ты упрямо пекла их, потому что тебе нравился процесс, тебе хотелось отвлечься, самоутвердиться, потому что твоя подруга позавчера пекла точно такие, но у тебя они «все равно получаются лучше», и, в конце концов, ты сама их любила и даже съела половинку пирожка. Много нельзя, диета все-таки! Тогда какого черта ты навела огромную кастрюлю квашни?! Ради кого и ради чего?! А так просто! Ты же все-таки замужняя женщина! С уходом мужа все эти «ритуальные танцы» потеряли смысл. И появилось время. Время, которое принадлежало теперь только тебе, а тот, второй, что был рядом с тобой или маячил где-то на периферии семейной географии, даже символически с тобой его не разделит. Время и душевная праздность – вот самое страшное последствие расставания.

В этой новой жизни Лизу спасала рутина – все те каждодневные дела, которые отнимали уйму времени и сил, точно так же заполняли ее сутки. Бесполезные пироги, пересадка комнатных растений, новые занавески – в этом не было особой необходимости, но она все это делала, не задаваясь вредными вопросами. «Я это делала раньше – я это буду делать и теперь! В моей жизни ничего не поменялось!» – эту фразу Лиза Чердынцева могла бы выбить на своем гербе.

Привычные дела и чувство долга не позволяли ей долго думать о происшедшем и уж очень сильно себя пожалеть. «Все так же, только меньше белья загружаю в стиральную машину и пользуюсь кастрюлями меньшего объема!» – шутила про себя Лиза. Каждое утро она отводила Ксюшу в садик, который находился на полпути к метро, затем доезжала до «Маяковки» и оттуда пешком шла на работу. Там, в глубине, стоял кирпичный двухэтажный корпус детской поликлиники. На вызовы Лиза любила ходить в первой половине дня – когда не было еще усталости, с двух часов она вела прием больных в своем кабинете.

За все это время она ни разу не попыталась выяснить отношения с Андреем. Он звонил, она иногда звонила. Они говорили о дочери, строили планы, немного интересовались делами друг друга. Эти разговоры были частыми, долгими и даже немного странными для расставшихся супругов. В этих разговорах не было обид, намеков, ехидной многозначительности, – всего того, от чего не могут отказаться брошенные женщины. Вряд ли мужчины способны в полной мере это оценить, но почувствовать благодарность они могут. В отношении Андрея к бывшей жене появилась трогательная забота.

В поликлинике Лиза особенно много не общалась. В женском коллективе были популярны разговоры про мужей – вечные жалобы на их лень, необязательность и непостоянство. Лизе все время казалось, что она находится в секте мужененавистниц. «Зачем только они замуж выходили! – удивлялась она про себя. – Меня мой Андрей никогда не раздражал. Я всегда была всем довольна!» В этих ее воспоминаниях о совместной жизни практически не было преувеличения – она никогда не «пилила» мужа, никогда не обсуждала его с подругами и всегда старалась оправдать.

Ее день заканчивался иногда в девять часов – в восемь вечера она еще принимала пациентов. В такие дни дочка, если не находилась у бабушки с дедушкой, дожидалась ее у соседки. Соседка была хорошая, спокойная, к тому же давно заметившая, что Андрей почти не появляется дома.

– Не торопись, я ее и покормлю, и книжки мы с ней почитаем, – успокаивала соседка Лизу. Та благодарила, но успокаивалась только тогда, когда закрывала за собой дверь и оказывалась с дочкой в своем доме. В эти минуты мир приобретал очертания, границы, наполнялся теплом. Им было хорошо вдвоем – в этом уютном пространстве, и казалось, что ничего страшного не случилось и не случится.

На работе о ее семейных неурядицах никто не знал – только когда заведующая отделением из лучших побуждений не поставила ее в график дежурств, Лизе пришлось объясниться.

– Я буду дежурить. Деньги сейчас не помешают. У меня сложная ситуация.

– У вас же дочь маленькая…

– Да, и все-таки мне дежурства нужны…

– Дома проблемы?

– Да.

Этот односложный ответ удовлетворил старую тетку в белом халате, и она включила Лизу в список. Когда Чердынцева уже выходила из кабинета, заведующая произнесла:

– Вам бы организационной работой заниматься, у вас просто талант все успевать и совмещать!

Лиза удивленно посмотрела на заведующую.

– Знаю, знаю… Я знаю все. В том числе и от благодарных пациентов. То есть от их родителей.

Лиза вышла из кабинета с улыбкой. С момента ухода мужа впервые ее похвалили. Пусть за то, что она и так обязана делать. Но похвала была уместная – Лизе покоя не давало чувство вины – мол, такая растяпа, что даже муж сбежал, но продолжает опекать. В Лизином сознании поменялись местами причины и следствия, а все незначительные повседневные промахи вдруг превратились в повод для самобичевания.

Тот самый день начался так, как иногда начинаются несчастливые дни – с дурного утреннего настроения, капризов ребенка, небольшого опоздания на работу. Когда Лиза влетела в кабинет, отряхивая с зонта дождевые капли, там уже сидела раздраженная женщина с ребенком, а медсестра Валя тянула время, делая вид, что ищет медкарту. Надо было как-то оправдать ожидание посетителей.

– Извините, транспорт, – выпалила Лиза и, вымыв руки, уселась за стол. – Итак, у нас сегодня должны быть готовы анализы…

У Лизы была отличная память, а еще она знала, что результаты лабораторных исследований – это слабое место консультативной поликлиники. Вот и сейчас:

– Елизавета Петровна, вот насчет анализов… – Валя выразительно посмотрела на нее. Лиза очень правильно оценила этот взгляд – медсестра давала понять, что к анализам этих пациентов даже и не приступали.

– Так они и не могут быть готовы! Нам отказали. Сказали, чтобы мы явились только через две недели, – возмутилась мама ребенка.

– Да, да! Мы знаем, что есть проблема – все анализы делаются в общей больничной лаборатории. А там приоритет у госпитализированных детей.

– И что же делать?! Вы же знаете – нам надо возвращаться домой, а на консультации уролога еще не были! Мы же не можем ждать бесконечно.

Пациенты были из Твери.

Лиза все отлично знала – было подозрение, что у девочки пиелонефрит. Требовалась госпитализация, но для это надо было пройти амбулаторное обследование, куда входил большой список анализов. Подобная ситуация повторялась по нескольку раз в месяц, и Лиза, на которую в первую очередь обрушивался и гнев, и отчаяние родителей, только разводила руками. Она не могла, не имела права отправить этих людей на платные исследования в коммерческие учреждения.

– Послушайте, я с вашим вопросом схожу к заведующей. Я вам обещаю. Если хотите, то прямо сейчас, а вы подождете меня в коридоре. Я попробую с ней поговорить, может, вне очереди сделают…

– Да, я хочу. Я буду ждать, только сделайте что-нибудь.

Лиза собрала в охапку бумаги, и они направились к заведующей.

– Людмила Ивановна, у нас все та же проблема. Но у девочки, похоже, пиелонефрит. Направление на анализы выданы, но вызовут их только недели через две. Им придется опять приезжать. Они – не москвичи.

– Елизавета Петровна, успокойтесь.

– Вам легко говорить, а я постоянно вижу этих людей. Я их понимаю: представляете, сколько стоят платные анализы. А им их надо сделать не меньше восьми.

– Я все знаю не хуже вас, но что делать, если мы вынуждены пользоваться больничной лабораторией! Что мы можем поделать?!

– Я не знаю. – Лиза развела руками. – Но, в конце концов, надо поставить вопрос о том, чтобы нам позволили оборудовать свою. Если мы будем молчать, то вопрос не решится никогда!

– А кто вам сказал, уважаемая Елизавета Петровна, что мы молчим? Я, к вашему сведению, уже пять писем написала на имя коммерческого директора.

– А почему коммерческого?

– Потому что это самый короткий путь – ведь у нас в консультативном отделении есть платные пациенты. Значит, мы тоже зарабатываем деньги. Следовательно, можем просить их на наше же развитие.

– Да, но тогда и анализы у нас, возможно, будут платными. Если так рассуждать.

– Думаю, логичнее было бы сделать квоту на платные. Чтобы вернуть затраты и что-то зарабатывать. Но в основном делать лабораторные исследования бесплатно.

– И что вам отвечают?

– Почти ничего, пока только невнятные обещания.

– Но что-то же делать надо!

– Что?

– Можно привлечь спонсоров. Среди наших пациентов есть люди солидные.

– Надо прежде всего знать смету. А ее не спешат сделать в нашем коммерческом отделе.

– Я вас поняла. Но можно все-таки с этой девочкой решить вопрос?

– Давайте ее карту.

Лиза положила на стол заведующей поликлиники бумаги.

– Спасибо. И все же, Людмила Ивановна, может быть, еще раз к коммерческому обратиться?

– Не знаю…

В этот вечер Лиза позвонила бывшей однокурснице, которая когда-то работала в лаборатории. После приветствий и неизбежных «Сто лет не виделись!» и «Как ты?» Лиза приступила к самому главному:

– Ты ведь когда-то занималась организацией лаборатории? Подскажи, как это делается?

– Что именно тебя интересует?

– Сколько это стоит? Не шикарную организовать, а стандартную, для обычного набора исследований.

– Ну, я занималась этим давно, тогда и оборудование было другое. И цены другие.

– И все же? Хоть какие-то общие параметры, общие требования есть же? Понимаешь, нам позарез нужна такая, но коммерческий тянет. А люди-то к нам идут, иногда срочно надо получить исследования, а приходится ждать.

– А платно?

– Сама знаешь, кто к нам иногда приезжает. И потом, иногда общим анализом крови ограничиться нельзя.

– Да, знаю…

Подруга задумалась, а потом произнесла:

– Дай мне время до завтра, до вечера. Я тут одному человеку позвоню, если он в Москве, то поможет, даже будет рад, что к нему обратились. Если же его в Москве нет, то придется повременить. Он уезжает надолго…

– Ира, пожалуйста, сделай что-нибудь! Я буду ждать твоего звонка…

– Хорошо.

Лиза положила трубку. В кресле было удобно, уютно. Мягкий желтый свет делал комнату меньше, а потолок ниже. Казалось, Лиза находилась в маленькой золоченой табакерке – золотистые шторы, такие же, только матовые обои, светло-коричневый плед, упавший на пол, – все было теплое, согревающее. Из соседней комнаты доносился голос дочери – она воспитывала кукол.

«И чем же плоха такая жизнь?! И чем плох развод?! Я сижу в чистой квартире, у меня порядок на кухне, я не мечусь как угорелая между холодильником и плитой, ожидая голодного мужа. Нам с Ксенией хорошо». Лиза мысленно перебирала короткие фразы, словно отщелкивала бусинами четок. Она, конечно, знала, чем плохо – плохо, что не с кем обменяться вечером новостями, не с кем допоздна пить чай на кухне, не с кем лечь в постель, не к кому притулиться, прижаться и, тихо вздохнув, окунуться в ласковый сон. Лиза знала, что «плохое» потихоньку подбирается к ней, заслоняя «интеллигентный» разъезд и сохраненные дружеские отношения. На жизненных весах постепенно оказывалось личное одиночество, и оно становилось все более тяжелым.

Ира позвонила на следующий вечер.

– Лиза, пиши телефон и адрес! – Однокурсница скороговоркой продиктовала информацию, из которой было понятно, что все данные можно получить у какого-то господина Бойко. Звали его Тихон.

– А у него отчество есть? – перебила подругу Лиза.

– Наверное, есть, – на секунду опешила Ира. – Ну, конечно, есть, просто для меня он – Тихон. Отца его звали, если мне не изменяет память, Михаил Тихонович. Значит, Тихон Михайлович!

– Какие имена…

– Ну да, у них это наблюдалось. Брат, младший, вообще Клим.

– О господи! И как мальчик с этим жил?

– Нормально. А что? Клим Бойко. Звучит даже.

– Слушай, Ира, а почему он заинтересован в решении этого вопроса. И почему он мне обязательно поможет?

– Я не сказала – «обязательно поможет»! Я сказала, что он будет рад помочь. Чердынцева, ты настырна и упряма, а потому приложи все усилия, и результат, может, будет положительный. Этот самый Тихон – владелец фирмы, которая готовыми комплексами поставляет медицинское оборудование. Вот так все просто. Ты, со своей лабораторией, выгодный клиент. Он тебе и смету даст, ну, с учетом его коммерческих интересов. Кстати, не ищи там дешевое оборудование. Но можешь намекнуть на ограниченность бюджета. Он войдет в положение.

– Спасибо тебе, Ирка! Попробуем пробить наш коммерческий отдел.

– Пробуй. Игра стоит свеч.

Господину Бойко Лиза позвонила по дороге к метро.

– Здравствуйте, к вам можно приехать – переговорить?

– Доброе утро, можно, конечно. – Голос на том конце провода был приятен, хотя в первые минуты господин Бойко явно не понимал, с кем разговаривает. Только после того, как Лиза произнесла фамилию Иры, собеседник радостно отликнулся:

– Да, да, она меня предупредила. Как вам удобно будет – встретиться у нас, в офисе, или мне к вам приехать?

«Ого! Как там Ирка сказала: «Ты – выгодный клиент!» – подумала про себя Лиза и уже было хотела спросить адрес, как вдруг сообразила, что у нее не самый приличный вид для подобных встреч.

– Простите, Тихон Михайлович, а можно мне завтра к вам приехать? Сегодня много больных на приеме, мне будет сложно отлучиться. А в поликлинике не очень удобно разговаривать.

– О, я вас понимаю! – На том конце провода с чувством вздохнули. – Конечно, как вам будет удобно. Завтра так завтра. Жду вашего звонка.

– Спасибо, договорились. – Лиза спрятала телефон в сумку. «Да, конечно, хорошо бы по горячим следам, сегодня, но…» Она посмотрела на свои ноги. Для осеннего сухого, но прохладного дня Лиза была одета слишком легко. Свои единственные приличные осенние сапоги она, получив зарплату, наконец отнесла в ремонт. Ходить в них было уже совершенно невозможно – вместо каблуков были покосившиеся столбики. Новые сапоги Лиза купить не могла – дочери нужен был комбинезон, зимняя обувь. Еще надо было заплатить логопеду: в последний год перед школой приходилось посещать занятия – дочь не выговаривала три звука. Хорошо, что врач была знакомая, деньги брала символические, но Лиза и так уже ей задолжала.

Вообще, финансовое положение брошенной женщины с ребенком было тяжелое, но не трагичное. На необходимые продукты, транспорт, коммунальные услуги денег хватало. Хватало на всякие платные занятия Ксюши, но вот на некоторую роскошь денег уже не было. Красивые сапоги, итальянская курточка, которую продавала знакомая в поликлинике, шерстяное платье – все эти покупки, такие обычные в прошлые годы, сейчас были не по карману. Все-таки Лиза с дочкой жили на одну зарплату. Андрей деньгами помогал, но Лиза боялась их трогать. Теперь, когда она все яснее представляла, что такое одиночество, первым ее желанием было накопить. Накопить на тот случай, если в их с Ксюшей жизни случится непредвиденное. Кстати, из всего, что в качестве устрашения было перечислено Элалией Павловной, именно этот страх, страх форсмажора, страх несчастного случая, был самый мучительный. «А вдруг я заболею! Что станет с Ксенией?» – спрашивала Лиза иногда себя, и хотя отлично понимала, что и родители, и Андрей, и даже брат Борька – все близкие ей люди выручат, поддержат, «подхватят» дочку, все равно боялась. Именно поэтому все деньги, которые давал ей Андрей, она аккуратно берегла и ни при каких обстоятельствах не тратила. Так и с этими злополучными сапогами. «Придется завтра поехать в старых. Ничего, не свидание!» – успокоила себя Лиза, но настроение было слегка подпорчено. Благородное дело хотелось делать в элегантном костюме.

На следующий день Лиза, поменявшаяся дежурством, с самого раннего утра вертелась перед зеркалом. Старые сапоги были отлично начищены и выглядели вполне прилично. Строгий классический костюм, который висел в шкафу года три, Лиза отвергла с самого начала. «Старая дева! Мышь. Пыльная и скучная. Зануда. Тоска», – сказала она, глядя на свое отражение. К тому же лацканы пиджака от долгого висения на плечиках несколько изогнулись и стали похожи на острые уши. «И что же надеть?» Лиза вдруг поняла, что не готова к публичной жизни. Ее скудный гардероб был добротен, скромен, но обновлялся достаточно давно. На работе все было скрыто под белым халатом, дома и на прогулке с ребенком она обходилась джинсами, футболками и толстовками. «Господи, да как же я ходила во всем этом?! – Лиза в отчаянии заглянула в шкаф. – Может, поэтому Андрей и ушел? Я же за собой совершенно не следила!» Она вытащила еще одно старое платье, с минуту его разглядывала, а потом, взглянув на часы, махнула рукой и стала одеваться. «В конце концов, я по делу еду. А вечером надо будет внимательно разобрать гардероб. Старье выкинуть и подумать, что купить. Чтобы на все случаи жизни было… Вот только купить смогу не скоро». Лиза слегка подкрасила глаза и посмотрела на себя в зеркало. В зеркале отражалась высокая молодая женщина, которая старательно втягивала живот – трикотажное платье облегало фигуру. «О боже!» – пробормотала Лиза, накинула плащ и выскочила из дома.

Представительство известной фирмы, которая занималась поставками медицинского оборудования, находилось в высоченном здании, облицованном тонированным стеклом. Внизу милая девушка поинтересовалась у Лизы, куда она идет, посмотрела какие-то бумаги и выдала пропуск, который посоветовала пристегнуть к одежде или сумке.

– Вам на восемнадцатый этаж.

Лиза миновала турникет и подошла к лифтам – огромные и бесшумные, они открывали свои вертикальные пасти, впуская и выпуская стаи оживленных и очень уверенных в себе людей. Девушки были на высоких каблуках, в дорогих костюмах, мужчины имели вид исключительно элегантный и деловой. Лиза оробела – свой светлый плащ снимать ей совершенно не хотелось. Трикотажное платье цвета бордо, в маленьких катышках, сейчас показалось ей просто убийственно бедным и пошлым.

– Вы восемнадцатый нажимали? – Кто-то в лифте обратился к ней.

– Да, спасибо. – Лиза вышла из лифта и очутилась в просторной приемной.

– Слушаю вас. – Девушка за высоким секретарским столом приветливо улыбнулась.

– Я договаривалась с Тихоном Михайловичем.

– Ах, так вы Чердынцева?! – Девушка подскочила так, что кресло на колесикам отъехало в сторону. – Вас ждут! Давайте я вам помогу раздеться.

– Нет, спасибо, я думаю, ненадолго… – Лиза попыталась плотнее запахнуть плащ.

– Что вы – у нас так тепло! Вам будет неудобно. – Девушка уже держала наготове плечики, и Лизе ничего не оставалось, как раздеться. Если секретарь и обратила внимание на платье цвета бордо, то виду не подала. Лиза же, пытаясь принять независимый вид, оглянулась по сторонам.

– Пойдемте, вас ждут в переговорной. – Девушка показала рукой в сторону большой стеклянной двери.

Лиза поспешила за секретарем.

Переговоры имеют неожиданный успех в том случае, если одна из сторон внезапно проникнется жалостью к другой. Мужчина, который встретил Лизу в переговорной, совершенно не заметил тесного старого платья, не разглядел чуть разношенные сапоги и даже не обратил внимания на то, что посетительница старается засунуть свою сумку куда-то под стол. (Лизе только здесь бросились в глаза «каляки-маляки», которые шариковой ручкой нарисовала дочь на светло-коричневой коже.) Как мужчина, он не заметил многоговорящих деталей, но ощутил скованность и робость посетительницы. И ему стало ее жаль.

– Послушайте, Елизавета Петровна, давайте попросим сварить нам кофе, а сами потихоньку разберемся в вашей проблеме.

– Давайте, – кивнула Лиза.

– Вот и отлично. Значит, вам нужна лаборатория?

– Она нужна консультационной поликлинике… Понимаете, мы относимся к детской больнице и всю диагностику, кроме первичной врачебной, проводим на ее базе. Но анализы – это и первейшее средство при постановке диагноза, и для профилактики многих заболеваний тоже вещь необходимая. А у нас получается, что наши пациенты должны ждать своей очереди в больничной лаборатории, а там, как известно, приоритет у госпитализированных детей. Но это и понятно, – Лиза, вдруг почувствовав себя свободно, четко изложила проблему.

– Понимаю, – собеседник кивнул головой.

– Мы пытались, вернее, наша заведующая написала несколько писем, даже разговаривать ходила, но как-то с места дело не сдвинулось. Хотя для больницы оно тоже может быть выгодным – мы же сможем делать и платные исследования.

– Очень часто в таких случаях все платными и заканчивается, – заметил Бойко.

– Да, знаю, но можно постараться проследить за этим. Во всяком случае, пока лаборатории нет, и опасаться нечего, только того, что бедные дети ждут простейших анализов неделями.

– Да, задача. – Тихон Бойко покачал головой. В глубине души уже шевелилось разочарование. Крупным заказом здесь не пахнет, но и оставлять так дело нельзя. В конце концов, и небольшие клиенты нужны. А потом эта женщина явно беспокоится о деле.

– Скажите, а у вас коммерческим директором не Калюжный ли Леонид Степанович?

– Он самый. Но я к нему не вхожа. Наша заведующая принимает огонь на себя. А мы все больше от пациентов отбиваемся.

– Так. Я понял. У меня есть предложение.

Я в течение нескольких дней составлю две сметы. Одну побольше, другую поменьше. Чтобы был выбор у вашего коммерческого. Все данные заблаговременно я перешлю вам на имейл. Вы мне его дадите. Вы сами должны будете сделать расчет исходя из моих данных. Основные параметры – расходы на закупку, монтаж оборудования, коммерческая выгода. Отдельной графой – бесплатные исследования. Чтобы было понятно – зачем, с точки зрения экономики, мы это все городим. С точки зрения клятвы Гиппократа, это и так понятно. Договорились?

– Договорились, – кивнула Лиза, хотя даже не представляла, как это она все сделает. Ничего сложнее калькуляции домашних расходов она не составляла. – Да, я обязательно это сделаю, – еще раз подтвердила она. – Вот моя почта. Я буду ждать от вас информации.

– Отлично. Когда будет все готово, мы с вами встретимся у вашего Калюжного.

– Он меня слушать не будет, – рассмеялась Лиза.

– Будет. Это я вам обещаю. А со своей заведующей вы как-нибудь договоритесь. Чтобы она вас не ревновала.

– Она – не будет, она его тоже боится!

– И зря. К нему надо подход найти. Чем и займемся с вами на следующей неделе.

– Спасибо вам. – Лиза встала.

– Это вам спасибо. Вы ввязываетесь в борьбу, не имея никаких личных интересов, кроме профессиональной добросовестности.

– Ну, это вы уже слишком. Просто так будет удобней работать. И мне в том числе.

– Ну, можно и так сказать.

Лиза поднялась, подхватила свою сумку и неожиданно рассмеялась:

– Вот полюбуйтесь, что делает моя дочь с хорошими вещами. – Она указала на испачканную сумку. – И я заметила это только здесь, в вашей приемной.

– Я таким вещам совсем не удивляюсь. Моя дочь упрямо раскрашивала мои галстуки акварельными красками. Я только понять не мог, зачем? Они и так яркие.

– Акварель хорошо смывается содовым раствором, – со знанием дела заметила Лиза.

– Да? Жаль, не знал раньше. А так половину пришлось на помойку снести.

Лиза улыбнулась. В этот самый момент в переговорной вдруг опять появилось напряжение. Словно ее провожают, а она не уходит, и хозяин не знает, что бы сказать еще. Чтобы было понятно, что разговор окончен.

– Ой, я вас своими советами отвлекаю. – Лиза махнула рукой и вышла в приемную. Тихон Бойко поспешил за ней.

– Давайте я вам помогу. – Он подхватил плащ, помог ей надеть его и расплылся в улыбке.

В лифте, который бесшумно кинулся вниз, Лиза перевела дух. Напряжение, которое ее держало в узде, отступило, и теперь она анализировала только что закончившийся разговор. «Рассказала я все точно. Вела себя спокойно. Ничего не преувеличила, даже подчеркнула, что главная здесь не я, а заведующая!» Лиза очень была щепетильна в вопросах субординации. Она не помнила, как вышла из этого огромного здания, как шла по широкому проспекту. Энергия успешно проведенной встречи, которая пришла на смену стеснительности и сомнениям, придала ей силы. Лиза только удивлялась, что, проработав столько времени с людьми, не приобрела уверенности. «Да, но что я буду делать с этим самым расчетом?! Господи, надо было признаться, что я никогда не занималась ничем подобным! Ладно, получу от него информацию, тогда и буду беспокоиться», – успокоила она себя.

Приехав в поликлинику, Лиза поспешила к заведующей.

– Людмила Ивановна! Я кое-что узнала. Вернее, встречалась с человеком, который может нам оборудовать лабораторию. Это очень известная немецкая фирма. Они имеют представительство в Москве. Вот там я и была сегодня.

Людмила Ивановна посмотрела на нее с усмешкой:

– Елизавета Петровна, еще есть швейцарцы, поляки и китайцы. Которые поставляют точно такое же оборудование и производят его монтаж. А можно купить по отдельности. Но там надо считать, что выгоднее. Голубчик, вы не понимаете, дело не в том, что некому нам поставить оборудование, а в том, что нет денег и разрешения на эту деятельность. Через голову администрации мы не перескочим.

– Я знаю, но я была у человека, который утверждает, что в конце концов Калюжный согласится. Он сам устроит этот разговор. А пока надо ждать от него смету. И свою подготовить.

– Вы что, смеетесь?! – Людмила Ивановна возмущенно посмотрела на Лизу. – Где мы экономиста найдем, который выполнит всю эту работу?!

– Думаю, экономист там не нужен. Там нужны исходные цифры, немного смекалки, калькулятор и белая бумага, чтобы это все красиво распечатать. Как меня сегодня заверили, ничего сложного.

– Вот и займитесь, раз ничего сложного. Только в свободное от работы время, а то сегодня Васильчикова за вас работала полдня.

– Я знаю, мы с ней договорились. А завтра я пойду по ее вызовам.

– Ну да. – В голосе премудрой заведующей послышалась ирония. – Лиза, я вас очень хорошо понимаю, но имейте в виду, что иногда такой энтузиазм ничем не заканчивается и никак не вознаграждается. Просто чтобы потом не было разочарования, усталости и неожиданных выводов, что все бессмысленно.

– Я знаю об этом, Людмила Ивановна. Но, мне кажется, что задача не самая сложная. Ну, не получится, хоть будем понимать, что сделали все возможное.

– Как знаете. К этому Калюжному пойдете сами. Я прикрою, если что, и дам объяснение, почему именно вы занимаетесь у нас этим вопросом.

– Хорошо. – Лиза была удивлена тем, как гладко решился вопрос с субординацией.

– Вот и отлично! Теперь идите, пообедайте.

– Мама, как у тебя со временем?! Можно ли Ксюшу к тебе на пару дней? – Лиза звонила Элалии Павловне.

– У меня нет времени. И никогда его не было. Я очень занятой человек.

– Мам, знаю, но речь идет о ближайших днях, а не вообще. – Лиза была терпелива.

– Не могу сказать.

– Хорошо, я поняла.

– Боюсь, ничего ты не поняла! Ты привыкла работать от и до! У меня ненормированный рабочий день. Лекции каждый день, потом у меня будет съемка на телевидении. Я должна подготовиться. И отдохнуть, чтобы выглядеть нормально.

– Мам, поздравляю тебя со съемкой. Какой канал приглашает?

– Поздравить можно. Только никто не спросит, откуда я силы беру, – все забывают, что Борис тоже требует внимания.

– Так пусть отселится! Не вечно же под боком у мамы жить.

– Не вечно, но пусть пока живет.

– Тогда не жалуйся, мам. – Лиза чувствовала раздражение. Разговор с матерью привычно перерастал в перепалку. Причем пустую, бессмысленную. Из которой очередной раз можно было только почерпнуть информацию, о том, что самый работящий человек в семье Чердынцевых – Элалия Павловна. Лиза раздражалась еще и оттого, что про очевидные заслуги отца как бы забывали – вроде как и не он лауреат высокой государственной награды, и не благодаря ему у семьи есть огромная дача в престижном месте, и не Петр Васильевич принимал участие во всех крупных международных конференциях, посвященных проблемам космоса. Сейчас, когда секретность с оборонного предприятия, где он работал, сняли и он спокойно трудился преподавателем в МФТИ, в семье он стал «числиться» обычным «учителем».

– Я тебе, Петя, завидую! – любила повторять Элалия Павловна мужу. – Свои лекции отчитал – и домой на диван. Или к телевизору. Я же как белка в колесе. И преподавание, и книги, и учебники, и телевидение.

Петр Васильевич не обижался, только разводил руками:

– Дорогая, ну, за тобой мне не угнаться!

Элалия Павловна удовлетворенно кивала, но соглашательская позиция мужа ее только раззадоривала, а потому она продолжала:

– Почему вы, мужчины, довольствуетесь малым?

– Мама, ведь предприятие отца закрыли. Он же не может там оставаться работать!

– Так открыли другие учреждения этой направленности. Туда надо было попробовать устроиться! Оправдание собственной лени найти можно всегда.

Если Лиза слышала подобные речи, она всегда заступалась за отца, чем вызывала раздражение матери:

– Ты вся в него. Тебе надо было остановиться на самом легком и примитивном – «от и до» в кабинете.

– Ну, детей лечить тоже кто-то должен. И потом, я рада, что характером в отца, – огрызалась Лиза.

Но все эти пикировки стали уже привычными и даже особо не портили отношения между родными, исключая ситуаций вроде сегодняшней. Лиза никак не могла взять в толк, почему в ответ на ту или иную просьбу мать не может просто спокойно отказать. Зачем надо простейший диалог превращать во вздорный спор, с переходом на личности.

– Мама, я поняла, ты занята. Все, пока! – Лиза положила трубку. «В конце концов, уложу дочку спать и засяду за эти расчеты». Она собрала сумку, сняла халат, устало посмотрела в окно. Недалеко был зоопарк, место, куда они с Андреем любили водить дочь. Впрочем, к животным у Ксюши особого любопытства не было, все окружающее она воспринимала как антураж веселого времяпрепровождения с родителями. Лиза вздохнула, вспоминая, как Андрей с дочкой ели бублики – по очереди надкусывая с разных сторон. «Ну, она-то в чем виновата?!» – неожиданно подумала Лиза, и впервые за все это время развод предстал перед ней таким, каким видели его ее родители. Он предстал ударом и предательством по отношению к дочери. «Как удобно – вежливо расстаться, спокойно разговаривать, приезжать в дом, который покинул как ни в чем не бывало. Сдается мне, что быть интеллигентным, выдержанным и вежливым человеком – очень удобно. И практично!» Лиза с грохотом захлопнула дверь кабинета и повернула ключ.

На улице были уже сумерки. Она нащупала единый проездной в кармане, проверила, закрыта ли сумка, и в этот момент раздался телефонный звонок. «Это мама», – подумала Лиза и не ошиблась.

– Отец выехал к тебе за Ксенией. Только учти, на два дня, не больше. – Мамин голос был так же строг. – Уж не знаю, для чего там они тебе нужны.

Лиза съязвила:

– Для секса, мама, для секса.

В доме Чердынцевых можно было говорить о любви, но о сексе предпочитали помалкивать. Эта сторона жизни считалась, по разумению Элалии Павловны, чем-то зыбким, спорным и не совсем приличным. Когда Лиза пошла в медицинский, ей пришлось учебники по анатомии прятать в стол. Мама раздражалась от одного вида голого тела. Сейчас Лиза не удержалась от язвительности, поскольку уже смирилась с тем, что придется работать ночью, когда заснет дочь, и с тем, что мама ничего просто так, со словами одобрения, не сделает.

– Мама, зря он выехал. Мне уже помощь не нужна. Я все уже устроила.

– Что значит – зря?! Ты соображаешь, он по самым пробкам поехал…

– А зачем, если только час назад ты сказала, что тебе некогда заниматься Ксенией?!

– Ну, не могу же я допустить, чтобы ребенок оказался в компании…

– Мам, разговор закончен. Ксения будет дома, а я сейчас позвоню папе. Ты должна была сначала позвонить мне.

– Что же у тебя за характер?! Все назло делать!

– Это у меня – характер?! – Лиза просто задохнулась. Она получила отказ, выслушала нравоучение, решила, что справится сама. А теперь еще и виновата.

Добравшись до дома, она увидела отца. Петр Васильевич, забрав внучку из садика, сидел с Ксюшей в сквере.

– Пап, можно не забирать Ксюшу, я справлюсь. Мне надо поработать, а я никогда такого еще не делала. Завтра же дежурство опять.

– Ничего, я побуду с ней. У меня почти нет лекций.

– Но мама сказала…

– Ты же знаешь маму.

– Знаю. – Лиза поднялась на цыпочки и поцеловала отца. – Спасибо.

– Не за что. Будем тебе звонить.

Когда машина отъехала, опять раздался телефонный звонок. «Господи, это наверняка опять мама!» Лиза, не глядя, нажала кнопку и раздраженно ответила:

– Мама, они уже уехали. Но никакой необходимости в этом не было. Я все отлично бы устроила…

– Гм, извините, Елизавета Петровна, это – Тихон Михайлович. Я вам отправил два документа. Посмотрите их и сделайте свой по образу и подобию. Но цифры возьмите из прайс-листа. Он будет в отдельном письме. Как все сделаете – звоните, и встречаемся у Калюжного. И запомните – ваш документ должен быть коротким!

– Господи, извините! У меня сегодня день семейных неувязок. Я вас поняла, спасибо, сегодня-завтра все посчитаю. Но насколько лаконичным должен быть мой документ?

– Настолько, чтобы я смог заставить Калюжного просмотреть его при мне. Это самый главный момент!

– Я поняла и постараюсь.

– Вот и отлично. До связи.

Тихон Михайлович бархатно рассмеялся в трубку, и потом послышались гудки.

Глава 2

Когда Лиза распечатала все документы, то получилась солидная папка. Устроившись за письменным столом, она аккуратно разложила все по стопочкам и принялась изучать. Цифр было много, названий тоже, описание оборудования занимало около двадцати страниц. Лиза прилежно все прочитала, на отдельном листе делая пометки. В самую последнюю очередь она приступила к изучению сметы, которую прислал Бойко. Документ был составлен просто, так чтобы потенциальный покупатель не раздражался от множества ненужных цифр и названий. «Молодец! Даже я, которая почти ничего в этом не понимаю, разобралась», – одобрительно подумала Лиза. Затем она посмотрела вторую смету, которая описывала лабораторию более мощную и многофункциональную, но пришла выводу, что господина Калюжного не стоит пугать такими затратами. «Мы можем обойтись и минимумом», – подумала Лиза, вернувшись к первому варианту. Теперь, когда она вошла в курс дела, когда все эти стопки бумаг перестали ее пугать, можно было попробовать составить документ «с человеческим лицом», как она про себя его назвала. Лиза прекрасно понимала, что, заявись она в кабинет Калюжного со всеми этими цифрами, в лучшем случае получит односложный отказ. В худшем – навлечет гнев администрации на все консультативное отделение, и к тому же доброхоты не преминут высказать мысль о материальной заинтересованности активистов. Именно последнего Лиза боялась больше всего. Она отлично понимала, что «отмыться» будет крайне сложно. «Надо написать такую бумагу, в которой присутствовали бы аргументы экономического плана, гуманистического и статусного. Именно последние могут повлиять на решение коммерческого директора. Ему ведь должно быть важно, что в подведомственном ему заведении ведется работа по современному оснащению лечебных структур. А потом в качестве примера представить небольшой расчет. Такой, чтобы не испуть, а показать, что солидная инициатива может стоить совсем недорого!» Лиза с минуту задумчиво посмотрела на монитор, а потом стала печатать.

Работу она закончила, когда за окном зарозовело утро. Лиза распечатала текст, откопала в недрах стола калькулятор, зевая, еще раз пересчитала все столбики цифр и, довольная собой, завела будильник. Ей не нужно было спешить к девяти утра, ее прием начинался в двенадцать, и можно было поспать несколько часов.

– Вы все сделали?! – В голосе Тихона Бойко звучало восхищение.

«Я – выгодный клиент!» – мысленно напомнила себе Лиза и все же довольно заметила:

– Ну, я целый вечер работала и… ночь. Мне кажется, надо поскорее к Калюжному идти.

– К нему на прием сложно попасть?

– Вам? Или мне?

– Вам. – Тихон рассмеялся. – Мне-то просто. Мы же знакомы.

– Ну, думаю, не очень. Главное, чтобы он был на месте.

– Вот и отлично. Я сейчас ему позвоню и договорюсь на три часа дня. А потом вы организовывайте встречу примерно в это же время. Договорились?

– Договорились. – Лиза бросилась звонить заведующей.

– Людмила Ивановна, я готова к разговору с коммерческим. Можно договориться с ним о встрече?

– Для чего?

– Я ему смету отдам. Я тут целую поэму написала. И о традициях нашего лечебного учреждения, и о прогрессе, и о заботе о материнстве и детстве, и о задачах здравоохранения.

– Лиза, вы думаете, это поможет?! – Скепсис так и лился из трубки.

– Я не знаю. – Лиза покачала головой, словно отгоняя негатив.

– Хорошо, я сейчас вам перезвоню.

– Жду. – Лиза бросила трубку и помчалась в душ. Усталость и сонливость куда-то исчезли, появилось предчувствие удачи. «Вот будет хорошо, если это получится. А почему оно не должно получиться? Я сделала все правильно, и этот самый Бойко поможет. Ему это тоже выгодно!» Лиза насухо растерлась жестким полотенцем, наскоро намазала кремом лицо, подкрасила глаза и выскочила из ванной – телефон, который она оставила у компьютера, выходил из себя.

– Да, я слушаю?

– Я вам звонила раз пять! – возмущенно прокричала заведующая.

– Я в ванной была, собиралась.

– Тогда поторапливайтесь. Он будет ждать вас в четырнадцать тридцать. Но до этого вы должны быть на приеме. Это – все-таки важнее!

– Да, конечно! Все, бегу! – прокричала Лиза.

Леонид Степанович Калюжный находился на своем месте. Более подходящей кандидатуры на должность главы коммерческого отдела и придумать было нельзя. Большой, седовласый, занимающий всегда много пространства, он в то же время производил впечатление цепкого, подвижного, не ленивого человека. Он успевал везде и везде сразу же видел экономическую составляющую. Так большой филин издалека чует добычу. Леонид Степанович любил прогресс, оценивая его прежде всего как средство извлечения прибыли. Единственное, что терпеть не мог Калюжный, так это безответственность. А она ему чудилась везде и во всем. И если он и медлил с решением вопроса, то только потому, что до конца не был уверен в том, что предлагаемое дело продумано достаточно тщательно. Именно эта въедливость и бросалась в глаза, и именно она создала ему репутацию неповоротливого ретрограда.

Лиза по-настоящему испугалась своей затеи, когда вошла в кабинет Калюжного. «Я – дура. Мне казалось, что самое страшное – написать и посчитать. Но самое страшное – отвечать за это. Самое страшное – нести ответственность за каждую строчку, каждую цифру. Они, конечно, всё проверят, всё пересчитают, но эти документы принесла я, и с меня спросят за них. Калюжный прав. Надо семь раз отмерить и не резать, а продумать все детали еще раз…» Лиза думала о том, что вчера даже не приходило в голову, а вот теперь, этом кабинете, под взглядом насупленного начальника стало очевидным.

– Что это? – Калюжный указал на папку.

– Это предложение по организации лаборатории при консультативной поликлинике. Небольшая вводная часть. И расчеты.

– Кто их делал?

– Я.

– От чего вы отталкивались?

– Я изучила предложения нескольких зарубежных фирм, представительства которых находятся в Москве. Но выбрала наиболее приемлемое.

– А с вашей точки зрения, приемлемое – это что?

– Невысокая стоимость оборудования. Сжатые сроки поставок и монтажа.

– Вы у нас – кто?

– Педиатр. Понимаете, Леонид Степанович, я каждый день сталкиваюсь с проблемой лабораторных анализов. К нам же приезжают издалека. А очередь в лабораторию при больнице большая.

– Да, знаю я это. Конечно, это надо сделать, но…

– Простите, посмотрите это. Я постаралась все очень кратко описать.

– Оставляйте. Я сегодня же посмотрю.

– А как мы ответ узнаем? И когда?

– Не знаю. Как примем решение. Не торопитесь. Потратить деньги – это не самое сложное.

Лиза вышла из кабинета и тут же увидела Тихона Бойко.

– О, вы уже переговорили. – Бойко оставил в покое секретаршу коммерческого, которой рассказывал какую-то веселую историю.

– Да, только не знаю, на долго ли затянется обдумывание.

– Вы не уходите. Ждите меня здесь. В приемной. Катенька вас чаем напоит.

Бойко сладко улыбнулся секретарше, и она радостно закивала:

– Конечно, садитесь, сейчас все сделаем.

– А вдруг меня искать будут? В поликлинике.

– Ничего. Лучше подождите, поскольку я хочу наш вопрос решить сегодня же.

– Ох, боюсь это вам не удастся.

– Посмотрим. – Бойко открыл дверь в кабинет Калюжного.

Лиза присела на удобный высокий стул и стала смотреть в окно. Ей подумалось, что вся эта затея и, главное, ее активное участие абсолютно не вяжутся с ее обычной манерой себя вести. Лиза никогда не была энергичным человеком, никогда не брала на себя функции лидера. «Что это со мной? Нет, лаборатория, конечно, очень нужна… Легче работать станет. Людей жалко», – в сотый раз думала она и все равно удивлялась себе.

– Вы потом опять к Леониду Степановичу пойдете? – спросила секретарь.

– Даже не знаю, – растерялась Лиза. – Мне надо бы дождаться Тихона Михайловича…

– А-а… – Секретарша улыбнулась. – Ну, тогда придется ждать. Он всегда надолго…

– Так он здесь уже бывал?

– Как же? Его фирма поставляет нам оборудование. И в хирургический, и кардиологию…

– Понятно. Могла бы догадаться.

– Вы о чем? – не поняла секретарь.

– Это я так, про себя…

Пока Лиза пила чай, пока говорила по телефону с Ксюшей, которая долго рассказывала о приключениях с дедушкой, пока дозванивалась заведующей, прошло немало времени. Из-за двойных дверей кабинета Калюжного не было слышно ни звука.

– Я, наверное, пойду. Это действительно надолго. Мне еще карты заполнить надо. Спасибо за чай. – Лиза улыбнулась секретарше и уже было встала, как раздался телефонный зуммер.

Секретарша схватила трубку:

– Да, здесь. Сейчас. Вас просят зайти, – обратилась она к Лизе.

– О господи! – Лиза пригладила волосы и, замирая, вошла в кабинет.

Там царила дружеская атмосфера.

– Присаживайтесь, – кивнул ей Калюжный. – Елизавета Петровна, скажите, у вас какое образование. Медицинское?

– Да.

– Понятно.

– Что именно?

– Вы расчеты сами делали?

– Да.

– Понимаете, Тихон Михайлович, вот вы меня заставили прочесть это все. – Калюжный приподнял над столом папку, которую отдала ему Лиза. – Я прочел. Тут все коротко, ясно. Я бы сказал, убедительно. Но потом я заглянул в расчеты.

– А что с ними? – улыбнулся Бойко.

– А ничего. Нолик лишний приклеился.

– Как?! – Лиза с трудом подавила желание подскочить к Калюжному и заглянуть в собственные расчеты.

– Так, голубчик, Елизавета Петровна, – покачал головой Калюжный. – Я еще когда читал, думал, что-то здесь не так. Изложено все так четко, емко, лаконично. Абсолютно по-мужски, никакой лирики, хотя и присутствует некий пафос. Ну, думаю, это же надо! А вот до последней странички дошел, стало все на свои места – лишний нолик. Чисто по-женски.

– Не может быть! Я же проверяла! – Лиза залилась краской. Ей было стыдно и перед Калюжным, и еще больше перед Бойко. Он ей так помог, а она плохо посчитала. Тупо ошиблась.

– Может, может, – вздохнул коммерческий директор.

– А ну-ка, дайте посмотреть. – Тихон Михайлович потянулся за папкой.

– Да, пожалуйста. – Калюжный щедрым жестом развернул страницу расчетов.

Бойко внимательно ее проглядел, потом, взяв со стола директора калькулятор, все пересчитал.

– Да, действительно, нолик лишний. Но и без него тут неплохая картина.

– Неплохая, но это предложение надо очень внимательно пересмотреть. Вдруг там еще что-нибудь не так?

– Послушай, Леонид Степанович, дай-ка мне эту папку. Я просмотрю и приеду к тебе со своими цифрами. Может, сговоримся. Вы решите проблему, я заработаю. Тем более что наверняка смогу дать хорошую скидку.

Калюжный демонстративно отвернулся к окну с узкими белыми шторами.

– Я пойду. – Лиза тихо встала и направилась к двери.

– Подождите меня, пожалуйста, – проговорил вслед Бойко.

– Не могу, меня ждут в поликлинике. У меня вечерняя консультация.

– Ах да. – Бойко развел руками.

Лиза вышла из кабинета. А Тихон, выдержав паузу, улыбнулся Калюжному.

– Слушай. – Наедине он обратился к коммерческому как обычно, на «ты». – Ну и что, что здесь ноль лишний. Это техническая ошибка, опечатка. Это же очевидно! Она очень грамотно все сделала. Даже удивительно. Если бы у меня в конторе сидел такой менеджер, я был бы только счастлив.

– Ну, не знаю… Ей надо детей лечить, на участке за порядком следить, чтобы карточки не терялись! И потом, ты видел, какая ошибка?! Типично бабья! Нолик приписала. Будто у мужа на новые туфли денег просит. – Калюжный фыркнул. – Берутся не за свое дело…

– А если больше никто не хочет?! – улыбнулся Бойко.

– Так уж и не хочет, – заворчал Калюжный и придвинул к себе расчеты.

Последний пациент вышел от Лизы в девятом часу. Она уже отпустила медсестру, сама сложила карты, посмотрела запись на завтрашний день и приготовилась выйти из кабинета, как в дверь постучали. Устало опустив сумку на стол, она сказала: «Войдите!» В кабинет вошел Тихон Михайлович.

– Вы как здесь очутились?! Или вам требуется осмотр педиатра? – устало пошутила Лиза. Чувство неловкости из-за сделанной в расчетах ошибки не прошло.

– Нет, вернее, да. Мне требуется педиатр. А именно вы.

– И зачем же? – включилась в игру Лиза.

– Обсудить меню.

– Какое?

– Вечернее. Так, чтобы питание получить сбалансированное. Углеводы там, белки и прочее.

– Я так устала, а вы говорите загадками.

– Какая уж тут загадка – я вас поужинать зову.

Лиза растерялась, после работы у нее было одно лишь желание – в душ и в халате на диван.

– Спасибо, но боюсь, откажу вам. Я очень устала, да и не одета, к тому же младенец на меня сегодня вывалил съеденный завтрак, пришлось футболку стирать и сушить здесь же, в кабинете. Я не в форме. Во всех смыслах.

– Вывалить завтрак – это круто! У вас опасная профессия.

– Да уж. Это еще не самый плохой вариант. Бывает хуже.

– Послушайте, Лиза, мы, конечно можем поговорить здесь, в вашем кабинете, или в моей машине – я могу вас довезти домой. Но я ужасно хочу есть. Ваш коммерческий директор упоил меня чаем с печеньем, и у меня все слиплось в животе. Мне бы бульон и чего-нибудь посущественнее…

– Да, это было бы неплохо…

– Ну, о чем и речь! Пойдемте куда-нибудь.

– А куда?

– Да вот хоть бы тут, на площади Восстания, ресторанчик, нет, это даже кафе, в «высотке» есть.

– Там не очень пафосно?

– Понятия не имею, я там не был, а только проезжал.

– Ладно, я сейчас приведу себя в порядок. Слегка.

– Все, понял, жду в машине.

Бойко вышел из кабинета, а Лиза лихорадочно принялась искать в столе лак для волос, дезодорант и мятную жевательную резинку.

Ресторан был маленьким и уютным. Столик они выбрали у окна, и теперь Лиза с удовольствием наблюдала за машинами, которые, дребезжа по брусчатке, выезжали из узкого проулка на Садовое кольцо.

– Ну, как вам здесь? – Бойко мельком посмотрел на Лизу и тут же углубился в меню. Видать, действительно был голодным.

– Хорошо. Уютно. Людей мало.

– Вы не любите людей? – все так же, не отрываясь от аппетитных строчек, поинтересовался Бойко.

– Люблю. Но когда ты целый день среди них, мечтаешь о тихом вечере, – ответила Лиза и добавила: – Вот ваша котлета, а вот бульон.

– А, да, я уже это видел. Но, может, есть еще что-нибудь…

Лиза рассмеялась:

– Вы гурман?

– Нет, я просто люблю плотно поесть. Не обязательно деликатесы, а так вкусненькое… А вы-то себе что выбрали?

– Я буду салат и отбивную. А потом чай с пирожным. Я его уже приглядела.

– Да? – Бойко оторвался от меню и с интересом поглядел на Лизу. – Как вы быстро сориентировались.

– А что тут долго думать. Глянулось – и выбрала.

– Может, и мне это же взять?

– Закажите. Хороший ужин. И полезный, и не тяжелый. Соотношения белков и клетчатки идеально для вечера.

– Это вы о чем? – Бойко с подозрением глянул на Лизу.

– О том самом. О чем вы говорили в кабинете.

– А-а! Понятно, – рассмеялся Тихон Михайлович и сделал знак официанту.

Еду принесли быстро. Так быстро, что подозрительный Бойко стал выводить официанта на чистую воду:

– Разогрели в микроволновке? То есть вы не готовите каждому посетителю, а как в ресторанах быстрого питания – только греете?

Официант замялся и густо покраснел. Спасла его Лиза:

– Все очень вкусно. Спасибо. Господин просто вредничает.

Когда парень ушел, она напустилась на Бойко:

– Вкусно? Вот и ешьте, что вы ужин в допрос превращаете?

– Не люблю, когда обманывают.

– Значит, больше сюда не ходите. А сейчас, раз уж здесь и сделали заказ, давайте есть. В конце концов, вкусно ведь. Или я ничего не понимаю.

– Вкусно, – нехотя согласился Бойко.

– А потом, вы обещали рассказать о Калюжном. Я, кстати, хотела извиниться, что подвела вас. С этой идиотской ошибкой. Но это действительно опечатка. Вы же поняли.

– Перестаньте, вы сделали гениальную ошибку. Все несогласие оппонента сосредоточилось на этом пустяке. На существенные возражения у него не хватило запала. Потом вы тактично убедили его в его же собственном превосходстве, дали проявить власть и были так великодушны, что позволили быть ему мудрым и снисходительным.

– Вы серьезно?

– Абсолютно. Идеально правильные работы опасны тем, что их могут отвергнуть по идейным, суетным или принципиальным соображениям. Причем эти принципы будут известны только тому, кто отвергает. А когда есть недочет, ошибочка, все внимание падает на нее. На ней отыгрываются, показывают власть, потом снисхождение, и в итоге работа принимается. Всегда оставляйте зазор для критики. Если вам важен результат.

– Это же надо! – рассмеялась Лиза.

– Этот принцип я уяснил еще в школе. На уроках физики. Я тогда заметил: если я отвечаю урок, не ошибаясь нигде, – преподаватель начинает задавать мне вопросы сверх положенного. Например, сложную задачу, чтобы проверить, как я понимаю теорию. В результате я могу наделать столько ошибок, что вместо заслуженной четверки-пятерки получу «пару». Но если я расскажу параграф, забыв один маленький абзац, то учитель только задает вопрос, и именно по нему. Я, естественно, четко отвечу и получу пятерку.

– С ума сойти. Каким мудрым вы были уже в школе.

Бойко расцвел от похвалы:

– Не мудрый. Практичный.

– И все же, что сегодня сказал Калюжный после моего позора? – Лиза улыбнулась.

– Сказал, что берет два дня для доклада главному. А потом начинаем работать. Так что спасибо вам.

– Неужели! Господи, завтра Людмила Ивановна мне не поверит. И это вам спасибо! Без вашей поддержки ничего бы не получилось!

– Полноте. Это же мой бизнес.

– Нет, тут удачное сочетание устремлений и интересов. И ваше благорасположение ко мне сыграло огромную роль, – важно произнесла Лиза.

– Ну, тогда и Ирку надо вспомнить!

– Да, конечно! Я завтра же ей позвоню!

– Кстати, откуда вы ее знаете?

– Мы учились вместе, а потом она была свидетельницей на моей свадьбе.

– Да?! Как легко теперь задать следующий вопрос. Вы – замужем?

– Да, – машинально кивнула Лиза и в замешательстве перестала есть.

– Что это с вами? Вы забыли – замужем или нет? – рассмеялся Бойко.

– Представьте себе, да. – Лиза отложила вилку. – А что удивительного, если в течение семи лет ты вполне заслуженно считаешь себя замужней женщиной, и в один прекрасный день этот статус меняется фактически. Причем без скандалов, воплей, битья посуды и хлопанья дверей, почти, подчеркиваю, почти незаметно, и мысль, что ты уже не замужем, кажется весьма неожиданной.

– Не очень понял. – Тихон Михайлович даже умерил пыл в поглощении отбивной.

– Ну, как вам сказать. Я в состоянии развода. Официально замужем. – Лиза потеряла терпение. – Муж от меня ушел. Но мы не поругались.

– Это вы с ним не поругались, – задумчиво произнес Бойко. – А ему-то с вами чего ругаться?!

– Как это? – сначала опешила Лиза, а потом добавила: – Впрочем, мама выразилась примерно в таком же духе.

– Она правильно выразилась. Ему с вами ругаться не резон – он виноват. А вы вот имеете все права на скандал. И это миротворчество не приписывайте ему как заслугу. Поди плохо – свалить и еще на блины к бывшей жене приезжать! Извините…

– Да уж. Вы мало что знаете о ситуации.

– Это верно. Может, он ушел от вас, потому что вы ему неверны были. Или не кормили, то есть не готовили. Или… Ну мало ли в чем может быть виновата женщина.

– Господи, все не так.

– А если не так, значит, вы просто святая!

– Вы думаете? Мне все время кажется, что святой – он.

– Вы пирожное это выбрали?

– Я? Ах да, это. – Лиза растерянно посмотрела в меню.

– Вот и отлично, сейчас мы поторопим молодого человека и будем пить с вами чай.

– Будем. – Лиза совершенно потерялась. Стержня, который состоял из гордости за «благополучный» развод и сохраненные «высокие» отношения, как не бывало. Спина ее сгорбилась, плечи опустились, уголки рта скривились.

– Слушайте, плюньте вы на все эти размышления. Случилось – и случилось. Ну, конечно, хорошо, что вы не измотали себе нервы идиотским и безнадежным противостоянием. Бесконечно думать об этом нельзя.

– А мне до бесконечности еще далеко. Все случилось совсем недавно.

– Ну и что! У вас что, дел мало? Дети, как я понимаю, с вами остались?

– Дочь. Она – со мной.

– А где сейчас?

– У мамы. На два дня отдала.

– Вот. Значит, у вас есть большая дружная семья, в которой вы не пропадете, а со временем решите все личные проблемы.

– А вы? У вас тоже крепкая семья?

– Я разведен. Давно. Три года. Есть дочь, как и у вас. Но, к сожалению, вижу ее не очень часто.

– Почему?

– Не дают.

– Простите, – в Лизе заговорила злость. – Я не очень верю в эту формулировку. Как педиатр я часто встречаюсь с разведенными мамами. И пришла к выводу, что в подобной ситуации чаще всего виноват отец. Я не конкретно о вас. Я – о своем профессиональном опыте.

– Я и спорить не буду. Моя вина есть. Но я устал ее искупать. Бесконечно приносить извинения за ошибки, когда-то сделанные, – это не один ангел не выдержит.

– А вы причисляете себя к ангелам? – съязвила Лиза.

– Нет, я хотел сказать, что даже ангелы с праведной дорожки сходят очень быстро. – Бойко отставил пустую чашку и пояснил: – Лиза, как показал мой опыт – рассудить разведенных людей невозможно. Хотя бы потому, что они даже сами себе врут, не то что другим. Я переболел развод. Мне было тяжело. Сейчас я чувствую себя лучше, а потому предпочитаю не залезать в дебри психологии семейной жизни.

– Извините, это я вас спровоцировала своим признанием.

– Ну, отчасти. – Бойко улыбнулся. – Лиза, нам теперь предстоит часто встречаться.

– Почему это?

– Потому что Калюжный назначит вас ответственной за реализацию той самой идеи, которую он сегодня, по сути, утвердил. И я бы не хотел ни с кем работать, кроме вас.

– Что так? – Лиза была удивлена. И тем, что ее сделают главной, и тем, что Бойко отдает предпочтение ей.

– На вас можно положиться. Вы умны, совестливы…

– Но Людмила Ивановна…

– Людмила Ивановна – прекрасный человек, но у нее не тот возраст. А тут надо будет бегать, утрясать вопросы, ругаться, нанимать людей и еще много чего. Все, что делается при запуске нового проекта.

– Как солидно звучит!

– Так и дело солидное. Хорошая лаборатория – это нужная и полезная вещь. Мы вам все смонтируем, а вот работу вы наладите сами. Там есть нюансы.

– Подозреваю. А откуда вы знаете, что Калюжный назначит меня?

– Я с ним говорил.

– А как же мой участок, пациенты?

– Думаю, в конце концов надо будет пациентов передать другим врачам.

Лиза вздохнула.

– Наверное. Но сейчас я очень устала.

– Доедайте пирожное, и я вас отвезу домой.

– Как хорошо. Я так устала, что даже кокетничать не буду и сразу соглашусь.

Любое хорошее дело сразу обрастает нехорошими нюансами. Утром следующего дня Лиза успела выслушать и шутливое поздравление, и саркастический смех – мол, делать больше нечего, и открыто завистливую реплику: «Ну, предусмотрительные люди плацдарм для отхода заранее готовят!» Последнее было не что иное, как намек на возможное сокращение, которым пугала администрация. В конце концов Лиза пошла к заведующей. Людмилу Ивановну она застала за приятным занятием – та застыла перед коробкой «Ассорти» и выбирала шоколадную конфету.

– Угощайтесь, – Людмила Ивановна протянула Лизе огромную коробку, – подарили. Благодарные пациенты. Крепилась неделю, сегодня не выдержала.

– Спасибо. – Лиза выбрала конус в золотой фольге. – Красивые. Я таких не видела.

– Это – из Франции. Там внизу еще второй слой. – Людмила Ивановна положила в рот кусочек. По ее виду было заметно, какое это удовольствие – так просто, без причины открыть шикарную коробку конфет. Лиза знала, что Людмила Ивановна одинока, зарплата у нее невелика, а частной практикой она не подрабатывает, знакомых консультирует бесплатно. Лиза понимала, что это следствие и возраста – настоящие врачи старой закалки были всегда более щепетильны, не так быстро подстраивались под новые правила.

– Очень вкусно! Вам надо сегодня целый день пить чай с этими конфетами. И настроение будет отличное. Как-никак шоколад – источник счастья.

– Елизавета Петровна, вы же врач, не повторяйте эти глупости! – Людмила Ивановна со вздохом вытянула еще одну конфетку.

– Не буду, – улыбнулась Лиза. – Вы в курсе вчерашних событий?!

– Еще бы! Уже в курсе вся поликлиника.

– Я заметила.

– Не обращайте внимания. Дальше будет хуже.

– Почему?

– Потому что я предложила вашу кандидатуру на место заведующей лаборатории. Правда, Калюжный в своем репертуаре. Новое подразделение будет называться не лабораторией, а Центром диагностики. Между нами, название громкое и дурацкое. Но его не переспоришь. У вас сейчас завистников появится – видимо-невидимо. Готовьтесь.

– Господи, а можно мне не соглашаться?!

– Можно, но не стоит. Во-первых, будет сокращение. Это точно. Во-вторых, лучше вашей кандидатуры не найдешь.

– Почему вы так думаете?

– Вы очень ответственный человек. Очень спокойный. Неконфликтный. Вы умеете обращаться с людьми. Бережно. Ну и потом вы молоды, вам надо делать карьеру.

– А если я не хочу?

Людмила Ивановна оторвалась от шоколада.

– А что же вы хотите?

Лиза задумалась. Сказать, что она хочет, чтобы вернулся муж и они зажили бы как раньше, было нельзя. Не поймут.

– Я не знаю. Я, правда, не знаю, но я так не люблю перемены.

– Послушайте, Лиза, вы можете отказаться. На это место прытких найдется куча. В нашем же коллективе. Еще больше сможет привести сам Калюжный. Но лучше вам пойти туда. Для вас же лучше.

– Почему?

– Работа лечит.

Лиза подняла глаза на заведующую, но та замахала руками:

– И ничего не спрашивайте, у нас в коллективе даже государственную тайну разболтают!

Лиза вдруг почувствовала, как появляются слезы. Людмила Ивановна оторвалась от конфет, глянула на подчиненную и спросила:

– Слушайте, а как вы свой «Наполеон» печете? Это же вы приносили на праздники торт?

– Я, – кивнула Лиза, понимая, что ее отвлекают.

– Ну так пишу. – Людмила Ивановна достала ручку.

Лизе пришлось сосредоточиться и, вспоминая пропорции, произнести:

– Там главное тесто…

Она вышла из кабинета через полчаса с улыбкой. Судя по всему, у нее начиналась новая жизнь.

Элалия Павловна была недовольна. Жизнь в квартире на Соколе вдруг приобрела черты таинственные и загадочные. Более того, дочь вдруг все чаще оставалась дома с внучкой и даже иногда не отводила ее в детский садик.

– Ты можешь мне сказать, что все это значит?

– Что именно?

– Почему Ксения не была в саду.

– Я была дома, зачем же в садик отводить?

– Детям нужно общение. Нужны сверстники, нужна социализация…

– Мама, три месяца назад ты говорила, что я сдала ребенка на руки государству и тебе. А теперь выясняется, что и дома плохо.

– Не цепляйся к словам, ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю.

– Нет, не понимаю. Мам, я работаю, сейчас Ксюша проснется, и мы пойдем гулять. Я тебе тогда и позвоню.

– А почему ты дома работаешь? Что за новости?

– Это старые новости, я тебе как-то пыталась рассказать.

– А, это про то, что кал и мочу можно будет сдавать прямо у вас.

– Да, именно про это. – Лиза вздохнула. Она помнила тот разговор – маме не понравилось, что дочь вдруг задумалась о карьере. «Для тебя главное – ребенок! А не анализы какие-то там. Руководить – это значит тратить свое время на чужие интересы и чужую выгоду! Сейчас ты это себе позволить не можешь. И потом, что это за должность такая – баночки с калом и мочой сторожить!» Говоря это, Элалия Павловна повернулась за поддержкой к мужу. Но тот никак не отреагировал. Лиза не очень удивилась подобной реакции, но надеялась, что мама все-таки оценит ее карьерные успехи.

– Знаешь, у тебя растет дочь. Надо думать о будущем в прямой связи с этим обстоятельством.

– Мам, это как-то обтекаемо. Ты конкретно можешь сказать, что ты имеешь в виду?

– Могу. Ты должна остаться педиатром. Уж коль выбрала эту профессию.

– Эта профессия остается при мне.

– Но заниматься ты будешь другим. А там выше этих баночек уже не прыгнешь.

– А педиатром?

– Ты можешь заниматься частной практикой, ты можешь устроиться в коммерческую поликлинику. Ты, наконец, можешь стать семейным врачом. Кроме того, есть масса организаций, которые занимаются проблемами педиатрии на самом высоком государственном или международном уровне. Из своей лаборатории ты туда не попадешь. Ты останешься там навечно. Там рост невозможен. Там невозможно зарабатывать деньги. А Ксения должна учиться, ей надо дать хорошее образование, она девочка. А следовательно, это танцы, рисование, музыка. Ну, музыка, ладно. Это я устрою, но все остальное?! Потом, надо ее выдать замуж…

– Мама, ей шесть лет! Она в школу еще не ходит!

– Ты не представляешь, как быстро летит время, как быстро исчезают силы и как сильна конкуренция. Ты, Лиза, живешь в вате. Причем очень плохого качества.

Лиза аккуратно отключила телефон. Этот разговор был как две капли воды похож на предыдущие – о Лизиной учебе, замужестве, хозяйственном устройстве. Мать всегда считала, что планка Лизы недостаточно высока и дочь довольствуется малым. Даже ничтожно малым, а самое главное, не думает о будущем. «Странно, почему она об этом не сказала раньше. Или к таким выводам мать пришла только сейчас? Так или иначе, а отступать мне некуда. Договор между больницей и фирмой Бойко подписан. Ремонт правого крыла, где это все будет размещаться, уже идет. Завтра я должна быть в фирме и уточнить список оборудования. Я дала согласие и не могу никого подвести. Наверное, мама права, а я, как всегда, сглупила. Жаль, что с этими сомнениями мне предстоит работать». Лиза попыталась вникнуть в переводную статью, но на душе было тяжело от разочарования и раздражения против себя самой. «Ладно, статью осилю завтра. Да и с Бойко имеет смысл поговорить. Он на редкость разумный и практичный человек». Лиза отложила журнал и пошла готовить дочери какао.

