Наталия Миронина

Новая хозяйка собаки Баскервилей

© Миронина Н., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Часть I

Глава 1

С верхней палубы раздался женский смех. Так смеются женщины, когда уверены в своей красоте, точно знают, что нравятся, и когда будущее представляется гладким и блестящим, как эта вода за кормой. Катя вздохнула – в свои тридцать лет у нее так смеяться не получалось.

Яхта двигалась плавно, легко. Ее ход был настолько убаюкивающим, что Катя закрыла глаза и погрузилась в приятную легкую дремоту. Так поутру мы нежимся, продлевая беззаботность выходного дня. Глубокий сон с его целебным и не имеющим вкуса забытьем остался далеко позади в ночи, на смену ему пришла легкая истома – граница сна и бодрствования. Катя лениво пошевелила рукой, вытянулась в струнку под легким одеялом… Ноги ее при этом наткнулись на что-то теплое, которое тут же забурчало, завздыхало и придавило Катину ногу. Катя с упрямой досадой попыталась спихнуть «препятствие» с кровати, но потерпела неудачу.

– Господи, да кто тебя приучил спать в постели! – проворчала Катя. В этот момент раздался смех, словно кто-то подслушивал их. Смех опять был женским, только уже резким, немного нагловатым… Катя подтянула колени к груди, открыла глаза и прислушалась к остальным звукам – механизмы машинного отделения гудели тихо, словно переговаривались между собой неведомые существа, где-то стучал мяч, все тот же смех, теперь уже более тихий и от того более неприличный, теперь доносился прямо из иллюминатора. Над всем этим главенствовал один звук, постоянный и ритмичный, – звук прибоя, шум волны, которую рассекает нос яхты. «Надо вставать! Этот сейчас будет проситься на берег», – уговаривала себя Катя, рассматривая свою роскошную каюту и вспоминая, как очутилась в этом сказочном месте…

В тот день ее ждали двое. Лица у них были строгие, жесткие и равнодушные. Катя постаралась настроиться на доверительный тон.

– Послушайте, – начала она, – мне нужно немного времени. Я ведь никогда ничего не нарушала.

– Это вам так кажется, вот еще один документ. – Молодой щеголеватый пристав подал ей листочек.

Она попыталась прочесть, но ничего не поняла.

– Можно я оставлю его себе? Я должна все как следует обдумать.

– Думать раньше надо было. И платить вовремя надо. И отчетные документы вовремя предоставлять.

– Я знаю, но я за всех – и за продавца, и за кладовщика, и за экспедитора, и за бухгалтера… У меня просто не хватило времени, а потом… потом все так закрутилось…

– У вас форма собственности какая? Индивидуальный предприниматель. Вы отвечаете всем своим имуществом. Если бы у вас было ООО, общество с ограниченной ответственностью, тогда другое дело.

– Я все знаю…

– Знать мало! – Пристав повысил голос, и в его тоне появилось хамоватое превосходство. – Надо еще и выполнять требуемое. Мы закрываем ваш магазин.

– Послушайте, но ведь так нельзя! У меня же не дрова, у меня… – Катя внезапно запнулась. Она поняла, что разжалобить этих людей невозможно.

– Так, секунду. Мы сейчас вернемся. – Женщина в форме, которая до этого молчала, потянула напарника на улицу.

Судебных приставов было двое. Полноватая дама с короткой «баклажановой» стрижкой, одетая в тугой форменный китель, и молодой высокий франт от фискальных инстанций. Они только что закончили осматривать объект.

– Чего это вы меня на улицу вывели? Собственно, говорить не о чем, составляем, описываем… Одним словом, оформляем. – Молодой пристав достал дорогую ручку.

Она не ответила. Только внимательно разглядывала витрину. Возвращаться в магазин ей не хотелось. Взгляд женщины, к которой они сегодня пожаловали, не давал ей покоя. В этом взгляде не было мольбы, не было заискивания, не было даже невольного почтения, которое обычно вызывала их форма. Во взгляде этой женщины сквозила тоска. И эта тоска не давала покоя приставу.

– Что ты такой прыткий, Кузнецов?! Ты на пожаре? Что ты торопишься?! Посмотри, тут есть где кофе выпить?

– А что медлить? Мы для чего сюда пришли? Вы же знаете, Ирина Александровна, вопрос решенный, все документы готовы… И потом, нас и тут могут кофе угостить… – Молодой пристав как-то особенно неприятно ухмыльнулся.

Ирина Александровна не ответила. «Уже почти сволочь. Или скоро станет сволочью. Противный, сил нет!» – подумала она и демонстративно повернулась к нему спиной. Что там говорить, она сама часто действовала четко по инструкции, не задумываясь над тем, что оставит после себя в домах и офисах тех, кому не повезло. Но сегодня…

– Значит, так, возвращаемся к себе. Ничего мы тут сегодня делать не будем.

– Как так?!

– Так. Считай, что я приказываю…

– Ну…

– Без «ну». И перестань поливаться дорогой парфюмерией. Не та у тебя работа…

Молодой пристав надул губы. Эта тетка его раздражала. Если такая жалостливая, нечего было идти на такую работу.

Женщина-пристав быстрым шагом пошла к машине. Устроившись на пассажирском сиденье, она прикрыла глаза. «Действительно, ну куда она это свое хозяйство денет? Видно же, что человек из последних сил тащит груз на себе. И любит их, этих своих…» – мысль задохнулась под действием удушающего аромата – это молодой пристав сел за руль.

– Куда?

– В контору. Я придумаю, что можно здесь сделать. Хоть бы несколько месяцев ей дать. – Ирина Александровна посмотрела на напарника и добавила: – И только попробуй влезть в это дело. Башку оторву.

Катя сквозь стекло витрины видела, как приставы сели в машину и уехали. «Господи, неужели пронесло?! Надо сейчас же сесть за документы – когда и где я так просчиталась?! А где деньги взять, чтобы сразу и штраф оплатить, и долг? Нет, занимать нельзя. Придется из отложенных взять…» Катя машинально приводила в порядок прилавок. Тренькнул входной колокольчик, и в магазин вошла дородная дама.

– Господи, Катюша, да на вас лица нет! Что это с вами?

– Не спрашивайте, чуть было магазин не закрыли, но я сама виновата, я так все запустила…

Дама, зажав под мышкой смешную собачонку, еще раз внимательно оглядела Катю и произнесла:

– Вам необходимо отдохнуть. Я понимаю, что оставить все свое хозяйство, – дама рукой обвела помещение магазина, – очень трудно! Но подумайте, если вы не отдохнете, очень скоро сил работать у вас не останется! Я понимаю, что значит свое дело! Помнится, мужа забывала покормить, сама могла сутками не есть. Особенно трудно было в первые два года, когда на ноги вставали. Но… – тут дама переложила собачонку размером с бифштекс из одной руки в другую, – но теперь я понимаю, что надо было жить иначе. Надо было думать о здоровье, о нервах. Наконец, о муже.

Катя в ответ молчала. Она не умела реагировать на откровения малознакомых людей. А эта дама, приятная, хорошо одетая, появилась здесь всего лишь три месяца назад. Зашла купить какую-то безделицу, да и разговорилась. С тех пор не проходит и недели, чтобы она не зашла к Кате. Сегодня дама явно не спешила и разговор вела серьезно, почти требовательно:

– Одним словом, я вас внесу в список гостей. Там люди будут деловые, не особо охочие до шумных развлечений, да и сама поездка – не отдых. Она ознакомительная, для инвесторов, банкиров и благодетелей, которые не прочь и сами заработать в серьезном деле. Но представьте – комфортабельная яхта, большая, просторная. Это вам не теплоход у Речного вокзала, это уже мировые стандарты предметов класса люкс. Река красивая, особенно в это время года. Остановки, прогулки, отлично кормят. Вы просто несколько дней побудете на воздухе, на воде и оторветесь от этой вашей рутины. Я же понимаю, куда-то улететь в вашей ситуации нереально, а дома вы не высидите – на третий день примчитесь на работу. С яхты вы никуда не денетесь. Будете спать, есть, сидеть с книжкой в шезлонге, не понимая, что читаете, и дышать свежим воздухом. Поверьте, вернетесь другим человеком!

– Что вы! У меня столько сейчас проблем! Вы представляете, приставы! Дома…

– Приставы подождут – они тоже люди. Только иногда притворяются зверями. Дома что-нибудь соврете. Иногда это просто необходимо. Для оздоровления климата…

– Мне неудобно. Я же понимаю, что это не так просто… – Кате вдруг ужасно захотелось все бросить и прямо сейчас перенестись на эту волшебную яхту, чтобы хоть на мгновение забыть о своих заботах.

– Мне это ничего не стоит. Именно моя компания организует этот круиз. И яхта – моя. Так что мой гость – это святое. Соглашайтесь! Глядя на вас, я вспоминаю себя в самые тяжелые свои годы.

– Скажите, можно я заплачу? Мне тяжело будет отдыхать, сознавая…

– Что я вас облагодетельствовала, так? – Дама улыбнулась.

– Примерно…

– Да, захочешь быть великодушной, доброй и щедрой, так не дадут! Удивительно человек устроен. Хорошо, если угодно… Вы можете меня отблагодарить. Можно вам поручить мою собаку? Я уезжаю почти в одно время с вами, но на целых три месяца, может, чуть дольше. Но вы будете на яхте, а у меня масса деловых встреч, лететь далеко.

Катя рассмеялась:

– Господи, да я с радостью! Это же просто игрушка! – Она протянула руку и погладила комок шелковых ниток с глазками. Комок неубедительно тявкнул, а дама возразила:

– Нет, нет, Дюша поедет со мной. У меня еще одна есть, она побольше. И характер у нее сложный. И не очень она меня слушается.

– У меня есть опыт, – улыбнулась Катя.

– Будем надеяться, вы подружитесь. Только у меня к вам и пожелание, и просьба, и совет – не надевайте на собаку намордник. Во-первых, она хоть и глупая, но не злая. Во-вторых, двадцать четыре часа в наморднике ни один пес не выдержит. А в-третьих, бесполезно. Бесполезно надевать намордник, поскольку все равно он его стащит с себя. Мы это уже все пробовали. Катя, вы можете отказаться, я собаку пристрою куда-нибудь…

– Что вы, что вы! Никаких разговоров быть не может! Когда вам будет удобно, тогда и привозите, места хватит, а животных я люблю. Как вы сами могли заметить!

«Яхта! Круиз! Бассейн на палубе!» – все это Катя повторяла, пока ехала к маме – уговаривать ее посидеть с сыном Ваней. Конечно, у Кати был муж, но… Вариант с мамой был вернее.

– Хорошо. Только десять дней, не больше! И только потому, что мне тебя жаль! С таким мужем!!! Не муж, а кенар!

– Мама! – почти взвыла Катя. – Не порть мне удовольствие! Я сама все знаю про мужа… Ваню я тебе привезу за день до отъезда! – Катя выскочила из родительской квартиры, хлопнув дверью, и почти скатилась по перилам. Жизнь, такая запутанная, сложная, безденежная, вдруг предстала совсем иной – сказочной и беззаботной.

Чемодан Катя собирала всю неделю. Каждый вечер, придя с работы и стараясь не обращать внимания на надутого мужа, она примеряла платья, брюки, летящие юбки и босоножки. Кате хотелось, раз уж выпала такая возможность, побыть на этой яхте в образе элегантной барышни.

– Так, ну это, конечно, никуда не годится! Все старое… Уже сто лет назад вышедшее из моды! Получается, что из одежды у меня только джинсы! – восклицала она перед зеркалом. И вправду, ее гардероб хранил отпечаток былой роскоши, отпечаток тех времен, когда Катя очень неплохо зарабатывала и могла себе позволить дорогую одежду. Но те времена сменились тяжелым безденежьем, а потому срочно надо было купить хоть пару платьев, босоножки и… шляпу. Шляпа почему-то стала идеей фикс.

– Мам, займи денег… Много… – Катя опять стояла на пороге родительского дома.

– Зачем тебе деньги? – Деликатностью мама не отличалась. Особенно, когда речь шла о финансах.

– Мне надо… – Катя запнулась, поскольку знала, что мама терпеть не может пустые траты денег. А одежда как раз входила в это число.

– Тебе надо что-нибудь приличное, – мама окинула взглядом фигуру дочери, – ты совсем перестала следить за собой. Понимаю, с деньгами сейчас сложно, да и муж…

– Кенар, – услужливо и подобострастно подсказала Катя.

– Будет тебе, – мама уловила иронию, – вот, возьми, это я за лекции получила.

Катя, борясь с неловкостью, раскрыла конверт:

– Ты что! Мне и половины хватит!

– Бери все! Купи все, что хочешь! При условии, что тебе это нужно, – мама осталась себе верна. – Купи наконец платье! Нормальное! Женственное! Купи брюки, такие цветные, веселенькие! У нас многие студентки в таких ходят! Купи одежду для женщин, а не для запутавшихся в жизни тинейджеров!

– Спасибо, – Катя чмокнула маму в щеку, – ты меня просто балуешь!

– Ничего подобного. Это расчет – трезвый экономический расчет!

– В смысле? – Катя уставилась на маму.

– Расчет на то, что на своей этой яхте ты найдешь мужа. Другого. Нормального…

– Не кенара, да? – хмыкнула Катя и по привычке громко хлопнула дверью.

Очень плохо, когда много денег. Потому что тратишь их очень быстро – подводит обманчивое чувство внезапно раскрывшихся горизонтов.

– Мне вот это шифоновое платье, только следующий размер, – Катя указала на цветастое платье какой-то безумной длины. У него был простой фасон – чуть приталенное, с маленьким рукавом и глубоким декольте.

– Хорошо, – кивнула продавщица, но Катя ее остановила:

– К нему шляпку, сумочку и босоножки. Так, чтобы подходили.

– Конечно, – успокоила ее девушка, – шляпка здесь нужна широкополая и лучше однотонная. Например, темно-синяя. Здесь же присутствует синий цвет.

– Может, еще что-нибудь посмотреть…

Выпалив это, Катя испугалась, магазин, в который она пришла, был не из дешевых.

– Вот, пожалуйста, – девушка подала в примерочную все, что просила Катя. – И еще я вам принесла брюки из последней коллекции. Это сейчас просто писк моды.

Катя бросилась примерять вещи.

Когда в зеркале появилась хрупкая незнакомка в шифоне и в шляпке, а потом, встав на каблуки, эта девушка стала выше и тоньше, а в ее руках вдруг оказалась маленькая сумочка, похожая на сложенные крылышки бабочки, тогда Катя шмыгнула носом и, понимая, что в таком виде она никогда никуда не пойдет, твердым голосом заявила:

– Я все это покупаю. И брюки тоже.

В такси она поглаживала шляпную картонку и думала, что есть платья, которые шьют только для того, чтобы они висели в шкафу. Их главное предназначение – быть!

Через неделю Катя ступила на палубу огромной и, как и положено, белоснежной яхты… Ее сопровождал огромный дог, в родословную которого вторглись шотландские овчарки. Помесь получилась забавная – высокие ноги, огромная голова с квадратной мордой и лохматые уши, беспородно лежавшие на вислых щеках. «Она страшна, как признания неверного мужа. Природа, наверное, была пьяна!» – подумала тогда Катя, но виду не подала. В конце концов, прогулка на роскошной яхте, пусть даже в компании этого избалованного монстра, не то событие, которое случается каждый день.

Давно замечено, что люди, создающие шедевры, в большей степени могут их оценить, чем те, для кого эти шедевры делают. Это соображение не всегда касается предметов искусства, но, как правило, верно в отношении средств технического прогресса. Именно конструктор точно знает степень совершенства того или иного узла. Владелец или тот, кому вдруг посчастливилось воспользоваться плодами чужой смелой мысли и виртуозного ремесла, оценивает предмет всего лишь с точки зрения удобства и эксклюзивности.

Увидев у причала яхту, Катя не могла не удивиться той простоте, даже обыденности, с которой ее знакомая произнесла: «Это моя яхта. Она очень комфортабельная». Катя о современных яхтах знала очень немного и видела их только на фотографиях в журналах. По ее детским воспоминаниям яхты должны были быть похожи либо на маленькие катерки, которые толпились на заливах в Строгино, либо на большие широкие «розвальни», стоящие в очереди у речных вокзалов. Увидев нечто стрелообразное, с четырьмя узкими палубами, острым носом и удлиненной кормой, Катя восхищенно выдохнула: «Это должно не плавать, а летать!» Действительно, яхта отдаленно напоминала истребитель с прижатыми к бокам крыльями.

У трапа Катю встретил человек в форме, который прежде всего взял у нее поводок.

– С Гектором мы знакомы, – опасливо произнес он и на всякий случай натянул поводок. В другую руку взял багаж и собрался было проводить Катю в каюту. Но у собаки внутри что-то щелкнуло, и Гектор застыл на месте.

– Понятно, – Катя забрала поводок. – Вы отнесите мои вещи, а… мы позже придем.

Инспекцию каюты Гектор провел очень быстро – запахи, видать, были знакомыми. За несколько минут в центр огромного ковра пес стащил с диванов и кресел маленькие думочки, потом в эту кучу из приоткрытой ванной Гектор притащил большое банное полотенце и, немного потоптавшись, улегся сверху.

– Молодец. Только тебя никто не просил это делать. – Катя показала кулак собаке. Но та только прикрыла глаза, изобразив изнеможение. «Черт с тобой. Спи. А я сейчас…» – она сделала шаг в сторону двери, и тут под коленки ей ткнулась слюнявая морда. Катя от неожиданности присела. – Послушай, Гектор, ты должен побыть в каюте. Нельзя все время ходить за мной по пятам. Здесь, кроме нас с тобой, еще есть люди. И они могут бояться таких больших собак.

Кате самой был противен этот ее заискивающий, уговаривающий тон. Собака, которую она знала только полдня, уже заслуживала пинка под зад и наказания в виде строгого ошейника. Первые два часа все бесчинства огромного пса Катя относила за счет расстроенных чувств. «Хозяйка уехала, бросила на руки незнакомой тетке. Понятно, что животные все чувствуют. Вот он и…» – размышляла Катя и горестно гладила изуродованную ручку своей новой сумки.

Разлучившись с хозяйкой и войдя в незнакомую квартиру, Гектор немного потоптался на одном месте, а потом устроился на границе прихожей и чулана, который Катя превратила в гардеробную. Собака перегородила своим огромным нескладным телом проход, а голову засунула в темный чулан.

– Мам, а она все время будет здесь спать? – Сын Иван нерешительно выглянул из-за своей двери.

– Нет, мы завтра уезжаем. Вернее, уезжаю я, а этот – со мной.

Иван улыбнулся и исчез.

Гектор пролежал почти два часа, в течение которых Катя воздавала хвалу всевышнему. Наступил покой, и можно было не опасаться собачьих выходок. И то сказать – вот вам пес, чин-чинарем, спокойно спит.

– Ладно, иди сюда, бедолага, дам тебе вкусненького. – Катя достала тонкую желатиновую косточку.

Гектор на секунду замер, потом стал собирать свое тело. Выглядело это достаточно комично – сначала поднимались высокие задние ноги, потом почему-то по очереди передние. Делалось это все очень медленно, словно собака спала на ходу. Голова Гектора все время клонилась к полу. Казалось, что она была очень тяжелой.

– Какой ты неловкий, какой долговязый! И лапы у тебя врастопырку, как у щенка. А ты уже взрослый! – Катя гладила мохнатые уши и лысые брыли и умилялась. Не такой уж он противный. Ну, скажем так, просто не красавец.

От полноты чувств Катя скормила весь пакетик. И все это время она принюхивалась к псу – от переутомления или еще отчего, но Катя могла побожиться, что от собаки пахло духами «Estee Lauder». «Хороший, конечно, у них запах. Правда, немного псиной отдает», – подумала Катя, и тут ее обожгла догадка – флакончик этих духов мог находиться только в одном месте. В сумке. В дорогой новой сумке. А сумка стояла в чулане. И только что в чулане находилась голова Гектора. Два часа она там находилась! Катя бросилась в чулан и, включив свет, поняла причину примерного поведения собаки – грызть кожаную ручку сумки и шуметь было бы весьма затруднительно.

– Ах ты, зараза, я не посмотрю, что ты чужой. – Катя кинулась к Гектору. Но того и след простыл. Она обежала всю их небольшую квартиру, но ни единого собачьего следа не нашла. Постояв в задумчивости несколько минут, Катя приняла решение проверить все шкафы. Каково было ее удивление, когда собаку она обнаружила на кухне под раковиной. Огромный мосластый Гектор сложился, словно детский металлический конструктор. Наверное, именно в этот момент Катя осознала опрометчивость своих обещаний. «Все-таки за себя ручаться нельзя. Зря я ей сказала, что все будет в порядке. Не исключено, что я его утоплю», – подумала она и услышала, как Гектор вылезает из-под раковины и расправляет свои нескладные члены.

– Ладно, так уж и быть, возьму тебя на экскурсию. – Катя еще раз окинула взглядом роскошную каюту, прицепила к ошейнику поводок, и они отправились знакомиться с яхтой.

Катя прошла по длинному коридору и вышла к бассейну. Ее разместили на четвертой, самой верхней палубе. Кроме нескольких кают и бассейна, здесь еще располагался спортивный зал с сауной и небольшой бар. На носу была гостиная, огромная раздвижная стеклянная дверь которой позволяла обозревать горизонт. Катя обошла все и на лифте спустилась на следующую палубу. Там был огромный ресторан с панорамным окном, библиотека, каюты и множество служебных помещений. В отличие от верхней палубы, где царили тишина и покой, здесь чувствовалась суета. Катя заглянула в ресторан – столы с дорогой посудой, хрусталем и сверкающими столовыми приборами смутили ее: «Ну, Гектор, сюда только в вечерних платьях, а у меня оно одно! Будем с тобой золушками». Катя это только подумала, но пес, видать, все понял и что-то сочувственно пробурчал.

– Вы хотели отобедать? Может, Гектору что-то дать? Воды налить? – бесшумно появился официант.

– Нет, спасибо, я чуть позже, – отказалась Катя и спросила: – Вы видели уже эту собаку?

– Да, конечно. – Официант сдержанно улыбнулся.

«Понятно, они знакомы, – не без ехидства подумала Катя, – иначе чего улыбаться, словно у тебя полный рот сухой лимонной кислоты. Скажи, Гектор, сколько народу тебя терпеть не может?» Катя на всякий случай поудобней взяла поводок и пошла дальше мимо накрытых небольших столов с напитками, легкими закусками и десертами. «Если же захочу есть – там и перекушу!» – подумала она и подошла к лифту. Рядом с лифтом было огромное зеркало, и Катя вдруг внимательно посмотрела на себя. Милая молодая женщина с красивыми глазами и с огромной уродливой собакой странной породы и масти. «Да, с тобой о личной жизни можно забыть!» Катя потрогала собачье ухо, а Гектор неожиданно признательно лизнул ей руку.

Мягкое движение лифта, и вот они оказались уже на второй палубе. Большую часть помещения здесь занимала кают-компания. Мягкие кресла, стулья, диваны – все было расставлено по зонам. Для тех, кто предпочитал одиночество, были выгорожены уютные уголки. Для больших компаний предназначались низкие угловые диваны и кресла-модули. На столах лежали газеты и журналы. «Сколько же здесь будет пассажиров!»: кают-компания была похожа на огромный зал. Чуть дальше, ближе к носу, между пассажирскими каютами и главной кают-компанией располагался маленький магазинчик, бар и офис администратора.

– Вы заблудились, вам помочь? – Женщина в морской форме вынырнула откуда-то из дверей.

– Нет, нет, я гуляю. Осматриваюсь.

– Пожалуйста. Мы рады вас видеть. И Гектора тоже.

Вторая часть предложения прозвучала неискренно.

– А ведь еще одна палуба есть?

– Да, внизу. Там находится еще один ресторан, а также каюты персонала. Вы можете туда попасть на лифте.

– Нет, спасибо, я пойду теперь погуляю по палубам.

– Конечно, тем более через несколько минут мы отчаливаем.

Катя поблагодарила администратора и вышла на яркое солнце. «Ну, вот, я отправляюсь в путешествие. Все так красиво и так роскошно… Я даже себе и представить не могла, что плавание может быть таким… Безумным». Катя погладила пса и почувствовала, что все заботы, все неприятные хлопоты, разочарования и вся та тяжесть, которую она в последнее время несла на своих плечах, все это куда-то отступает. И когда раздался гудок, а Гектор оглушительно гавкнул, когда прозвучала команда отдать швартовы, когда эта махина вдруг вздрогнула и неожиданно легко заскользила вдоль причала, Катя наконец поверила, что она все-таки покидает Москву.

Впервые всех своих попутчиков Катя увидела за ужином. Выбрав для ужина темно-синие брюки, белую футболку с морским принтом и короткий пиджак, купленные накануне отъезда, она привязала Гектора в каюте к устойчивому, прикрепленному винтами столу и отправилась в ресторан. Катя вошла в зал, где за круглыми столами, уставленными тонким фарфором, сидело совсем немного людей. Она сразу поняла, что гости разбиты по принципу «свои со своими», и немного смешалась. Она здесь никого не знала, ни с кем не успела познакомиться. Катя в нерешительности остановилась, и к ней тут же подошел помощник капитана:

– Екатерина Васильевна, прошу за наш стол, – и галантно предложил ей руку.

– С удовольствием. – Катя перевела дух. Меньше всего ей сейчас хотелось попасть в неловкую ситуацию. Скорее бы уже прошли эти первые дни, а потом участники поездки перезнакомятся и определятся с формой взаимоотношений. Впрочем, за столом, где главным неофициальным распорядителем был все тот же помощник капитана, беседа текла плавно, общий язык был найден быстро, и большую часть вечера Катя провела в радостном оживлении. «Как же мне повезло! И как хорошо, что я согласилась. Здесь, на яхте, совершенно не хочется ни о чем думать. Как будто эти широкие полосы воды, которые каймой окружают яхту, отделили вчерашние будни от сегодняшних праздных дней!» – думала Катя и улыбалась словам своих собеседников. Откинувшись на высокую спинку мягкого кресла, с бокалом вина в руке, она внимательно, словно в театре, разглядывала зал и людей. Гостей на яхте было не очень много. Вот за дальним столом сидит группа из трех мужчин. Еще утром Катя столкнулась с ними на палубе и тут же дала им прозвища – Толстый, Тонкий и Лысый. Все трое, судя по громким разговорам, были владельцами одной компании. Компания была небольшой, и результаты этой поездки могли поспособствовать качественному рывку. Катя это поняла по нескольким репликам, которыми обменялись мужчины. Одеты они были хорошо, но с явным перекосом по части мужской «ювелирки» – массивные кольца, цепочки на шее, огромные часы. «Первые большие деньги – вот они все на виду, – усмехнулась Катя и тут же себя одернула: – А я тогда себе сразу шубу купила. И две пары туфель. Самых дорогих. Тут же, как первую серьезную прибыль получила. Вместо того, чтобы отложить на «черный день», на закупки… Все у всех одинаково. И потом эти мужики вполне симпатичные. Сами со мной заговорили».

Действительно, они познакомились утром во время Катиной экскурсии по яхте.

– А вы как сюда попали? Наверное, от Артемова? – Толстый оказался очень любопытным, и это любопытство сдерживало только присутствие огромного Гектора. Как только Толстый начинал фразу, внутри собаки что-то булькало.

– Р-р-р-р… Уррр… бу-бу… – бормотала собака.

– Наверное, тоже по строительству? Конкуренты… – с подозрением нахмурился Тонкий.

– Р-р-р… – ответил Гектор.

– Морской коктейль – изумительный. – Лысый протянул Кате подносик с тарталетками. Он был явным чревоугодником.

– Аум, – издал звук пес, и тарталетка исчезла в его пасти.

– Мы, наверное, пойдем, извините. Еще обязательно побеседуем, – наконец вставила свое слово Катя.

Какое счастье, что эту картину не видел молодой симпатичный мужчина, одетый неброско, но с шиком. С первого же взгляда он производил впечатление очень воспитанного и интеллигентного человека. По его мягким, почти вкрадчивым манерам, можно было предположить, что за его спиной большой опыт дипломатической работы – каждый жест, каждое слово являло собой образчик хорошего тона и светскости. При этом мужчина имел абсолютно праздный вид. Он успел уже со всеми познакомиться, сказать каждому что-то приятное, посмеяться над собственной шуткой так заразительно, что все без исключения присоединились к нему. Вместе с тем в поведении этого гостя чувствовалась власть. Иногда казалось, что его доброжелательное и приятное обращение со всеми не что иное, как часть работы. «Большой начальник. Ну, наверное, президент какой-нибудь компании. Или вице-президент. Да, пожалуй, вице. В его поведении не так много чопорности и важности. Но вес чувствуется сразу. И цену себе знает. И одет… Вот одет он просто шикарно. И совершенно неприметно. Нет, он пожалуй, большой начальник. Чиновник», – подумала Катя, наблюдая за этим пассажиром. Обращаясь к Кате, этот импозантный мужчина заметил:

– Если бы я знал, что на борту судна будет собака, я бы послал вместо себя заместителя. Не очень люблю собак, даже, можно сказать, боюсь. Этот же экземпляр и вовсе имеет вид вурдалака. Или собаки Баскервилей. Но… как человек доброй воли, смирюсь с таким соседством. Кстати, если вас, – тут мужчина сделал паузу и выразительно кивнул на пса, – и его будет мучить качка, дайте знать. У меня отличное английское средство есть. Сами понимаете, англичане в этом толк знают – самые большие любители морских прогулок.

Катя всем видом показала, что обиделась на «вурдалака», а вслух поблагодарила за предложенную помощь. Она поняла, что этой фразой господин давал понять, что в случае необходимости она может на него рассчитывать. Еще тогда утром, на палубе, Катя обратила внимание, что мужчина часто уединяется для разговора по мобильному телефону, говорить он старался тихо, но по лицу было заметно, что разговоры эти для него важные. В какой-то момент Катя заметила растерянность на его лице, но это было лишь мгновение. «Этот человек из-за чего-то очень переживает. Его энергичность и веселость – это даже не маска, это форма. Привычка. Навык». Катя вдруг почувствовала себя этаким проницательным наблюдателем. И вообще, ступив на палубу этой роскошной яхты, она словно поменялась – нет, ей не захотелось играть в кого-то, ей, освободившейся от гнета забот, вспомнились простые развлечения – милая болтовня, наблюдения и праздность.

Последняя, и самая большая, группа пассажиров опоздала. Всего на несколько минут, но капитан все равно нервничал – яхте нужно было миновать шлюзы до определенного часа. Наконец на причале появился микроавтобус. Из него с шумом выгрузилась группа из пяти мужчин и пяти женщин. На палубу они поднялись быстро и шумно. Мужчины все еще что-то обсуждали, женщины в дорогих деловых костюмах, на высоких шпильках и с ноутбуками в портфелях все больше помалкивали. Из разговоров, которые не прекращались на палубе, стало ясно, что для этой группы поездка – мероприятие давно запланированное, давно подготовленное, а сами участники давно знакомы, но работают в разных местах. Потолкавшись на палубе, группа быстро разошлась по своим каютам. Дамы последовали за боссами. «Секретарши вышколены», – подумала Катя.

– Эскорт-услуги. Дорогие. Очень дорогие. – Тонкий бесшумно возник за Катиной спиной.

– Вы думаете? – не удержалась та. Внешне молодые женщины выглядели очень убедительно в роли секретарей-помощников.

– Ой, голубушка, вас так легко обмануть, – хмыкнул Тонкий.

Катя посмотрела вслед последней из девушек. Та легко шла на высоченных шпильках, слегка покачивая бедрами в узкой синей юбке. Светлые волосы, стянутые на макушке темной резинкой, делали образ совсем безобидным. «Интересно, неужели Тонкий прав?» Катя почувствовала, что путешествие будет не скучным, а скорее забавным. Наблюдать за людьми оказалось весьма увлекательным занятием.

Яхта теперь превратилась в тот самый Ноев ковчег, который вместил в себя почти все разновидности человеческих натур, а также редкий собачий экземпляр. Катя, путешествующая в одиночестве, имела массу времени и возможностей для своих наблюдений. Облюбовав себе место на палубе, под большим зонтом, она исподтишка разглядывала попутчиков. Троица коллег – Толстый, Тонкий, Лысый – пребывала в возбужденном состоянии и вела бесконечные споры. Из доносившихся реплик Катя сделала вывод, что особого согласия меж ними нет, а на роль лидера претендует Тонкий. Его скептицизм, резкость и откровенная подозрительность не только не давали возможности спокойно обсудить необходимые вопросы, но и хоть немного расслабиться.

– Слушай, никто ничего сейчас не решает! Давай вернемся из поездки и тогда уже будем принимать решения! Ты раньше времени напрягаешь всех. Смотри, какая природа! Пойди выпей что-нибудь, закуси! – Лысый, с вечным пирожком в руке, одергивал скептика. В ответ тот только огрызался, призывая на помощь Толстого. Толстый был дипломатом. Он, не желая ссориться с Тонким, кивал в знак согласия, но речи произносил прямо противоположного смысла:

– Хорошая яхта! Вот, дай бог, все устроится как надо, куплю себе такую! А пока – буду наслаждаться!

В отличие от Тонкого, который старался держаться особняком и почти ни с кем не заговаривал, Толстый успел перезнакомиться почти со всеми. Особенно его заинтересовала группа «боссов» и «секретарш».

– Это хорошая идея. Секретарши. Кстати, мужики претендуют на все жилье. – Толстый выразительно посмотрел на Тонкого. – Пока ты наслаждаешься теориями заговора, эти парни скорешились с малым в дорогих штанах.

– С этим? – Тонкий внимательно посмотрел на того самого молодого мужчину, который при всем напускном благодушии производил впечатление хозяина ситуации. – Ну, это ничего не значит! Тендер и прочее…

– Я тебя умоляю, – протянул Толстый, – какой тендер?! Ты знаешь, кто это?! Ты думаешь, эти просто так выплясывают перед ним?! Парень известный, вопросы решает на раз-два. При известном подходе…

– Много берет? – Тонкий состроил мину циника.

– Понятия не имею. – Толстый на какое-то мгновение задумался. – Но мужик очень влиятельный. Даже странно, что он сам поехал. Обычно зама посылает своего. Правда, говорят, там, наверху, торопят… А насчет взяток – нет, не знаю, насколько жаден. Но, судя по часам и обуви… Надо подружиться с ним во что бы то ни стало…

Лысый пребывал в состоянии меланхолического обжорства. Поскольку на яхте можно было выпить и закусить у любого спасательного плотика – стюарды с подносами появлялись практически ниоткуда и выполняли любое желание, Лысый жевал все время. Даже внешний вид деликатесных закусок возбуждал аппетит, но Лысый поедал все с таким лицом, словно страдал булимией. «Какой смысл столько есть и не получать удовольствия?» – думала Катя, наблюдая за ним.

К ней эта троица отнеслась дружелюбно и, невзирая на рычание и ворчание Гектора, с первого же дня старалась развлечь беседой, принести прохладный сок или пригласить на прогулку вечером по палубе. Даже Тонкий, который все больше наставительно бурчал, в обществе Кати принимал вид вполне светский.

К господам в сопровождении секретарш Катя почти не присматривалась. Мужчины были на удивление похожи – немного лишнего веса, хорошие костюмы, неброская обувь ручной работы. Последнее обстоятельство Катя могла и не заметить, но Толстый обратил ее внимание и пояснил:

– Когда-то хотел в Лондоне заказать такие, но ужасно дорогие.

Катя подумала, что, видимо, все, включая «секретарш», у этих людей дорогое. А этот завидует. Так, немного. Но завистью здоровой, придающей ускорение. Гораздо больше Катю заинтересовали спутницы. «Неужели это все-таки не секретари?» – спрашивала она себя и тут же поражалась собственной наивности. Девушки были все как на подбор высокие, стройные, гибкие. Ухоженные тела, легкий загар, блестящие волосы, кожа, белоснежные зубы – во все это были вложены немалые деньги. Так помещают инвестиции в недвижимость, ожидая в будущем неплохую прибыль. Катя внимательно рассмотрела платья, туфли и украшения. Все было в меру дорогое, но ни на одном предмете не было и налета вульгарности. Тот, кто этих девушек готовил к круизу, знал толк в хорошем тоне.

Порок привлекает внимание, особенно если внешне скромен и добропорядочен. Явный диссонанс заставляет усомниться в очевидном и толкает на сложные умозаключения, которые, как очень скоро выясняется, по сути своей, просты. «Вряд ли это проститутки. В смысле, дорогие проститутки. Скорее, это как гейши в Японии. И красивы, и в светскости им не откажешь, и по-английски поговорят, и чайную церемонию проведут…» Катя старательно разглядывала девушек. Она пыталась найти хоть какие-то признаки нравственного падения. Но девушки были скромны, вежливы, ну, может, излишне громко смеялись иногда. Но, в конце концов, это же яхта, река, солнце – почему и не посмеяться.

Близость порока щекочет нервы, заставляя проявлять нескромное любопытство, и побуждает к непривычному анализу чужих поступков. «Вот эта, светленькая, с длинным хвостом. Какая она красивая – просто загляденье. Я – женщина, и то не могу глаз отвести – глаза и улыбка великолепны. И знает цену себе. Манеры, жесты! Такое впечатление, что этих девушек воспитывали в Институте благородных девиц. Вот как она попала сюда? Почему она имеет дело с этими мужиками? Как случилось, что они проводят время с этими явно женатыми мужчинами?» Катя уже слышала лживо бодрые телефонные отчеты: «Лен, здесь столько работы. Звонить не буду, некогда!»

«Почему эти девушки не пошли в театральное училище, в модели, на худой конец?! Впрочем, может, она и работала моделью, а потом что-то случилось…» – Катя, сгорая от любопытства, строила догадки. Только однажды она, бросив взгляд на сидевшую в стороне блондинку, поняла, когда и как эта тайная жизнь вдруг проступает в облике. Уединившаяся девушка была в тени большого навеса и думала, что ее никто не видит. Она смотрела на воду, и по ее осанке, посадке головы, положению плеч, по малоуловимой, но все-таки заметной гримасе можно было прочитать и усталость, и, что самое главное, брезгливость. «Это работа. Тяжелая. И они так и относятся к ней. Но можно было выбрать и другое занятие!» – несмотря на банальные выводы, которые Катя делала, интерес к мелочам чужой жизни не давал ей покоя. Истоки поступков, решений она пыталась найти в интонациях, жестах, взглядах. Катя не могла себя представить на месте этих девушек, а потому детали этих отношений будоражили ее воображение: «Мужчины вежливы, но снисходительны, покровительственно неторопливы – они знают, что эта красивая девушка все равно будет принадлежать им. Все оплачено».