Гуляя с Ксенией, Лиза маме не перезвонила, но мысленную полемику с Элалией Павловной вела: «В конце концов, так было всегда – мама недовольна любым моим начинанием. Понимаю, это от излишнего беспокойства за меня, хотя сейчас, будучи матерью, я начинаю понимать, что в этом беспокойстве есть доля эгоизма. Можно «вздрючить» нервы себе, другим и думать, что что-то поменялось. Но на самом деле проблему просто загнали вглубь. Вот с Борькой, например, ситуация. Мой братец умен и талантлив, но терпеть не может математику, почему она не разрешила ему выбрать дело по душе?! Он так хотел заниматься биологией – тут, конечно, и Андрей на него оказал влияние. Против напора и увлеченности Андрея устоять трудно. Вот Борька и заразился.

Но ему и нравилось! Что сказала мама? Она заявила, что, судя по тому, какую карьеру делает мой муж, будущего в этой профессии не очень много. А Боря – математик от рождения, туда и надо идти! Вот Борька и мучается. Зато его ждет «светлое будущее»!»

Прогулка, чтение книжки, мультфильмы, глажка белья, новости по телевизору – все это Лиза делала машинально, погруженная в свои мысли. К вечеру, когда дочь уже спала, Лиза осознала, что просто вымотана. Не домашними хлопотами, не капризами Ксении, которая не хотела ужинать и спать, не возней на кухне, Лиза устала от бесконечных сомнений, которые вселил в нее разговор с Элалией Павловной. Она дождалась, пока дочка заснет, и позвонила отцу.

– Пап, ты не спишь еще?

– Нет, что ты. Вот жду маму, она на концерте.

– А почему ты не пошел?

– Я уже был, вчера. Маме надо было с кое-кем увидеться.

– Понятно. – Лиза замолчала в нерешительности.

– Дочка, что у тебя случилось?

– Пап, да ничего особенного. Просто я с мамой разговаривала утром и теперь не знаю, что делать.

– Ты о чем?

– Она против того, чтобы я шла работать в лабораторию.

– Почему?

– Она утверждает, что там нет будущего. Я там не смогу сделать карьеру. И не смогу зарабатывать деньги.

– Но она права, если я правильно понял, чем ты будешь заниматься.

– И что же мне делать?

– Сложный вопрос. Ну, участие в этой инициативе не предполагает автоматического согласия на пост заведующей. Но если ты ответила «да», отступать некрасиво. Ты же не можешь подвести людей?!

– Нет, конечно, не могу. А еще я не могу так жить, когда мне в тридцать лет стараются внушить, что я ничего в этой жизни не понимаю, когда мной пытаются руководить даже в мелочах, когда мне не доверяют ребенка…

– Это ты уже глупости говоришь, ты просто расстроена.

– Нет, папа, это не глупости. Мне надоело слышать каждое утро фразу: «Ксения, конечно, голодная пошла в сад!»

– Это фигура речи! Это внешняя форма беспокойства человека, к которому с детства были строги и который сам вырос строгим. Ты должна понимать это!

– Я не хочу понимать, я хочу от семьи слов поддержки и одобрения. Хотя бы иногда. В мелочах. Я не такая уж бездарная и не такая бестолковая. Мне хватило упрямства и напора отстоять то, что действительно интересно. Я всегда хотела быть врачом. Я с отличием окончила институт, получила прекрасное распределение, меня уважают в поликлинике! Чем это плохо?! Да, не так амбициозно, как хотела бы мама! Ты заметил, как она представляет меня незнакомым людям?! – Лиза перевела дух и продолжила: – Она обязательно скажет: «Моя дочь, пока еще педиатр, готовится с силами к научной работе». Папа, я не готовлюсь к научной работе и никогда не буду ею заниматься, зачем врать?! Зачем? Почему нельзя просто гордиться тем, что есть. И ведь это не так плохо?!

– Не кричи так, Ксению разбудишь! Да, мама, хотела большего для тебя…

– Но я этого не хотела! Мне нравится то, что я делаю, и делаю я это отлично!

– Прекрасно, но почему ты сердишься так на нее?! Только из-за этого?

– Да. Я была горда, что добилась открытия лаборатории, я даже расчеты сама делала, я нашла человека, который оборудование нам поставит, меня рекомендовали, а не я сама напросилась. Это тоже чего-то стоит. А теперь…

– Что же теперь?

– Теперь я думаю, что я опять сделала что-то не так. Что ошиблась, как ошиблась, по мнению мамы, с профессией. Что я не думаю о Ксении.

– Если ты так уверена в правильности своих поступков, зачем даешь волю сомнениям?! Делай, как решила. Не слушай никого.

– Папа, мама – это не «никто». Сложно не слушать собственную мать.

– Лиза, успокойся. Мама человек с амбициями и очень практична. Это нельзя считать недостатками, она любит подчинять себе. Но до сегодняшнего дня ты, прислушиваясь к ней, удачно противопоставляла ей свою логику. И у тебя ведь все получалось.

Лиза вдруг поняла, что отец улыбается. И действительно, как ни давила на нее Элалия Павловна, Лиза все делала по-своему. Просто это «по-своему», из-за вечного противостояния матери, давалось тяжело. Она рассмеялась:

– Ну да, так и есть. Просто мне еще захотелось официального признания.

– Этого ты никогда не дождешься, – хмыкнул отец.

– Целую тебя, пап. Спокойной ночи.

Лиза еще немножко посидела в кресле, прислушиваясь к сопению дочери: «Она простудилась. Так я и знала. Господи, надо опять больничный брать!» Лиза поморщилась, а потом вдруг подумала: «Нет, я не буду брать больничный. Пока я могу быть на работе неполный день. Съезжу к Бойко, там сделаю все дела, загляну к строителям в поликлинику, посмотрю, как продвигается работа, и вернусь домой. Буду Ксению лечить. Я теперь почти начальник и самостоятельно принимаю решения». Она потянулась, подхватила с кресла халат и пошла в душ.

Тихон Михайлович Бойко сидел с огромным списком и тихо злился. Вот уже второй час Елизавета Петровна мучила его вопросами. В этой внешне нерешительной молодой женщине была цепкость клеща.

– Понимаете, можно и такую конфигурацию сделать, – Бойко подкладывал все новые и новые листы с чертежами, – а можно и такую. По цене – одно и то же.

– Но почему они разные тогда? – недоумевала Лиза.

– Потому что тут две установки другого производителя.

– А если что-то выйдет из строя и придется искать замену, мы рискуем. Этот поставщик может и прекратить выпуск, и что-нибудь еще…

– Что что-нибудь еще? – не выдержал Бойко.

– Послушайте, не сердитесь. Мне за это всё отвечать, и мне с этим всем придется разбираться, я не хочу головной боли. Тем более я не совсем все понимаю. Надо же сделать так, чтобы все работало максимально долго и без проблем.

– Конечно, конечно, – вынужденно согласился Тихон Михайлович и вкрадчиво заметил: – Вы ж будете у нас на гарантийном обслуживании. Все приборы, все установки, все колбочки, стеклышки, пипеточки и иголочки…

Лиза посмотрела на Бойко и рассмеялась:

– Будет вам, хорошо, только все-таки давайте возьмем всё одной фирмы.

– Договорились. Ну, всё?

– Вы спешите? – Лиза подняла глаза на Тихона Михайловича.

– Нет, то есть да. Спешу. Мне поручили, в кои-то веки, между нами, дочь отвезти. У нее какое-то прослушивание сегодня, а жена не может.

– Господи, так что же вы раньше не сказали, а я тут резину тяну?! Могли бы с вами и в другой день встретиться.

– Нет, откладывать уже нельзя, ремонт у вас почти закончен, Калюжный мне звонил, просил поторопиться, начальство с него спрашивает.

– Ну, тогда до свидания, буду ждать от вас звонка. Людей на работу я уже взяла. И лаборантов, и регистратора.

– Я вам позвоню обязательно. – Бойко подскочил и стал натягивать пиджак.

Тихон Михайлович позвонил в тот момент, когда Лиза наносила зубной щеткой краску «арктический блондин» на кончики челки.

– Вы что делаете? Я не поздно?

Лизе хотелось сказать, что не вовремя, что у нее в самом разгаре внезапные химические опыты. Но мужчине совершенно не объяснить, что решение перекрасить волосы может прийти в половине одиннадцатого вечера, во время просмотра мелодрамы, где главная героиня соблазняла героя ослепительно-белыми прядями. Мужчине не объяснишь, что решение было настолько твердым, а желание преобразиться таким сильным, что ждать утра и визита к парикмахеру не представлялось возможным. Мужчина также не понял бы нюансов – специально предназначенная для этих процедур щеточка была утеряна дочерью после долгих упражнений с акварельными красками, а ее роль теперь выполняла зубная щетка.

– О нет, нет, я – нормально, – по-дурацки ответила Лиза, стирая с носа голубоватую пену. С челки капало не только на нос, но и на футболку, раковину, пол.

– Как хорошо. А я так спешил, думал, вы уже спите. Я ведь только-только освободился, дочку домой отвез, сдал на руки жене.

– И как все прошло? – Лиза посмотрела на себя в зеркало одним глазом, второй вдруг защипало от аммиачных испарений.

– Она очень талантлива, очень! Думаю, поступать ей надо будет в театральный.

– Ну, ей же еще учиться лет пять, вы говорили. – Лиза оглянулась в поисках старого полотенца, чтобы стереть с себя это все капающее безобразие.

– Да, конечно, но это я так, с прицелом на будущее. Сейчас она поступала в театральную детскую студию.

– Я вас поздравляю.

– Лиза, а вы не хотите что-нибудь выпить, перекусить, я вот как выскочил из офиса, так ничего и не ел.

«А бывшая не могла покормить?!» Лиза вспомнила большие обеды, которые устраивала для Андрея, когда он навещал Ксению. Трапезы были веселые, обильные, дочка их обожала. Как и Андрей, судя по всему.

– Уже поздно… – произнесла она вслух.

– Еще одиннадцати нет!

– У меня дочь спит. Я не могу уехать.

– Жаль, очень жаль. Мне так поговорить хотелось. Вы знаете, мы только притворяемся, что нам никто не нужен. Знаете, как нужен?! Позарез. Даже если мы развелись, разругались и морду друг другу били. Я вот думал…

– Я вас поняла, – перебила его Лиза, поскольку голубая едкая пена теперь разъедала ее любимую футболку. – В моем доме есть «Шоколадница», на первом этаже, давайте там. Они круглосуточно работают. И я буду спокойна.

– Еду, – выпалил Бойко, и Лизу оглушили короткие гудки.

«Боже, что же делать! Он по вечерней Москве домчится за пять минут!» – Лиза посмотрела на посиневшие волосы.

В «Шоколадницу» она спустилась через полчаса, натянув на голову тонкую вязаную шапочку. Шапочка была шелковистая, из ниток «ирис», синего цвета. К ней Лиза прибегала, когда надо было выйти на улицу, а голова была не мыта. Единственный недостаток этого головного убора был в том, что он слегка подчеркивал чуть выпирающие уши. Ушки были тонкие, изящные, но чуть торчащие. Зато тонкий овал лица, тонкую, прозрачную кожу с точечками веснушек на переносице, темно-пепельные брови, темные ресницы и большие глаза эта шапочка подчеркивала идеально. А еще у Лизы был красивый подбородок – чуть острый, прекрасного рисунка, просто точеный. И с волосами, убранными под эту шапочку, подбородок и весь рисунок лица казался точеным. Лиза редко когда красилась – она была и так хороша – лицо, словно раскрашенное акварелью, было нежным.

– Послушайте, как вам идет вот это… – примчавшийся Бойко уставился на нее восхищенным взглядом. – Нет, с волосами, и с этим… самым, ну, что вы там себе закалываете на макушке…

– С пучком, – подсказала Лиза.

– Да, с ним тоже хорошо, но так… Да вы просто красавица. Вам вполне можно постричься налысо. Вы будете просто сногсшибательно эффектны.

– И моя мама сразу меня убьет.

– Почему?

– Она терпеть не может отступления от правил и норм.

– Ну, женская голова, лишенная волос, – это сейчас уже не что-то из ряда вон выходящее.

– Как сказать, – вздохнула Лиза. – Ну, о чем вы хотели поговорить?

Бойко на минуту смолк, а потом вдруг сказал:

– Лиза, я так рад, что встретился с дочерью! И что с бывшей своей спокойно поговорил, и что в дом она меня впустила… Все то время, до сегодняшнего дня, у меня было ощущение, что я прокаженный. Не просто человек с недостатками, человек, совершивший ошибку, человек, который заслуживает неприязни, а прокаженный, которому не место среди людей.

– Так уж среди людей…

– Среди тех, кто когда-то был близок…

– Вот это уже точнее, – улыбнулась Лиза.

– Послушайте, я сейчас могу и глупость сказать, но я под таким впечатлением и от того, в какого подростка превратилась моя дочь, и от того, какая она талантливая, способная. И в этом заслуга ее матери, я честно это признаю, я тут вообще ни при чем. Я ведь даже с ней не встречался, иногда по телефону разговаривал, деньги переводил. А так – никаких контактов…

– Это ведь не ваша была инициатива…

– Вы же, Лиза, сами сказали, что если бы очень надо было – добился бы…

– Да, верно. Но вы не думайте ни о чем таком больше. Все уже закончилось. Теперь вы и общаться будете, и сможете ее многому научить. На меня папа до сих пор сильнейшее влияние имеет.

– Так часто бывает с дочерьми. Мне мои друзья-мужики говорили.

– Ну вот и прекрасно.

– Да, да, конечно. Вы правы!

Бойко залпом выпил чай и в каком-то порыве оглядел зал кафе.

– Как же хорошо, когда можно вот так поделиться настроением, поговорить и среди ночи выпить чай с человеком, который все понимает… Лиза, спасибо, что согласились встретиться со мной!

– Да, что вы! Не благодарите, Я рада, что у вас так все хорошо складывается. Ведь я это отлично понимаю. Хотя дочь и мужа никогда бы не лишила возможности видеться.

– Вы – другая. Вы совсем другая. Я об этом подумал еще тогда, когда увидел вас впервые.

– Мне казалось, что вы рассматриваете меня как заказчика, выгодного клиента.

– И это было. У меня же все-таки бизнес. Но потом, когда вы уже встали, когда со смехом указали на испорченную дочерью сумку… У вас это получилось так просто и естественно… Я тогда подумал, что вы настоящий врач. Человек, который хорошо знает цену по-настоящему важным вещам. И эта ваша решимость с устройством лаборатории. Сами же понимаете, место не хлебное, рутинное, про него все скоро забудут…

– Главное, пациентам удобно будет…

– Смешная вы. Главное – что вы это поняли.

– Еще бы не понять… Я такого наслушалась и нагляделась… Вы тоже считаете, что лаборатория – это не очень интересное место для работы.

– Нет, это не научная структура. Чисто функциональная вещь.

– Значит, мама права…

– Это вы о чем?

– Моя мама считает, что я совершила ошибку, согласившись на эту работу. Надо было оставаться в поликлинике педиатром.

– И почему же?

– Нет роста. Нет денег. Но главное для нее – рост.

– Ну что же, это надо уважать. Родители имеют право на амбиции. Вы ведь для дочери тоже не самый простой путь выберете. Вы захотите ей дать больше и устроить получше. Что ж вы на маму обижаетесь.

– Я не обижаюсь. Просто я уже не ребенок. И все хочу делать так, как считаю нужным.

– Не сердитесь. Я постарался быть объективным, хотя в таких вопросах это очень сложно.

– Не сержусь. У вас такой день, что на вас сердиться нельзя.

– Да, день сегодня очень хороший. На душе как-то легче стало.

– Я вам завидую. Мне всегда немного грустно.

– Странно, вы производите впечатление человека уравновешенного, спокойного, человека, у которого чистая совесть и хороший аппетит. А следовательно, и хорошее настроение.

– Это так кажется. Я – про настроение. Я – грустная зануда. Особенно в последнее время.

– Да? Так сразу и не скажешь. Ну ничего, скоро мы вам всякой всячины привезем, устанавливать будем, скучать будет некогда.

– Хорошо бы. – Лиза помолчала. – Ну что, теперь по домам?

– Да? Уже? Думаете, дочка проснется?

– Да нет, она спит крепко, спокойно. Просто завтра рано вставать.

– Жалко уходить. В этом кафе хорошо. Музыка хорошая, тихая, уютно.

– Да, я его люблю тоже. – Лиза хотела прибавить, что с Андреем они сюда часто ходили, но промолчала.

Впрочем, Бойко и так все понял.

– Воспоминания?

– Они, – кивнула Лиза.

– Страшная штука. Почти как угрызения совести.

– Знакомо.

– Как всем нам. Слушайте, Лиза, а что вы завтра делаете?

– С утра в поликлинике. Потом домой. В обед буду свободна.

– А не хотите со мной завтра на выставку медоборудования съездить? И развеетесь, и для работы полезно.

– Думаете, полезно?

– Уверен. Соглашайтесь. Я за вами заеду в поликлинику.

– Даже не знаю.

– И знать нечего. Осваивайте технику большого здравоохранения.

– Ладно. – Лиза рассмеялась. – Буду вас ждать.

Профессиональные выставки – это такой своеобразный бизнес-ланч среди серых трудовых будней. Для тех, кто эти выставки устраивает, это, конечно, труд – хлопотный, нервный, полный надежд и амбиций. В конце концов, товар лицом показать нужно. А для тех, кто их посещает, – это и повод отдохнуть от работы в офисе, и повод встретиться с друзьями-коллегами, а также под предлогом переговоров решить кучу собственных дел. Выставки хороши еще и тем, что можно как-то особенно одеться, с бейджиком и важным видом походить по стендам, задавая ничего не значащие вопросы и изображая крайнюю важность. Впрочем, этим грешит младший офисный состав. Люди солидные здесь занимаются делом.

Брючный костюм с лацканами-ушами все-таки дождался своего часа. Почти в три ночи Лиза, закрывшись на кухне, отпаривала плотную серую ткань, чистила ее жесткой щеточкой, утюжила стрелки на брюках. Потом она залезла на антресоли и достала несколько обувных коробок. Пересмотрев их содержимое, она вынула из одной почти новые туфли-лодочки, которые были куплены в приступе неконтролируемой жадности – туфли были на размер меньше положенного. Но тогда, пару лет назад, Лиза, зажмурившись, схватила их мертвой хваткой – туфли были элегантными до умопомрачения. Одного взгляда было достаточно, чтобы стало понятно – это не просто обувь. Это Обувь с большой буквы. «Ну и что, что малы! – убедила себя Лиза. – Я же не каждый день в них буду ходить. А так, по торжественным случаям. А их не очень много. Так что час-другой в туфлях-маломерках – несмертельно». С момента покупки Лиза их надевала два раза – в Большой театр и на свадьбу к подруге. И в том и другом случае Лиза возвращалась домой на полусогнутых ногах – туфли жали безумно. Сейчас, готовясь в ночи к визиту на выставку медоборудования, Лиза вдруг вспомнила о них и решила, что они как раз и дополнят ее скромный вид необходимым элегантным блеском. Туфли действительно были хороши – есть что-то магическое в отлично сшитой паре обуви, что-то лаконичное и вместе с тем очень убедительное. «Вот. И пусть кто-нибудь что-нибудь скажет…» – невпопад подумала Лиза, бережно вложила туфли в пыльник и положила их на кресло. Легла спать она под утро.

Выставочный комплекс напоминал фойе театра перед началом спектакля – людей было много, все окликали друг друга, шумно здоровались. Было понятно, что они иногда встречаются и каждая встреча для них как подведение промежуточных итогов. Вопросы: «Ну как ты?!», «Ты еще там?» и подобные им – выдавали соревновательный интерес присутствующих. На этой выставке мужчин было больше, а присутствовавшие дамы выглядели чрезвычайно важно. Лиза сразу же оробела. Она на всякий случай еще раз окинула себя взглядом – в фойе была зеркальная стена, убедилась, что выглядит хорошо, переложила сумочку из руки в руку и стала ждать Бойко, который пошел искать коллегу.

Тихон Михайлович, как и обещал, заехал за ней в поликлинику и терпеливо ждал во дворе. Лиза видела, как Бойко вышел из машины, задрал голову наверх, как будто выглядывал кого-то. Лиза в это время давала последние указания рабочим, затем она вернулась в кабинет, сняла халат и переобулась. В те самые лодочки, которые были малы. «Господи, у людей в моем возрасте ноги ведь уже не растут?!» Лиза еле-еле втиснула ноги в мягкую кожу. Сделав несколько шагов, она охнула – в туфлях можно было только стоять. «Кожа тонкая, податливая, думаю, что в процессе ходьбы чуть растянется». Лиза быстро причесалась, подкрасила губы и спустилась к машине.

– Какая вы сегодня деловая! – воскликнул Бойко и кинулся открывать дверь машины.

– Я старалась, – честно ответила Лиза. – Понимаете, я так давно хожу в белом халате, что перестала придавать значение одежде. Что ни надень, все равно никто не увидит.

– Жаль, вам очень идут брюки, – ответил Бойко.

Лиза сразу отметила оценивающий взгляд спутника, а также от нее не укрылся его вздох облегчения. Можно было подумать, что он сомневался в спутнице, в том, как она оденется. И сейчас, увидев ее, обрадовался тому, что соответствует… «Вот только чему? – подумала Лиза. – Или кому? Ситуации или ему, Бойко. Сам он выглядит очень важно. И костюм, и рубашка… Нет, я понимаю, каждому мужчине хочется, чтобы на его спутницу оглядывались». Лиза против воли пыталась оправдать Тихона Михайловича, но в глубине души ее что-то покоробило. Что именно – излишнее ли внимание к внешнему виду вообще или его беспокойство относительно ее вкуса и манеры одеваться. «Не стоит морочить себе голову, есть вопросы и сложней. Например, мои туфли», – наконец пришла она к выводу и еле удержалась от искушения сбросить тесную обувь.

Сейчас, стоя у большого зеркала и наблюдая за оживленной, словно пришедшей на праздник толпой, Лиза пыталась стоять ровно, не опираясь на стену. «И еще мне нельзя садиться, иначе я больше не встану! Господи, зачем я их надела? Почему я не пошла в сапогах?!» Вопрос был риторическим. Лиза отлично знала, что пойти в сапогах означало пойти в платье. Или юбке. Но платье она уже надевала, а юбки были все старые.

«Я совершенно себя запустила. – Мысли Лизы все равно вертелись вокруг ее внешнего вида. – Когда с Андреем жили, вроде ничего и не надо было. Во всем я ему нравилась. А сейчас так с деньгами туго, что о покупках и думать нечего! Стоп! Может, я Андрею как раз и не нравилась, потому что была одета кое-как. И мама всегда меня ругала».

– Вы почему такая хмурая?! Такая элегантная женщина, а лицо словно ругаться с кем-то собрались! – Рядом стоял Бойко и пытался взять ее под локоть.

– Я не хмурая, я задумчивая.

– Перестаньте, пошли, мы сначала подойдем к французам, я у них много чего купил в свое время.

– То есть вы не представителем были, а просто закупали оборудование?

– Да, я начинал с того, что ездил по выставкам и договаривался о покупке подержанного оборудования. У нас тогда вообще ничего не было в поликлиниках и больницах…

– И удачно бизнес шел?

– Весьма. В те года любой бизнес был удачным. Если только голову не теряешь.

– Это верно. – Лиза шла рядом с Бойко и улыбалась людям, которые с ними здоровались.

– Вас многие знают, – заметила она.

– Ну, не удивительно, моя фирма в последнее время одна из самых крупных поставщиков. Плюс к этому мы еще и официальные представители «Алфамеда». Имена наших сотрудников многие знают наизусть. Мы – хорошие клиенты.

– Вы мне как-нибудь объясните эту систему?

– Обязательно. Вы должны это понимать, мало ли как пойдет работа…

Бойко не успел ответить, как к ним, восхищенно разводя руками, направилась высокая седовласая дама с короткой стрижкой.

– Мсье Бойко! Как мы рады вас видеть! Как ваши дела?

– Добрый день! Бонжур!

Тихон Михайлович от неожиданности поперхнулся, Лизе показалось, что он собирается с мыслями, а потом она поняла, что Бойко совершенно не знает французского языка.

– Вы говорите по-русски, я переведу ей, – не стирая с лица улыбки, шепнула Лиза.

– А вы умеете?

– Нет, просто притворяюсь. Говорите.

Бойко замялся, а затем стал говорить чуть громче обычного, делая паузы между словами – так люди иногда, для пущей доходчивости, беседуют с теми, кто не знает их родной язык. Лиза чуть выждала, затем, пользуясь паузами в речи спутника, стала переводить. Судя по реакции французской дамы, язык Лиза знала хорошо. Бойко это понял, расслабился и перешел на нормальный тон.

– Мадам хочет сказать, что весной ждет вас в Париже. Они составят специальную программу для ваших сотрудников.

– Обязательно приедем, спасибо. – Бойко широко улыбнулся, и они распрощались с дамой.

– Господи, где вы так научились по-французски говорить?

– В школе. Потом с преподавателем. Мне нравилось заниматься языком. Я думаю, что если бы не поступила в медицинский, то пошла бы в иняз.

– И получили бы еще одну нормальную человеческую профессию – стали бы учителем. Вы просто какой-то образец правильности.

– Ну почему же учителем? Я могла бы стать переводчиком.

– Конечно, но мне почему-то кажется, что все равно бы стали учителем. Вы очень правильная.

– Я – не такая. Во всяком случае, мама говорит, что если бы не семья, непонятно, что со мной бы было.

– Это в каком смысле?

– Ну, я могу забыть за квартиру заплатить, за садик, хотя каждый день туда отвожу дочь. Я теряю квитанции, номера телефонов. Забываю сделать даже самые важные дела.

– Да. – Во взгляде Бойко Лиза увидела и недоумение, и некоторое разочарование.

– Да вы не бойтесь, со мной дело иметь не опасно. Просто так получилось, что всеми этими делами всегда занимался Андрей. Он очень хороший организатор и все всегда помнит. А вот хороший добросовестный исполнитель – это я. В рамках обрисованной задачи я действую весьма профессионально. – Лиза рассмеялась. – Так всегда Андрей говорил, а мама называет это «синдромом бухгалтера».

– Это почему же бухгалтера?!

– Бухгалтер может только посчитать то, что ему дали. Никакой инициативы.

– А-а. Ну, я должен сказать, что хороший исполнитель – это ой-ой как важно. Инициатив у всех и так хоть отбавляй, а воплотить в жизнь идею – это талант особый.

Лиза покосилась на него:

– Это вы чтобы успокоить меня? Спасибо, но я отлично себя чувствую в роли хорошего исполнителя. У меня действительно немного амбиций, я не съедаю себя из-за прибавки к чужой зарплате и похвалы начальства. Я довольна тем, что у меня есть. Это очень важно. Это не дает возможности рассориться с людьми. Сами посудите – я им не завидую, хотя поводов для этого всегда предостаточно. Во мне не чувствуют соперницу, а это залог дружеских отношений. Ровных, спокойных. Особенно если человек и по духу близок.

– Так это у вас не просто случайно занятая ниша, это у вас целая философия? – воскликнул Бойко.

– Это у меня патологическая лень, – отшутилась Лиза. Разговор о качествах ее характера затянулся, и она испытывала неловкость.

– Ну уж скажете, – буркнул Тихон Михайлович.

Они обошли несколько стендов, разговаривали со знакомыми Бойко. Каждый раз, когда тот представлял Лизу, он обязательно добавлял:

– Елизавета Петровна – руководитель крупнейшей лаборатории, созданной на базе известной детской клиники.

Окружающие уважительно цокали, начинали разговор о каких-то устройствах, аппаратах. Лиза улыбалась, слушала и не понимала ни слова. В конце каждой беседы она просила буклетик, проспект и контакты.

– Господи, да зачем вам все это?! – наконец поинтересовался Бойко, увидев у нее в руках цветной ворох.

– Неудобно людей обижать. Мне же не трудно взять. И потом может пригодиться!

– Ну уж дудки! Обслуживать вашу лабораторию будем мы, наша компания. – Тихон Михайлович лукаво улыбнулся, а Лиза рассмеялась.

– Это хорошо, что вы. Значит, будем встречаться часто.

Сказав это, она поморщилась – туфли из мягкой кожи свободнее не становились, ноги были как в тисках.

– Что с вами? – Бойко глянул на ее лицо.

– Все нормально, только немного устала.

– А мы сейчас с вами посидим в кафе, перекусим. Тут и кофе хороший обычно, и булочки, а можно что-нибудь и посолидней. Вы проголодались?

– Нет, но с удовольствием отдохну. Мы ведь с вами уже ходим около двух часов.

– Да что вы! А я и не заметил.

«Ну, это потому, что вам хватило ума не надевать туфли на размер меньше», – подумала про себя Лиза и буквально рухнула в подставленное заботливым спутником кресло. «Какое блаженство!» Лиза воспользовалась тем, что столы были накрыты скатертями и можно было скинуть тесные туфли. Она пошевелила пальцами ног и глубоко вздохнула. Последние тридцать минут покалывало сердце – естественная реакция на сильную боль. «Интересно, как же я пойду обратно, до машины?» Лиза улыбалась Бойко, который уставил стол многочисленными тарелочками.

– Вот здесь все, что можно было там заказать.

– Не много ли? Мы с вами вдвоем это не осилим.

– А мы спешить не будем, вы, видимо, устали. Даже немного побледнели.

– Это здесь свет такой, – ответила Лиза, а сама подумала, что героизм женщин мужчины все равно никогда не оценят в должной степени.

– Так, значит, вы все время оглядываетесь на окружающих?

– Как? – не поняла Лиза.

– Это я продолжаю наш с вами разговор.

– Стоит ли? Я не такая интересная персона, поверьте. Я скорее скучная.

– Чудачка вы, я же начал так для того, чтобы о себе поговорить. Я же не мог начать со слов:

«А вот в моем характере…»

– А почему не могли бы? Это по-человечески понятно. Мы о себе все любим говорить.

– Ну, тогда ладно. Скажу прямо, я совершеннейший индивидуалист.

– В каком смысле?

– Да во всех. Понимаете, я не умею работать в команде, терпеть не могу отдыхать в компании, не переношу больше трех собеседников, а еще лучше вообще без них обойтись.

– А как же вы живете? – Лиза вопрос задала скорее из вежливости – она отлично понимала Бойко, и ей было странно, что эти черты ее характера не бросились ему в глаза.

– Замечательно. По большей части. Если бы не одно дурацкое чувство, которое не дает мне покоя.

– Какое?

– Мне все время кажется, что я что-то упускаю. Понимаете, это как упущенная выгода. Только в жизни. Я заставляю себя проводить время в компаниях, работаю в большом коллективе. Заимел огромное количество приятелей, чтобы общаться. И все это сделано только из одного соображения – вдруг я что-то упущу важное, ценное, что потом восполнить будет нельзя. Вдруг я из-за своего характера человека-индивидуалиста не получу то, что можно получить.

– То есть вы назло себе поступаете не так, как хотите, а так, как, вам кажется, стоит поступить из выгоды? Причем эта выгода странная, она даже не монетизируется, она абстрактная. Есть такая пословица – лучше сделать и пожалеть, чем не сделать и пожалеть.

– Да, я делаю. И жалею. Потому что мне все это ничего не дает. Мне лучше так, особнячком.

– Ну, так и живите. Особнячком.

– Пробовал. Внутренние противоречия раздирают. Еще хуже.

Лиза рассмеялась:

– Так какого лешего вам надо?

– Вот это вопрос вопросов. – Тут Бойко поднял свой длинный красивый палец.

Лиза только сейчас разглядела Тихона Михайловича. Господин Бойко был чрезвычайно представителен. И хорош он был именно этой представительностью. В применении, например к ботанике, его можно было сравнить не с идеально правильным по очертаниям ясенем, а с дубом, который имел явные недостатки, но поражал своей мощью и размахом корявых ветвей. Тихон Бойко был высокого роста, крепкий, с длинными ногами. На первый взгляд казалось, что он бывший игрок в водное поло: плечи были несколько широки. Шея была массивная, а крупная голова – совершенно лысой. Бойко был сравнительно молодым человеком – ему было тридцать шесть лет, но лысеть он начал рано. Впрочем, в последние годы множество мужчин, благодаря молодому отважному режиссеру, побрившему редеющие кудри, к вековой трагедии стали относиться спокойно. Некоторые даже приобрели новую внешность – гладкость черепа иной раз подчеркивала своеобразие черт. С Тихоном Бойко случилось именно это. Его лицо было совершенно обычным. Нос как нос, лоб как лоб, и даже глаза – ни большие, ни маленькие да еще неопределенного цвета. В его облике запоминались редкие волосы, старательно зачесанные на макушке. Все изменилось, когда он попал к решительной девушке-парикмахеру.

– Сколько вы еще это будете носить?! – спросила она так, словно речь шла о старом пальто.

– Не знаю, – растерялся Бойко.

– Вот и я не знаю. Не знаю, что тут можно сделать. Давайте рискнем.

– Это как?

– Под ноль.

– Да что вы! Как я на работу буду ходить?!

– Обычно, как ходит множество мужчин. – Девушка, казалось, теряла терпение.

Тихон Бойко задумался, потом еще раз взглянул на себя в зеркало и кивнул.

Через полчаса из салона вышел высокий мужчина, в облике которого обращали на себя внимание голубые глаз и волевой подбородок. Мужчина был интересен – в нем чувствовалась сила. Неожиданно новая прическа, то есть бритая голова, совершенно изменила его манеру одеваться. Вместо темных костюмов и скучных сорочек появились дорогие джинсы, рубашки поло, подчеркивающие широту плеч. В деловых и торжественных ситуация Тихон надевал исключительно темно-синие костюмы. Этот цвет придавал особую элегантность облику. Тихон Бойко превратился в очень импозантного мужчину, вокруг него вилось множество интересных женщин. Впрочем, женская половина не учла, что с новой прической изменился стиль, но не характер.

А характер был таким, как и описал Тихон, – настороженный, недоверчивый, желающий схватить сразу двух зайцев, стремящийся каждый раз методично следовать принятому решению и каждый раз об этом жалеющий, – таким был Бойко. При этом его деловые качества оставались на высоте – у него была хватка и чутье. Лиза, человек тихий и наблюдательный, отметила это странное сочетание сразу же. «Я представляю, как тяжело его подчиненным, но только они не понимают, что ему самому живется нелегко», – подумала она.

– Вы постарайтесь особенно не задумываться. Поступайте спонтанно. Посмотрите, как получится. Может, вы уделяете много внимания деталям. Слишком много раздумываете, прежде чем сделать шаг?

– В работе это необходимо.

– Но мы сейчас говорим о другом.

– Ну да. – Бойко отпил кофе и откусил булочку. – Вкусно! Попробуйте. Тут такой крем…

– Поесть любите?

– Ну, в общем… Спасает плавание, если честно. Я два раза в неделю плаваю.

– Какой вы молодец. Я же такая ленивая.

– Ну, вы ребенком занимаетесь…

– Ребенку это тоже бы не помешало, но я никак не успеваю.

Лиза с удовольствием пила чай, съела салат и принялась за десерт.

– Вы еще к кому-то из участников подходить будете?

– Да нет. Вроде мы со всеми поговорили. И самый главный разговор состоялся благодаря вашему французскому.

– Да бросьте, ерунда.

– Не скажите, это очень перспективные связи.

Они еще немного посидели – усталость от ходьбы подогрелась сытостью.

– Ну, пора ехать. Мне еще дочь забирать из сада. – Лиза под столом нащупала туфли и попыталась влезть в них. Туфли, вернее ноги, не поддавались.

– Что там случилось? – Бойко обратил внимание на возню под столом.

– Да нет, ничего. – Лиза о всех сил сжала стопу, подогнула пальцы и рывком надела туфли. Вставала она, опустив голову, – слезы выступили из глаз. Бойко галантно отодвинул кресло, и они пошли к выходу. Лиза косолапила, оберегая измученную ступню. Она не слышала, что ей говорил Тихон. Поглощенная болью в ногах, она не заметила его предостерегающего жеста и неуверенно прошла дальше, потом нога подвернулась на неожиданно оказавшемся приступочке, и Лиза рухнула на пол.

– Лиза, что с вами?! – Тихон бросился ее поднимать, но это оказалось делом не простым – Лиза на ногах не стояла. Вернее, она могла стоять на одной ноге, вторая же разрывалась от боли.

– Я, кажется, ногу сломала. – Красная от смущения, она пыталась держаться непринужденно, но это было сложно – приходилось опираться на Тихона, удерживать сумочку и злополучную туфлю, которую кто-то поднял и вручил ей.

– Как сломали?!

– Мне кажется, очень больно. И ступить на нее не могу. Извините, – зачем-то прибавила она.

– Так, дойти до машины вы не можете?

– Нет, не могу.

– А как же нам быть?

– Не знаю.

– А что тут спрашивать?! Девушку на руках отнести надо до машины, – подал голос кто-то из окруживших их людей.

– Господи! – испугалась Лиза.

– Какой же я дурак, – застыдился Тихон.

– А туфли, сумку давайте мне, я помогу вам, – предложил подоспевший охранник.

Выставочный комплекс Лиза покидала в крепких объятиях Тихона Бойко.

В травмопункте их выслушали, сделали рентген и вынесли приговор:

– Вывих. Сейчас вправим, но полный покой неделю. Не очень хорошая картина со связками.

– Как покой?! – ужаснулась Лиза. – У меня работа, дочка.

– Так – покой, – отрезал врач. – У меня тут дамочка была – на ламинате поскользнулась, а теперь инвалид-хромоножка. Так что не шутим, а лежим, делаем компрессы и массаж.

Лизе сделали обезболивающее и предоставили кресло-каталку, чтобы добраться до машины.

– Надо звонить маме, хотя и не хочется.

– Так не звоните. – Тихон усадил ее и теперь устраивался сам за рулем. – Завтра я вам продуктов навезу, даже могу готовой еды заказать. Буду вас навещать каждый день. На работу позвоните. И проведете в покое несколько дней.

– Спасибо вам огромное за хлопоты и предложение, но некому дочь в сад водить. Так что маме звонить придется… – Лиза вздохнула и полезла за телефоном.

– Мама, ты можешь говорить?

– Я занята.

– Ты занята в данный момент или вообще? – не удержалась Лиза.

– Говори быстрее и не упражняйся в остроумии, если бы у тебя была такая же нагрузка, ты бы тоже так отвечала! В этой семье работаю только я!

– Мам, я сейчас положу трубку.

– Не устраивай скандала! Ты очень вздорная, – услышала Лиза в ответ и привычно задохнулась от возмущения. Она просто спросила, занята ли мама, а в ответ получила отповедь и упрек в том, что все мало работают.

– Мам, я вывихнула ногу. Сейчас нахожусь в травмопункте. У меня просьба – можно папа после лекций заберет Ксению.

– Господи! А как это произошло?

– Мам, на выставке, я оступилась.

– Ты что, не видишь вокруг себя ничего?

– Мам, такие вещи происходят случайно…

– Ну, не скажи… Так, поезжай сюда, к нам, вечером папа заберет Ксению, побудете несколько дней у нас…

– Мам, не надо… Я завтра уже буду дееспособна!

– Не отнимай у меня время – мне надо вам комнату подготовить, белье и срочно обед для Ксении. Хоть по-человечески ребенок поест.

– Мам, ну почему нельзя сделать так, как я хочу!

– Потому что это – глупость – оставаться на одной ноге с ребенком, которому нужно внимание.

– Хорошо, я поняла, сейчас приеду.

– А как ты до такси доберешься? – Мамин голос еще звучал в трубке, но Лиза отвечать на вопрос не стала.

– Тихон Михайлович… – Она обратилась к Бойко, который деликатно гулял вокруг машины.

– Да? – Тот перестал наворачивать круги.

– Отвезите меня, пожалуйста, к маме. Она так велела.

– Я никак не могу привыкнуть к этому вашему «мама велела»! Как будто речь идет о подростке.

– Да, я тоже, но именно так обстоят дела у нас – принцип демократического централизма, если вы знаете, что это такое… Мы все подчиняемся маме. И равняемся на нее. И спешим заслужить ее одобрение. Я это говорю абсолютно серьезно. Так отвезете?

– Конечно. А куда?

– В Большой Гнездниковский переулок, я покажу.

– Вы там будете?

– Да. – Лиза вздохнула.

Почти всю дорогу они ехали молча, пока вдруг Бойко не произнес:

– И все-таки «мама велела» – что это?

– Это неразрешимый конфликт поколений нашей семьи. Пока я подчиняюсь. Хотя и не всегда согласна.

– Да вы же уже большая.

– Очень, Тихон Михайлович, мне, представьте, тридцать первый год пошел.

Лицо Элалии Павловны выразило гамму эмоций, но голос звучал безмятежно.

– Добрый день, я – Тихон, – представился Бойко, поддерживая Лизу под локоть.

– Очень приятно, – отозвалась хозяйка.

– Мама, познакомься, пожалуйста, – это Тихон Михайлович Бойко, глава фирмы, которая занимается поставкой оборудования для нашей лаборатории. Мы сегодня были на выставке, и там я оступилась.

– Как же это ты?

– Это не она, это порожек сделали в очень неудачном месте. К тому же женщины имеют обыкновение ходить на каблуках.

– Лиза?! На каблуках?! – Элалия Павловна сделала большие глаза. – Я свою дочь на каблуках последний раз видела на ее свадьбе.

– Мам, сейчас это не так важно. Давай я устроюсь – мне немного передохнуть надо. Врач сказал, с сухожилиями надо бережнее.

– Тихон, ведите ее на диван в гостиную, там лучше всего будет. А я пока пойду чай приготовлю. За Ксенией поедет дедушка, он уже звонил. – По тому, как Элалия Павловна удалилась, Лиза поняла, что мать раздражена.

«Наверное, из-за Бойко. Но не могла же я отделаться от него у подъезда – и не поднялась бы одна, и неудобно перед человеком».

– Садитесь, отдохните. У вас сегодня был сложный день. – Лиза виновато улыбнулась, но Бойко ничего не ответил. Он с величайшим вниманием рассматривал фотопортреты семейства Чердынцевых.

– Это – кто?! Такие лица интересные! Что это за генералы?

– Это – не только генералы…

– Это наши предки. В основном по моей линии. Здесь – по линии Петра Васильевича. Ведь он тоже – из Чердынцевых, но только другой ветви. Разве вам Лиза не рассказывала? – зашла в комнату Элалия Павловна.

– Мама, я не успела, – проронила Лиза.

Элалия Павловна принесла на огромном подносе угощение. «Мама как-то парадно все накрыла, к чему бы это?» Лиза обратила внимание, что приборы на подносе были серебряными. По домашним правилам, серебро Элалия Павловна подавала очень важным гостям, в остальное время пользовались красивыми мельхиоровыми приборами. Чашки же вся семья любила тонкого фарфора. Наблюдая за тем, как ведет себя Бойко, Лиза впервые в жизни задумалась о том, как выглядит ее семья со стороны. Она, по-заслугам оценивающая известность матери и положение отца, впервые отстраненно посмотрела на свою семью. «Ну, честно говоря, есть от чего ошалеть. Дом Нирнзее, квартира – как стадион, известная мать, уважаемый отец – вон сколько поздравительных адресов от правительства висит, необычная обстановка. И этот поднос – изящество быта», – думала Лиза. Она окинула взглядом гостиную, которую знала до последней дощечки старого наборного паркета. Огромный, как кашалот, рояль не съедал пространства – комната все равно казалась большой. Картины, старые фотографии, множество фарфоровых статуэток и вся стена в редких фарфоровых тарелках – обстановка была совершенно необычная.

– Я вас видел по телевизору, по каналу «Культура», – вдруг выпалил Тихон, обращаясь к Элалии Павловне. – Честно говоря, я этот канал смотрю редко, все больше про спорт передачи люблю, но иногда по пятому показывают очень хорошее кино. И старое, и редкое.

Элалия Павловна внимательно посмотрела на гостя.

– Да, я иногда участвую в передачах, посвященных музыке. И даже вела один из конкурсов. Но это не основное мое занятие – я занимаюсь исследованиями в области музыки.

– А что же там можно исследовать?

– Многое. Во-первых, творчество старых композиторов. В архивах полно партитур, которые ждут своего часа. Потом теория музыки очень интересная область, там тоже есть чем заняться. А вы, как я поняла, любите кино.

– Ну, почему только кино?! – Бойко улыбнулся. – И кино тоже. Но, если серьезно, фильмы – это часть моего досуга. Знаете, есть свободное время, а есть досуг…

– И какая же между ними разница?

– Досуг – организованное свободное время. Так вот, это время я посвящаю просмотру фильмов. Но таких, которые не часто идут на наших экранах.

– На наших экранах вообще ничего приличного не идет. – Элалия Павловна поджала губы.

– Не согласен, но спорить сейчас не буду.

– А чему же предпочтение отдаете?

– Новой волне французской и нашему кино шестидесятых.

– Они перекликаются.

– Да, наверное, поэтому. Я, знаете ли, устраиваю себе киносеанс. По всем правилам. Не на ходу, между делом. Нет. Я намечаю день и время. Например, в семь вечера. Я приезжаю раньше с работы, ужинаю, потом достаю бутылочку хорошего вина, бокал, устраиваюсь перед телевизором, отключаю телефон и… смотрю фильм. Я ни при каких условиях не прерву это занятие, не отвлекусь, не пойду на кухню. Полтора-два часа – не такое большое время, чтобы еще и бегать по квартире. Потом, фильмы я выбираю интересные их надо смотреть внимательно.

– Какой вы молодец. Это серьезный подход, и, признаться, я не встречала еще такой. – В голосе Элалии Павловны послышалось уважение.

– Спасибо, но так просто интересней. – Бойко улыбнулся. – Расскажите мне о ваших предках. Я вот ни в одном доме не встречал таких фотографий. Может, они где-то и лежат в альбомах, но вот на стене…

– Да я специально так сделала. У нас была семья не простая, мне хотелось, чтобы дети, а потом и внуки хорошо знали ее историю. Вот, например, видите этот портрет старика в мундире и с орденом Андрея Первозванного? Это Николай Андреевич Чердынцев, известнейший в Петербурге юрист, он оставил великолепную частную практику, потому что был приглашен на государственную службу. Он возглавил комитет, который разрабатывал законы, касающиеся положения женщин…

Элалия Павловна говорила, Бойко с интересом слушал, а Лиза восхищалась матерью. «Господи, да какая же она молодец! Сохранить все это, изучить, а самое главное, так гордиться! Я ведь сама ни разу не вспомнила о предках, а на эти портреты смотрела с усмешкой: мол, кому кроме нас, Чердынцевых, интересны эти старички. А вот, оказывается, интересны. И если эти портреты не будут висеть, если не будешь знать всех поименно, то очень скоро все забудется!» – думала Лиза, и вдруг ее охватила гордость. Это чувство было смешанным. В нем было и хвастовство: «Смотрите, какие мы!» – и чувство благодарности, и, что самое удивительное и неожиданное, чувство единения с матерью. До этого Лиза как-то невольно занимала позицию перманентного оппонента, человека, который не согласен даже тогда, когда трудно не согласится. Мать это чувствовала и отвечала вечным и снисходительным: «Ты в тех Чердынцевых, отцовых. Среди них вечно были революционеры и диссиденты!»

– Да, очень интересно! История одной семьи – и история всего государства! – Бойко, наконец, встал с дивана.

– О, а сколько романов было в этой семье! – закатила глаза Элалия Павловна.

– Я представляю! В этой семье очень красивые женщины! – Бойко, улыбаясь, посмотрел на хозяйку дома.

– Да, – только и ответила польщенная Элалия Павловна.

Когда закрылась дверь, мать поинтересовалась:

– Кто этот молодой человек?

– Я же тебе объяснила. Он сотрудничает с нашей поликлиникой. Мы на выставке были вместе. Меня направили туда. – Лиза решила немного приврать, дабы избежать лишних вопросов.

– Эта мода на лысый череп сбивает с толку. На первый взгляд – типичный уголовник. На второй – вроде приличный человек.

– Не знаю, на уголовника не похож. А так, наше начальство его ценит. Сам коммерческий директор с ним переговоры ведет.

– Ну, это аргумент так себе… Коммерческие директора – еще те жуки! – снисходительно посмотрела на Лизу мать.

– Ты спросила – я ответила. Больше ничего не могу сказать, кроме того, что человек действительно мне сегодня помог. До машины нес на руках. В травмопункте ждал, с врачами говорил.

– Ну, вообще-то это нормально.

– Будем считать, что нормально. Я пойду приведу себя в порядок и посплю в своей комнате.

Лиза осторожно встала и прошла к себе. Уже позже, лежа на своем диване, который стоял здесь еще с ее «до замужества», она впервые испытала щемящее чувство любви к родному дому. Она вдруг поняла, не та квартира на «Соколе», где она жила с рождения и до окончания школы и где прошли годы ее раннего детства, а именно эта – огромная, немного старообразная, немного сумрачная – стала «отчим домом». Это место было родным и близким во многом благодаря матери, которая не только вывесила старые фотографии и сберегла старинный фарфор. А еще и заложила традиции семейных праздников, «больших» гостей, «семейных советов» по разным – грустным и радостным – поводам. Здесь все было отмечено материнской волей и энергией. Лиза это прочувствовала только сейчас. «Господи, какая я дура была! На маму злилась из-за ее бесконечного семейного пафоса, из-за этих фотографий и безделушек, из-за старых столиков и козеток, которые хотелось снести на помойку. Но главное, я злилась из-за того, что совершенно не понимала – из-за стремления объединить, собрать семью «в кулак». Эти ее вечные «семья должна быть сильной» и «у семьи, кроме семьи, никого нет». Я – определенно дура. А мама права. Без этого духа стены остались бы только стенами. А сейчас… Сейчас есть место, которое спасет и придаст силы. И это не красивые слова. Это не красивые слова – это правда». Лиза не заметила, как заснула.

Глава 3

Она звонила Андрею уже пятый раз, и каждый раз ей отвечали, что «абонент недоступен». «Если бы уехал – предупредил бы. На совещании? Но не так же долго?» Лиза в отчаянии бросила телефон на диван. Последний раз с бывшим мужем она встречалась очень давно, около полугода назад. Нет, дочь Ксению он по-прежнему видел часто, иногда забирая на день-два. С Лизой же они теперь почти не виделись. Как-то так получилось, что с тех пор, как у нее с Тихоном Бойко завязался роман, Андрей перестал появляться на Соколе. Он звонил, договаривался о встрече с дочерью, но, приезжая, в квартиру не поднимался. Как-то Лиза спросила его об этом, но четкого ответа не получила. Прозвучало что-то вроде: «Так получается, не думай, я обязательно заскочу!» Но Лиза все поняла правильно – Андрей почувствовал, что ее жизнь получила иное направление. Сама она уже даже и не помнила, как этот самый роман возник, как случилось, что Тихон теперь каждый день встречал ее у поликлиники, провожал домой, приглашал в театр, на прогулки. Лиза только удивлялась классической схеме, в которую укладывались все события.

Собственно, их роман начинался как классический служебный. Хотя сидели они в разных концах Москвы, в разных учреждениях и занимались разными делами. Лиза при поддержке заведующей, под шепот и завистливых, и доброжелательных коллег пыталась командовать рабочими, которые начали ремонт в помещении будущей лаборатории, а Тихон, сидя в офисе и мотаясь по конторам заказчиков, выполнял заказы по поставке медоборудования. Каждый из них еле-еле справлялся с делами, но как-то так получалось, что Тихон по нескольку раз в день успевал позвонить Лизе и сообщить новости:

– Мы уже отправили спецификацию нашим партнерам. Думаю, через пару дней они дадут ответ о наличии и о сроках.

Или:

– Банк просит подождать немного. У них там зависли деньги. Как вы думаете, Лиза, ничего страшного?

Лиза на том конце провода, ошалевшая от свалившихся забот, неуверенно поддакивала:

– Да, конечно, думаю, что ничего… страшного…

«Странно, почему он звонит мне? Почему не Калюжному? Это же его касается», – думала она, но виду не подавала и старалась вникнуть в суть новых вопросов. Она во многом еще не разбиралась, но, польщенная вниманием серьезного и опытного человека, державшегося с ней на равных, старалась вовсю, тщательно изучала вопрос.

– Лиза, как вы думаете, а что, если мы поставки разобьем по времени? Что, если мы сначала привезем и установим вам автоклавы, а потом уже все остальное?

Лиза задумывалась, а потом авторитетно отвечала:

– Тихон Михайлович, думаю, логичнее сделать все сразу. И монтаж быстрее пойдет, вы же знаете, отсрочки расхолаживают. Ведь вы не поручитесь, что вторая поставка произойдет на следующий день после установки автоклавов?

Тихон на минуту замолкал, потом для вида что-то произносил и заводил разговор на нерабочие темы. Так Лиза понимала, что, с одной стороны, Бойко хочет с кем-то поделиться рабочими проблемами, во-вторых, ему скучно, а в-третьих, скорее всего, она ему нравится. Вот последний пункт заставлял ее сердце биться сильнее и тайком аккуратно плевать через левое плечо. «Ну, такой деловой, интересный мужчина имеет возможность общаться с женщинами более красивыми и успешными. Вряд ли его заинтересует разведенный педиатр с ребенком. Это он от скуки разбавляет деловые разговоры! Ну, мне-то совершенно не интересны его речи, разве что детали поставок обсудить, – убеждала она себя и при первых же сигналах торопливо нажимала кнопку.

Их ежедневные разговоры потихоньку превратились в ежедневные встречи. Под предлогом «Надо посмотреть, как у вас там помещение подготовили» или «Ну, женщины с электричеством не в ладах, я сейчас приеду посмотрю силовой кабель!» – Тихон приезжал чуть ли не каждый день в поликлинику, по-хозяйски расхаживал по коридорам, отдавал распоряжения, галантно освобождая Лизу от неприятных разбирательств с недобросовестными рабочими.

– Что это вы тут сделали?! – спрашивал он оробевшего от неожиданности прораба, который вяло командовал плохо работающими подчиненными. – Думаете, женщина не увидит, не разберется, значит, можно халтурить?! Быстро переделать!

– Елизавета Петровна, поедем перекусим, вернемся – все будет в лучшем виде! – Тихон галантно распахивал перед Лизой дверь поликлиники, усаживал в машину и вез пообедать. По дороге они уже обсуждали вещи более приятные и отвлеченные, нежели проблемы будущей лаборатории. Они вели беседы, касающиеся их прошлой жизни, настоящего быта, книг, развлечений, пристрастий. Лиза была начеку – старалась быть приятной, остроумной собеседницей, полезным спутником, благодарной слабой женщиной, рядом с которой вдруг появился сильный умный мужчина. Впрочем, тут особенно надо было быть внимательной и осторожной – Тихон Бойко, с одной стороны, желал выглядеть убедительно-победительным, а с другой – имел некоторую склонность к жалобам на несовершенство мира. Лиза, откуда только взялась такая женская прыть, виртуозно лавировала между образом «хрупкой богини» и «заботливой сестры милосердия». Давалось Лизе это легко – любовь поистине творит чудеса.

Эти ежедневные звонки и встречи стали ей необходимы. Теперь каждый день состоял из ожидания, радости, предвкушения и восторга, иными словами, каждый день теперь состоял из ожидания звонка, радости разговора, предвкушения встречи и восторга от нахождения в непосредственной близости. Сутки были уплотнены Тихоном так, что Лиза даже боялась задуматься о причинах неразлучности.

Ревнивой Лиза не была никогда – брак и расставание с Андреем это подтвердили, но сейчас ее мучили кошмары на тему возможных встреч Тихона с представительницами прекрасного пола. «Ну, в конторе у него только одна секретарша симпатичная, остальные так себе. Да и не будет он заводить шашни с подчиненными. Это понятно. Но вот вне офиса?» Тут Лиза чуть ли не стонала от болезненных подозрений и предпринимала титанические усилия, чтобы Тихон был рядом с ней все двадцать четыре часа, а если так не получалось, то очень ненавязчиво отслеживала все его перемещения. «Я сошла с ума – это медицинский факт. Я извела себя ревностью, не имея на то никаких оснований. Во-первых, потому что он мне ничего не должен, а во-вторых, он со мной проводит все свободное время!» Лиза пыталась быть объективной, но любовь уже лишила ее здравого смысла. Тихон уже казался Лизе почти идеальным, почти совершенством, почти божеством. «Господи, как можно было бросить такого мужчину!» – восклицала она про себя, вспоминая рассказ Тихона о том, как уходила его первая жена. «Как можно было не беречь отношения, он же мог выбрать любую красавицу, любую умницу!» – удивлялась она про себя. Тихон как-то показал ей фотографию первой жены и дочери. На снимке Лизе увидела весьма посредственную особу с толстенькой маленькой девочкой на руках. То, что Тихон Бойко в силу своего характера никогда бы не выбрал красивую успешную женщину, Лиза понять не могла, поскольку наблюдательность и способность к анализу были парализованы чувством.

– Послушай, ты, вообще, когда занимаешься дочерью?! Ты все время в каких-то делах! – Элалия Павловна с удивлением отмечала, что Лиза очень изменилась. От спокойной, даже немного вялой молодой женщины не осталось и следа. В дочери наконец появились нерв и сила, но опытную и мудрую женщину, коей была Лизина мать, обмануть было нельзя. «Это не продуктивное, не созидательное состояние. Это – истерика» – так она охарактеризовала изменившееся поведение дочери. Элалия Павловна была недалека от истины – Лиза почти не спала, плохо ела, работа стала ее интересовать только из-за возможности видеть Тихона Бойко. Сейчас ее волновало лишь то, что имело отношение к нему. По ночам Лиза пребывала в лихорадке – сна не было, но и не мечталось, не думалось. Ее состояние было похоже на горячечный бред больного человека, которому кажется, что он несется куда-то, а мир вокруг него вертится. Только цель этого движения не ясна, туманна, расплывчата. Лиза так была влюблена, что старалась не думать о том, к чему могут привести их отношения. Любой, даже отдаленный намек, что Бойко сделает ей предложение, приводил ее в трепет – это казалось таким несбыточным, таким иллюзорным, таким фантастическим и таким желанным завершением этих странных отношений.

То, что они были странные, первой заметила подруга Лизы, Марина. Марина как настоящая подруга, едва Лиза не ответила на ее три звонка, не достала обещанное лекарство и не явилась на воскресное чаепитие, не обиделась, не стала выговаривать по телефону претензии, а просто поздно вечером сама приехала в квартиру на «Сокол».

– У тебя все хорошо? – с порога спросила Марина.

– У меня? – растерялась Лиза, тут же вспомнив обо всем, что она забыла сделать для подруги. – Марина, я даже не знаю!

– Рассказывай, – потребовала подруга.

Лиза открыла рот, вдохнула побольше воздуха и… растерялась. Она ничего не могла рассказать. Она не могла рассказать о том, что почти не замечала мир кругом, почти не слышала звуков, не различала лиц, что забывала поесть, а если уж ела, то не ощущала вкуса. Она не могла рассказать, что в ее душе появился дрожащий комок, который мешал жить, нормально дышать и вообще видеть мир, но исчезни этот комок, и, кажется, исчезнет сама Лиза. Она понимала, что может воспользоваться самыми обычными словами, но они не передадут все ее страдания и напряжение.

Марина была настоящей подругой, поэтому она прошла на кухню, сварила кофе, заставила Лизу съесть бутерброд и, когда они, наконец, отставили чашки, неожиданно спросила:

– Ну, а в постели он хорош?

– Где? – вопросительно протянула Лиза, а Марина с недоумением уставилась на подругу.

Это был запрещенный прием. Это был вопрос, который меньше всего хотела услышать Лиза, поскольку пока она с Тихоном даже не целовалась. И, что самое главное, Лиза, понимая некоторую странность этого обстоятельства, даже не решилась задуматься, усомниться, насторожиться.

– Ну, в общем, все хорошо – наконец произнесла она.

– В общем?! – с сарказмом поинтересовалась Марина.

– И в частностях…

– Лиза? – Марина улыбнулась подруге.

Лиза помялась и рассказала, как однажды поздно вечером, сидя в ресторане, она, против правил выпив ликера чуть больше положенного, вдруг неожиданно протянула руку и ласково погладила Тихона по щеке. Ответом было чуть заметное отклоняющееся движение, которое не обидело Лизу, но заставило быть решительной.

– Послушай, ты принципиально не спишь с женщинами, с которыми ходишь на свидание? – Она улыбнулась, глядя на него в упор.

К ее удивлению, этот большой интересный мужчина покраснел и с некоторой заминкой произнес:

– Я тяжело иду на эти контакты. Знаешь, как циничные мужики говорят – «я не размножаюсь в неволе», со мной, похоже, наоборот. Мне нравится спать с женой.

– А-а-а… – протянула Лиза, – тогда тупик. И тогда мне надо откланяться…

– Что с тобой? – Тихон чуть ли не силой усадил ее на стул.

– А то, что я не жена, но спать с тобой хочу. Что делать будем?

– Для начала выпьем кофе. Ты, по-моему, плохо переносишь ликеры.

– Я отлично их переношу, они мне помогают выяснить истину. – Лизе вдруг захотелось выпить еще рюмочку. Чтобы совсем осмелеть и пригласить Тихона к себе на «Сокол», где в квартире никого не было. Дочка гостила у бабушки с дедушкой.

– А без истины никак?

– Никак. Понимаешь, никак! Никак не понять, почему два человека, которые проводят вместе двадцать три часа в сутки, не могут и двадцать четвертый час провести вместе.

– Ты настаиваешь? – Тихон вдруг улыбнулся хитрой улыбкой, и Лиза, хоть и была не очень трезвой, поняла, что пропала с головой.

– Нет, это ты должен настаивать, – только и сумела ответить она, потому что в следующее мгновение Тихон с силой поцеловал ее в губы.

Они стали близки, но Лиза не получила того удовольствия, которого ждала. Все, что происходило между ними, носило печать не физической страсти, а душевной, во всяком случае, со стороны Лизы. Лиза была врачом и в глубине души пугалась открывшихся обстоятельств, но она еще была женщиной, влюбленной женщиной, а потому очень скоро убедила себя, что «не в сексе счастье, главное – не открыться, главное – отношения и любовь». Как же должна выглядеть эта любовь, Лиза старалась не задумываться.

– Мам, мне кажется, он каждый вечер читает свод правил джентльмена. Чтобы на следующий день удивить меня безукоризненностью манер и поступков.

Элалия Павловна никак не могла выработать мнение о знакомом дочери. Она видела, что отношения между ними стремительно развиваются, что Лиза, осторожная и медлительная, потеряла голову.

– Ну, что тебе сказать, он умный, образованный. Вырос в крепкой семье…

– Мам, а как ты это вычислила?

– Детали. Случайные оговорки, пристрастия в еде. Человек, выросший в бесхозяйственной семье, судака по-польски любить не будет. Это блюдо готовится долго, не на скорую руку. Значит, в доме любили готовить. Его отношение к праздникам – все должно быть как положено, традиционно. Ну, и его фразы о женских профессиях. Он убежден, что мужчина всему голова. Значит, отец зарабатывал, мать вела хозяйство. Крепкая традиционная семья.

– Ну, ты можешь и ошибаться.

– Могу, но скорее всего я права.

– Ну, мне кажется, что это хорошо, что он рос в такой семье.

– А вот тут возможны варианты. Приверженцы домостроя очень нетерпимы, с ними тяжело. Женщина будет как в клетке.

– Ну, нельзя же сравнивать обычную любовь к упорядоченной семейной жизни и домострой.

– Может, и нельзя…

Элалия Павловна не могла отделаться от чувства тревоги, которое она приписывала волнению за внучку. Конечно, она была рада, что у дочери налаживается личная жизнь, но вот ребенок! Ребенок не мал, не велик: не объяснить происходящее нельзя – и объяснить сложно. Хорошо, что хоть с уходом Андрея как-то утряслось – девочке сказали, что папа будет жить в другом месте. Как-то вечером Элалия Павловна заявила дочери:

– Мужей может быть сколько угодно. Дочь – одна.

Лиза еще раз удивилась чутью матери – в этот день Тихон Бойко сделал ей предложение. Произошло это несколько странно. Лиза приехала к нему в офис, чтобы договориться о некоторых изменениях в поставках. Сам вопрос они решили быстро, призвав на помощь бухгалтера, милую даму, схватывающую все на лету.

– Не волнуйтесь, мы сейчас же внесем все изменения, подсчитаем, отправив поставщикам.

– Сколько времени вам для этого нужно? – Тихон с подчиненными говорил подчеркнуто сухо.

– Три дня, – ответила бухгалтер.

– Отлично, – кивнул Бойко, и дама вышла из кабинета.

Лиза было поднялась вслед за ней, но Тихон ее остановил.

– Лиза, секундочку, – сказал Бойко, откашлявшись. – Я хотел с тобой поговорить.

Лиза отметила, что его тон почти не переменился – все такой же строгий.

– Да, слушаю тебя. – Лиза все еще была настроена на рабочую волну.

– Я хочу, чтобы ты стала моей женой.

– Я согласна, – неприлично быстро ответила Лиза, как будто речь шла о покупке автоклавов. Потом она вдруг поняла, что ситуация требует другого поведения и другой реакции. Но она так ждала этого момента, так боялась, что он не наступит. Она сидела в его кабинете, напротив его огромного письменного стола и чувствовала себя так, как, наверное, чувствовали себя его подчиненные, вызванные для серьезного разговора. Лиза внимательно смотрела на Бойко. Она впервые за долгое время спокойно и внимательно разглядывала мужчину, с которым встречалась и в которого была влюблена. Он был представителен, интересен, даже по-своему красив. Фигура, глаза, умение себя держать – все это привлекало ее внимание, но больше всего ей было стыдно в этом признаться, Лизе нравилось то, как он одевался, вернее, носил костюмы. Что-то такое особенно щеголевато-мужское было в этих мягких брючных складках, падающих на добротные, идеально вычищенные ботинки, в пиджаках строгих или, наоборот, свободных, мягких твидовых. Весь облик его был франтоватый, но при этом сдержанный. «Господи, да ему в модели надо было идти!» – думала она, разглядывая фигуру в узких джинсах и обтягивающей рубашке-поло. К этому безукоризненному стилю примешивались хорошие манеры и достоинство. В любое помещение Тихон Бойко входил важно, подавая себя. Секретарши, официанты и таксисты безошибочно распознавали в нем власть, деньги и положение. Лиза была не глупа, а потому разглядела в Бойко еще и тот склад ума, который не очень поможет открыть новую звезду, но отлично поспособствует комфортному размещению под солнцем. Бойко был очень практичен. Дела свои он вел осторожно, без авантюризма, который свойственен либо начинающим бизнесменам, либо тем, кто уже заработал достаточно средств, чтобы ими рисковать.

Сейчас, сделав таким образом Лизе предложение, Тихон вдруг перевел разговор в сугубо деловое русло:

– Материальная часть – это важная часть жизни. Нравится или не нравится, но мы должны об этом думать. Так вот, то, что заработано до сегодняшнего дня, – трогать нельзя. Это тот самый запас, о котором надо забыть. Я сам себе наметил сроки. Пять лет я работаю на далекое будущее. Если хочешь, на старость. Эти деньги не трогаю ни под каким видом…

Лиза слушала и хвалила себя за то, что деньги, которые Андрей по-прежнему передавал для дочери, она не трогала. Сумма там была уже неплохая, что немного успокаивало Лизу.

– Так вот, сейчас у меня наступает новый период, я начинаю работать на недалекое будущее, на всякие форс-мажорные обстоятельства, которые могут случиться. У меня схема простая – часть денег я трачу на жизнь, часть откладываю. – Тихон встал из-за стола и, прохаживаясь по кабинету, продолжал говорить: – Тебе я это рассказываю, поскольку ты должна знать мою точку зрения на эти вопросы и мои планы.

Этот их разговор не был похож на воркование влюбленных, но Лиза была великодушна. Она понимала, что жизнь они начинают не так, как с Андреем в неполные двадцать лет. Студенты, живущие на стипендию, тогда они даже не задумывались о том, как будут жить. В этом финансовом прекраснодушии были отчасти виноваты родители, которые дружно помогали молодым. Сейчас Лизе шел тридцать второй год, она сама зарабатывала деньги, стараясь не влезать в долги. Сейчас она не могла не задумываться, как устроится ее жизнь, если она ответит Тихону «да».

«Статистика показывает, что вторые браки распадаются чаще. Хотя в этом случае семью образовывают люди повзрослевшие, с жизненным опытом, который включает в себя не только опыт душевный, но и деловой», – это сказала однажды психолог, работающая в поликлинике. Эти слова Лиза вспомнила сейчас, когда Тихон наконец закончил «программную» речь, остановился рядом с ней и поцеловал ее. Потом он выпрямился и произнес:

– Лиза, я вот что думаю, если ты не возражаешь, то после свадьбы мы поселимся у меня. Ты же видела, что квартира большая, места хватит всем. У Ксении будет своя комната. Ей же в школу скоро идти, у нас неподалеку отличный лицей. Подумай. А квартиру на «Соколе»? Сама реши, что с ней делать, хочешь – пусть стоит пустая, пока Ксению замуж не надо будет выдавать. – Бойко рассмеялся. – А хочешь – сдавай, будут деньги на учебу в институте. Словом, думай сама.

Лиза вдруг очнулась – предложение руки и сердца выглядело как деловой разговор. Впрочем, через мгновение она мысленно все себе объяснила: «Но ведь он прав. Не обсудить это невозможно. Ведь еще несколько дней, и мы станем мужем и женой. И надо же как-то жить! Не по разным же квартирам. А у меня Ксения, и вопрос дома стоит очень серьезно».

– Я согласна. Давай у тебя. Только вещи надо будет перевезти, а у меня их много.

– Ну и что, перевози все, что надо. Ты не переживай, я думаю, в этой квартире мы будем жить недолго – я давно хотел свой дом. Небольшой, но дом.

– Это было бы здорово! – Лиза улыбнулась.

– Да, это моя мечта. В принципе, можно было и сейчас построить, но тогда надо влезть в неприкосновенный запас. Но мне не хотелось бы, мало ли что.

– Да-да, верно! Не надо. Со временем, когда будут деньги…

– Вот раз уж мы заговорили о деньгах… – Бойко смущенно откашлялся. – У меня есть еще одно предложение к тебе…

– Ой, не много ли в один день?!

– Нет, не много. А потом лучше все сразу решить и… жить спокойно. Я, знаешь ли, не люблю всяких недоговоренностей.

– Согласна, – кивнула Лиза, – я тебя слушаю.

– Лиза, я понимаю, что ты любишь свое дело, всегда, как ты мне рассказывала, хотела лечить детей, но сейчас, так получилось, занимаешься совсем другим. И я заметил, что ты не очень довольна работой в лаборатории. Я прав?

– Да, ты прав. Не могу сказать, что мне это нравится. Времени, конечно, прошло немного…

– Но работу ты наладила, все действует безотказно.

– Еще бы! Мы такую схему придумали…

– Извини, перебью. Я хотел предложить тебе место заместителя директора в моей компании. Чтобы не тянуть кота за хвост, могу сказать сразу, что работа эта – официальная, с соблюдением КЗоТа, с записями в трудовой книжке и зарплатой абсолютно легальной. В твоем подчинении будет семь-десять человек – вы будете заниматься мониторингом последних разработок в области медтехники и оборудования. Я в перспективе хотел бы еще разработать направление «уход за больными». И в этой области тоже надо поработать. Что ты скажешь?

Лиза ничего не могла сказать, она только пыталась осознать услышанное.

– Тихон, мне надо все обдумать!

– Ну, думать ты должна только о работе! Стать женой ты уже согласилась! – улыбнулся Бойко.

– Да, конечно… – Лиза вдруг спохватилась, подскочила и бросилась к Тихону. Обняв, она крепко его поцеловала. Бойко зарделся, словно девица, и обнял ее:

– Лиза, слушай, я тебя люблю! Не дай бог, ты меня обманешь!

– В каком смысле, Тихон Михайлович?! – лукаво изумилась она.

– Во всех, – махнул рукой тот и добавил: – Ты хоть развестись не забудь! А то как тебя прикажешь в загс вести, когда ты мужняя жена до сих пор!

Лиза охнула:

– Боже мой! А ведь и вправду. Я завтра же начну этим заниматься!

Сегодня с утра она этим и занималась – звонила безуспешно Андрею, чтобы договориться о разводе. Андрей не отвечал, а потому Лиза, чертыхнувшись, устроилась на диване и стала думать. Думала она о том, что жизнь взрослых людей устроена чрезвычайно сложно и надо быть закаленным, чтобы правильно отреагировать на некоторые ее виражи. Вот, например, вчера она и ее любимый человек Тихон Бойко были безумно влюбленными людьми. Они держались за ручки, сидя в машине, целовались в парке на скамейке, старались сесть за менее освещенный столик в ресторане. Они молча, сгорая от нетерпеливого желания, мчались к нему домой, чтобы там утонуть в объятиях друга друга, чтобы потом долго лежать под прохладной простыней, обнявшись, совершенно не замечая, как день готовится ко сну. Еще вчера они отменяли встречи, старались не отвечать на докучливые звонки приятелей, еще вчера минуты, проведенные вместе, считали драгоценным золотым песком, который тихо сыплется на весы времени. Они были сами по себе, вне людей и пространств, влюбленные, счастливые, отвергшие суть здравого смысла. То было вчера. Сегодня они почти муж и жена, они такие же влюбленные, но то, как они жили, стало вдруг не очень удобным, требующим пояснения, уточнения. Оказалось, что их любовь касается и третьих лиц, различные существенные и не очень обстоятельства вдруг отвлекли их друг от друга. Высокая концентрация чувства разбавилась массой житейских мелочей и… прошлым опытом.

Лиза, пытаясь тщетно дозвониться до Андрея, устала от сидения на диване. Потянувшись, она пошевелила затекшей рукой. Прошлая жизнь с некоторых пор, а именно со вчерашнего дня, не давала ей покоя. Во-первых, хотелось… нет, не хотелось, а надо было развестись. А во-вторых… Во-вторых, по ее воспоминаниям, тогда в двадцать лет, у них с Андреем после решения пожениться наступили самые сладкие и радостные времена. Их головы кружились от упоения собственной решительностью, от осознания того, что отныне они принадлежат другу другу и могут называться мужем и женой. «Господи, как тогда было легко!» Опасная мысль закралась в ее голову. Сейчас же нужно было объясниться с дочерью и как можно мягче сообщить ей о предстоящем переезде. Надо было помнить, что, кроме них, в настоящем есть кое-кто другой из прошлого. И это прошлое неизбежно будет напоминать о себе, неизбежно и вполне оправданно осложнит их будущее. Об этом прошлом им необходимо договориться, условиться, что ревность и недоверие не разрушат их семью. Лиза понимала, что Тихон, наладивший с таким трудом отношения с бывшей женой и пребывающий в восторге от подрастающей дочери, должен будет уделять им внимание. «Я не против. Я все это понимаю, и мне же будет спокойнее, если он из-за этого не будет нервничать, – думала она, втайне мечтая встретиться и объясниться с Андреем. – Что же меня так мучит, почему я хочу его видеть? Я ведь люблю Тихона!»

– Прошу обо одном – не встречайся с бывшим мужем. Иначе мне будет казаться, что ты вернешься к нему, – признался как-то Бойко.

– Ты забыл, что он живет с другой женщиной. Что он сам ушел от нас. Тебе не из-за чего волноваться. И потом, я же говорила, что очень тебя люблю.

Лиза не лукавила, не лгала, она сама верила в свою любовь и надеялась, что убедила в этом Тихона. Она давно уже поняла, что их близость, их интимная жизнь совсем не приносит ей радости. «Ну, без сильных ощущений мы проживем, мне хорошо с ним рядом, я люблю запах его кожи, сильные руки. Ну а остальное, остальное, бог даст, тоже наладится…» – думала она и отчаянно боялась, что их свадьба по какой-нибудь причине сорвется.

Торжество планировали небольшое, с участием родных и очень близких людей. Но надо было согласовать дату и место, организовать стол и помимо всего прочего подготовиться к переезду. В квартире на «Соколе» теперь был беспорядок. Лиза, укладывая вещи в большие коробки, вздыхала – прошлое напоминало о себе: вокруг были мелочи, любимые, родные, постороннему взору они могли показаться смешными и глупыми, но для нее это были важные вещи. «Как я все это туда перевезу? – подумала Лиза и вдруг испугалась. – Где это все там можно разместить?! Мои книги, одежда, игрушки Ксении?» Лиза вдруг разозлилась: «А почему именно так, а не иначе? Почему так, как он решил? И еще эта работа?! Почему он вдруг решил, что мне лучше будет у него, в его фирме?! Почему? Нет! Я не хочу так, надо подумать, прежде чем соглашаться на это!» Она вскочила и заходила по комнате. Телефонный звонок раздался внезапно, Лиза схватила трубку.

– Ты меня искала? – Голос бывшего мужа звучал ровно и доброжелательно.

– Да, – громко и воинственно произнесла Лиза, – я ищу тебя уже целый день!

– Извини, пожалуйста, я отъезжал тут недалеко, а там связь плохая. Надо было тебя предупредить, извини. Что-то случилось? Мне приехать?

Лиза растерялась – голос на том конце был сердечным. Это был голос родного человека, который обеспокоен, чувствует свою вину и готов броситься на помощь. А она ему: «Хочу срочно развестись!» «Но, с другой стороны, он же сам ушел!» – думала Лиза, вслушиваясь в знакомые интонации.

– Алло! Ты где там?! – прокричал Андрей ей в ухо.

– Здесь я, здесь. Слушай, надо развестись. Официально.

Повисло молчание, во время которого Лиза готова была разрыдаться. Что происходило с ней, влюбленной в Тихона так, что он снился ей по ночам, ревновавшей его к каждой проходящей мимо девице, готовой поменять свои планы, жизнь, всю себя, только бы он, такой статный, спокойный, надежный, был рядом? Почему она сейчас готова заплакать от жалости к себе и Андрею, заговаривая о таком естественном в их положении шаге?

– Надо так надо. Но я даже не представляю, как это делается.

– У нас ребенок, через суд. Надо заявление подать.

– Хорошо. Подадим.

– Могу подать я. – Лиза вдруг вспылила. – Слушай, ты узнай что-нибудь и позвони мне.

– Хорошо. – Голос на том конце звучал абсолютно спокойно.

Лиза бросила трубку и разрыдалась.

Развели их через два месяца, солнечным октябрьским днем. Они с Андреем сидели напротив молодой судьи, которая быстро задала несколько формальных вопросов и, не слушая ответов, постановила расторгнуть их не самый плохой брак. В кабинете у судьи Андрей вел себя доброжелательно, Лиза вежливо улыбалась, и судья уже в самом конце процедуры, словно почувствовав необычность поведения этих двоих, внимательно посмотрела на них и с неожиданно теплой интонацией произнесла:

– А может, передумаете, а?

Андрей с такой надеждой посмотрел на Лизу, что та опешила.

– Мы уже давно не живем друг с другом, – пояснила она улыбающейся судье.

– И что с того? Так бывает.

– Извините, но… – Лиза замялась, и Андрей пришел на помощь:

– Я ушел из семьи, и жена вряд ли меня простит.

Он поднялся, помог встать Лизе, и они вышли из кабинета.

На улице, забыв о том, что наступила осень, припекало солнце. Листва кленов образовала желтый навес у крыльца суда. Лиза и Андрей стояли на ступеньках и старались не смотреть друг на друга. Мимо спешили люди, раздавались голоса, но эти двое, объединенные событием, которое их развело в разные стороны, почему-то не могли двинуться с места. Они стояли, боясь собственных жестов и слов. Наконец Лиза произнесла:

– Надо идти. – Она подняла глаза на Андрея.

Тот ничего не ответил, только посмотрел куда-то в сторону. Лиза не выдержала этого молчания и почти закричала: «Но это же ты ушел от нас! От меня! Ты!!! Не я ушла, так почему же ты сейчас так смотришь?! Что хочешь сказать?! Что?! И зачем ты так меня мучаешь!» Она всхлипнула и бросилась бежать. Ей хотелось исчезнуть, провалиться сквозь землю, чтобы никто не видел ее растерянности, ее слез, наконец, ее горя. Потому что только сейчас, спустя почти два года, на ступеньках этого суда, она поняла, что же случилось в тот день, когда ее муж так спокойно собирал сумку со своими вещами. Только сейчас она почувствовала эту боль, осознала пропасть между собой и человеком, с которым было столько связано. Только сейчас она поняла, что они расставались навсегда, но расставание длилось долго и завершилось в тот момент, когда она влюбилась. Лиза не помнила, как оказалась в такси, как оно ее домчало до подъезда, как, отдышавшись и надев на себя маску спокойствия, она позвонила соседке.

– Заберите, пожалуйста, Ксюшу из сада и посидите вечером с ней. У меня срочная работа. – Все это она говорила машинально, почти не слушая ответа, машинально благодарила, машинально улыбалась. Она открыла дверь, скинула туфли, плащ и упала в кресло. Сжавшись в комок, Лиза горько заплакала от беспомощности. Она не понимала и не знала, как надо поступить ей, так запоздало испытавшей гнев и злость из-за предательства мужа, горько сожалевшей о разводе с ним и умирающей от любви к другому, тому, который сделал ей предложение и кому она ответила «да».

Жизнь взрослых людей весьма непроста.

Лиза согласилась почти со всеми предложениями Тихона Бойко. Она согласилась на переезд, на переход в его фирму, но решительно отвергла празднование свадьбы в ресторане.

– Почему? В чем причина? – Тихон в недоумении разводил руками.

– Я хочу дома, в Большом Гнездниковском, – упрямо отвечала Лиза. – Тем более что приглашены только очень близкие люди.

Это упрямство скорее всего было вызвано духом противоречия – она уступила во всем, кроме этого пустяка. Элалия Павловна по этому поводу пожала плечами:

– Делай как знаешь, но на мою помощь не рассчитывай. Я буду занята всю неделю.

– Я знаю, мне Рита поможет.

Домработница Рита, эта палочка-выручалочка семьи Чердынцевых, помимо всего прочего, отлично готовила.

– Это вряд ли. Она к родственникам уезжает. У них крестины.

– А что ты мне не сказала?

– А ты не спрашивала. И потом, Лиза, ты так лихо устраиваешь свою жизнь, безо всякой оглядки на окружающих, что вполне справишься со всем сама.

– Справлюсь, – произнесла Лиза и вспомнила разговор с Тихоном, который предлагал заказать все блюда в ресторане. – Конечно, справлюсь.

Она почему-то представляла, как они с мамой будут придумывать блюда, изучать рецепты, потом вдвоем на кухне, смеясь и переговариваясь, примутся за салаты, мясо и торт. Их объединит радостное событие, и, может быть, наконец возникнет та связь, которая объединяет мать и взрослую дочь, – уважение, сокровенность, доверие и дружба. Но этого не случилось, более того, Лиза почувствовала себя и обиженной, и виноватой, словно она была некстати со своим, вторым по счету, счастливым событием.

– Ты мне продукты привези, а там я разберусь, – попросила она Тихона. Тот пожал плечами, подивился упрямству, но спорить не стал, а привез две машины снеди. Так сказать, материал для творчества. Творила Лиза одна, пытаясь одновременно испечь торт на пятнадцать человек, сварить холодец и нарезать салаты. К вечеру она пахла луком, перепачкалась кремом и валилась с ног от усталости.

Удивительнее всего, что вечер и собственно застолье удались на диво. Когда Тихон и Лиза приехали из загса, на столе уже были выставлены закуски, салаты, тарелки с рыбой и мелкой птицей. Лиза настояла, чтобы копченых уток подали на больших деревянных досках в обрамлении терпкой зелени – шалфея и эстрагона. Домработница Рита, примчавшаяся в Москву в день свадьбы, засучила рукава и сделала все так, как велела Лиза. Та же Рита, пока молодые ставили подписи в книге регистраций, заправила салаты, нарезала мясо и колбасы, разложила по старинным голубоватым селедочницам малосольный залом.

– Риточка, там я пирожки вчера испекла, с рисом и яйцом, их надо будет подогреть, я приеду помогу, – кричала в мобильный телефон Лиза, расправляя короткую фату и поправляя тонкое голубоватое платье в пол. В свадебном наряде невеста выглядела хрупкой и нежной.

Лиза и Тихон выгодно отличались от других посетителей загса.

– Да, ты была права, чем меньше помпы, тем уютнее себя чувствуешь! – Тихон скептически обозревал длинную вереницу лимузинов.

– Да, – подтвердила Лиза. – Вот мы сейчас сядем в наш скромный автомобиль и… к столу.

– Хорошо бы. – Тихон вздохнул. – Вчера поужинать мне так и не удалось!

– Почему же? В холодильнике все же было!

– Да, но тебя не было!

– Тиша, – укоризненно протянула Лиза. – Неужели разогреть мясо в микроволновке тяжело! Я вчера сама банкет на пятнадцать человек приготовила! Без всякой помощи!

– Не люблю я сам…

Лиза улыбнулась. Что-то медвежье – ленивое и барственное – было в ее муже. И это казалось таким милым, что она украдкой его поцеловала.

– Что это ты?

– Так, хороший и смешной ты у меня… Поехали, свадебный стол ждет нас.

Когда Тихон вошел в гостиную и увидел стол, он не удержался и воскликнул:

– Слушай, вот это все – ты сама?! Вчера?!

– Да, – скромно ответила его жена, – я сама. Вчера. А еще я испекла свой коронный торт. Свадебный торт у нас будет без всяких там ярусов, а такой, как должен быть – «Наполеон» по моему рецепту. Вот увидишь, как это вкусно.

– Если мне понравится – будешь готовить его каждый день! – Тихон изобразил мужа-деспота.

– Слушаюсь, – смиренно наклонила голову Лиза, словно жена-рабыня.

Кулинарным талантам новоиспеченной супруги отдали должное все гости. Стол действительно был вкусным, без ресторанной дежурности. Не было жульенов, «Цезарей», морских коктейлей, не было лоскутов прошутто с ломтиками дыни и скользкой моцареллы в коричневом бальзамическом уксусе. Зато был классический оливье с говядиной, винегрет с солеными грибами, хрустальная «лодочка» с селедкой под шубой. Были маленькие бутербродики черного хлеба с квадратиками сала и соленым огурцом. Глядя на них, мужская часть гостей тут же начинала искать взглядом «Пшеничную» или «Столичную», но находила не менее известную «Посольскую», охлажденную и уже запотевшую. Те самые пирожки с рисом и яйцом, подогретые и лоснившиеся от масла, уже лежали на большом блюде, а кулебяка с рыбой (у Лизы осталось тесто от пирожков) – на цветном подносе. Икра – исключительно для яркости стола – была затейливо уложена на гренки белого хлеба и украшена перышком зеленого лука. Колбасы, ветчина и запеченная свинина заняли дальний угол стола, освободив почетное место для дичи. Крупные ломти копченой птицы возвышались на середине стола и оттеняли своей аппетитной грубостью изящное овощное ассорти – маленькие огурчики, помидорчики, пучки резной кинзы и укропа. Лиза не поленилась и разложила по маленьким хрустальным вазочкам соленья – грибы, крошечные патиссончики, маринованный чеснок и черемшу. Большие вытянутые блюда с холодцом и рыбным заливным делили огромный стол на равные части.

Новая Лизина свекровь, дама, знающая толк в кулинарии, шепнула сыну:

– Она неплохая хозяйка, если это все она сама…

– Сама! – Тихон раздулся от гордости.

После всех поздравлений, тостов, после того, как все десять раз громко попросили поцеловаться молодых, после того, как каждая гостья выпросила у невесты рецепт теста для пирожков, после того, как отец невесты, разгоряченный, без пиджака, стал бегать с молодежью на лестничную площадку покурить, Элалия Павловна решила, что наступила пора вмешаться в праздничный вечер. Она заученным движением поправила высокую прическу, окинула взглядом гостей и провозгласила:

– Так, предлагаю танцевать и петь!

Гости на секунду притихли. Но, не обращая внимания на всеобщее смущение, Элалия села за рояль и после бравурного вступления заиграла вальс. Петр Васильевич чуть-чуть притушил огромную люстру, зажег свечи, и в этом таинственном и праздничном полумраке новобрачные сделали первые па. Тихон, хоть слегка и объелся, танцевал хорошо, это Лиза отметила сразу, и потому она расслабилась, позволила себе полностью отдаться танцу. Все гости встали из-за стола и, образовав большой круг, смотрели на виновников торжества.

– Я знаю, почему ты захотела устроить свадьбу здесь, в доме родителей – шепнул ей Тихон.

– И почему же? – улыбнулась Лиза.

– Это какой-то волшебный дом. Как будто из девятнадцатого века.

– Это мама молодец! Она выучила этот вальс к нашей свадьбе, он такой трогательный…

И действительно, музыка, под которую они танцевали, была нежной и трепетной. Гости под пристальными взглядами Чердынцевых-предков, которые смотрели на них со старых фотографий, старались не прослезиться и не расчувствоваться. Элалия Павловна, уловив настроение присутствующих, вдруг неожиданно лихой музыкальной фразой закруглила вальс и тут же заиграла старую польку. И от этой мелодии, такой простой и бодрой, ноги сами пошли в пляс, и вот уже все – и ровесники молодоженов, и пожилые гости выделывали коленца, а Элалия Павловна все убыстряла и убыстряла темп…

– Потрясающе! – воскликнул Тихон. Они с Лизой ехали домой.

– Ты о чем?

– О нашей свадьбе. О вальсе, кадрили, игре в фанты и жмурки. И твоя мать – как она играет, поет! И слушать ее так интересно. Как она смогла всех увлечь! Ни у кого, я думаю, такой свадьбы не было.

– Ну почему же, – возразила Лиза.

– У кого? – Тихон с подозрением посмотрел на нее.

– У наших прабабушек.

Лиза прижалась к мужу и устало закрыла глаза. Она сейчас очень гордилась своей семьей и особенно матерью. «Да, мама не будет печь пироги, не станет резать салат и обсуждать детские болезни. Но любому собранию она придаст блеск и… что-то наше, особое, свойственное только Чердынцевым».

Последующие после свадьбы месяцы понеслись вихрем – переезд, уборки, Ксения, которая не желала смириться с тем, что ее любимая подружка осталась на другом конце города, привыкание к новым стенам и режиму…

Лиза, которая второй раз проявила характер и отказалась брать фамилию мужа, во многих вещах шла на уступки – ей казалось, что процесс привыкания дочери и Тихона произойдет быстрее, если не будет мелких ссор. Но неожиданной проблемой оказалась каждодневная реальность – так получилось, что они с Ксенией вынуждены были полностью подчиниться укладу, заведенному Тихоном. Подъем для всех без исключения был в восемь часов. Даже если Ксения не шла в школу, ее поднимали рано утром. Робкие попытки Лизы объяснить мужу, что ребенок не высыпается, приводили к долгим обсуждениям неправильных методов воспитания. Кстати, «отбой» был не позднее десяти. Лиза, которая привыкла в это самое время возиться с дочерью, читать ей книжки, играть, просто валяться вместе с ней в постели и петь песни, вынуждена была гасить свет и оставлять Ксюшу одну. В противном случае Тихон хмурился, стучал дверьми и намекал, что он хочет спать.

– Послушай, Тиша, – ласкалась к нему Лиза, – ты должен понять, что мы привыкли жить иначе и, даже если твой режим полезен для здоровья, сразу перестроиться сложно. Особенно ребенку. Она скучает по своим подружкам, она тебя стесняется. Да и боится иногда!

– Ну, то, что она боится, – это ты виновата. Ты для нее добрая, а я – злой и требовательный. А если бы ты объяснила, что я прав, то не боялась бы.

– Ты совсем не понимаешь психологии детей. Они не взрослые, их «строить» нельзя, – пыталась объяснить Лиза и приходила в отчаяние – ей было жаль дочь и ужасно не хотелось ссориться с мужем. Тем более была еще одна тема, которую и трогать-то страшно было.

– Послушай, – как-то сказал Тихон, когда они ехали в машине на работу, – ты всегда так готовишь?

– А как я готовлю?

– Ну, жареное, острое, много сладкого…

– Ну, так я же не так часто это делаю!

– Вообще не нужно! Ты же педиатр, врач, ты должна знать, что все это очень вредно. Я давно отказался от подобных вещей.

– Хорошо, я постараюсь… – Лиза насупилась. Она любила затеять печь пироги где-нибудь за полночь, когда дочка спала. Это занятие было для Лизы чем-то вроде доброго домашнего волшебства. А утром на большом ярком блюдце Ксению ждала замысловатая плюшка или сахарное печенье в виде букв. Вообще Лиза готовить не очень любила и делала это по настроению, используя кулинарию как способ заняться творчеством. Но в доме у Тихона надо было подстраиваться под заведенный режим. Какое может быть настроение, если у тебя в восемь подъем, а в десять отбой. «Вот они, ключевые слова – «в доме у Тихона»! – однажды вдруг подумала Лиза. Это не трогай, туда не переставляй, здесь не надо вешать, а тут должно быть свободно. Нет, я его понимаю, он достаточно долго прожил один, но мне, например, очень неуютно! Да и Ксения превращается в забитого ребенка. Она, прежде чем что-то сделать или сказать, мнется, стесняется…»

– Тихон, я сегодня буду уборку делать, останусь дома, на работе вроде ничего срочного… – как-то сказала Лиза.

– То есть как это – будешь уборку делать? – поперхнулся чаем Тихон.

– Обычно. Как делают – пылесосом, тряпкой. А что?

– Нет, ничего, а на работе у тебя все нормально, там ведь новые документы должны прийти?

– Нормально. Они уже пришли, их уже перевели. Не волнуйся. – Лиза усмехнулась. Этот ее переход из лаборатории в фирму мужа был самой настоящей «школой мужания». Во-первых, ее приняли в штыки, тихим таким саботажем, преодолеть который, не жалуясь, стало делом чести. Во-вторых, она поняла, что муж человек требовательный, особенно к «своим». Замечания во всеуслышание, строгий тон и вид, будто именно Лиза провинилась, были обычным делом. В то же самое время с остальными сотрудниками он был весел и благодушен. «Это и понятно, чтобы не заподозрили в необъективности и предвзятости. Чтобы не думали, что я пришла сюда просто просиживать дырку в кресле». Лиза с готовностью оправдывала такое поведение Тихона. И принялась завоевывать авторитет.

– Думаю, не стоит. В выходные сделаем… – помявшись, произнес муж.

– Я не хочу в выходные. Я хочу сегодня, тем более у меня свободный день. – В голосе Лизы появилось не свойственное ей раздражение.

– Мало ли, мне так неудобно, – закончил разговор Тихон. И вот перед этим «мне так неудобно» Лиза спасовала. На это «мне так неудобно» деликатная натура Лизы не смогла возразить. Она только молча выпила кофе и стала складывать чашки в посудомоечную машину. По дороге на работу Тихон уже шутил, заигрывал с Лизой, планировал поход в ресторан.

– Муся! – Когда они были вдвоем, Лиза превращалась в Мусю. – Как ты смотришь на новое платье?

– На какое?

– Ну, вот то, синее, узкое?

– С чего это вдруг?

– Я хочу тебе сделать подарок. – Тихон улыбался.

– Тиша, подожди, я хотела сегодня убрать дом, разобрать вещи, заняться тем, чем занимаются в одиночестве почти все женщины. Объясни мне, почему ты против этого?

Муж тут же нахмурился – улыбку как ветром сдуло.

– Нет, ты объясни мне, и я больше не буду приставать с этим вопросом.

– Не хочу я ничего объяснять. Убирать будем вместе в выходные.

Когда Лиза поделилась своим недоумением с Элалией Павловной, та воскликнула:

– Какой молодец! А тебе я удивляюсь.

– Почему?

– Потому что ты, врач, ратуешь за отсутствие режима и неполезную еду, а твой муж старается вести нормальную здоровую жизнь.

– Я не ратую, я только иногда хочу устраивать праздники. А что ты скажешь относительно уборки? – полюбопытствовала Лиза.

– Что здесь можно сказать – только завидую тебе. Нашего папу надо упрашивать, чтобы он помог убрать квартиру. А Тихон пытается разделить домашние хлопоты пополам.

Лиза замолчала – все было так. Формально все было так. И режим нужен семье, и уборку лучше делать вдвоем. Но почему тогда у нее такое ощущение, что она в гостях. Почему она ведет себя в этой красивой и просторной квартире как человек, зашедший сюда на минуту и опасающийся, что стеснит хозяина? Почему у нее на лице вечно вежливая улыбка, почему она трет пол на кухне каждый день, словно горничная, желающая понравиться хозяину? Откуда это заискивание: «Ксюша, давай быстрее чай допивай, уже скоро десять, нам завтра на работу». Говоря это, Лиза смотрит не на дочь, а на мужа, пытаясь проследить его реакцию. Напряжение ее отпускает только в спальне, когда они остаются одни и гаснет свет. В этот момент она сбрасывает с себя груз старательности, груз миротворчества и дипломатического лавирования. В этот момент она понимает, как устала от бесконечной слежки – Ксюша не положила на место игрушку, книжку, портфель. Ксюша оставила крошки, грязное блюдце и ложку положила на скатерть. И вот уже Тихон морщится, хмурится, но вместо того, чтобы сделать спокойно замечание, шумно встает из-за стола, уходит в свою комнату, а дочка краснеет, бледнеет и, того гляди, заплачет.

– Послушай, я так устала! – говорит она мужу в ночи.

– Отчего ты устала?! – удивляется он. – На работе мы допоздна не сидим, ужинаю я немного. Ты знаешь, я неприхотлив…

Лиза слушает его точно с таким же чувством, с которым слушала маму, – да, формально Тихон прав. Ничего особенного она не делает – на работе спину не гнет, борщи кастрюлями не варит, картошку тоннами не чистит. Но сил под вечер у нее нет, и когда в спальне муж начинает ее гладить по спине, целовать в шею, обнимать, она уворачивается, пытаясь объяснить, что близости ей не хочется. Муж в ответ внезапно зажигает маленький ночник, садится на постели и задает неприятные вопросы. Тон у него обиженный, слова несправедливые. Лиза смотрит на него, как на большого ребенка, пересиливает себя, и случается то, что раньше если и не приносило острого удовольствия, то хотя бы дарило радость. Теперь же это стало уступкой капризному человеку.

В жизни Лизы появилась раздвоенность, которая сначала пугала – такой жизнью она никогда не жила. Даже те странные времена, когда Андрей ушел от нее и она не понимала, что случилось, даже те времена не давили на нее с такой жесткостью, с какой прессовала теперешняя жизнь. Внешне все было прекрасно – интересный муж, стремящийся обеспечить семью и с удовольствием делающий дорогие подарки. С одной стороны, премьеры в театрах, концерты и выставки, прогулки за городом, обеды в ресторанах. С другой – мрачное молчание по вечерам, недовольное брюзжание по каждому поводу и перепады настроения. С третьей стороны, дочь, которая старается не выходить из своей комнаты, перестала смеяться и почти не ест в присутствии мужа. А ведь Ксюша поначалу вела себя в доме Тихона так, как привыкла вести себя с родителями, – свободно и раскованно. Лиза жалела дочь и корила себя: «Второй брак – это наказание для детей. Мне надо было думать об этом!» Несколько раз она пыталась поговорить с Тихоном, но тот только громко огрызался, и Лиза оставила эти попытки.

– Мама, как это понять? – Лиза обратилась к матери. С подругами, которые ей завидовали, на эту тему было сложно разговаривать.

– Что – это?

– Ну, вот такое поведение?

– А какое такое поведение? Ты хочешь, чтобы человек прыгал вокруг тебя? Почему? У него может быть плохое настроение? Ты хочешь, чтобы он любил не своего ребенка? Это тоже сложно требовать! Достаточно, чтобы он хорошо к ней относился. Не требуй невозможного от человека. И потом, у тебя такой плохой характер! Ты такая… такая… вздорная.

Лиза уже не обижалась, ни на «вздорную», ни на «плохой характер», она все эти реплики пропускала мимо ушей, но ей было важно понять, что сейчас, именно сейчас, она делает неправильно!

– Нет, я не хочу, чтобы он прыгал, не хочу, чтобы он любил! Я хочу нормальных отношений, я хочу спокойствия в доме. Нет, даже не спокойствия, – морщилась Лиза, не находя нужных слов.

Хотя нужные слова были на поверхности, но деликатность и какое-то чувство стыда мешали произнести их. «Его дом не стал моим домом. Мы с Ксенией в гостях. И иногда кажется, что хозяину мы мешаем». Эти слова она не решалась произнести вслух и тем более матери. Потому что Элалия Павловна и Тихон подружились.

– Чрезвычайно интересный человек! И творческая натура! Он не тем занят, ему надо было в искусство идти, – так она отозвалась о зяте через три месяца. Лиза счастливо улыбнулась – гармония в отношениях родственников обрадовала ее.

– Он чрезвычайно много знает. Очень трудолюбив, огромные познания в разных областях. И какой тонкий вкус! – Элалия Павловна находилась под впечатлением от долгих бесед. Каждый раз, когда Лиза и Тихон приезжали в гости, муж и мама часами рассуждали о живописи, кино, музыке. Элалия Павловна слушала зятя внимательно, уважительно, не переставая открыто восхищаться им.

– Ты, кажется, покорил мою маму, – как-то заметила Лиза, – хотя сделать это не очень просто. У нее крайне высокие требования к людям.

– Да? – польщенно улыбнулся Тихон. Покорять людей он любил – это Лиза тоже заметила.

В тот день произошли два события, на первый взгляд совершенно не связанные между собой.

В тот день Тихон и Лиза приехали на работу рано – предстояли сложные переговоры, из-за которых они уже спорили неделю. Тихон настаивал на самой жесткой позиции по отношению к клиенту, Лиза, со свойственной женщине мягкостью, гибкостью и тягой к тактическому разнообразию, склонялась к уступке.

– Ты пойми, – говорил ей в машине Тихон, – они не звезда на небе. Они сегодня купили, а завтра, глядишь, и закроются. Тут нет перспектив. Здесь – разовая работа. А потому надо брать по максимуму.

Лиза, которая за прошедший год досконально изучила все тонкости этой работы и даже разработала программу, в рамках которой небольшие клиенты фирмы объединялись в пул и получали существенные скидки, спорила с мужем:

– Тиша, может, ты и прав. Но если смотреть на абсолютные цифры, то при самой небольшой, так сказать комплиментарной скидке, мы не теряем много денег. Потому что все остальное они будут заказывать у нас. Мы ведь даже можем поставить им такое условие. Но если сейчас закрутить гайки и даже не дать шансов людям – только мы их и видели.

– Да и фиг с ними. – Тихон надул щеки.

– Может, и фиг, – поморщилась Лиза, – но на улице не девяностые, когда конкуренции не было. Таких, как мы, предостаточно.

– Ну и что?! – упрямствовал Тихон.

– Действительно, ну и что?! – с иронией произнесла Лиза. Она не умела вести спор, где решающим аргументом становилось пресловутое «ну и что?!». К тому же она давно поняла, что нельзя сильно давить на мужа. В этом он всегда видел посягательство на его директорские полномочия.

– Нет, как скажешь, так и поведем переговоры. Я просто высказала свою точку зрения.

– Да, как скажу. – Тихон припарковал машину, вышел и, не обращая внимания на Лизу, прошел в офис. Это еще два года назад Лиза бы обиделась, поинтересовалась бы, что случилось, сейчас она просто не обратила на это вниманияе. Она привыкла, что в дурном настроении муж невежлив и даже груб. «Да, неприятно, но такой характер! Перевоспитывать бесполезно!» – утешала она себя, идя по офису и отвечая на улыбки подчиненных. Спустя три года года из «ну, понятно, жену пристроил» она превратилась в Елизавету Петровну, заместителя директора, к которой обращались в два раза чаще, чем к самому директору. Именно к ней шли с просьбами или повиниться. Она распутывала сложные человеческие конфликты, успокаивала обиженных клиентов и обнадеживала европейских поставщиков, перепуганных неадекватностью разозлившегося директора. В ее кабинете всегда были люди, а по ее лицу всегда можно было прочитать прогноз погоды на предстоящий рабочий день.

– Ребята, сегодня поменьше перекуров, у шефа сложные переговоры. – Она вошла в кабинет с серьезным лицом. Так, не нарушая субординации, не опускаясь до фамильярности и до заигрывания с подчиненными, она давала понять, что директор не в духе, а потому лучше всем заняться своими прямыми обязанностями.

Клиенты уже ждали в переговорной, но Тихон не спешил. Он вообще не утруждал себя соблюдением условностей, если человек был ему не интересен.

– Я готова, пойдем. – Лиза с бумагами уже стояла у его кабинета.

– Пойдем, – произнес Бойко, не двигаясь с места.

Лиза промолчала. Люди в переговорной ждали их уже более получаса. Тихон не спешил. Было видно, что время он тянет специально. «Господи, как же неудобно, там пожилые люди!» Лиза повернулась на каблуках и произнесла:

– Я пойду, неудобно, уже сорок минут ждут. Подходи, я их пока разговором займу.

Когда Тихон появился в переговорной, все вопросы уже были решены. Сроки поставок, условия, порядок – все, что не требовало участия директора, все это Лиза уже решила именно так, как было удобно им, компании Тихона. Остался тот самый сложный вопрос о скидках.

– Тихон Михайлович, мы бы просили вас сделать нам уступку. Понимаете, мы ведь только начинаем. – Пожилой человек неуверенно улыбался. Лиза смотрела на него и понимала, что за этой фигурой стоит история многих мужчин, ровесников ее отца. В прошлом уважаемые люди – стабильная зарплата, уверенность в правоте своих действий и привычная жизнь, затем обвал и страх перед новыми временами. А возраст уже не тот, прежние навыки не нужны, молодые обгоняют и делают это безо всякого уважения. Между тем есть надо и кормить семью надо. Отчаяние и чувство собственного достоинства толкает туда, где все непонятно, а молодые волки рвут другу друга зубами. Лизе было жаль этих людей, и она старалась им помочь.

– Вы знаете, – после долгой паузы процедил с улыбкой Тихон, – мне вообще этот самый контракт не очень интересен.

– Жаль, а мы думали, что это выгодно обеим сторонам, – опять улыбнулся пожилой человек.

– Да нет, мы вон в Костроме всю больницу оснащаем, сами понимаете, какие там масштабы!

– О, конечно, это размах, мы с вами поэтому и хотели работать – вы на рынке давно, столько отзывов лестных… – Пожилой мужчина еще говорил искренне. Он принял такие, как ему показалось, условия игры. Поставщик сейчас немного повоображает, а потом смилостивится.

– Да, мы такие, – самодовольно произнес Тихон и кивнул Лизе. – Мне надо идти, заканчивайте переговоры. Я – против скидок. Это мое последнее слово.

Лиза опустила глаза; как всегда, ей доставалось самое неприятное – общение с обиженным человеком.

– Я поняла. – Она раскрыла свою папку.

…Через полчаса она сидела перед красным от возмущения Тихоном и пыталась объяснить случившееся.

– Тихон Михайлович, – Лиза на работе называла мужа по имени-отчеству, в особенности в минуты споров, – пойми – мы ничего не потеряли. Те двадцать процентов, которые мы им отдали, мы же забираем при поставках средств по уходу за тяжелобольными. Они их вообще не собирались закупать. Я уговорила. В итоге мы имеем контракт, подписанный со скидкой на двадцать процентов, контракт без скидок на комплектующие и третий контракт на эти самые средства по уходу, но подписанный уже с учетом цен следующего полугодия. Понимаешь?! Мы – ничего не теряем! Только выигрываем! Более того, подписав этот самый контракт в дальнейшем, они войдут в тот самый пул.

– Меня сейчас не интересует пул! – вспылил Тихон. – Не интересует! Проку от него немного…

– Неправда. Много. И ты сам это знаешь. – Лиза вдруг потеряла самообладание. Она никогда не спорила с мужем, как бы не прав он ни был. Здесь, в стенах компании, он был для нее начальником и она подчинялась всем его распоряжениям, никогда не перечила. Но сегодняшняя история показала абсурдность его решений, несправедливость суждений, и у нее лопнуло терпение.

– Неправда! Пул, объединяющий компании, – это нам выгодно и удобно. Пул – это значит, что каждые полгода мы имеем один выгодный контракт со множеством компаний. Раньше мы бегали за ними: «Купите у нас пипетки!». Они покупали, платили копейки, копейки растворялись. Теперь два раза в год у нас закупается два десятка компаний, деньги переводятся с одного счета, общей суммой. Мы эти деньги видим, и, более того, компании, входящие в этот пул, обременены обязательствами по отношению к нам – они не имеют права отсрочить заказ или платеж, они повязаны друг с другом, и это в конечном счете нам тоже выгодно! Мы стали, наконец, видеть эти копейки. Мы собрали их в кулак! – Лиза перевела дух. – И сегодняшний контракт – это не проигрыш в деньгах, это выигрыш с перспективой.

– Ты не последовала моим указаниям!

– Ты не давал указание не подписывать третий контракт.

– Ты осмелилась дать скидку, когда я не разрешил этого делать.

– Я эти деньги вернула, заключив третий контракт.

– Директор – я! А это, по-моему, ты забыла.

– Если бы директор был ты – ты бы не устранился от переговоров! И потом, что важно – деньги заработать или соблюсти проформу? – Лиза повысила голос, сейчас ей было наплевать, что стены тонкие и подчиненные ее слышат. Она только не учла, что Тихон об этом помнил и простить ее крик в его, директора, адрес, он не сможет.

– Вы, Елизавета Петровна, свободны. – Бойко демонстративно отвернулся от нее.

Лиза вышла из кабинета.

На своем рабочем месте она машинально навела порядок среди бумаг, позвонила родителям, переговорила с секретаршей относительно завтрашних визитов и устало застыла в кресле. Эта самая усталость, которая доводила ее до исступления, накатывала все чаще и чаще.

В конце рабочего дня раздался звонок.

– Елизавета Петровна, вас Тихон Михайлович просит зайти. – Голос секретаря был ровным.

– Да, иду. – Лиза на всякий случай захватила бумаги и вышла из кабинета.

– Звал? – Она села напротив Тихона.

– Звал. Ты знаешь, что у нас сложный квартал был?

– Знаю, но, к счастью, в последнюю неделю мы наверстали упущенное и даже превысили показатели второго квартала.

– Ты плохо считаешь, Елизавета Петровна, – усмехнулся Бойко. – Плохо.

– Да? – Лиза удивилась. – Не замечала, но в чем же проблема? Зачем вызывал?

– Вот затем и вызывал. Я вынужден сократить тебе зарплату.

– Почему именно мне? – Лиза от неожиданности растерялась. В том качестве, в которое когда-то пригласил муж, она проработала всего два месяца. Очень скоро стало ясно, что слишком большая роскошь держать такого сотрудника в отделе новых разработок. Очень скоро Лиза уже принимала участие в переговорах, добывала клиентов, решала сложные маркетинговые задачи. Но лучше всего у нее получалось уговаривать. Тихон поначалу просто диву давался, как она, неприметная, с тихим голосом и несмелой улыбкой, находила аргументы, которые убеждали самых стойких противников. Лиза-то знала, что это действовали не столько железные аргументы, сколько сама ее манера, не агрессивная, не вызывающая отпор. Сейчас, обсуждая последний квартал, Лиза про себя только усмехнулась – уж кому, как не ей, знать, какую прибыль они получили! Все клиенты были ее клиентами, и договоры с ними вела она. Но спорить не хотелось, Тихон и сам это отлично знал, а разве можно убедить человека, которого невозможно убедить.

– Как почему тебе? – удивился Тихон. – Ну нельзя же начинать с низкооплачиваемых сотрудников?! Они и так немного получают. Надо с начальства начинать.

Тут уж все было понятно – намек на сегодняшнее своеволие.

– Хорошо. Сколько я буду теперь получать?

– Узнаешь в день зарплаты. – Тихон наклонил голову.

– Поняла, спасибо. Я могу идти? – Лиза встала.

– Да, домой поедем позже, мне надо поработать.

– Тогда я поеду одна, ты же знаешь, по вторникам Ксения ходит на фортепьяно.

– Ну… – Тихон пожал плечами.

Что он хотел сказать этим, Лиза так и не поняла.

Она прошла к себе и стала собирать вещи. «Уходить раньше нельзя, он тут же придерется, что я показываю дурной пример подчиненным, работать не хочется – руки опускаются. Что ж, наверняка деньги урежет основательно. Но…

Что ж, захотел наказать – вот и наказал». Лиза еле-еле дождалась, пока не пробило шесть часов.

Ехала она в метро, толкаясь среди людей, но неудобства не испытывала, в последнее время ей было тяжело в комфортной машине рядом с мужем. Там она чувствовала себя скованно, так же как и в доме. Прошедшие три года почти ничего не изменили в ее ощущениях, но она не позволяла себе бередить душу этими переживаниями. «Ну, жить так, как мы жили с Андреем, душа в душу, по-родственному, нараспашку, больше не получится. Как не получится убирать дом тогда, когда захочется, жарить рыбу и печь мой любимый «Наполеон» в любое время суток. Болтать о пустяках, и о том, что тревожит. Остается только принять все как данность. Иначе – скандалы, а Ксения этого видеть не должна. Пусть мы будем жить по его правилам. Хотя…» Лиза не захотела думать дальше. Потому что это неизбежно вызывало слезы. Спустя три года все в их доме решал Тихон – и куда поставить новую вазу, и сколько котлет жарить, и когда ложиться спать, и что купить из продуктов. Спустя три года Лиза услышала удивительную для супружеской жизни фразу:

– Если тебе что-то надо купить из молочных продуктов – покупай, а себе я уже купил, по дороге заехал.

Лиза устала обижаться из-за подобных вещей, как и из-за сейфа, который появился в их доме.

– Тиша, ты боишься, что мы с Ксенией что-нибудь украдем? – однажды не выдержала она. Муж ничего не ответил, только что-то пробурчал. В последние полгода она уже не ждала перемен и не делилась с мамой своим недоумением. Жаловаться или советоваться с Элалией Павловной Лиза перестала как раз после появления этого самого пресловутого сейфа.

– Мам, я понимаю, для чего сейф в доме. Но я не понимаю, зачем так подчеркнуто следить за ключами. Как будто я украду что-нибудь! И потом, мы уже три года вместе, зарабатываем деньги вместе, покупаем все вместе. В этом доме уже есть общее… Мне его сбережения не нужны, мне просто очень не нравится, что он так себя ведет…

– Ну, может, ты дала повод?! – Элалия Павловна посмотрела на дочь тем самым многозначительным взглядом.

– Ты хочешь сказать, что я, твоя дочь, дала повод думать, что я воровка?!

– Ну, без пафоса, может, он чувствует в тебе хищницу, поэтому так и ведет себя.

Лиза задохнулась от возмущения. Элалия Павловна всегда была на стороне зятя. Спустя три года мать с Тихоном по-прежнему обсуждали картины, кино, музыку. Спустя три года Тихон стал постоянным гостем на вечерах, которые Элалия Павловна устраивала в Большом Гнездниковском. Все присутствующие отмечали необычность суждений и глубокие познания мужа Лизы. Сама Лиза во время этих мероприятий держалась в тени, помогала накрывать на стол и почти не вступала в беседы.

Спустя три года Лиза, в которой мама заподозрила хищницу, попала в полную зависимость от мужа.

Выйдя из метро, Лиза услышала телефонный звонок. «Неужели стыдно стало?!» – подумала она, и на душе потеплело. Хоть и ехала она обиженная, хоть и понимала, что муж ведет себя иногда до непристойного мелочно, женская надежда на примирение взяла верх.

– Лиза, а ты где? – в трубке звучал голос брата Бориса.

– Привет, – разочарованно протянула Лиза. – Я около дома, из метро вышла. А что случилось?

– Ничего, поговорить надо.

– Ну так говори! На работе мне некогда, дома тоже, да и ты не бываешь у нас.

– Тоже дела. А по телефону точно удобно?

– Точно, точно.

– Лиза, а ты квартиру на «Соколе» сдаешь?

– Нет, рука не поднимается. Там, во-первых, еще много вещей наших. С Андреем. Он ведь так ничего и не забрал. Как уехал с сумкой тогда, так все там и лежит. Я тоже не трогала – там и техника его, и компьютер, и фотоаппараты, и музыкальный центр.

– А почему он не взял?

– Я как-то спросила, а он ответил, что пусть все это у нас с Ксенией останется.

– А где он сам сейчас?

– Он уехал, работает теперь, представь себе, в Бразилии, изучает какие-то водоросли.

– Он что, женился?

– Нет. – Лиза усмехнулась: ее родной брат никогда не интересовался подобными вещами, но с ее первым мужем дружил. Уход Андрея Борис пережил тяжело – не стало друга и единомышленника.

– Боится, после первого раза, – рассмеялся брат.

– Они с этой дамой расстались.

– Понятно, – прогудел на том конце Борис.

– Так что за разговор у тебя ко мне?

– Слушай, Лиз, а можно я поживу в этой квартире?

– В какой? На «Соколе»?

– Ну да.

Лиза замолчала. Она вдруг отчетливо представила, как в тех стенах запахнет чужим, не Ксениным детством, не ее шампунем, не ее любимым какао, а кем-то или чем-то чужим.

– Слушай, а что мама говорит? – Лиза обратилась к привычному авторитету.

– При чем тут мама?! – возмутился Борис.

– Мама – при всем. И тебе, живущему там, рядом с родителями, это должно быть известно. Боря, у нас в семье патриарх – это мама. Ее слово – закон. Ее мнение – главное. Я не знаю, как и почему так получилось, что мы с тобой взрослые, самостоятельные люди, сделавшие карьеру, руководящие другими людьми, пытаемся беспрекословно слушаться маму. Я не знаю, почему, что-то делая, в первую очередь мысленно пытаюсь заручиться ее одобрением…

– И как, удается? – съехидничал Борис.

– Нет, ни мысленно, никак иначе. Я знаю, что мною будут недовольны, но это меня ничему не учит. Раз за разом я проделываю все тот же путь в надежде на одобрение матери.

– Мама ничего не говорит, но, если честно, мне там тяжело. Я могу снять квартиру, но если ты не пользуешься той, я поживу там. Она же пустует.

Лиза сразу поняла, о чем речь. В доме родителей всегда были гости. Обед ли, ужин ли, но знакомые и полузнакомые люди собирались за большим столом, где главенствовала Элалия Павловна. Это были приятные застолья, и все гости, как один, выражали восхищение не только кухней, но и прекрасной собеседницей. Впрочем, домочадцам доставались лишь нервозная обстановка, суета, раздраженность и покрикивания, предшествующие этим трапезам.

– Быстро убрать дом, вы просто неряхи! Сейчас придут люди… – так начинались дни, когда ожидали гостей. Элалия Павловна была недовольна всеми, в том числе и домработницей Ритой, которая самоотверженно брала на себя приготовление блюд.

– Мам, зачем звать людей и перед этим так психовать?! Какой в этом смысл?! – однажды не выдержала Лиза.

– Тебе не понять, ты из породы тех Чердынцевых! Вам лишь бы как… – ответила мать.

– Не очень понятно, – упорствовала Лиза. – Пусть я в отца, но он очень аккуратен, зачем же устраивать такой шум и крик, ругать своих, чтобы потом улыбаться чужим. И потом, людям ведь не пыль важна, которой, кстати, никогда у нас нет.

– Потому и нет, что я кричу на вас, – ответствовала Элалия Павловна.

Впрочем, это наверное, только Лиза обращала внимание на такие бытовые мелочи, как раздражение матери. Она, привыкшая к размеренной жизни с Андреем, где в первую очередь ценились доброжелательность и покой, искренне не принимала резкость в общении с близкими.

– Ты знаешь, – Борис замялся, – сложно, у них свой уклад, и иногда мне кажется, что я мешаю. А иногда мне сложно с ними – и поздно не придешь…

– Слушай, не объясняй. Заезжай, я тебе ключи дам от квартиры. Только там и вещи Андрея, и мои, их убрать надо, сложить в кладовку.

– Хорошо, хорошо. – На том конце с облегчением вздохнули.

Борис подъехал, когда стемнело, подниматься не стал – он знал, что муж сестры терпеть не может поздних гостей.

– Вот этот от нижнего замка, этот – от верхнего. Слушай, будь там аккуратен.

– Не беспокойся, буду. Между прочим, это я там с родителями прописан! – Борис рассмеялся.

– Да, я помню, но какое это имеет значение в семье. Придет время – разберемся.

– Это верно. Слушай, а этот твой Тихон, вы же официально расписаны, он на квартиру в Большом Гнездниковском претендовать не будет? Если что…

– Что – если что?! Ты о разводе? С какой стати? На меня и на Ксению эту квартиру родители переписали задолго до нашей встречи, уж не говоря о женитьбе. А по закону делится имущество, приобретенное в браке. Так что не волнуйся.

– Я не волнуюсь.

– Значит, маме передай, чтобы она не волновалась, – улыбнулась Лиза.

– Она тоже не волнуется, она – пишет оперу.

– Что?! – удивилась Лиза.

– Да, в соавторстве с Бежиным.

– Вот новости! А молчит!

– Ну, чтобы сюрприз сделать, наверное…

– Наверное.

– Ладно, я поехал. Спасибо.

– Не за что. – Лиза поцеловала брата и еще немного постояла, наблюдая, как он идет по темной узкой улице. Близки они никогда не были – и в этом, наверное, была ее вина. Лиза больше времени уделяла своей учебе, подругам, потом семье. Борис был неразговорчив и вечно погружен в свои занятия.

Глава 4

– Ты наденешь клетчатую юбку и белую блузку. Это будет и удобно, и нарядно. А сарафан тебе узок уже. Надо другой купить. – Лиза стояла у гладильной доски. Ксения в своей комнате разбирала ноты. Из-за завтрашнего эказамена по музыке Лиза взяла отгул.

– Имей в виду, этот день не оплачивается, – строго предупредил ее Тихон.

– Да, да, – торопливо согласилась Лиза. Она не хотела ввязываться в долгие препирательства по поводу трудовой дисциплины и еще больше боялась сорваться на крик. Своего мужа она вообще перестала понимать. Этой ночью они были близки так, как давно у них не случалось. Лизе вдруг показалось, что эти несколько лет, которые каким-то образом сожрали теплоту их отношений, куда-то исчезли. Ей показалось, что только вчера они были на той злополучной выставке, где она вывихнула ногу, что только вчера они гуляли по Яузскому бульвару и ели первые подмосковные яблоки.

– Лиза, как же мне с тобой хорошо! С тобой – все по-другому. Совсем. И я очень счастлив, что встретил тебя, – сказал тогда вдруг Тихон и впился зубами в сочную грушовку.

– И я, – отвечала ему Лиза, старательно обкусывая коричное.

Прошлой ночью ушли куда-то во тьму все ехидство, вся злость, все потаенное недовольство, которые так надолго иной раз поселялись в их доме. Прошлой ночью Лиза была счастлива от любви.

– Господи, как же… – Она не успела договорить, как Тихон закрыл ей рот поцелуем.

– Я все-таки тебя очень люблю, – произнесла она, вырвавшись из его объятий. – Понимаешь, несмотря ни на что – я люблю тебя. И хочу, чтобы ты знал об этом. Мы ведь об этом с тобой совершенно не говорим.

– Мне иногда кажется, что ты врешь мне, – прошептал Тихон, прижимая ее к себе.

– Да, мне больше нечего делать, – вздохнула Лиза. – Прошу, не начинай… Мне так хорошо сейчас…

Уснула она поздно, когда муж уже посапывал, когда дочка за стенкой перестала ворочаться в кроватке, когда уже почти наступил рассвет.

– Привет, я сварила какао Ксюше, нам кофе и сделала тосты – давай за стол, все вместе позавтракаем! – встретила она радостно утром мужа.

Он вышел на кухню хмурым и, не сказав ни слова, отправился обратно в спальню. Девятилетняя Ксения посмотрела на мать.

– Что-то случилось? – Она отставила кружку с какао.

– С чего ты взяла?

– Ну, дядя Тихон не сел завтракать с нами.

– Ну, он же еще зубы не почистил, сейчас приведет себя в порядок и сядет за стол. – Лиза отвернулась к плите.

– А почему не поздоровался?

– Ксения, что ты обращаешь внимание?!

– Дедушка всегда здоровается, когда я завтракаю.

– И дядя Тихон тоже, только он, наверное, спешит или о работе думает.

– Мам, я пойду, мне надо еще тетради собрать.

Тихон пришел на кухню только тогда, когда Ксения ушла в школу.

– Что с тобой? – задала дурацкий вопрос Лиза. Дурацкий, потому что знала ответ. С ее мужем ничего не случилось, а не поздоровался он и не сел с ними завтракать, потому что у него невозможно мерзкий характер, потому что он ревнует Лизу к дочери, потому что терпеть не может их смех и шутки, которые они с Ксюшей принесли в его дом из той жизни. И еще потому, что они так не научились разговаривать откровенно.

– Ничего, – буркнул муж.

– Тиша, что случилось? – Она поднялась на цыпочки и поцеловала мужа. Тот отстранился. – Тиша, перестань, мне так хорошо было ночью, так все славно… – Лиза пыталась растормошить мужа. – Давай вместе куда-нибудь поедем?!

– Это ты гулять можешь, а мне работать надо. Деньги кто-то же должен зарабатывать!

– Слушай, ну один раз, отгул вместе. Как раньше, помнишь, тогда, в первый год работы. Как мы сбегали тогда с тобой, в фирме все понимали, за спиной шушукались, а мы все равно уезжали…

Да, столько дров наломали они тогда…

– Ну уж! Все же хорошо, компания разрослась, клиентов много, филиал открыли. Слушай, может, уже можно дом строить?! Я же все время смотрю, какие где участки продаются.

Лиза говорила и одновременно подавала завтрак.

– Есть очень хороший участок по Савеловке, есть на Можайке. Если хочешь, я могу позвонить, договориться. Съездим, посмотрим.

Тихон молча мазал масло на хлеб. Лиза опять взялась за утюг.

– Ты дай команду, я организую просмотр. Вот завтра Ксения экзамен сдаст, они на какое-то время с дедом на дачу поедут, времени у меня будет больше. А дом очень хочется. Я даже думала, что вот взять бы деньги с этого моего проекта, волгоградского. Там отличные деньги. Можем сразу дом выбирать. А как ты думаешь?

– Где у нас молоко? – не поднимаясь с места, спросил Тихон.

– Вот, как обычно, на второй полке в холодильнике. – Она подала молоко и продолжила: – Я вот что думаю: как было бы здорово, если бы дом был трехэтажный. На первом – гостиная и прочее, второй этаж – спальня, гардеробная, можно даже тренажеры поставить, а на третьем этаже Ксения и гостевые спальни. Ну, как-то так…

– Кстати, насчет Ксении. – Тихон откашлялся. – Как долго она будет на даче?

– На даче? А, с папой? Ну, до конца августа, а потом надо в отпуск бы с ней куда-нибудь съездить.

– Слушай, а она не может жить у твоих? Или у своего отца?

– Не поняла… – Лиза повернулась к мужу.

– Что тут непонятного? Я поинтересовался, не удобно ли будет ребенку у бабушки с дедушкой? Или у отца.

Лиза онемела.

– Так, я поехал, дел еще полно. – Тихон проверил в кармане ключи от машины.

– Нет, ты не поехал, ты сейчас же объяснишь мне свои слова.

– Какие?

– О том, где лучше жить моей дочери!

– А, – коротко отозвался Тихон. – Здесь тесно. Девочка стала большая. Другие интересы, много занятий, мы поздно приходим. Может, там ей лучше будет?! Теперь понятно?

– Нет, в этой квартире почти сто двадцать метров. Как может быть тесно втроем? И как ты себе представляешь мою жизнь в этом случае.

– Ты чего психуешь? – Тихон остановился на пороге. – Я хотел как лучше!

– Для кого?! Для себя? Но скажи, пожалуйста, чем она тебе мешает?! Она воспитанна, тихо себя ведет, даже слишком тихо – она по вечерам из своей комнаты даже не выходит! И подруги к ней не ходят.

– Еще не хватало…

– Ты в своем уме? Как можно расти ребенку без друзей!

– Кто сказал «без друзей»?! Пусть на улице с ними встречается или у них…

– Тихон, ты меня пугаешь!

Она захлопнула за ним дверь. Утюг, клетчатая юбка, белая блузка – все это стало вдруг расплывчатым… Лиза опустилась на стул и расплакалась. Она не слышала, как к ней подошла дочка.

– Мам, я могу у дедушки с бабушкой пожить, и с Борей, и с папой, когда он приедет. Мне даже так лучше будет. Только не плачь. Мы же все равно будем видеться.

Лиза всхлипнула и прижала Ксению к себе. Впервые со времени развода Лиза плакала при дочери. Она очень хорошо помнила наказ матери – дети должны видеть нас счастливыми – и никогда не давала себе воли. Но сейчас, когда и таиться смысла не имело, и душевных сил не оставалось, она рыдала на плече своего маленького ребенка.

– Мам, я там собрала вещи – теплые. Это если будут холодные дни, я папе сказала, но ты напомни ему еще. – Лиза звонила Элалии Павловне.

– Мне некогда, я занята, сама скажи, – прозвучали привычные слова. – Я сдаю материал.

– Хорошо, – кротко ответила Лиза, не хватало только спорить с матерью из-за ерунды.

– Вы будете на премьере?

– На какой?

– Господи, ты где живешь?! Новая постановка в Музыкальном театре имени Станиславского, я вам билеты оставила, Тихон обязательно должен быть, мне интересно, что он скажет…

– Мам, я не обещаю, у нас отношения сейчас не очень…

– Господи, Лиза, что ты со всеми ругаешься, нельзя быть такой склочной.

– Мам, я не ругаюсь, мне просто не понравилось, что он…

– Ну, что – он?

– Он сказал, что Ксении лучше пожить у вас. То есть она ему мешает…

– Глупости, ты, как всегда, все не так поняла, наверняка…

– Правильно я поняла, но разговор об этом сейчас не буду вести, я на работе…

– Лучше бы дочерью занималась, она у тебя растет, ей девять лет.