…Сейчас, лежа в каюте, тихонько пиная ногой упрямого Гектора и прислушиваясь к неуместному в столь раннее утро женскому смеху, Катя отдавала должное проницательности, а может быть, и опыту Тонкого. С его выводами она согласилась уже на второй день, когда «боссы» поменялись «секретаршами». Вся эта группа взяла за привычку занимать пространство у бассейна, оттуда теперь частенько доносились женский смех, визг, мужской гогот. Катя там почти не появлялась. Только однажды, когда выяснилось, что собака сбежала с нижней палубы и, бесшумно пристроившись у шезлонга, сжевала тонкое парео одной из девушек. Катя по громким возгласам, испуганному визгу и смеху поняла, где надо искать собаку. Пришлось подниматься и извиняться. Несмотря на неловкость, как будто она заглянула в спальню, Катя с интересом оглядела присутствующих. Все девушки были почти обнаженными – лоскутки купальников почти ничего не скрывали, рядом с бассейном валялись красивые босоножки на высоченных каблуках, причем босоножки имели вид почти вечерний – сплошь золотые и серебряные ремешочки. Девушки расположились на мягких шезлонгах, листали журналы, курили и совершенно не принимали участия в мужских разговорах. Мужчины сидели за большим квадратным столом в плавках, разбирая какие-то документы. Они были так поглощены своим делом, что ни на спутниц, ни на Катю не обращали никакого внимания. Катя поймала Гектора, который уже плотоядно смотрел на перепончатые босоножки, и вернулась на свою палубу. «А какие у них духи! Просто убойные!» – подумала Катя. Порок имел дорогой и хороший запах.

Шум с верхней палубы обычно доносился после четырех часов – заканчивались утренние совещания, проходил обед с последующим тихим часом, и компания начинала веселиться. Оглушительные всплески воды, крики, смех…

Хорошо, что яхта была огромная и всем остальным, не желающим быть зрителями громких забав, находилось вдоволь места. Катя обычно с книжкой сидела на своей палубе и, раскрыв ее на одном и том же месте, наблюдала за пейзажем за бортом. Берег был лесной, почти необжитый, только когда вдруг местность становилась холмистой, появлялись селения с аккуратными домиками под разноцветными крышами.

– Так это мы из-за вас делаем остановки два раза в день? Чтобы собачка погуляла? – Толстый теперь, невзирая на спящего в тени зонта Гектора, часто присаживался рядом.

– Да, – кивнула Катя. – Но я так понимаю, что у этого важного господина тоже какие-то дела на берегу?

– А, да. Он с местным начальством встречается. Вы не подумайте, мне нравится, что есть возможность лишний раз на берег сойти. Я – человек сухопутный.

– Какие аккуратные здесь деревни, – как-то заметила Катя.

– Что вы хотите, недалеко от столицы. К сожалению, не везде так.

Потом они разговаривали о делах, впрочем, говорил в основном Толстый.

– Вот еще два дня, и мы прибудем на место. Там, конечно, предстоит поработать…

– А что вы там будете делать?

– Как? Вы не знаете, зачем все мы тут собрались?

– Ну как, знаю… Я знаю, что все должны осмотреть место, где уже начались работы по одному проекту. Я, правда, подробностей не знаю… Я случайно здесь. По знакомству… – Кате не очень хотелось посвящать постороннего в свои обстоятельства.

– А, понятно. Отдохнуть. – Толстый кивнул. – Все равно смотрите в оба. Не каждый день рождение нового моря увидишь.

– Как рождение?

– А так. Конечный пункт нашего плавания – так называемое Новое море. Оно появилось путем искусственного затопления огромного участка земли.

– Как затопления?

– Вы что же, никогда об этом ничего не слышали?

– Да нет, слышала. – Катя вспомнила вдруг дискуссии по этому поводу, которые велись несколько лет в газетах и на телевидении. Даже был организован комитет по спасению Зеленой Долины. Зеленая Долина – так называлось то место, где разливалось море.

– Вот туда-то мы и плывем. Там огромные возможности – нужен порт, нужна инфраструктура, жилье опять же.

– Так что же, там кто-то жил? Там был город, деревни?

– Нет, нет, слава богу, там никого не пришлось переселять. Места там были низкие, топкие, болотистые, и эти болота были такие обширные, что подумывали об осушении. Но опыт шатурских земель показал, что это не самое правильное решение. А тут подоспел проект моря. Посчитали, прикинули – получалось выгодно. И место такое, шлюзы недалеко – в общем, все складывается как надо.

– И большое море получилось? – Катя попыталась представить, как это выглядит. Река, по которой они плыли, была широкая, леса, обрамлявшие ее, из лиственных превратились в хвойные – сосны, ели. Высокие песчаные берега на солнце становились прямо медовыми.

– Говорят, огромное.

– Жалко.

– Что – жалко? – не понял Толстый.

– Жалко лес. С болотами всегда лес соседствует. Вот его и жалко.

– Да, вы правы. Лес жалко, тем более мне говорили, что при затоплении захватили больший кусок, чем предполагалось ранее. А там тоже леса.

Катя молча смотрела на уютный спокойный пейзаж. Даже не верилось, что еще день, и перед ними раскроется огромная водная гладь, не имеющая конца и края. Она поежилась.

– Вам понравится, – Толстый понял все по-своему, – это такой размах, что дух захватывает. Впечатление на всю жизнь. Я знаю, – он поправился, – мне рассказывали. Пойдемте в бар, а то что-то холодно стало.

– Мне надо пса в каюту отвести, – Катя кивнула на Гектора, который выставил свои длинные мохнатые лапы из-под шезлонга. Безмятежность спящего пса была обманчивой – глаза были приоткрыты и следили за каждым движением.

– Да, конечно, я вас провожу. – Толстый вежливо помог ей подняться, и они покинули палубу. Эта беседа весь вечер у нее не выходила из головы. Она теперь внимательно прислушивалась к разговорам и понимала то, что еще вчера казалось несущественным.

Есть лица, которые нравятся всем. Сразу. С первого взгляда. Есть лица, которые очень хочется рассматривать, настолько они гармоничны. Есть лица, которые красивы не столько чертами, сколько доброжелательностью и добротой. А есть лица, в которых есть это все. Сразу. И строгая правильность черт, и гармония, и удивительная мягкость во взгляде. Отдельно можно выделить мужественность волевого подбородка и удивительную синеву глаз. «Какая интересная внешность! И какие манеры! Все безукоризненно!» – восхищалась Катя, поднеся к лицу книгу и делая вид, что читает. На самом же деле она рассматривала того самого молодого мужчину, с которым все так явно хотели подружиться.

На второй день плавания Катя, как заправский стратег, произвела рекогносцировку местности и пришла к выводу, что соперниц у нее нет. Ну, кроме тех самых «секретарш», которые, безусловно, противники серьезные, но не на этой площадке. На этой площадке она королева и отныне должна вести себя соответственно. «В кои-то веки повезло. Ни одной свободной тетки. Либо – при должности, как та самая администратор, либо… Либо уже оплачены…» – приободрилась Катя. Надо отметить, что никогда до этого она не замышляла ничего подобного. Все ее романы, включая последний, приведший к браку, начинались с активности мужчин. Катя же на эту активность реагировала осторожно. Но сейчас шальной речной воздух, крики чаек и… шикарное платье со шляпой поменяли ее настроение. «Вот только собака, ну, совершенно здесь не к месту. Во-первых, Гектор слюнявый, во-вторых, бестолковый и навязчивый, а в третьих, этот самый мужчина, судя по всему, собак терпеть не может». Катя вздохнула и стала ждать удобного момента.

Момент представился. Информация о загадочном Новом море, на берегах которого почти все присутствующие собирались зарабатывать деньги, дала ей повод.

Вечером Катя надела длинную белую юбку с красивым шитьем и маленькую вышитую блузочку с открытыми плечами. «Вот, такая поселянка! Доверчивая и наивная». Катя оглядела себя и отправилась в ресторан. Гектор, несмотря на взбалмошный характер, был существом наблюдательным. Когда Катя открыла дверь, чтобы выйти из каюты, пес вдруг дрыгнулся, застонал и, распластав лапы, изобразил умирающего.

– Перестань, ты меня не проведешь. Я ухожу, а ты будешь сидеть в каюте, пока я не поужинаю. – Катя показала Гектору язык и вышла. Уже в последний момент она увидела, как собака приняла нормальное положение и положила огромную голову на лапу.

Катя сознательно опоздала на ужин. Ей хотелось, во-первых, войти и быть всеми замеченной, во-вторых, уже по опыту она знала, что, как только она войдет и остановится в замешательстве, кто-нибудь из мужчин вскочит и предложит ей место рядом. Быстрее всех в этом своеобразном состязании галантности успевал тот самый чиновник. Так, на обед опоздала одна из «секретарш», и он усадил ее рядом… За соседним столиком бесновался один из «боссов», тот самый, который пригласил эту «секретаршу». «Так-так, а надо было место рядом придержать, если хотел, чтобы твоя девушка, пусть и оплаченная, не сидела где-то в другом месте…» – злорадно тогда подумала Катя. Пара же – чиновник и «секретарша» – выглядела так, что зритель без особого труда мог себе представить продолжение этого обеда и его последствия. Девушка была ослепительно хороша, прекрасно себя держала, а чиновник был неотразим в своей галантности. «Хм, пожалуй, я что-то зарвалась. Вообразила себе невесть что! Он – влиятельный, красивый, богатый. Я – это я». Увиденное испортило Кате вечер, и она не пошла на палубу, не спустилась в бар и даже всплакнула, уткнувшись в подушку. Она вдруг все о себе «вспомнила» и решила, что совершенно не стоит изображать из себя соблазнительницу. Катя всхлипнула и приготовилась сладко зарыдать, как почувствовала запах псины. Лежащий доселе на ковре Гектор подошел к ней и тщательно лобызнул своим огромным языком.

– Ах ты… Пожалеть меня пришел? Да? – Катя на всякий случай отодвинулась – повторное облизывание было чревато принятием продолжительной душистой ванны. Она посмотрела на нелепую собаку и вдруг рассмеялась: в конце концов, несколько дней неожиданного отдыха – это ли не подарок судьбы? И зачем расстраиваться, когда можно просто пользоваться моментом и обстоятельствами? А что из этого получится? А, не важно… Может, что-нибудь и получится! Заснула Катя уже в хорошем настроении, а Гектор аккуратно устроился у нее в ногах.

Сейчас, войдя в ресторан, она специально замешкалась, остановившись рядом со столиком чиновника.

– Составите компанию? – Тот вскочил молниеносно, опережая Толстого и помощника капитана. Впрочем, до их столиков было достаточно далеко.

– Спасибо, с удовольствием. – Катя легко опустилась на предложенный стул.

– За вами поухаживать? Очень удачная рыба сегодня, просто как у мамы. – Мужчина произнес это так просто и без жеманства.

– Тогда рыбку. – Катя огляделась вокруг и удовлетворенно улыбнулась. Первая часть плана удалась.

Пассажиры в полумраке ресторана были увлечены ужином, и она могла с легкостью продолжить знакомство.

– А вы тоже? Вы тоже на море посмотреть? – через десять минут пустой болтовни обратилась Катя к соседу.

– Я – не посмотреть. Я – показать. Я вхожу в министерскую комиссию по реализации проекта «Новое море». В том числе занимаюсь привлечением частных инвестиций. Почему вы спрашиваете? Хотите построить порт?

Катя с возмущением подняла глаза и увидела, что мужчина улыбается.

– Нет, я частный предприниматель, только у меня другой профиль. А здесь я так, благодаря знакомству.

– Я думал, что вы собачья няня…

– Нет, – Катя на секунду замешкалась, – это моя собака, и мне очень не нравится, когда ее ругают.

– Ну извините, я не хотел обидеть это ваше чудовище. А вы, значит, предприниматель… Я разочарован… Профессию собачьих нянь я приравниваю к таким опасным и полным самопожертвования, как космонавт или пожарный. Ну, впрочем, предприниматель – тоже неплохо. А кто же этот ваш знакомый, благодаря которому вы здесь? – Мужчина многозначительным взглядом окинул зал.

– Во-первых, не знакомый, а знакомая…

– Только не говорите, что это одна из этих прелестных и опасных дам, которые в бикини проводят целый день у бассейна.

– Да нет же, – Катя вдруг смутилась, – знакомая сейчас где-то в Мексике, у нее там дела. Она меня уговорила поехать отдохнуть. И попросила за собакой присмотреть.

– Слава богу! Знакомая! А не знакомый! – шутливо воскликнул мужчина. – Я уж думал, что интуиция меня подводит. Вы производите впечатление очень положительной особы.

– Эти дамы – поначалу тоже, – Катя кивнула в сторону столика, где сидели сильно декольтированные «секретарши».

– Меня не проведешь, – мужчина скривил рот.

– Я смотрю, какого пассажира на этой яхте ни возьми – каждый сразу все понимает. Опыт, надо полагать… – съязвила Катя.

– И опыт тоже. Но опыт бывает разный. Бывает наработанный, а бывает – вследствие наблюдений. Позвольте вас уверить, мой опыт – из второго разряда.

– Мне, в общем-то, все равно, – Катя смутилась.

– Не думаю. Приличные женщины больше всего ревнуют мужчин к «неприличным» женщинам. И знаете, какие слова они обычно говорят?

– Какие?

– Ладно бы была порядочная женщина! А то ведь последняя шалава!

Катя рассмеялась – интонация сварливой жены была воспроизведена в точности.

– Вы любите запах дезинфицирующих средств, шум пылесосов и мельтешение перед глазами? – Мужчина по-прежнему был очень серьезен. Катя задумалась.

– Пожалуй, что нет.

– Вот и отлично. Я, знаете ли, тоже не люблю. Давление подскакивает. Мне, – Катин собеседник доверительно заглянул ей в глаза, – от мамы передалась куча болячек, как то: больные нервы, гипертония, мигрени и пищевые аллергии. Я себя стараюсь беречь.

– Это правильно, – кивнула Катя. Она не очень понимала, как реагировать на слова мужчины. Вроде все серьезно говорит, но шутка чувствуется. «Ну а как о собственных хворях мужчина может сказать?! Только шутя. Впрочем, мог бы и промолчать – я его впервые вижу, по сути!» Катя старательно мешала ложечкой десерт.

– Так я к чему? Давайте пообедаем вдвоем? Завтра мы должны остановиться в одном маленьком городке. Он очень милый. Мы немного погуляем, а потом пообедаем? – Мужчина спокойно посмотрел на Катю.

– И вы мне расскажете про море?

– Если захотите. Хотя я бы предпочел беседовать о чем-нибудь приятном. Соглашайтесь, тем более на яхте в этот день устраивают генеральную уборку, я ведь не зря вас спросил, любите ли вы жужжание пылесоса.

– Хорошо, пообедаем. Но собаку придется взять с собой. Я ее не оставлю. Во-первых, мало ли что учудит, а во-вторых, жалко. Пусть побегает. – Катя с удовольствием приняла приглашение. Ее внезапный план как-то сам по себе претворялся в жизнь. С момента замужества это был первый ее обед наедине с незнакомым мужчиной.

– Ну что ж. Собака так собака… Но только на поводке.

В отношениях мужчины и женщины есть волшебный период намеков. Они, эти намеки, во всем – в улыбке, жесте, повороте головы, неожиданно короткой юбке или запахе духов. Этот период похож на оттепель в середине февраля, когда вдыхаешь неожиданно помягчевший воздух и гадаешь: «Неужели весна?! Или только кажется…» А еще этот волшебный период похож на начало охоты. Противостояние добычи и охотника, здесь все зависит от выдержки, от нее же зависит, чем закончится этот поединок – превратится ли охота в шутку, которую хочется побыстрее забыть, или станет частью жизни.

«На завтрак я не пойду! Лучше еще немного поваляюсь в постели, и потом, надо все-таки привести себя в порядок и одеться так, чтобы не смешно выглядеть. Некоторые же наряды меняют…» Катя подняла повыше подушку и стала рассматривать открытый гардероб. Там на плечиках она развесила все свои нарядные платья и то самое, купленное на мамины деньги. «С другой стороны, особенно наряжаться не стоит – сразу подумает, ради него. И потом, мы же по городу еще гулять будем, а значит, каблуки отменяются, а раз каблуков нет, тогда и платье не наденешь. Вот черт!» Катя призадумалась, потом решительно вылезла из-под простыни и прямо в пижаме стала перед большим зеркалом.

Конечно, Катя была к себе несправедлива. Нет, ноги могли быть длиннее, а бедра уже. Запястье могли быть не такими широкими, а щиколотки – не такими массивными. Все это было так – природа наделила Катю фигурой совсем не идеальной, но та же самая природа со щедростью одарила ее прекрасной кожей, светлыми, почти пепельными волосами, серыми – не синими, не голубыми, а настоящими серыми – глазами. У Кати был высокий чистый лоб, ямочки на щеках. Когда она улыбалась, обнаруживалось такое обаяние, милое и мягкое женское очарование, совсем не напускное, а естественное, органичное, и, видя это, почти каждый мужчина уже не замечал приземистой фигуры или широких ладоней с крупными пальцами и квадратными ногтями. Он видел только глаза, улыбку, на которую невозможно было не ответить такой же широкой и искренней улыбкой. А еще Катя умела говорить. Это ведь только кажется, что говорить легко – достаточно употребить слова к месту. Нет, этого совсем не достаточно. Катя обладала редчайшим даром говорить просто, с ровными интонациями, но при этом в ее голосе обязательно присутствовали эмоции, искренние, относящиеся прямо к слушателю. Эта эмоциональная адресность неизменно подкупала, превращая Катиного собеседника если не в друга, то в искреннего доброжелателя. Мужчинам очень нравилась эта мягкость. Ум и находчивость они обнаруживали позже, удивляясь, что эти качества отнюдь их не раздражают. Катя не была агрессором, она оставляла довольно пространства для маневра всем тем, кто ее окружал, а это создавало комфортную обстановку, притягивающую очень многих. Вот и сейчас на яхте ее окружили вниманием мужчины, которым доставляло удовольствие опекать эту приятную, миловидную женщину. «Вроде бы и того… приударить можно – яхта и все такое… Да рука не поднимается. Уж больно… трогательная», – поделился с друзьями Толстый.

Катя уже битый час примеряла платья. Все ей не нравилось. «Кремовая розочка. Только на бисквит сажать!» – хмурилась она, глядя на себя в зеркало. Наконец она достала новое платье и успокоилась. «Вот, платье шикарное, но вполне по-отпускному, плечи уже немного загорели!» Она отступила на шаг, и вдруг яхту качнуло, дернуло, что-то заскрежетало, а по палубе забегали люди. Гектор, почему-то сегодня спящий в ванной комнате, зарычал. Катя бросилась к окну и увидела, что яхта швартуется к берегу. «Так, приплыли! – Она вдруг почувствовала, что сердце забилось. – Нет, сразу я не пойду, дождусь, пока все сойдут на берег. У всех на виду идти с собакой и в этом платье?.. Катя кинулась в ванную, быстро причесалась, потом стала собирать сумочку. С палубы доносились голоса – вот сошли на берег «боссы» и «секретарши», затем троица – Толстый, Тонкий, Лысый – пошла по причалу к набережной. Катя увидела, как Толстый все время оглядывался на яхту и трап. Катя поняла, что он ищет ее. Она наконец уложила все в сумочку, с трудом застегнула замок, бросила последний взгляд в зеркало и… И, скинув новое сногсшибательное платье, натянула на себя розовые легкие брючки и черную футболку, не глядя сунула ноги в черные балетки.

– Гектор, вставай. Гулять, мальчик мой.

Катя вышла из каюты, чувствуя неожиданную благодарность к собаке. «Вот, я просто иду гулять с псом. Как это делаю каждую остановку. И никто не заподозрит, что у меня свидание». Чувствуя, что краснеет под взглядом команды, собравшейся в полном составе на палубе, Катя пробежала по трапу и вышла на причал. «Господи, а его-то и нет!» Она внимательно огляделась. Действительно, на причале никого не было, только несколько человек из числа гуляющих. Катя увидела, что дорога в город идет вверх и старые каштаны, которые уже почти отцвели, образуют что-то вроде аллеи. «Вот я сейчас спокойно пойду туда, к каштанам, там похожу немного с собакой и вернусь на яхту». Она медленным шагом двинулась вперед, моля бога, чтобы ее никто из пассажиров не увидел. Почему-то сейчас Кате казалось, что это «свидание» и все могут догадаться о последствиях такого «обеда».