– Мам, а кто будет деньги зарабатывать на ее учебу и прочее. Ты же отлично знаешь, что Андрей особо помогать не может, Тихон денег не дает…

– А он и не обязан… Это же не его дочь!

– Я не говорю, что он обязан, я просто объясняю, для чего я работаю.

– Дочь упустишь – поздно будет. – Элалия Павловна повысила голос на том конце провода.

– Мам, зачем ты это говоришь мне? Вчера ты требовала деньги на новый забор на даче и говорила, что я должна уметь содержать недвижимость, сегодня ты негодуешь, что я работаю. И пытаешься запугать меня тем, что Ксения собьется с пути. Когда тебя слушать?

– Все время слушать.

– Мам, поверь, я делаю все, что возможно…

– Не знаю, не знаю… – Элалия Павловна повесила трубку. Заряд бодрости дочь получила.

Это лето было жарким и пыльным. Дожди ходили вокруг Москвы, заливали грядки с клубникой, множили комаров и лягушек, но в город не наведывались. Листва бульваров, трава, клумбы стали восковыми, словно экспонаты ботанического музея.

Лиза все чаще ездила на работу одна. Это полдень был тяжелым, утомительно-душным, а ранние часы были свежими и бодрыми. Лиза выбирала путь подлиннее – без Тихона она чувствовала свободу, не надо было притворяться заинтересованной, не надо было сдерживать себя в эмоциях, не надо было демонстрировать согласие. Тихон очень быстро раздражался, чувствуя инакомыслие жены, и разговоры на вполне невинные темы могли закончиться ссорой. Лиза рассматривала витрины, прохожих, забегала купить кофе, журнал. В офисе она появлялась раньше всех и к приходу подчиненных уже успевала многое сделать. В этой своей самостоятельности она черпала силу – отношения с мужем становились все сложнее и сложнее.

– Почему ты не ездишь со мной? – спрашивал Тихон.

Лиза отмалчивалась или придумывала объяснения – надо было в поликлинику заглянуть, на маникюр, в химчистку. Тихон смотрел подозрительно – по лицу жены он давно уже не мог ничего читать. Лицо Лизы теперь было невозмутимо-спокойным, казалось, ничто не сможет ее вывести из себя. Но эта мина не была чем-то специально придуманным – все, что делал или говорил Тихон, ее перестало волновать. Она больше не старалась оправдаться, когда он делал ей замечания или сердился. Она не радовалась цветам, которые он иногда, без повода, дарил ей. Она не предвкушала вечера вдвоем. Более того, она тяготилась его обществом. «Как это удивительно, Ксения на даче, и вот тебе счастливая семейная жизнь!» – думала про себя Лиза, слушая, как Тихон строит планы на неделю. Тут был и ресторан, и концерт, и прогулки. Лиза слушала и кивала. Но старалась под любым предлогом оттянуть мероприятие.

– Так мы сегодня вечером идем на концерт? – спрашивал Тихон.

– Что ты, я боюсь, как бы не запороли переговоры, надо задержаться.

Тихон на это очень злился:

– У нас работает столько сотрудников, и некому проследить за этим?!

– Просто речь идет о больших деньгах!

– Ну и что, мы за это им зарплату платим! – сердился Тихон.

– Ты сам меня приучил, что начальство должно быть самым сознательным!

– Господи! Я не для того фирму создавал, чтобы ночевать здесь, – гремел Тихон и уезжал домой.

Лиза с облегчением вздыхала – концерту с мужем она теперь предпочитала общество подчиненных и работу допоздна. Тем более что дома ее ждало недовольство Тихона. Лиза не могла себе признаться, что муж ее даже не раздражал, он ей стал просто неинтересен. Обаяние, мужественные манеры, деловые качества, которые раньше привлекали внимание, заслонились брюзжанием, мелкой склочностью и подчас откровенной грубостью. Совместная жизнь, как это часто бывает, сдула с супругов флёр показушной привлекательности, который напускают на себя иногда в период ухаживания. Со временем они расслабились и стали себе позволять небрежность, невнимательность, нетактичность. Но если у Лизы это была бытовая усталость, за которой проскальзывала привязанность к мужу, то Тихон, сбросивший яркий наряд ухаживающего самца, превратился в этакого семейного самодура. Лиза прекрасно понимала, что любовь – вспышка, вечной быть не может, что обижаться на Тихона, который вдруг перестал в ней видеть самую красивую и самую умную, смысла тоже не имеет.

Были редкие моменты, когда в Лизе вдруг просыпалась женская наивность, которая заставляла предпринимать попытки вернуть прежнее душевное единство. Но в них было больше отчаяния, чем здравого смысла. Тихон, вместо того чтобы откликнуться на движение ее души, напрягался и подозрительно присматривался к жене.

– Слушай, дорогой, ты именно так представлял себе семейную жизнь? – как-то не выдержала Лиза.

– Как – так?

– Ну, вот так, как живем мы?

– А как мы живем? – Казалось, недоумение Тихона неподдельно.

– Ненормально, – только и ответила Лиза. В ее голове промелькнули все те сцены абсурда, ставшие почти привычными.

…Лиза приносит из магазина муку, яйца, молоко и все то, что необходимо для приготовления торта.

– Что это? – на кухне появляется муж.

– «Наполеон» будет, – улыбается Лиза.

– Не надо печь «Наполеон», – морщится муж.

– Почему?

– Не хочу!

– Я испеку, потому что и мне хочется, и Ксения соскучилась по сладкому. А глядишь, и ты кусочек съешь! – улыбается Лиза.

– Я же сказал – не надо печь! – сердится Тихон.

– Слушай, на кухне я – хозяйка! В конце концов, можешь не есть! Но нам-то хочется!

Тихон молча подходит к столу и одним движением смахивает муку, яйца и масло на пол.

Или:

– Не забудь, завтра платить за квартиру! – сурово напоминает Тихон.

– Увы, у меня ни копейки! Я заплатила в музыкальной школе за Ксению, купила ей сапожки, потом мне надо было к зубному. Ну, и продукты…

– Но ты же живешь в этом доме, и дочь твоя живет! Значит, и ты платить должна!

Лиза в растерянности замолкает, а потом осторожно говорит:

– Тихон, а если мы сделам так, как во многих семьях поступают, – объединим зарплаты. Твою и мою. Составим график выплат, список покупок и будем вместе планировать бюджет? И что-то откладывать?

– Нет. – Ответ был коротким.

– Ну почему нет? Почему? Ведь так живут все семьи. И это их тоже объединяет. Понимаешь, все равно есть материальные цели – дом, дача, новая машина… Легче же вдвоем это осуществлять!

– Нет. – В голосе Тихона появилось раздражение.

– Но то, что сейчас происходит, – это фарс. Я получаю свою зарплату. Покупаю продукты. Трачу деньги на Ксению. Ты тратишь свои деньги на машину – бензин и иногда покупаешь что-то вкусненькое. Но то, что любишь только ты. Например, королевские креветки. Или красную икру. В нашем холодильнике этакая коммунальная квартира – справа твои продукты, и ты просишь их не трогать. Осталось только мне прочертить линию и попросить тебя не есть борщ и плов, которые я приготовила из купленных мною продуктов. Разве это нормально? Теперь я должна буду платить за квартиру, которая принадлежит тебе и в которой живешь тоже ты? – Лиза замолчала. А потом заключила: – Это совсем не похоже на семью.

– Я же покупаю тебе дорогие платья?

– Да, покупаешь, но лучше этого не делать.

– Почему?

– Потому что ты их отнимешь у меня. Как ты забрал у меня золотые кольца. Свой же подарок.

Лиза помнила осадок после этого разговора – со стороны все выглядело мелочным, жалким, недостойным. Но этих мелочей в их жизни было очень много.

Иногда Лиза думала, что под одной крышей жили люди, которым надеяться было не на что, и все же до последнего момента обнадеживала себя: «Это пройдет. Он ведь не такой плохой. Характер вздорный и подозрительный, и, что уж греха таить, жадноват! Но у нас были и другие времена! Может, как-нибудь все устроится?»

В этот летний день, когда казалось, что жить можно только около кондиционера, Тихон приехал на работу позже всех. Лиза уже сидела в бухгалтерии, сверяла документы, в отделах кипела работа, которую деликатно и осторожно направляла Лиза.

– Мы сегодня заканчиваем работать в три часа. – Тихон сурово посмотрел поверх голов.

– Отлично, но надо дождаться договора. – Лиза улыбнулась. – Тихон Михайлович, все уже решено, мы будем поставлять оборудование во Владимир. Они согласны.

Бойко ничего не ответил. Он повернулся ко всем спиной и вышел из комнаты. Лиза повернулась к главному бухгалтеру:

– Договор надо провести сегодня. Это очень важно.

– Я понимаю, но если была команда: «По домам!» – сложно не подчиниться.

– Сейчас попробую утрясти этот вопрос. – Лиза направилась в кабинет директора.

– Тихон, можно в бухгалтерии останутся люди, договор выгоднее провести сегодняшним числом. Если надо – я останусь, проверю помещения и сдам все ключи. Или давай вместе дождемся, потом поедем домой.

– Нет, пусть расходятся в три. Договор в понедельник оформите.

– Как скажешь, но это нам не выгодно.

– Мне лучше знать. Перестань решать за меня, ты пока не директор!

– Как скажешь. – Лиза вышла из кабинета и по телефону дала команду бухгалтерии заканчивать работу.

Она с тоской думала о том, что впереди два выходных, а поехать на дачу она не сможет – Тихон взял какие-то билеты, и надо будет надевать нарядное платье, о чем-то разговаривать, но этот разговор с мужем не принесет ей никакого удовольствия – он не станет слушать ее, а будет говорить сам, потихоньку раздражаясь. Ей, чтобы не спровоцировать скандал, придется поддакивать, отчего она будет себе противна. Лиза ничего не могла с собой поделать – после того как Тихон предложил переселить Ксению к бабушке, общение с мужем стало мукой. Правда, был момент, когда она ждала продолжения этого разговора. Продолжения извинительного, с раскаянием, но Тихон ничего подобного не предпринимал. Чувствовалось, что ему в квартире стало вольготно – вот уже звучало и крепкое словцо, и обращение «милочка» звучало все чаще, и двери в комнаты закрывались демонстративно, с грохотом. Лиза делала вид, что всего этого не замечает. Прекрасно понимая, что все это провокация и подготовка к большому семейному скандалу, Лиза отвечала односложно, вежливо, старательно не давая повод придраться. Но конфликт, как правило, случался все равно – Тихон, чувствуя сопротивление жены, ее обиду, вместо того чтобы объясниться, пытался задеть ее словами, интонацией, намеком.

– Ты бы за дочерью следила, девочки они такие, и в подоле могут принести.

Лиза помнила, ее задела не сама фраза, не жестокое желание уколоть, а именно это старомодное – «в подоле». Было в этом слове что-то от гнусного и тупого мещанства. Сейчас, окидывая взглядом кабинет, она вдруг приняла решение. «Сегодня мы сходим на концерт, а завтра я проведаю Ксюшу. Думаю, он возражать не будет. В конце концов, может, я сама себя накручиваю и веду по-дурацки. Он отвечает тем же». Лиза посмотрела на часы, закрыла кабинет и стала спускаться вниз.

– Может, ты и прав, можно и в понедельник все доделать, – начала разговор Лиза, старательно настроившись на миролюбивый лад.

– Да, думаю, да. Нечего в такую погоду сидеть в офисе. – Тихон завел машину и стал выезжать из двора.

– Во сколько там начало? – Лиза посмотрела на мужа.

– В семь.

– Отлично, я и отдохнуть успею, и собраться. Я, пожалуй, пойду в длинном платье. Давно я его не надевала. В последний раз в ресторан на день рождения Смирнова.

– Угу, – отозвался Тихон.

«В конце концов, он сам эти билеты выбирал, покупал… Значит, ему хочется сходить. А характер не переделаешь, бог с ним. – Лиза смотрела в окно машины и слушала музыку. – А радиостанция та же, которую я его попросила найти. Тогда, когда мы только с ним познакомились. А до этого он слушал сплошные рассуждения экономистов». Лиза улыбнулась и посмотрела на мужа.

– Тиша, помнишь, как мы пикник устроили в парке Горького? И нас в милицию чуть не забрали?

– Помню, – опять односложно ответил Тихон, а Лиза стала про себя вспоминать, что в самом начале их семейной жизни, чуть ли не в первый месяц, они сбежали с работы, накупили в супермаркете вкусностей и стали искать место для пикника.

– А что тут думать, давай в парк Горького. – Тихон обнял и поцеловал Лизу. – Молодожены мы или нет?!

– Молодожены! – кивнула она. Что-то по-детски радостное было в этих приготовлениях – пирожное, конфеты, упаковка вкусной колбаски, булочки, сок. Не детской была бутылка мартини, которую они прихватили в магазине напоследок.

– Я так в поход раньше ходил. Когда был маленьким, – пошутил тогда Тихон.

– С мартини?

– Нет, с бутербродами и конфетами. Далеко уйти не удавалось. До ближайших гаражей.

– Почему?

– Папа с мамой ловили, – рассмеялся Тихон.

Лиза вспоминала, что рассказы мужа о своем детстве или студенческих годах были всегда остроумными. Куда делось это качество сейчас?!

В парке Горького они расстелили плед, разложили еду, достали стаканчики, открыли мартини, и… тут к ним подошел милицейский патруль.

– Распитие спиртных напитков… – многозначительно произнес старший.

– Слушайте… – Тихон вдруг заговорил грубо и высокомерно. – Я могу позвонить вашему начальству…

Звонить не пришлось – патруль вызвал машину, в которой и находилось «начальство». Во всяком случае, именно в руки этого толстого мужика в мятом кителе перекочевали документы Лизы и Тихона. Изучал он их долго, потом крякнул и махнул рукой:

– Тоже додумались, прямо на самом видном месте. У беседки. Нет чтобы под кустиком где-нибудь! Ладно, собирайте вашу скатерть-самобранку и куда-нибудь в чащу…

Красные, Лиза и Тихон заулыбались, а начальство в сторону проговорило:

– Молодожены. Медовый месяц, блин.

В парке…

Молодожены… Лиза вспоминала первые дни их совместной жизни. Когда каждый был предупредителен, когда и он, и она боялись обидеть друг друга нечаянным словом или жестом, когда пустяки радовали, когда лучше всего было вдвоем. Эти времена миновали, как для любой другой нормальной семьи, но, в отличие от многих, они не приобрели ничего взамен остывшей страсти. Они не стали друзьями, не породнились душой. Изо дня в день они только отдалялись друг от друга. Лиза своим мужем гордилась – умен, интересен, успешен, любит спорт и не подвержен порокам – не пьет и не курит. Он с удовольствием учится, любознателен, любит искусство. Он чистоплотен, аккуратен и главное для него в окружающей среде – гармония. Лиза умом сознавала, что перед ней почти идеальный мужчина, полюбивший ее. «Мне повезло!» – восклицала она первые полгода. «Мне повезло», – повторяла она в дальнейшем. «Мне повезло?» – вопрошала она себя, отпраздновав первую годовщину свадьбы. «Я не знаю, повезло ли мне?!» – с беспомощным недоумением призналась она себе через два года. Несмотря на все достоинства, жить с этим мужчиной было очень тяжело. Через несколько месяцев Лиза четко осознала, что ни одна из моделей поведения – спокойное отстаивание своей точки зрения, тихая покладистость, женская слезливая покорность или бунтарская вспыльчивость – ничто не может устроить мужа. Все вызывало раздражение и ссору. Лиза уступала, стараясь воззвать к здравому смыслу мужа и намекая на то, что бесконечно прогибаться под чужие капризы ни один человек не сможет. Тихон, казалось, не слушал ее, а только сильнее и сильнее закручивал гайки. Вот уже и ее гостям в дом нельзя было ходить, и родителей часто навещать, и готовить можно было только то, что он любит. Лиза уступала – на нее смотрела дочь, которая чувствовала себя неуютно в чужой большой квартире и которая, как все дети, чутко улавливала фальшь в интонациях взрослых. Лиза никогда не думала о разводе – ей казалось, что их запас прочности велик несмотря на разногласия, и прикладывала невероятные усилия, чтобы этот брак спасти.

Сейчас, сидя в машине и вспоминая начало их жизни, Лиза вдруг почувствовала сентиментальную слабость и благодаря ей обрела надежду:

– Тихон, а ведь не так плохо мы живем. Просто иногда надо быть мягче к друг другу.

– Наверное. – Муж уже парковался у дома.

Синее длинное платье было ей впору – Лиза прекрасно держала форму, не поправлялась, не худела. И вообще, глядя на нее, нельзя было предположить, что жизнь этой женщины полна переживаний.

– Как я тебе? – Она вышла в гостиную в платье, с прической и на высоких шпильках.

– Нормально, – бросил, не глядя на нее, муж и добавил резким голосом: – Ну, уж сообразила бы, что по такому паркету ходить на шпильках нельзя. У тебя как с головой? Ума вообще нет?

Лиза вздрогнула и хотела было уйти, но что-то внутри кольнуло, и она спросила:

– А ты можешь со мной разговаривать нормально? Вежливо, даже если я не права или в чем-то виновата! Ты можешь разговаривать по-человечески!

– А ты можешь думать своей головой? Или дура?!

– Я – не дура! Я очень хорошо умею думать, и ты это отлично знаешь! На мне четыре отдела, и все они приносят прибыль. Хорошую прибыль, но зарплату ты так мне и не повысил. И дивиденды мне не выплачиваются – ты объясняешь, что у нас все общее и деньги общие. Но это не так. Деньги всегда у тебя, и, если я их прошу, ты мне не даешь ни копейки! Но я же не позволяю себе ничего лишнего. А между тем и цены растут, и ребенок растет…

Ты знаешь, почему я сейчас заговорила о деньгах? Потому что я не завишу от тебя, я справляюсь без твоей помощи, я самостоятельна, но при этом ты требуешь от меня тупого повиновения и позволяешь себе оскорблять меня. Словно я у тебя в рабстве! Если ты свободен от обязательств, то и я от них свободна. Запомним это и будем жить, уважая друг друга.

– Так я и думал – главная речь – о деньгах!

– Да! Я устала деликатничать! Я работаю, как вол, получаю мало, ты постоянно унижаешь меня на работе, давая понять, что я плохой сотрудник. Ты оскорбляешь меня дома! Как ни посмотри, я всегда виновата или чего-то не понимаю! Но, как правильно ты заметил, считать я умею! Наша компания хорошо зарабатывает. Так что заработанные деньги – это и мои деньги! Я тебя за язык не тянула, ты сам мне это сказал, когда уговаривал перейти к тебе, и ты ввел меня в соучредители. Тихон, ты загоняешь меня в угол! Я не стала возражать, когда ты не разрешил мне переставлять посуду, книги, делать уборку по моему усмотрению, я промолчала, когда ты запретил приглашать гостей! Я не спорила с тобой, когда ты стал единолично решать, куда нам ходить и куда ездить! Но я не выдержала и сделала тебе замечание, когда ты стал кричать на Ксению. Я попыталась по-хорошему решить вопрос с деньгами – если ты не можешь мне платить обещанные деньги, я вынуждена буду уйти. Ты отлично знаешь, что мне надо растить дочь! Для этого нужны деньги, представь себе! Я все думаю, что ты одумаешься, перестанешь придираться ко мне по пустякам, злиться, а начнешь, наконец, строить нормальные отношения. И что случилось такого, что ты так изменился? Ты разлюбил меня? Я тебя обидела чем-то? Чем вызвана эта перемена? Заметь, я не спрашиваю, почему я не имею права хозяйничать в нашем доме, я понимаю истоки этой проблемы. Я смирилась с этой особенностью твоего характера, ведь ты – единоличник, сам по себе, но при этом понимаешь, что в одиночестве тебе будет плохо. Я давно поняла, что тебя раздирают противоречия – страшно делиться с людьми чувствами, мыслями, но тогда на кого скинуть бремя сомнений, огорчений и тех же самых редких радостей? Редких, потому что ты даже в них найдешь что-нибудь подозрительное. Я вышла замуж за тебя по любви, но ты ведешь себя так, что даже от обычной привязанности может ничего не остаться. Мне трудно с тобой, но я всегда знала, что любовь в семье – это работа, тяжелая и неблагодарная, как уход за тяжелобольным капризным человеком. Пойми, мои силы на исходе, моего оптимизма и благодушия на нас двоих не хватит. Прошу, не разрушай то, что начиналось так хорошо!

– Очень впечатляет. Говорить ты умеешь!

– Да, умею. Я многое умею, в том числе – быть терпеливой. Жаль, что ты не можешь это оценить.

– Было бы что! На твоем месте любая другая… И вообще, как считаю нужным, так и веду себя!

Лиза задохнулась от гнева. В глубине души она знала, что он говорит так специально, чтобы разозлить ее, уколоть, обидеть. Обычно она не поддавалась на эти уловки, обходила стороной, но сейчас…

– Что я тебе такого сделала? За что ты так со мной обращаешься?!

– Прекрати истерику!

– Я ее еще не начинала! Я очень спокойно поинтересовалась, почему ты так ведешь себя? Если ты меня не любишь – давай разведемся! Только скажи! Но так же не может продолжаться! Нельзя разговаривать с человеком таким тоном, нельзя его оскорблять, нельзя унижать.

– Кому нужно тебя унижать! Тебе просто сделали замечание!

– Нет, ты оскорбил меня, ты был груб! Ты хочешь, чтобы мы сейчас пошли на концерт? Так знай, я никуда не пойду! Я не желаю никуда идти с тобой, пока ты не извинишься!

– Перестань истерить! Напугала! Ты что тут себе позволяешь!

Тихон подошел к Лизе и помахал перед ее лицом пальцем:

– Не забывайся…

– Ты это о чем?! – Лиза отшатнулась, но в этот момент на нее обрушился удар. Он был не сильный и пришелся по уху. Она машинально одной рукой прикрыла лицо, а другой попыталась отвести руку мужа. Этот жест подействовал на него как сигнал к атаке. Он со всей силы толкнул Лизу, она не устояла на высоченных каблуках, запуталась в длинном платье и, падая, ударилась плечом об угол дивана. Тихон схватил рукой тонкую ткань, приподнял за платье Лизу и кулаком ударил ее по голове. За этим ударом последовал следующий. Он бил ее безостановочно – она пыталась свернуться клубочком, закрывая лицо, а он наносил удары вслепую, молча, только тяжело дышал. Лиза пыталась кричать, но за каждый возглас ее наказывали следующим ударом, и она замолчала, только плакала, пытаясь увернуться от тяжелых кулаков.

Только когда за соседней стеной кто-то внезапно громко включил музыку, Тихон очнулся. Тяжело дыша, прошел в ванную и подставил под струю воды опухшие руки. Лиза попыталась подняться с пола, но мешало порванное платье. Наконец она встала на колени, подобрала туфли, лоскуты ткани и, шатаясь, пробралась в свою комнату. Там она дрожащими руками, стараясь не задумываться, что с ней сейчас случилось, достала небольшую сумку бросила туда какие-то вещи, морщась от боли – ныло плечо и кружилась голова, – переоделась в джинсы и джемпер, сунула ноги в спортивные туфли и затаив дыхание кинулась из квартиры.

Она слышала, как из ванной выскочил Тихон, шумно топая, заметался по комнатам, как хлопнула входная дверь и кто-то вызвал лифт. «Это он. Как хорошо, что я не поехала на лифте. – Лиза почти не дышала. – Я немного посижу на пожарной лестнице, а выйду через черный ход». Она спустилась на два пролета и стала ждать. Гулкие звуки наполняли лестницу, пробегал сквозняк, слышались голоса. Лиза, обхватив сумку, сидела на ступеньке и дрожащими руками ощупывала голову. «Как это он меня не убил! – Она поглаживала огромную шишку на макушке и пыталась прикрыть царапину на лбу. – Так, он сейчас вернется, он далеко не уйдет, на машине не поедет. Когда он поднимется, я спущусь». Лиза вдруг с ужасом поняла, что денег на дорогу у нее нет. Как нет документов и ключей. «Господи! Что же делать? – Она постаралась не впадать в панику, – в конце концов, не в Африке. – Сейчас выберусь отсюда и решу, что делать». Лиза еще не знала, что предпринять, но уже точно решила, что домой к родителям не поедет. Ей было стыдно и страшно. Она не знала, как объяснит родителям, а вернее, матери, что с ней случилось. Что с ней происходило эти годы. Она, Лиза, почему-то чувствовала и стыд, и вину за произошедшее. «Господи! Борька! Я сегодня переночую у Борьки, в нашей квартире на «Соколе»! – от этой мысли вдруг стало легко, словно вот оно, спасение от страшного сна. – Поговорю с Борисом обо всем! И мы решим. Он поможет! И что это я?! Мне есть куда уйти!» Лиза прислушалась – в подъезде сначала было тихо, а потом раздался звук поднимающегося лифта и знакомый характерный звон ключей.

«Вот он вернулся, можно уходить!» Она тихо встала и осторожно пошла вниз по ступенькам.

– Вы можете мне одолжить телефон – я свой дома забыла, а мне надо срочно позвонить! – Лиза уже минут десять металась у метро. Она впопыхах забыла не только деньги и документы, но и мобильник.

– Пожалуйста. – Пожилой человек протянул ей телефон.

– Спасибо, я – одну минуту! – обрадовалась Лиза и набрала телефон брата.

Борис ответил сразу:

– Алло!

– Борь, это ты?

– Лиза?

– Да, Борь, это чужой телефон! Я свой дома забыла. Я сейчас к тебе приеду – у меня большие проблемы дома! Очень большие. Я буду минут через сорок…

Борис кашлем перебил сестру, а потом произнес:

– Нет, ты знаешь, сегодня не получится, извини…

Брат повесил трубку, а Лиза растерянно посмотрела на прохожего, который дал ей свой телефон.

– Ну что? Все нормально? – Тот уставился на Лизу.

– Да, спасибо, нормально! Это брат мой… Все нормально… – Лиза сделала над собой усилие и пошла по переходу. Выйдя на улицу, она добралась до ближайшей скамейки, упала на нее и заплакала. Она плакала не потому, что муж избил ее, а она, Лиза Чердынцева, выросшая в семье, где никто никого и пальцем не трогал, вынуждена была сейчас прятать лицо от прохожих, чтобы не пугать их наливающимся синяком и кровоточащими царапинами, она плакала, потому что в этот самый тяжелый момент ее жизни рядом с ней никого не было. Она плакала от одиночества и от осознания того, что она вернется в этот самый дом, к этому человеку. Ибо решимости и смелости рассказать кому-либо о своей жизни у нее нет и не будет.

Стемнело и стало прохладно. Лиза огляделась и увидела в гуще боярышника еще одну маленькую скамейку. Скамейка выглядела уютной – только одна сторона ее выходила во двор жилого дома. Лиза подумала, потом подхватила сумку и пошла к ней. «Здесь я не на виду, прохожих мало, но и не так пустынно – светятся окна домов. Если что – можно будет закричать, и меня услышат. Хорошее место». Она достала из сумки плотную толстовку с капюшоном, оделась и сунула озябшие руки в карманы. Что-то маленькое попалось ей под пальцы, и она вытащила конфетку. Маленький барбарисовый леденец в мятой бумажке. «И от голода не умру!» Лиза засунула за щеку карамельку, ощутила кисленький вкус и опять заплакала. Здесь, в окружении пахучих кустов, в тени наступающего вечера, она на секунду почувствовала себя защищенной, словно в маленьком уютном шалаше, на секунду вдруг ей стало совсем не страшно, словно ночь не наступит, словно не сидит она, избитая молодая женщина, в опасных сумерках. Эта радость обманчивого спокойствия длилась мгновение, потом на смену этому чувству пришли растерянность и горе брошенного человека. Лиза плакала, и вкус слез смешивался с кислинкой барбарисовой конфетки. «Он же брат. Он должен был… И Тихон! Как он мог, какой он страшный…» – рыдала она. В воздухе пахло летним вечером, едой, за окнами суетились люди или уютно голубел телевизор – этот контраст с ее положением добавил горя, и она заплакала почти в голос. В этом плаче слышались и боль, и обида, и стыд, и страх потери.

– Это ты? Лиза, я тебя искал! Я обегал все дворы, я был у соседей… Я понимал, что ты не могла далеко уйти! – Откуда-то из темноты появилась большая фигура, и Лиза узнала Тихона. Он кинулся к ней. – Лиза прости меня, пожалуйста, я очень тебя прошу, прости! На меня нашло что-то! Такое отчаяние, такая безысходность, понимаешь, я даже не могу тебе объяснить! Мне так плохо в последнее время! Все эта работа! Деньги, постоянный напряг, что не справимся, не вырулим, что люди уйдут… Лиза, прости меня, я сволочь, я понимаю это! Прости только! Я обещаю тебе, что никогда…

Лиза от испуга громко вскрикнула, тут же в доме напротив стукнуло окно, и мужской голос прокричал:

– Отстань от девки, сейчас выйду и отвешаю оплеух!

– Господи, Тихон, оставь меня, ты просто ужасный, я ненавижу тебя! И за что?! – Лиза старалась говорить тихо, но из-за слез голос звучал надрывно.

Тот же мужской голос из окна прокричал:

– Мужик, не понял? Уйди, она же тебе сказала!

– Лиза, я клянусь! Никогда больше, никогда, ты не представляешь, что со мной было, когда я понял, что ты ушла! Лиза, прости! Господи, что я должен сказать и сделать?! – Тихон протянул руку к ней, и Лиза увидела, что суставы его пальцев стали огромных размеров.

– Не трогай меня, – сначала отшатнулась она, но, увидев распухшие руки, воскликнула: – Что это с твоими руками?!

Тихон отдернул руки.

– Что это?! – Лиза с силой сжала его кисть.

– Это…

– Это ты так меня бил, что твои руки распухли. От ушиба! Ты представляешь силу твоих ударов?! И ты предлагаешь мне простить тебя?!

– Я все понимаю, все, но… Но прости меня! Я не смогу без тебя, я не могу без тебя жить. – Тихон попробовал обнять ее, но руки его не слушались, пальцы не гнулись.

– Я ненавижу тебя, ненавижу.

– Я знаю, я понимаю…

– Нет, ты не понимаешь. – Лиза встала и хотела подхватить сумку, но Тихон неловко уцепился за нее, потянул и застонал.

– Что с тобой?

– Руки, – поморщился Тихон. – Руки болят…

Лиза в нерешительности опять опустилась на скамейку:

– Ну-ка покажи!

Тихон покорно вытянул ладони. Лиза, не обращая внимания на гримасу Тихона, ощупала их.

– Это перелом. И не один. Сломал фаланги пальцев. Господи, какой ужас.

Она закрыла руками лицо. Тихон присел рядом с ней и замолчал. Лиза вдыхала знакомый запах одеколона, и этот вечер в кустах боярышника показался ей совсем нереальным.

– Пойдем. – Она встала. – Пойдем домой. Я отвезу тебя в травмопункт. Долг платежом красен.

Она подхватила сумку и, не оглядываясь, пошла вперед. Она даже не сомневалась в том, что Тихон сейчас бредет за ней. Они поменялись местами – теперь она, вечно не поспевавшая за ним, за «барином», шла быстро, почти не обращая на него внимания. Единственное, о чем подумалось ей в этот короткий путь до подъезда, что самое страшное в совместной жизни – помнить все оскорбительные мелочи, эта память опасна ненавистью.

В травмопункт они приехали около трех ночи. Всю дорогу говорил Тихон. Лиза, ведущая машину, его почти не слушала. Она и так знала все его слова. Она видела и страх его, и стыд, и даже неверие в то, что он мог так поступить. Она молчала, стараясь не давать себе волю, потому что ничем, кроме слез, ответить не могла. А плакать было нельзя – стыдно было войти заплаканной в освещенное помещение больницы, где в очереди сидели люди, стыдно было признаться, что их семья опускается до мордобоя, и стыдно было признаться, что, несмотря на головную боль и царапины на лице, она, избитая жена, привезла мужа-садиста к врачу. Лиза припарковала машину и вздохнула: «Я же давала клятву Гиппократа. Поэтому и привезла его…» Эта мысль хоть немного успокоила ее самолюбие.

Врач был бодрый, словно за окном был разгар дня.

– Так, а кто из вас травмирован? – Он с интересом оглядел Лизу и Тихона. В кабинет они вошли оба – пальцы Тихона к этому времени распухли так, что руки стали похожи на лиловые ласты моржа.

– Он. – Лиза кивнула в сторону мужа. – Я поприсутствую, с вашего позволения.

– Да, не жалко, – улыбнулся врач и тут заметил царапины на лице Лизы.

– А у вас что? Кот?

– Да, он у нас непредсказуем.

– Осторожно, иногда таких котов надо веником из дома гнать. – Врач посмотрел на Лизу, и ей показалось, что опыт работы в этом заведении подсказал врачу правильный ответ.

– Пальцы сломаны, сейчас будем гипс накладывать, – рассмотрев рентген, резюмировал врач.

Из травмопункта они вышли уже под утро. Пахло сиренью, зеленью, водой – всем, чем обычно пахнет счастливое лето. Лиза подождала, пока Тихон сядет в машину, захлопнула за ним дверь, села на водительское сиденье и выехала на проспект. Она редко когда водила – они решили не покупать ей машину, все равно везде ездили вместе. Но права она получила, добросовестно «откатавшись» положенный минимум. Долетев до Кольцевой, она свернула в сторону Архангельского и въехала на Ильинское шоссе. Дорога стала очень узкой, обрамленной вековыми липами, за ними в чаще были сосны, а земля была желтая, сухая, чистая. Лиза мчалась на высокой скорости, совсем позабыв о муже, – сейчас ей было необходимо это движение. Тихон вопросов не задавал, бережно поддерживая загипсованные руки. «Я мало отличаюсь от него, – вдруг подумала Лиза. – Я смелая и решительная, потому что он сейчас беспомощный. Он нуждается во мне. Будешь нуждаться, если пальцы обеих рук переломаны. И даже зубную щетку взять не можешь. Он зависит сейчас от меня, как я от него зависела еще вчера. Я могу сейчас отыграться за все это время, но я же сама отлично знаю, что никогда этого не сделаю. Но как мне тогда было плохо…» Лиза вдруг вспомнила недавнее прошлое, которое состояло из мелкого унижения и страха, что Ксения станет свидетельницей оскорбительной сцены. Лиза вспомнила один ужин, когда Тихон запустил полную тарелку в стену, и Лиза, со страхом ожидающая, что дочь выскочит из своей комнаты, побежала к ней и услышала совсем взрослое:

– Когда вы ссоритесь, я никогда не выхожу. Я знаю, что этого нельзя делать!

Лиза оторопела от услышанного и в ближайший вечер поехала к родителям. Там она застала Элалию Павловну, которая готовилась к выступлению.

– Ты что? Не работаешь? – встретила она дочь.

– Работаю, я – на минуту.

– Хорошо, что на минуту – у меня много дел. В холодильнике очень вкусные котлеты из индейки, разогрей себе. И пирог есть.

– Нет, спасибо, мам, я вот думаю, может, мне развестись с Тихоном? Поверь, я не просто от скуки задалась этим вопросом, есть основания…

Элалия Павловна подняла очки на лоб:

– А куда ты пойдешь? У тебя же ничего нет!

Лиза на секунду оторопела. Она посмотрела на мать, но та уже углубилась в бумаги. «Получается, что возвращаться из этого замужества мне некуда. Только если в съемную квартиру, но для этого надо сменить работу, поскольку при текущем доходе я себе этого позволить не могу. А заводить разговор с Тихоном о повышении зарплаты бессмысленно. Он экономит на мне, как это ни смешно звучит. Но сегодня я попробую об этом поговорить. – Лиза уехала от матери, так и не рассказав, в чем же причина их с мужем разногласий. – Ну, а с другой стороны, почему она должна в это вникать?! Это же мои проблемы! Как и то, где я буду жить, если разойдусь с Тихоном». Весь вечер Лиза старалась не думать о словах матери и готовилась к разговору с мужем. Лиза понимала, что беседа о вещах материальных не добавляет в их отношения романтики, но что она могла поделать, если подрастающая дочь требовала средств, а почти вся ее зарплата уходила на общие хозяйственные нужды.

– Тихон, слушай, я бы хотела поговорить о дивидендах и зарплате.

– Повысить тебе зарплату я не могу, поскольку ты жена директора. Все отлично понимают, что мы живем неплохо, пойдут разговоры.

– Тихон, щепетильность – это хорошо, но не за счет близких.

– Ты живешь на всем готовом. Я покупаю все, даже бумажные салфетки.

– Да, ты покупаешь, но только то, что нужно тебе. То, что ты любишь, и то, что считаешь нужным купить. Ты никогда не спрашиваешь меня, что необходимо, ведь хозяйство веду все-таки я. Поэтому я, в свою очередь, тоже трачу деньги. Не проще ли договориться и действовать слаженно?

– Мы можем договориться, но учти, деньги, которые получаю я от деятельности фирмы, ни тебя, ни твоей дочери не касаются.

Лиза улыбнулась. Она уже это слышала.

– Я согласна. Я помню все твои рассказы про запас финансовой прочности, который ты создаешь. Итак, мы подошли ко второму вопросу – к моему соучредительству в твоей фирме. Я не претендую на твои деньги, хотя мне казалось, что все материальные планы осуществлять проще вдвоем. Но я внесла в уставной капитал деньги. Я оплатила свое учредительство, как положено. И я могу претендовать на дивиденды.

– Сколько ты внесла там? – Тихон усмехнулся.

– Может, и не так много. Но для меня это была достаточно крупная сумма. И эта была сумма, которая принадлежала моей дочери. Эти деньги переводил Андрей. Я, внося их в уставной капитал и, таким образом, становясь учредителем, думала прежде всего о ней. А теперь получается, что деньги я внесла, соучредителем стала, но дивиденды не получаю, а зарплату ты мне сократил так, что даже неприлично в бухгалтерии людям в глаза смотреть. Если бы я знала, что так будет, я бы деньги Ксении не трогала.

– Твои проблемы. Надо было не трогать.

– То есть твоим обещаниям не надо было верить?

– Думай как хочешь. Меня твоя дочь не интересует. Мне бы о своей позаботиться. – Тихон хлопнул дверью и скрылся в другой комнате.

Лиза помнила, как она с трудом погасила в себе гнев. Громкая ссора ничего бы не решила. Она уже давно поняла, что деньги, которые она внесла на счет фирмы, пропали. От крупной суммы, которая скопилась, ничего не осталось. И все из-за ее доверчивости. Она не имела права трогать эти деньги и только зря купилась на обещания. В этом ее вина. Помедлив, Лиза решительно направилась к мужу и, открыв дверь, спросила:

– Тебе не кажется, что ты поступаешь не очень порядочно.

– Закрой дверь!

Лиза вернулась к себе. Она уже знала, что через два часа Тихон начнет мириться, задабривая обещаниями, долго и вроде бы правдоподобно объясняя про прибыль и расходы, а она, Лиза, не веря ни единому его слову, будет улыбаться, готовить ужин, и жизнь пойдет своим привычным чередом…

– Мы куда едем? – прервал ее воспоминания Тихон.

– Не знаю, – ответила очнувшаяся Лиза. – Будем возвращаться домой. Сейчас все на работу в Москву поедут.

Она развернулась у ближайшей заправки, вырулила на широкое шоссе, и они поехали в сторону дома.

– Ты простишь меня?

– У меня есть выбор?

– Выбор всегда есть. Извини за банальность.

– Да, но иногда его нет. Вернее, для некоторых его нет.

– Ты – из таких?

– Да, ты отлично это знаешь. Поэтому и ведешь себя безнаказанно…

– Я не хотел ничего…

– Оставь. Я не хочу ничего обсуждать. Мы с тобой уже не договоримся.

– Но ты же не уйдешь от меня?

– Когда? – Лиза зло усмехнулась. – Сейчас или потом, когда ты залечишь свои раны?

– Зачем ты так?

– Слушай, не притворяйся… Я очень тебя прошу… Кстати, мне надо заехать к родителям, подождешь в машине.

– Да, конечно. – Тихон согласно закивал.

В Большом Гнездниковском Лиза припарковала машину прямо у подъезда. Пока она собирала сумку, большая дубовая дверь открылась, и вышла Элалия Павловна.

– Что это вы здесь делаете? – изумилась она.

Лиза решительно хлопнула дверцей машины, так, чтобы муж ее не слышал, и подошла к матери.

– Мне надо взять кое-что из старых книг, медицинских…

– Что у тебя с лицом? Царапина, синяк…

– А, это… Так… Ты знаешь, мой муж имеет обыкновение драться. Особенно когда зол.

– Не выдумывай.

– А я и не выдумываю. Просто, может, тебе не верится или не нравится это слышать?

– Не начинай!

– Мама, я не начинаю. Ты задала вопрос, я честно на него ответила.

– Разведись с ним.

– С удовольствием. Но куда я денусь?

– Не знаю, об этом мне надо думать?!

– Мама, а ты серьезно считаешь, что тут есть о чем думать? Ты не считаешь, что здесь есть только один ответ?

– Не начинай скандал, – отрезала Элалия Павловна. Она внимательно оглядела дочь, потом решительно направилась к машине.

– Тихон, доброе утро. – Элалия Павловна открыла дверь и, как бы не замечая перебинтованных рук, обратилась к зятю: – Приходите на спектакль в среду. Мне очень бы хотелось узнать ваше мнение. Будет выступать Меркулова, мы ее слушали тогда в «Аиде», но, как мне кажется, концертное исполнение намного интереснее. Особенности голоса не теряются, за ними легко уследить, не отвлекаешься на «картинку».

Бойко растерянно кивнул, Элалия Павловна закрыла дверцу и подошла к дочери:

– Я уезжаю, сама тут хозяйничай, только чтобы порядок был.

– Мам, ты видела его руки? Он меня избил вчера и сломал себе пальцы. Я очень надеюсь, что моя семья присоединится к осуждению этого поступка. Хотя бы формально. Не говоря уж о том, что семья всегда должна быть адвокатом любого из ее членов. И не думаю, что сейчас уместны разговоры о творчестве Верди.

Элалия Павловна посмотрела на дочь с нескрываемым превосходством:

– Я никогда не опущусь до этого. Я не буду выяснять с ним отношения. По многим причинам. Тебе назову только две. Первая – никогда не надо вмешиваться в конфликт мужа и жены. Вторая – тебе туда возвращаться. И за мою резкость он может отомстить. Именно тебе.

Элалия Павловна зашагала в сторону метро, а Лиза, забыв, что хотела взять дома, в полной растерянности вернулась в машину.

На работу они не ходили около четырех дней, ровно столько, чтобы синяк на лице Лизы перестал отсвечивать фиолетовым цветом. На пятый день позвонила бухгалтер и грозно потребовала подписи на документах. Лиза уселась за туалетный столик и стала маскировать следы семейной драмы. Она смотрела на свое бледное лицо, на котором уже почти не было царапин, и думала, что природа словно знала, что ей, Лизе, уготовано. Под ее глазами всегда лежали глубокие синие тени. «Вот, теперь я похожа на женщину-вамп. Ярко-красная помада отвлечет внимание!» Лиза внимательно посмотрела на свое отражение. Секунду помедлила и решительно стерла весь макияж. «Не хочу! Не буду притворяться. Пусть меня жалеют и презирают за бесхарактерность, маскировать все это я не буду!» Лиза еще раз вытерла салфеткой лицо и вышла из спальни.

– Ты еще не готова? – Тихон сам смог надеть брюки и даже их застегнул, но вот с пуговицами рубашки справиться ему было сложно.

– Готова, – односложно ответила Лиза.

– А… – Тихон посмотрел на ее лицо.

– Что? – с вызовом произнесла Лиза.

– Ну, пудра…

– Нет, не будет никакой пудры, так и поеду.

– Зачем? Ведь… – Муж замолчал.

– Ну, продолжай. – Лиза подошла к нему и стала застегивать пуговицы на рубашке.

– Ладно, как знаешь, но это неправильно…

– О, правильно поступаешь ты!

– Пожалуйста, я уже извинился!

– Ты всерьез думаешь, что за это можно попросить прощения? – Лизу раздирала злость.

– Господи, поехали на работу, я ничего не думаю. – Тихон отстранил ее рукой в посеревших бинтах.

В офисе все происходило так, как должно было происходить. Тихон сразу скрылся у себя в кабинете, притихшие сотрудники исподволь рассматривали лицо заместителя директора, бухгалтер, пожилая сердобольная женщина, все норовила налить Лизе чай и угостить булочкой.

– Все задания разошлю по почте. – Лиза упрямо смотрела подчиненным в глаза, словно мстила мужу коллективным осуждением. – Сроки укажу. Отчеты присылайте тоже по почте. Назначенные встречи не отменять, только проводить их будут те, кого я назначу. Нельзя же фирму позорить!

Лиза дотронулась пальцем до глаза. Подчиненные сконфуженно хихикнули.

Возвращались они скоро, причем Тихон почти всю дорогу молчал. Лиза удивилась, в последние дни, после избиения, видимо, от желания загладить вину и задобрить Лизу, Тихон все больше рассуждал. Рассуждал правильно, с нотками покорности в голосе. Но сейчас он молчал, как раньше, отчужденно и угрожающе.

– За продуктами надо заехать, – вдруг сказал он.

– У нас все есть, – ответила Лиза, но затормозила у магазина.

– Творог и сметану возьми мне. – Тихон надуто смотрел в сторону.

«Господи, я глупая, – догадалась Лиза. – Надулся из-за того, что я в офисе задания раздала. Обычно же он это делает. Но сам виноват, не надо было трусливо прятаться в кабинете».

– Что еще купить? – Лиза собралась выйти из машины.

– Ну, если будут хорошие апельсины, яблоки. Немного…

Вернулась она через сорок минут, неся два полных пакета.

– Ух, ну и весят твои апельсины… – Она положила пакеты на заднее сиденье.

– Что ж теперь делать, – раздраженно откликнулся Тихон.

Через пятнадцать минут Лиза искала, где припарковать машину. Все места у подъезда были заняты, и она, развернувшись, поехала в соседний двор. «Черт, еще и сумки тащить!» Лиза прислушалась, как на заднем сиденье перекатываются апельсины с яблоками. Наконец, найдя местечко, она припарковалась, собрала все покупки, и они направились к дому. Тихон шел быстро, не оглядываясь. Лиза отстала от него – сумки оттягивали руки.

– Погоди, не спеши, надо ключи достать, я за тобой не поспеваю, – почти машинально сказала Лиза.

– А ты ногами шевели, тогда догонишь, – ответил ей муж, бережно прижимая к груди загипсованные руки.

И земля не разверзлась под его ногами, и небо не упало на его голову, и Лиза не вскрикнула возмущенно в ответ на его хамство… Она просто остановилась, бережно поставила на ближайшую скамейку покупки, достала из сумки ключи от дома, вложила их в карман остановившегося мужа, развернулась и спокойным шагом пошла к метро. Она уходила не оглянувшись, не сожалея, не теребя остатки своей совестливости и женской жалости. Она уходила так, как навсегда уходят женщины, – не рассердившись, не обозлясь, почти равнодушно.

Семейный совет заседал уже второй час. Впрочем, это был и не совет. Это был разговор, в котором принимали участие Элалия Павловна, Петр Васильевич и Лиза. Ксению с домработницей Ритой отправили в парк.

– Слушай, я не понимаю, как можно было уйти от мужа даже без лишней пары туфель?!

– Мам, я уже тебе объясняла, я не буду туда возвращаться. Пусть он выбрасывает все мои платья, костюмы, туфли. Хочет, пусть продаст – может, станет богаче. Я заберу только свою трудовую книжку, но сделаю это через бухгалтерию. Впрочем, Тихон и здесь проявил себя с «лучшей» стороны. Мне передали, что он собирается уволить меня по статье.

– Как это?

– Так. Я же не явилась на работу, есть статья за прогул, за ненадлежащее выполнение служебных обязанностей… Он найдет, за что, я в этом не сомневаюсь. Но, мам, уверяю тебя, там оставаться было нельзя. Нельзя жить с деспотом, тираном, узурпатором. Это опасно для жизни. – Лиза рассмеялась.

– Ты что это веселишься? – Элалия Павловна поджала губы.

– Мне – хорошо. Мам, ты не представляешь, как мне сейчас хорошо. Я чувствую себя такой свободной, что даже не верится.

– Не знаю… Первый развод, второй…

– Но Андрей ушел сам. – В разговор вступил отец.

– Вот именно… – Лиза опять рассмеялась. – Но я так по нему соскучилась! Надо будет узнать, как у него дела. А то Тихон общаться с ним строго-настрого запретил… Мам, я вот что хотела обсудить. Я живу здесь уже третью неделю и понимаю, что нарушила весь уклад вашей жизни.

– Да, это верно! Мне тяжело жить в беспорядке и грязи, я не привыкла к тому, что шумят…

– Я стараюсь быть аккуратной…

– Но ты все время по телефону разговариваешь… Я, Лиза, работаю… Ко мне ходят люди, у нас собираются музыканты… Конечно, все здесь не так… Мне тяжело… Это же еще Ксения в школу не пошла… Тяжело, я не знаю, как мы уживемся…

– Я это заметила. – Лиза улыбнулась. – Жаль, что Борис не приехал, это ведь и его касается…

– Что его касается?

– Этот разговор. Я о жилье. Могу ли я из нашего большого семейного жилого фонда на что-либо претендовать? – Лиза посмотрела на родителей.

– Ну, ты и так уже имеешь эту квартиру! – Элалия Павловна возмущенно вскинула голову. – Она записана на тебя и Ксению. Квартира на «Соколе» – на нас и Бориса! Что тут еще говорить?!

– Мам, спасибо большое, это действительно богатство, но я имею в виду сегодняшний день. Да, я владелица квартиры, но живете вы здесь, а как стало ясно, ужиться нам сложно. Прежде всего, потому что ты работаешь.

– Да, мне иногда мешает даже скрип двери. – Элалия Павловна возмущенно посмотрела на мужа.

– Хорошо, я смажу петли… – Петр Васильевич понял все правильно.

– Одни обещания, – пожала плечами жена. – Ты даже лампочку поменять без напоминания не можешь!

– Мам, я очень боюсь, что при моем заработке врача-педиатра, а скорее всего я этим буду заниматься, хотя и постараюсь найти что-нибудь более денежное, заработать на квартиру я не смогу. Сами знаете, какие сейчас цены на недвижимость. Но мне хотелось бы жить нормально, чтобы и Ксения имела свой угол, она уже подрастает.

– Ты к чему клонишь? – Элалия Павловна посмотрела на дочь.

– Я не клоню, я прямо спрашиваю: как можно решить вопрос с моей квартирой? Сейчас. Ведь Борис, который въехал в мою квартиру…

Элалия Павловна перебила ее на полуслове:

– Ты Бориса не трогай. Он будет жить там. Он привел квартиру в порядок, сделал ремонт.

– Странно, зачем делать ремонт в квартире, в которой живешь временно? – Лиза развела руками.

– Почему – временно?

– Потому что, когда я давала ему ключи, он сказал, что поживет некоторое время.

– Не знаю, а почему он должен сейчас съезжать только потому, что ты очередной раз развелась?! Он вообще-то там прописан!

– Послушай, Элалия… – откашлялся Петр Васильевич. – Что-то здесь не так. Выходит, что если бы Лиза уехала в длительную служебную командировку, то автоматически лишалась бы места жительства? Не прописки, не собственности, а места жительства?! Потом в нашей семье две отличные квартиры. Эта и на «Соколе». Можно их продать и купить три. И тоже очень хорошие, и в хороших районах.

– Об этом не может быть и речи! Эту квартиру трогать никто не будет! Сдохну, тогда продавайте, меняйте…

– Элалия, перспектива безнравственная, – Петр Васильевич повысил голос, что ему было не свойственно. – В этом случае слово «дождалась» имеет слишком некрасивое значение. Надеюсь, что мы с тобой уйдем в мир иной не раньше, чем у нашей дочери появятся седые волосы. Так что же ей ютиться по съемным углам, когда семья владеет в общей сложности тремястами квадратными метрами?! Не лучше ли поступиться амбициями и гордостью, но устроить так, чтобы все жили нормально. Лиза права – она на квартиру не заработает! А жить надо, дочь растить надо, на мужей нынче рассчитывать нельзя.

– Я уже все сказала! – Элалия Павловна почти кричала. – При мне этого не будет! Ишь чего захотела! Один раз замуж сходила – развелась, второй раз сходила – развелась…

– Мама, он бил меня. Ты же знаешь об этом…

– В семье виноваты оба!

– Я это уже слышала. Но, боюсь, согласиться с тобой не могу.

– А мне и не нужно твоего согласия. Не жди ничего. Не надо было выходить замуж и уезжать с «Сокола»! Борис будет жить там, где живет, эту квартиру мы трогать не будем!

– Ты не права, Элалия. – Петр Васильевич обвел рукой вокруг. – Это всего лишь стены. Да, в шикарном известном доме. Можно гордиться этим родовым гнездом, можно выслушивать бесконечные комплименты и восхищение гостей. Можно небрежно ронять: «Я живу в доме Нирнзее», а можно поддержать дочь. Элалия, ведь она имеет право жить в своей квартире, как жила до замужества. Ты лишаешь ее этого права только потому, что она вышла замуж?! Это более чем странно! И досталось ей порядочно. И она не виновата, что этот дурак так воспитан, что поднимает руку на женщин. И очень жаль, что ты, Элалия, мне ничего не сказала об этой истории… Иначе…

– Что – иначе? – Жена посмотрела на него. – Тоже мордобой устроил бы?! Опустился бы до этого?!

– Да, я дал бы ему в морду. Я бы не позволил так обращаться со своей дочерью. И если бы я знал об этом, то никаких твоих разговоров с ним по телефону о Верди не было бы…

– Не тебе решать! Вы, те самые Чердынцевы, никогда не могли понять!

– Элалия, раз и навсегда прекрати обсуждать «моих Чердынцевых». И ответь, почему нет Бориса, который один живет в большой двухкомнатной квартире? Он же и мне говорил, что переселяется временно, на полгода… И почему Борис, я об этом тоже узнал только сейчас, отказал ей, когда она попросилась переночевать? Он – неблагодарный. Если бы не Лиза, он бы сейчас снимал жилье. А она жила бы на «Соколе»! Почему он так поступил?! Почему ты мне об этом не сказала?! Она же его просила в такой ситуации!

– Значит, так просила…

– Как тебе не стыдно!..

– Разговор окончен. Все остается как есть! Хочешь, – Элалия Павловна обратилась к дочери, – живи здесь, но беспорядка я не потерплю, мне надо работать… Сдохну, – она с каким-то наслаждением произнесла это слово, – тогда делай что хочешь, квартира – твоя.

Лиза слушала мать, отца, который, пожалуй, первый раз в жизни восстал против жены, и жалела его: «Папа, ты ничего не сделаешь, как не сделаю я. Нам никто ничем не обязан. Ничего страшного. Я справлюсь».

Она встала и вышла из кухни.

Глава 5

– Мама, почему мы не можем жить у бабушки? Или там, в старой квартире? – Ксения задавала эти вопросы осторожно, и именно из них Лиза поняла, что переход в новую школу был болезненным.

– Понимаешь, бабушка очень много работает, к ней приходят люди, они музыканты, им нужна тишина… Понимаешь, она же не ходит на работу, как я, а рабочее место у нее дома. За письменным столом, за роялем. – Лиза помолчала. – Ну, офис у нее дома. А в офисах никто не живет. И потом ты часто там бываешь, вы гуляете, дедушка тебя балует, да?

Лиза изо всех сил старалась, чтобы дочь, бабушка и дедушка сохранили хорошие отношения.

– Да, с дедом хорошо. – Ксения вздохнула. – Но мне так не нравится школа!

– Почему?

– Мальчишки там дразнятся, а девчонки задаются.

– Ксюша, но ты старайся не обращать внимания.

– Я стараюсь… – Дочь зашмыгала носом.

– Так, – Лиза остановилась, – рассказывай, в чем дело? Почему ты так расстроена?

Дочь упрямо нагнула голову и молчала.

– Ксюша, я не смогу тебе помочь, если ты будешь молчать!

– Из-за доклада.

– Какого? Который мы писали вчера?

– Да. – На глазах у дочери показались слезы.

Вчера вечером они вдвоем писали о Черном море.

– Ну, так мы же написали все! Что же ты расстраиваешься?!

– Все будут смеяться – я пишу, а никогда там не была. А все уже были не только на море, но и в разных странах.

– Господи, Ксюша, какие глупости. Вот завтра вам скажут написать сочинение о Луне, и вы все будете писать, хотя там никто из вас не был. Это всего лишь домашнее задание! И ты о чем хочешь, о том и пишешь.

– Но я же там все равно не была. – Губы дочери дрогнули.

– Да, Ксюша, пока не были. Раньше – времени не хватало, ты помнишь, как я работала много. Сейчас нет ни времени, ни денег. Но они будут. Обязательно, и мы с тобой отправимся в настоящее путешествие. По странам, морям, горам. Я тебе обещаю. Только сейчас нам надо с тобой немного потерпеть. Согласна?

– А мы точно поедем?

– Точно.

– Мам, а можно мне больше не носить те футболки, которые ты принесла!

– Какие?

– В красном пакете.

– Это еще почему?

– Они чужие. Это футболки Лены Ковалевой. Она их узнала. На них еще метки сохранились.

Лизу бросило в жар. Да, тот самый пакет с футболками ей передали из родительского комитета. Лиза сначала даже не поняла, что это, когда классная руководительница очень деликатно вручила этот пластиковый мешочек.

– Елизавета Петровна, вот возьмите, авось пригодится, дети так быстро растут, а вещи хорошие. Жалко… Вы не думайте…

Лиза не думала, но все сразу поняла, а посмотрев дома, расстроилась: «Спасибо, конечно, но как-то быстрее надо вылезать из этой ямы! От безденежья просто голова пухнет!» Перестирав аккуратные футболочки, она сложила их на полку дочери. Та пошла в одной из них на физкультуру, и вот на тебе…

– Хорошо, если не хочешь – не носи. Я тебе завтра обязательно куплю новые.

Ксения вздохнула с облегчением, и они продолжили путь.

А жила теперь Лиза тяжело. То бедственное положение, которое было у нее после первого развода, теперь казалось почти баснословным богатством. С Тихоном Бойко она развелась, подав заявление и указав причину «Агрессивность и нанесение телесных повреждений».

– Вы бы заявление в милицию написали! – посоветовали ей в суде.

– Не буду. Я даже слышать о нем не хочу.

Лиза действительно все сделала так, чтобы о бывшем муже больше ничего не слышать. Она ни до развода, ни после ни разу не появилась в том доме, где они жили. Не забрала оттуда ни единой мелочи. Она оставила все, что может накопить обычный человек за пять лет жизни, считающий, что живет в родном доме, – случайно приобретенные предметы, дорогие красивые вещи и памятные безделушки. Она оставила все детские вещи Ксении, ее игрушки и книги. Она оставила все, уйдя в легком платье и с маленькой сумочкой через плечо. Но Лиза забрала главное, и эту пропажу ее муж обнаружил очень быстро – она забрала свою душу, свое тепло, готовность простить и, что самое главное, надежность.

– Так нельзя! Что ты разбрасываешься! Это вещи дочери, ее книги, игрушки! Хотя бы их забери! – Элалия Павловна выговаривала дочери. – Кстати, он звонил.

– Ну, вы с ним поговорили о Верди? – съязвила Лиза.

– Не будь злой, – по привычке одернула ее мать.

– Мама, ты не видела злых людей, уверяю тебя. А вещи я не заберу.

Лизе уже звонили соседки и рассказывали, что в тот же день, разъяренный уходом жены, Тихон выбросил все вещи на лестничную площадку, а потом, ночью, когда его никто не мог видеть, собирал, складывал в сумки. «Он совсем ничего не может делать руками, пальцы-то забинтованы, Лиза, ты пойми!» Соседка притворно вздохнула. У нее самой была дочь на выданье, и Бойко она обхаживала как могла.

– Я ничем не могу помочь ему. Вещи пусть продаст. – Лиза повесила трубку и внесла телефон соседки в черный список.

Именно в этот период Лиза порадовалась, что всегда была, по выражению Элалии Павловны, барахольщицей. Оказывается, что в Большом Гнездниковском и на «Соколе» осталась какая-то одежда и обувь, так что голой ходить не придется. «Ну, без норковых шуб придется прожить!» – мысленно воскликнула она и совсем не огорчилась из-за этой мысли. Состояние свободы, в котором она пребывала сейчас, не могло сравниться ни с какими трудностями. Одежку подрастающей Ксении подкинули подруги, что-то она купила на деньги, которые привезла бухгалтер.

– Елизавета Петровна, я не дала ему испортить вашу трудовую. – Женщина чуть не плакала, разговаривая с Лизой. – Я сказала, пусть увольняет меня, если посмеет так поступить. Сами понимаете, вас нет, меня не будет – кто там будет работать?!

Лиза благодарно кивнула.

– И еще, – бухгалтер полезла в сумку, – вот здесь небольшая сумма. Это представительские деньги, которые были выписаны Тихоном Михайловичем еще три месяца назад, но вы ими не воспользовались. Они – ваши. По всем законам. Вы же уже встречу провели? Провели. Обошлись без трат? Обошлись. Значит, сэкономили. Берите, – бухгалтер отвела глаза, – потому что он вам ничего не заплатит. Ни копейки. Ни зарплату, ни дивиденды, хотя прибыль за квартал очень хорошая.

Лиза чуть помедлила и взяла деньги. Ей предстояло снять квартиру.

– Одна комната закрыта, но вы же просили однокомнатную? – Пожилая хозяйка внимательно оглядывала Лизу.

– Да, нам бы с дочерью подошла и однокомнатная, но у вас очень маленькая кухня. А я рассчитывала, что здесь можно будет работать.

– Хорошая квартира, и деньги не такие большие.

Лиза вежливо улыбнулась и обещала подумать. Она уже таких квартир посмотрела штук пять. Все они были на один лад – маленькие комнаты, добротный гарнитур, занимающий все жизненное пространство, турецкие накидки на креслах, голубой казенный кафель и обязательный большой цветок на подоконнике. Эти квартиры сдавали одинокие бабушки, у которых не хватало денег на элементарный ремонт. Лиза морщилась от затхлых запахов и с трудом себе представяляла, как отмыть эту старую сантехнику. Лиза с маниакальным упорством объезжала пятиэтажки, осматривала квартиры и понимала, что рано или поздно ей придется согласиться именно на такое жилье. Одно успокаивало, что на работу она устроилась быстро – педиатров в обычных районных поликлиниках не хватало – слишком маленькие были зарплаты.

– Ты зря кидаешься на первое попавшееся предложение, – сказала ей Элалия Павловна, – вас с Ксенией никто не гонит.

Лиза промолчала. Во-первых, жизнь в родительском доме была действительно сложна, поскольку полностью подчинялась распорядку Элалии Павловны. Фраза: «Ко мне придут люди, прошу, чтобы никто не мешал!» – могла означать что угодно. И что желательно оставаться в своей комнате, и что надо убрать гостиную, и что в доме должна быть полная тишина. Лиза уважала требования матери, но была уже не в состоянии так зависеть от жизни другого. Второй проблемой оказалась манера Элалии Павловны решать спорные вопросы и вообще общаться. Погруженная в работу, мать раздражалась по малейшим пустякам, и тон ее был весьма резок. В эти минуты казалось, что перед ней виноват целый свет, а человек, оказавшийся на ее пути, вообще преступник. Лиза, сама разговаривающая тихо, спокойно, неторопливо, сразу же зажималась и испытывала сильнейшее желание оправдаться во всем, даже в том, что не совершала. Напряжение в результате было такое, что напоминало обстановку в доме Бойко.

– Папа, мы переедем, – сказала Лиза как-то отцу. – Ты сам понимаешь, что нереально жить в таком напряжении. И потом, мама слишком увлеклась, она забыла, что я хоть и непутевая, но все-таки взрослая. Нельзя мне делать замечания в таком тоне.

В душе Лиза обиделась на Элалию Павловну за жесткость позиции. «Может, она права и я не заработала то, о чем прошу семью. Пусть это «гнездо» надо сохранить! В конце концов, я действительно виновата сама – не подумав как следует, выскочила замуж за Бойко. Но ведь можно было хотя бы обозначить проблему. Можно было не кричать: «Сдохну, тогда делай как хочешь!» – можно было сказать: «Мне жаль этого места, здесь мне хорошо, потерпи». И я бы все поняла… Можно было отказать по-другому. Лиза гнала эти мысли, поскольку из-за них, из-за жалости к себе она теряла необходимую сейчас решительность.

Устав от бесполезных поездок, Лиза пообещала себе больше не капризничать и снять любую мало-мальски чистую квартиру. «Ничего, стану зарабатывать – переедем!» – утешала она себя. Трудность выбора заключалась еще и в том, что жилье должно было быть близко от ее новой работы.

– Заезжайте. – Хозяин, молодой парень, нехотя показывал Лизе неуютное запущенное помещение.

– Что вы! Кто же сюда поедет? Вы бы хоть убрали. – Лиза указала на раковину в чайных подтеках.

– Я вас умоляю, девушка! С руками оторвут, особенно если пригласить вьетнамцев…

– Вот и приглашайте, – отрезала Лиза.

Она спустилась во двор, прошла несколько метров и свернула на параллельную улицу. Там среди старых домов возвышался новый дом. Теперь в Москве такие строили во множестве. Лиза, привлеченная светом, – дом был белый, высокий, двор большой и благоустроенный, – пошла к подъездам. Заглянув в один из них, она с удовольствием вдохнула запах нового жилья – пахло чистотой, свежей краской, деревом. «Вот бы здесь жить. – Лиза вернулась во двор и села на скамеечку. – Чисто, светло, как-то все по-новому…» Она обратила внимание на совсем молодую пару, которая крутилась у маленькой машинки и что-то громко обсуждала.

– Нет, все-таки надо холодильник было побольше… – говорила девушка, вертя на пальце ключик.

– Нормально, такой тоже хорош. А вот смесители я сам сменю. Эти полетят сразу же… – отвечал парень и тоже играл ключом.

«Новоселы. Муж и жена. Горды собой. У них получилось. Сейчас будут мебель выбирать, занавески вешать…» Лиза понимала, что она сейчас заплачет.

– Знаешь, я думаю, что дорого просить нельзя. Пусть лучше дольше живут, и нам спокойнее, и людям хорошо, – степенно проговорила девушка.

– Ну, свои деньги, положим, отбить надо… – Парень сделал серьезное лицо.

Лиза вдруг очнулась от своих мыслей и совершенно неожиданно прокричала:

– Вы не скажете, здесь сдают квартиры?

– Скажем. Мы сдаем, но только еще не нашли арендатора.

– Нашли, если я вам понравлюсь. Вернее, мы с дочкой.

Лиза встала со скамейки и подошла к молодым людям.

– Я ищу квартиру. Недорогую. Чистую, новую. В этом районе.

– А вы откуда? – сурово спросил молодой человек.

– Я – москвичка. Просто… Просто я разошлась с мужем. И ушла от него.

Девушка внимательно посмотрела на нее:

– Пойдемте, только не обижайтесь, мы и паспорт посмотрим, и договор заключать будем, и ксерокопию паспорта снимем. Мы никогда еще не сдавали квартиры и очень боимся, что нас или обманут, или квартиру грязной оставят.

– Я согласна на все, – кивнула Лиза, – только вот цена…

– Вы на какую рассчитываете?

– Понимаете, я в Интернете смотрела, если однокомнатная… – Лиза запнулась.

– У нас однокомнатная, но очень большая кухня, как комната. Там можно и диван поставить, и стол большой… А цена… – тут девушка замялась. Было видно, что Лиза ей понравилась и очень страшно было спугнуть надежного жильца.

– Давайте вы посмотрите сначала. – Молодой человек оказался сообразительным.

– Хорошо, – кивнула Лиза. – Если понравится, сразу можно подписать договор.

Муж и жена переглянулись. Женщина вроде была приличной, но неожиданность знакомства смущала.

– Вы не бойтесь. Я работаю в детской поликлинике педиатром. Вы можете проверить, поликлиника в этом же районе находится…

Этот последний довод, казалось, возымел действие – действительно, врачи, лечащие детей, плохими быть не могут.

– Хорошо, давайте поднимемся, – наконец сказал муж.

Эта небольшая квартира показалась Лизе верхом совершенства. Как и во всем доме, в ней пахло влажной известкой, кирпичом, то есть новостройкой. Маленькая квадратная прихожая была выложена красивой плиточкой, похожей на старую черепицу. Небольшая гардеробная – всего на пару полок и аккуратную вешалку – находилась за зеркальной дверью. Прямо располагалась комната с большим окном и застекленной лоджией, а пройдя по короткому коридорчику, можно было попасть на кухню. Войдя туда, Лиза ахнула – кухня была больше комнаты, оборудована как столовая – кухонных шкафов было немного, а основную часть пространства занимал внушительных размеров стол. Во всей квартире было много света.

– Мне очень нравится. И все есть – стиральная машина, микроволновка, хорошая духовка. А самое главное – новая мебель!

– Да, здесь никто не жил. Мы отделку закончили только две недели назад, – пояснила девушка.

– Вот мои документы, давайте договор подпишем. – Лиза полезла в сумку.

Стоимость аренды была выше ее месячного заработка, но Лиза почти не думала – квартира ей очень понравилась. Бумаги оформили быстро. Пребывая в восторге от будущего жилья, Лиза внесла деньги за два месяца вперед и страховой взнос.

– Если вам сложно – мы можем отказаться от третьей суммы, – сказала хозяйка квартиры.

– Нет, конечно, эти деньги мне сейчас нужны, но спокойствие дороже. Мне хочется, чтобы дочь жила в нормальных условиях.

После формальностей, объяснений хозяева вручили Лизе ключи и уехали.

Закрыв за ними дверь, Лиза наконец-то выдохнула! Все! Главные дела были сделаны. На работу она устроилась, квартиру нашла. Да и еще какую – новую, светлую, с отличным ремонтом. Места для них двоих здесь было достаточно. «Ну вот, теперь надо хозяйством обрастать! Занавески, кастрюльки… столько всего купить надо!» Лиза, улыбаясь, оглядела новое жилье. Оно было не свое, съемное, но у нее было чувство, что этот дом о девятнадцати этажах она построила сама, своими собственными руками.

Лиза и Ксения из квартиры родителей уехали через неделю. Ровно столько потребовалось Лизе, чтобы убрать и вымыть новую квартиру, собственноручно сшить красивые шторы и собрать вещи.

– Что вы так спешите?! – недоумевала Элалия Павловна, но тут же добавляла: – Но, конечно, мне работать очень тяжело.

Лиза, утомленная пребыванием в чужом «распорядке дня», ничего не хотела слушать. Она, в душе обидевшаяся на мать и брата, сейчас не хотела ничего обсуждать, а только торопилась уехать. Ей казалось, что жизнь в новой уютной квартире должна излечить ее от воспоминаний о кошмаре, которым закончился брак с Тихоном. Возникшее ощущение свободы – никто не давит на тебя авторитетом, никто не затевает домашние скандалы – придало Лизе силы. Сейчас она легко согласилась на высокую плату за квартиру, потому что это чувство свободы окрыляло ее, придавало уверенности в том, что все проблемы будут решены. В конце концов, работая в поликлинике, она может подрабатывать в коммерческом отделении. А можно было бы рискнуть и пойти работать в одну из фирм по поставкам медоборудования – за время работы у Тихона Лиза обросла нужными знакомствами. Люди, даже из соперничающих структур, относились к ней настолько доброжелательно, что Бойко не раз устраивал сцены. Сейчас Лиза поняла, что основной причиной их конфликтов была ревность. Но не только ревность безумно влюбленного мужчины, а ревность слабого человека, которого охватывает страх при мысли, что он перестанет быть кумиром. Лиза сейчас понимала, что Тихон нуждался в сильном спутнике, который спасал бы его от изнуряющей раздвоенности, но при этом Бойко не обладал мужским великодушием – не мог признаться в том, что жена превосходит его в целеустремленности и решительности. Впрочем, о своем втором муже Лиза старалась не думать. Каждый раз, когда она мысленно возвращалась к недавнему прошлому, ее охватывали и гнев, и злость, и отчаяние. «Как много мы имели! Мы были влюблены, здоровы, у нас было свое дело, у нас было свое жилье! Мы обладали всем, что, казалось, необходимо для счастливой жизни! Но мы не были счастливы! – думала Лиза, когда, как и все нормальные люди, пыталась подвести итоги. – Сейчас у меня нет своего жилья, маленькая зарплата, подрастает дочь, которую надо поставить на ноги. Но я счастлива, как никогда!» Впрочем, для полного счастья ей не хватало гармонии в отношениях с семьей, в особенности с Элалией Павловной.

Вся эта история с квартирой в Большом Гнездниковском неожиданным образом повлияла на семью Чердынцевых. Брат Борис ловко самоустранился от обсуждения этой проблемы и делал вид, что все происходящее его не касается, что никаких слов о временном проживании в квартире на «Соколе» он никогда не произносил. Борис с каким-то утроенным пылом обустраивал это жилье, то возводя какую-то дополнительную стенку, то разрушая перегородки, то выпрашивая у Элалии Павловны статуэтки, чтобы украсить ими вновь отремонтированную гостиную. С Лизой он почти не общался – ей даже иногда казалось, что он боится ее. «Ведь я могу и в гости напроситься. И, наверное, ему будет стыдно за то, что он даже не соизволил объясниться со мной, а кто же любит быть пристыженным. Впрочем, Борис поступает глупо, и так отношения в семье не очень простые, зачем же их еще больше портить. Частым общением противоречия можно было бы и сгладить». Лиза несколько раз сама звонила брату, но разговора не получалось, Борис общался нехотя, словно сам обиделся на Лизу.

– Если что-нибудь надо будет – звони, – наконец, после тщетных попыток возобновить отношения, предложила Лиза.

– Хорошо, – произнес Борис и повесил трубку. С тех пор они только иногда встречались у родителей.

Но в Большом Гнездниковском Лиза теперь бывала редко. Во-первых, она была очень занята на работе – вела два участка, а во-вторых… Во-вторых, обида на мать не утихала. Она поселилась где-то глубоко в душе, припрятанная соображениями, что «никто никому ничего не должен», «в тридцать с лишним лет обижаться на родительскую волю глупо», «не маленькая – сама должна решать свои проблемы». В повседневной жизни этот обжигающий уголек обиды казался погасшим – Лиза очень много работала, занималась дочерью, которая с переездом в эту новую квартиру совсем повзрослела. Ксения научилась готовить простые блюда, Лиза поручала ей постирать мелочи, убрать дом. Училась дочь хорошо, портил картину характер – суровый и резкий. Впрочем, это касалось посторонних, с матерью девочка была ласкова. «Она деликатна – чувствует, о чем можно спросить, о чем не стоит», – отметила про себя Лиза. Переезд в эту съемную квартиру прошел гладко. Дочь ничего не сказала, даже не стала спрашивать, почему они уехали от Тихона, почему они не могут жить у бабушки или почему они не могут вернуться в свою квартиру на «Соколе». Лиза, как педиатр, с тревогой сначала наблюдала за этим проявлением выдержки.

– Ксюша, ты привыкнешь к новому классу быстро – у тебя есть опыт переездов, – пошутила она.

– Этот переезд – самый лучший. Мне здесь все нравится, и мы с тобой хозяйки!

– Тогда надо устроить новоселье! С тортиком и шариками! – У Лизы отлегло от сердца. Она до сих пор чувствовала перед дочерью вину за ту, полную унижения жизнь с Бойко.

Приезжая к родителям, Лиза вела себя спокойно, так же, как и раньше. Разве что все чаще и чаще обрывала Элалию Павловну, которая все так же поучала дочь в резкой, не терпящей возражения форме.

– С кем она там дружит? В этой своей новой школе? Там как район – хороший? – прокурорским тоном спрашивала мать.

– С хорошими девочками, – отвечала Лиза.

– Да? Ты что, знаешь их родителей?

– Знаю. Мам, оснований для беспокойства нет.

– Как нет? Растет ребенок, надо как-то думать о будущем… С кем дружить будет? Чем заниматься будет?

Лиза слушала мать, и в эти моменты ее так и подмывало спросить: «О каком будущем ты думала, когда лишала нас с ней угла?! О каком будущем ты думала, когда вынуждала меня снимать квартиру стоимостью в полторы моей месячной зарплаты?! Ты думала о том, что я теряю и время, и силы, работая на двух ставках и подрабатывая уколами, чтобы у дочери была возможность заниматься рисунком и музыкой? Или ты произнесешь свое любимое: «Некоторые живут еще хуже!» Вот в этот момент тлеющий уголек обиды вспыхивал и превращался в пламя.

Лиза, приученная матерью к мысли, что семья должна быть единой, ломала голову, почему же в этот раз семья ее отторгла.

– Пап, мы отлично устроились. Но обида мне не дает покоя! Если бы мама хотя бы поговорила со мной, объяснилась. – С отцом Лиза иногда была откровенна.

Петр Васильевич только вздыхал. Его отношения с женой стали несколько другими – он, проявлявший крайнюю сдержанность и лояльность, принимавший посильное участие в ее «салонах», с некоторых пор стал избегать общества людей, собиравшихся в доме. Элалия Павловна особо не огорчалась – собеседники были ей интересней, с ними ее связывала работа, которую она очень любила и ценила. Петр Васильевич работал, вечерами отсиживался в своей комнате или навещал дочь.

– Как здорово устроилась! Отличное место! Как ты сумела найти ее? – спрашивал он дочь, и та расплывалась в благодарной улыбке, словно девочка-подросток, которую похвалили.

Действительно, с Лизой приключились какие-то метаморфозы – к своей квартире на «Соколе» она не относилась так, как к этой – маленькой и чужой. Все занавески она сшила сама – с оборками, с ламбрекенами, они стали настоящим украшением и комнаты, и столовой. В кухне на столе была скатерть в тон шторам, красивая картина, которую Лиза написала сама поздним вечером, когда не спалось. Картина изображала большие маки в букете полевых трав и злаков. Это яркое пятно на стене придавало кухне нарядный вид и создавало праздничное настроение. На подоконнике стоял цветок и красивая статуэтка. На противоположной стене, над кухонным разделочным столом, висел ряд декоративных тарелок – она их купила буквально за копейки в Интернете, в первые дни после ухода от Тихона. Обозначая таким образом начало самостоятельной жизни.

Любовь к фарфору Лизе привила Элалия Павловна. «Хороший фарфор – это не только деньги в тяжелую годину. Хорошая чашка, красивая ваза, яркая тарелка – это для дома как серьги для женщины. Вроде можно обойтись, но с ними она красивее, эффектнее и чувствует себя уверенней», – говорила она. Сама Элалия Павловна хорошо разбиралась в фарфоре, живописи и даже монетах. Нельзя сказать, что ее знания были системными, но она обладала безусловным вкусом, была художественно образована и наделена собирательской интуицией. Все эти свойства позволяли ей безошибочно из груды предметов выделять стоящие. Лиза, будучи еще совсем девочкой, запоминала, что говорила ей мать о старинных вещах, но особого интереса не проявляла. И в своей первой семье у нее не было времени на это неторопливое занятие – отыскивать что-то необычное, старое, красивое. В жизни с Тихоном Бойко у нее не было на это ни сил, ни настроения. Тогда все уходило на поддержание мира в семье. Сейчас же, безостановочно улучшая интерьеры в съемной маленькой квартире, она вдруг почувствовала прелесть собирательства и только жалела, что у нее нет денег, – походы по антикварным магазинам носили скорее экскурсионный характер.

А с деньгами действительно было туго. Да так туго, что Лиза уже пару раз наведывалась в ломбард. Серьги, подаренные родителями, и пара золотых колец выручали их с дочерью в конце месяца, когда приходило время платить за квартиру. В эти дни Лиза ругала себя за авантюризм и хвалила за стойкость. Действительно, только женщина, склонная к авантюрам, согласится платить за квартиру сумму, превышающую ее месячный доход. Только женщина, обладающая стойкостью и уверенностью в своих силах, согласится так поступить.

– Ну, Ксения, переходим на пиццу! – говорила в такие моменты Лиза дочери, это означало, что старинная еда неаполитанских бедняков прочно занимает место в домашнем меню. Ксения радовалась, а Лиза корила себя и старалась сделать это блюдо хоть немного диетическим, пригодным для детского питания.

Но если продукты можно было купить недорогие и их на семью из двух человек требовалось не очень много, то с одеждой дело обстояло совсем туго. Ксения росла не по дням, а по часам, – сапожки, туфельки, ботиночки, пальто и платья – все это с какой-то молниеносной быстротой становилось мало, коротко, узко.

– Дочь, ты словно наверстываешь упущенное. Не росла, не росла, а теперь как стебель бамбука… – сокрушалась и радовалась одновременно Лиза, рассматривая очередную негодную одежку.

А Ксения отмалчивалась – она по-детски переживала из-за того, что мама не может ей купить узкую юбку – такие носили многие девочки, сапожки с высокой застежкой – они тоже вдруг стали модными среди школьниц, не говоря уже о многочисленных мелочах – заколочках и ленточках. Лиза понимала дочь – все это, даже включая юбку из шотландки, стоило совсем недорого, почти копейки. Но Лизина математика была проста до неприличия – к зарплате, полученной в поликлинике, надо было прибавить деньги, полученные за коммерческие приемы, и почти полностью отдать за квартиру. На этом математика заканчивалась, поскольку заканчивались заработанные деньги. Но надо было есть, пить, платить за свет, оплачивать Интернет и проезд в городском транспорте. А еще случались непредвиденные траты – лекарства, визит к стоматологу, срочный ремонт обуви. Надо было иногда ходить в парикмахерскую и еще надо было одеваться. Решить последнюю задачу Лиза однажды попыталась с помощью своей любимой швейной машинки, которую когда-то благоразумно оставила на «Соколе» и которая не понадобилась брату Борису. Лиза просидела целую ночь в своей уютной кухне-столовой и, пока дочь спала, сшила ей из своего старого платья юбку. Фасон она выбрала совсем простой. Когда Ксения проснулась, юбка была готова.

– Мам, я ее надену в школу?! – Дочь с восторгом разглядывала обновку.

– Да, конечно. – Лиза была рада, что дочке понравилось ее творение.

Вечером того же дня Ксения аккуратно спрятала юбку подальше в шкаф. За этим занятием ее застала пришедшая с работы Лиза.

– Почему? Она же тебе понравилась!

– Она получилась кривой. Сзади длинная, спереди короткая…

– Не беда, я поправлю, подошью там, где длинная… – Лиза потянулась в шкаф.

– Мам, не надо, – остановила ее дочь. – Лучше потом когда-нибудь купим настоящую… А я пока в старой похожу.

Лиза так и не узнала, чем же дело, – ее маленькая дочь не любила распространяться о своих обидах.

«Правильно ли я сделала? Может, надо было соглашаться на старую квартиру с пыльными диванами? Ну пожили бы так, и денег бы больше было. Не намного, но все же…» – в минуты денежного кризиса – а они повторялись регулярно – думала Лиза. В отчаянии она устроилась еще ночной няней-сиделкой в ближайшую больницу, и теперь ее рабочая неделя была занята и днем и ночью. Лиза ругала себя, но за помощью к родным не обращалась – она даже умудрялась привозить родителям что-то вкусненькое. Элалия Павловна, внимательно наблюдая за похудевшей и подурневшей от переутомления дочерью, интересовалась:

– А зачем ты еще и няней устроилась?! Всех денег не заработаешь!

– Мама, мне всех денег не надо. Мне надо на необходимое заработать!

– Вот я тебе говорила, иди в науку… сейчас бы имела кандидатскую, надбавки.

– Мам, я сама разберусь! – Как ни странно, именно такие материнские пассажи укрепляли дух Лизы. «Ни копейки ни у кого не попрошу! И правильно, что живу в нормальных условиях. Это главное. Дочь видит чистую, красивую обстановку. Я же видела, с какой гордостью она приводит к нам подруг». Лиза была довольна дочерью – никаких капризов, никаких «хочу!», девочка росла спокойной. Лиза, памятуя о той дистанции, которая неизменно пролегала между ней и Элалией Павловной, больше всего радовалась близости с дочерью. «Что бы я ни думала, как бы я ни была ею недовольна, главное – это доверие и отсутствие страха перед родителями. Родители – они не прокуроры», – думала Лиза, наблюдая за дочерью. Когда Ксения гостила у бабушки с дедушкой, она никогда не рассказывала об их жизни. Правда, и Элалия Павловна много вопросов не задавала, она старалась внучку накормить и образовать. Рассказы бабушки о музыке и книгах Ксения очень любила и стала просить мать отпускать ее на концерты с бабушкой.

– Да, конечно. – Лиза была рада, что дочь с бабушкой дружна, хотя в душе понимала, что характеры у них совершенно одинаковые – сильные, суровые, резкие.

Петр Васильевич, бывавший иногда в гостях у дочери, больше остальных догадывался о бедственном положении. Поэтому иногда либо предлагал деньги, либо привозил продукты.

– Пап, деньги не возьму. – Лиза была непреклонна, но отца обижать не хотела, поэтому добавляла: – Если к нам будешь ехать, кусочек говядины купи, я пирожки сделаю.

Отец привозил мясо, Лиза быстро ставила тесто, делала начинку, и потом они пили чай с пирожками. Когда он уезжал, она обязательно заворачивала пакет матери.

– Лиза, перестань упрямиться, возьми деньги, – уговаривал отец.

– Нет, пап, не возьму, я хочу сама попробовать…

– Ты же попробовала, у тебя получилось еще тогда, когда Андрей ушел! Что ты доказываешь, кому?

Лиза не могла ответить – она сама не понимала, кому она доказывает, что в состоянии построить свою жизнь.

– Пап, я не знаю. Сначала мне казалось, что все дело в вас, в семье, которая, как мне кажется, несправедливо со мной поступила. Потом я поняла, что вы ведь не обязаны обо мне, взрослом человеке, заботиться. Я сама решала, когда и за кого выйти замуж, как жить, и если у меня это не получилось, значит, расхлебывать это мне.

– Ты неправду говоришь, ты обижена на маму…

– Конечно, обижена… Но это уже глубоко… И еще, пап, я все время была замужем. То за Андреем, потом за Тихоном. Они как-то выстраивали семейную жизнь, мне всегда казалось, что я была при ком-то.

– Это не совсем так. Ты была при Тихоне, но работала ты сама, невзирая на него.

– Это верно… Сколько времени потеряла.

– Так нельзя говорить. Ты прожила это время, чему-то научилась, что-то поняла…

– В жизни надо надеяться только на себя – вот это я поняла.

– Не забывай только, что иногда рядом могут оказаться люди, которые свою любовь выразить могут только посильной помощью. И отвергать ее – значит обижать этих людей. – Петр Васильевич посмотрел на дочь.

Помощь Лиза отвергала, но реальное положение дел в этой семье было плачевным. Уже требовали в ломбарде выкупить кольцо и серьги, иначе их выставят на продажу, уже подходило время следующего платежа за квартиру. В школе у Ксении надо было сдать деньги на экскурсию и на завтраки. Лиза перевернула все сумки и карманы в попытках найти мелочь на проезд, но найдя ее, махнула рукой: «Дойду пешком, тут две остановки, погода не очень плохая! А мелочь пригодится». На работе она немного отвлеклась: на прием пришло много детей и думать о собственных проблемах как-то не получалось. Во второй половине дня она вела коммерческий прием, и на руки получила небольшие деньги. К тому же один из посетителей подарил большую коробку конфет. «Господи, хорошо как, хоть продукты куплю, а в холодильнике пусто! – порадовалась Лиза, но, выйдя из магазина с полным пакетом, опять загрустила. – Господи, но это же всего лишь продукты». Проблемы опять навалились грузом. Она пришла домой, приготовила ужин, поговорила с дочерью и рано легла спать – на следующий день надо было дежурить в больнице. Погасив свет, она еще долго ворочалась, и мысли одна тревожнее другой не давали заснуть. «Ну, допустим, я еще возьму одно дежурство в больнице. Хорошо, но что решат эти деньги? Ничего. Сил тратить буду много, а проку никакого. В коммерческое отделение даже соваться нельзя – все ставки заняты, хорошо хоть на подмену взяли. Что еще остается? А ничего…» Лиза не выдержала, включила свет. Кухня-столовая, она же спальня, выглядела уютно. Лиза поставила здесь стол, красивый диван, который раскладывала на ночь. Здесь были полки с книгами и безделушками. Вид квартиры всегда вселял уверенность в правильности поступка. Вот и сейчас Лиза отвлеклась: «Да, здесь хорошо, но главное, чтобы нас отсюда не выгнали. А что же можно сделать?!»

Лиза заснула, когда в окно посмотрел серый московский рассвет. Спала она крепко, как спят или от усталости, или от облегчения, сбросив с плеч мучительный груз.

– Мам, ты проспишь, я ухожу в школу! – Ксения трясла ее за плечо.

– Господи, а завтрак, садись быстро, я тебя покормлю! – Лиза, толком не проснувшись, подскочила с дивана.

– Я уже позавтракала, ты даже не слышала. – Ксения улыбалась. – Ты работу не проспишь?

– Нет, не просплю, у меня сегодня прием во второй половине дня, а ночью дежурство в больнице.

– Ой, тогда не надо было тебя будить. – Дочь огорчилась.

– Все правильно, у меня очень важная встреча. Надо успеть собраться.

Лиза поцеловала дочь, закрыла за ней дверь, достала записную книжку и набрала номер телефона.

Через три часа она сидела в кабинете Алисы Евгеньевны, директора фирмы по производству медоборудования. Алиса Евгеньевна, коротко стриженная энергичная дама, с приветливой улыбкой встретила Лизу:

– Как я рада вас видеть! Вы пропали куда-то, я как-то интересовалась, но мне сказали, что вы ушли из компании Тихона Михайловича. Погодите рассказывать, нам сейчас секретарь чай принесет и что-нибудь сладкое. Я сегодня сама еще ничего не ела.

Лиза посмотрела на Алису Евгеньевну и тут же приняла решение:

– Я не буду вам морочить голову, тем более, думаю, что слухи до вас какие-то доходили. Я не только уволилась из компании мужа, но и развелась с ним. Не буду вас утомлять подробностями, только скажу, что я сейчас работаю по своей основной специальности, но, к сожалению, моей зарплаты недостаточно, чтобы поднять дочь. Я ищу работу и вот подумала, что, может, в вашей компании найдется для меня дело. Меня вы знаете, как работаю – видели, не одни переговоры мы с вами провели. Конечно, моя просьба неожиданна, но, надеюсь, вы поймете меня.

Лиза перевела дух и улыбнулась. Сейчас, когда самое главное было сказано, ей стало легче. Ей казалось, что все уже позади и что ничего сложного в этом вопросе нет – ее же знают, ей всегда говорили комплименты, ставили в пример другим, и место для такого человека, как она, найдется. Она же не с улицы пришла. Лиза села вольготнее и посмотрела на Алису Евгеньевну. Лицо той особого энтузиазма не выражало.

– Да, конечно, я знаю, что вы отличный сотрудник! Бойко вами так гордился, вы же самые сложные вопросы решали!

– Ну, у нас так было заведено… – Лиза кивнула.

– Да, да… – в голосе Алисы Евгеньевне появилась нерешительность. – Но сейчас у нас нет вакансий. Я, конечно, подумаю, но обещать не могу. Сами понимаете, оптимизируем затраты…

Лиза разочарованно промолчала. Оказывается, самое главное не сделано. Самое главное – это не признаться, что ты в тяжелом положении, и попросить о помощи, самое главное – получить ее.

– Жаль, очень. Но я все понимаю. Алиса Евгеньевна, я понимаю, что круг узок. И хотя компаний вашего профиля много, но все про всех все знают. Если появится место, вакансия – дайте мне знать, пожалуйста.

– Хорошо, обязательно… Налить вам еще чаю? – Алиса Евгеньевна заботливо придвинула к Лизе вазочку с печеньем.

– Нет, спасибо. Я пойду, у меня прием в поликлинике. Я очень надеюсь, что вы мне позвоните. – Лиза встала.

Алиса Евгеньевна посмотрела на большой календарь, висевший на стене, и вдруг произнесла:

– Елизавета Петровна, я к вам всегда очень хорошо относилась, хоть вы и работали у конкурентов. Вы всегда были честны и прямодушны. С вами было приятно иметь дело. Таких сотрудников не очень много. Если бы у меня было место, я взяла бы вас не задумываясь. Даже несмотря на то… – Алиса Евгеньевна замялась.

– Продолжайте, – произнесла Лиза, хотя и так обо всем уже догадалась.

– Видите ли, Бойко всем рассказывал, что вас уволили за… за то, что вы получали комиссионные и с конкурентов, и с поставщиков.

– То есть мой муж сказал, что я не сама ушла, а он меня уволил. За то, что я, по сути, воровала деньги у компании.

– Ну да, так… Он это рассказывал всем, с кем вам довелось работать…

– Понятно. Меня это не удивляет. И комментировать я это не буду. Бесполезно ведь. Вы, может, и поверите мне, другие будут сомневаться, третьи – не поверят.

– Вы правы. Так и случилось. Мой совет – не ищите работу в нашей среде, там вашего мужа слушают внимательно. Как-никак владелец крупнейшей компании. Но я-то знаю, в этом и ваша очень большая заслуга. Обещаю: как только у меня освободится место – я вам позвоню. Оставьте ваш телефон.

– Спасибо вам. Я буду надеяться и пока искать работу. До свидания. – Лиза написала на листочке свой телефон и вышла из кабинета Алисы Евгеньевны.

Улица встретила ее грохотом автомобильного потока и голосами людей, но Лиза ничего не слышала. Она шла, не видя ничего перед собой – слезы, не спрашивая позволения и не обращая внимания на сильный характер, текли ручьями. Лиза вслепую достала из сумки платок, высморкалась, на секунду задержала дыхание, стараясь успокоиться, но заревела пуще прежнего. Она так и шла по улице, на нее смотрели прохожие и отводили глаза, словно понимая, что отчаяние должно иметь выход.

В поликлинике Лиза умылась и стала готовиться к приему больных. В какой-то момент в ее душе что-то дрогнуло, и она потянулась за телефоном. «Только один звонок – и у меня будет сумма, которая облегчит мое положение. Отец всегда говорил, что рад помочь мне», – мелькнуло у нее в голове, и тут же на душе разлилось успокоение – вот оно, избавление от тягостных мыслей и страха перед завтрашним днем. Лиза помедлила и… отложила телефон. «Нет, этого делать нельзя – я попрошу деньги в этом месяце, а потом в следующем, а потом… Мне надо решить две задачи – найти выход из положения в этом месяце и решить проблему глобально – найти еще один заработок! Мне надо что-то сделать такое, чтобы заработать эти деньги! Нет! Я не буду никому звонить!» Она решительно спрятала телефон.

– Светлана, – обратилась она к своей медсестре, – пригласите больного, кто там у нас первый? И, – тут Лиза внимательней посмотрела на помощницу, – откуда у вас такие красивые бусы?

– Нравятся? Да? А стоят копейки, мы с подругой на барахолку ездили в выходные. Там чего только нет! И стоит все – копейки. Ну или почти копейки. – Медсестра дотронулась до крупных янтарных бус.

– Барахолка? В Москве есть барахолка?! Я и не знала!

– Я в обед вам все расскажу, Елизавета Петровна! Там можно купить и продать все! Даже слона с розовыми ушами! – Медсестра беззаботно рассмеялась и пошла звать пациента.

Глава 6

Будильник, как ему и велели, прозвенел в половине четвертого утра. Лиза, сонная, тихо прошла в ванную, умылась, почистила зубы, там же оделась. «Завтракать не буду, чтобы не шуметь», – подумала она и на цыпочках, чтобы не разбудить дочь, вынесла в прихожую большую сумку. Эту сумку она собирала вчера вечером под впечатлением от рассказа медсестры.

– Понимаете, Елизавета Петровна, это надо все видеть! Там такие типажи! Такие лица! – Медсестра Светлана любила себя в роли рассказчика, и это очень бросалось в глаза. Ее рассказы всегда напоминали спектакль одного актера. Обычно Лиза забавлялась этим, но сейчас ей действовали на нервы многочисленные отступления.

– Свет, ты толком скажи, что там все эти люди делают?

– Как что? Продают и покупают.

– А что там продают?

– Всё – одежду, обувь, украшения, тряпки там всякие – шторы, занавески, скатерти. А еще там есть мебель и посуда.

– И что? Приличная одежда там продается?

– Ну, как вам сказать. – Светлана глубокомысленно закатила глаза. – Все бывшее в употреблении. Но попадаются очень хорошие вещи. Вот, например, моя подруга купила пиджак. Вы можете себе представить, сколько стоит пиджак Кристиана Диора?

– Дорого, наверное… – пожала плечами Лиза.

– А она купила за тысячу рублей. Могла бы и дешевле, но тетеньку пожалела, которая продавала. Бывшая балерина. Не врет, худенькая такая, волосы седые, гладкие. Рассказала, что покупала на гастролях. Носила немного, а вот сейчас деньги нужны… Но, – тут Светлана выставила тонкий палец, – многие там торгуют ради интереса. Ну, ради общения, у них там всякие группки, они общаются давно уже. Вещи продают по тридцать-пятьдесят рублей. Ну, так, чтобы отбить место…

– А за место платить надо?

– А немного.

Светлана еще долго рассказывала, что она купила в этом волшебном месте, а Лиза уже знала, что будет делать завтра утром.

С вечера она собрала большую сумку – там были детские вещи, из которых выросла дочка, там были несколько пар туфель на каблуках – они Лизе были не нужны, не по вызовам же в них ходить, а больше она нигде не бывала. Там был свитер крупной вязки, который страшно кололся и даже в лютый холод Лиза не могла себя заставить его надеть. Пара блузок из далекого прошлого, водолазка, шарф из тонкой «стеклянной» ткани и большой старый дулевский чайник. Вот над чайником Лиза размышляла больше всего. Чайник ей брать очень не хотелось. Пузатый, нахальный, расписанный красными цветами с золотой «пипкой» на крышечке, он украшал ее кухню. Она любила этот славный старый чайник, как любят вещи из детского прошлого. Насыпая именно в этот чайник большие ложки черной заварки, Лизин отец говорил:

– Никого не слушай. Все эти умники, которые учат правильно заваривать чай, наверняка никогда не сидели над чертежами до поздней ночи. Не решали заковыристых формул, не искали ошибку в многостраничных формулах. А потому откуда им знать, что в заварочный чайник надо обязательно бросить кусочек сахара-рафинада.

– Зачем? – недоумевала Лиза.

– Аромат чая лучше раскроется. И чай будет крепче.

Это воспоминание не давало покоя Лизе, но чайник она все-таки взяла с собой. «Вдруг я ничего из одежды не смогу продать?! А без денег возвращаться нельзя!» Она укутала чайник в газету и бережно уложила в сумку.

На метро она доехала до вокзала, там, долго читая расписание, наконец нашла нужный перрон. Впрочем, если бы Лиза была внимательнее и опытнее, она бы не потеряла столько времени у табло. Она бы проследовала за пассажирским потоком на электричку.

– Вы на барахолку? – вежливо спросила Лиза соседку, когда уже сидела в вагоне.

– Я – на блошиный рынок, – важно ответила тетка. – Во всех европейских странах есть блошиные рынки, вот и у нас они появились.

– Да, конечно, на блошиный рынок, – улыбнулась Лиза. Она только сейчас заметила, что тетка хорошо одета, накрашена, в ушах у нее большие серьги, на руках кольца. – Я просто впервые…

– Да? – Соседка сменила гнев на милость. – Вы покупать или продавать?

– Я? – Лиза растерялась и засмущалась. – Я – как получится. И продать что есть, и куплю, если увижу что-нибудь интересное. «У меня в кармане деньги на обратную дорогу и две тысячи, которые Ксения должна сдать в школе. Ясное дело, я – только продавать!» – подумала она и стала внимательно слушать тетку.

– Ну, как все. Мы тут и покупатели, и продавцы. Я вам совет дам. Вы место себе выбирайте с краю, а не в середине. Там обычно народ толпой ходит, и к прилавкам иногда не подступиться. А с краю – людей поменьше, толпы нет. Но все равно, кто бы ни приехал – крайние прилавки обойдет. Ведь с покупателем поговорить надо, а как поговоришь, если его толкают, пинают, в затылок дышат, от прилавка оттирают?! С покупателем ли, с продавцом – контакт важен, доверительный.

– Спасибо вам, я обязательно сделаю так, как вы советуете, – поблагодарила Лиза.

– И еще. С утра перекупщики бегают. Они у вас будут торговать за копейки, а сами через полчаса рядом же станут с вашим товаром. Поэтому не спешите – не отдавайте сразу вещи. Настоящий покупатель приедет только часов в двенадцать.

– А до которого часа блошиный рынок работает?

– О, к обеду уже многие расходятся!

– Так быстро!

– Уверяю вас, этого времени достаточно…

Лиза смотрела в окно электрички и думала, что сейчас ей предстоит освоить еще один полезный навык: «Я ведь никогда не торговала! Даже интересно».

Народу на нужной станции вышло тьма-тьмущая. Лиза даже сначала испугалась, поскольку на узкой лестнице, ведущей с перрона, нельзя было шагу ступить. Сумка у нее была тяжелая, а потому Лиза отошла в сторону, пережидая, пока схлынет основный поток пассажиров. Здесь были совсем старики, люди среднего возраста и молодежь. Последних было немного. Все приехавшие одеты были чистенько, прилично, а некоторые так даже нарядно. Было заметно, что многие знакомы и рады встрече друг с другом. Лиза дождалась, пока давка на лестнице закончилась, спустилась вниз на маленькую узкую дорожку, которая через лес вела на огромное поле. Там виднелись нескончаемые ряды столов, на них уже раскладывался, приукрашивался привезенный товар. Тут же стояли машины, рядом с которыми на клеенки и брезент выкладывались старая посуда, игрушки, шляпы, горжетки. «Боже, чего тут только нет!» – Лиза с удивлением рассматривала товар. Но еще больше ее забавляли люди. Вот беззубый старичок, откликающийся на «дядя Паша», расстелил на столе газету, достал шахматную доску и принялся расставлять фигуры.

– Дед, шахматы продаешь? – возник рядом резвый мужик.

– Еще нет, – важно ответил дядя Паша.

– Как это – еще нет?

– Сейчас с Сашкой партию сыграем, тогда буду продавать. Так что приходи через час-другой. – Дядя Паша продолжил свое занятие.

Чуть дальше сидела женщина, на груди которой была картонка с надписью «Куплю старый крепдешин». Женщина удобно устроилась в шезлонге и читала роман. «Спекулянтка!» – шепнула, кивнув на нее, проходящая мимо девица. Еще Лиза увидела прилавок, уставленный необычайной красоты цветными стеклянными графинами, вазами, конфетницами. Хозяин вещей был суров и на все вопросы о цене отвечал приблизительно одно и то же: «Вам ради интереса? Или покупать будете?!» «Странный, – подумала о нем Лиза. – Чтобы купить – надо цену узнать!»

Между тем стало припекать – солнце поднялось выше, и Лиза почувствовала, что в куртке ей жарко. Она сняла ее и аккуратно положила рядом со своим товаром. Людей стало больше, уже вдоль столов ходили толпами, бесцеремонно трогая, разворачивая, прикидывая на себя вещи. Уже послышались крики и выяснения. Уже у Лизы гудели ноги от стояния, и щипало в глазах – легкий ветерок поднимал песок, которым были посыпаны дорожки между столов. «Да, что-то торговец из меня никакой. Даже ценой не интересуются. Может, думают, что у меня дорого. Люди здесь, как мне кажется, все больше бедные». Она огляделась и тут же про себя рассмеялась. На ее глазах на территорию рынка въехал огромный «Порш Кайен», из него выскочили два рослых, прилично одетых молодца и, подхватив котомки, принялись торопливо расстилать на земле старое байковое одеяло и раскладывать всякую домашнюю утварь – медные кастрюли, тазы для варенья.

– Медная посуда, старая медная посуда! – послышался зазывающий возглас одного из них.

«Вот тебе и бедные!» Лиза осмелела, еще раз аккуратно разложила свои вещи и несмело произнесла:

– Очень теплый свитер! Чистая шерсть!

Кто-то из проходящих подошел к ее прилавку, внимательно оглядел его и прошел мимо. «Так, придется доставать чайник – иначе я уеду отсюда без копейки, даже шарфик не купили!» Лиза нагнулась к сумке и стала вытаскивать газетный сверток.

– Плохо сегодня, совсем плохо! Видать, придется домой с пустыми руками возвращаться! – донесся откуда-то сзади чей-то голос. Лиза обернулась и увидела закутанную старушку. Старушка была похожа на комара – острый тонкий нос, худенькие ручки-лапки и серое пальтецо. На ее прилавке стояло несколько белых кружек, лежал кружевной воротничок и две старые книги.

– Да, что-то покупатели сегодня не при деньгах, видимо, как и продавцы, – пошутила Лиза.

– И не знаешь, что им надо! – сокрушалась старушка-комар. – Новые книжки принесешь – не берут, говорят, старые нужны, старые привезешь – не берут, говорят, потрепанные.

– Так им нужно, чтобы старые были как новые…

– И где такие взять? Если в жизни раз двадцать с места на место переедешь, вон даже уже в могилу надо, а все равно на чемоданах…

– Что так? – Лиза внимательнее посмотрела на собеседницу. На вид ей было лет сто и думать на ее месте о каком-либо перемещении в пространстве было весьма опрометчиво.

– Съезжаюсь с родственниками. Буду с ними жить теперь. Они и поухаживают, и похоронят…

– Будет вам об этом думать! – Лиза ободряюще улыбнулась.

– Я только об этом и думаю. Устала я. Очень устала. – Старушка покачала головой.

– А что продаете?

– Все. Родственники сказали, чтобы я не тащила старье с собой. А я и сама не хочу. Оно-то и мне уже не надо, а им и подавно. Своего полно. А мне денежки нужны – лекарства, ну и вообще… Я мороженое люблю, – вдруг доверительно произнесла старушка-комар.

И таким гедонизмом повеяло от этих слов и таким диссонансом эта фраза прозвучала с предыдущими словами о жизненной усталости, что Лиза захохотала. «С точки зрения физиологии все правильно – что млад, что стар. Наши потребности к старости иногда становятся такими же простыми, как и в младенчестве, – тепло, сытно».

– Вы каждый день здесь?

– Больше не поеду. Тяжело стоять. Хоть бы скамейки сделали. И переезжаю я скоро, недели через две.

– А куда же свои вещи?

– А у меня и остался один пакет. Собрала по комодам, даже уже и не помню, откуда что взялось. Там даже битое. Думала, сегодня продам, хоть что-то выручу. Я ведь тут уже месяц – сумму набрала порядочную, тысяч пять рублей, а у меня пенсия семь. Считай, поди, месячный заработок! Вот только осталось… – Старушка легонько пнула ногой стоящий на земле черный пластиковый пакет. В пакете что-то звякнуло и треснуло. – Ну, теперь и разбила еще.

– Слушайте, а вы к дальним родственникам переезжаете? Я правильно поняла…

– Правильно, совсем они дальние. Детей у меня нет. Это внуки покойной сестры.

– А вашу квартиру?

– Продадут, куда ж еще ее? Или сдавать будут. Главное, чтоб умереть спокойно дали. – Старушка шмыгнула длинным острым носом и запахнулась в пальто.

«Вот и зачем такие родственники? Приезжали бы, навещали бы, а то тянут куда-то… – Лизе вдруг стало жаль эту старушку. – Торчать здесь с самого раннего утра, стоять за этим прилавком в таком возрасте и ничего не заработать!»

– А там что у вас? В пакете? – Лиза обратилась к старушке.

– Точно не помню – старье…

– И сколько вы хотели сегодня заработать?

– Две тысячи, – с готовностью выпалила старушка. Было видно, что именно эта сумма рисовалась в ее коммерческих мечтах.

– Вот, – Лиза достала из кармана деньги, предназначенные на школьные нужды, дочери, – здесь ровно две. Я покупаю ваш пакет.

Старушка на минуту задумалась, потом схватила деньги и сунула куда-то за пазуху. Для верности еще и застегнула верхнюю пуговицу серого пальто.

– То, что на прилавке, – тоже возьми. А то обидишься на меня – в пакете-то всякое барахло.

– Так вы поторгуйте еще, может, продадите что. – Лиза посмотрела на старушку.

– Нет, поеду домой. Ноги меня совсем не держат. Тяжело мне здесь целый день… – Старушка деловито огляделась, потом проверила деньги за пазухой и поплелась к станции.

«И что я наделала? – спросила себя Лиза, когда серенький худой силуэт исчез в толпе. – Что я наделала?! Я поступила благородно за счет собственного ребенка! Нет, конечно, не за счет Ксении, деньги я возьму из квартирных, но туда надо доложить… Ой, я сойду с ума сейчас! И зачем только я сюда приехала?! Деньги на дорогу потратила, за торговое место заплатила, и одинокую старушку, которая любит мороженое и которую перевозят с места на место, словно комод, выручила!» Лиза облокотилась на соседний пустой стол и, махнув рукой на торговлю, принялась рассматривать окружающих ее людей.

К концу дня она сумела продать только «стеклянный» шарфик и пару футболок, из которых уже выросла ее дочь. Домой Лиза приехала усталая, озябшая, с одеревеневшими руками – помимо своей сумки, она волокла черный пластиковый пакет старушки-комара.

На следующее утро Лиза проснулась с насморком.

– Съездила я на эту вашу барахолку! – сказала она своей медсестре.

– Да, – оживилась Светлана, – что купили?

– Ничего, ровным счетом ничего! – ответила Лиза с раздражением. – И вообще не понимаю, что они там все делают. Пыльно, грязно, вещи все руками грязными трогают… Не знаю, это – не мое место.

– Вам просто не повезло. – Светлана с веселым сочувствием посмотрела на Лизу.

«Ну, порядок действий таков. Надо переговорить в больнице. Там, по-моему, нужна уборщица. Работают они посменно. Или только рано утром. Я вполне могу до работы успеть. Это уже около пяти-шести тысяч. Сегодня же надо поговорить. Второе, надо попробовать договориться о деньгах с хозяевами квартиры – может, чуть снизят сумму. Третья задача насущная, сегодняшняя – не хватает денег заплатить за квартиру в этом месяце. Тоже надо договариваться и искать недостающие деньги». Лиза шла домой. У нее было совсем немного времени, чтобы передохнуть перед вечерним дежурством в больнице.

Через два дня она приняла решение: «В конце концов, меня никто не убьет. А поинтересоваться можно, вдруг они согласятся…»

– Ксения, сегодня на ужин я сварю пшенную кашу с изюмом. – Лиза деловито сновала по кухне. – Ты поешь и иди в свою комнату. К нам приедет сегодня хозяйка квартиры, мне с ней поговорить надо.

– Мам, мы должны переехать? – Дочка внимательно смотрела на Лизу.

– Нет, думаю, что нет. Но я должна с ней обсудить некоторые вопросы. Может, они немного снизят квартирную плату. Нам бы стало легче.

– А почему ты не хочешь попросить деньги у бабушки? – Теперь Ксения отвела взгляд и изучала картину на стене.

– А почему я должна это делать? – Лиза резко обернулась к дочери.

– Не знаю. Я же у тебя деньги прошу.

– Так ты и не работаешь еще. Ты уже не маленькая, но еще не в состоянии себя обеспечивать. Я же, хоть и дочь твоей бабушки, уже большая. – Лиза спохватилась и повернулась к пшенной каше. – Я уже очень большая и должна такие вопросы решать сама. Именно поэтому я к бабушке обращаться не считаю возможным.

– Но ты же сама говорила, что люди должны помогать друг другу.

– Нам и так бабушка с дедушкой помогают. То продукты привезет дедушка, то бабушка тебя на концерт отведет. И потом она с тобой музыкой занимается, а эти уроки очень дорого стоят. Нет, Ксюша, я бы не хотела ни к кому обращаться. Придумаем мы что-нибудь, и будет у нас все хорошо.

– Мне кажется, что у нас и так все хорошо, просто ты этого не понимаешь, мама. – Сказав это, Ксения вдруг испугалась.

– Я?! Не понимаю?! – Лиза бросила свою кашу и обняла дочь. – Я-то как раз все понимаю. Я понимаю, что нам с тобой здесь очень хорошо, что живем мы дружно, у нас тут уютно и красиво. А еще скоро приедет твой папа, и ты с ним увидишься. И это тоже очень здорово! А деньги… Да, деньги нужны. Иногда ужасно как нужны. Но ничего, ведь мы с тобой только начали самостоятельную жизнь…

Накормив дочь кашей, Лиза принялась мыть посуду, и в этот момент позвонили в домофон.

– Лена, это вы?

Хозяйка квартиры была девушкой деликатной, но и она не сумела избежать этого подозрительного взгляда, которым окидывает собственник свою недвижимость, попавшую в чужое пользование.

– Лена, – Лиза убедилась, что дверь в комнату дочери закрыта, – вот я вам отдаю деньги, но здесь совсем немного не хватает. Извините, пожалуйста, недостающую сумму я вам довезу чуть позже.

– А когда? – Лена деловито пересчитала деньги.

– Вот в этом-то вопрос. Я точно сказать не могу, в этом месяце что-то все не так, как надо, идет. И трат оказалось много, и… – Лиза хотела сказать про ломбард, да вовремя опомнилась, – накопились платежи… Сами понимаете, такое бывает.

– Лиза, мы очень вами дорожим, вы такая аккуратная, надежная, конечно, мы потерпим, но постарайтесь в следующем месяце оплатить все вовремя.

– Да-да, – растерянно пробормотала Лиза, понимая, что к следующему пункту разговора переходить бесполезно. О снижении квартирной платы просить не стоит.

– Ну, вроде все в порядке, я жду остатка… Мы дом начали строить, денег просто катастрофически не хватает, позанимала где только можно… Поэтому вот я так…

– Понимаю, понимаю… – Лиза улыбнулась и закрыла за гостьей дверь. Потом она прошла на кухню, уселась в угол дивана и, не зажигая света, просидела весь вечер. Лиза на какой-то момент поняла, что решать проблемы она больше не может. Что самое лучшее для нее сейчас замереть и постараться набраться сил. Иначе она с этой, ею же выбранной дистанции вынуждена будет сойти. В доме было тихо, почти темно, Лиза, уютно спрятавшаяся среди маленьких подушек, дремала. Сон был хороший, спокойный, сновидения были легкими, нежными, словно акварельный рисунок. Здесь была и маленькая дочка, и первый муж, молодой, беспечный и ласковый, и она была такая веселая, такая беззаботная. Они все сидели за столом, пили чай из больших кружек, а Ксения все смеялась, смеялась и в конце концов уронила свою чашку. Она со звоном упала…

Лиза вздрогнула и очнулась – в доме было по-прежнему темно, а рядом с ней стояла дочка.

– Мам, почему ты не ложишься в постель? А спишь одетая и сидя. И еще я что-то в темноте задела. Там, в прихожей, под вешалкой. Ты не волнуйся, ничего не разбилось.

– Что там в прихожей? Что ты такое говоришь? Ты почему не спишь? – Лиза спросонья не могла понять, о чем говорит дочь.

– Мам, я уже спала, в туалет встала, а потом увидела – ты в темноте сидишь…

– Ой, так устала, что заснула прямо на диване. Ты иди к себе, я тоже буду ложиться. – Лиза обняла и поцеловала дочь.

Дождавшись, пока Ксения уснет, Лиза прошла к себе и стала готовиться ко сну. «Что она там сказала? Что под вешалкой стоит? – Лиза вдруг вспомнила слова дочери. – Ах, ну да! Благотворительный пакет». То, что купила у этой старушки. Надо его убрать – Ксения лоб себе расшибет». Лиза прошла в прихожую, достала забытый пакет и решительно направилась в ванную. «Надо все это помыть, а то ребенок в доме… А вещи чужие, может, грязные». Лиза аккуратно доставала предметы из черного мешка. Сначала это были маленькие блюдечки, потом большая поварешка, потом чашки – маленькие, грязные, с золотым узором. За чашками последовали тарелки. Тарелки, составленные одна в другую, были большие, белые, словно суповые, только бортики были у них чуть шире, чем обычно.

«Да уж, копеечное богатство! – подумалось Лизе, и она стала раскладывать посуду в ванне. – Сейчас все это расставлю здесь, посыплю порошком и под душем все помою». Она протянула руку к следующей тарелке и вдруг увидела, что та совсем другая. Тоже белая, но ободок у нее зеленый, а в центре изображена фигура женщины. «Вот те раз, а эта тарелка совсем не из этого сервиза! Нет, это совсем другая тарелка! Красивая, и роспись ручная. А женщина в костюме Коломбины. – Лиза залюбовалась тарелкой. – Надо ее отмыть как следует, а то потеки жирные, и рассмотреть». Аккуратно оттерев грязь, Лиза два раза окатила тарелку горячей водой, бережно вытерла мягким полотенцем и принесла на кухню. Здесь она включила яркую настольную лампу и стала рассматривать тарелку. Лиза умела отличать хороший, дорогой фарфор. «Ты его сразу узнаешь по легкости, хрупкости. Пальцами ощутишь тонкие гладкие стенки», – говорила ей мать и для примера давала в руки чашки старой Кузнецовской мануфактуры. – Дорогой фарфор расписывают вручную. Внимательней приглядись – вроде весь узор идеально правильный? Но нет, обязательно где-то рука художника дрогнет и завиток будет чуть толще или тоньше. Но это не портит предмет, наоборот, придает ему ценность, подчеркивая ручную работу». Лиза провела рукой по чуть шершавому рисунку – было видно, что платье Коломбины неоднородно-зеленое, словно на кисточке случайно оказалось больше краски, чем положено. И золотой бордюр оказался неровным, чуть съезжающим к краю бортика. Лиза все это видела и понимала, что предмет, попавший в ее руки, дорогой. Потом она перевернула тарелку и стала рассматривать марку, то есть клеймо, которое обычно ставится на обороте и по которому определяется возраст предмета и место его изготовления. Клеймо было двойным – вензель монарха, а рядом серп и молот.

– Вот так покупка! Тарелка Императорского фарфорового завода! Но расписана в советское время. Господи, и старушка-комар даже не знала, что у нее хранится!

Лиза аккуратно поставила тарелку на мягкое полотенце и завороженно на нее смотрела. «Так, завтра же я поеду в какой-нибудь антикварный магазин и постараюсь ее продать. Ну, думаю, десять тысяч рублей она стоит! Императорский фарфор, да еще ручная роспись». Лиза, забыв про сон, полезла в Интернет. Тарелки, вазы, чашки, сервизы – все это мелькало у нее перед глазами, она сравнивала цены, читала замечания на форумах, сравнивала клейма и копалась в справочниках по фарфору. Многое она когда-то знала, но подзабыла. Сейчас, став неожиданной обладательницей красивой и, судя по всему, редкой вещи, она вдруг пожалела, что мало прислушивалась к рассказам Элалии Павловны. «Надо будет засесть за книжки: как бы дел много ни было, а полезные знания забывать не стоит!» – уже сквозь сон подумала она.

На следующее утро Лиза нарушила сразу два своих железных правила. Во-первых, отпросилась на полдня с работы. Во-вторых, разрешила дочери не ходить на занятия по рисованию.

– Ксения, ты после уроков – сразу домой. В кружок можешь не ходить.

– Почему?

– Я приду сегодня пораньше, и побудем с тобой вдвоем. Мультики посмотрим, книжки почитаем, что-нибудь вкусное приготовим, как ты на это смотришь?

Дочь внимательно смотрела на оживленную маму.

– Хорошо, я так и сделаю. Думаю, что ничего с этим рисованием не случится.

– Согласна. – Лизе вдруг стало так хорошо, словно она избежала опасности. И случилось это так внезапно, так неожиданно, как бывает только во сне. – Мы с тобой такие молодцы! Ты даже не представляешь!

– Представляю. Бабушка мне это говорила.

– Что бабушка говорила? – Лиза вдруг замерла.

– Что ты молодец. Что у тебя характер.

– А-а, – протянула Лиза, даже не зная, как реагировать на эти слова, – ну да… Хотя женщинам положено быть слабыми… Во всяком случае, так раньше было.

Лиза проводила Ксению, оделась и выскочила на улицу. В сумке, завернутая в кучу бумаг и старый дочкин свитер, лежала тарелка с Коломбиной.

В этот день ей везло – погода была отличная. Автобус пришел быстро и почти пустой. У метро не пахло противным жареным жиром – Лиза не выносила этот запах.

«Так, значит, я торопиться не буду, подожду, что мне скажут. Зайду в несколько магазинов, а потом уже определюсь. Мне надо сейчас из этой тарелочки выжать все! Спасибо старушке! Если я получу десять тысяч, то можно сказать, что решу все свои проблемы. Переведу дыхание и буду спокойно искать дополнительный заработок. Нет, конечно, нельзя торопить события, может, эта вещь и не такая дорогая, но… Все же как хорошо, когда есть хоть какая-то надежда». Лиза вошла в вагон метро и села рядом с мужчиной, который читал газету. Удобно устроившись, она краем глаза заглянула в текст. «Господи, пишут бог знают о чем! Тут тебе и нефть с газом, и разведение собак, и проблемы высшего образования! Как хорошо, что я не читаю газет!» – подумала Лиза и вдруг ощутила беспокойство. Что-то такое она увидела в газете, отчего ей стало неуютно. Так бывает, когда вдруг приходится возвращаться к уже вроде бы решенной проблеме. «Я так сойду с ума». Лиза отвернулась от газеты и прикрыла глаза. Ей надо было проехать еще три остановки и за это время приготовиться к разговору с оценщиком предметов.

Первый же антикварный магазин, в который зашла Лиза, встретил ее гулкой тишиной. В отделах сидели продавцы и продавщицы. Мебель, вычурная и резная, хорошо отреставрированная и колченогая, загромождала проходы. На стеклянных полках под замками хранился фарфор разной степени сохранности и ценности. Лиза походила вдоль прилавков, посмотрела ценники и только потом обратилась к молодому человеку, который листал толстый справочник по клеймам серебра.

– Скажите, я бы хотела продать тарелку. К кому я могу обратиться?

Молодой человек не торопясь оторвался от чтения и недовольно поднял на нее глаза:

– Ко мне. Только учтите, у нас сейчас очень много предметов на комиссии.

– И что? – Лиза удивленно на него посмотрела.

– То, что берем только очень интересные экземпляры. Проходные вещи нас мало интересуют.

– У меня интересная вещь, – уверенно сказала Лиза.

– Показывайте…

Молодой человек сдвинул в сторону свой «гроссбух», и Лиза развернула тарелку:

– Я бы ее хотела продать.

Молодой человек взял тарелку так, словно это была старая засохшая булка.

– Ну, тарелка как тарелка…

– Там клеймо Императорского завода. – Лиза указала на оборот тарелки.

– Ну и что? – Молодой человек чуть ли не зевнул. – Знаете, сколько тарелок дополнительно к каждому сервизу выпускал Императорский завод? До трехсот штук!

– Это как? – удивилась Лиза.

– А так – вот выпустили для царской семьи сервиз на двадцать четыре персоны, а потом дополнительно еще кучу таких же тарелок, на тот случай, если безрукие слуги разобьют при сервировке.

– Я не знала этого, но мне кажется, все равно это старые тарелки и они должны цениться.

– Ну, теоретически это так… Практически – вон, посмотрите, у нас такие стоят, да только покупателей на них нет… И вообще покупателей нет.

– Но еще же очень рано. Странно, если в десять утра человек побежит покупать антиквариат.

– Бывало, что и бежал… Кризис…

– Как? Опять? – Лиза в притворном ужасе закатила глаза. Она уже понимала, что здесь так сбивают цену.

– Да, опять. Ладно, давайте ближе к делу. Ну, я ее оценю в тысяч восемь.

– Так мало? – возмутилась Лиза.

– Поверьте, это очень хорошее предложение. Сами посудите, на руки вы получите около шести тысяч.

– Сколько?

– Около шести. Тридцать процентов берет себе магазин.

– Я подумаю над вашим хорошим предложением. – Лиза осторожно завернула тарелку и вышла.

«Так, теперь я пойду дальше, в следующий магазин». Она свернула на бульвар и пешком пошла в сторону ресторана «Прага».

В следующем антикварном салоне была такая же пустота, а из продавцов – только один молодой человек. Он мечтательно смотрел в потолок. Лиза проследила за его взглядом и обнаружила, что на самом верху высокого шкафа лежит какой-то сверток.

– Здравствуйте, – решилась отвлечь продавца от мечтаний Лиза.

– И вам не хворать, – последовал ответ.

– Спасибо. Я хотела бы тарелку продать.

– Какую?

– Царскую.

– В смысле?

– Императорского завода, но там есть еще одно клеймо, советское.

– Да что вы. – Тут взгляд молодого человека стал почти хищным. – Интересно. Я, понимаете ли, не собираю «царизм». Я собираю «советы».

– Очень удачно. У меня «советы», переделанные из «царизма»

– Ну, показывайте.

И Лиза все повторила вновь – точно так же аккуратно достала пакет, так же бережно развернула газеты и размотала тряпки.

– Вот. – Она протянула продавцу свою «Коломбину».

Продавец повертел тарелку, через лупу рассмотрел клеймо.

– Ну да, симпатичная, но, как вам сказать, нет в ней эпохи… Время не читается.

– Ну да, она без символики, но ведь хороша, роспись тонкая…

– Я вам одну вещь покажу, и вы поймете, почему больше пятнадцати тысяч я вам за эту тарелку не предложу. – Произнеся эту фразу молодой человек полез на тот самый шкаф, на который мечтательно глядел.

– Вот видите. – Он полез в плотный пакет и вынул огромное блюдо.

Лиза взяла в руки тяжелое фаянсовое изделие. Оно было толстостенное, кремового цвета. Рисунок на нем был обильный, со множеством деталей. Тут был и дирижабль, и множество маленьких самолетиков с красными звездами на крыльях, и лозунги, и серп, и молот.

– Ой, какое ассорти! – Лиза улыбнулась. – Уж очень всего много.

– Да, на рисунке всего много, да только тарелок таких уже почти нет.

– А чья она, кто производитель? – Лиза перевернула блюдо и увидела совсем незнакомый значок.

– Вот в том-то все дело. Это маленькая украинская фабричка. Посуду выпускала. Там работников было человек двадцать пять. В тридцатых почти всех арестовали. И… фабричка прекратила свое существование. Поэтому эта тарелка – редкость. Как и все, что было там сделано.

– Вот это история!

– Именно – история!

Лиза еще немного поддержала беседу и откланялась. Самое главное она узнала – в этом магазине ей уже предложили пятнадцать тысяч. Это были огромные деньги, но она все же решила довести дело до конца.

«Ну, можно еще зайти в пару магазинов. Так, для очистки совести. А потом… Потом… – И тут она поняла, что ее так заинтересовало в газете, которую читал сосед в метро. – Аукцион! Я там увидела статью про аукцион! Вот оно, место, где моя тарелка может стоить дороже всего. Ее надо выставить на аукцион». Лиза даже остановилась. «Так, еду на Мясницкую, там самый известный аукционный дом. Посмотрю, что скажут». Лиза повернула в сторону метро.

Хороший аукционный дом должен иметь грамотных экспертов и мощную корпоративную силу воли. Грамотные эксперты обеспечивают приток высококлассных предметов, а упомянутая сила воли не дает впасть в соблазны антикварного рынка. Лукавая ремарка «Картина, скорее всего, принадлежит кисти Поленова, Левитана, Крамского (нужное указать)…» может означать только то, что на продажу выставляется вещь, происхождение которой весьма сомнительно. Цены на аукционах велики, соблазн заработать на подделке огромен, но именно репутация в антикварном деле в конечном счете определяет уровень заработка.

Аукционный дом занимал трехэтажное здание. При входе, за высоким бюро, сидела миловидная девушка, за спиной которой маячил скучный охранник.

– Вы по какому вопросу? – обратилась она к Лизе.

– У меня – фарфор. Я хотела предложить на аукцион.

– Одну минуточку. – Девушка с кем-то переговорила по телефону и кивнула Лизе. – Вам на первый этаж, в зал номер четыре.

Зал номер четыре представлял собой огромную комнату, наполненную предметами искусства. Сервизы, отдельные чашки, статуэтки, многофигурные композиции, картины на фарфоровых пластах – от всего этого у Лизы зарябило в глазах. Предметы были заперты в стеклянных шкафах, стояли на открытых этажерках, на полу, на столах.

– Господи! Сколько тут у вас всего! – воскликнула она и только потом поздоровалась с дамой, которая старательно привязывала бирку к большой фарфоровой лампе.

– Да, скорее бы уж аукцион. А то здесь все такое хрупкое… Показывайте, что у вас.

– Вот, тарелка. – Лиза третий раз за день распаковала свое сокровище.

Дама бросила лампу, бирку и аккуратно взяла в руки тарелку. Она повертела ее, постучала пальцем, посмотрела на свет, потом взвесила на электронных весах. Достав лупу, она внимательно изучила рисунок.

– Вы в курсе, что здесь скол? – Дама указала на небольшую, почти плоскую выбоинку на оборотной стороне бортика.

– Да? – Лиза как-то не придала значение этому мельчайшему дефекту.

– Да, для стекла и фарфора малюсенькая царапина – уже огромный минус в цене.

– Конечно, я это знаю, просто скол мне показался уж очень незначительным.

– Но все же… Это уже состояние не идеальное, – строго сказала дама.

Лиза за все время разговора с ней не услышала ни пренебрежения в тоне, ни такой усталости бывалого антиквара – мол, ничем вы меня удивить не можете, все, что вы принесли, гроша ломаного не стоит. Уже за это она была благодарна.

– Так как вы хотите с ней поступить? – спросила дама, указывая на тарелку.

– Я бы хотела на аукцион ее выставить.

Можно?

– Конечно, предмет хороший, интересный. На такое покупатели есть всегда. Если у вас есть с собой паспорт, буду оформлять договор.

Лиза достала документы и протянула их даме. Та вооружилась квитанциями, бумажками и стала резво печатать.