«Я совсем спятила – какие последствия?! Человек даже не пришел, а я уже о последствиях…» – промелькнуло у нее в голове.

– Катя, куда вы?! Я, как последний дурак, делаю вам знаки, кривляюсь, чтобы вы хоть как-то обратили на меня внимание, а вы идете себе и даже не замечаете меня! Заняты этим своим монстром.

– Это вы?! А где вы были?!

– Как – где?! Вот здесь и был! На причале. Только чуть дальше отошел, чтобы не смущать вас. Вдруг вы не хотите, чтобы нас видели вместе?

Катя вдруг покраснела. Она действительно этого не хотела, но по поведению Юрия поняла, что за этим мероприятием не последует никаких неприятных событий.

– Юра, я вас не видела. Я так растерялась, когда сошла не берег, и еще команда, там, на палубе…

– Да, я тоже обратил внимание, потому и спрятался за спинами аборигенов. – Юрий рассмеялся, потом помолчал и произнес: – Наконец вы назвали меня по имени. Я уж думал, вы его не расслышали.

– Расслышала, только мы как-то с вами урывками все больше… – Катя улыбнулась и произнесла с расстановкой: – Я знаю, что вас зовут Юрий!

– Ну и отлично! Пойдемте в город. Он – маленький, но очень приятный, и здесь есть потрясающе вкусное заведение. Называется «Графин».

– Вы знаете, я удовлетворюсь и шашлыком в уличной кафешке. – Катя покрепче ухватила Гектора за поводок.

– Что так?

– Боюсь, вот с этим сокровищем не пустят.

– Не бойтесь. Я употреблю все свое влияние, – Юрий весело посмотрел на нее.

Этот город повис вишней на большой изогнутой ветке реки. Дорога от причала до города была не широкой, не длинной, но очень тенистой. Каштаны, которые высадили здесь много лет назад, поднялись одинаково высокими, подтянутыми. Земля под ними сейчас была усыпана розово-сливочными цветками и напоминала разоренный кремовый торт.

– Смотрите, как будто кто-то потоптался на пирожном, – Юра указал на упавшие лепестки.

– Да, жалко, что они так быстро отцветают, – кивнула Катя.

Они шли не спеша, разглядывая окрестности. Гектор, измученный качкой на яхте, почувствовал свободу и не давал Кате и шага ступить. Он норовил положить ей лапы на плечи, пытался толкнуть боком.

– Господи, да отпустите вы его. Черт с ним, надеюсь, он меня не сожрет.

– И я надеюсь, – пробормотала Катя, отцепила поводок и подумала: «Слава богу, а то сложно выглядеть элегантно и непринужденно рядом с теленком». Гектор почувствовал, как ослабился поводок, и со всех лап бросился в близлежащие кусты. Раздался треск и хруст.

– В этом городе нет ни одной достопримечательности – вообще. Ни единой, – сказал Юрий и каким-то просветленным взглядом проводил исчезающую собаку. – Как вы думаете, пес дорогу назад найдет?

– Должна вас огорчить. Найдет. А что касается достопримечательностей – такого не может быть. Должен быть хотя бы один памятник Ленину. Если, конечно, его не снесли. Ну и память о каком-нибудь почетном гражданине. Если из классиков культуры и науки сюда кто-то заезжал.

– И памятника Ленину нет. Я сам удивился, когда впервые здесь побывал.

– А исторический центр? На таких реках города строятся издавна.

– Центр есть, но там нет ни одного памятника архитектуры. Ну, такого, чтобы с мемориальной доской.

– А год основания вы знаете?

– Поинтересовался – начало девятнадцатого века.

– А как же обязательный гостиный двор, благородное собрание или купеческий клуб? Наконец, земская больница?

– У них даже лабазы не сохранились. Сам проверял во время вынужденных прогулок по городу. Я ведь в такой поездке не первый раз. Многие хотят Новое море посмотреть и прикинуть свою выгоду.

– И что? Город полностью современный?

– А вот и нет. Сохранились только жилые дома. Все как один старые, еще начала девятнадцатого века. Совсем немного многоэтажек, но они стоят на отшибе и выделены в отдельный район. Вот мы сейчас будем идти по улицам, и вы сами все увидите. Ездить по улицам здесь глупо – улицы короткие и очень узкие.

– Интересно.

– Да, городок малюсенький и ужасно забавный. Как будто декорация на «Мосфильме».

Катя и Юрий дошли до городских ворот – белокаменное низкое строение с узкой калиткой и символическими створами, на которых был изображен невразумительный герб – и рыба, и лев, и колосья, переплетенные с лучами приплюснутого солнца. На гербе было еще одно изображение, которое привлекло внимание Кати.

– Вы видели? – она ухватила Юрия за рукав.

– Что?

– Там, на воротах, изображен кенгуру.

– Бог с вами. Это кролик.

– Какой кролик?

– Обычный. С ушами и лапами.

– Вы думаете?

– Да, я его разглядывал уже однажды.

– Вот, эти ворота – это разве не достопримечательность? – Катя указала на ворота.

– Новодел, – лаконично прокомментировал спутник, – для туристов, которых высадили на том самом причале, откуда мы с вами начали путь. Вы своего монстра на поводок берите. Мы входим в город, а здесь и старики, и дети, и беременные, простите, женщины. Они могут испугаться.

Войдя в город, Катя сразу поняла, о чем говорил Юрий. Город был свернут словно булочка «улитка» – маленькие домики, маленькие палисадники, маленькие дворики, церковь и та выглядела игрушечной, все это заворачивалось в улочки и заканчивалось маленькой площадью. Попавшему сюда казалось, что он великан, очутившийся в стране лилипутов.

– А здесь здорово! Я ожидала увидеть некоторую разруху, неаккуратность, а тут очень уютно! – воскликнула Катя. Ей понравились чистые улицы, аккуратные садики и скверы.

– Я вам объясню, почему здесь очень чисто. Понимаете, этот городок генетически не расположен к нищете. Здесь, видимо, всегда смотрели за порядком. Смотрите, даже ставни на домах свежевыкрашенные. У всех разом, заметим.

– Вы наблюдательны.

– Работа у меня такая. Быть чиновником – это не только бумаги с места на место перекладывать.

Услышав какой-то вызов в тоне Юрия, Катя улыбнулась:

– Я так никогда не думала и тем более не говорила.

Прогулка по городу была небольшой и забавной. Они провели на этих милых улицах ровно столько времени, чтобы не устать, но проголодаться.

– Вот вам и «Графин», – они подошли к обычному жилому дому, построенному где-то в начале двадцатого века. Низкий, в свежей побелке первый этаж радовал глаз яркими занавесочками, на втором этаже были небольшие балкончики с цветочными горшками. В горшках краснела «купеческая» герань.

Катя поняла, что ее спутника здесь очень хорошо знали, потому что поприветствовать их вышел не только метрдотель, но и администратор, а официантки расплылись в улыбках и норовили пройти мимо и поздороваться. Некоторое смятение вызвал Гектор, который на хвосте собрал все, что можно собрать в оврагах, – ошметки прошлогодних листьев, тополиные почки, мелкий хворост.

– Скажите, а эта собака… – начал было метрдотель, но его опередил администратор:

– Вам ваш любимый столик?

– Да, пожалуй, а собачку… – Юрий замялся, но, посмотрев на Катю, продолжил: – Куда-нибудь рядом…

– На балкон. Привяжем к перилам.

– За балкон не боитесь? – Юра смотрел куда-то в сторону.

– Простите?

– Нет, ничего…

– Собачке сахарная косточка за счет заведения. – Метрдотель как-то строго улыбнулся, и Катя догадалась, что собак в этот ресторан не пускают вообще.

– Не волнуйтесь, он смирный, – сказала она, стараясь не обращать внимания на Юрия, который издал какой-то неприличный смешок.

– Не волнуюсь. Наш ресторан и не такое видал – в старину пьяные купцы на лошадях заезжали прямо в зал.

– Хорошее сравнение, – Юрий указал на Гектора, – в этом… э-э-э… лице мы найдем все сразу – и пьяного купца, и лошадь.

Сам Гектор все это время имел вид первоклассника, которого родители привели в «Детский мир». Катя с содроганием отметила его неподдельный интерес к белым скатертям.

– Он хорошо будет себя вести, – твердо сказала Катя.

– Я вас провожу к вашему столику.

– Отлично, как хорошо, что вы понимаете все с полуслова. – Юра взял Катю под руку. – Да, мы сядем рядом с балконом, оттуда такой вид хороший открывается.

Их посадили за круглый стол. Со своего места они могли видеть часть улицы и парк. Занавеска легко покачивалась, то открывая белую стену, то закрывая весь дверной проем. На балконе уютно устроился Гектор, растопырив по обыкновению непослушные лапы, он с удовольствием лизал большую круглую кость. Иногда, когда легкая занавеска долетала до него и тихо опускалась на мохнатую спину, пес начинал нервно оглядываться и старался уцепиться за нее зубами. Катя заметила это, но решила не паниковать раньше времени.

– Здорово как здесь! – Она огляделась. Посетителей было немного.

– Да, хорошее место. Домашнее, и кормят отлично. Я сюда каждый раз прихожу…

Почему-то от этой фразы настроение у Кати испортилось. Она понимающее кивнула и начала молча листать меню.

– Я вам посоветую взять мясо с луком. Очень простое блюдо, но вкусное… Оно всем нравится.

– Не знаю даже…

– Возьмите, возьмите…

Катя дернула головой:

– Спасибо, но я лучше сама выберу. Ведь у всех вкусы разные…

Прозвучало это резко, и Юрий несколько растерянно пожал плечами. «Может, кому-нибудь из них это мясо и понравилось, а я не хочу», – мелькнуло в ее голове. И хотя Юрий ничего особенного не сказал, Катя вдруг, безо всяких на то оснований, мысленно предъявила ему претензию: «Мог бы и деликатнее быть и про «всех» не говорить». Катя для вида полистала меню и неожиданно спросила:

– А почему вы именно меня пригласили на обед?

Юра удивленно на нее посмотрел:

– А кого я должен был пригласить. Этого толстого с кучей золота на шее? Или вы мне предлагаете девушек? Так они уже оплачены по тарифу. И заметьте, не мной.

Катя вспыхнула: получалось, что ее пригласили «на безрыбье»! А еще получалось, что, была бы возможность, он бы заплатил за девушку из эскорта! «Тогда что я здесь делаю?!» – про себя произнесла Катя.

– Не стоит задавать дурацких вопросов. Из этой моей фразы вы должны понять, что свой ответ я тоже считаю дурацким. – Юрий смотрел на нее с улыбкой. – У женщин просто врожденная способность заострять ситуации. Я пригласил вас, потому что вы мне симпатичны, как бывают симпатичны и приятны соседи, сослуживцы, попутчики. Мне понравилось, как вы держитесь. С вами приятно, как с человеком, который умеет себя вести и который с искренним интересом относится к окружающим. Чтобы вы совсем успокоились, скажу еще, что очень милы. С такой, как вы, очень лестно находиться рядом.

Все это было произнесено спокойным тоном и сопровождалось улыбкой.

– Извините, я что-то растерялась. Спасибо, что вы мне показали этот городок и что привели сюда. И я обязательно попробую мясо с луком. Тем более я ведь сегодня еще ничего не ела. Даже завтрак проспала.

Обслужили их быстро. И закуски, и горячее, и десерт – песочная корзиночка с кремом, – все было очень вкусно. За едой они обменивались впечатлением о поездке, чуть-чуть посплетничали о попутчиках, и наконец Катя задала вопрос:

– И часто вы на это море заинтересованных лиц возите?

– Нет. Нечасто. Но уже случалось. А очень скоро необходимость в этом и вовсе отпадет.

– Почему?

– Потому что все участки, все подряды будут разобраны. Желающих вложить сюда деньги много. Вы представляете, что будет здесь через пару лет. Это же целый город с нуля построить, а положение города – исключительное. На берегу моря.

– А ваша задача…

– Моя задача – внятно разъяснить, чем может помочь государство, что оно потребует взамен и что будет, если возможные договоренности будут нарушены. Иногда бывает тяжело – конкуренты за сладкие господряды готовы и себе глотку перегрызть, и мне кучу проблем создать.

– Понятно. – Катя посмотрела на балкон. Занавеска теперь и вовсе трепыхалась на улице. Ощущался пыльный запах, тревожно зашумели деревья, а голоса на улице стали резкими, словно прохожие чего-то испугались.

– Так обычно начинается дождь. – Катя старалась рассмотреть небо.

– Пусть будет дождь, – Юрий улыбнулся, – без нас никто никуда не уплывет.

– Без вас – да. А мое исчезновение никто бы и не заметил.

– Это вы зря. По крайней мере, два человека забеспокоились. – Как только он произнес эти слова, прямо у них над головой раздался треск. – Ничего не напоминает?

– Гром… Обычный гром…

– Так лопается спелый арбуз.

Катя ничего не сказала, она смотрела, как намокает и тяжелеет тонкая занавеска, которую преддождевой ветер опять выгнал на балкон, как на чугунных перилах повисают бусы дождевых капель, как деревянный дом напротив становится темно-бурым. С улицы повеяло прохладой – дождливой, летней, чуть-чуть зябкой. Радостный Гектор бросил кость и занавеску, встал на задние лапы и попытался разглядеть бегущих внизу людей. Катя почувствовала, как еще уютнее стало в этом ресторанчике, и ей вдруг захотелось забраться с ногами в это мягкое кресло, свернуться в клубочек и наблюдать за дождем. На какое-то время ее отвлекла стихия, обрушившаяся на городок, но было еще что-то, что зацепило ее внимание: «Что он такое сказал? Он сказал… нет, я даже не поняла, но обратила внимание… Гектора надо будет увести как-то незаметно, что ли…»

– Вы думаете о чем-то важном? – Юрий внимательно посмотрел на нее.

«Господи, да если бы он знал, о чем я думаю! Я думаю о том, что Гектор сожрал часть занавески. Интересно, кто-нибудь это заметит?» Катя в последний момент состроила гримасу.

– Нет, я просто думаю, как мы пойдем под дождем. Да еще с собакой! И во сколько отплывает яхта.

– Не волнуйтесь, я же сказал, без нас не отплывут.

– Ах, ну да! Вы же важное лицо, – язвительность Катя смягчила улыбкой.

– Да, – невозмутимо согласился Юрий, – я – важная персона. И от меня многое зависит. И, честно говоря, мне это очень нравится. Кстати, и из-за привилегий в том числе.

– То есть вы пребываете в полном согласии с собой.

– Я бы сказал, в абсолютном.

– И не испытываете никакого душевного дискомфорта?

– Кто вы, любопытная незнакомка? Вот мы сейчас разговариваем по душам, а завтра я о себе буду разный вздор читать?

– Я не имею отношения к прессе. Я – отдыхающая. Не хотите отвечать – не надо.

– Шучу. Что тут может быть тайного! Никакого дискомфорта я не испытываю. Видимо, так устроен. Умею себя уговаривать. В рамках разумного и в пределах морали. За эти рамки я стараюсь не выходить.

– А если придется?

– Пока – обходилось. Ну а если придется, все равно постараюсь.

– Вы так уверены?

– Катя, дело в том, чтобы добиться успеха – в моем случае сделать успешную карьеру государственного служащего, – надо прежде всего обрести власть над собой. Тоталитарную. Всеобъемлющую. Это только дураки думают, что весь смысл – во власти над другими. Ничего не получится, пока внутри тебя не поселится диктатор. Так вот, по моим наблюдениям, это самое сложное. И не у всех получается. А я на это иду с легкостью. Я умею себя подчинять. То, что для других тяжкий труд, – для меня естественное и привычное занятие.

– И как же вы так научились?

– У отца. Он в этом смысле был уникален. Он был необычным человеком. В нашей семье почему-то считалось, что я пошел не в него, а в маму. Что именно старший сын, мой брат, – его полная копия. А я и не спорил. Но я был наблюдательным и не мог не восхищаться отцом. Жаль, что у нас так мало времени, я бы вам рассказал о нем.

Катя поняла, что последняя фраза вежливо прекращала беседу на эту сугубо личную тему.

– Это хорошо, когда есть такая связь между родителями и детьми. – Катя сделала паузу, словно подводя черту под разговором, и через несколько мгновений продолжила: – Я в одном журнале читала про опыт над крысами. Представьте, поместили крыс так, что к еде они могли пробираться только по воде. Через несколько дней грызуны социально расслоились. Одна из крыс никогда не плавала за едой – она ждала, пока еду принесут другие. Эту пищу она съедала, и только после этого остатки доедали «пловцы». Так продолжалось долго. Крыса-доминант заняла прочное положение в этой иерархии. Через месяц ученые провели медицинские обследования своих подопечных. И вы знаете, что оказалось?

– Что?

– Что крыса-доминант в отличие от крыс-«пловцов» страдает от сильнейших стрессов. Что со здоровьем у нее, скажем так, не совсем все хорошо. И знаете почему?

– Догадываюсь. Лопать надо меньше и больше двигаться.

– А вот и нет. От страха потерять доминирующее положение. Как известно, социальная структура никогда не бывает прочной.

– Мораль?

– Мораль. Но, может, она к вам и не относится, – Катя очаровательно улыбнулась.

Юра внимательно на нее посмотрел.

– Так все-таки кто вы? Кто вы – умная, наблюдательная девушка, которая читает статьи о психологии лидеров?

– В каком смысле – кто?

– В прямом. Кто вы? Чем занимаетесь?

Катя помолчала, а потом произнесла:

– У меня свое дело.

– Какое? Что вы делаете?

– Стараюсь это свое дело окончательно «не завалить».

– Кризис?

– И, похоже, системный. Так что сейчас я набираюсь сил для дальнейшей борьбы за процветание – Катя улыбнулась.

– Я все понял, вопросов больше не задаю.

– Нет, ничего секретного, просто я здесь на отдыхе, набираюсь сил перед решающим броском.

– Вы одна?

Катя на секунду задумалась, а потом ответила:

– Можно считать, что да.

– Ох, мне кажется, я нашел, что так давно искал!

– А что вы искали?

– Такую, как вы!

– Зачем вам такая, как я? – Катя рассмеялась, но почувствовала, что заливается румянцем.

– Я наконец женю своего лучшего друга!

Катя на секунду опешила, а потом расхохоталась. Смеялась долго, даже посетители соседних столиков начали поглядывать в их сторону.

– Вы уже уходите? – К их столу подошел метрдотель. Катя даже не заметила, как Юра сделал нужный жест.

– Да, если можно, вызовите такси.

– Конечно, машина сейчас будет. Э-э, может, вызвать машину побольше? – Метрдотель деликатно не смотрел на балкон, где Гектор самозабвенно, под шум дождя опять принялся жевать тюль. – А пока будете ждать, могу предложить вам кофе и нашу наливку, комплимент ресторана.

– С удовольствием, правда? – Юра весело посмотрел на Катю.

– Конечно, – кивнула она.

– Вы курите, – когда метрдотель отошел, Катя дотронулась пальцем до хрустальной пепельницы на углу стола, – мне дым совсем не мешает.

– Спасибо. Я не курю. Бросил.

– Какая у вас сила воли! Решили вести здоровый образ жизни?

– Нет, из-за жены. Я бросил курить из-за жены.

– А-а. – Катя постаралась не обнаружить на лице ни единого чувства. По тону, которым было сказано про жену, можно было подумать о том, что жены уже нет в живых. – Курить тяжело бросать, – вежливо сказала Катя, вложив в свои слова двойной смысл.

– Это точно, – ответом, скорее, был вздох, чем слова.

Обратный путь занял у них совсем немного времени. Совместными усилиями в машину запихнули Гектора, который в зубах зажал-таки кусок занавески, уселись сами и в считаные минуты доехали до причала. По трапу они бежали бегом – крупные капли дождя вовсю молотили асфальт.

Ужин этого дня Катя пропустила – позвонили с работы, и она целый вечер разбиралась в запутанной истории с лишними накладными. Перед сном она еще раз мысленно перебрала все возможные неприятности, которые могли ждать ее в Москве, а засыпая, вдруг подумала: «Нахал! Женить друга! А он, наверное, вдовец. Да, скорее всего. И как он это произнес: «Бросил курить из-за жены». Так просто, без траурного пафоса. Жалко его…» Заснула она крепко и проснулась из-за громких голосов и шумного оживления на палубе.

– Ух, конца и края не видно…

– А как же тут яхта пристанет?!

– Надо взять фотоаппарат, снимки нужны качественные.

Мужские голоса гремели, яхта мягко кренилась набок, слышался плеск воды и шум ветра.

Катя, наскоро собравшись, выскочила на палубу:

– Мы уже приехали?!

– Приплыли, – захохотал Толстый.

– Девушка на море решила посмотреть, – на все лады заговорили ее спутники.

– Проходите вперед, посмотрите, какая красота, – помахал ей рукой Юрий. Он стоял у самого бортика и что-то объяснял присутствующим. Все расступились, Катя подошла к поручню. Река вдруг сделала поворот, и в излучине образовалось огромное, без краев, озеро. Это Кате так показалось. На самом деле то, что она приняла за берега, были искусственными насыпями песка, которые специальные машины вскоре ровным слоем уложат на дно.

– Это не берега. Это так, временные явления, – пояснил Юрий, – а берегов не видно. Это море.

Катя внимательно смотрела на воду – по ее воспоминаниям, настоящие моря имели обычно плоский вид. Казалось, что глубина где-то там, ближе к горизонту, а здесь, куда еще падает взгляд, мелководье. Сейчас же перед ней оказалась огромная чаша воды, а дно этой чаши уходило вниз на многие километры. Катя крепче взялась за поручни.

– Как будто под ногами пропасть. Мне кажется, это оттого, что мы знаем о суше, которая ушла под воду. Мы представляем, что все огромные деревья ушли туда. Долина была глубокой, а теперь все это пространство заполнено водой, – стоящий неподалеку Тонкий повернулся к Кате.

– Неприятное ощущение. Даже не знаю почему… Но оно огромное!

– Это не окончательные границы. Видите лес? – Юрий указал на выступающую косу, покрытую лесом.

– Да.

– Это тоже уйдет под воду. И очень скоро.

В этот момент один из пассажиров задал какой-то вопрос Юрию, и тот, достав карту, стал что-то объяснять. Ветер растрепал его волосы, легкий загар делал его еще симпатичней, и Катя вдруг почувствовала необъяснимую нежность. «Красивый, удачливый, неглупый. Вдовец. И дети есть, наверное, маленькие. Мне так его жаль», – подумала она и, чтобы отвлечься, стала смотреть на берег. Та самая коса, которую уже приговорили стать морским дном, сияла на солнце – песок медового цвета, сочная зелень подлеска, сизые кроны сосен и елей. Все было свежим, нарядным, молодым. И все это вскоре превратится в илистое дно, сгнившие коряги, тину и мусор, который люди привыкли скрывать в воде…

– Мы сейчас пройдем правым берегом – именно там планируется порт, потом подойдем к участкам, которые отвели под промышленные предприятия. В плане их два. А потом… Потом мы с вами прогуляемся по этому лесу. В последний раз.

Мужчины не выказали никакого энтузиазма – им намного интересней были будущий порт, завод, причалы. Они сюда не для прогулок ехали. А Кате вдруг захотелось вдохнуть соснового воздуха, провалиться ногами в мох и потоптать пружинящую бурую хвою.

– Я очень хочу выйти на этот берег! Тем более Гектору погулять надо. – Катя посмотрела на Юрия. Тот, занятый разговором, кивнул и чуть улыбнулся.

В конце концов на берег сошли все. Мужчины о чем-то спорили, ежеминутно останавливаясь. Катя обогнала всех – ее тянула собака, которая почему-то стала очень беспокойной. Гектор метался, что-то вынюхивая, и норовил улизнуть в кусты. Катя держала поводок, но пес словно взбесился. Казалось, его висячие уши поднялись в охотничьем азарте.

– Стой, стоять, – ежесекундно одергивала его Катя.

– Слушайте, собака просто от рук отбилась! Давайте мне поводок! – Юрий шел рядом, не отставая от нее ни на шаг.

– Да, видимо, засиделся, а может, что-то чует, – отвечала Катя, – а поводок я вам не дам. За эту псину я головой отвечаю.

– Ну как хотите.

– Странно, лес практически хвойный, а влажно. Где сосны, там всегда сухо, песок.

– Рядом море.

– Вы бросили своих подопечных? – Катя кивнула на отставших мужчин.

– Я им больше не нужен. Они теперь долго будут переваривать увиденное и услышанное. Они дальше и не пойдут.

Он оказался прав – вскоре голоса мужчин затихли, и теперь все пространство оказалось заполненным тишиной. Катя, ведомая Гектором, почти пробежала несколько метров, потом остановилась. Только сейчас ей стало понятно, что в этом практически диком месте она осталась наедине с незнакомым человеком. Вот уже не слышны голоса остальных пассажиров, скрыта за ветками яхта, кусты и маленькие деревца вдруг стали пугать своей таинственностью – кто там мог прятаться-скрываться, ни за что не узнаешь, пока не подойдешь близко. В голове возникли фразы из газетной криминальной хроники: «Тело молодой женщины… И только благодаря собаке…» Катя с трудом сдерживалась, чтобы не пуститься наутек. Она остановилась, пытаясь найти предлог, чтобы повернуть назад. Даже присутствие Гектора не могло ее успокоить. Она повернулась было к Юре, но именно в эти несколько мгновений уловила ту самую тайную жизнь этого места, которая по воле человека становилась явной. Катя замерла, прислушалась, пригляделась. Этот лес уже скоро исчезнет с лица земли. А пока потрескивали ветки, шуршала трава, падали листья.

– Вы слышите? – повернулась Катя к Юре.

– Я вижу, – тихо ответил он и осторожно указал на небольшую поляну. Катя пригляделась и охнула. Лес действительно жил – на ветках было необычайно много птиц, которые не кричали, а только спархивали стайками и пересаживались с ветки на ветку, по овражкам шуршали ужи, струились в песке ящерки, по траве колобками двигались ежи. Ежей было много – Катя даже удивилась, пока не вспомнила о том, что потомство у этих зверьков обычно многочисленное.

– Что это? – она не смогла скрыть страх.

– Звери уходят, – Юрий это сказал очень тихо.

– Как – уходят?!

– От воды. Они чувствуют беду. И уходят. Их земли уже затоплены. На этой косе все те, кто смог спастись при затоплении. Их немного.

– И куда же они?

Юра помолчал, а потом произнес:

– Пойдемте назад.

– Куда они уходят? – Катя по-прежнему не двигалась с места.

– В никуда. Там дальше река, правее приток, левее и сзади – море. Им деться некуда.

Катя молчала. Потом спросила:

– Вы видели, куда выводок ежей пошел?

– Вон они, под кустом. Пока мы здесь, они никуда не денутся – боятся. Тем более собака…

– Надо их поймать.

– Как поймать.

– Руками.

– Они же колючие.

Катя посмотрела на Юрия так, что через секунду он снимал свою куртку и рубашку.

– Я понял. Ловить буду курткой, складывать в рубашку. – Помолчав, он спросил: – Вам сколько надо?

– Все нужны. Все, которых сможете поймать…

Юрий сначала снял куртку, затем клетчатую рубашку и, оставшись в одной футболке, приступил к охоте…

Когда они вышли на высокий берег, внизу у прибрежной кромки их ждал катер с помощником капитана.

– Вы куда запропастились?! Все уже на борту, – было очевидно, что внешний вид этих двоих удивил его. «Еще бы. А где вы еще увидите чиновника в грязных джинсах и с узелком, полным ежей?» – усмехнулась про себя Катя. – Где вы так испачкались?! – помощник капитана поспешил им навстречу.

– Везде. Вот. – Юра старался одновременно удержать равновесие, помочь Кате, не уколоться об иголки, торчащие сквозь ткань, и увернуться от Гектора, заинтересовавшегося ежами.

– Что это?

– Ежи. Спасенные от затопления. Была бы еще пара сорочек, спасли бы зайцев, лис и волков. Если, конечно, они здесь еще водятся. Позаботьтесь, чтобы это все зверье не сдохло, пока мы до Москвы доберемся. Все рекомендации получите вот у этой молодой дамы, – Юра указал на Катю.

Катя, пытаясь сделать невозмутимое лицо и оттирая глину с голубых джинсов, неожиданно солидно произнесла:

– Так, вы мне отдайте ежей и возьмите за поводок Гектора. Так будет лучше.

– Нет уж, вы эту псину сами ведите. Она меня не любит. Да и я симпатий особенных не питаю…

– Вы сейчас ежей покалечите…

– Не покалечу…

– Возьмите у меня собаку! – прикрикнула Катя.

– Ладно, ладно… – Юрий передал ей узел с ежами, а сам взял Гектора за поводок.

– Держите его крепче. Гектор – собака сильная.

– Не волнуйтесь, держу! Давайте спускаться, а то вон народ развлекается на яхте, глядя на нас.

Катя на мгновение подняла голову и увидела, как на палубе столпились все пассажиры. Кто-то кричал, кто-то размахивал руками. «Черт с ними…» – подумала она, но что-то ей очень не понравилось в этой картинке. Что именно, она не сообразила, но напомнило то ли кино, то ли какую-то игру…

– Гектор!!! – вдруг закричала она. Одновременно с ее криком раздался сухой треск, похожий на грозу и звук лопающегося арбуза. Пес молниеносно метнулся к ней, увлекая за собой Юрия, который крепко держал собаку за поводок. Мокрый песок поехал под его ногами, и он упал. «Будет дождь. Откуда ни возьмись. А он прав, гроза похожа на звук лопающегося арбуза», – подумала Катя, с удивлением глядя на то, как помощник капитана бросается на землю. На земле лежал важный чиновник, член комиссии по освоению Нового моря. Глаза его были прикрыты, чуть ниже плеча по белой футболке растекалось красное пятно.

Глава 2

Люди, вышедшие купить всего лишь тюбик крема для рук, кухонное полотенце или трусы, даже не подозревают, ареной каких страстей является магазин, который они посетили. Они даже не подозревают, что, покупая какую-либо мелочь, они невольно втягиваются в непростую, полную драматизма историю. Но все движения, все вихри, все полутрагичные и гротескные отношения скрываются за искусно оформленными витринами и безукоризненным поведением персонала, а потому снижают остроту удовольствия от занятия, именуемого модным словом «шопинг».

Высокое и узкое здание торгового центра «Люкс» появилось на этом московском перекрестке всего лишь несколько лет назад. Облицованное темным стеклом, оно было похоже на огромный флакон мужской туалетной воды. Крыша пентхауса, чуть выступающая над стенами, только прибавляла сходства. Люди, которые владели этим зданием, не понимали в специфике начатого дела ровным счетом ничего. Откуда бы взяться пониманию, если на этом месте всегда был рынок, и люди эти были его хозяевами. Рынок и торговый центр – это как две ступени развития человечества, как две эпохи становления. Как неолит и палеолит. На рынке все было понятно – один этаж, прилавки, мясо, рыба, молоко, оптовик, фермер, покупатель – продавец, санэпидемстанция, штраф, прибыль. В торговом центре было все несколько сложнее – пять этажей, множество павильонов, множество арендаторов, единые правила торговли, ассортимент, конкуренция, покупатель, санэпидемстанция, штраф, прибыль. Электрик Саша, доставшийся торговому центру от рынка «по наследству», по этому поводу выразился так: «Хоть петрушка, хоть чулки – быстро денежки плати!»

Построили торговый центр быстро – очень хотелось успеть к Новому году, к самому горячему времени. Поторопились, а потому эскалатор вез покупателей только до второго этажа, дальше надо было ехать на лифте, который затерялся в подсобных закоулках. Благодаря такой несообразительности и спешке, долгое время считалось, что у торгового центра всего два этажа. В этой уверенности покупатели упорно пребывали, несмотря на то что глянцевый фасад высокого здания явно говорил о пяти этажах. Пережив несколько голодных месяцев, арендаторы, заехавшие на третий, четвертый и пятый этажи, быстро снялись и уехали. «Делать мне нечего – кормить чужих!» – это говорил каждый, кто вывешивал объявление о закрытии. Еще через полгода владельцы приняли несколько нелегких, волевых решений. Первое: четвертый этаж сдать балетному училищу для организации учебных классов – благо места много.

– Посудите сами. Почти центр Москвы. Огромное современное здание, прекрасно оснащенное всеми коммуникациями, вентиляцией, кондиционерами. Этаж, который мы вам предлагаем, полностью отделан, только, если захотите, сделаете выгородки. А уж плата и вовсе мизерная. – На переговоры к директрисе училища, престарелой балерине, поехал сам Евграфов, директор торгового центра.

Тощенькая директриса с нарисованными бровями курила сигаретку и строила глазки отставному полковнику. Впрочем, согласие дала быстро, как только узнала цену за квадратный метр – весьма божескую.

Пятый этаж стоял пустым, но посмотреть его приезжали часто – несколько ресторанов и точек сетей быстрого питания упорно пытались сбить высокую арендную плату.

– Вряд ли, – многозначительно отвечал Евграфов просителям, – вряд ли мы пойдем на уступки в этом вопросе. Если вы сюда заедете, прибыль будете получать огромную. Все наши покупатели – ваши клиенты.

Валентину Петровичу Евграфову в наследство от служивого прошлого достался хорошо выбритый затылок, всегда аккуратные седые виски и поджарое сильное тело. Высокий, подтянутый, с лицом киношного борца за справедливость, на женщин Евграфов производил неизгладимое впечатление. Все, даже самые молодые, кокетничали с ним напропалую, но Валентин Петрович был неуязвим. И не только потому, что был женат (мало мы знаем женатых ловеласов?!), а потому что в его сердце был идеал. Идеал был списан с давней знакомой, которая уже давно перестала быть похожей на свои юношеские фотографии, переехала в другую страну и вообще стала бабушкой. Жизнь Валентина Петровича была «многослойной» – там, в глубине, был идеал, а на поверхности – вся остальная жизнь, включая профессиональную деятельность, где во главе угла стоял порядок. В бытность свою директором рынка он требовал от старух-зеленщиц выравнивать пучки укропа и петрушки по одной, начерченной им самим на прилавке линии. Только на его рынке продавцы носили фартуки одного фасона, а белые халаты мясников украшала эмблема.

– Да где ж мы такие возьмем? – воздевали руки к небу курские бабы.

– Сбрасывайтесь по четыреста рублей, говорите размеры, и будет вам форма, – невозмутимо отвечал Евграфов. Смекалистый директор уже посадил в подсобке пару девушек-молдаванок, готовых шить все подряд.

– Твои строчилки ткань воруют! – орали бабы, стараясь натянуть на мощные бюсты униформу.

– Не они воруют, а вы прибедняетесь. Зачем писать, что размер пятьдесят два, когда тут не меньше пятьдесят шестого? – Евграфов с прямотой главнокомандующего указывал на грудь фермерши.

На его рынке порядок поддерживался системой абсолютно варварских штрафов – малейший беспорядок у прилавка или в подсобке стоили торговцу нескольких тысяч. На все негодующие возгласы директор пожимал плечами: мол, не нравится – уходите! Не нравилось, но никто не уходил. Рынок Евграфов превратил в восточное чудо торговли – пахло специями, которые мозаичными горками одинаковой высоты громоздились на прилавках прямо у входа. Расчет был верный – посетитель уже на входе окунался в волшебный мир пряных запахов, не видел кровавых мясных лотков, грубых творожных чанов, накрытых марлей, не вдыхал тяжелый рыбный дух. Евграфов был умен и сметлив. Дальше он велел поставить ряды сухофруктов – в красивых, обязательно плетеных корзинках (не нравятся наши плетеные корзинки – мы вас не держим!) курага, чернослив, изюм шести оттенков, связки хурмы и, наконец, услада дам – цукаты – дольками, кусочками, ромбиками. Соусы – ткемали, сацибели, нашараб и прочие карри – занимали маленькие палаточки и продавались в маленьких бутылочках, словно дорогие снадобья.

– Что вы продаете? Вы продаете ручную работу? Она может стоить дешево? Нет, она стоит дорого, но каждый имеет право ее попробовать. Не ставьте мне здесь эти лоханки! Здесь не оптовая торговля неизвестным пойлом. У нас – рынок, базар! – Евграфов учил восточных людей тому, что они знали и так, но на московских просторах, продуваемых ветрами, подзабыли, утратили, на что махнули рукой, вдруг решив, что здешние жители, незнакомые с неторопливостью и обстоятельностью южного распорядка, не нуждаются в таком трепетном и уважительном подходе.

Покупатель, вдохнув ароматы корицы и черного перца, сглотнув слюнки при виде засахаренных фруктов, попадал туда, где торговали соленьями. Капуста, огурцы, моченые яблоки и соленые арбузы вместе с черемшой и виноградными листьями соседствовали с мини-пекарней. Не было человека, который бы не купил там самсу или лепешку с кунжутом. Держа в руках горячие булки, люди шли дальше. Их аппетит не был удовлетворен, его только раздразнили. И вот теперь им предлагали колбасы и ветчину, шпикачки, копченую грудинку и окорок. Молоко, сметана, сыры – все благоухало, все находилось в надлежащем порядке, все проверялось. Директор рынка обходил ряды два раза в день.

Евграфов был здесь царь и бог. Он здесь карал и миловал, его здесь ругали за глаза и старались как можно шире улыбнуться в лицо. Втихомолку костерили и… вставали в очередь, чтобы арендовать на этом рынке прилавок. Торговать у Евграфова было престижно.

Бронзовый памятник корове прямо у центрального входа на рынок Евграфов поставил за свои деньги.

– Э-э-э… почему именно корове? У нас что, мало достойных… людей, деятелей? – Глава муниципальной единицы приосанился, словно намекая на то, что он готов позировать скульптору.

– Именно корове… Району или городу это обойдется бесплатно…

Когда все бумаги были подписаны, когда скульптор, посмеиваясь над прямолинейным директором рынка, закончил «лепить» буренку, когда фигуру отлили и водрузили на постамент перед входом, к Евграфову подошел Джаник, торговец зирой.

– Почему? – Джаник был немногословен.

– Не она – нечем бы торговать было. Это не животное. Это – завод. – Евграфов был так же скуп на слова. А может, не хотелось распространяться, что дело почти всей его жизни, такой сложной и переменчивой, оказалось успешным, потому что люди едят мясо, творог, молоко и сыр.

Памятник полюбился горожанам. Бронзовый коровий хвост терли «на удачу», на рожки иногда вешали сумку, в широкий нос с крупными ноздрями малыши лезли пальцами, сопя от усердия в таком сложном деле, как исследование окружающего мира. Евграфов был счастлив.

Только один человек не разделял его радости. Только один человек старался не замечать бронзовой коровы и морщился при слове «рынок». Этим человеком была молодая жена Евграфова, Майя.

– Я не могу понять, что ты так злишься, – увещевал ее муж.

– Рынок – это стыдно! Понимаешь? Это – вчерашний день! Оглянись – рынков уже нет! Везде мегамоллы, торговые комплексы. А рынков нет! Нет! Их снесли, и твой снесут!