– Вы правила знаете?

– Какие? – удивилась Лиза.

– Правила сдачи на аукцион?

– Нет, расскажите, пожалуйста.

– Все очень просто. Мы сейчас определяем стартовую цену – это цена, ниже которой предмет продать нельзя. Во время торгов с вами могут связаться в случае непредвиденных предложений. Вы должны быть готовы обсуждать цену.

– То есть сейчас вы скажете, сколько стоит мой предмет, а потом уже будет торговля, и, весьма вероятно, тарелку купят намного дороже.

– Или вообще не купят. – Дама посмотрела на Лизу. – Но не переживайте, думаю, в вашем случае все будет отлично.

– Так, а когда аукцион?

– Очень скоро! Через два месяца!

– Когда? – растерянно переспросила Лиза.

– Через два месяца. Вам очень повезло – вы успели. Через три дня ни одного предмета принято не будет.

– Да, но два месяца… Мне очень нужны деньги…

– Тогда давайте выставим на продажу. Это можно хоть завтра сделать.

Лиза молчала – ей так хотелось, чтобы все проблемы с деньгами решились как можно быстрее.

– Послушайте, ну хоть чуть-чуть потерпите. – Дама принялась уговаривать ее. – Конечно, тридцать тысяч – деньги не маленькие, но ведь вы же сможете выручить гораздо больше. Например, тысяч шестьдесят или семьдесят.

– Сколько? Сколько, вы сказали, она стоит? – Лиза вдруг очнулась от своих огорчений.

– Тридцать тысяч. Если бы не этот скол, то стоило бы гораздо больше. Шестьдесят. А так… Но если вы на аукцион ее выставите, ее купят дороже. За те же самые шестьдесят тысяч.

– Но через два месяца?

– Совершенно верно, – кивнула дама.

– Хорошо. Оформляйте договор. Пусть будет через два месяца. Тогда деньги тоже нужны будут.

– Вот именно. Они всегда нужны.

Когда Лиза вышла на улицу, в ее сумке лежала квитанция о приеме тарелки «Коломбина» на торги очередного аукциона. «Да, конечно, денег пока нет, но вот что значит проявить терпение. Тридцать тысяч! Огромные деньги! А так бы я согласилась на шесть тысяч в первом же магазине». Лиза пересчитала мелочь в кармане, купила в овощном лотке дочке два банана и поспешила на работу. До начала приема в поликлинике оставалось совсем немного времени.

– Думаю, что надо будет тебе купить джинсы, которые тебе понравились, и сапожки, и тот самый рюкзачок, который ты видела в магазине. Помнишь, тот, с кошкой? – говорила Лиза дочери. Она себя не узнавала – в нее вселился дух прожектерства. Вместо осторожной надежды и робкого планирования Лиза вдруг стала мечтать о новом диване, лампе, пальто для себя и куче обновок для Ксении. Она решила, что обязательно сводит в ресторан родителей – пусть увидят, что ее самостоятельная жизнь, вне семьи, успешна и прочна. Порой она себя одергивала: цифры вещь упрямая – и диван, и пальто, и ресторан в эту сумму не укладывались, поскольку надо платить за квартиру. «Ну, ведь это же аукцион! Тарелку могут купить и за большие деньги! И тогда… – В этом месте Лиза уже себя не сдерживала. – Тогда мы с Ксенией поедем отдыхать на море. Или в горы. Например, в Австрию. В Альпы. А то что такое, все в ее классе куда-нибудь уже ездили, а она… Правда, мама предлагала ее в поездки брать, но…» Обида на мать иногда вспыхивала, а потому об очень многих вещах договориться им не удавалось.

Еще, считая дни до аукциона, она вспоминала о старушке-комаре. «Интересно, она знала, что у нее такая тарелка?! Даже как-то неудобно, получается, я на ней наживаюсь… А так стариться страшно. Взяли почти чужие люди и увезли из твоего дома. И сделать ты ничего не можешь, поскольку нет никого, кто тебя защитит, кто поможет. А в своем доме ей бы, наверное, и легче было. И продавать вещи свои не нужно… – думала иногда Лиза, и какая-то жалость растапливала ее обиду на мать. – Может, для мамы квартира в Большом Гнездниковском – это то же самое. Она такая энергичная, такая бойкая, такая независимая, что я забываю о ее возрасте. А лет ей немало!» Лиза вдруг начинала корить себя за то, что до сих пор не смогла встать на ноги, не может помогать родителям и обижается на них, как несмышленый подросток. «Я обязательно всего добьюсь. Сама». Эти слова она произнесла как заклинание.

Два раза в месяц Лиза не спала. Нет, у нее не было вечернего дежурства, она не подрабатывала ночной сиделкой (тяжелая, но выгодная работа), она не шила всю ночь, не читала любимую книжку. Она просто не спала. Что случалось в эти дни с ее организмом, она не знала, хотя как врач и задавалась этим вопросом. В такие вечера она ложилась рано, чувствуя утомление, гасила свет, закрывала глаза и… И через некоторое время открывала их снова. Она закидывала руки за голову, вытягивалась на постели и начинала думать. Она давно перестала притворяться в эти дни: мифические недосчитанные овечки, мед с молоком, попытка расслабиться при помощи йоги – все это не действовало. «Нет, смысла нет сопротивляться, пугать себя тем, что завтра буду валиться с ног и убеждать, что «вот-вот и я усну», – эти ночи даны для раздумий, спокойных, неторопливых размышлений и для воспоминаний», – решила она для себя и поддавалась ночному бодрствованию.

Темп жизни, выбранный ею, не предполагал пауз. Более того, они были вредны, губительны для решимости и неизбежно выматывали бы пустыми вопросами: «Что со мной? Почему мне не повезло в семейной жизни и как сделать так, чтобы избежать ошибок?» В бессонные часы об этом размышлять было просто. Она вспоминала свою жизнь с Андреем, жизнь вполне благополучную, лишенную серьезных трудностей, почти бесконфликтную и тем не менее закончившуюся расставанием. О Тихоне она почти не думала – что-то неловкое было в воспоминаниях о собственной влюбленности в него, о готовности мириться с его недостатками. Лиза старалась не думать о том, что, поведи она себя в первые дни тогда более принципиально, что многое в его поведение недопустимо, может, их роман и не возник бы. Все закончилось бы деловой дружбой и редкими встречами. Не было бы отношений, возникших почти из ничего, из обычного человеческого интереса, искусно поддерживаемого ее женскими уловками. Не было бы этого романа, который, как вдруг внезапно поняла Лиза, для нее закончился в тот момент, когда Тихон ей сделал предложение. Это было удивительное и неожиданное открытие – Лиза стала вспоминать, что все происходившее после бракосочетания было уже не так интересно, местами натужно, через силу и против ее воли. Но она не могла позволить Тихону обнаружить этот остывший интерес – ей казалось, что тем самым она его обманет, подведет, предаст, бросит на произвол судьбы с его чувствами к ней. Она почему-то считала себя обязанной, как может быть обязан деловой компаньон. А потому она изо всех сил подыгрывала, изображая страсть. Сейчас она понимала, что в этом притворстве не было злого умысла или расчета, а была совестливость интеллигентного человека и жалость разлюбившей женщины.

Они могли бы прожить долго и в определенном смысле счастливо, опираясь на ее чувство вины и на его любовь к ней, если бы не поистине звериное чутье Тихона, если бы не его природная подозрительность и мстительность. «Он все понял. Понял почти сразу, но затаился, надеясь, что я изменюсь. Опять появится любовь. А убедившись, что это невозможно, – стал злиться, – думала Лиза. – Его можно понять, но нельзя оправдать!» Задним числом Лиза корила себя за то, что испортила жизнь и себе, и ему: «Но как это трудно отказаться от предложения руки и сердца! Особенно если от тебя ушел муж, ты одна, а человек, делающий это предложение, приятен, умен и явно влюблен!» В ночные часы о Тихоне она не думала, она думала о себе и о тех годах, что были потеряны в неприязни, злости и агрессии.

Несмотря на тяжелые раздумья, это время приносило ей успокоение. Исчезало ощущение суеты, бега – механического безрезультативного занятия, которое утомляло и не приносило никакого удовольствия. «Я – как паучок, у которого все время рвут паутину – я только мечусь из угла в угол, латая прорехи!» Лиза, конечно, думала о своей бедности, но в большей степени именно в эти часы ее волновало будущее – профессия, карьера. Она сейчас вдруг стала понимать, почему Элалия Павловна была так требовательна к ней в студенческие годы. «Что мне сейчас остается? Всю жизнь работать в поликлинике. Я же всегда этого хотела и сейчас не против. Мне работа нравится, но…» В этом «но» было заключено многое – и желание все-таки сделать карьеру, и досада на рабочую рутину, и понимание того, что времени для перемен остается не очень много. Лиза пыталась представить, что же можно изменить, но либо пускалась в пустые несбыточные мечтания, либо опять начинала корить себя за совершенные ошибки.

И все же она любила это время, когда можно было «договориться» с прошлым, провести «инвентаризацию» случившегося. Будущее же было притягательно тем, что могло быть любым, по выбору, – мечты ночью были яркими и принимали вид реальности. «В жизни нет ничего случайного, все так или иначе имеет свое продолжение. Ушел Андрей, я вышла замуж за Тихона, – думала она, и неглубокий женский фатализм у нее внезапно простирался на такое незначительное событие, как приобретение тарелки. – Или вот история с тарелкой… Хотела помочь этой старушке, а купила ценную тарелку…» Тут Лиза начинала волноваться и думать об аукционном доме: «У них столько всего там хранится, что немудрено будет, если что-то упадет, что-то опрокинут, заденут… Потом судись с ними!» Лиза прекрасно понимала, что судиться ни с кем не будет, но страх потерять такую находку был сильнее здравого смысла. Она вспоминала, как здесь, в этой кухне, рассматривала свое нечаянное приобретение, какое было у нее странное чувство, будто бы привалило редкое богатство. «Вот так начинают сходить с ума и собирать антиквариат! – думала Лиза. – Вот мне кажется, или на самом деле эта самая дама-эксперт слишком уж небрежно взяла тарелку, как будто встречает такие чуть ли не каждый день. И почему мне звонил какой-то Вадим Владиславович и пытался узнать, не продам ли я ее. Откуда у него мой телефон? Я ведь никому свой номер не давала, разве что в квитанции указала. Которую мне выдали в аукционном доме. Выходит, это дама ему рассказала о тарелке и еще телефон дала… Странно это как-то, – Лиза перевернулась на бок, – а вдруг они ее за эти самые тридцать тысяч и продадут. Или вообще желающих не найдется?!» Лиза, утомленная бессонной ночью, пила чай, смотрела в голубеющее утреннее окно и терялась в догадках. Спокойствия на душе не было – все, что было связано с этим случайным приобретением, не давало покоя. С приближением аукциона надежд почему-то было все меньше, а тревоги все больше.

По понедельникам Лизе не везло. Так было в детстве, когда Элалия Павловна вдруг решала отвезти дочь к стоматологу именно в начале рабочей недели. Так было в школе, когда после выходных, таких длинных для развлечений и таких коротких для занятий, ее вызывали к доске. Так было в институте, когда в понедельник она опаздывала и обязательно попадала на глаза кому-нибудь из деканата. «Вы же отличница! Как вы можете!» – неслось ей вслед. В этот понедельник она пришла на работу вовремя, переоделась в белый халат, разложила карты, поскольку медсестра опаздывала, и уже было приготовилась принимать пациентов, как вдруг в кабинет зашла приятельница – коллега из соседнего кабинета.

– Лиза, тебя искали. С самого утра.

– Это как – с самого утра? Без пятнадцати девять я была уже на месте. И потом, кто искал?

– Мужчина. Очень интересный. На дорогой машине.

– А как мужчина выглядел? Не лысый, часом? – Лиза понимала, что с Тихоном Бойко может произойти все на свете – он может похудеть, потолстеть, сгорбиться, окриветь, но вот только волосы у него вряд ли отрастут.

– Вот-вот, лысый. В восемь был уже здесь.

Уехал буквально за пять минут до твоего прихода. С кем-то по телефону разговаривал.

– Надя, если он меня будет спрашивать, соври что-нибудь. Только правдоподобное. Не хочу его видеть. Это мой бывший муж.

– А-а-а, – протянула Надя. – Может, ты зря так?

– Нет, не зря. – Лиза отвернулась к окну. Все, что напоминало о недавнем прошлом, доставляло неудобство. – Так ты говоришь, что он уехал?

– Да, вроде…

– К сожалению, нет. Он не уехал. Вот он идет. – Лиза указала на плотную фигуру, которая открывала дверь в поликлинику.

– Я ухожу. Слушай, ты не спеши с выводами, дай человеку шанс. – Надя улыбнулась. – У вас еще время есть – до начала приема двадцать минут.

Когда в дверь постучали, Лиза сосредоточенно разбирала стопку медицинских карт.

– Здравствуй. – На пороге появился Тихон Бойко.

– Добрый день, – ответила Лиза, не поворачивая головы.

– Вы, Елизавета Петровна, даже не удивлены.

– Меня предупредили, что ты здесь. И потом, я видела, как ты входил в поликлинику.

– Понятно. – Бойко потоптался у дверей.

– Зачем ты приехал? Не на прием же?

– Нет. – Тихон уж слишком радостно хохотнул. – Я поговорить.

– Говори. У тебя десять минут времени.

– Ты стала очень деловая.

– Не более, чем когда работала у тебя.

– Да, я помню. Ты хорошо работала.

– Да что ты?! – Лиза рассмеялась. – А мне казалось, что хуже меня только наш кот Ляпис работал. Кстати, как он там поживает?

– Ничего. Толстеет.

– Ну и хорошо. Так я тебя слушаю!

– Лиза, может, ты подумаешь? Может, можно как-то вернуть?..

– Что вернуть?

– Ну, ведь мы не очень плохо жили. Мы же не всегда ссорились… У нас были и хорошие времена…

– Это у тебя они были. У меня их не было. Как только я переехала к тебе и как только перешла к тебе на работу – ни одного хорошего дня. – Лиза вдруг почувствовала гнев. – Ты сейчас ничего не поймешь. Как не понимал тогда.

– Но ты же сама говорила, что любишь меня, была веселая, в доме жизнь же была нормальная…

– А ты знаешь, чего мне это стоило?! Ты даже представить не можешь! Ни разу за все это время я не поступила так, как бы мне хотелось. Ни разу я не рассмеялась от души, ни разу – ни я, ни моя дочь. Не лечь позже одиннадцати, не сварить холодец, потому что ты не любишь запах бульона, не сходить поздно в кино, поскольку ты соблюдаешь режим. Но это – ты! Ты соблюдаешь режим и не ешь холодец. А мы иногда любим есть холодец, сидеть за полночь, смотреть дурацкие мультфильмы и смеяться над глупыми шутками. А еще мы любим пироги и пирожные! Очень любим. Пироги с мясом и пирожные с жирным кремом! И печь это я все люблю тогда, когда мне захочется! Понимаешь, не когда муж скомандует: «Можно», а когда мне захочется это сделать!

– Лиза, ты послушай себя! О чем ты говоришь?!

– О холодце и пирожных. Я отлично понимаю, о чем я говорю! Но за этим стоит жизнь! Разговоры по душам, общие планы, мои друзья и подруги, которых ты выгнал из моей жизни.

– Никто не выгонял!

– Неправда. Я стояла перед выбором – встретиться с подругой и получить потом злобное хлопанье дверями, швыряние посуды в раковину и резкий грубый тон. А если учесть, что рядом жила моя дочь, которая всего этого боялась и которая все это могла перенять, я выбирала ее покой. Я выбирала покорность. Я не встречалась с подругами и друзьями, потому что это влекло за собой хамство с твоей стороны!

– Ты бы сказала!

– Ты все знал, я тебе все это говорила! Но ты – эгоист! Тебе надо, чтобы было удобно только тебе.

– Ну, не может же быть, что дело только в этом?! Лиза?!

– О да! Не может быть! Конечно, еще было каждодневное хамство: «отстань!», «не твое дело», «не лезь», «у тебя как с головой?!». Я не буду сейчас повторять более крепкие выражения. А как ты вел себя на работе?! Наверное, я была очень плохим сотрудником!

– Да, бывало, что я… Но ведь… Понимаешь, я все равно люблю тебя. – Бойко развел руками, и этот жест произвел комический эффект – здоровенный лысый детина имел вид школьника, который разбил стекло.

– Послушай, Тихон, отстань от меня. Я не люблю тебя. Я разлюбила тебя в тот момент, когда ты сделал мне предложение. И наверное, ты был прав, что злился на меня. Ты, наверное, это чувствовал. Чувствовал эту мою нелюбовь. Мое отношение к тебе – это увлечение. Сильное, похожее на страсть, но и страстью это все-таки не было. Страсть не позволяет видеть недостатки, а я их видела, но легкомысленно прощала, а порой даже не обращала внимания. Ведь они меня не касались, пока мы не поженились. Бойко, я этим браком расплатилась за свою глупость и за обман.

– Какой обман?

– Я ведь тебя обманула, я выходила замуж за тебя и врала, что люблю. – Эту фразу Лиза произнесла с нескрываемым удовольствием. Эти слова были местью за все унижение, которое ей пришлось испытать.

– А почему же ты не отказала мне?

– Надо было. Но ты так себя вел… Знаешь, я почему-то себя чувствовала виноватой и обязанной. Не знаю почему… А может, казалось, что будем жить нормально – ты любишь меня, я к тебе хорошо отношусь. Семья иногда балансирует на грани развода – очень долго и… очень успешно. Но это в том случае, если противовесы находятся на обеих сторонах. Если на одной, то итог печальный. Как у нас. Зря ты сюда приехал. Я никогда не вернусь к тебе и слышать о тебе не хочу.

– Вот, значит, как? Значит, ты вышла замуж за меня не по любви?! А может, тебе хотелось моих денег, возможностей, моего положения?!

– Не смеши меня! Более нищей, чем тогда, я никогда не была! Ты сумел отлично устроиться, как при крепостном праве – работать мне можно, а получать деньги – нельзя. А еще можно издеваться – как захочу, так и буду себя вести – никуда не денется! А вот я делась. Жаль, что так долго терпела. Уходи, Бойко.

– Да, не зря я все это время чувствовал подвох. Не зря. Ну что ж. Ты можешь оставаться там, где ты сейчас. Первый муж от тебя сбежал! И сейчас, кроме меня, ты никому не нужна! Никому! Даже твоей хваленой семье! Твоей семье ты тоже не нужна – они выкинули тебя!

– Много ты знаешь о моей семье!

– Достаточно. Тебя вышвырнули, тебе там нет места. Иначе почему ты здесь! На этой окраине?! И в этой поликлинике?! Они думали, что я тебя буду содержать… Ты все кричала о поддержке, о родственной силе! А где она?! То-то, у тебя никого нет – ни мужа, ни семьи, никто тебя не поддерживает!

– Почему же?

– Потому что, как бы я себя с тобой ни вел, я все равно с твоей мамой буду общаться?! И виноватой будешь всегда ты! И потом, дорогая, ты забываешь, сколько тебе лет! Я-то мужчина, я буду востребован и в шестьдесят, а ты? Ты?! Кому нужна будешь ты через пять лет?! Ты и сейчас не нужна никому!

– Ты несешь ахинею, уходи! У меня начинается прием. – Лиза вдруг почувствовала, как слезы наворачиваются на глаза. Или ей привиделась правда в этих словах, или… – Вон отсюда! – Она подошла к двери и распахнула ее. – Или я сейчас позову охрану. И тебя спустят с лестницы. Здесь с такими не считаются. И здесь за меня заступятся!

– Дура! Одинокая нищая дура! – Бойко вышел и грохнул дверью.

Лиза осталась стоять посреди кабинета, понимая, что сил у нее не осталось. «Господи, да будет у меня хоть одна минута покоя, когда ничего не случается?! Когда я не буду вспоминать, терзаться, сомневаться, переживать?! Мне и так тяжело – на трех работах вкалываю, дочь поднимаю, а еще всякие дурацкие мысли в голову лезут! Нет, этого мало! Еще и Бойко нагрянул!» Лиза подошла к окну и смотрела, как Тихон садится в машину. Она так хорошо его изучила, что знала все эти резкие жесты и чертыхание. «Сейчас он со злостью нажмет на газ, машину дернет…» – представила она и тут же увидела, как большая тяжелая машина сделала рывок, затем перешла на плавный осторожный ход. «Стало жалко хороший автомобиль! – усмехнулась Лиза. – В этом весь Бойко – импульсивность и злость вперемешку с практичностью. Из него получился бы очень неплохой человек. Но что-то пошло не так! И он стал несчастным». Она походила по кабинету, пытаясь успокоиться, потом бесцельно переложила карты с места на место, а потом взяла ключ, вышла из кабинета и направилась к Наде:

– Послушай, выручи? Прими моих, а? Я тебе или деньги за этот день отдам, или отработаю день. Начальства все равно сегодня нет!

Надя посмотрела на Лизу и улыбнулась:

– Вот так бы сразу! Беги. Он ведь не просто так тут околачивался. Наверное, виноват, сам это понимает, хочет помириться. Прощения приехал просить. А ты: «Видеть не хочу!» Беги давай. Вечером созвонимся. Не переживай, я все сделаю, сегодня вызовов много, а на приеме – ерунда будет. И, Елизавета, ты чуть попроще будь, а то иногда так нос задираешь… Мы-то ладно, а вот мужики этого не любят. – Коллега, довольная тем, что мелодрама получила развитие, да еще и при ее участии, подмигнула Лизе.

– Спасибо тебе, я постараюсь!

Уже через десять минут Лиза спешила к метро.

Аукционный дом жил своей жизнью – что-то оценивали, перевешивали бирочки, обзванивали экспертов и клиентов. Лиза даже и не думала встречаться с Тихоном. Она, мысленно посетовавшая на беспокойность бытия, вдруг четко осознала, что же так тянет ее душу в последние недели. Не отсутствие денег, не воспоминания о жестокости Тихона, не напряженные отношения с матерью, не усталость и не женское одиночество. Нет, как ни странно, ей было жаль эту красивую тарелку, которую она купила по случаю и отдала на аукцион. Как ни странно, именно в этот понедельник, при упоминании о бывшем муже, она вдруг поняла, что «свербит» – сомнения и ощущения сделанной ошибки. В точности то же самое она чувствовала тогда, несколько лет назад, когда Тихон сделал предложение, она ответила «да» и уже даже собрала вещи в квартире на «Соколе». И точно так же она чувствовала, что еще чуть-чуть, и все можно повернуть назад, исправить, восстановить. Тогда ей не хватило сил и мудрости. «Ну да! Сравнить несравнимое – любовь, семейную жизнь и… тарелку! Это ли нормально?! – подумала Лиза и решительно направилась к даме, с которой заключала договор. – Может, и ненормально, но я все равно сделаю это. Я заберу тарелку. Если я чувствую, что это надо сделать, – значит, надо. В этой жизни случайностей не бывает. Ошибки совершают те, кто не умеет прислушиваться к себе!»

Лиза мило улыбнулась даме и отважно произнесла:

– Я хотела бы забрать свою тарелку. Я раздумала участвовать в аукционе.

Лиза была напряжена и сосредоточена, словно акробат перед опасным кульбитом. Она почувствовала, как забилось сердце, как боковое зрение уловило неясное движение вокруг, как все присутствующие в комнате оторвались от своих занятий.

– Тарелку? – Дама с недоумением посмотрела на Лизу, но ту сейчас провести было невозможно. «Она отлично меня помнит. Она прекрасно знает, о чем идет речь!» – подумала Лиза, но виду не подала.

– Я тарелочку сдавала. Такую простую. С Коломбиной. На ней еще скол был, – терпеливо пояснила она.

– Простите, но у меня даже документов сейчас нет, до аукциона осталось совсем немного времени… Мы уже все отправили в комиссию.

– Ну и что? – Лиза сделала круглые глаза. – Верните их. В смысле, документы…

– С какой стати? – Дама пожала плечами. – Вы же читали правила?

– Читала. Я имею право снять с аукциона свой предмет.

– Но должны заплатить десять процентов от эстимейта.

– От чего? – Лиза с удивлением посмотрела на даму.

– Вы не знаете, что такое эстимейт? – На лице сотрудницы аукционного дома отразилось сразу все – превосходство, пренебрежение и уверенность в том, что победа останется за нею.

– А вы знаете, что такое recensio? Это латынь.

– Нет. – Теперь уже дама смотрела на Лизу в недоумении.

– Правильно. А вам и не положено знать, поскольку вы – не врач. Точно так же мне не обязательно знать ваши термины. – Лиза ехидно улыбнулась. – Мы отклонились. Я хочу забрать тарелочку.

– Давайте перенесем этот разговор? Ну, допустим, – тут дама посмотрела на календарь, – на двадцатое число. Как раз я с начальством все обсужу, документы ваши подготовлю…

– Нет, я хочу забрать тарелку сегодня. И вы не имеете права отказать мне в этом.

– А я и не отказываю. – Дама пожала плечами. – Я просто вам объясняю, что надо забрать ваши документы, надо переговорить с начальством и надо, чтобы вы заплатили нам десять процентов от вашей суммы. То есть три тысячи…

– А, значит, вы вспомнили, о чем идет речь, – не удержалась Лиза.

– Да, в памяти что-то всплыло…

– Вот и отлично. Тогда давайте придумаем, что можно сделать для ускорения этой процедуры. Я не буду продавать этот предмет – это дело решенное.

– Это ваше право! Не продавайте! Но я не смогу вам его отдать.

– Вот. – Лиза достала договор и квитанцию о приеме предмета на аукционные торги. – Вот тут сказано, что владелец имеет право в любое время забрать предмет, правда, не позже чем за три недели до даты аукциона. Так что я успеваю.

– Э… Вас как зовут?

– Елизавета Петровна.

– Какое царственное имя. – Дама вдруг стала сама любезность. – Так вот, что я хочу сказать, у нас уже есть покупатель на ваш предмет. Мы же уже на сайте фото опубликовали, в каталоге эта ваша тарелочка есть. У нас уже даже экспертизу запросили… Мы ее хотели сделать. За свой счет. Вы же знаете, как это дорого сейчас. Пятьсот долларов! К тому же сроки! Вместо положенных двух месяцев мы договорились о семи днях. Серьезные покупатели за нее будут бороться! Вы даже не понимаете – вы можете очень хорошие деньги заработать. Ваша тарелка – это самые захватывающие торги на предстоящем аукционе! Забрав ее, вы вынуждены будете пройти этот путь самой – платить деньги за экспертизу, ждать ее, искать покупателя… Да и коллекционеры серьезные терпеть не могут сделки с частными лицами.

– А я ее не буду продавать. Я ее себе оставлю. – Лиза упрямо покачала головой.

– Повторяю, мне сложно…

– Послушайте, отдайте мне мою вещь, иначе… Иначе я заявлю, что вы силой ее у меня отобрали…

– Не смешите. У вас на руках договор, в котором стоит ваша подпись. Вы сами отдали на аукцион…

– Я сейчас пойду и заявлю, что я снимаю предмет с аукциона.

– Где вы заявите?

– Напишу в милиции. И попрошу, чтобы на телевидении сделали сюжет о том, как вы ведете ваши дела.

Дама с досадой потянулась к телефону:

– Геннадий Семенович, к вам можно сейчас? Проблема с одним из предметов. Хорошо, сейчас буду. – Дама повесила трубку.

Не глядя на Лизу, она вышла из комнаты…

Директор вошел в комнату так, как кот ступает по краю кухонного стола – мягко и осторожно, словно боясь спугнуть лакомую добычу.

– Добрый день! Вам кофе уже принесли? Нет?! Сейчас будет! – Геннадий Семенович кивнул. Как по волшебству, тотчас открылась дверь, и вошла девушка с подносом. Пока она расставляла чашки, сотрудники, находившиеся в комнате, исчезли почти беззвучно.

– Спасибо, я не хочу ни кофе, ни чая, – соврала Лиза. Она была голодной, поскольку не успела позавтракать.

– Выпейте. Я вот без кофе не могу – давление низкое, – по-свойски поделился директор проблемами здоровья.

Лиза не поддалась и только улыбнулась.

– Так что у нас с тарелкой?! – произнес директор, сделав первый глоток кофе.

– Надеюсь, все хорошо, – нашлась Лиза.

– В смысле сохранности?! Конечно, у нас таких проблем не случается. – Директор развел руками.

– Я бы хотела снять ее с аукциона. Сегодня, – твердо произнесла Лиза.

– Мне уже сказали, и я очень удивлен вашим решением, очень! Это такой случай… – директор запнулся. – Это такой случай заработать деньги! Вы не представляете, от чего отказываетесь! Ваша тарелка может на аукционе достичь цены ста тысяч рублей. Конечно, никто не застрахован, никто! Но судя по ажиотажу и запросам, скорее всего, так и будет. А сто тысяч – это огромные деньги. Это почти состояние. – Лиза опять почувствовала фальшь в его словах – судя по одежде и обуви, сто тысяч для этого человека вовсе не состояние. И все же прозвучавшая сумма смутила ее. «Но для меня это состояние! Господи, да просто богатство!» Лиза наклонилась к сумке, которая стояла на полу. Ей не хотелось, чтобы директор увидел на ее лице смятение.

– Я знаю, что это… хорошая вещь, но понимаете, я раздумала ее продавать. У меня поменялись планы. Не имеет смысла о них рассказывать, только хочется побыстрее решить вопрос. Я уже сижу здесь достаточно долго!

Директор вздохнул:

– Вы же заплатите неустойку.

– Но я же не сорвала аукцион!

– Вы сняли предмет, на рекламу которого потрачены деньги. Более того, есть такая вещь, как упущенная выгода…

– Это не имеет отношения к данной ситуации. Если вы решите со мной судиться, вы не докажете, что возможная прибыль могла составлять какую-нибудь сумму. Торги ведь не состоялись!

Лиза вдруг обрела уверенность – конечно, с правилами аукционного дела она была незнакома, но она работала у Тихона Бойко и знала, что такое экономические споры. «Главное – логика. Без нее – никак. Даже если ты не знаешь специфики дела, опирайся на логику!» – учил ее Тихон. Вот и сейчас она сообразила, что оценить упущенные деньги можно, только лишь опираясь на факт продажи. А аукцион дело такое – на предмет могут даже не обратить внимания.

– Жаль, мне очень жаль! Вместо того чтобы заработать, вы потеряете…

– Почему?

– Потому что по условиям договора вы должны нам десять процентов от эстимейта, то есть от тридцати тысяч, которые указаны в вашем договоре.

– Это три тысячи?

– Да. Прибавьте к ним затраты на рекламу. Мы же этот предмет рекламировали отдельно.

– Сколько? – Лиза посмотрела на даму, которая копалась в бумагах.

– Ну, это где-то порядка пяти тысяч.

– Итого – восемь тысяч.

– Ну да! – Директор с величайшим огорчением развел руками.

– Понятно! – Лиза пыталась сообразить, где она может занять эти деньги. «Только у родителей. Но это исключено!»

– Я вернусь через два часа. Пожалуйста, подготовьте документы и тарелку. Я ни минуты не хочу больше ждать!

Лиза подхватила сумку и выскочила на улицу. «Так, и что делать?! Где я возьму эти деньги?! И может, оставить ее все-таки на торгах?! Что я так уперлась?! Может, она вообще никому не нужна. Только деньги трачу на нее – бабуле-комару заплатила, так это хоть не жаль, доброе дело сделала. А этим?! – Лиза машинально нырнула в метро и очнулась, только когда объявили ее станцию. – А может, Надя поможет?! Может, у девчонок займу?» Лиза вошла в поликлинику.

Покидая аукционный дом с прижатой к груди тарелкой – у сердобольной коллеги Нади отыскалась нужная сумма, Лиза поняла, что в мире наступило долгожданное равновесие. «Уф! Как же они в нее вцепились! Ну, ничего, я тоже не промах!» Она, довольная своим упорством, направилась домой.

– Мам, нам вернули тарелку, ее не будут продавать? – спросила Ксения, увидев «Коломбину» на столе.

– Нет, это я ее забрала. – Лиза, забыв об обеде, ушла с головой в телефонный справочник. – Вот, нашла, сейчас, секундочку, я позвоню, а потом разогрею суп.

– Звони, я сама разогрею. – Ксения деловито засновала по кухне.

– Алло, это музей? – Лиза набрала номер телефона. – Скажите, пожалуйста, как сделать экспертизу?

– Наш главный эксперт в творческом отпуске – сдает свою книгу. Будет где-то через полтора месяца.

– Да что вы?! – ахнула Лиза. – А он или она уехал из Москвы?

– Мы не можем отвечать на такие вопросы. Скажу только, что лучше позвонить в следующем месяце.

– Как жаль, мне надо срочно. А других экспертов нет?

– Нет. По фарфору – нет. Вы можете обратиться в другие музеи, но…

– Я знаю, я уже все о вас прочитала – у вас лучшая в стране коллекция фарфора и лучшие специалисты.

– Верно, так что звоните…

– А кого спрашивать?

– Как кого? Экперта по фарфору – Тартаковскую Елену Валерьевну.

– Спасибо. – Лиза положила трубку, посмотрела на дочь и сказала: – Ксюша, на тебе и обед, и ужин. Я занята. Справишься?

– Конечно. – Дочка, довольная, полезла в холодильник.

Прелесть нашего времени в том, что мы можем отыскать кого угодно. Недостаток же нашего времени в том, что нас может отыскать кто угодно. Через два часа на столе у Лизы лежал список из восьми Тартаковских Е. В. Еще через два часа после хитроумных манипуляций и долгих чтений различных ссылок Лиза из этого списка вычеркнула пятерых, а против двух фамилий поставила знак вопроса.

– Так, кандидат географических наук и гинеколог к нам не относятся. Их можно вычеркнуть. – Лиза выписывала на листочек информацию. – А вот эта дама, судя по всему, наша.

Лиза открыла большую статью об истории фарфорового производства. Она бегло прочитала вступление, еще несколько абзацев и уже хотела перелистать страницу, но вдруг поняла, что чтение увлекательное.

– Да, это действительно специалист, – сказала Лиза, закрывая страницу.

– Кто? – Ксения подглядывала из-за плеча.

– Эта самая Тартаковская, которую я нашла, но еще не знаю, как с ней связаться.

– А в телефонном справочнике ее нет?

– У нас нет телефонного справочника.

– Мам, в Интернете есть. Я сама видела.

Лиза обернулась и посмотрела на тринадцатилетнюю дочь.

– Скажи, а что ты там искала? – Она улыбнулась Ксении.

– У мальчика был день рождения, и я хотела сделать ему сюрприз. Позвонить рано утром.

– А его телефон ты не знала?

– Нет, не знала. Он его дал только одной девочке из нашего класса.

– Но ты все равно решила позвонить?

– Да. Не надо было этого делать?

– Ну почему же! Ты поступила правильно. Ему было приятно, наверное.

– Не думаю, он даже меня не дослушал.

Ксения, нахмурившись, стучала тарелками. «Она растет. Еще год-другой, и это будет совсем взрослый человек. А я этого и не заметила. Вечно куда-то лечу, спешу. Хоть бы Андрей скорей прилетал из своей Бразилии. Он умный, спокойный. Он поможет советом. Хотя на дочь жаловаться не приходится». Лиза наблюдала за Ксюшей.

– Это очень хорошо, что ты его поздравила. Теперь ты мне покажешь, как же эти самые телефоны найти, – дипломатично ответила Лиза. – Без тебя я тут запутаюсь.

Ксения бросила возиться с тарелками и, притворно нахмурив брови, подсела к компьютеру.

– Мам, а вот если нравится человек, ему можно об этом сказать?

– Ну, это смотря какой человек. Смотря, как долго он тебе нравится. Смотря, как он себя ведет по отношению к тебе. Я думаю, сразу не надо говорить. Пусть какое-то время пройдет, может, и раздумаешь ему говорить об этом. Может, он тебе и не настолько сильно нравится.

– Понятно. Значит, надо подождать?

– Да, лучше так. А тебе этот мальчик нравится?

– Ну, иногда.

– Как это?

– Ну, вот на уроках математики нравится. Он здорово все так решает, еще и шутит. А на истории – нет. Он почти там ничего не делает. Просто сидит и читает какие-то книжки тайком.

– Как все сложно у вас.

– Это не у нас, мама. Это жизнь такая, – философски заметила дочь и, кивнув на монитор, воскликнула. – Вот Тартаковская Е. В.

– Думаешь, это она?

– Ну, другой же у тебя в списке нет. Звони. Еще не очень поздно.

– Знаешь, Ксюша, а мне неудобно. Вроде как я этот самый ее телефон подглядела, украла. Понимаешь, нехорошо звонить незнакомому человеку домой. И телефон без спроса узнавать – тоже не очень хорошо.

– И что же делать? – Лиза видела, что вопрос дочь задала машинально. Скорее всего, она думала о том мальчике, телефон которого сама нашла в Интернете.

– Не знаю. Я не знаю. Но другого выхода у нас нет.

Лиза вздохнула и набрала телефон.

После длинных гудков раздался женский голос.

– Елена Валерьевна? – Лиза почувствовала, как у нее внутри все задрожало. – Извините, пожалуйста, за беспокойство.

– А кто вы?

– Меня зовут Елизавета Чердынцева. Мне нужна ваша помощь.

– Чем я вам могу помочь?

– Нет, мы с вами не знакомы. И не могли видеться раньше. Я ваш телефон узнала… – Тут Лиза замялась.

– Понятно, в Интернете. Вы – не первая.

– Простите еще раз. Я хотела бы вам одну вещь показать.

– То есть вам нужна экспертиза?

– Да, но у меня нет денег, чтобы ее оплатить. Может, вы просто посмотрите эту вещь? Просто на словах скажете, что это такое? Мне никаких бумаг не надо. Я и продавать-то ее не хочу.

– А зачем тогда экспертиза?

– Понимаете, мне кажется, что…

– Вам кажется, что у вас сокровище. Это всем кажется, а на деле выясняется, что черепок черепком.

– Ну, у меня – не черепок. – Лиза вспомнила, как ее уговаривали в аукционном доме.

– Знамо дело, – в голосе собеседницы послышалась насмешка. – У меня сейчас такой сложный момент…

– Я знаю, вы делаете справочник, мне в музее сказали.

– Вот то-то и оно. Ни минуты.

– Я вас очень прошу, хотя и понимаю, что таких, как я, полно и все просят.

– Да, именно так. Ладно, Елизавета Чердынцева, приезжайте ко мне домой. В виде исключения я посмотрю ваш «предмет». Кстати, что это все-таки?

– Тарелка. Обычная тарелка.

– Тарелка? Ну, тарелки бывают разными… Ну ладно, привозите. Завтра. Утром. Я посмотрю. Пишите адрес.

Тартаковская Елена Валерьевна была легендарной личностью не только в мире коллекционеров. Ее знали все музейные работники, журналисты, реставраторы, художники, декораторы всех без исключения крупных киностудий, телевизионщики и следователи прокуратуры. Последние особенно дорожили отношениями с ней: обширные познания и феноменальная память позволяли Елене Валерьевне определить ценность и историю предмета с первого взгляда. Она могла назвать год изготовления, мануфактуру, возможных владельцев, музей хранения и еще много чего интересного.

– Вас надо ввести в наш штат и наградить нашей профессиональной наградой, – уже несколько лет подряд твердил большой начальник того самого подразделения, которое занималось выявлением фактов хищений и подделки культурных ценностей.

– Спасибо, – отвечала Елена Валерьевна и мысленно открещивалась от подобной почетной участи. Она не была публичным человеком, ей нравилось копаться в архивах уже не существующих фарфоровых мануфактур, рассматривать уцелевшие чашки, статуэки, вазы и тарелки, описывать их. Ей нравилась тихая кропотливая работа наедине с прекрасными образцами, но судьба складывалась так, что именно она оказывалась в гуще самых ярких событий антикварного мира.

Все началось достаточно давно, когда молодой специалист Тартаковская пришла на работу в один из крупнейших музеев страны. Она скромно сидела в уголочке за своим столом, и поручали ей в лучшем случае описывать современные поступления – похожие друг на друга чайные комплекты и унылые однообразные вазы.

– Ничего, Леночка, ты еще успеешь и кузнецовский фарфор описать, и статуэтки Миклашевского, – говорили ей старшие товарищи.

Леночка вздыхала – ничего интересного пока в ее работе не было. Впрочем, в один прекрасный день все изменилось, и Елена Валерьевна именно тогда свято поверила в предчувствия, предзнаменования, интуицию и обширные познания.

В тот день на работу в музей все пришли поздно. Была зима, снега выпало много, улицы чистили тогда плохо, а потому наледи и склизкая снежная каша мешала и транспорту, и людям.

– Так, для начала надо чай заварить. – Эту фразу произнесли почти в один голос. Женский коллектив отдела имел свои традиции – утреннее чаепитие, эти двадцать минут спокойствия и плавного перехода от домашней суматохи, тяжелой езды в переполненном транспорте к сосредоточенной тишине музейного труда. Только закипел чайник, только на блюдечко высыпали чуть раскрошившееся круглое печенье, только в вазочку положили конфеты, как открылась дверь и на пороге отдела показался директор. От неожиданности – пить чай в рабочее время вроде никто не запрещал, но и не поощрял тоже – сотрудницы даже не поздоровались. Директор на это внимания не обратил, как и на утреннее пиршество.

– Так, у нас, возможно, новое поступление. Закупка, думаю, уникальная, надо внимательно все посмотреть, оценить… Ну, словом, все как полагается… Пройдемте ко мне – предметы у меня в кабинете.

Через десять минут отдел собрался вокруг длинного стола, где обычно проводились совещания. На столе, на белоснежной простыне, стояли большие фарфоровые тарелки. Каждая из них имела свой рисунок. Молодой специалист Тартаковская ахнула про себя – она никогда не могла себе представить, что увидит сразу в таком количестве агитационный фарфор. Тот самый, за которым гоняются все, без исключения, коллекционеры, который стараются заполучить музеи, выставки которого пользуются огромным успехом. Этот фарфор создавался в очень короткий период – всего несколько лет после революции, и расписывался знаменитыми художниками.

– Это просто невероятно! – хором воскликнули сразу несколько человек.

– Да, и все из одних рук. Уж не знаю происхождение, но… Человек принес приличный. Прошу, давайте посмотрим предметы. Только – внимательно, деньги музей заплатит за это богатство просто невероятные.

– Так оно этого стоит, – скорее машинально, чем осознанно, произнесла молодой специалист Тартаковская. Впрочем, этой вольности никто не заметил – все были поглощены изучением предметов. Лупы, чтобы рассмотреть рисунок и клейма, линейки, чтобы уточнить размеры – они должны совпадать с принятыми размерами Императорской фарфоровой мануфактуры, точные электронные весы – вес тарелок был тоже унифицирован, справочники, альбомы с фотографиями клейм – все пошло в ход. Через два часа, когда каждая тарелка была измерена, взвешена, по ней постучали карандашиком и послушали звенящий звук, когда сличили клейма, сопоставили с описанием в профессиональной литературе рисунки, когда посветили специальными лучами на краску и выяснили, что все изображения имеют один возраст, музейные работники вздохнули с облегчением и радостью. Нет ничего важнее и приятнее для специалиста, чем ценное поступление в коллекцию.

– И сколько же заплатят за это богатство владельцу? – позволила себе задать вопрос заведующая отделом фарфора.

– И не спрашивайте, – отмахнулся директор. – Но делать нечего – вещи уникальные.

– Да, – согласились все без исключения сотрудницы.

– Так, сейчас приглашу заведующего отделом учета фондов, сделаем описание и будем оформлять. Молодой человек страшно торопится – деньги нужны, покупает что-то он. – Директор в возбуждении прошел по кабинету и вдруг предложил в нарушение всех инструкций и правил: – По капельке коньяка, дамы? Такое ведь раз в сто лет случается. Чтобы такие предметы одного периода, почти погодичные, пришли в один момент. Это такая удача! Давайте отметим!

Директор открыл шкафчик, достал дорогой коньяк, рюмки, разлил напиток.

– Поздравляю всех с ценным приобретением! – Директор поднял свою рюмку. – И выпьем за нас, людей, для которых покупка предмета для экспозиции важнее, чем покупка в свою собственную квартиру.

Присутствующие согласно закивали и выпили коньяк. Тартаковская выпила вместе со всеми – действительно, это было событие. Она не могла отвести взгляда от фарфоровой роскоши, разложенной на длинном столе. Все, о чем она читала в учебниках, монографиях и справочниках, лежало сейчас перед ней. Лозунги, написанные характерным шрифтом, серп, молот, профили вождей, колосья, знамена, звезды – все это сейчас превратилось в панораму, о которой и помыслить было нельзя. Найти одну такую тарелку, подлинную, было редкой удачей, но чтобы столько…

– Говорит, семья собирала. Еще в те года… Ну и понимали, что хранить надо, как следует… Обратите внимание, почти никаких дефектов. Только несколько сколов на двух или трех тарелках, ну, немного краска потертая. – Директор от выпитого коньяка покраснел и заговорил громче. – Представляете, приносит он эту самую спортивную сумку. Страшную такую, грязную, ставит ее на стол. Я ему чуть не сказал, что, мол, у нас этом столе раритеты стоят, а вы… А он тут и достает первую тарелку, вот ту с осенними листьями и серпами. Ну я и промолчал… Господи, вот это удача! Теперь надо готовиться к интервью, отдел по внешним связям пусть релиз выпустит, такой внушительный!

Елена Валерьевна обошла вокруг стола, еще раз подивилась белизне фарфора и подумала, что на Императорском заводе фарфоровые массы делали уникальные – то с кремовым оттенком, то с голубоватым. А этот вообще какой-то молочный, почти полупрозрачный. Не характерный, редкий. Тартаковская не удержалась и еще раз взяла в руки одну из тарелок, поднесла близко к глазам, пригляделась к рисунку, перевернула, посмотрела великолепное, не вызывающее никакого сомнения клеймо, а потом чуть подняла тарелку над головой, под небольшим углом – так, чтобы свет падал не прямо, а скользил по поверхности.

– Это подделка. А использовали японские тарелки. – Голос молодого специалиста Тартаковской прозвучал громко и уверенно. Присутствующие обернулись к ней, кто-то рассмеялся.

– Не смейтесь – это подделка. И доказать это легко. Смотрите. – Елена Валерьевна проделала тот же самый фокус – взяла уже другую тарелку, приподняла и позволила лучу света упасть по касательной. В этом ракурсе все увидели округлое затемнение прямо в «тесте», то есть в самом фарфоре.

– Все очень просто. Это старый японский фарфор. Тех времен – начало двадцатого века. Но клеймо японцы ставили хитрое, словно тень между «тестом» и глазурью, до конца вывести его невозможно. Они, конечно на это место нужные клейма поставили, но на просвет, в определенном ракурсе, все видно.

Елена Валерьевна взяла в руки следующую тарелку и увидела ту же самую картину.

– Кстати, этот фарфор тоже очень старый и тоже дорого стоит, но не столько, сколько агитационный.

Немую сцену нарушил ворвавшийся в кабинет директора бодрый заведующий отделом учета музейных фондов:

– Что принимаем на хранение? У нас, говорят, здесь «бомба»!

Эта история получила широкую огласку, а Елена Валерьевна, за которой начали охоту журналисты, стала почти знаменитостью. Впрочем, ее это мало волновало, и если времени не было, а была срочная работа, она обходилась с представителями прессы почти грубо.

– Я занимаюсь делом и предпочитаю о нем не распространяться. Старинные предметы не любят шума. А фарфор еще не терпит хлопанья дверями. Рассыпаться может.

Потом эту байку на все лады повторяла одна молодежная газета. Сама же Елена Валерьевна любила другое известное высказывание. Когда-то очень давно в семье Тартаковских произошли события грустные. Мама маленькой Елены рассталась с мужем и уехала за границу. Все, что предшествовало этому, ускользнуло от внимания дочери, но само событие Лена запомнила из-за сплошных дурацких ситуаций – то папа пытается удержать маму, то мама плачет и запирается на кухне, то приезжает бабушка, папина мама, и противным шепотом ругает родителей Лены. Потом вдруг наступил покой и тишина, все старались говорить спокойно и даже весело, но от этого стало еще хуже. Объяснения взрослых, неискренние обещания, нарочито бодрые возгласы – маленького ребенка это мало когда обманывает. Ребенок живет ощущениями, чувствами, ему достаточно одной незначительной детали, чтобы почувствовать перемены того или иного свойства. Так и в семье Тартаковских – Лену не обманули внезапные гостинцы и оживленное внимание вечно занятого и погруженного в себя отца. Потом, когда мать уехала, когда в доме навели порядок – разложили вещи по местам, заполнили опустевшие полки, когда бабушка, мать отца, отплакав, нажарила пышных оладьев и открыла «запретное» малиновое варенье, Лена задала один-единственный вопрос:

– Хоть иногда она приезжать будет?

«Она» Лена произнесла немного грубо, потому что хотелось расплакаться.

– Конечно, может, не очень часто, но будет обязательно. Она ведь будет в другой стране жить, но это не значит, что она не сможет тебя увидеть, – замахала руками бабушка, странно кривляясь лицом. Так она подавала знаки отцу – мол, не огорчай дочь, не восстанавливай против матери. Лене не понравился ответ – в нем не было правды, во всяком случае, так ей показалось. Вечером, убирая вещи в шкаф, она вдруг обратила внимание на коллекцию фигурок, стоявшую за стеклом большого серванта.

– Пап, а можно мне их посмотреть?

– Конечно, – обрадовался отец. Дочь все эти дни произносила не больше двух предложений. – Конечно, открывай и рассматривай. Они очень интересные.

– А почему мама их собирала? Она мне никогда не рассказывала. – Лена вдруг подумала, что с отъездом матери вопросов появилось много, но отвечать на них уже некому. «Отчего же я раньше это не узнала?! У нее», – подумала девочка и стала слушать невнятное объяснение отца. Он, технарь, далекий от искусства, и сам не мог понять увлечение жены. Статуэки, шкатулочки, расписные чашки – мать покупала часто и, налюбовавшись, ставила на полку серванта. После ее отъезда это все стояло точно так же, словно ожидая следующего поступления в коллекцию.

– Я их все сначала на стол поставлю и рассмотрю, а потом верну на место. – Лена открыла дверцу и стала аккуратно вытаскивать тонкие вещицы. Отец же, почти не обращая внимания на дочь, углубился в какой-то технический журнал. За чтением он скрывал невеселые размышления о том, как скажется на их семье отъезд жены за границу. В те времена это могло привести к самым печальным последствиям.

Лена же, расставив на большом круглом столе содержимое шкафа, стала внимательно все изучать. И как бывает у детей, это изучение имело вид игры. Сначала она в одну сторону поставила зверей, в другую – фигурки людей, потом заинтересовалась фарфоровыми коробочками, затем вазами. Она их рассматривала, переворачивала, изучала, как нарисованы цветы, а у фигурок – глаза, нос и рот. Она погрузилась полностью в это занятие и даже не заметила, как наступил вечер. И как мысли ее вдруг перестали вертеться вокруг событий в семье. И уже не хотелось плакать, хоть и по-прежнему было жалко растерянного отца. И мир вдруг стал опять уютным, прочным, хотя и окружали ее сейчас весьма хрупкие изделия.

– Пап, а что там написано? Что это означает? – Лена перевернула статуэтку и показала отцу клеймо.

– Мама лучше знает, что, но вообще это клеймо, оно обозначает и место изготовления, и время по нему можно определить.

– Тут они у всех похожи, кроме нескольких…

– Ну вот и попробуй узнать, что это за значок. Когда и где сделали этого странного медведя? – Отец грустно улыбнулся.

– А как?

– В книгах. У мамы они были, вон на полке стоят, в библиотеке можно взять…

Весь следующий месяц Лена Тартаковская пыталась расшифровать эти таинственные значки. А еще через некоторое время, став уже взрослой девушкой, она прочла в «Саге о Форсайтах»: «Ничто не успокаивает нервы лучше, чем фарфор неустановленного происхождения!» Прочитав фразу, она вспомнила отъезд матери, горе отца, безалаберность почти осиротевшего дома, свою собственную растерянность и полностью согласилась с Джоном Голсуорси.

Лиза поднялась на десятый этаж пешком – лифт в огромном новом доме не работал. Боясь споткнуться и выронить тарелку, она прижала пакет к груди и, забывшись, так и позвонила в дверь.

– Лифт так и не сделали, – проронила сурово маленькая изящная женщина в темном костюме.

– Нет, – выдохнула Лиза.

– А это вы богатство прижимаете к себе? – Елена Валерьевна указала на пакет.

– Да, то есть нет. Я не знаю, как сказать…

– Ну, конечно, думаете, что богатство. Так думают все, кто случайно находит антикварный предмет.

– Нет, я, конечно, знаю, что эта тарелка стоит сто тысяч рублей. Во всяком случае, на аукционе ее могли купить бы за эти деньги. Но… но я больше ничего не знаю о ней. Но хочу узнать.

– Откуда у вас такая информация? Про стоимость? Не обольщайтесь. Мало ли кто что вам сказал. Есть рынок, спрос, он регулирует цены. Наконец, мода! Это тоже влияет. Ну, есть, конечно, безусловные вещи, которые стоят… Ну, это уже временем определено, сколько они стоят. Это шедевры или почти шедевры. – Елена Валерьевна впустила Лизу, аккуратно взяла у нее пакет с тарелкой и приказала: – Только никаких басен, типа по наследству досталось. Я вам забыла сказать, что провенанс предмета тоже оказывает влияние на цену.

– Провенанс? – растерялась Лиза.

– Да, именно провенанс! Это происхождение, история, продажи, участие в выставках… Все, абсолютно все, что могло с предметом происходить. Кстати, именно это зачастую бывает самым интересным. Бывает, что предмет так себе, черепок черепком, но история его может быть захватывающей, словно рассказ старого сыщика.

– Но, видите ли, я знаю, что такое провенанс. – Лизе наконец удалось вставить слово, но я не знаю ничего про эту тарелку.

– Как это?

– Так, я ее купила. Случайно, в числе других тарелок и кучи всякой ерунды. Я даже сразу ее не заметила.

– А у кого купили? – Тартаковская требовательно посмотрела на Лизу.

«Господи, я должна буду рассказывать про «блошку» и про то, как продавала вещи. Позор просто!» Лиза пыталась и правду сказать, и не признаться.

– У бабули купила. Ее родственники к себе берут, вещи она не захотела туда везти. Ей деньги были нужны. Она целый день простояла, никто ничего не купил. Я ей отдала деньги, чтобы она домой ехала. Она мне сказала, что там, в мешке, ерунда всякая, впрочем, действительно ерунда. Много битого, с трещиной. Но мне не важно, я ей хотела помочь. А вот откуда у нее – понятия не имею, я даже телефон не спросила у нее, да что там телефон, я не знаю, как звать ее!

– И где же вы это покупали-продавали? – не отставала Тартаковская.

– Ну, на рынке, на блошином рынке. Вы знаете, такой есть…

– Знаю. Одним словом, вы поступили благородно…

– Нет, мне просто было ее жаль. Увозят куда-то из своей квартиры, деньги ей нужны… Ну, не знаю… я…

– Так, понятно, пойдемте ко мне в кабинет, там все и посмотрим. – Елена Валерьевна указала куда-то в глубь квартиры.

Пока Лиза преодолевала пространство в несколько метров, она успела заметить две фарфоровые картины на стенах и несколько статуэток.

– Вот, присаживайтесь и показывайте, что у вас там.

Лиза села на кожаный диван и стала разворачивать пакет. «Зря я приехала, с какой-то ерундой. Надо было соглашаться на аукцион. Мне вечно что-то кажется. И потом, что кажется?! Цену я уже знаю, какая разница, какая там история?!» – мысленно корила себя Лиза. Здесь, в доме известного эксперта, ей вдруг показалось, что она беспокоит серьезного человека из-за полной ерунды.

– Вот. «Коломбина».

– Как? – Тартаковская посмотрела на Лизу удивленно.

– «Коломбина». Я ее так называю. Ведь Коломбина нарисована?

– Да, она. – Елена Валерьевна осторожно держала тарелку. – И тарелка так называется… Сейчас мы ее посмотрим.

Она заученными движения измеряла, взвешивала, постукивала тарелку. «Словно педиатр. Первичная диагностика», – усмехнулась про себя Лиза и старалась не шевелиться. Но Елена Валерьевна уже ее не слышала. Она принялась листать справочник, достала альбом, потом включила компьютер и там, среди множества изображений, нашла портрет Коломбины. Точно такой, какая была изображена на тарелке.

– Ну, вот ваша тарелочка. Один в один – посмотрите! – Тартаковская жестом пригласила Лизу к монитору.

– Да, точно. Она. – Лиза встала за спиной Елены Валерьевны. – А где вы это ее нашли?

– В каталоге. Она указана в каталоге одного известного художника, Сергея Чехонина.

Он расписывал ее и много других. А еще он был директором Императорского фарфорового завода и при Советской власти на этом же посту успел поработать, а потом уехал в Париж. Его тарелки– самые известные и самые дорогие. А еще самые редкие, за ними гоняются все коллекционеры.

– Я это уже поняла. Я ведь хотела отдать их на аукцион.

– И не отдали?

– Отдала. А потом забрала. Они так не хотели ее возвращать!

– Я их понимаю. Такой заработок…

– Но они мне хорошую цену дали…

– Уважаемая Лиза, вашу тарелку купило бы подставное лицо. Сотрудник того же самого аукционного дома. За минимальную стоимость. Все было бы разыграно как по нотам. Аукцион бы состоялся, выиграл бы торги сам аукционный дом, а потом бы уже искали настоящего покупателя…

– А что бы получила я?

– Кстати, во сколько, говорите, вам ее оценили?

– В тридцать тысяч рублей.

– Бессовестные! Столько стоит официальная заводская реплика шестидесятых годов.

– Но они сказали, что цена могла бы дойти до ста тысяч!

– Не дошла бы. Им это невыгодно. Они бы ее купили по минимуму.

– Понятно. Я этого ничего не знала, но мне почему-то захотелось ее забрать.

– Вы правильно прислушались к своей интуиции. Вовремя. Кстати, вот видите, еще одна тарелка, только автор другой. Вам ничего не напоминают эти лица?

Лиза присмотрелась к ярким, гладким, кругловатым изображениям. Картинка была сочная, била в глаза, но лица были немного аскетичные.

– Я не специалист, но я бы сказала, что это похоже на Петрова-Водкина.

– Молодчина. – Тартаковская улыбнулась. – Я почему-то была уверена, что вы узнаете его кисть. Это была маленькая проверка, извините! Просто иногда такие барыги под видом ягнят ко мне приходят, что… Одним словом, я сейчас вам дам телефон. Вы должны позвонить по нему не ранее девяти и не позднее десяти. Представитесь, скажете, что от меня. И договоритесь о встрече, вернее, этот человек назначит вам встречу. Вы ему покажете тарелку и, если вас устроит его цена, можете ее продать. Если захотите. Я ни о чем не спрашиваю – бывает так, что деньги нужны позарез, бывает так, что и потерпеть можно, бывает, что надо срочно решать какие-то проблемы. Думайте сами. Но обязательно позвоните этому человеку. Он – единственный, кто вам заплатит за этот предмет настоящую цену. – Тартаковская записала телефон на клочке бумаги. – Вот. Понятно, что это секретарь. Но вы знаете, что надо сказать.

– Кто это? – Лиза взяла бумажку.

– Увидите. И может, сразу узнаете. А теперь, извините, мне надо работать.

Лиза аккуратно завернула тарелку и пошла к двери.

– Скажите, а может, мне ее не продавать? Может, оставить себе. Вы же говорите, она редкая. И за ней коллекционеры гоняются.

– Я же сказала – решать вам. Но, видите ли, вы должны понимать, что такие вещи требуют особенного хранения. Эти вещи требуют жизненного пространства.

– Даже одна вещь?

– Даже одна вещь. Вы обратили внимание на то, что у меня почти нет фарфора?

– Да, и признаться, я этому удивилась.

– А ничего странного в этом нет – я всегда боюсь его разбить. Понимаете – это доля секунды. Есть вещь – красивая, редкая, дорогая. И через мгновение ее нет. Нет красоты, нет денег. Я поначалу с таким упоением собирала фигурки, все покупала и покупала. Думала, продолжу мамину коллекцию. А потом пришлось переезжать – много побилось. Жаль было очень. Нет, моя нервная система этого не выдерживает. И потом, знаете, если вы стали коллекционером, надо уметь вовремя продавать.

– Зачем?

– Затем, что вам будет хотеться все новых и новых вещей, но средства ограничены, места мало. А потом вдруг и спрос падает. И вы уже не сможете продать выгодно то, что пару месяцев назад стоило огромных денег.

– Как все сложно!

– Нет, все просто. К этому надо подходить как к серьезному делу. Можете ли вы позволить себе такую роскошь – заниматься коллекционированием серьезно?

– Но я же хочу только одну тарелку сохранить.

– Зачем?

– На память.

– О чем? Впрочем, мы увлеклись. Повторяю: делайте, как вам удобно. Эта тарелка редкая, очень редкая. Дорогая. Если вы захотите продать, позвоните по телефону, который я вам написала. А мне можете звонить в любое время. Я буду рада вас видеть. Вы мне понравились. И если смогу чем-то помочь, только рада буду.

– И вам спасибо. – Лиза вдруг покраснела, она вспомнила о деньгах и достала из кармана конверт. – Я не знаю точно, сколько стоит ваша экспертиза, но вот…

– Спрячьте. Ничего не надо. Удачи вам.

Утро следующего дня Лиза встречала в больнице – у нее был выходной, но попросили выйти – дневная няня заболела.

– Вы сможете отработать две смены? – спросила ее старшая медсестра, уставшая от организационной неразберихи.

– Да, конечно, если надо, – ответила Лиза, а сама с ужасом представила себе целый рабочий день, потом еще ночное дежурство, а затем прием в поликлинике и вызовы на дом. «Ничего, посплю немного здесь, вдруг ночь не самая беспокойная будет! – Лиза стала переодеваться, и тут из кармана пальто выпал листок бумаги. – Вот это да! Я забыла, что мне сегодня звонить надо!» Она посмотрела на часы – до девяти оставалось еще десять минут.

Лиза отправилась кормить маленького старичка, который уже не вставал и к которому со дня на день должны были прилететь родственники из Иркутска. Врач, наблюдавший больного, отдал распоряжение вызвать близких – пациенту становилось все хуже и хуже.

– Послушайте, так нельзя. Надо хоть чуть-чуть поесть. Приедут ваши, увидят вас и расстроятся, – уговаривала его Лиза, держа на весу тарелку с пышным омлетом.

– Не расстроятся, – односложно отвечал тот.

Лиза терпеливо ждала, сидя с тарелкой и ложкой у постели. Она понимала и боль, и горе этого человека, заброшенного в большую больницу чужого города, родственники были у него хорошие, да вот только сидеть у кровати не могли – они работали, и дети у них были маленькие. Лиза, расспрашивая этого старика о жизни, пыталась отвлечь, но ей с трудом это удавалось. Старик, сохранивший здравый ум и память, часто плакал так, как плачут пожилые люди – с лицом почти неподвижным, с широко раскрытыми глазами, не гримасничая. Лиза делала вид, что не замечает слез, она не хотела его смущать, не хотела утешать, добавляя страдания и жалости к самому себе. Иногда она была даже резкой, не грубой, но требовательной. Она интуитивно нашла подход к этому человеку – когда-то он был сильным, волевым, решительным. Но болезнь отобрала у него все эти качества, а взамен предложила боль и пустоту. В те минуты, когда старику становилось легче, он пытался шутить и что-то рассказывать, но его растерянный взгляд был обращен внутрь, в душу, которая устала от этой мучительной жизни и все же упрямо цеплялась за все ее проявления. Лиза понимала, что она почти бессильна, она может только немного облегчить его последние дни. «Нет, правильно когда-то делали врачи. – Она вдруг вспоминала студенческие лекции. – Раньше умирать отправляли домой. Это был закон. Дело даже не в родных стенах. Иногда и они не помогают, дело в том, что ты видишь вокруг себя».

– Вот скажите, – начала она, пытаясь его отвлечь. – Мне посоветоваться не с кем. Как поступить?! Есть у меня одна вещь, говорят, редкая, дорогая. И я никак не могу решить, продать ее или оставить себе. Продам – деньги будут. Оставлю – дочери по наследству передам. Может, она коллекционером станет. Будет красивые вещи собирать. Как думаете, вы человек мудрый, опытный.

Старик услышал ее – Лиза поняла это по его глазам. Но он молчал. Она уже помыла тарелку, ложку, налила кипяченой воды в большую чашку и даже собралась задернуть шторы – утреннее солнце било в глаза, когда вдруг послышался вздох и надтреснутый голос произнес:

– Бессмысленно.

– Что именно? – повернулась Лиза к старику.

– Бессмысленно копить, собирать, прятать, хранить.

– Почему же?