– Наш. Наш рынок. Ты забыла, как приезжала на этот рынок из своего Тамбова картошку продавать? И стояла в черных от земли перчатках. И маникюр не могла сделать месяцами – земля въедалась!

– Даже если бы хотела забыть, так ты не дашь! Я не хочу помнить!

– Жаль, хорошее было время. – Евграфов улыбался, вспоминая их роман. Круглолицая, с носиком-уточкой, бойкая Майя ему понравилась сразу. Хоть и было на рынке множество молодых женщин – и красивых, и подчас разбитных, а понравилась ему она. Евграфов так и не понял, как окрутила его, вдовца со стажем, эта тамбовская девчонка, только помнил, что голова пошла кругом от ее духов «Нарцисс».

Поженились быстро, Майя переехала к нему и теперь уже не ездила торговать, а сидела дома, готовила обеды и злилась, что муж – директор и совладелец рынка. В ее голове уже давно бродили опасные прожекты по открытию большого, современного торгового комплекса, где будет продаваться модная одежда, будут шикарные ювелирные отделы и обязательно ресторан.

– Майя, оставь. Рынок нужен всегда. Нас никто не тронет, ты же знаешь, к нам вот и новый градоначальник приезжал, хвалил. И сейчас фермерству зеленый свет дадут. Мы будем очень хорошо торговать. И люди к нам привыкли. С другого конца города приезжают. Это, сама понимаешь, при московских расстояниях и пробках – много значит!

Майя слушала, и все внутри у нее кипело. Да, у нее есть деньги, есть красивая машина и большая квартира. Но под ложечкой сосало – хотелось яркого, броского, такого, чтобы у подруг и родственников дух захватывало от зависти. «У меня торговый центр. Большой. В центре Москвы. Торгуют итальянцы у нас! Хлопот много, но результаты другие. К нам такие люди ездят одеваться!» – вот эта последняя фраза была главной. Майе очень хотелось красивой деловой жизни, хотелось по-хозяйски стучать каблучками по блестящим полам собственного мегамолла. Хотелось дорогих духов, а не квашеной капусты с копченостями. Хотелось красивого офиса, собственной секретарши, а не заморочек с этим допотопным, хоть и отлично функционирующим рынком.

Наконец Майя решила действовать хитростью. Она умерила гнев и месяца два ходила с постным личиком.

– Ты плохо себя чувствуешь? – Евграфов заволновался.

– Нет, все нормально, только телевизор я больше не буду смотреть. Я как посмотрю, так ночами не сплю…

– Почему?

– Ну как почему? Там ведь ничего хорошего не услышишь. Только и говорят про кризис да безработицу…

– Ну, тебя это не касается! У нас, слава богу, на рынке всегда что-то будут продавать! А фермеров земля кормит. Главное, чтобы сам дураком не был!

– Да, да. Я теперь понимаю, что ты прав. Рынок – это наше спасение. Но на работу я все равно пойду. На всякий случай.

Евграфов, человек военный и смелый, испугался. Майя пойдет работать! А там… Там мужчины! Молодые! А он, ее муж, – старый! Почти старый! Майя волнуется, ее понять можно – с малолетства картошка, тяжелый труд на рынке…

Через несколько недель Валентин Петрович принес жене бумаги.

– Обещаешь спать спокойно? – спросил он, улыбаясь.

– Ну, не знаю… – Майя шмыгнула носом.

– И все-таки пообещай! – сказал муж строго.

– Ну, если ты…

– Вот, тебе теперь принадлежит часть акций нашего рынка. Я оформил все документы. Даже если со мной что-то случится… И по наследству моя доля перейдет, и твоя собственная будет…

– Ох, папка! – Майя бросилась на грудь, почти расплакалась. А умный Евграфов вдруг отчетливо понял, что его обманули, по-женски, предательски. Он понял, что расслабился и поддался чувству. «Ну и что! Ей нужнее, она молодая, зато теперь никуда работать не пойдет, будет со мной», – думал он, поглаживая толстенькую, в складочку, спину жены.

Майя умела скрывать радость и демонстрировать благодарность. Она этим занималась еще месяц, пока муж окончательно не забыл все обстоятельства передачи части своего состояния. Еще через два месяца, когда Евграфов в очередной раз отражал вялую атаку санэпидемстанции, Майя поехала с визитами к акционерам.

Собственно, акционеров было двое. Первый – бывший начальник ЖЭКа Васюков, заработавший немалое состояние на фиктивном ремонте жилого фонда окраинного московского района, на не совсем законном расселении коммуналок и озеленении вверенных ему улиц. Опасность Васюков чувствовал, как таежный зверь, а потому свой пост покинул сразу по достижении пенсионного возраста – благо денег было у него уже достаточно. На пенсии он растолстел, обленился и в душе был очень благодарен Евграфову, с которым его совершенно случайно столкнула судьба. Благодаря директору рынка состояние Васюкова, жившего на широкую ногу, не таяло, а приумножалось. Бывший начальник ЖЭКа встретил Майю радушно, стал суетиться, накрывая на стол.

– Спасибо, я ничего не буду, – Майя хотела во что бы то ни стало сохранить дистанцию.

– Что ж, мы не можем перекусить? – Васюков чуть ли не причмокивал то ли от предвкушения рюмки коньяка, то ли от близости аппетитной Майи. «Евграфов себе оттяпал на старости лет. Эх! Ладно, девка, видно, ушлая, с такими опасно, да и Валентин – мужик хороший, на нем вся наша выгода держится. Не он – рынок бы загнулся. А так – дело идет бойко! Вот только что эта мадам хочет от меня?» Васюков изобразил всем своим видом дружеское внимание.

– Мне кажется, что рынок ждут проблемы… – начала Майя. – Я, как жена, очень переживаю за Валю и поэтому ничего не стала говорить ему, а сразу к вам.

– Правильно, правильно… Валентин иногда даже на звонки не отвечает, я не обижаюсь, я понимаю, что занят…

– Вот-вот, поэтому я к вам и приехала! Я очень хорошо помню, как тогда, на шашлыках, вы уговаривали мужа закрыть этот несчастный рынок и построить торговый центр. Настоящий, большой, столичный. Я еще тогда подумала, какой смелый и умный план!

Васюков совершенно ничего не помнил. Ни плана построить торговый центр, ни, что самое важное, шашлыков, когда он об этом говорил. Он внимательно посмотрел на Майю и неожиданно решил: «А ты, коза, врешь, ничего такого я не говорил! Но и признаться в этом нельзя… Вдруг…» Что «вдруг», он так и не решил, поскольку неожиданно прервал Майю:

– Я все отлично понял! Надо это делать, нечего кота за хвост тянуть. Надо собирать собрание. А с Валентином… – Тут Васюков наклонился к Майе, почувствовал ее сладкие духи и с апломбом соврал: – Я с Валентином на правах друга беседовал, причем недавно… Конечно, рынок приносит доход, но надо думать о будущем, рано или поздно его постараются убрать – в конце концов, это же почти центр города.

– Вот-вот! Я же пока ничего Валечке не скажу, чтобы его не волновать!

Васюков чертыхнулся про себя и кивнул. Они друг друга отлично поняли – ни один из них не выдаст другого. Майя будет всегда утверждать, что Васюков сам додумался до строительства торгового центра, а Васюков не скажет, что к нему приезжала Майя. «Она права – рынок доход приносит, но больше мы получим с пяти этажей, а не с одного. Тут и математиком не надо быть. И то, что она ко мне приехала, – тоже козырь. Может, и понадобится его вытащить!» – думал бывший начальник ЖЭКа, провожая Майю.

Вторым акционером была дама по имени Ада. Она когда-то занималась бухгалтерией на этот самом рынке и в момент акционирования имела достаточную сумму, вырученную за продажу большого деревенского дома. Евграфов и Васюков Аду знали давно, на большую долю она не претендовала и вообще была женщиной спокойной, не скандальной. Ада встретила Майю за маникюром, много вопросов не задавала, решив, что гостью послал муж.

– Да я не против! Действительно, торговый центр – это солидно, а потом, это вам не один этаж, можно же пять построить! Представляете, сколько у нас будет арендаторов?! Это такие деньги! – В восторге от перспектив она выдернула руку у маникюрши.

– Да, да! – Майя оживилась. – Это современно! Это солидно, красиво!

– Конечно, а Валентин Петрович отлично наладит дело!

Итоги визитов были прекрасными, но оставалось самое главное – надо было провести собрание и проголосовать соответствующим образом. Майя долго ломала голову над тем, как устроить так, чтобы и дело довести до конца, и от мужа не схлопотать. Наконец она придумала. Позвонила Васюкову и пожаловалась:

– Никак не могу с мужем переговорить! Он все время занят, а я с родственниками вожусь! Может, вы ему позвоните? Условитесь о дне? Только не ссылайтесь на меня – Валечка ужасно злится, когда я в мужские дела лезу.

Васюков, уставший от безделья, польщенный доверием и совершенно не подозревающий, что Майя теперь тоже акционер, бросился выполнять поручение.

– Ты знаешь, что Васюков звонил? Говорит, что акционеры собираются? – спросил Евграфов за ужином.

– Откуда? – Майя сделала круглые глаза. – Папка, можно я не пойду? Ничего серьезного обсуждать не будут, а если будете, ты сам все решишь. Ты же знаешь, я не люблю соваться в эти дела!

– Ну да, – согласился Евграфов.

– Нет, ты не думай, что мне все равно. Я, если успею, обязательно заскочу…

Акционеры собрались в кабинете Евграфова на рынке. Васюков долго восторгался гастрономическими красотами, а потом пошутил:

– Валентин, я знаю, почему ты так любишь рынок!

– Почему же?

– Ядреные тут у тебя фермерши!

– Так у них фермеры есть, – улыбнулся Евграфов.

Васюков многозначительно хмыкнул и объявил:

– Ребята, настало время для рывка. Надо признаться, что, несмотря на отличные доходы, от жизни мы отстали, пора что-то менять!

– Что именно? – Евграфов был удивлен, но сохранял спокойствие.

– Валентин, согласись, что рано или поздно рынок снесут.

– Соглашусь.

– И что мы будем делать?

– Для начала бороться, чтобы не снесли. А там… Там видно будет.

– Вот! – торжествующе воскликнул Васюков. – Вот именно эта твоя позиция и не дает возможности нам развиваться! Понятно, что все идет по накатанной, так легко…

– Давай, ты один день здесь поработаешь по накатанной. – Евграфов так же спокойно смотрел на Васюкова.

– Компаньоны, компаньоны, – вступила Ада, – только не будем ссориться. Слишком многое нас объединяет.

– Никто не ссорится, – Евграфов поморщился, – я против сноса рынка и против строительства торгового центра.

Васюков вдохнул полной грудью и завел долгую речь о перспективах. Затем вступила Ада, которая, покраснев, произнесла всего лишь несколько коротких фраз, но слово «деньги» там повторялось не менее восьми раз. Евграфов хранил невозмутимость. Васюков понимая, что поскольку львиная доля акций принадлежит Евграфову и спасти идею могут только веские аргументы в пользу строительства торгового центра, старался проявить решительность. Но то, что в тайном разговоре с Майей было очевидным и простым, под немигающим взглядом старшего акционера становилось неубедительным. Слова вязли во рту, как неспелая хурма. И вот когда ему показалось, что партия проиграна, в кабинет влетела Майя.

– Господи, я опоздала! Извините, но тетка просила ее в магазин отвезти. Извините еще раз! Я многое пропустила? – И она выразительно посмотрела на Васюкова. Тот встретился с ней глазами и все моментально понял. Понял то, что еще не знал. Понял, что Майя приезжала к нему по собственной инициативе и будучи уже акционером. «Баба – огонь!» – мелькнуло у Васюкова в голове, и он, собравшись с духом, произнес:

– Давайте проголосуем! Кто за снос рынка и строительство торгового центра?

– Ой, конечно! Пап… Валентин, наконец-то ты принял решение. – Майя, играя в непосредственность, чуть приобняла мужа. – Я – за.

– Я тоже, – Васюков поднял руку и посмотрел куда-то в пол.

– За, – Ада подняла холеную ручку и прикинула, во сколько обойдется строительство.

– Я – против. – Евграфов встал и вышел из кабинета.

В семье Евграфовых стало неуютно. Так бывает, когда в дом приезжает дальний родственник и вместо обещанных трех дней задерживается на две недели. В первое время Майя ходила за Евграфовым по пятам и слезливо объяснялась:

– Пап, ты понимаешь, я-то думала, что это ты решил! Мне же в голову не могло прийти… Ты меня извини… Я, честное слово, не хотела…

Евграфов отмалчивался долго. Он почти не разговаривал с женой, уезжал рано, возвращался поздно. Перестал брать обеды, заботливо заворачиваемые Майей. Ночью в спальню он тоже входил тогда, когда жена уже спала. Или делала вид, что спала. Майя занервничала – муж никогда так себя не вел.

В конце концов она устроила праздничный ужин с вином в хрустале. Евграфов поужинал молча, выпил вина и…

– Майя, в кого ты у меня такая дура? – Он ласково посмотрел на жену, и та поняла, что прощена.

Жизнь потихоньку вливалась в прежнее русло, а Майя, впитавшая из своего тяжелого деревенского детства примитивную хитрость, успокоилась, перестала бояться, что ее поколотят поленом и выкинут из этой удобной квартиры, с лукаво-простоватой готовностью забыла, как обманула мужа. Она добилась своего и уже не ходила за мужем с ласковым взглядом, не готовила заботливо обеды, и ужин теперь был на скорую руку. Евграфов это все видел и понимал – и прощал это вероломство ради собственной выгоды. Он прощал это вранье, шитое белыми нитками, потому что любил ее, привык к ней и потому, что был человеком понятливым.

Тем временем Васюков получил все бумаги, разработал проект торгового комплекса, утвердил смету строительства. Евграфов принципиально не касался этих вопросов.

– Валентин, тебе действительно не интересно? – Васюков приставал с вопросами и совал под нос ворох бумаг.

– Действительно. Вы постройте, а я, уж так и быть, буду директорствовать.

– Ты хоть советом помоги!

– Сами умные! – отвечал Евграфов.

Помимо принципиального нежелания вникать в детали авантюрного проекта Евграфов сейчас был занят тем, что готовил рынок к закрытию. Это только со стороны казалось, что все просто – повесь объявление и дождись, пока арендаторы соберут пожитки. На деле рынок – организм живой и здоровый – бурлил, сопротивлялся, старался любыми способами оттянуть время, когда широкие зеркальные двери закроются навсегда. Люди собирались в клокочущие эмоциями группы и ходили в кабинет директора. Там все давали себе волю – кричали, грозили, плакали. Евграфов на все это взирал спокойно, а дождавшись, когда все наконец выдохнут, начинал говорить успокоительные слова и обещать, что в новом торговом центре на первом этаже обязательно будет фермерский магазин. В ответ на это раздавался человеческий рык. Евграфов и это принимал стоически – ему не надо было объяснять, какая разница между рынком и фермерским магазином.

Однажды вечером, вернувшись с почти опустевшего рынка, Евграфов задал Майе вопрос:

– Корову куда поставим?

– Какую корову? – не поняла жена.

Валентин Петрович молча встал и вышел. В этот вечер он улегся в гостиной, а Майя по телефону шепотом делилась с тамбовской родней:

– Представляешь, он из-за этого куска железа! Из-за этой уродливой коровы?! Другие памятники ставят настоящие, а это что… Позор какой-то, во всей Москве дурака не сыскалось такого, как мой…

Памятник корове демонтировали и временно поместили на хранение во дворе склада за Кольцевой дорогой.

Разбирать здание рынка начали в начале ноября, любимое время Евграфова, – тогда рынок начинал пахнуть не только приправами, но и холодным терпким духом первых хризантем.

– Что это? – Евграфов оторвался от чашки с кофе, когда с улицы донеслись звуки работающей техники и грохот падающих железобетонных опор.

– Это работы начались, техники подогнали много, надо за год управиться. – Майя выглянула в окно. Дом, где жили Евграфовы, находился в одном квартале от рынка.

В больницу Валентина Петровича увезли ночью.

– Подозрение на инфаркт. – Врач «Скорой помощи» уже звонил в стационар, чтобы там были готовы принять сложного больного.

Так уж получилось, что почти все время, пока разрушали рынок, расчищали площадку и возводили здание, Евграфов провел в больнице и в санатории. Лечение, выздоровление и реабилитация заняли почти год.

– У вас абсолютно изношенный организм. Как вы умудрились довести себя до такого состояния? – Лечащий врач очень симпатизировал пациенту и терпеть не мог его жену. Повидав на своем месте множество сложных и неоднозначных людских отношений, врач с точностью поставил диагноз Майе: «лживая хабалка» – и старался препятствовать ее частым посещениям. Она не суетилась, как другие жены, с паровыми котлетками и горячим пюре. Особенно врача возмущало то, в каком виде Майя приходила в палату – огромные каблуки, короткая юбка, открывающая полные ноги, яркий маникюр и духи… Духи приторные, ядовитые.

– У нас нельзя пользоваться духами. У некоторых пациентов это может спровоцировать аллергию, – передала медсестра слова врача.

– И что теперь? У меня потом ответственная встреча! – Майя изображала из себя деловую женщину.

– В больнице такой порядок. Он обязателен для всех.

Пришлось Майе отказаться от духов, но ее наряды по-прежнему были вызывающими, а визиты неурочными. Лечащий врач все сразу понял – мужа жена посещала «по остаточному» принципу, только когда появлялось «окошко» между другими, более важными делами. Еще было заметно, что особой радости мужу эти визиты не доставляют. Что-то между супругами произошло такое, что даже тяжелая болезнь не могла примирить их.

– Вашему мужу нужен покой. А вам, как понимаю, надо следить за процессом строительства? – Врач был опытный. Он, как только оказал первую помощь и назначил лечение Евграфову, поинтересовался последними событиями в его жизни.

– Да, на мне сейчас столько всего…

– Вот и отлично! Занимайтесь делами, а мужа оставьте в покое. Два раза в неделю – максимум посещений, который я могу вам разрешить. Ну там домашняя еда, деликатесы, все свежее, питательное можете передавать с медсестрами, – добавил врач со злорадством и подумал: «Ничего, голубушка, побегай, попотей, тебе полезно, вон какие окорока отъела!»

На Майю действительно свалилось много забот. Васюков оказался плохим организатором и ленивым исполнителем, его энтузиазма хватило лишь на общие разговоры и хождения по инстанциям. Майя помогала, как могла. Именно так появился пятиэтажный торговый центр с претенциозным название «Люкс» с эскалатором только до второго этажа, с пассажирскими лифтами, спрятанными в подсобных закутках, и с плохой вентиляцией. Так появился торговый центр, обреченный на безлюдье, непостоянство арендаторов и отсутствие стабильных доходов.

Глава 3

Валентин Петрович вышел из больницы человеком, у которого отняли часть души. Он понимал, что эта самая часть осталась лежать вместе со строительным мусором в глубоком котловане, где потом был возведен фундамент торгового центра. Объяснить жене, что значила для него прежняя работа, было совершенно невозможно – Майя таращила глаза, размахивала руками и взахлеб рекламировала только что отстроенный «Люкс».

– А почему такое название выбрали? – перебив однажды многословие жены, спросил Евграфов.

– У нас будет все – люкс! И товары, и оформление, и ресторан.

– А у вас еще и ресторан будет?

– А как же, на пятом этаже.

Евграфов, который уже совершил тайную экскурсию, только покачал головой – более бездарного воплощения неплохой идеи стоило поискать.

– Ты представляешь, как там трудно будет работать людям?! Мало того что покупатели должны отыскать лифт, они должны будут ходить по магазину, обливаясь потом – там нет централизованной системы кондиционирования. Сэкономили на основном! А как люди работать будут?! По десять часов?!

– Что ты так волнуешься?! Пусть об этом голова у арендаторов болит!

– Не будет она болеть! Потому что не будет у вас арендаторов! – бросил Евграфов.

– Это почему же? – Майя вдруг разозлилась. Ее муж, похоже, до сих пор думает, что управляет рынком и что он все решает. А в этом торговом комплексе – хозяйка она. Майя про себя усмехнулась – как вовремя она подписала все бумаги! Пока Евграфов был в больнице, а Васюков «сломался» на первом же круге, она заставила акционеров сделать ее директором.

– А Валентин как же? – спросил Васюков встревоженно. Нельзя сказать, что им руководили сочувствие или угрызения совести, он просто понимал, что, кроме Евграфова, никто не исправит совершенные ими ошибки.

– А что Валентин! Он – исполнительный директор! – Майю смутить было нельзя – она продумала все до мелочей.

– Думаешь, согласится?

– Да, – отрезала Майя. В отсутствие мужа она вдруг обрела самоуверенность. Она с облегчением думала, что теперь муж гораздо больше в ней нуждается, чем она в нем. И можно «задвинуть» его на периферию семейной жизни – вроде и муж есть, и такой еще интересный, но в силу обстоятельств теперь в ее, Майиных, руках власть и деньги. А муж должен подчиниться ей. Ради своего же блага и здоровья.

Хамоватая уверенность Майи разбилась, как случайно выпавший из морозильной камеры кусочек льда, на мелкие мокрые осколки. С момента открытия торгового центра за три месяца арендаторы поменялись уже два раза. Люди съезжали со скандалами – покупателей не было, продавцы падали в обморок от духоты, запахи со второго этажа – там, где располагался универсам и большой кулинарный цех, запахи жареной рыбы, мяса, лука портили дорогую одежду и заставляли редких покупателей морщить носы.

– Пап, там у нас немного проблем… – Как-то вечером Майя сделалась необыкновенно ласковой. Она приехала с работы и как была, в темном дорогом плаще, на высоких шпильках, прошла в гостиную, где разбирал какие-то бумаги Евграфов.

– Ты ужин приготовь, – ответствовал ей муж и, не слушая, стал что-то писать.

Майя на мгновение замерла, потом фыркнула и пошла переодеваться. Ей очень хотелось наорать на Евграфова, но она сдержалась. «Васюков прав, без него мы сейчас не справимся. Поджарю-ка я ему картошки с мясом, так, по-парадному», – думала Майя и доставала дорогие тарелки.

– Вот, пожалуйста, я тебе мясца сделала, с картошечкой… – Майя внесла большую тарелку.

Евграфов взглянул на тарелку и произнес:

– Мне этого нельзя… Холестерин. Ты же сама с врачом говорила…

Майя растерялась:

– Так что? Ты не будешь ужинать?

– Почему не буду? Буду, только то, что можно. Ну, у тебя же есть список продуктов…

Майя, покраснев, вернулась с тарелкой в кухню.

– Может, тебе гречку сделать? – закричала она из кухни.

– Можно гречку. – Голос мужа звучал равнодушно. Это раньше в его интонациях слышались извинения, ласка и предупредительность. Теперь этого ничего не было.

– Ну, ты будешь ее есть? – уточнила Майя.

– Наверное, – последовал ответ.

«Господи, неужели по-человечески нельзя! Что он из себя строит!» – злилась Майя, но держала себя в руках. Надо было обязательно поговорить с мужем – дела в торговом центре шли из рук вон плохо, а от Васюкова и Ады проку не было никакого.

Наконец вечером Майя решилась:

– Валя, у нас там такие проблемы…

– И что? – Было видно, что муж ждал этой фразы.

– Ты не посмотришь, что можно сделать…

– Нет, не посмотрю, мне этот торговый центр не нужен был…

– Я понимаю, я же как лучше хотела… А сейчас… – Майя привычно всхлипнула. Евграфов посмотрел на жену, и в душе ничего не шевельнулось. Ему совсем не было ее жаль, не хотелось успокоить, придумать какое-то чудодейственное средство, способное вытащить этих идиотов из ямы, куда они добровольно прыгнули. Евграфову вообще не хотелось ничего делать. Даже говорить…

– Зря ты завела этот разговор, я не буду заниматься магазином…

Майя заморгала глазами, принимая вид обиженной дурочки. Раньше эта мина срабатывала безотказно. Сейчас же муж досадливо отвел глаза – вид толстой тетки, изображающей плачущую девочку, был ему неприятен. На мгновение Евграфов испугался: «Что это я?! Я же видел все это раньше. И все равно женился. Выдернул ее из привычной среды, что-то обещал… И детей вот у нас нет. А если бы дети были, может, она и вела бы себя по-другому. Хотя… Но нет, не могу себя заставить. Скучно все это мне. А видеться надо будет каждый день!» Последняя мысль обожгла его – к жене не осталось никакого чувства, кроме раздражения. Он представил себе их дальнейшее будущее – глаза в глаза, рука об руку… Только глаза больше ничего хорошего не скажут, а руки хочется оттолкнуть.

– Хорошо. Помогу. Только два условия. Первое, я – директор. Со всеми полномочиями. И никаких там коммерческих, исполнительных и прочих около меня не будет! Чтобы никто под ногами не мешался и никто с советами и рекомендациями не лез. Отдельно документально закрепить, что акционеры имеют всего лишь совещательный голос. Никаких решений они принимать не будут в силу юридической невозможности.

Сказав все это, Евграфов встал и пошел в спальню. Майя осталась в гостиной и пыталась понять, выиграла она или проиграла.

Через три месяца Майя поняла, что проиграла. Нет, конечно, пойдет прибыль, та самая, о который они мечтали, открывая этот магазин, и она будет еще богаче, чем сейчас… Но пока…

Пока она явно проигрывала – муж, к которому она пыталась относиться теперь снисходительно, переиграл ее. Он в ней не нуждался. Более того, он работе отдавал все время. Он просто поселился в торговом центре. И без всякого разрешения тратил редко поступающие оттуда деньги на всяческое благоустройство. И Майя, которой очень нравилось теперь подсчитывать барыши, ужасалась такой расточительности…

– Вы поговорите с ним! Что он делает! – звонила она попеременно Васюкову и Аде.

Те только что-то бормотали – и Васюков, и Ада отлично осознали серьезность спешных просчетов. Васюков, тот и вовсе стал говорить, что Майя его ввела в заблуждение и если бы не она, рынок до сих пор работал бы. Васюков даже приезжал к Евграфову и долго объяснялся.

– Ладно, главное – не мешайте мне. – Валентин Петрович на прощание пожал руку вероломному соучредителю. Отныне вся его жизнь принадлежала торговому центру. И чем больше там было проблем, тем больше радовался Евграфов – эта жизнь, полная неприятностей, сложных человеческих взаимоотношений и все-таки побед, заменила ему семейную жизнь.

Первым делом Евграфов сдал четвертый этаж. Ему стало очевидно, что без эскалаторов с первого до пятого этажа, без этих движущихся лестниц, которые служили своего рода обзорной площадкой, покупатели доберутся максимум до третьего этажа. Четвертый и пятый, следовательно, надо было сдать целиком. Балетное училище, куда он поехал в первые же дни своего правления, долго не думало, и правильно делало – сдал он им этот этаж почти задаром. Сделал это Евграфов легко – ни с кем советоваться было не надо.

Пятый этаж он подготовил под ресторан. Желающие уже были, но всех смущали отсутствие опять же эскалатора и запрятанный в закоулки лифт.

– Что вы переживаете? У нас несколько лифтов. Один мы отдадим вам. Полностью. Этот лифт может не останавливаться на других этажах, он сразу будет гостей поднимать к вам. У вас будет лифтер, в униформе… – Евграфов говорил это все управляющему ресторана, хмурому человеку лет пятидесяти. Скепсис на его лице, казалось, занял прочное положение.

– Да зачем нам лифт, – прогундосил управляющий.

Евграфов на секунду замолчал, а потом бросил:

– Да хоть гостю стопку первую в этом лифте поднести! – Он эту фразу бросил в сердцах, только чтобы растормошить мужика. И попал в цель.

– Стопку. В лифте. На серебряном подносе. Девчонка в кокошнике. В сарафане. Такая, чтобы – «ух»! – Глаза мужика приобрели осмысленное выражение. – Понял. Наверное, заезжаем. Завтра обсудим детали.

Когда за ним закрылась дверь, Евграфов пожал плечами – вот и пойми, что может послужить «последним» аргументом.

Когда четвертый и пятый этаж были «устроены», Евграфов вплотную занялся третьим этажом. Именно этот этаж доставлял ему беспокойство. Именно здесь обосновались основные магазины торгового центра. Сюда должен был идти основной поток покупателей. И именно здесь столкнулись интересы, амбиции и характеры людей, которые разумную уступку считали непозволительной слабостью, а отношения между собой эти люди выясняли путем криков и мелких пакостей.

К сожалению, в то время, когда строители доделывали последний этаж, а Евграфов по рекомендации врачей совершал долгие лесные прогулки, вопросами аренды занималась Майя. Нарядившись в узкую юбку и черную гипюровую водолазку, она гордо восседала в новом кожаном кресле за огромным директорским столом и принимала посетителей. Объявление о свободных торговых площадях давали уже давно, и люди приходили часто. Майя улыбалась, давала пояснения, показывала павильоны, а сама внимательно наблюдала. Она не очень вникала в то, о чем ей говорили, ее не очень интересовало, чем будут торговать, ей больше всего не хотелось иметь конкуренток. А приезжали в основном почему-то приятные деловые женщины, подтянутые, ухоженные, умеющие тактично держаться. Глядя на них, в голову не приходило, что они начинали челноками или торговали на вещевых рынках. Майя испытывала, как бы теперь сказали, когнитивный диссонанс – все приходящие были торговками, но торговками какими-то образованными, воспитанными, со вкусом. «Глядишь, начнут умничать!» – почему-то думала она, и ей становилось неуютно. Майя вообще сразу начинала плохо относиться к человеку, если чувствовала хоть малейшее его превосходство.

– Да, это очень хорошо, что вы занимаетесь кожгалантереей, но мы будем думать, сами понимаете, желающих много, – высокомерно заявляла она владелице фирмы, которая занималась сумками и чемоданами. Причем высокомерность эта проявилась после того, как дама рассказала, что в прошлом преподавала в университете историю языка, а в торговлю пришла случайно после смерти мужа.

Таких было немало, Майя даже стала думать, что все владельцы торговых фирм по меньшей мере кандидаты наук. Ей сложно было поддерживать разговор, сложно было искренне улыбаться, и она даже представить себе не могла, как будет общаться в дальнейшем.

Решение было найдено случайно – однажды вечером она встретила свою подругу по рынку, Наташу Шадринцеву. Собственно, Наташей ее никто давно не звал – в силу определенных обстоятельств ей дали прозвище Сто один килограмм. Шадринцева, прознав об этом, сначала немного обиделась, потом разозлилась, а затем приняла это с грубым цинизмом человека злопамятного и вероломного. «Ну ладно, я им еще отвечу!» – думала она про себя, идя по рынку своей тяжелой походкой. Всегда в дешевом черном вискозном одеянии – широкие брюки, свободная кофта, с короткой, почти мужской стрижкой, она производила впечатление неряшливое, почти отталкивающее.

Теперь же, в отсутствие мужа, Майя вспомнила о Наташе Шадринцевой. Вот кто ей сейчас нужен! Своя в доску, одного поля ягода и прочее, вытекающее из этого. Ей казалось, что выход найден. Вот тот человек, которому она с удовольствием сдаст павильон. И даже не один.

Наташа Шадринцева заняла сразу четыре павильона. Она потребовала снести перегородки и принялась раскладывать товар. Занималась она этим с чувством, с толком, привезя множество дешевых и страшных манекенов. Майя заглянула к ней:

– Сумки уже привезла?

– Да. Выставлять буду по три, три с половиной тысячи. А что? У вас тут такая аренда!

Майя усмехнулась, кто бы жаловался – при заключении договора подруга торговалась нещадно. Майя на мгновение даже пожалела, что связалась с ней. Не выдержав, Майя громко выматерилась и заявила:

– Ты как была рыночной бабой, так и осталась! Я же тебе такую скидку дала!

Шадринцева в ответ только рассмеялась, а Майя с облегчением вздохнула – ну с кем еще можно так запросто!

– Ладно, подруга, если хочешь, я тебе еще людей приведу. Своих. А ты мне еще одно помещение, то, которое на первом этаже, по цене третьего этажа?

– А рожна на лопате? – Майя возмутилась. Первый этаж был лакомым кусочком. Во-первых, все помещения имели отдельный вход. Во-вторых, это была первая линия, покупатель вряд ли мог пройти мимо, в-третьих, помещения были там отделаны более качественно. Но и арендная плата была высокой. На ней настояла Майя. И теперь Шадринцева требовала отдать лакомое помещение почти за бесценок.

– Не знаю, не знаю. Там же банк сидит, может, они захотят прихватить…

– Как хочешь, тогда на хрен мне стараться! – Шадринцева что-то напевала и вытаскивала из пыльных мешков вещи. «Господи, где она все это взяла!» – потянула носом Майя и уловила запах плесени. Впрочем, жена Евграфова сопротивлялась недолго – вид огромного пустующего пространства портил ей настроение.

– Ладно, заселяйся на первый этаж, хрен с тобой! – Майя получала какое-то удовольствие от того, что можно было не стесняться и говорить так, как привыкла на рынке. Это Евграфов ворчал и требовал, чтобы она разговаривала нормально.

В последующие дни третий этаж превратился в муравейник – Шадринцева сдержала слово и привела своих знакомых. Майя кого-то знала, с кем-то пришлось познакомиться, но ей было легко – все были людьми рыночными, простыми в обращении и поступках. Через две недели на коробках и ящиках устроили небольшую пьянку с последующим выяснением отношений. Оказалось, что Шадринцева пригласила людей, но не предупредила, что точно такой же товар, каким всегда торговали они, она завезла в свой отдел.

– Ты что?! Как может быть два отдела шляп? – возмущались одни.

– У меня остатки, – невозмутимо отвечала Шадринцева.

– Врешь, ты всегда пшеном торговала, ты никогда не торговала промтоварами! – орали другие. Часть их ассортимента тоже захватила Шадринцева.

– Теперь буду торговать. – Шадринцева млела от удовольствия. Людей она заманила, договор они подписали, деньги за три месяца внесли – такое правило ввела Майя, – павильоны оборудовали и… ловушка захлопнулась! Деньги в торговую точку были вложены, уйти нельзя, оставалось завозить товар, но оказалось, что все это уже есть в огромном количестве у Шадринцевой. Как тут не возмутиться! Все пошли к Майе:

– Что же это такое! Ну и что нам теперь делать! Получается, что мы все повторяем друг друга!

Майя мялась, она даже не догадалась уточнить эти вопросы ни с Шадринцевой, ни с новыми арендаторами.

– Ну, как-нибудь разберемся!

– Как?! Деньги вы же мне не вернете! А я не хочу сидеть с этой хабалкой! Она – дрянь, все же знала, более того, весь товар «слизала» – у меня в магазине была, все осматривала, – возмущалась владелица магазина женской одежды.

– Деньги не вернем, – скоренько проговорила Майя и пошла выяснять отношения с Шадринцевой.

– Какого, спрашивается, ты это сделала?

– Здоровая конкуренция. – Шадринцева сидела, по-мужицки расставив ноги, перед черными мешками с товарами.

– Скандал будет. И они съедут…

По улыбке подруги Майя поняла, что Шадринцева только удовольствие получает от этой ситуации. «Скотина. Правильно про нее бабы говорят. А продавцы так просто плакали. Ну ладно, посмотрим…» Майя впервые за все время с надеждой подумала о выздоровлении мужа и о его выходе на работу, он ее быстро на место поставит.

Впрочем, делать было нечего, и большинство арендаторов кое-как, с грехом пополам, постарались изменить свой ассортимент, и торговый центр открыл свои двери.

Теперь каждое утро Шадринцева, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, по-хозяйски заглядывала в павильоны, задавала провокационные вопросы, подсматривала, подглядывала, подмечала. Соседи пытались ее отвадить – кто-то почти не разговаривал, кто-то открыто вступал в конфликт. Но надо было знать Шадринцеву – переорать ее никто не мог, а по части матерщины у нее и вообще конкурентов не было. Выяснив это обстоятельство, все предпочли помалкивать. Шадринцева, сделав обход, шла пить чай и сплетничать в кабинет к Майе. Та с удовольствием проводила время с подругой – такого количества грязных сплетен не знал никто.

Тем временем торговля у людей не шла. Редко кто из покупателей добирался до третьего этажа, а попадая сюда, долго удивлялся – товары здесь были словно с рынка, но в три раза дороже. Ассортимент тоже был скудный – все отделы практически копировали огромный павильон Шадринцевой. Арендаторы, выждав время, чтобы «отработать» оплаченное время, стали собираться. Опять опустел третий этаж. Опять в гулком пространстве слышались только похабные частушки, которая любила распевать Шадринцева, перетряхивая свой пыльный товар. Майя с ужасом смотрела на счета, которые получала из коммунальных служб, и с тоской вспоминала беззаботное время, когда ее муж так умело управлял рынком.

Впервые Евграфов увидел Шадринцеву, когда та сидела в собственном павильоне и в звучной пустоте щелкала семечки. Шелуху она бросала на большую, развернутую на столе газету. Евграфова не очень удивило само занятие, которому с упоением предавалась толстая Шадринцева, его удивило количество «отходов» – видать, она давно сидела, как сомнамбула, с пустым взглядом и беспрестанно сплевывающим ртом.

– Валентин Петрович! Вот мы опять вместе. – Шадринцева с верхней губы слизнула семечковый мусор.

– Добрый день! – Евграфов окинул взглядом павильон и ужаснулся – такое впечатление, что он попал в дом старушки, страдающей деменцией. По углам громоздились страшные старые коробки с вязаными шапками, варежками, шарфиками. Кучи париков, сложенных на старом столе, производили фантасмагорическое впечатление. «Словно скальпы», – поежился Евграфов. По стенам была развешана бижутерия – она была дешевой, а потому стали уже заметны потускневше-позеленевшие металлические детали. На витрине стояли сумки – они ощетинились баснословными цифрами. Гольфы, носки, колготки были свалены в металлические сетки, вокруг всего этого стояли пластиковые манекены в трусах и майках. Но больше всего поражали грубые пластмассовые цветы, которые обычно продаются у кладбищенских ворот на Пасху. «И это – торговый центр!» – ужаснулся Евграфов. Шадринцева наконец оторвалась от семечек и поднялась со своего места.

– Так, все это безобразие привести в порядок. Это же не склад. Это магазин в тороговом центре. У меня на рынке было чище и красивее. – Евграфов отступил на шаг и брезгливо добавил: – С этого момента употребление семечек приравнивается к употреблению алкоголя на рабочем месте. Одним словом, запрещается.

Шадринцева застыла на месте, а после того, как новый директор вышел, бросилась звонить Майе.

Когда Катя пришла к Евграфову, он уже одержал победу над семечками, грязными коробками, рваной упаковкой. Шадринцева, которая выжила всех конкурентов, полагала, что покупатель, случайно забредший на третий этаж, и так купит нужную вещь, и совершенно все равно, как она будет лежать на прилавке. Евграфов спорить не стал, он просто в один из дней опечатал ее павильон и вызвал санэпидемстанцию. Это, пожалуй, был первый случай в истории отечественной торговли, когда администрация собственноручно закрывает часть магазина и обращается к санитарным органам. Тетки приехали резво, поводили носом, поохали и оштрафовали администрацию, то есть Евграфова. Тот послушно взял штраф и… переадресовал его Шадринцевой.