– Уходить надо налегке, чтобы душа не болела – что с этим всем будет, кому достанется и как с этим обойдутся. Чтобы не подозревать, что близкие твои передерутся из-за этого или просто выкинут на помойку. И то и другое – разорвет душу. Очень немногие способны понять и простить равнодушие к тому, что тебе так дорого. Мы – эгоисты, а потому и умираем так тяжело. Поверь мне, в конце жизни ничего не надо, – старик удобней устроился на подушке, – но тебе еще рано об этом думать. Тебе надо поступить так, как подсказывает жизнь.

Лиза смотрела на старика, который уже почти спал, потом перевела взгляд на тарелку больших настенных часов и, тихо закрыв за собой дверь, побежала звонить.

В вестибюле больницы, куда спустилась Лиза, было шумно, но искать более удобное место было некогда – вот-вот пробьет десять часов.

– Я – Елизавета Чердынцева от Тартаковской Елены Валерьевны. Она мне порекомендовала позвонить по этому телефону.

– Да, я уже знаю. – Женский голос был приветлив. – Я уже знаю и, более того, передала информацию Денису Александровичу. Он сейчас занят, но вы можете оставить свой телефон, и мы вам перезвоним.

– Да, конечно. – Лиза продиктовала свой номер. «Так, теперь надо не пропустить звонок». Когда она ухаживала за больными, то звук всегда делала тише. Лиза оглядела вестибюль, поздоровалась с дежурной у входа, потом прошла к лифту, и в это время ей позвонили.

– Елизавета Петровна, с вами сейчас будет говорить Денис Александрович. – Девушка по-прежнему говорила доброжелательно, без намека на важность.

– Да, конечно, я слушаю.

Раздался щелчок, и в трубке прозвучал густой мужской голос:

– Добрый день, мне звонила Елена Валерьевна, она предупредила, что у вас есть предмет, который меня может заинтересовать.

– Да, верно. – Лиза соображала, где она могла слышать этот голос.

– Как вам удобно – приехать ко мне или мне можно приехать к вам?

Лиза растерялась – отлучиться с работы она не могла.

– Понимаете, я на работе. И не могу никуда отлучиться. А вот ко мне, да, ко мне вы можете приехать. Только завтра вечером.

– Завтра вечером?

– Да, так получилось, я работаю почти сутки.

Мужской голос издал какое-то междометие, а затем отчетливо произнес:

– Хорошо, диктуйте, как вас найти. – В трубке что-то зашуршало – это Денис Александрович готовился записать Лизин адрес.

Вечером следующего дня Лиза еле стояла на ногах. Правда, в ее кармане лежали деньги, которые старшая медсестра выдала наличными против всех правил раньше времени:

– Лиза, ты очень выручила – это премия.

– Что вдруг?

– Не спрашивай, все нормально. Тебе пригодятся.

Лиза аккуратно положила купюру в кошелек. Она только-только отдала долг Наде, а еще свет, квартира…

– Мама, я ужин приготовила. – Ксения уже знала, что после больничных дежурств Лиза приходит без сил, а тут еще две смены и целый рабочий день в поликлинике.

– Очень хорошо, я просто падаю от усталости. – Лиза улыбнулась дочери и пошла в душ. Глядя на себя в зеркало, она вдруг огорчилась:

«А я постарела». И не было никакого женского кокетства в этом огорчении, а был лишь честный взгляд на тонкую, чуть сухую кожу с голубоватыми прожилками у виска, на подбородок, той же правильной формы, но теперь заостренный – в последний месяц Лиза сильно похудела, – на глаза, окруженные тенями усталости. В зеркало на нее смотрела уставшая женщина с потрескавшимися губами и напряженным взглядом. «Как странно, когда я была замужем за Тихоном, я тоже выглядела не блестяще. Но этого не было». Лиза дотронулась рукой до впалой щеки. Она еще раз посмотрела на себя, отметила не очень аккуратно коротко остриженные ногти – на приеме грудничков с маникюром-то не особенно поработаешь. «Лаком бесцветным покрыть, что ли», – рассеянно подумала она и встала под горячий душ.

Вышла она чуть взбодрившаяся, но как только выпила чашку бульона, которую подала ей дочь, сразу почувствовала сонливость. Закутавшись в старенький махровый халат, она свернулась калачиком в своем любимом углу дивана и тихо провалилась в дремоту. Думать, делать, решать и что-то предпринимать – на это все у нее сейчас не было сил. Ксения тихо занималась в своей комнате, и Лизе сквозь такой долгожданный сон показалось, что наступил покой и счастье.

Звонок раздался неожиданно, но сразу затих. Лиза не поняла почему, она попыталась вернуться в дрему, но Ксения теребила ее за плечо.

– Мама, к нам кто-то приехал!

– Кто мог к нам… – Лиза вдруг открыла глаза и подскочила с дивана. «Боже мой, я забыла!!! Мы же с ним договаривались! Ужас, я в таком виде!» Лиза заметалась по квартире, но было уже поздно – дочь открывала дверь. «Хоть бы позвонил предварительно! – про себя ругалась Лиза и пыталась сделать из полотенца тюрбан – ее мокрые волосы после сна стояли дыбом. – Впрочем, сама виновата, выключила звонок у телефона. Вот его неотвеченные звонки!» Она, наконец, замотала волосы и бросила взгляд на свой телефон. Из прихожей уже раздавались голоса мужчин.

– Добрый день, – вышла Лиза навстречу гостям, которые не помещались в ее малюсенькой прихожей.

– Добрый вечер! – ответил Денис Александрович, окруженный двумя бравыми ребятами с пружинками-проводочками в ушах. – Я вам звонил, вы не ответили, но я же обещал приехать. И вот приехал.

– Извините. Я устала, задремала, а телефон не слышала. – Лиза машинально поправила полотенце на голове и переступила ногами в больших мохнатых носках.

– Ребята, подождите за дверью, я скоро, – отдал приказ Денис Александрович, и охрана послушно освободила квартиру.

– Раздевайтесь, проходите. Я вам сейчас покажу тарелку. – Лиза оправилась от смущения, вспомнив, что главное в этом визите не ее странный вид, а тарелка, которую, судя по всему, хочет купить этот Денис Александрович.

Глава 7

Когда он вошел в эту квартиру, ему показалось, что он попал в скворечник с маленьким круглым отверстием вместо входа. Никакого высокомерного «Господи, да как можно здесь жить!» у него и в мыслях не было. Просто не хотелось, чтобы его охрана – детины до потолка – по неосторожности снесли со стен этого уютного уголка милые картинки и затоптали прихожую площадью в четыре бежевые плитки. Отрыва от действительности у Дениса Александровича, разносторонне образованного, занимающего видное положение в обществе и богатого человека, не произошло ни когда он заработал свой первый миллион, ни когда купил старинный замок на берегах Луары, ни когда решил совершить полет в космос. Полет, естественно, был коммерческим и обошелся в баснословную сумму. Денис Александрович легко жил, легко зарабатывал, легко тратил, позволил себе излишнюю доверчивость, а потому легко разорился. Иногда казалось, что он не оправится от материальных потерь, не поднимется, но так можно было думать о ком угодно, только не о нем. Основой характера этого человека было спокойствие. Абсолютно олимпийское, почти граничащее с непробиваемостью. После того как стало известно, что он по суду лишился всего состояния, Денис Александрович, предусмотрительно переехавший в хрущевскую квартиру, которая когда-то принадлежала его покойным родителям, сварил себе крепкий кофе, добавил в него три огромные ложки сгущенного молока и, наслаждаясь, выпил его, поглядывая в окно на будни спального и не очень благополучного района. На его счете лежала совсем небольшая сумма, жить он мог только в этой требующей ремонта «двушке», машина подлежала конфискации. «Бывшие компаньоны, видимо, желают оставить меня без трусов», – подумал Денис Александрович, наблюдая за тем, как мальчишки во дворе пытаются кататься на санках по первому редкому снегу. В первую же неделю он навестил всех, кто в этой ситуации остались его друзьями. Он не стеснялся того, что едет на метро, пытается экономить, – сбережения, до которых не добрались соучредители, должны были послужить основой нового дела, а не средством утешения и забвения, как происходило во многих подобных случаях. Денис Александрович умел дружить, а потому принимали его внимательно и помощь оказывали посильную. Не тратя много времени на раздумья, он уже через три недели занимался весьма «солнечным» бизнесом – импортом апельсинов. К торговле он никогда не тяготел – это занятие ему казалось скучным и пошловатым: «Купи за рубль – продай за два! Где здесь творчество?!» Но «цитрусовое» дело пошло, и очень скоро в городе возникли необычные магазины-кафе «Оранжад». Денис Александрович даже в таком простом деле, как торговля, нашел творческое начало. Видя, как лихо идут дела по сбыту витаминной продукции, он не стал повторять чужой путь – не стал расширять торговлю за счет ассортимента и не повез ананасы, бананы и манго. Он просидел несколько дней в Интернете, узнал все об апельсинах и все усилия направил на импорт разных сортов. Задача была не такая сложная – необходимо было лишь уйти с проторенной тропы и найти поставщиков в непривычных местах. «Если в мире существует всего около трехсот сортов апельсинов, моя задача поставлять их в Москву. Чтобы на моих прилавках они все были», – решил Денис Александрович и принялся отправлять письма в Бразилию, ЮАР, Мексику, Индию. Ему не хотелось принимать участие в биржевых торгах. И не хотелось иметь дело с перекупщиками– во многих странах урожай скупался торговцами-монополистами. Денису Александровичу хотелось получать продукцию из первых рук – во-первых, дешевле, во-вторых, ему нужны были не самые распространенные сорта. «Что проку мне с «Вашингтона-Навела», которого в каждом магазине тонны». – Он знал этот сорт с детства – апельсин имел внутри как бы еще один маленький недоразвитый плодик, который выступал на кожуре шишечкой. Эти апельсины были обычными – светло-желтый сок, вкус сладкий, без остроты. Сорт «Вашингтон-Навел» был похож на добротный муляж. Денис Александрович искал поставщиков редких горьких апельсинов, апельсинов жгуче-кислых, апельсинов с красной кожурой и красной мякотью, гигантских апельсинов, карликовых, мелких и вытянутых, словно слива. Он себе уже нарисовал картинку с горами фруктов всех оттенков оранжевого.

Затея удалась – полетели самолеты, пошли фуры с грузом, за апельсинами стали ходить только к нему – привлекали всевозможные скидки и огромный выбор диковинных цитрусовых. Пока же народ спорил, какой сорт вкуснее, Денис Александрович пошел дальше. Во-первых, он открыл магазины в других городах. Причем выбор населенных пунктов был не случаен – его сеть прирастала северными районами и городами, где витамины были нужны, как единый проездной в Москве. То есть прожить без этого, конечно, можно, но очень сложно. В этих городах, не сильно избалованных фруктами, магазины «Оранжад» превратились в своего рода клубы – даже если и не надо было что-то купить, все равно шли посмотреть, вдохнуть бодрый аромат и подивиться разнообразию. «Эге!» – сказал себе Денис Александрович, подсчитал барыши, немного повздыхал и… «углубил тему». В магазинах, помимо покупки апельсинов, теперь можно было выпить сок из апельсина, съесть апельсиновый кекс и выпить чай с бергамотом, отведать апельсиновый галантин для жареной дичи, запастись цедрой, цукатами, настойкой на апельсиновых цветах, наливкой, ликером, апельсиновой водкой. Здесь же стали продавать торты и пирожные с апельсиновым кремом и желе, печенье с апельсиновой глазурью и прочие кондитерские изделия. На каждую покупку кассир обязан был выдать маленький пакетик с апельсиновым драже – не обременительный для компании, но очень приятный для покупателя бонус.

Вскоре стало ясно, что предложение потребитель встретил на ура. В «Оранжаде» стали собираться не только мамаши с детьми, но и серьезные мужчины с портфелями и подростки с рюкзаками. Денис Александрович сделал «ход конем» – в его магазинах, на специально отведенных местах, стали торговать парфюмерией, ароматическими маслами, сухими ароматическими смесями, салфетками, бумажными скатертями, декоративными букетами и композициями, наборами для проведения праздничных мероприятий и дней рождений. Появилась фарфоровая и фаянсовая посуда и кухонные принадлежности. Потом были предложены футболки и свитшоты, стеганые жилетки, маленькие маечки, бейсболки, соломенные шляпы и всевозможные аксессуары, вплоть до шарфов и кошельков. Везде, разумеется, были изображены апельсины. Но Денис Александрович был человеком сообразительным – он не поленился почитать модные журналы для мужчин и женщин. По прочтению оных и после некоторых наблюдений он понял, что если на всех предметах будет изображено одно и то же и все эти вещи будут стоить не очень дорого, то скоро все, чем он торгует, превратится в ширпотреб. А потому он разыскал молодых и амбициозных дизайнеров, и они ему каждый квартал разрабатывали новый дизайн. Все предметы были именными, то есть на шарфиках и прочем стоял маленький логотип художника, но никогда не было логотипа сети «Оранжад». Эскизы Денис Александрович утверждал сам – он любил моду, понимал ее, разбирался в ней. Самым тяжелым было наладить производство. Как только сеть разрослась, Денис Александрович купил маленькую фаянсовую фабрику и небольшой швейный цех. Командовать стало легче и отслеживать тенденции и спрос проще. Теперь уже магазины сети «Оранжад» выглядели не просто как лавка, торгующая фруктами и соками, а как полноценный торговый центр, в котором можно приобрести и продукты, и предметы быта, и одежду, и аксессуары. Иногда здесь устраивали праздники для детей и бесплатные концерты. Стоимость товаров была разная – и копеечная, и подороже, и очень дорогая. Денис Александрович даже заключил договор с немецкой компанией, которая делала известный апельсиновый ликер. Но это, пожалуй, был единственный «неродной» продукт. Все остальное компания либо сама ввозила по эксклюзивным контрактам, либо сама производила.

В окружении Дениса Александровича посмеивались. Бывший финансист после разорения превратился в торгаша апельсинами. Ухмылялись до тех пор, пока не стало ясно, что сеть стала огромной и, прикупив еще одно производство, занялась выпуском пищевых полуфабрикатов и молочной продукции. Перестали смеяться, обнаружив, что «Оранжад» выглядел приличной долей всего рынка. Все с удивлением обнаружили, что пьют они свежевыжатые соки «Оранжад», на завтрак покупают йогурт «Оранжад», сын ходит в школу с рюкзаком «Оранжад», а на туалетном столике жены в хрустальном флаконе стоит померанцевая туалетная вода и антивозрастной крем «Оранжад» с витамином С. Иногда Денис Александрович производил ребрендинг – потребитель не должен скучать.

Денис Александрович опять стал богат. Очень богат. В один прекрасный день он переехал в огромный особняк неподалеку от Звенигорода, а хрущевскую «двушку» поручил тщательно вымыть и привести в порядок сотрудникам клининговой компании. «Отлично. Мой запасной аэродром в порядке», – удовлетворенно отметил он, опуская ключ от родительской квартиры в карман. Так сибирские охотники, покидая убежище, которое спасло их в непогоду, оставляют в нем запас еды и дров. Кто знает, когда снова настигнет буря?!

К деньгам Денис Александрович относился здраво, видя в них исключительно средство для жизни. Маленький, с забавными башенками замок на Луаре он купил не из бахвальства, а исключительно из литературного любопытства – поклонник исторических хроник, он прочел о нем средневековую страшилку. В космические туристы Денис Александрович записался из тех же соображений – почему бы не попробовать! Времени ему хватало на все, даже на то, чтобы уговаривать жену вернуться в Москву. Она была натурой увлекающейся и в отличие от многих женщин маникюру и поездке в Париж предпочитала этнографическую экспедицию на Алтай. В настоящее время она находилась в Индии, изучала местные обычаи. В тяжелый час, когда бывшие соучредители ощипывали и дробили состояние мужа, она была рядом, поддерживая и утешая, но в новом проекте уже участия не принимала. Она хорошо знала своего Дениса – помощники и соратники его только отвлекали. Убедившись, что муж не запил, не погряз в пучине мести, не пребывает в бесцельном времяпрепровождении, она тотчас отправилась в пригород Мумбаи.

Отношения между Денисом Александровичем и его женой были по нынешним временам не очень-то удивительными – жили врозь, встречались иногда по семейным праздникам, на официальных фотографиях были рядом. Каждый наверняка имел свою тайную личную жизнь, но неудобные вопросы друг другу не задавали, безнадежными подозрениями не изводили. У них не было детей, и каждый из них, в глубине души чувствуя себя обделенным, не позволял обвинить другого, а в качестве своеобразной компенсации этой пустоты они предоставили друг другу свободу. Связь между ними была – тонкая, но прочная, уже похожая на дружбу, а не любовь.

Поселившись в Звенигороде, Денис Александрович стал уговаривать жену вернуться. Аргументы, которые звучали в этих разговорах, были не самые весомые, жена реагировала вяло, приводя доводы, которые только подчеркивали дружественность отношений. Если бы Денис Александрович отбросил обычное мужское лукавство, ненужную суровость и произнес простые слова: «Приезжай, я соскучился. Мне без тебя тоскливо и плохо!» – скорее всего, жена бы приехала и у них был бы шанс. Но он этого не сказал, а только долго рассказывал о великолепных французских окнах в новом доме, о виде на Саввино-Сторожевский монастырь, о подвале, в котором собирается держать редкие вина – надо же иметь хобби! Жену это не впечатлило, и она осталась там, где была, пообещав навестить его «как-нибудь», ближе к Новому году, если все будет хорошо. Денис Александрович окинул взглядом жизненное пространство, купил тот самый французский замок, записался в космонавты и заскучал. Заскучал, как скучают мягкие душой люди, заскучал о чем-то своем, личном, греющем душу, доставляющем эстетическое удовольствие и… не столь величественном, как этот маленький замок на Луаре.

Давно известно, что в какой-то момент душевные потребности оказываются сильнее других. Денис Александрович, перебрав множество увлечений, остановился на собирательстве. Все те же исторические хроники увлекли его описанием быта, а следовательно, и предметами, которыми пользовались в те времена. Домашняя утварь, красочно описанная, заинтересовала его, а побывав в нескольких музеях фарфора, он был тронут хрупкостью и красотой полупрозрачных черепков. «Ну что такое эти чашки, пиалы, блюда? Да по сути – ничего. То, что редко остается от былых времен. Но от этой недолговечности они ценнее и… милее», – размышлял Денис Александрович. В нем боролись купец и ценитель прекрасного. Так, чашка за чашкой, фигурка за фигуркой, супница за супницей, в больших дубовых шкафах с затемненными стеклами возникла очень интересная коллекция. Вдумчивое чтение архивной литературы, старых романов, в которых частенько описывались пышные застолья, предметы сервировки, просмотр старых фильмов и картин – все это захватило, тесно переплелось с собирательством и с некоторых времен составило смысл его жизни. Денис Александрович отныне существовал в двух измерениях: корпорация «Оранжад», словно брызгающая пронзительным апельсиновым соком, и досуг коллекционера – время уединения, толстых книг, удобного кресла, нежного отношения к хрупким предметам. Азарт присутствовал и там и там, но если в первом случае это был азарт публичный, то во втором случае это было тайное вожделение коллекционера, жадность собирателя, стремившегося завладеть редкостью любой ценой.

А платил Денис Александрович не скупясь. Он не экономил – у него были деньги. Он не был спекулянтом – ему не важна была маржа между покупкой и продажей. Он не ленился изучать вопрос и очень скоро стал ориентироваться в ценах на редкий фарфор. «За интересную вещь я заплачу столько, сколько она стоит!» – повторял он всем своим «агентам». Денис Александрович очень быстро понял, что стать завсегдатаем блошиных рынков, аукционов, известных антикварных домов – недостаточно, он понял, что многое еще лежит в шкафах, на полках, в старых чемоданах, свезено на дачу или сложено на лоджиях. Интерес к таким вещам был силен – казалось, что несметные сокровища скрыты именно в домах, а на аукционах и выставках продается все то, что уже потеряло прелесть открытия. «Вы не дурак, у населения можно купить приличную вещь за бесценок!» – как-то сказал ему знакомый арт-дилер. «Я слишком богат, чтобы опускаться до этого. За красивые вещи я плачу «красивые» деньги». Денис Александрович запомнил этот разговор и еще более щепетильно относился к таким ситуациям. Ему хотелось, чтобы его коллекция была чиста, а методы ее составления не вызывали у него самого угрызения совести. Он предпочитал гармонию во всем.

Звонок Елизаветы Чердынцевой заставил его сердце биться сильнее, рассеянно продиктовать секретарше повестку дня намеченного совещания и уехать с работы на три часа раньше. Этот звонок подогрел его азарт и распалил воображение. Эти минуты он любил больше всего – в его руки плывет сокровище. Обладание им будет тайной для всех, но ему все равно, главное, что он сам об этом знает. «Когда-нибудь я издам каталог своей коллекции. Подробный. С описанием предметов. С историей приобретений. Последнее очень важно – как нет человека без биографии, так нет предмета без истории». Этот план он вынашивал давно, но руки никак не доходили. Денис Александрович еле-еле дождался назначенного времени и к дому Лизы приехал раньше положенного.

Первое впечатление было приятное – в доме очень хорошо пахло. Чем-то парфюмерным и вместе с тем свежим и уютным. Денис Александрович долго не мог понять, что это за запах, но, увидев на голове хозяйки мокрое полотенце, вдруг догадался, что это пахнет детский шампунь. Самый обычный, недорогой, с настоем ромашки. Он помнил, что в его доме такой был очень часто. Еще в этой маленькой квартире-скворечне было очень чисто. Ну, просто нереально чисто – даже полотенце на кухне, куда его любезно пригласили пройти, было идеально розовое. Без единого пятнышка.

– Вам показать тарелку? – Хозяйка дома, переставшая смущаться халата, полотенца и мохнатых кроличьих носков, подняла на Дениса Александровича серо-голубые глаза.

– Да, – кивнул он. Смотреть на женщину почему-то не хотелось. Он даже не мог понять почему – то ли не хотел смущать, то ли боялся увидеть несчастье или безысходность в ее глазах. Денис Александрович посмотрел вбок, увидел аккуратно сложенные книги по медицине, тут же ученическую тетрадь и два яблока. Вот эти самые яблоки оказались хуже вероятного несчастья в глазах хозяйки. Эти два яблока на блюдце не могли его обмануть. Это были все яблоки в этом доме. Не потому, что больше не надо было, а потому что только два яблока здесь могли купить. А купив, положили на блюдце, указав той девочке, которая открыла ему дверь: «Это тебе на сегодня, а второе – на завтра».

– Вот, смотрите. – Хозяйка протянула ему тарелку с Коломбиной.

Денис Александрович взял ее в руки и замер – тарелка была восхитительна – и фарфор, и рисунок, и золотой бордюр. Он перевернул тарелку и посмотрел клеймо. Оно было четкое, ясное, не оставляющее сомнения.

– Тартаковская сказала мне, что вещь изумительная. И я вижу, что Елена Валерьевна права. Я куплю ее у вас, – Денис Александрович глупо улыбнулся, – если вы не возражаете.

Женщина пожала плечами и ответила не сразу. Она тоже смотрела на тарелку. В ее взгляде было сожаление и облегчение.

– Я продам ее. – Она постаралась сделать независимое лицо. – Ну, сами понимаете, деньги нужны.

– Понимаю. – Денис Александрович поморщился – женщина произнесла слова, которые портили впечатление от приобретения. Хозяйка заметила его гримасу и все поняла.

– Я так решила сама. Мне такие вещи хранить негде. И потом, ей нужны хорошие соседи. – Женщина улыбнулась. – Думаю, они найдутся в вашем шкафу.

Он рассмеялся – эта Елизавета Петровна была внимательна и деликатна.

– Так. Как бы нам сделать? С одной стороны, расставаться с ней я уже не могу. С другой стороны, деньги в нужном количестве не взял. Хотя и должен был – знал, зачем ехал.

– И как же быть? – Во взгляде Лизы появилась настороженность.

– Скажите, вы точно не передумаете продавать ее? – Денис Александрович теперь уже посмотрел ей в глаза.

– Нет, – твердо ответила Лиза.

– Тогда завтра, в одиннадцать часов я пришлю за вами машину. Вы возьмете тарелку и приедете ко мне в офис. Там я с вами рассчитаюсь. Хорошо?

– Хорошо, – кивнула Лиза.

– Обещаете не передумать? А то я сейчас поеду в банкомат…

– Нет, не передумаю, не волнуйтесь… До завтра все оставим.

– Хорошо, тогда – до свидания?

– Да, совершенно верно, до свидания, – улыбнулась Лиза.

Денис Александрович прошел в маленькую прихожую, обернулся, чуть поклонился, открыл рот, но Лиза его перебила:

– Она – ваша. Я даю слово.

– Спасибо. – Гость вышел, вовсю себя ругая: «Как можно было ехать без денег?»

«Хороша я – даже не спросила, сколько он заплатит! Ведь Тартаковская сказала, что он должен спросить, устроит ли меня цена!» – думала Лиза и растерянно смотрела на Коломбину.

Утром у нее уже не было сомнений, сожалений, раздумий. Утром показалось, что все уже свершилось и остались лишь формальности.

– Елизавета Петровна, машина за вами выехала, – в условленный час позвонила секретарь Дениса Александровича.

Лиза быстро оделась и, взяв в руки пакет с тарелкой, стала ждать.

Водитель позвонил через двадцать минут:

– Машина на месте.

– Выхожу. – Лиза засуетилась. Когда она садилась в элегантную машину, ей захотелось посмотреть на окна дома. По-детски захотелось, чтобы все увидели, с каким вниманием и уважением к ней относятся. «Я – дура! Эти мысли были бы Ксении простительны. Но не мне!» Лиза села на заднее сиденье, тарелку положила рядом, а руки спрятала в рукава. Ее почему-то знобило.

Стеклянное здание холдинга «Оранжад» было ожидаемого цвета – панели меняли цвет от бледно-желтого до почти красного. Лиза бывала в этих магазинах, иногда что-то не очень дорогое покупала, а самого Дениса Александровича неоднократно видела по телевизору. «А ведь он относительно молод. Говорят, как птица феникс, возродился из пепла – был разорен, а теперь снова поднялся». И хотя Лиза к магазинам вообще относилась спокойно – и денег на лишнее не было, и сам процесс покупок особенного интереса не вызывал, сеть «Оранжад» ей нравилась – здесь было всегда весело и очень хорошо пахло. И откуда у него время еще и что-то собирать! Лиза шла по длинным коридорам многолюдного холдинга, и было ясно, что это не просто снующие от бесполезности человечки, а четко понимающие свои задачи сотрудники. Лиза ощутила эту целесообразность внутреннего устройства и прониклась уважением к Денису Александровичу.

«А со стороны могло показаться, что он смазливый везунчик, который еще и хобби дорогое для пущих понтов завел себе!» Она дошла до нужных дверей и постучала.

– Входите. – Тот самый голос, с которым она общалась по телефону, принадлежал приятной, но очень скромной и какой-то абсолютно домашней женщине. Одета она была во что-то серо-грязно-бирюзовое, на ногах были колготки, которые сама Лиза терпеть не могла, – полупрозрачные, грязно-бежевого цвета из дешевого нейлона. На голове у секретаря было что-то похожее на растрепанный пучок. «Вот те раз! Я-то думала, что тут «губы-ноги-грудь», – изумилась Лиза. Шаблоны и стереотипы порой делают нашу жизнь интересней.

– Давайте я вам помогу. – Секретарь помогла Лизе снять плащ и распахнула дверь кабинета. – Денис Александрович вас ждет.

Общеизвестное утверждение гласит, что деньги не пахнут. И Лиза была с этим согласна, но то, что деньги могут иметь особенную ипостась – это было для нее неожиданностью. Лиза вошла в большую комнату с мягким полом, с золотистыми стенами, с мягкой мебелью такого же оттенка. Все дерево, которое здесь присутствовало – рабочий стол хозяина кабинета, овальный стол для переговоров, маленький журнальный столик, – было покрыто матовым лаком. Огромная картина, изображающая морской пейзаж с заходящим солнцем, была подсвечена так, что в глаза бросался красновато-золотой шар, опускающийся в пучину волн. «Не солнце, а апельсин какой-то!» – подумала Лиза и поняла, что именно это впечатление и планировалось произвести. Все в этой комнате казалось мягким, чуть приглушенным, отсвечивающим золотом, словно по углам были рассыпаны золотые монеты. И воздух, и настроение этого помещения были умиротворенные и благополучные. Хозяин этого кабинета был действительно хозяином. Хозяином положения, хозяином дела, хозяином слова. Деньги в этом случае были свидетельством не случайного успеха, а успеха личности. Каким образом это передавалось через интерьер, Лиза так и не поняла, но, войдя в кабинет, она ощутила этот триумф. Впрочем, она не могла не обратить внимания на небрежность, с которой был брошен дорогой пиджак на спинку кресла, на коричневые ботинки, сшитые вручную, на загар и ухоженность лица Дениса Александровича. «А он себя любит! Ухаживает за собой. Неужели к косметологу ходит!» Вероятность этого обстоятельства Лизу огорчила. По первому впечатлению хозяин кабинета должен быть мужественным и суровым борцом, не заботящимся о своей внешности, поскольку внешность и так хороша.

– Доброе утро! – Денис Александрович пошел ей навстречу. – Я, как всякий мнительный человек, передумал за ночь все, что угодно.

– Что же? – удивилась Лиза, хотя понимала, о чем речь.

– Тарелку продадут.

– Нет, я же вам пообещала. – Лиза внезапно почувствовала робость. Здесь, на его территории, она выглядела просительницей, несмотря на то, что именно он сейчас был заинтересован в ней.

– Да, я знаю… Мне Тартаковская вас описала…

– Вот как? – Лиза неприятно удивилась.

– Да, я же с ней о тарелке говорил. Мне надо было понять, сколько за нее платить.

– Тогда понятно, – кивнула Лиза.

– Я очень рад тарелке. У меня такой в коллекции не было. Их вообще, как я понял, всего несколько штук.

– Да, мне Елена Валерьевна говорила.

– У меня кое-что есть этого времени, но еще не все.

– Наверное, это очень интересное занятие? – вежливо поддержала разговор Лиза.

Этот человек был ей симпатичен, но как вести себя с ним, она не знала – ее смущал его орел удачливого олигарха. «А может, он и не олигарх? Я, признаться, так и не понимаю разницу между очень богатым человеком и олигархом. Ну, в том смысле, как мы сейчас употребляем эти понятия, – подумала Лиза и попыталась избавиться от гнетущего чувства неравенства. – Что это со мной?! Я – умная, образованная женщина, много умею, много могу. Откуда у меня взялась эта пришибленность. Откуда это ощущение, что мы с этим человеком живем на разных планетах?!»

– …У вас очень приятная дочь. Вы ее хорошо воспитали… – донеслось до нее. Тут, осознав, что Денис Александрович с ней прощается, она встала.

– Да, спасибо.

– Мы с вами главное не оговорили. Сто тысяч за тарелку вас устроит? – Денис Александрович посмотрел на нее.

– Конечно, вполне!

– Вот и отлично! Секретарь вам передаст деньги. – Он снял трубку и отдал распоряжение. – Сто тысяч Чердынцевой приготовьте, пожалуйста.

– Я вам машину сейчас дам, чтобы на метро такие деньги не возить. А еще для дочери небольшой подарок от нашей компании – там и знаменитые красные апельсины, и конфеты нашего производства, и йогурт. Мы его только начали делать. Очень вкусный – с цукатами. Ей понравится.

– Спасибо. – Лиза смутилась, но отказываться не стала.

В приемной секретарь отдала Лизе в руки большой пакет.

– Деньги – внизу. Подарок от фирмы – сверху. – Девушка улыбнулась. Лиза поблагодарила и повернулась к водителю, который стоял в дверях.

– Может, я сама доберусь?

– Нет, мне приказано доставить до дверей квартиры. – Большой парень мотнул головой.

Через несколько минут она выходила из оранжевого здания в сопровождении водителя. В руках у нее был пакет – на дне лежали деньги, завернутые в плотную бумагу, а сверху гостинцы от компании. Лиза шла к машине и понимала, что ее проблемы на какое-то время решены. Что она наконец-то получила долгожданный передых, перерыв и возможность что-то поменять. «Завтра же начну искать работу! Спокойно, не торопясь. Но так, чтобы не выбиваться из сил на трех ставках, а ходить на одну, пусть тяжелую, сложную, но позволяющую нормально жить», – думала она, поглядывая из окна машины на мелькающие городские пейзажи.

Дома было тихо. Дочь была в школе, квартира сияла чистотой и радовала порядком. Лиза забыла, что это такое – день, проведенный не на работе. Как приятно просто ничего не делать, никуда не бежать, ни о чем не думать и не волноваться. Как приятно быть уверенной в завтрашнем дне и строить планы. Еще было приятно устроиться с ногами в любимом углу дивана, сидеть, посматривая на большой бумажный пакет с ярким словом «Оранжад». Лиза вдруг перестала волноваться, исчезли эти привычные суета и страх. «Я не буду откладывать в долгий ящик поиски работы. Посмотрю записные книжки, позвоню знакомым, да и просто на сайтах что-нибудь поищу. Ничего не поделаешь, придется с поликлиникой расстаться – не вытягиваю я».

Лиза посмотрела на часы и спохватилась, а ведь действительно сейчас придет Ксения. «Надо посмотреть, что же такое здесь!» Она взяла пакет и стала выкладывать на стол гостинцы. Денис Александрович слукавил – это был не маленький подарок, а целый мешок вкусностей. Тут было много чего – и йогурт, и апельсины трех сортов, и конфеты, и шоколад, и футболочка в маленькой смешной упаковке, и туалетная вода с запахом померанцевых цветов, и чай с бергамотом.

«Как все здорово сделано! И так много всего! Даже неудобно!» Лиза выложила все на стол. И заглянула в пакет. Там на дне лежал большой тугой сверток в прозрачной пленке, сквозь которую виднелись купюры. Лиза наклонила высокий пакет, и на стол выпал брикет денег. «Что это?» – она стала аккуратно разворачивать пленку. Пленка не поддавалась, не рвалась, а только тянулась. Наконец ей удалось освободить купюры и выложить их на стол. В голове промелькнула мысль: «Деньги грязные – их не стоит на обеденную скатерть класть», но тут же вырвался вздох изумления: на столе лежали ровные, перевязанные банковскими ленточками пачки долларов. «Он сказал: «Сто тысяч». Он секретарю сказал: «Сто тысяч». Но он не сказал: «Сто тысяч долларов». Она перепутала! Не может быть – сто тысяч долларов! Не может! Везде, и даже на аукционе говорили про сто тысяч рублей! А здесь – сто тысяч долларов». Лизу бросило в жар. Она схватилась за телефон, попыталась найти номер секретаря, но не могла сосредоточиться. Тогда она собрала все пачки, сложила их обратно в пакет, оделась и выскочила на улицу. Поймав первую попавшуюся машину, Лиза выторговала маленькую цену и уже через двадцать минут была в офисе холдинга «Оранжад».

– Можно мне снова попасть к Денису Александровичу? Я у вас утром была, а потом меня его водитель домой отвез… – еле отдышавшись, обратилась она к дежурному.

– На вас пропуск заказан?

– Нет! Да! То есть да, но… – запуталась Лиза.

– Ну так да или нет?

– Позвоните секретарю и скажите, что приехала Чердынцева. Что произошло недоразумение…

Девушка неуверенно посмотрела на Лизу, но номер набрала.

– К вам тут Чердынцева. Денис Александрович в курсе? Да? Хорошо. – Девушка повесила трубку и бросила Лизе: – Поднимайтесь.

Скоростной лифт превратился в медлительную черепаху, так, во всяком случае, показалось Лизе. Она больше всего боялась, что этот самый Денис Александрович уедет куда-нибудь по делам и недоразумение с долларами «повиснет в воздухе». «Ведь никто не поверит, что пакет раскрыла только спустя пару часов. Никто не поверит, что не пересчитала такую сумму и вообще не заглянула, что там лежит! Никто не поверит, что можно быть такой доверчивой и беспечной. А значит, все будут считать, что я присвоила эти деньги, воспользовалась недопониманием шефа и секретаря!» – думала Лиза и считала этажи. Наконец она добежала до приемной, распахнула дверь и выпалила на ухо сосредоточенной секретарше:

– Там денег больше, чем положено! Вы ошиблись! Понимаете, вы доллары положили! – Лиза перешла на шепот. Подставлять эту милую растрепанную девушку она совершенно не хотела.

– Вы о чем? – спросила секретарь, поправила очки на носу-кнопке и на мгновение приобрела удивительное сходство со знаменитым Кроликом из мультфильма о Винни Пухе.

– О пакете! Я была у вас сегодня утром. Помните? Вы мне еще пакет давали с подарком от фирмы. А на дне деньги были.

– А, да, – согласилась секретарь, – а в чем дело? Я где-то ошиблась? Там не хватает купюр? Извините, у нас такого не бывает.

– Нет. – Лиза взяла себя в руки и, стараясь говорить внятно, повторила: – Сегодня утром вы должны были мне дать сто тысяч.

– Да, – кивнула секретарь.

– Рублей. А вы положили – доллары! Теперь понимаете? – Лиза во все глаза смотрела на спокойную, как каменное изваяние, барышню в очках.

– Вас я понимаю, но…

В этот момент открылась дверь кабинета и появился Денис Александрович.

– Что так шумно? Даже через двери слышно… – спросил он и, увидев Лизу, воскликнул: – Вы еще здесь?! Простите, я не в том смысле…

– Не извиняйтесь, я только что приехала… второй раз. – Лиза беспомощно оглянулась на секретаршу. Выдавать ее не хотелось, но и объясниться надо было как-то.

– Можно к вам, в кабинет?

– Можно, – растерялся Денис Александрович. – Проходите.

Лиза вошла, села без приглашения в кресло и произнесла:

– Вы или ваша секретарь, не знаю уж кто, но кто-то ошибся.

– В чем?

– В деньгах.

– Понятно. – Денис Александрович откашлялся. – Но, Елизавета Петровна, это самая высокая цена, которая возможна на рынке. Даже для аукционов. Выше ее не поднять, как ни устраивай торги.

– Нет, вы не поняли. Там, в пакете, который вы мне дали, – сто тысяч и есть. Но не рублей. А долларов! Понимаете, вы ошиблись, только не ругайте вашего секретаря. Она очень приятная, просто, может, устала…

Денис Александрович посмотрел на Лизу и произнес:

– Там и должно быть сто тысяч долларов. Именно столько стоит ваша тарелка. Так что никакой ошибки нет. Я вам могу показать аукционные каталоги торгов Сотбис, и вы увидите сами. – Он встал, открыл высокое бюро и достал стопку журналов.

– Вот. – Денис Александрович поднес к глазам Лизы раскрытые страницы. – Вот тарелка Сергея Чехонина, того самого, который и вашу тарелку расписывал. Только здесь сюжет другой. Вот начальная цена, стартовая – она равна половине итоговой. Вот видите, в правой колонке фунты указаны, если мы переведем в доллары, получим те самые сто тысяч. А это, между прочим, один из последних аукционов. Вы, знаете, я взял за правило платить за подобные вещи ровно столько, сколько они стоят на рынке. Ну, – тут Денис Александрович замялся, – я исхожу из двух абсолютно противоположных побуждений. С одной стороны, у владельца предмета не возникает соблазна пойти еще куда-нибудь. А это гарантирует мне новый редкий экземпляр в коллекции. С другой стороны, я никого не обманываю. Это гарантирует здоровый сон и чистую совесть. Вы не представляете, как это важно!

Лиза смотрела на журнал, буквы, цифры, до нее доносились слова… Она так переволновалась из-за этих денег. Она так устала за эти три года, так вымоталась, стараясь удержаться на плаву, выстоять, не обратиться за помощью к родителям и друзьям. Она только сейчас поняла, как дорого стоит и как тяжело обходится человеку гордость и решимость, самостоятельность и стремление к успеху. Она уже не помнила или почти не помнила кошмара, которым была жизнь с Бойко, но в душе ее остался затаенный страх зависимости и страх унижения. Она скучала по Андрею, первому мужу, и страстно желала встречи с ним – может, не для возобновления отношений, но для объяснений, для обычного разговора, который случается между близкими, но крепко поссорившимися людьми. Она устала гадать, где тот неверный шаг, та «обманка», из-за которых в ее жизни случилось все то, что случилось? Или это Судьба разрешила ей испытать себя, проверить и все-таки победить. Или это Судьба протянула руку помощи, послав старушку-комара в сером пальто и с худыми ручками-лапками. Или это Судьба разрешила ей быть счастливой. Лиза вдруг устыдилась – что с ней происходит, если просто большие деньги она принимает за счастье! Но в следующую минуту она осознала, что счастье бывает разным – и сейчас для нее оно приняло именно этот облик.

В романах пишут, что перед смертью проносится вся жизнь, но это ведь в романах. И писатели иногда врут. Вся жизнь может промелькнуть в ту минуту, когда понимаешь, что устоишь. Не важно, почему, – хватило ли терпения дождаться помощи, или помог кому-то, и этот человек, сам того не подозревая, отблагодарил тебя. А может, в жизни все-таки действует тот самый «закон вероятного счастья», который вступает в силу, когда у тебя уже нет сил и дыхания и, кажется, наступил предел.

Как всякая женщина, Лиза плакала часто и по совершенно пустяковым случаям. И как всякая женщина она не плакала в минуты трудные. Сейчас, в кабинете этого очень богатого человека, который наверняка даже не понял бы ее проблем, она разрыдалась, как ребенок, как маленькая девочка, потерявшаяся в магазине. Она рыдала безостановочно, все выдергивая и выдергивая бумажные салфетки, коробку с которыми услужливо держал Денис Александрович.

– Вы что плачете? – наконец, спросил он, с трудом вклинившись между громкими всхлипами.

– Старушку жалко… – первое, что пришло в голову, прорыдала Лиза.

Самое интересное, она не врала.

Глава 8

Если по песчаной косе обогнуть мыс, пройти несколько метров по шелковистой траве, затем по каменной тропинке добраться до первых низких строений и повернуть налево, уткнешься в смешную вывеску: «Старая такса». Под вывеской была дверь, низкая, с дребезжащим колокольчиком. За дверью паб. Вывеска не врала – встречающая посетителей лаем псина была древней, как эти шотландские холмы. Впрочем, и хозяйка, которая сама стояла за стойкой и у плиты, да и паб молодостью похвастаться не могли. Лиза, несмотря на расстояние, приходила сюда каждый день – ее организм требовал жирного, совсем не полезного в ее положении блюда. Блюдо готовилось на глазах посетителей – жарились кусочки копченой ветчины, а потом, когда они становились меньше, а жира в сковороде больше, туда наливалось тесто, тягучее, желтое от большого количества яиц. Содержимое быстро накрывалось крышкой на несколько минут, затем это подобие омлета или пудинга переворачивали, опять накрывали крышкой, а через минуты три снимали с огня и вспарывали острым ножом. Из разреза выливалось немного теста, которое не успело «схватиться», и именно в это полужидкое облачко насыпали жаренный до хруста лук. «Плюс два килограмма», – думала про себя Лиза, но отказать себе не могла. В этом пабе она всегда садилась у окна – так, чтобы видеть дорожку, высокий берег, обрыв боковой скалы и море. Пока хозяйка все выкладывала на тарелку и наливала чай, она, с удовольствием вытянув ноги, рассматривала пейзаж. И каждый раз вот уже на протяжении месяца он удивлял ее переменчивостью, красотой и молчанием. Негромкий шум внутри самого заведения не мог отвлечь ее от созерцания, от состояния покоя. Она радовалась, что, несмотря ни на что, ее внутренние потребности и внешние обстоятельства, окружение так совпадают. «Мне хочется тишины и покоя. Здесь тишина, покой, простор!» Лиза ела невообразимый по жирности пудинг, стараясь не закапать легкую свободную блузку.

После еды она еще немного сидела в ресторанчике, отдыхала. Хозяйка была внимательной – каждый раз Лизе приносили маленькую скамеечку под ноги.

– Спасибо, – благодарила Лиза и устраивалась поудобней. Уходила она, как только небо с облаками начинали розоветь – это означало, что закат близок, что скоро станет прохладно, что дорогой будет сыро. Лиза вставала, благодарила, прощалась и проделывала тот же самый путь, что и днем. Она возвращалась в пансион, где сняла для себя и Ксении небольшую комнату. За дополнительные деньги им утром приносили завтрак – кофе, гренки, яйца. Днем Ксения ходила заниматься языком, а потом рисовала, сидя в саду пансиона. Лиза, которой врачи прописали длительные прогулки, навещала «Старую таксу».

– Мама, ты опять ела эту гадость?! – Когда Лиза вернулась домой, Ксения кивнула на ее блузку, где темнело предательское жирное пятнышко. Живот у Лизы был уже солидный, за столом она сидела бочком, и иногда случайный кусочек попадал на одежду.

– Ну, может, я что-то другое ела?! – возмутилась Лиза.

– Мама!

– Да, ела, опять. Но сегодня это последний раз. Я тебе обещаю. И потом, я же совсем не поправляюсь!

– Ну и что. Это очень вредно, для ребенка вредно. Я точно знаю. Жареное и жирное вредно для всех. Почему ты фрукты не ешь?

– Буду, – соглашалась Лиза и, чтобы сменить тему, спрашивала: – А что будем ужинать?

Ксения смеялась – разговоры матери неизбежно крутились вокруг еды. Лиза, почти прозрачная, почти невесомая, хрупкая, бледная, выглядела странно непропорционально со своим уже довольно большим животом и поражала окружающих своим аппетитом. Булочки со взбитыми сливками и малиновым джемом, гренки, тосты с разнообразными пастами и паштетами, пироги с рыбой и картошкой – Лиза чревоугодничала напропалую, отдавая предпочтение исключительно жирам и углеводам. Ксения, которая взяла шефство над матерью, пыталась ее урезонить, но большую часть времени Лиза проводила одна.

– Мама, ты сейчас очень худая, а потом станешь толстой. Потому что так ешь. А еще ребенок будет с аллергией. Тоже потому, что ты так ешь. – Ксения выговаривала матери, а Лиза с изумлением обнаруживала в дочери черты Элалии Павловны. Тот же высокий голос и безапелляционность в суждениях. Впрочем, это только лишь проскальзывало. Чаще всего дочь была ласковой и внимательной. Вот и сейчас:

– Мам, ты немного отдохни, а потом мы с тобой прогуляемся по саду и пойдем ужинать. – Ксения уже подушку поправила и подала Лизе тапочки. – И все-таки, как ты думаешь, кто у нас будет? Мальчик или девочка?

Дочь задержала взгляд животе матери.

– Не могу сказать, дорогая. Понятия не имею.

– А почему ты УЗИ не хочешь сделать?

– Зачем? Что это изменит? Все равно мы его любить будем.

– Ну конечно, – соглашалась Ксения, устраиваясь рядом с матерью на широкой кровати. – Хотя какого цвета пеленки покупать и шапочки там разные… Надо же знать.

– Вот родится – и купим, что надо.

– И потом, я не знаю, хочу ли я брата.

– Что за новости? – удивлялась Лиза.

– Не новости. У тебя тоже есть брат. Дядя Боря, но вы же с ним не особенно дружны.

– Но мы и не враги. Если что… – Тут Лиза предпочитала не вдаваться в подробности.

– Мам, а вдруг не успеем?

– Что не успеем?

– Переехать, устроиться, купить.

– Ксения, маму нельзя волновать. Не суетись. Все успеем.

Ксения затихла, но тут же огорошила ее вопросом:

– Мама, и этот ребенок будет тоже без папы?!

– Что значит – тоже? А кто у нас еще без папы? – нахмурилась Лиза.

– Нет, конечно, у меня папа есть, но воспитывать этого ребенка будем мы с тобой. И все?

– А, в этом смысле? Ну да, наверное…

– Это – хорошо! Значит, он будет похож на нас.

– Ну, я бы не была так категорична. Все-таки положено, чтобы ребенка воспитывали и мама, и папа, и другие родственники.

– Тогда это будет не ребенок, а «продукт воспитания»! – Ксения взглянула на мать.

– Это ты еще откуда взяла?!

– Так бабушка говорит…

– А, – только и нашла, что ответить, Лиза. – Нет, Ксения, тут правил никаких нет. И вообще, давай не будем загадывать. Хорошо?

– Как это не загадывать?! Через три месяца ребенок родится! И въезжать в новую квартиру уже можно. Надо все обдумать сейчас.

Дочь пошла в своего отца-исследователя – все надо по полочкам разложить. Ксюша, как только узнала, что у мамы будет ребенок, не находила себе места: ее интересовало и волновало все – пол ребенка, как назовут, где будет спать, какую кроватку надо купить… Лиза же пребывала в таком спокойствии, что ей самой становилось удивительно. Она погладила дочь, которая рядом свернулась калачиком.

– Не волнуйся, все мы успеем. Поспи немного, и я вздремну.

Дочь беспокойно поворочалась, что-то проворчала и задремала, а Лиза, почти сытая, вытянула уставшие ноги, положила руку на живот, закрыла глаза и попыталась заснуть. Но сон не шел, а вместо него лезли в голову воспоминания и мысли, которые, как ни странно, не огорчали, не беспокоили, потому что в сравнении с этим ее большим уже животом они казались мелкими и незначительными.

Тогда в роскошном кабинете Дениса Александровича Лиза прорыдала долго. Еще дольше она успокаивалась – секретарь, все с тем же непроницаемым лицом, сунула ей в рот валидол, стакан холодной воды и пакетик бумажных носовых платков – запас бумажных салфеток в коробке, которую с затекшей рукой держал Денис Александрович, иссяк.

– Послушайте, что с вами все-таки?! Так же не бывает… Чтобы просто без причины… Такие слезы… Мне даже боязно вас отпускать домой. – Денис Александрович потоптался на мягком ковре.

– Не бойтесь, я уже успокоилась. – Лиза изо всех сил старалась больше не хлюпать носом. Во рту перекатывалась шершавая таблетка.

– Ну я вижу, – покачал головой хозяин кабинета.

– Я сейчас уйду. Я уже в порядке. – Лиза потянулась за сумочкой, но обнаружила, что кроме ключей от дома у нее ничего с собой нет. Ни зеркальца, ни кошелька, ни помады, ни денег. Не считая тех ста тысяч долларов, которые все-таки принадлежали ей.

– Куда вы пойдете? – Денис Александрович раздраженно покачал головой. – Вы с такими деньгами должны ехать, а не идти. Водитель вас отвезет.

– Бедный, третий раз за день. – Как Лиза ни была расстроена, в чувстве юмора отказать ей было нельзя. Денис Александрович это оценил.

– Так, я думаю, мы сначала поедим. Знаете, заповеди наших бабушек?

– Смотря какие…

– Злой муж – накорми, добрый муж – накорми, усталый муж– накорми…

– Увы, я вас накормить не могу… Дома… А дома, наверное, дочь уже пришла… Мне ехать надо, я вам тут устроила…

– Есть немного. Я не очень понимаю, что надо делать с плачущими людьми. Вне зависимости от их пола. Мужики тоже ведь рыдают.

– И часто? В этом кабинете? – Лиза наконец перестала хлюпать.

– Да вроде здесь не встречал, а так, по жизни, бывало. Слушайте, вернемся к обычаям предков – давайте перекусим здесь. А потом вы поедете домой. Как вам мое предложение?

Лиза растерялась. С какой стати вместе есть, тем более она столько уже тут времени провела.

– Мне неудобно. И домой надо. И вы, скорее всего, заняты. Я уже успокоилась, честное слово.

– Вот и хорошо, что успокоились. А то запас салфеток весь перевели. Не думайте, пир горой у нас здесь не устроишь, а так, легонько, вполне можно…

Денис Александрович вышел к секретарю и о чем-то с ней переговорил.

– Так, перебирайтесь сюда, за этот большой стол, – скомандовал он, вернувшись, – сейчас нам дадут перекусить.

И действительно, буквально через несколько минут появился молодой человек с маленькой тележкой, на которой стояли приборы, тарелочки, кастрюльки, лежала большая белая скатерть и салфетки.

– Быстро у вас тут, – изумилась Лиза. Она действительно успокоилась и даже перестала смущаться.

– Так, можно приступать. – Денис Александрович обвел взором молниеносно накрытый стол. – Ну, все холодное, кроме кофе и чая. Но перекусить можно, приступайте.

Он передал ей хлеб и стал сосредоточенно набирать закуски себе на тарелку. Лиза взяла немного салата, кусочек языка и какое-то запеченное мясо.

– А вкусно, видимо, с черносливом, – сказала она, указывая на темные с белыми ломти.

– Это – местное изделие. Тут у нас готовят. В нашей столовой.

– У вас тут столовая есть?

– Ну да – народу сколько работает, им же есть надо днем. И вечером иногда. Но больше всего едят утром – завтракать не успевают. Я уже подумываю, может, начало рабочего на час позже перенести.

– Все равно будут не успевать. Главное же – выспаться, – сказала Лиза, вспомнив свое тяжелое пробуждение.

– Это верно. А вы где работаете?

– Я – врач. Педиатр. Работаю в поликлинике.

– Тяжелая работа. Я себе представляю. Дети. И их мамаши. Особенно мамаши, наверное, докучают.

– Нет. Все как обычно. Бывают исключения, но это, как правило, обусловлено тяжестью ребенка.

– Весом?

– Нет, тяжестью заболевания. А бывают просто мнительные очень… Но с ними легко, они поддаются убеждению.

– Все равно, на мой взгляд, вы просто герой. Вы откуда приехали?

– В каком смысле?

– В прямом. Если не хотите, не говорите. Я просто поинтересовался, без всякого умысла.

– Да нет. Мне скрывать нечего. Только дело в том, что я – москвичка. В десятых коленах. И никогда отсюда не уезжала.

– Правда? – Денис Александрович даже вилку опустил на скатерть.

– Правда, – кивнула Лиза. – Пусть вас не сбивает с толку мой, так скажем, скромный вид. Я вынуждена вертеться, чтобы поднять дочь. А еще я плачу за квартиру. Мы ее снимаем. А еще дочь любознательная, но не все ее увлечения – бесплатны. Вот это и есть причина, по которой я продала эту тарелку. Теперь мне станет легче.

– Можно мы будем откровенны?

– Можно, – улыбнулась Лиза.

– Если вы москвичка, почему снимаете жилье? Вы жертва риелторов? Или отец ребенка… Ну, вы понимаете?

– Нет, все не совсем так. И никто в моей ситуации не виноват. – Лиза уткнулась в тарелку. Она никогда и никому не рассказывала историю про квартиры в их семействе. Во-первых, она не любила выносить сор из избы, а во-вторых, она сама не знала, как отнестись к этой ситуации. Она всегда молчала об этой своей обиде, но сейчас ей вдруг потребовалось все рассказать. «Я его больше никогда не увижу. Мы больше никогда не встретимся. Он – человек посторонний. И может, он мне ответит на те вопросы, которые не дают покоя», – думала Лиза, наблюдая за человеком напротив.

– Если не хотите – не рассказывайте. – Денис Александрович смутился.

– Расскажу. Коротко, чтобы вы не успели заскучать. – Лиза пододвинула к себе высокий бокал с водой, который предусмотрительно наполнил официант, и стала думать, с чего начать свою историю. Как ни крути, а обойти молчанием два своих развода не получится.

– Да, ситуация, – только и промолвил Денис Александрович, когда Лиза закончила свой рассказ. – Просто Диккенс какой-то.

– Я вовсе не хотела выдавить слезу из вас. Я – благополучный человек. По сути, я наследница дорогой квартиры. Но об этом думать не хочется. Пусть как можно дольше я не вступлю в свои права. Сейчас тяжело, но и ничего экстремального нет. Многие живут намного тяжелее и хуже.

А у меня не все так страшно. Ну, подумаешь, пришлось квартиру снимать. А так – благополучная известная семья, отличное образование. Есть работа. Даже – три. – Заметив недоумение в глазах Дениса Александровича, она пояснила: – Я подрабатываю. Мы дружны, любим друг друга. Ну, иногда… Иногда, как бы это сказать, недопонимаем…

– Я не имею права комментировать ситуацию, чтобы вас не обидеть, чтобы не задеть какие-то болевые точки. Хотя, думаю, вам выслушать мнение стороннего наблюдателя было бы полезно. Просто стало бы легче. Но я рисковать не буду, я облегчу ваше положение по-другому. Кстати, я хотел спросить, о какой такой старушке вы тут рыдали? В вашем рассказе я ничего о ней не услышал.

Лиза покраснела, ей легко было признаться в том, что от нее ушел первый муж, второй был жесток, а она не имела чувства гордости и терпела его выходки, но рассказать, что ей пришлось ехать на барахолку и продавать вещи, – было выше ее сил.

– Понимаете…

– Понимаю. И все-таки расскажите мне про эту старушку.

– Эта тарелка – ее. Этой старушки.

– А как она у вас оказалась?

– Я ее купила у нее. Но, видите ли, я не знала, что в этом мешке находится ваш Чехонин!

– Вы можете по порядку…

– О господи! Ну, у меня совсем не было денег. Ну, совсем. Занимать не хотелось. К родителям тоже ехать не могла. Это – принцип. И потом, они и так помогают мне – то продукты отец привезет, то фрукты… Одним словом, я не имела права ни у кого просить денег. А они нужны были. Я собрала некоторые вещи и поехала их продавать. Мне на работе рассказали, что есть такое место, блошиный рынок. Я разложила вещи, а там столы такие длинные и неподалеку старушка одна оказалась. Мне она внешне совершенно не понравилась – длинноносая, глазки маленькие, ехидные. И вообще… Оказалось, что ее родственники к себе забирают, а вещи старые наказали оставить в старой квартире. Они ее продавать все равно будут или сдавать. Это она мне рассказала. Я ее послушала и поняла, что она и сама против ничего не имеет, ей эти вещи не нужны, а вот деньги она собирает, чтобы на новом месте не очень от родственников зависеть. У нее был план семь тысяч собрать.

– Сколько? – поперхнулся Денис Александрович.

– Семь тысяч. Рублей, – уточнила Лиза.

– Господи. – Денис Александрович нервно поправил салфетку на столе.

– Вот-вот, я тоже удивилась – сущие копейки, хотя для меня это тоже была сумма. И знаете, для чего она деньги собирала?

– Для чего?

– Она мороженое любит. Чтобы иметь возможность мороженым лакомиться.

– Понятно. Ну а дальше?

– А дальше? Дальше похолодало, пошел дождь, у нее за все время ничего не купили. А еще у нее пакет был. Обычный пластиковый. Там тоже всякая ерунда. Я на нее посмотрела и спрашиваю, сколько она хотела бы за этот пакет, назад-то тяжело везти, бросить – жалко. Я по ее лицу это видела. А переезд вот-вот… Она мне и говорит – две тысячи. Я ей и отдала эти две тысячи. Все, что у меня было. Она все мне оставила и уехала. – Лиза отпила воды. – У меня до этого пакета руки не сразу дошли. Ну, остальное вы знаете уже.

– То есть, я правильно понимаю, вы поехали заработать денег, а вернулись без копейки, пожалев эту старушку?

– Ну да. – Лиза пожала плечами. – Я же не знала, что у нее там…

Тут Денис Александрович откашлялся, отодвинул от себя приборы и после минутной паузы сказал:

– Елизавета Петровна, выслушайте меня внимательно! Я неплохо разбираюсь в людях. Если бы это было не так, я сейчас бы предложил вам купить квартиру – у меня достаточно денег, и я могу себе позволить такой жест. Но я этого не сделаю, поскольку вы не тот человек. Я вас только этим обижу. Удовольствие от новоселья вы, судя по всему, в этом случае не получите. Но я все равно хочу помочь вам. Поэтому слушайте меня внимательно.

Денис Александрович встал из-за стола и жестом пригласил Лизу сесть в низкое кресло.

– Во-первых, всю сумму, все сто тысяч долларов, вы должны положить в банковскую ячейку. Дома держать такую сумму не стоит. Ячейку оформите на себя и на кого-нибудь, кому доверяете. Второе, завтра же мы с вами проедем по нескольким объектам, которые уже начали строиться. Вы же прекрасно понимаете, что мимо строительства жилья мы пройти не могли. У нас есть несколько проектов. Вы выберете тот дом, который вам понравится, – посмотрите и дом, и место и ознакомитесь со сроками и купите себе квартиру. Я помогу вам все это сделать. Подскажу, посоветуюсь со своим строительным департаментом. Нам ведь главное, чтобы цена была невелика – а на стадии строительства это возможно. И чтобы сроки сдачи были близкими. Одним словом, выбрать можно. Вы сами прикинете, какой метраж вам нужен. Посчитаем, во сколько обойдется квартира, отложите деньги на отделку. Вам еще останется немного на жизнь.

Денис Александрович замолчал и посмотрел на Лизу. Та ничего не отвечала. Ей и не приходило в голову, что с этой суммой можно так разумно обойтись.

– Мне очень неудобно занимать вас своими проблемами, – только и выговорила она.

– Ерунда. Это вообще не проблема. Просто иногда нужен человек, который подскажет следующий шаг. Вот что вы собирались делать с этой суммой.

– С этой?! – Лиза рассмеялась. – Я даже не представляла, что это такая сумма! Я думала о ста тысячах рублей, и мне казалось, это огромные деньги. И сейчас так кажется. Я хотела найти новую работу – для этого требуется время. Я же сейчас на трех работах – поликлиника, коммерческие приемы и няней-сиделкой ночью в больнице.

– Как же вы успеваете?

– Отлично! Мне дочь помогает. Ну, устаю иногда.

– Судя по всему, вы очень устаете, а у вас растет ребенок.

– Денис Александрович, спасибо вам за все, но не стоит меня учить в этих вопросах. Вы не были в моей шкуре. – Лиза вмиг ощетинилась.

– Извините, вы правы. Я не был в таком положении. Был в других, тоже сложных, но в таком не был. Хотя это уже история обо мне. А сегодня – ваш день. Значит, так: сейчас водитель наконец-таки доставит вас домой. И я надеюсь, что вы, наконец, ляжете отдохнуть. И сегодня сюда уже не пожалуете! А завтра тот же водитель вас привезет ко мне, и мы с вами займемся вашими делами. Ничего не надо откладывать в долгий ящик.

– Спасибо вам.

– Это вам спасибо. За старушку, за интуицию, за упорство – с Тартаковской найти язык очень сложно, она к себе не подпускает. И следовательно, спасибо за тарелку. Вы меня очень порадовали. – Денис Александрович устало вызвал секретаршу.

– Попросите отвезти Елизавету Петровну домой.

Растрепанная секретарша посмотрела на Лизу, словно говоря: «Если что, возвращайтесь, мы тут допоздна».

Следующее утро было на удивление ясным и свежим.

– У нас тут «роза ветров», мама, – пояснила завтракающая Ксения. – Нам в школе говорили.

– Может быть. – Лиза сидела напротив дочери и наслаждалась ее обществом.

– Ты что сегодня будешь делать? – спросила Ксения.

Лиза на секунду замялась, а потом ответила:

– Сегодня я буду покупать нам квартиру. Нашу собственную.

– Квартиру?! Нашу? Мама! – Ксения отложила бутерброд.

– Да, нашу, собственную. Но переедем мы не сразу, а когда дом достроят. Сейчас только деньги внесем.

– Мам, мы разбогатели? Или нам помогут? – Ксения вдруг стала серьезной.

– Нам помогут советом. А деньги мы заработали сами. Помнишь ту тарелку с Коломбиной и как мы искали эту Тартаковскую, а потом я ездила забирать ее из аукционного дома?

– Да.

– Вот, тарелка оказалась очень дорогой…

– Мам, а почему мы в Интернете тогда не нашли ее? Ты же искала.

– Дело в том, что у нее название другое. Автора я не знала. Вот и не попадалась она нам. Я просто чувствовала, что что-то не так. Даже не знаю, как это объяснить.

– И ее купили?

– Да, и ее купил коллекционер. Он заплатил очень большие деньги и посоветовал на них купить квартиру.

– Здорово! – Ксения надкусила яблоко и задумчиво произнесла: – Какое счастье, что я ее тогда ночью не разбила. Когда она еще в пакете стояла. Я так тогда ногу ударила об эту посуду!

Лиза рассмеялась:

– Давай быстрее, а то опоздаешь в школу.

Водитель за Лизой приехал минута в минуту.

– Добрый день. – Она улыбнулась парню, который вчера возил ее.

– Добрый, – отозвался он. – Елизавета Петровна, мы сразу едем по объектам. Вот у меня список, тут три адреса. Вы посмотрите, а потом в отдел продаж. Они сидят в Сокольниках.

– А разве… – начала было Лиза.

– Нет, Денис Александрович сегодня очень занят. Он велел мне вас возить и, если что надо, помогать. И к начальнику отдела продаж мы вместе пойдем.

– Я поняла. – Лиза расстроилась. Этот Денис Александрович был ей симпатичен, и не потому, что заплатил большие деньги, а потому что, несмотря на положение, смог отнестись к ней со вниманием, не поленился хоть немного вникнуть в суть ее проблем.

В Сокольниках кипела жизнь, на которую было приятно смотреть из окна кабинета начальника отдела продаж:

– Ну, я рада, что вы остановились на этом варианте. – И эта сотрудница Дениса Александровича оказалась приятной. – Это хорошее место, темпы строительства просто скоростные – новоселье не за горами. А если учесть, что компания вам скидку предоставила, думаю, это очень удачное вложение денег. – Сама начальница оформляла договор купли-продажи квартиры. В соответствии с ним Лиза становилась владелицей сорока квадратных метров жилой площади в комплексе «Золотой апельсин» на юго-западе города. Свет был не ближний – с одной стороны Кольцевая дорога и лес, с другой – старый московский парк.

– Даже не верится. – Лиза посмотрела на собеседницу. – Своя квартира.

К вопросу выбора она подошла серьезно – на каждом объекте обошла близлежащие улицы, обращая внимание на дома, людей, чистоту района. Она поинтересовалась близостью школы, поликлиники, парка. Лиза вдруг осознала важность своего шага. Купить она могла небольшое жилье, но это обстоятельство захотела компенсировать комфортным месторасположением. Третий вариант показался ей самым симпатичным.

– Да вы не волнуйтесь, – приговаривала дама из отдела продаж. – Все будет хорошо, оглянуться не успеете, как надо будет полы делать, сантехнику выбирать и прочее… А пока планировку продумайте…

– Да, точно, теперь, думаю, все время и буду заниматься.

– Вы не представляете, сколько у вас теперь занятий на досуге появится – выбирать кафельную плитку, покрытие, ламинат, двери, ручки…

– А потом шторы, мебель, вазы… – подхватила Лиза.

– Ну, вы меня понимаете, – рассмеялась директор.

Из офиса продаж Лиза вышла летящей, с папкой, в которой лежал договор и другие финансовые документы.

– Все, теперь – домой. Спасибо вам, вы сегодня целый день со мной возились, – обратилась к водителю.

– Не за что, – ответил тот и добавил: – Елизавета Петровна, вы свой телефон оставили в машине, а Денис Александрович звонил вам уже несколько раз. А потом мне. В отделе продаж он не стал вас искать, просил только, чтобы я вас привез в главный офис. Если вы, конечно, не возражаете и у вас нет никаких других срочных дел.

– Да, точно, вот его звонки. – Лиза мельком взглянула на телефон. – Конечно, если надо – поехали. Я в отпуске сейчас, время у меня есть.

Секретарь Дениса Александровича даже и глазом не моргнула, увидев Лизу на пороге приемной.

– Добрый день, – только и произнесла она, но Лиза все равно почувствовала тот самый холодок и настороженность, которые вдруг начинают излучать ревнивые женщины. «Она влюблена в шефа, – догадалась Лиза, – а если не влюблена, то просто считает его своей собственностью – «Денис Александрович, напомню», «Денис Александрович, вас ждут», «Денис Александрович, может, перенести встречу, у вас еще много посетителей», – почти домашняя, почти родственная близость! И появление кого-то, кто зачастил, кто непонятен, а потому может навредить сложившимся отношениям, вызывает отторжение! Есть один способ наладить контакт с этой дамой – убрать элемент загадочности. Объяснить свое присутствие».

– Добрый день. – Лиза простодушно улыбнулась и помахала папочкой. – Вот договор привезла показать. Вдруг что-то не так, как надо…

– Да? – Интонация была уже другая. – Сейчас узнаю, свободен ли Денис Александрович.

Через минуту Лиза входила в огромный кабинет.

– Спасибо вам за все. Вот договор. И скидку сделали очень хорошую. Я бы даже сказала, огромную.

– Я рад, что вы все оформили. Не волнуйтесь, этот объект будет сдан в срок. Там отличная команда работает. Я, правда, в дела строительные не лезу – мало что понимаю, но там у меня хорошие специалисты, проверенные люди. – Денис Александрович прошелся по кабинету и вздохнул: – В отличие от некоторых других позиций.

– Я даже не знаю, как вас благодарить. Причем за все – и за помощь, и за отношение внимательное…

– Не благодарите… Только смущаете, хотя и приятно… Елизавета Петровна, а я ведь знаю вашу маму.

– Что вы?! Знакомы или видели ее в передачах?

– Ну, программу видел один или два раза, а вот по делам общественным пересекались.

– Видите, мир тесен. Я бы сказала, необычайно тесен.

– Это точно. Как странно, вы совсем другая.

– Это вы правильно заметили. Я – точно другая. Я – в отцовских Чердынцевых.

– У вас вся родня – Чердынцевы?

– Представьте себе – да.

– Опять же роман можно писать. Это столько связей можно обнаружить… Историй!

– Можно. – Лиза улыбкой подытожила разговор о своих родственниках. – Вы хотели меня видеть?

Денис Александрович вдруг смутился:

– Ничего срочного. Так, хотел узнать, как и что… Я имею в виду квартиру. Я вот сегодня не смог вплотную вашим вопросом заняться – у меня всякие дела образовались.

Лиза вдруг поняла, что Денис Александрович и сам не знает, зачем ее позвал. Все детали можно было узнать либо по телефону, либо от подчиненных, которые несомненно отчитались бы о сделке. Вероятнее всего, он вспомнил о ней под влиянием момента и попросил ее приехать. Лиза решила прийти ему на выручку:

– Я приглашаю вас на новоселье. Судя по всему, оно действительно будет скорым. А я хочу, чтобы вы отведали мой «Наполеон». Рецепт семейный, вкус изумительный – в этом единодушны все, кто пробовал. Так что… – Лиза замолчала. Она не знала, что говорить. Общих тем не было, бесконечно рассыпаться в благодарностях было невозможно. И потом, это Денис Александрович хотел ее видеть. Это он должен что-то сказать. Возникла пауза, в которой оба чувствовали себя неловко.

– Что-то я сегодня не в своей тарелке – все забываю, все говорю и делаю невпопад. Это все из-за неприятного утреннего разговора. Думаю, надо опять последовать советам моей бабушки.

– ?!

– Я же вам вчера рассказывал… Моя бабушка говорила, когда не знаешь, что сказать, как поступить или выйти из непонятного положения – надо прежде всего поесть. И все, по бабушкиному разумению, встанет на свои места, – наконец произнес Денис Александрович. – Может, нам опять вместе перекусить?

Лиза расхохоталась:

– Ну, во-первых, вчера это звучало в несколько другой редакции. А во-вторых, «опять» – это намек на то, что я столуюсь в вашем кабинете, как в кафе. Только бесплатно.

– Господи, да как вы можете такое говорить, я же только бабушку процитировал и предложил! Без задней мысли. Понимаете, мы с вами за прошедшие несколько дней сделали столько, сколько за всю жизнь иногда не сделаешь. Мы с вами коллекцию пополнили редким экземпляром, можно сказать, сокровищем национальной культуры, и мы с вами квартиру купили. Есть что отметить, между прочим.

– Здесь вы правы.

«Интересно, что других сценариев, похоже, нет. Обед, кофе, чай. Ликер, шампанское, коньяк. Внимательно смотреть друг на друга люди начинают за столом. Они общаются в музеях, театрах, библиотеках. Они вместе ходят в кино. Они гуляют и болтают о серьезных вещах и пустяках. Но в глаза другу другу они смотрят за столом. Самые важные, многозначительные слова они произносят над салатницами, супницами и чашками. Они присядут на минуту – просто выпить кофе, но что-то задерживает их, они вдруг уже не отвлекаются. Скромный бутерброд или деликатесы – это первый шаг к другим отношениям. А почему я об этом думаю? Потому что в моей жизни все важные разговоры происходили за селедкой под шубой. Впрочем, может, я только такая… А у остальных людей все по-человечески – в парках, садах, на фоне театрального занавеса и в сумерках тихих летних вечеров? У меня же никакой романтики…» – думала Лиза, глядя на то, как хозяин кабинета организовывает их обед. Было понятно, что сегодня ее пригласят в ресторан. «Хорошо, что я оделась нормально. В кои-то веки!» – внутренне обрадовалась Лиза.

Действительно, с тех пор как она внезапно разбогатела – а с этого момента прошли целые сутки, – она вдруг почувствовала вкус к жизни. Вчера вечером она с удовольствием разобрала гардероб. Ничего особо модного и сногсшибательного найти там было нельзя, но для элегантного образа хватило коричневых бархатных брюк, в тон им тоненькой облегающей блузки и замшевой курточки сверху. Лиза вдруг достала из шкатулки серьги, кольцо и подвеску с бирюзой. Когда-то у нее были золотые, изготовленные на заказ украшения, но что-то осталось у Тихона Бойко, а что-то она продала или, заложив в ломбард, не смогла выкупить. В этой шкатулке теперь лежало то, что в ломбарде бы приняли за пять копеек – бирюза в серебре. Но у Лизы был вкус, и покупала она авторские работы у знакомой художницы, а потому это было не похоже ни на одно из украшений, которое можно было встретить на других женщинах. Свои волосы она заплела в косы и обвила их вокруг головы, превратив в своеобразную диадему. Эта прическа не старила ее, а, напротив, подчеркивала самый благодатный женский возраст – когда жизненный опыт еще не превратился в обузу и не отложил на лице сумрачные тени.

Сейчас Лиза порадовалась тому, что утром уделила столько внимания своей внешности. Она вдруг решила, что сегодня она не будет задаваться вопросами, искать подвохи, копаться в многослойности смыслов – все, что сегодня вечером будет говориться, она будет понимать буквально. Ничего нет такого необычного или неловкого, что ее приглашают поужинать. Она женщина симпатичная, приятная в общении, умная – она все это знает о себе. И она так устала быть одна. Так почему же этот человек, пусть и прошедший другой, более успешный путь, не может быть ее спутником?

– Поедем? – Денис Александрович улыбнулся Лизе.

– С удовольствием, – ответила она и с давно забытым кокетством подняла на него глаза.

Все рестораны похожи друга на друга, равно как вокзалы и магазины. Там, где собирается много людей, не ищи оригинальности – в своих эмоциях мы схожи, поведение тщательно копируем, лелея надежду о собственной исключительности, стараемся не выбиваться из общего плана.

Ресторан был большой и модный – один телеведущий, две актрисы, известный адвокат и еще пара знакомых лиц, но Лиза так и не вспомнила, кто эти люди. Денис Александрович вел себя скромно, хотя и вошли они в зал в сопровождении охраны.

Впрочем, телохранителей отпустили, как только устроились за столом. И начался спектакль, который разыгрывают сотни и тысячи людей – вежливые улыбки, продуманные жесты, осторожные взгляды по сторонам, затем внимание к собеседнику. Внимание особенное, то самое – глаза в глаза. Лиза и Денис Александрович что-то быстро заказали, и в этой скорости было некоторое пренебрежение к пафосу, с которыми метрдотель с сомелье рекомендовали блюда и вина.

– О чем вы задумались? И в машине все больше молчали. – Денис Александрович посмотрел на Лизу.

– Не скажу – вы будете смеяться.

– Не буду, обещаю.

– Я думаю о том, что в культурных традициях, а точнее, в традициях человеческого общения, еда играет важнейшее значение.

– Неожиданно.

– Ну, как сказать. Трапезы, пиры, банкеты – все это не что иное, как способ договориться, открыться, довериться, пообещать. В наше время, как верно заметила ваша бабушка, без этого никуда. А в машине я вспомнила, что все решающие разговоры в моей жизни происходили за накрытым обеденным столом. А у вас?

Денис Александрович задумался, а потом рассмеялся:

– Ну, в общем, да. Правда, надо сказать, что в моем случае была прямо пропорциональная зависимость от количества угощения и серьезности обсуждаемого вопроса.

Наступила Лизина очередь смеяться:

– У нас сегодня, видимо, будет очень серьезный разговор – заказали все быстро, но много.

– Так получилось… – развел руками Денис Александрович.

Они замолчали – появился официант с вином. После того как были наполнены бокалы и молодой человек удалился, Денис Александрович вздохнул и неожиданно спросил:

– Как вы думаете, Елизавета Петровна, можно ли научиться прощать?

Лиза даже вздрогнула. Этот вопрос, такой простой и такой сложный одновременно, мучил ее давно. Как у всякого нормального человека, в ее жизни были люди, с которыми связывали непростые отношения и о которых она не могла не думать – слишком глубоки были эти связи и слишком болезненны были расставания, слишком сильна была обида, а память о ней порой обжигала, мешая жить. Как просто было бы забыть, не прощая. Или – простить, забыть, вычеркнуть из прошлого и настоящего. Закрыть память и душу для тех воспоминаний. Но так не получалось – люди, о которых Лиза думала, были близки ей и не заслуживали такого забвения.

– Можно. Только для этого надо разделить обиду и прощение. Так, чтобы не сопоставлять, не сравнивать, не ставить в зависимость одно от другого. – Она так быстро ответила, что стало ясно, как важен и для нее этот вопрос. – Это не просто. Но если не отделить – то простить не получится. Мне кажется, акт прощения – это не настроение, не жест, не порыв. Это нечто иное. Это бремя. Добровольное. Это степень жертвенности, высокая. Да, бывают случайности, эпизоды, так, ерунда – было и прошло. Но сложно прощать, когда ты знаешь, что обида нанесена не случайно и что, несмотря на это, ты будешь рядом с ним, будешь его поддерживать, любить, при этом понимая, что все может повториться.

– Мне кажется, я понимаю, о чем вы говорите. О людях близких, скорее – родственниках. Которых положено любить. Причем положено не по уставу – по душе, по сердцу. Это действительно тяжело – пережить обиду, любить и прощать, жалея. Это действительно жертва.

– Да. – Лиза улыбнулась. Ей было приятно, что Денис Александрович избавил ее от пояснений.

– Но ведь иногда прощать нельзя?

– Иногда не стоит. Даже если человек тебе был дорог, – ответила Лиза, думая о Тихоне Бойко. Этого человека она не могла извинить, простить, про этого человека даже забыть было сложно.

– Вот и я думаю. Я же сказал вам… Лиза, можно я вас так буду называть? А вы меня – Денисом. А то такие у нас длинные имена, да и разговор по душам. Не хочется быть официальным.

– Согласна, Денис.

– Вот сегодня утром ко мне приезжал человек, который когда-то был другом. А потом поддержал тех, кто решил меня разорить. Надо сказать, если бы не он, у них бы ничего не получилось. Но он был в курсе очень многих деталей, а потому…

– Потому вы несколько лет назад начали все сначала. С апельсинов.

– Вы знаете?

– У меня есть Интернет. И я иногда бываю любознательной.

– Сегодня этот бывший друг пришел ко мне. Просить о помощи. Как ни в чем не бывало. Как будто он меня не предавал.

– И что вы ему ответили?

– Ничего. Я смалодушничал. Мне не хватило решимости отказать. Мне не хватило жертвенности, чтобы простить.

– У вас еще есть время. Вы можете это сделать завтра.

– Я не хочу, но, видимо, должен. Вы правы, прощать – тяжело. Для того чтобы это сделать, надо отделить обиду от прощения и вспомнить, кем был тот человек для меня раньше.

– Знаю. Как никто другой. Мне пришлось прощать моих самых близких людей. Тех самых, о которых говорят – они тебя родили, будь счастлив. Очень было тяжело. – Лиза отпила из бокала вино. – Вот ваш друг, он так поступил из-за денег?

– Думаю, да.

– Это хоть понятно. А если бы мне кто-нибудь объяснил решение моей мамы. Почему оно было именно таким?

– Лиза, я уже вам говорил, что мне неудобно комментировать эту ситуацию. Но, не скрою, когда вы сквозь слезы все это рассказали, я сначала был шокирован. Мне казалось, что в такой ситуации именно ваш брат, как мужчина, должен был вам уступить жилье, а вы, как женщина с ребенком, после тяжелейшего развода должны были вернуться в свой дом. Ну, или как-то иначе в кругу семьи можно было решить эту проблему. Даже принимая во внимание ценность этой вашей знаменитой квартиры, вы не должны были уходить в никуда. – Денис помолчал, а потом продолжил: – Но поразмыслив, я вдруг понял, что не стоит искать ответ на этот вопрос. Совершенно неважно почему, отчего, под влиянием какой минуты было принято это решение. Важно, что вы победили. Выстояли. Справились. Даже если бы в ваши руки не попала эта тарелка, все равно вы бы нашли решение. Я вас не знал раньше, да и теперь мы совсем мало знакомы, но готов поспорить, что Елизавета Чердынцева, которая уходила от мужа, и теперешняя – эта два разных человека.

Лиза улыбнулась:

– Да, и рада, что это так.

– Значит, близких можно простить и поблагодарить за такую школу.

– Ну уж… – растерялась Лиза. Простить она простила, благодарить – не хотела. – Денис, давайте о чем-нибудь другом.

– Согласен. Главное мы выяснили – прощать все-таки надо.

– Но не всех. – Лиза воинственно ткнула вилкой салат.

Денис рассмеялся. Эта женщина ему понравилась сразу. Она не была красавицей, но показалась прелестной. Она не была молода, но сохранила свежесть – в ее лице не было ярких красок, а потому поблекнуть от тягот и невзгод они не могли. В ее лице были полутона, приглушенные оттенки, нежные мазки – белая кожа, намеком нежно-розовый румянец на высоких скулах, серо-голубые глаза, обрамленные темными ресницами. Но больше всего поражали тонкость профиля и овал лица – все было совершенно, словно выточено из алебастра. «Она просто ангел! – Денису Александровичу вдруг показалось, что главной находкой последних дней была вовсе не тарелка с Коломбиной. – Я, кажется, много выпил. Хватит!» Он мысленно себя предостерег. Но его взгляд упал на высокий хрустальный графин, в котором вина почти не убавилось. Денис запутался, а потому принялся беззастенчиво разглядывать Лизу.

– Со мной что-то не так, – последовала незамедлительная реакция.

– С вами все просто прекрасно. И вы тоже прекрасны. И я это говорю совершенно серьезно. – Денис Александрович сделал важное лицо. – И я – трезвый.

– Спасибо. Я вам верю. – Лиза улыбнулась. – Я верю, что вы – трезвый. Поэтому давайте выпьем за мою квартиру. Я вам даже не могу передать, что испытываю, произнося эти слова – «моя квартира»!

– Выпьем, – согласился Денис Александрович.

Стараниями официанта, который суетился у стола, они, наконец, приступили к еде. Вино, которое подали на стол, имело янтарный цвет и сладковато-горький вкус – Лиза сначала пригубила, потом сделала глоток побольше.

– Действительно нектар! А мы с вами за таким столом о таких серьезных вещах! – воскликнула она.

Денис поднял свой бокал. Они пустились в легкий разговор, который вился узорно, прихотливо, и оба непринужденно его поддерживали, чувствуя, что за словами уже стоит интерес, симпатия. Они вели этот разговор, превращающийся во флирт, который мог стать предвестником романа, долгих и серьезных отношений, и Лиза вдруг стала легкомысленна. Она наслаждалась игрой – она кокетничала, но ни словом, ни жестом не выдала этих обычных женских намерений – увлечь мужчину, влюбить в себя. Не выдала, потому что и в мыслях у нее ничего подобного не было. «Я не влюблюсь в тебя, уважаемый и благородный Денис Александрович! Ты хорош, но пусть это достанется другим! Хотя, если ты предложишь мне свидание наедине, – я не знаю, как я поступлю. Скорее всего, отвечу «да». Это будет совсем другое «да», нежели я отвечала раньше. Это «да» – будет просто «да». Оно не будет означать клятв, обязательств, обид и претензий. Оно только будет означать радость, удовольствие и скорое расставание», – думала Лиза.

Откуда взялись эта свобода, уверенность, этот кураж?! Не из этого ли высокого графина с янтарным вином? Нет, вино здесь было ни при чем. Они появилась благодаря этому взгляду. Глазам – красивым, спокойным, излучавшим лукавство и доброту. Благодаря рукам, вернее, руке, которую Денис протянул через стол и которой прикрыл ее ладонь. Откуда вдруг появилась эта любовь к себе?! Не жалость, не сострадание, не угрюмое упрямство и убеждение, что жизнь когда-нибудь ее вознаградит, но сейчас надо терпеть, а любовь к самой себе – такой сильной, стойкой. И откуда появилась она, та прежняя, двадцатилетняя, с пятерками в зачетке и дипломе? Та совсем юная, способная, упрямая? Неужели это он все сделал?! Скорее всего, да. Его взгляд был взглядом постороннего – он посмотрел на нее другими глазами, иначе, и разглядел, и оценил. Увидел ее без предубежденности, предвзятости, без истории и предыстории. Так троечник, переведенный в другую школу, вдруг становится отличником – исчезает давящая предвзятость. Так актер, перешедший в другую труппу, перестает играть зайчиков в детских утренниках и выходит на сцену в амплуа героя-любовника. Так влюбленный в дурнушку превращает ее в красавицу своим отношением, своей любовью…

– …Там очень красиво! Ели высоченные, огромные… Там такие леса! И река…

Теперь уже Денис говорил почти безостановочно, словно боясь, что она сейчас посмотрит на часы, извинится, встанет и уедет. Он говорил обо всем подряд, чтобы увлечь ее, заинтриговать, опутать сетями, – нельзя не дослушать, неловко не ответить… Он вдруг стал бояться, что она просто деликатна, а потому и сидит с ним весь этот вечер.

– Я не разрешил вырубать деревья, я их сохранил, и теперь вокруг большого дома полукругом стоят огромные ели…

– Конечно, поехали, – перебила она его на полуслове. Ей стали смешны эти обязательные природоведческие отступления. – Денис, поехали, я с удовольствием посмотрю, как ты живешь, какие ели в твоем лесу и какая там река. Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, так ведь говорят?

Она замолчала – этой паузой она дала ему возможность произнести что-нибудь о жене, подруге, мужской несвободе… Но он молча замер, как охотник, напавший на след.

Денис не верил своим ушам – эта женщина, такая необычная, такая неприступная… и вдруг… Вот так просто, избавляя его от противных ужимок и экивоков, она дала понять, что он ей нравится, что она готова продолжить эти внезапные отношения. И ведь ему она нравится, нравится с того самого рыдания и «хлюпанья носом» в его кабинете. Или нет, с того момента, как он увидел ее в халате и мохнатых смешных носках в ее аккуратной съемной квартирке. Он сам себе врал все эти дни, не веря, что такое возможно – что возможно просто влюбиться в одну секунду, в одно мгновение, от одного только взгляда, от одного только ощущения правильности, порядочности, чистоты.

– Но главное в этой пословице – первая часть: один раз увидеть… – донесся до него голос Лизы, но Денис, подгоняемый радостной суматохой, уже отсчитывал официанту щедрые чаевые.

В машине звучала какая-то песня, которую он не знал и даже никогда не слышал, а она тут же принялась мурлыкать, вторя мелодии. Подпевала она плохо, невпопад, хотя слух явно был, просто на пении она не сосредоточилась, а прибегла к нему, чтобы заполнить образовавшуюся паузу. Денис с той же целью вертел головой, хмурился, словно никогда и не ездил по этой дороге и сомневался в правильности маршрута. Их, смутившихся от обоюдно принятого решения, выручило радио, которое во внезапной тишине приятным мужским голосом прозносило строчку за строчкой о любви.

И они перестали притворяться, а прислушались к словам, которые были совсем не про них, но которые избавили обоих от чувства неловкости. Стихи напомнили о том, что взрослые люди имеют право на тайну, сумасбродство, на мимолетную ошибку и на любовь, в которую эта ошибка может превратиться.

И вот на смену стихам пришла музыка, они по-прежнему молчали, но это молчание было другим – предвестником близости, но без капли суетной неловкости, без неприличности соблазнения, без женского жеманства и мужской бравады.

Денис спокойно вел машину и думал о том, что его совсем не покоробило, не смутило ее согласие. Потому что в этом ее решении не было скороспелой пошлости или «щучьего» рефлекса, который невольно демонстрировали его знакомые женщины. В этом ее согласии не было ничего неприличного или отталкивающего. В ее поступке была зрелость и решительность свободной женщины. «Ты – одна?» – спросил он ее тогда, еще за столом. «Да», – просто ответила Лиза, не смущаясь своего долгого одиночества. «Другая набивала бы себе цену – за мной хвост поклонников, а эта…» – Денис вдруг повернулся к Лизе:

– Что ты говорила про «один раз увидеть»?

– Ничего, – соврала она, а он не стал допытываться.

В темноте, когда дорогу сторожил темный частокол леса, а встречные машины превращались в монстров с горящими глазами, в этой темноте они доехали до Звенигорода. Там, в отдалении от других строений, стоял большой белый дом. Было понятно, что он огромен, но окружавшие его ели, тоже большие, величественные, несколько снижали этот эффект грандиозности. Место было обитаемым и обихоженным – Лиза заметила и цветники, и аккуратные дорожки, и подстриженные кусты. В доме, теплом, сухом, не носившем печати безлюдности, пахло сдобой.

– Кто это готовит? – повела носом Лиза.

– У меня есть человек, правда, она терпеть не может включать вентиляцию. Вот первый этаж и пахнет, как кухня в ресторане. Но мне не мешает. Я вообще на это махнул рукой.

– Правильно, – улыбнулась Лиза. – Ерунда это все…

– Что – ерунда? – Денис остановился посреди большого холла.

– Послушай, – Лиза бросила рассматривать какой-то гобелен, висевший в рамке, и приблизилась к нему. – Мы ведь сюда приехали не для прогулок и не для длинных разговоров. Мы приехали сюда, чтобы лечь в постель, верно? Извини, но как врачу, хоть и педиатру, – Лиза лукаво улыбнулась, – мне позволительна прямота. И я совершенно не хочу терять времени. Вот ни минутки не хочу. Ты меня понимаешь?

– Понимаю. – Денис посмотрел на нее и осознал, что действительно любое промедление будет совершенно непозволительной роскошью. Он взял Лизу за руку, приблизил к себе и поцеловал. Она ответила нежно, как бы пробуя на вкус его губы, потом, все больше распаляясь, она поднялась на цыпочки, обхватила его голову руками и поцеловала долгим, сильным поцелуем…

– И на каком мы этаже? – Она в полумраке пыталась целомудренно обернуться простыней.

– Ты не помнишь, как мы поднимались?

– Как можно что-то помнить, мы же все время целовались?! Всю дорогу, я бы сказала.

– На втором. А всего их три. Но высоких…

– Это я еще помню, – улыбнулась Лиза. Она наконец, завернулась в эту огромную простыню, вытянула руки вдоль туловища и замерла.

– Ты сейчас стала похожа на мумию. – Денис лежал рядом, облокотившись на высоко поднятую подушку.

– Спасибо. Но мне всего тридцать восемь. Это по историческим меркам – «еще не родилась».

– Ты не выглядишь на свой возраст. И ты это отлично знаешь. И кокетничаешь этим.

– Конечно, а почему бы и нет. Я хорошо выгляжу. Иногда, когда не очень устаю. Это верно. – Лиза повернулась к нему лицом. – Ты ведь совсем не намного старше меня.

– Это вопрос?

– Нет, конечно, я все узнала из Интернета. Не думаю, что там наврали про возраст.

– Не наврали. А почему ты ничего не спросишь про жену?

– Денис Александрович, меня такие вопросы совсем не интересуют.

– Совсем?

– Совсем, странно, что ты об этом заговорил именно сейчас.

– Я чувствую ответственность.

– Что? – Лиза от неожиданности привстала. Простыня соскользнула, обнажив ее грудь.

– Ответственность. – Денис это произнес, не отрывая взгляда от ее груди и так, словно сам не понимал значение этого слова.

Лиза поправила простыню и погрозила ему пальцем:

– Нет, ответственность – это лишнее. Нам с тобой это совсем не надо. Это все испортит.

– Отчего же? – Денис не выдержал, подвинулся ближе к Лизе, обнял одной рукой, а другой провел по мягкой выпуклости, обтянутой тонкой тканью. Под пальцами он почувствовал упругий сосок. Лиза затихла, замерла, выгнулась, а потом словно очнулась:

– Вот это все испортим, не надо… не надо никакой ответственности.

– Повтори, я не понимаю, – бормотал он, как бы проверяя степень ее погруженности в страсть.

Но она уже ничего не слышала, она утонула в его объятиях и в своем желании. Как давно в ее жизни не было мужчины и как давно в ее жизни не было такого мужчины!

Заснули они утром, настолько уставшие, что не дали другу другу свободу, устроившись на разных концах огромной кровати. Сначала Лиза, чувствующая во всем теле и напряжение, и легкость, призналась сама себе в счастье, что-то пыталась сказать, но через мгновение уже спала крепким сном.

Да, это было оно, это случайное счастье, невыстраданное, неподготовленное. Абсолютно случайное, оттого еще более сладкое и горькое. Оно не могло быть прочным и долговечным. Лизу это не расстроило, она по-другому и не могла думать об их возможных отношениях. «Случайность не сделаешь правилом. И мы слишком разные, слишком невероятно мы встретились. Когда в одном и том же месте, в одно и то же время возникает столько невероятных совпадений, это может означать только одно – шаткость конструкции. А потому не стоит рисковать». Лиза намеренно прибегла к технической формулировке. Ей не хотелось излишнего романтизма в ситуации, которой заправлял Случай.

– Ты куда спешишь? – Денис еще лежал, когда она вышла из ванной.

– Домой, там ребенок у меня, хоть уже и не младенец, но все же…

– Ты позвони, узнай, как дела. Потом вместе позавтракаем и поедем в Москву.

– Я уже звонила. – Лиза скрутила невысохшие волосы в пучок. – Но завтракать я не хочу.

– Почему? Хоть немного, просто кофе, бутерброд.

– Хорошо, только при условии, что ты будешь готов через десять минут. – Она, улыбаясь, смотрела на него. Он ей нравился – красивый, сильный мужчина, в котором чувствовалась власть и способность к пониманию вещей более тонких, нежели годовой отчет акционеров. Нет, без шуток, это был настоящий мужчина – в словах, поступках, в эмоциях.

«Дорогая, Тихон Бойко тебе казался тоже таким! – мысленно предупредила она себя. – А потом оказалось… Впрочем, это «потом» было и раньше. Только я была влюблена как кошка. И не хотела замечать очевидного. Мне хотелось его покорить, а достигнув этого, я поняла, что духу и сил на жизнь с этим человеком мне может не хватить. Сейчас же… Сейчас я старше, мудрее, осторожней. Сейчас я не хочу никаких отношений. Или почти никаких. Если бы мы с Денисом были одного круга, одних «денег», как любит говорить моя мудрая подруга Маринка, то еще можно было бы о чем-то думать. Но так… Нет… Все было очень хорошо. И я ему благодарна за помощь…»

За завтраком они говорили о его доме, картинах, маленьком замке на Луаре, фотографии которого украшали столовую. По дороге к машине они обсудили вьющуюся жимолость и свойства хвои как удобрения для кустов гортензии. Выезжая на трассу, они оба порадовались хорошему дню, поблагодарили другу друга за прекрасную ночь, улыбнулись, как вполне счастливые люди. Дорогой они обсуждали фарфор, музыку и прочую незначительность. И ни разу ни один из них не обмолвился о следующей встрече, звонке, возможных планах на ближайшее и дальнейшее будущее. «Вот и отлично, меньше волнений», – с некоторой досадой и чисто женской непоследовательностью подумала Лиза.

– Ты что вечером делаешь? – резко взяв старт на одном из светофоров и заставив поволноваться следующую за ним на другой машине охрану, поинтересовался наконец Денис.

– Дома сижу, дела всякие домашние делаю. У меня следующая неделя сложная – работы будет много.

– А если я позвоню, сходим куда-нибудь? – Вопрос он задал быстро, словно это была формальность.

– Нет, спасибо, думаю, не получится.

– Ну, тогда на неделе, любой день? Только бы мне знать заранее – чтобы с делами своими все согласовать.

– Денис, дела – важнее. И я это говорю искренне – я понимаю, что это такое…

– Я правильно понял, что ты не хочешь встречаться со мной.

– Правильно. – Лиза кивнула. – Только дай мне объяснить.

– Попробуй. Хотя меня это совсем не удивляет. Мне казалось, что именно так это и будет. Уж больно странно ты вчера себя повела.

– В чем же была странность?

– В быстром согласии. Так иногда делают, когда будущее неинтересно.

– Странный вывод. Будущее интересно. Но оно невозможно. У тебя все-таки совсем другая жизнь. А свою я никогда под нее не переделаю. Даже если сменю работу. И образ жизни у нас разный. Послушай, я боюсь – мне не двадцать лет, у меня взрослеет дочь. Я не могу тратить время на чувства, на привыкание, на подгонку своей жизни под чужую. Не тебе же это придется делать, а мне. И вины в этом твоей нет, так устроен мир. Ты очень хороший, и ты мне нравишься. Я даже не буду сейчас говорить, как я благодарна за все, что ты для меня сделал… Но моя точка – вчерашний вечер…

– А моя – с момента, когда я тебя в этих мохнатых носках увидел.

– В каких?

– В тех, в которых ты меня встречала…

– А, помню. – Лиза рассмеялась. – Ты посмотри – прошло всего ничего времени, а столько уже изменилось в жизни.

– Да, вот только ты не хочешь изменить еще больше…

– Не имею права. У меня не так много времени и слишком много обязательств. И я тебя очень прошу, не звони мне больше. Обещай, хорошо? Я бы хотела, чтобы ты звонил, но отвечать тебе все равно не буду. И буду мучиться.

– Странная ты. Очень странная. Но сделаю, как ты просишь.

– Спасибо. Высади меня у метро, мне еще в магазин надо заскочить.

Машина остановилась. Лиза первая потянулась к Денису, приобняла его и поцеловала. Он попытался задержать ее руку, но она выдернула ее.

– Спасибо тебе. За все, за все. Но главное – за вчерашний вечер и ночь.

Она вышла из машины и, чувствуя, что он провожает ее взглядом, быстро скрылась в тяжелых дверях. Прощание ей всегда давалось тяжелее всего.

Глава 9

Маленький скатившийся камешек – виновник камнепада, обвала. Маленькая волна – предвестник шторма. Так и в жизни – случается что-то незначительное, и это приводит к изменениям глобальным, решающим. Иногда эти события со знаком «минус», и тогда говорят: «Пришла беда – отворяй ворота!» Иногда – наоборот, пустяк, не заслуживающий внимания, приводит к переменам долгожданным и благотворным. Что было тем самым «камешком» в Лизиной жизни? Что такое незначительное, на первый взгляд незаметное и неважное сослужило службу? В какой момент жизнь повернулась и, словно устав изводить Лизу мелочной суетой, нехваткой денег, дурным настроением и обидами, дала ей шанс? А может, шанс ей был дан давно, в те далекие дни, когда она радовалась отличным оценкам, добросовестно работала в поликлинике, не боялась окунуться в незнакомое дело? А может, все происходящее стало наградой за доброту, за участие – может, та самая старушка, похожая на комара, стала предвестником тех перемен, который выводили Лизу на другую орбиту? Она сама впоследствии не задумывалась об этом – она даже не связала все воедино. Ей было достаточно самих перемен, таких выстраданных и желанных.

– Вы что здесь делаете? – высокий старик в белом халате костлявым пальцем указал на грязную тарелку, которую Лиза собиралась мыть.

– Я – няня, сиделка. Как вам больше нравится, – в ее голосе послышалось раздражение. Она могла стерпеть любой каприз подопечного, но придирки и цепляние персонала не выносила. Сама врач, хорошо понимающая, что происходит с неизлечимыми больными, она все же старалась каким-то образом, пусть самым невероятным, сочетать и скрупулезное лечение, и уход, который, по ее мнению, не должен ограничиваться только гигиеной. Необходимо терпеливое общение, а не только дорогостоящие уколы и процедуры! В больнице же пренебрегали первым и даже сиделок старались нагрузить работой, с непосредственным уходом больных не связанной. Лиза в таких ситуациях, становилась резкой, даже грубой и прежде всего занималась своими больными. С ней приходилось считаться – она была сиделкой с высшим медицинским образованием. Она была сиделкой, которая спасла жизнь умирающему больному – именно в ее смену наступило резкое ухудшение у одного из пациентов, и Лиза не побоялась взять на себя ответственность и собственноручно ввела необходимый препарат – дежурный врач в это время принимал тяжелобольного, а время шло на минуты.

– Точно, это вы, – с удовольствием констатировал старик, услышав ее ответ. – Я даже начал сомневаться. А теперь вижу. Вы – Чердынцева Елизавета Петровна. Вы работали у Калюжного, были заведующей лабораторией, а потом ушли в коммерцию, занимались поставками оборудования? Вот что дальше было – не знаю, мне сказали, что вы ушли… Но куда, никто не знал.

– Откуда вы меня знаете? – Лиза внимательней посмотрела на человека.

– Я вас видел. Причем и в лаборатории, и когда вы поставками занимались. Терпение у вас ангельское, знания отличные, а практика – любой позавидует. Я вас здесь уже несколько раз видел, но все сомневался. Но вот… все в порядке. – Старик кашлянул и представился: – Богатырев Алексей Игоревич. Профессор… ну и так далее. Это не очень важно…

– Очень приятно, но что бы вы хотели от меня услышать?

– Положительный ответ.

– В каком смысле?

– Мне нужен толковый человек с опытом организационной работы, медик по образованию. Нужен в качестве руководителя большого медицинского центра. Он создается на базе МЧС. Работы там – непочатый край.

– Почему я?

– Потому что вы и есть медик по образованию. И насколько я знаю, от рутинной работы, которая дает огромный опыт, никогда не отлынивали. У вас есть организаторский опыт – ваша лаборатория у Калюжного тому доказательство. И вы знаете медицинскую технику, у вас есть связи с фирмами, которые это оборудование делают, у вас есть опыт работы с зарубежными партнерами. Да, вы знаете язык. Французский. Если я не ошибаюсь.

– Верно. И немного английский.

– Еще вы понимаете, что нужно людям, пережившим стресс – в результате болезни, потери близкого, в результате несчастья. Это очень важный момент для места, куда я вас зову. – Старик перевел дух. – Сами посудите, вы – просто находка для нас.

– Но ведь полно врачей…

– Полно. Спору нет. Но в вашем случае просто удивительное сочетание опыта. А еще мне сказали, что вы очень щепетильный человек, порядочный, честный. Кстати, оклад очень приличный. Вам не надо будет работать на трех работах.

– Вы и это знаете? Собирали сведения обо мне.

– Представьте, да.

– И как давно?

– Ну, чтобы не соврать – увидел я вас впервые полгода назад. Почти узнал, потом присматривался, а потом навел справки. Послушайте, не сердитесь, – воскликнул старик, увидев возмущение в глазах Лизы. – Я же не могу на такой пост брать кота в мешке.

– Не можете. Кот в мешке по-французски не говорит. – Лиза посмотрела на грязную тарелку, которую до сих пор держала в руках. – Мне надо к больному.

– Что вы думаете по этому поводу? Я очень хотел бы вас видеть на этом месте.

– Я не знаю. Не знаю. Я боюсь, что не справлюсь.

– Не бойтесь – поможем. Ну, так что?

– Я завтра вам дам ответ. Куда позвонить?

– Телефоны – вот. – Старик достал визитку. – Жду звонка, но в любом случае завтра я вас сам найду – хочу ваш ответ услышать лично.

– Почему?

– Вы такой человек, что если скажете в лицо «да» – не передумаете.

– Хорошо. Я подумаю. – Она кивнула на прощание и пошла мыть тарелку. Уже заворачивая за угол бесконечного больничного коридора, она вдруг опомнилась: – Простите, а кто вам сказал про французский и что я… честная и принципиальная.

Старик обернулся и бросил:

– Ваш бывший начальник – Тихон Михайлович. Он крайне высокого мнения о вас. И жалеет, что вы ушли из его компании.

Лиза дала согласие, уволилась из всех тех мест, где работала и подрабатывала, и уже через месяц набирала к себе подчиненных, а еще через два месяца поняла, что беременна.

Элалия Павловна, несмотря на приближающийся шестидесятилетний юбилей, была энергична, бодра и так же строга к дочери. Заметив, что Лиза налегает на булочки с кремом и уничтожила весь запас меда в доме, Элалия Павловна внимательно присмотрелась к лицу дочери и вызвала ее на разговор:

– Лиза, я все правильно поняла?

– Да. – Лиза посмотрела на мать ясным взглядом.

– Лиза, я не буду затрагивать моральную сторону – в конце концов, ты взрослая…

– Ну да, почти сорок лет, – не удержалась дочь.

– У тебя взрослая дочь. Очень скоро начнутся такие проблемы, как мальчики, свидания, выпускные экзамены, поступление в институт. А на руках у тебя будет еще маленький ребенок. И, что самое главное, возраст… Здоровье. В твои годы все это будет переноситься тяжелее, чем в молодости.

– Мам, я все знаю, но вопрос решен. Не стоит меня волновать сейчас. Мне нужен покой, воздух, витамины и… – Тут Лиза огляделась и, обнаружив на комоде коробку конфет, добавила: – И сладенькое.

Элалия Павловна только вздохнула – дочь стала сильной и уверенной в себе. С ней сложно стало спорить, на нее теперь невозможно влиять. Лиза слушала, но не слышала чужое мнение, она жила так, как считала нужным, и в этой женщине Элалия Павловна увидела себя. Сейчас она смотрела на свою похорошевшую дочь, которая находилась в том возрасте, когда морально готовятся стать бабушками, и понимала, что дочь выиграла эту битву. А это была именно битва – со стремлением подчинить, переделать, навязать. Побудительные мотивы были самые положительные, но терялись они в жесткости подхода. И Лиза, немного нерешительная, немного нытик, вечно оглядывающаяся на мать и, казалось бы, запрограммированная посредственная тихоня, вышла победительницей. Лиза обернула себе на пользу все то, за что ее снисходительно порицали, – и сидение в поликлинике, и внезапную смену работы, и независимое поведение после развода, и тяжелый труд сиделки. И это еще не все – несмотря на два развода и одиночество, Лиза казалась счастливой женщиной. Кто он?! В каких она с ним отношениях? И родится ли ребенок в браке?! Все эти вопросы крутились в голове Элалии Павловны, но она понимала, что вряд ли получит на них ответы. Маленькая ниточка, совсем незаметная, которая, несмотря ни на какие разногласия, должна проходить между матерью и дочерью, оказалась разорванной. Когда, в какой момент – уже не важно. Важно и печально было то, что она их не связывала. Элалия Павловна посмотрела на Лизу и неожиданно для себя произнесла:

– Ты меня простишь?

– Я простила, мама. – Лиза откликнулась с готовностью, но по лицу дочери Элалия Павловна так и не поняла, искренним ли был тот ответ.

– Что это вам приспичило рожать?! Мы только-только людей на работу набрали! – Алексей Игоревич возмущенно смотрел на Лизу.

– Ну, правда, я сама не ожидала, – глупо оправдывалась она.

– Вы себя послушайте!! И это говорит сорокалетняя женщина, по профессии врач. – В комическом ужасе Алексей Игоревич воздел руки. – Ладно, только в декрет надолго не уходите…

– Я уйду за три месяца до родов. Месяц – мой положенный отпуск, ну и два месяца дородового декрета, а дальше – не загадываем, примета плохая.

– Да, ну вы меня и подвели!

– Неправда, дорогой Алексей Игоревич, я вас еще не подвела. Все еще впереди. – Лиза рассмеялась и вышла из кабинета. Алексей Игоревич был отличным человеком, и сердился он только для пущей важности, тем более Лиза с такой энергией взялась за дело, что уже сейчас было ясно – медицинский центр откроется и будет функционировать в должном режиме. Лизе пригодился опыт работы у Бойко – первым делом она воспитала себе заместителя – спокойную работящую даму-врача.

Начало беременности протекало спокойно, но в женской консультации, куда явилась Лиза, к ней отнеслись так, словно она должна была родить наследника престола.

– Промежуток между родами большой. Вас вполне можно считать первородящей. А это в вашем возрасте… – Врач качала головой. Лиза сохраняла спокойствие – ведь все анализы в порядке, ее не тошнило, голова не кружилась, аппетит был отменным, а потому она не пугалась наставлений и предостережений.

– Ты просто героиня – решиться на такое! – Подруга Марина это сказала всего лишь один раз.

– Марина, а почему бы и нет? Ты подумай, может, у меня не будет больше такой возможности – не будет здоровья, времени, да мало ли чего…

– Скажи лучше, что хочешь родить именно этого ребенка, – засмеялась подруга. Она подозревала, что за таинственностью, которая окутывала все происходящее, стоит роман. Но Марина хорошо знала подругу – Лиза умела молчать. Бессмысленно было что-либо выпытывать.

– Как я тебе это скажу?! Я же беременна именно этим ребенком. Сравнивать не с чем, – смеялась Лиза.

– Не знаю, лет-то нам с тобой много. Уже вечерами устаешь, хочется полежать, погулять, поехать отдохнуть куда-нибудь. Да и дети уже взрослыми становятся. Еще немного забот, и вот оно, золотое время – уже нет маленьких детей и еще нет внуков. Есть опыт и есть здоровье. Сколько же всего можно сделать! И можно подумать о себе…

– Вот я и думаю о себе. – Лиза стала серьезной. – Понимаешь, Ксения хоть и дочь, но очень скоро у нее будет своя жизнь. И цепляться за эту ее жизнь только потому, что мне одиноко или плохо, я не имею права. Это эгоистично. Она должна быть свободна от меня. Она должна жить без оглядки на меня.

– Лиза, ты свихнулась – дети должны обязательно оглядываться на родителей…

– Потом, когда этого требует родительская немощь. А пока в уме и здравой памяти, мы должны быть самостоятельны. И она, и я. Ну, это не отменяет нашей обоюдной любви и заботы друг о друге.

Марина покачала головой:

– Дорогая, позволь мне, подруге, которая знает тебя уже лет двадцать пять, сказать, что ты – копия Элалии Павловны. Как это получилось, ума не приложу!

– Мне самой так иногда кажется, но идеалом для меня всегда был отец.

– Послушай, – не унималась подруга, – а квартира? Ты только-только заживешь по-человечески. Не на кухне будешь спать, а нормально, в спальне. Но если появится ребенок, вам опять придется тесниться. Столько неустроенных лет было, столько нервов…

– Марина, вот-вот закончат отделку квартиры…

– Лиза, там всего сорок квадратных метров.

– А думаешь, это мало?! – Лиза высокомерно подняла бровь. – После съемной квартиры мне это кажется дворцом. И потом я все отлично распланировала.

– Но вас будет уже трое!

Лиза замолчала, потом, не скрывая довольной улыбки, стала рассказывать, какую же планировку она придумала. Конечно, ничего сверхъестественного придумать было нельзя, но все же Лиза постаралась. Она сразу решила, что комнат будет две – каждая по двенадцать метров. «Это не много и не мало. Вполне достаточно, чтобы было спальное место, шкаф, стол, комод. Важно, чтобы было свое личное пространство. Пусть маленькое. Итак, двадцать четыре метра – долой. Остается шестнадцать метров. Кухня – семь, санузел – пять, остальное – прихожая. Ну да, опять скворечник, но зато свой, зато уютный!» Лиза упивалась оформительскими планами. Беременность несколько нарушила стройность этой схемы, но не надолго. Очень скоро Лиза уже знала, что детская будет в ее спальне – Ксении надо много заниматься и спать по ночам. Лиза уже придумала, как устроить рабочий уголок на кухне. Теперь она чувствовала себя уверенно – у нее была хорошо оплачиваемая работа. У нее будет квартира. Она наконец-то встала на ноги. И сейчас ей очень хотелось ребенка.

– Слушай, ты отцу сообщишь? – Марина все-таки не удержалась от вопроса.

– Нет, не думаю.

– Он имеет право знать.

– Марина, мы не в кино. У нас не мелодрама. У нас жизнь, в которой правила устанавливают не сценаристы и режиссеры. И здесь нет писаных законов. Я не хочу, чтобы он знал.

– Как знаешь, но рано или поздно придется об этом подумать.

– Вот «поздно» наступит, и мы подумаем.

Лиза лукавила. Она понимала, что Денис должен знать о ребенке. Но, размышляя, все больше и больше убеждалась в том, что сейчас подобное признание будет выглядеть с ее стороны весьма двусмысленно. «Подумает, что помощь нужна. Или нет, вообразит, что должен помогать. Как ни крути, надо было говорить об этом раньше. В самом начале. А теперь? Теперь уже ничего не изменишь. Только попаду в неловкое положение. Он – молодец. Слово держит, не звонит. А может, все забыл», – думала она. За все это время только однажды ей показалось, что Денис все-таки пытался с ней связаться. Тот звонок раздался утром, когда только-только с дочерью сели завтракать. Лиза вытащила телефон из сумки и бросила взгляд на номер. Он ей был не известен. «Кто это может быть? – думала она и медлила с ответом. – Это может быть кто угодно – и врач, и с работы, и подрядчики…» Время шло, телефон звонил, но она так и не ответила. Наконец телефон замолчал, а Лиза целый день думала о том, был ли это на самом деле Денис.

Она скучала по нему. Вспоминала все важные, хотя и немногочисленные события, случившиеся в дни их знакомства, но это была не тоска, не сожаления по утраченному будущему, это было что-то похожее на ностальгию по детству, когда любой пустяк, любая мелочь становятся значительными и милыми. Когда ты не горюешь об утрате, а счастлив, поскольку это с тобой случилось. Лизе было приятно перебирать эти воспоминания, но она никогда не позволяла себе сослагательное наклонение, думая об их отношениях. «Если бы мы встретились… Вот это «если бы» надо забыть. Забыть навсегда. Все, что случилось, уже случилось. Большего мне не надо». Она поглаживала рукой округлившийся животик, безответственно налегала на сладкое, много спала и где-то в самой глубине ее воображения рисовала картинку их встречи – он, она и малыш, их ребенок.

К началу отпуска Лиза прибавила в весе.

– Очень неплохо! – одобрительно покачала головой врач, разглядывая результаты анализов. – Вы, вероятно, ведете очень здоровый образ жизни. И придерживаетесь здорового питания – белки, клетчатка. Овощи, фрукты, рыба…

«Пончики и беляши – вот моя диета!» – подумала Лиза с улыбкой. Она в свои тридцать восемь лет, будучи на седьмом месяце беременности, чувствовала себя прекрасно.

– Доктор, я хотела бы уехать примерно на месяц, далеко. Мы с дочерью давно планировали такую поездку, да все или времени не было, или возможности. И вот, наконец…

– Ну, срок у вас большой… Лучше не рисковать.

– Я не буду рисковать, я оформлю всевозможные страховки. И потом, я себя отлично чувствую. – Лиза умоляюще посмотрела на врача.

Та с пониманием улыбнулась:

– Счастье, да?! Как в двадцать лет?!

– Не то слово! Даже еще сильнее! – Лиза рассмеялась. – Мне иногда даже не по себе. Боюсь сглазить.

– А вы не бойтесь. У нас с вами такая далекая от мистики профессия! Хорошо, поезжайте. Только с собой возьмите все документы, результаты анализов, оформляйте страховку. И будьте осторожны. Никаких волнений, стрессов и прочего, что может повлиять на будущего ребенка.

Место, куда полетят, они выбирали долго. И давно. Еще Ксения ходила в начальную школу, еще за стенкой хлопал дверями вечно недовольный Тихон, а они, устроившись на диванчике, листали большую книгу с фотографиями знаменитых шотландских замков. В их доме эта книга оказалась случайно – это был подарок одного из клиентов фирмы Бойко. Фотографии в ней поражали воображение – гладь моря, изумруд травы, величие камня и сохраненная красота истории.

– Мам, и все это есть сейчас?! – Ксения завороженно разглядывала фотографии замков.

– Да, это все настоящие замки. И в некоторых даже живут люди. А где-то размещаются музеи, и туда можно зайти и посмотреть. И вот эти крепости, они тоже старые. – Лиза с дочерью листала альбом и тут же на ходу придумывала истории о сильных рыцарях, прекрасных принцессах, несметных сокровищах, вечной любви. Ксения засыпала под эти истории, а Лиза мечтала, что наступит день и они смогут поехать с дочерью в путешествие, посмотреть города и страны. В то время они ездили только с Тихоном, останавливались в дорогих отелях, ходили в рестораны, гуляли по красивым местами, ездили в горы. Лизе все было интересно – она открывала для себя новую жизнь. В свое время они с Андреем много путешествовали, но по России. С Тихоном она ездила в служебные командировки, которые плавно перетекали в отпуск. Ей все нравилось, все было интересно, но ей не хватало дочери. Не хватало детского удивления и восторга, не хватало того, что ценится выше всего, – возможности подарить дочери новые впечатления. Как-то она попросила Тихона взять Ксюшу с собой. Но эта просьба закончилась ссорой.

Теперь, когда прошло время, ей было почему-то стыдно перед дочерью за свое малодушие. Ей было стыдно, что она не решилась поступить по-своему, не настояла или, в конце концов, не полетела вдвоем с Ксенией, оставив вечно надутого Тихона в одиночестве. Ей было стыдно, но она отлично знала, почему боялась так поступить, – в случае конфликта ей было бы некуда уходить. Она это всегда чувствовала. Сейчас она совсем редко вспоминала о тех временах – она встала на ноги, была главой семьи и могла показать Ксении удивительную Шотландию.

– Мам, конечно, хорошо бы попутешествовать по замкам, – мечтательно зажмурилась дочь. – Но тебе лучше сейчас не увлекаться такими вещами, – Ксения в четырнадцать лет была разумна и строга, – а потому давай выберем самый лучший замок и поселимся прямо около него. Я буду учить язык, рисовать, ты будешь гулять…

Они так и поступили.

Эпилог

Рабочий день оказался коротким – все дела сделать не удалось. Денис еле-еле дождался, когда уйдет последний посетитель, когда появится возможность спокойно заняться договорами. Стопка бумаг, заботливо приготовленная секретарем, дожидалась его на рабочем столе. И вот стало тихо. Денис опустил жалюзи, отгораживая себя от соблазнов вечерней улицы, снял пиджак, бросил его на кресло, сел за стол… но не прочитал ни единой строчки.

Так бывает – ты полон энергии, готов свернуть горы, располагаешь подробным планом действий, твое время расписано по минутам. Но любой, кто тебя застигнет врасплох, обнаружит человека, бесцельно слоняющегося из угла в угол, бросающего рассеянные взгляды по сторонам и не умеющего сосредоточиться ни на одной мысли. Ленивое беспокойство, которое владеет тобой в эти минуты, не поддается укрощению – с ним надо смириться, и тогда, быть может, наступит момент, который обнажит истинную причину твоего состояния.

Денис посмотрел на бумаги, потом перевел взгляд на эстамп, висевший на стене напротив. Вид старой гавани не принес облегчения – душа была беспокойна, тело лениво. Тогда его рука потянулась к пульту, и вот уже кабинет наполнился голосами, музыкой, разноцветьем телевизионных картинок. Денис щелкал кнопкой – ни одно изображение не увлекало, скорее раздражало, поскольку требовало внимания, на которое сейчас он не был способен. Наконец перед глазами возникли безмятежные зеленые луга, кто-то за кадром бубнил английский текст, а мелодичный женский голос вкрадчиво давал пояснения на русском. Чужая биография, далекая страна, проблемы монархии-долгожителя – Денис бросил мучить пульт. Неагрессивность повествования его вполне устроила. Сначала он рассеянно смотрел и почти не слушал, но постепенно история завладела его вниманием. «Король, королева, сапожник, портной… Из этой считалочки, безусловно, притягательны образы первых двух. Сказка – всегда заманчива. А уж если сказку помножить на будни – эффект сильнее», – думал Денис, наблюдая, как на экране английский принц скармливает экологически чистую ботву экологически чистым кроликам. Потом тот же наследник престола рисует акварели и бродит по болотам, и вот он уже в мантии и с жезлом. Высокородность появляется и исчезает вместе с этой мантией. Он – наследник, и этот его титул в сочетании с седой плешивостью производит немного нелепое впечатление. И вот принц, мужчина пятидесяти семи лет, знаменитый и влиятельный, ведет под венец женщину – свою ровесницу, которую любил всю жизнь, которой остался верен, несмотря ни на какие условности своего и ее положения. Денис вдруг подобрался в кресле – кадр, где эта пара выходит из мэрии, был сильнее, чем всё, что показывали до этого. Трогательное счастье двух зрелых людей, одержавших победу над временем, законами, молвой, родней и собственным тщеславием… «Он ведь мог жениться на любой! Красивой, молодой, успешной! Он мог повести под венец такую, что все вокруг бы только завидовали. Он мог вообще не жениться – а быть беспечным холостяком, без обязательств! А он женился на ней… Он выбрал ее!» Денис выключил телевизор.

«Слава богу, я – не принц. И мне не пятьдесят семь лет. Я существенно моложе, богат, почти свободен – хватит себя обманывать, наш брак распался, и я вроде нравлюсь женщинам. Следует ли из этого, что я могу бездумно и по-барски воспользоваться преимуществами положения?! Или я имею право на то, что не дает мне покоя все это время? А что мне не дает покоя? – Денис встал и походил по кабинету. – А мне не дают покоя те самые мохнатые носки».

Он понимал, почему она запретила звонить и не хотела встречаться, он понимал ее опасения – перед его глазами было множество примеров «неравных» браков, мезальянсов, просто мимолетных связей. Общество скабрезно подмигивает, жаждет сплетен и диктует моду на юных жен.

– Я уважаю «антиквариат», но предпочитаю им не пользоваться, – цинично и глумливо говорил один его знакомый о своей сорокалетней жене, которую бросал ради молодой и красивой подруги.

Впрочем, ту самую глумливую улыбочку стерли с его уст очень быстро. Жизнь оказалась нервной, с постоянной оглядкой – то ли изменит, то ли миллион украдет, то ли бросит в болезни.

Опыт, удачи, победы делают человека требовательным. На вершине успеха ты пытаешься отшлифовать свою жизнь со всех сторон, не подозревая, что делаешь таким образом ее хрупкой и недолговечной. На вершине успеха ты порой пренебрегаешь памятью и теряешь мужество заглянуть в будущее. На вершине успеха ты обкрадываешь себя, пытаясь уложиться в предлагаемую, освоенную другими схему. И только очень немногие уважают связь времен и не отделяют себя прежнего от себя настоящего. Это «не потеря себя» помогает правильно оценить то, что они встречают на своем пути.

Тридцативосьмилетняя женщина с идеальным овалом лица, алебастровой кожей и серыми глазами – это настоящее сокровище, которое Денис разглядел и… влюбился. Количество взлетов и падений, поражений и побед было у них примерно одинаковое. Это обстоятельство делало их равноправными партнерами, а душевный опыт обоих рождал союз людей, сплоченных в радости и горе. У этих двоих была масса преимуществ. Любовь – как сознательный выбор. Зрелость – как привилегия и достоинство. Равенство лет – как залог душевного покоя и комфорта… Все это у них было, и они не имели право быть несчастливыми. Оставалось только каждому осознать право на счастье!

Денис секунду помедлил, а потом набрал телефон своего секретаря:

– У меня личная просьба – помогите найти Чердынцеву! Она не отвечает на мои звонки!

…За неделю до их возвращения в Москву на зеленые холмы упал дождь. Казалось, вся местность погрузилась в огромный аквариум – вода была везде. Ксения по-прежнему убегала на свои занятия – курсы, на которые она ходила, включали не только английский, но и литературу, историю. После обеда дочь рисовала – это новое увлечение поглотило ее, и Лиза уже стала опасаться, что музыка с живописью конкурировать не сможет. Натягивая ярко-желтые резиновые сапоги и такой же канареечный дождевик, дочь назидательно произносила:

– Ты никуда не ходи! Простудишься. Побудь дома – полистай книжку, телик посмотри – у них много каналов, там и фильмы твои любимые старые показывают, и музыку можно послушать.

Лиза махала рукой – ей самой ужасно хотелось погулять под дождем. Тепло одеться, взять зонт и бродить по дорожкам между низкими оградами. Воздух здешних мест был пропитан духом стародавних времен – огромный замок, низенькие дома местных жителей, крытые дранкой или старой черепицей хозяйственные постройки. Казалось, что внешне все выглядит так же, как во времена рыцарей, прекрасных дам и коварных шерифов. Но Лиза уже знала, что это обман – только фасады сохраняют прежний облик, а внутри каждого из домов кипит современная жизнь.

Это несоответствие создавало ощущение необыкновенного уюта – глубокая старина оказывалась комфортной. Прелести добавляли сады. Они не были такими правильными и тщательными, как в соседней Англии, в них было больше вольного духа – тут тебе и мох, завсегдатай лесных чащ, и незабвенный вереск, а рядом редкие сорта роз и лилий. Сады здесь были низкорослыми – войлочные вишни, маленькие яблоньки, сливы, похожие на кусты. Все это придавало пейзажу какую-то киношность и игрушечность. Но тут взор падал на холмы, на берег моря, на огромный замок, и становилось понятно, что жизнь здесь всегда была настоящая, суровая, далекая от сусальной романтики. Лизе нравилось здесь, хотя и домой уже тянуло. Так всегда бывает в поездках – первую половину времени, мысленно попрощавшись с домом, забываешь о нем и о делах, которые там оставил. Собственно, в этом и состоит лечебная суть путешествий. Но как только время переваливает за середину, начинаешь и сожалеть о скором отъезде, и томиться от нетерпения увидеть дом. Это душевное противоречие заставляет иначе посмотреть на то, с чем ты расстался. Так произошло и с Лизой. Насладясь покоем этих мест, вкусив долгожданную праздность, она вдруг стала вспоминать то, о чем когда-то запретила себе думать. О последних событиях своей жизни – о встрече с Денисом, о неожиданном повороте в их отношениях, о собственной смелости.

Здесь, далеко от дома, Лиза позволила себе скучать о нем – о человеке не очень знакомом, но ставшем близким. Это в Москве она «замкнула» для него собственное пространство. Замкнула из страха, что влюбится и опять придется делать выбор между собственной жизнью и жизнью с ним. Здесь она пожалела о своем решении и устыдилась своего поступка. Она посмотрела на события глазами другого человека. И она, зрелая женщина, на секунду устрашилась содеянного. Она не испугалась будущих трудностей – она уже почти ничего не боялась. Она испугалась того, что скрыла, лишив другого человека радости ожидания и радости обретения. Она лишила его, быть может, самого главного. Лиза, которая уехала в отпуск, чтобы от всего отдохнуть, вдруг ужаснулась своей ошибке – их было двое, тех, с кем она поступила жестоко. И они оба должны были знать друг о друге.

Глядя на мокрую зелень этих прекрасных мест, она затосковала, как тоскуют о потерянном времени, как тоскуют о несостоявшейся встрече, как тоскуют о том, что должно было случиться, но не произошло. Лиза стояла, сложив руки на животе, и убеждала себя, что эта ее печаль не может быть безнадежной. Что все в ее руках – достаточно набрать его номер телефона.

Потом она оделась, взяла зонт и вышла на улицу. В лицо ударил сильный ветер, а затем ее подхватил мягкий морской вихрь и, легонько подталкивая в спину, повел в сторону паба «Старая такса». «Даже ветер и тот знает о моем обжорстве», – подумала Лиза и легко зашагала по знакомой дороге.

В «Старой таксе» было много людей, но хозяйка, завидев Лизу, кивком указала на незанятый столик в углу. Этот жест означал, что в этот день, когда здесь многие спрятались от непогоды, ее ждали. Лиза благодарно улыбнулась и, сняв плащ, устроилась на широкой скамье спиной к залу и лицом к окну. Она пила сок и с аппетитом жевала свое любимое и не очень полезное блюдо. Поддевая вилкой кусочки жирного теста, она поглядывала в окно на узкую мощеную тропинку, на покосившийся старый амбар, на белые брызги волн, взлетавшие над косой. Нет ничего лучше, чем пережидать непогоду в теплом уютном месте и наблюдать за происходящим. Лиза еще раз удивилась красоте и пустынности этих мест. «Зеленые холмы, бушующее море и одиночество природы – ни единого человека вокруг. Только какой-то заблудившийся прохожий…» Лиза кинула взгляд на одинокую фигуру, появившуюся из-за поворота. Высокая, прямая, она двигалась, быстро преодолевая сопротивление нешуточного ветра. Светлый развевающийся плащ и шляпа, надвинутая на лоб, делали фигуру немного смешной, похожей на неудачно приземлившегося воздушного змея. «Забавный…» – подумала Лиза, воткнув вилку в подрумяненный кусочек ветчины, и приготовилась отправить его в рот. В это время одинокий прохожий поднял голову, придерживая рукой улетающую от ветра шляпу. Лиза ойкнула и уронила кусочек пудинга на блузку.

* * *

Постельное белье пахло воском и источало слабый медовый аромат. Они лежали лицом к лицу, между ними был Лизин большой живот, облаченный в нежную батистовую сорочку.

– И все-таки как ты меня нашел? Здесь, на краю земли?

– Ну как? – Денис осторожно дотронулся до ее плеча. – Я помнил, что ты сказала, когда рассматривала фотографии моего замка, того самого, на Луаре, что больше всего хочешь поехать в Шотландию. И именно с дочкой. Вот я и навел справки… Сама понимаешь…

– Ты выследил меня?

– Ну да…

– И все-все про меня узнал?

– Почти… Я подумал, что ты можешь уехать сюда.

– С ума сойти, я только сегодня о тебе думала. Нет, не только сегодня и вчера тоже, и позавчера. – Лиза помолчала. – Теперь мне кажется, что я о тебе думала все время… А ты вспомнил мои слова и подумал, что я уехала…

– Лиза, я все вру. Ничего я такого не подумал. И про замок я ничего не помнил… Я просто тебя искал.

Content

Наталия Миронина
Третий брак бедной Лизы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Эпилог