– Из-за вас это произошло, а потому и вам платить. Впредь будете аккуратны и в павильоне наведете порядок. Радуйтесь, что товар не конфисковали, как не соответствующий санитарным нормам.

Шадринцева деньги отдала, но злобу затаила. Она вдруг стала ловить Евграфова по углам и жаловаться на бедность:

– Понимаете, никакой прибыли, никакой! Покупателей нет, а вы еще посадили этих, с платьями, все туда идут!

Евграфов действительно нашел новых арендаторов и пообещал им льготные арендные платежи. Все, кто хоть когда-нибудь сталкивался с Валентином Петровичем, знали, что он человек слова. Что можно жить спокойно, нарабатывать своего покупателя, условия игры не поменяются. Только Шадринцевой он не понизил ставку. Во-первых, куда уж ниже! Майя и так ей прямо волшебные условия создала. А во-вторых… Во-вторых, Евграфов отлично знал всю подноготную ее торговли.

Что бы там ни рассказывала Шадринцева о своих эксклюзивных поставщиках, она все закупала на огромном оптовом рынке «Огородник». Одежду там брали сразу размерным рядом – от сорок шестого до шестьдесят шестого. Себестоимость каждой вещи при этом была мизерной. В магазине владелец прибавлял еще две цены, к этому добавлял сто рублей на возможную скидку и еще сто рублей «на продавца». Все хозяева знали, что продавец часто под предлогом скидки некоторую сумму норовил положить к себе в карман.

– Почему вы продали платье не за две тысячи, а за тысячу девятьсот?

– Ой, так просили, так просили! У них почти денег не оставалось! Я и скинула соточку.

Такие диалоги между продавцом и хозяином магазина случались сплошь и рядом. И хозяин, как правило, был уверен, что продавец увел из его прибыли именно эту соточку.

Евграфов знал уже много о работе торгового комплекса и о том, что выгоднее всего было закупать мелкий товар – там прибыль могла доходить до тысячи процентов. Например, бижутерия у оптовика продавалась на вес. Выдавали пластиковый тазик, в который складывалась вся мелочь из огромных мешков. Впоследствии все эти украшения вывешивались на стендах, подсвечивались галогеновыми лампами, и создавалось впечатление необыкновенной эксклюзивности. Гольфы, носки и такое «замечательное» изобретение, как подследники, и вовсе могли озолотить – эти предметы покупали беспрерывно, а опт на них был копеечным. В этом случае важно было бесперебойное торговое движение. Евграфов все это давно знал, а потому нытье Шадринцевой его трогало мало. Он уже успел разглядеть все, что лежало в ее павильоне, и ему стало ясно, что она закупала все в самых дешевых рядах.

– Я вам сочувствую, – с иронией произнес он в ответ на жалобы Шадринцевой, – но это мое решение.

На этот аргумент та не нашлась, что ответить. А Евграфов огляделся и вздохнул. Теперь головной болью стал магазин на первом этаже – самый лакомый кусочек, который можно было превратить в лицо всего торгового центра. Шадринцева превратила его в помойку – она там устроила комиссионку. Вещи в этом отделе продавались совсем уже неприличные – с дырками и оторванными пуговицами. Товар точно так же был выставлен в коробках. Когда Катя Васильева пришла к нему в кабинет, он поначалу увидел только проблему, но уже через десять минут вдруг понял, что это сама судьба дает ему шанс правильно распорядиться властью. «Отлично! Вот эту женщину с ее живностью я поселю на первом этаже. Она, судя по всему, соображает хорошо и торговлю организует, и витрину сделает привлекательную».

– Ваш магазин переезжает. – Евграфов был лаконичен. Он стоял перед Шадринцевой, которая причесывала парики.

– С какого? – оторвалась та от своего занятия.

– Так желает администрация. – Евграфов, казалось, получал удовольствие от резкости, которую позволял себе в отношении Шадринцевой.

– У меня договор.

– Забудьте. Теперь все полномочия у меня. Даю вам дня три.

– А кто там теперь будет? – Шадринцева всегда была любопытна, но Евграфов даже не удостоил ее взглядом. Он вышел, радуясь, что неожиданно быстро решилась проблема. «Ну, она, конечно, еще потянет, но… дело уже сделано, – на душе вдруг впервые за долгое время стало легко, – да и повеселей будет, животные всякие, птички!»

Глава 4

Все-таки в душе Катя была мелкой лавочницей. Свое небольшое хозяйство хотелось все время расставлять по местам, приводить в порядок, пересчитывать. Катя отступила на два шага, подняла голову, внимательно оглядела витрину своего магазина и вздохнула. Когда-то у нее была мечта, мечта красивая и изящная – за стеклом хрустальной чистоты, среди тонкого ажурного белья, шелка, кружева, жемчужных ожерельев и страусовых перьев должен был возвышаться манекен из черного дерева – такой она видела в одном парижском магазине. И эта копия человеческого тела олицетворяла бы всю красоту, которой иногда природа наделяет представительниц женского пола. Черты лица черной статуи тонкие, классически правильные, но не обезличенные, а несущие индивидуальность, передающие характер и натуру. Среди нежного моря роскошного белья эта черная фигура своей узкой грацией, изломанными линиями приковывала взгляд, заставляя поверить в могущество портновского дела. «Манекен должен быть голый. На нем ничего не должно быть, все белье, чулки, пеньюары – все это должно быть рядом, словно символ преображения…» – Катя все еще смотрела на витрину.

На витрине стройными рядами висели собачьи поводки, пизанскими башнями высились кошачьи миски, квадратные снопы для кроликов образовывали причудливые архитектурные конструкции. На все это сверху взирало чучело большого желто-зеленого попугая. Катя поморщилась, вспоминая, с каким трудом она добывала этот «реквизит». Чучело удалось купить в общеобразовательной школе, которую собирались расформировать. За время обитания в кабинете биологии хвост попугая изрядно поредел, а на когтистых лапах появился ярко-красный маникюр.

Из задумчивости Катю вывел негромкий, но характерный шум – в дверь магазина на улицу пытался протиснуться Гена. Гене мешало ярко-красное оперение, растопыренные крылья, длинный хвост, волочившийся по полу и воспроизводящий характерный шаркающий звук.

– Ген, иди на место, я сейчас приду. – Катя стряхнула с себя задумчивость, еще раз бросила взгляд на кошаче-собачий инвентарь. Гена повертел головой, покосил круглым глазом, с минуту разглядывая неподвижного собрата в витрине, и попятился назад. Стоило ему исчезнуть в дверях, как из недр магазина послышался истошный лай, а вслед за ним галдеж, напоминающий шум перенаселенных амазонских лесов. Катя вздохнула и вошла в свой магазин.

Когда, в какой момент судьба сделала поворот, а мечта в ажурных чулках и тонком белье исчезла и на ее месте появилась реальность в виде сушеных воловьих жил для особо крупных пород собак, Катя старалась не вспоминать.

– Мама, ты нас всех не прокормишь! – говорил ее восьмилетний сын Иван, помогая чистить птичьи и кроличьи клетки, а Катя понимала, что это повторяются слова ее немногочисленных родственников и знакомых.

– Прокормлю, мы семечки будем есть и сено, как кролики, – отвечала Катя.

Катя в свое время получила хорошее техническое образование и даже успела поработать в профильном институте. Жизнь их семьи текла вполне спокойно – с проблемами подрастающего сына, с нехваткой денег, с надеждами на скорое «все утрясется». И так оно бы и продолжалось, если бы муж Миша не ушел с работы. Точнее сказать, в архитектурной фирме возникли финансовые трудности, и обстановка в среде творческих работников накалилась до предела.

– Не переживай! Все волнуются, все хотят остаться на работе. Будь выдержанным. – Катя старалась приободрить мужа. Но Миша, переругавшись с коллегами, на три недели удобно устроился на диване в собственной гостиной.

– Ты что, на работу не пойдешь? – Катя была терпелива, но настойчива.

– Не пойду! Там делать нечего! Только грызутся. Заказов нет.

Катя промолчала. Она чувствовала, что это – надолго, а потому в уме перебирала варианты, которые можно было предложить мужу. «Ну, улицы подметать он, конечно, не пойдет, даже если голодать все мы будем! Но, кроме рисования апсид, мужчина должен же что-то еще уметь делать?!» Катя исподтишка наблюдала за мужем и начинала понимать, что ответ на этот вопрос отрицательный.

Миша, муж Кати, был похож на породистого сибирского кота, у которого лень и нахальство возведены в такую превосходную степень, что уже вполне могут считаться достоинствами. Катя, всегда загруженная домашней работой, замороченная проблемами воспитания сына Ивана и упорно стремящаяся выстроить свой маленький бизнес, отмахивалась от откровенных насмешек окружающих:

– Он сидит на твоей шее!

– Это – временное. У него проблемы на работе, – отвечала она. Но однажды, посмотрев на безмятежное лицо мужа, взорвалась: – Либо ты находишь работу, либо – уходишь из семьи. Учти, разменивать квартиру не будем. Мы с Иваном останемся здесь, а ты уедешь.

Интеллигентная Катя произнесла это столь решительным тоном, что муж на следующий день устроился на работу.

– И куда? – вечером поинтересовалась Катя.

– Я буду петь в церковном хоре, – ответил Миша.

Вслед за немой сценой последовал короткий обмен мнениями.

– Я рада, что ты устроился на работу, но будет ли хватать денег?

– Платят неплохо. На работе надо быть утром и вечером. И без выходных, – последнюю фразу Миша произнес так, будто объявлял о решении баллотироваться в президенты.

– Ну уж какие тут выходные! – с сарказмом отреагировала Катя.

– Не надо иронизировать. Это очень серьезно.

Насколько серьезно, стало ясно через две недели. Утренняя служба, сон, обед, отдых, вечерняя служба, ужин, отдых, сон – распорядок дня был очень напряженным.

– Послушай, это замечательно, что ты ходишь в храм и поешь там. Но для мужчины тридцати пяти лет это не работа.

– Это – работа. Но ты этого понять не можешь.

– Не могу, тем более что большинство поющих в вашем хоре – это люди, которые работают в других местах. А пение – это, как бы сказать, движение души.

– Но деньги же платят за это?!

– Ну и что?! Для здорового мужчины – это символическая сумма. У тебя же сын растет. Ему учиться надо…

Катя хотела добавить, что она ездила в храм и разговаривала с батюшкой, который, выслушав ее, лишь покачал головой:

– Не могу с вами не согласиться – мало этого для достойной жизни, мало. Я ведь ему предлагал – нам нужны люди с образованием, да еще с таким.

– И что?

– Он ушел от ответа. Сказал, что подустал, что у вас детей много, что его присутствие необходимо дома. Сами понимаете, настаивать нельзя.

– Я понимаю, – ответила Катя упавшим голосом, вспомнив, что муж с сыном Ваней даже уроков не сделает.

В последующие месяцы Катя предпринимала мужественные шаги по обучению мужа. Она заставляла его выполнять домашнюю работу, учить стихи с Ваней, ходить в магазин и так далее. Из всего длинного списка удовольствие мужа вызвал поход за продуктами. Потратив неприличное количество денег, Миша появился в доме с претензией:

– Если ты будешь и дальше пичкать нас кашами, то от авитаминоза у нас зубы и волосы выпадут.

Катя посмотрела на покупки и ахнула – деньги были потрачены все, а куплена была всякая дорогостоящая ерунда типа креветок и мидий.

– Нам ребенка кормить, а у него аллергия на морепродукты! Ты об этом знаешь?! Ты вообще что-нибудь о нас знаешь?! Ты понимаешь, что нельзя жить нахлебником, нельзя только петь, надо еще и работой, настоящей мужской работой заниматься! Недаром тебя моя мама кенаром прозвала!

Миша надулся и долго говорил о вере, храме, обязанностях перед прихожанами. Катя слушала правильные слова и понимала, что муж оседлал любимого конька – демагогию.

Больше к этому разговору она не возвращалась. У нее в голове был предельно простой план, к которому ее муж теперь не должен был иметь никакого отношения. «Мне нужен свой бизнес. Небольшой. Мне не надо миллионов, мне надо только поставить на ноги Ваньку и что-то отложить на черный день. Из всех возможных занятий я могу заняться только торговлей». Катя на листке бумаге стала писать свой первый бизнес-план.

«Итак, что мы имеем?» – утром следующего дня Катя на свежую голову проверяла собственные расчеты. Получалось, что самым дорогим пунктом была аренда. К тому же ее надо было вносить сразу за два месяца. Затем шли суммы на закупку товара – пустой же магазин не откроешь! Глядя на столбики цифр, Катя почувствовала комок в горле. Ее мечта, магазин дорогого кружевного белья и изящных мелочей, была погребена под пустотами семейного бюджета. «Даже если я продам свои золотые кольца, прижизненное издание Тургенева, оставшееся от бабушки, и вот ту красную вазу – денег все равно не хватит!» Катя почему-то с ненавистью посмотрела на диван, который муж успел продавить за время своего безделья. «Я продам машину!» – решила она.

Объявление о продаже своего «Ситроена» она дала сразу в нескольких газетах и в Интернете. Через три дня полного молчания раздался телефонный звонок:

– Я – по объявлению. – Женский голос был скрипуч. – Вы продаете авто?

– Да. – Сердце Кати забилось. Ее сейчас как будто бы пилили на две части. Машину, ее любимую машину, которую она купила самостоятельно, которая олицетворяла и успех, и свободу, и достаток, надо было отдать чужим людям. Катя пришла в отчаяние. Но если она этого не сделает, то не сможет открыть магазин.

Они встретились у нотариуса. Покупательница была пожилой и вредной. Накануне она целый день осматривала машину и мотала нервы Кате, цепляясь к каждой ерунде. Катя злилась, но в какой-то момент почувствовала облегчение: «Она не купит машину! И слава богу! Жалко мне машину! Я еще что-нибудь придумаю!» Катя на какой-то момент расслабилась, и покупательница, будто это почувствовав, заявила:

– Хорошо, завтра у нотариуса встречаемся…

Нотариус работала споро, и уже через два часа Катя отдала ключи от машины новой хозяйке.

– Машина хорошая. Я ее любила. – Катю почему-то не обрадовали деньги, которые теперь лежали у нее в сумке.

– Чего ж продаете?

– Вот, деньги нужны. – Кате вдруг захотелось дать понять, что не по бедности и не от безысходности она расстается с автомобилем, Кате захотелось как-то самоутвердиться. – Я открываю магазин. Нужны оборотные средства.

– Чем торговать собрались?

– Бельем. Красивым и дорогим женским бельем.

– Понятно. Жаль. А то у меня целый гараж собачьего корма. Свежего. На хороший магазин хватит. Продать хотела недорого, да вот никак не соберусь объявление дать.

– Недорого? – Катя вдруг остановилась.

– Совсем недорого. Почти даром. Только бы вывезли. Машина теперь есть, а гараж занят…

– А вы мне поможете вывезти? У меня теперь… нет машины…

Деловые женщины ударили по рукам.

Гаража у Кати не было, а потому все эти самые собачьи пакеты теперь лежали в квартире. Миша, прохаживаясь на манер Шаляпина в толстом халате по дому и прочищая горло, недовольно ворчал:

– Неужели ты не чувствуешь запаха? Мерзкий такой запах…

– Не нравится – не нюхай, – отрезала Катя. Она и так проплакала всю ночь накануне продажи машины. Она даже не помнила, что ею двигало, почему она вдруг обернулась на эти слова: «Собачий корм. Недорого. Почти даром». И она, мечтавшая о красивом магазине, стала закупать сушеные свиные уши, кошачьи игрушки и просо для попугаев.

– Вам точно это надо? – спросила тетка, покупательница ее машины, указывая на груду пакетов.

– Я уже не знаю. Только понимаю, что времени у меня совсем нет. Деньги нужны. А времени нет. Еще же помещение найти надо.

– Я знаю, где можно спросить помещение. Во всяком случае, там можно договориться. – Тетка пощелкала телефоном и продиктовала номер. – Зовут человека Валентин Петрович. Фамилия Евграфов.

– Вы же понимаете, что у вас очень специфический товар. С запахом. Мы не можем вас посадить рядом с сумками и обувью. Сразу пойдут жалобщики… У нас тут и так… – Мужчина махнул рукой, и Катя поняла, что «тут у них» не без приключений.

– Пожалуйста, хоть куда-нибудь! У меня выхода вообще никакого нет… Я собиралась открыть магазин белья… – Катя вдруг почувствовала, что сейчас разревется, а ей никак нельзя было этого делать, ей надо было успеть рассказать историю про мужа, поющего в церковном хоре два раза в день и остальное время спящего на диване, про Ваньку, который требовал (и вполне справедливо) новый спортивный костюм, про то, как она продала машину, этот символ достатка и собственного успеха, и про наспех купленные собачьи подушечки с мясом. Она плакать не могла, поскольку должна была успеть объяснить, что только здесь, в этом торговом центре «Люкс», низкая аренда, в других же московских магазинах она такая, что невозможно и помыслить об открытии своей лавочки. Мужчина, до сих пор смотревший куда-то в сторону, перевел на нее взгляд. «Сейчас будет истерика. Надо бы воды налить. Надо бы воды налить», – подумал он, но не тронулся с места. Усталость от постоянных жалоб, дрязг и слез не давала воли чувствам.

– Хорошо. Я поняла. Можно я оставлю телефон, на случай, если у вас что-то появится… – Катя взяла себя в руки и поднялась со стула.

– Слушайте, сядьте вы! И что за манера такая – скакать… Я дам вам помещение. Отличное помещение. На первом этаже с собственным входом. Платить будете как за третий этаж, то есть немного… Только заезжать вам надо будет через две недели. Мне тут барышню потеснить одну надо. – Мужчина что-то написал на листочке и подал его Кате. – Идите в юридический отдел, там договор вам сделают, подпишите его.

Катя вышла из кабинета счастливая…

Она еще раз окинула взглядом витрину и осталась довольна – попугай с алым маникюром сразу бросался в глаза, кубики из сена создавали этакий деревенский колорит, а разноцветные поводки и ошейники дорого поблескивали металлическими пряжками. Катя вытащила из кармана чистую тряпочку, протерла несколько жирных пятен на стекле – от носов и ладошек мелкой детворы, которая любила разглядывать витрину. «Все, надо идти! Там сейчас все разнесут в клочья!» – Она вздохнула и вошла в помещение.

Из своего круиза Катя вернулась неделю назад и за это время успела услышать от мстительной Шадринцевой гадость в спину и переговорить с хозяйкой Гектора по телефону.

– Катюша, вы меня слышите?! Катюша, я тут застряла на непонятно какой срок – очень много вопросов надо решить! Катюша, пусть у вас собачка еще поживет?! Ладно?!

Катя хотела что-то возразить – Гектор в городе вел себя совершенно безобразно, но в телефоне что-то трещало, и последнее, что она услышала, были слова:

– Спасибо большое, я знала, что вы меня выручите!

Катя отключила телефон, посмотрела на собаку, которая в лохмотья разметала кроличье сено. На него сверху, с самой высокой клетки, смотрел попугай. С тех пор как Гектор появился в магазине, большая умная птица перестала носить в клюве чеки – а этот аттракцион забавлял всех без исключения покупателей, и стал изъясняться длинными непонятными предложениями. Складывалось впечатление, что нервное потрясение сказалось на умственных способностях и расширило словарный запас. Правда, смысла в этих фразах было мало. Попугай стал складывать предложение, произвольно переставляя слова. Если раньше он отлично копировал Катино: «Корм разный, с учетом особенностей животного!», то теперь выдавал: «Особенностей учета животного разный корм!»

Гектору было мало.

– Поди отсюда, ты нас оставишь без «живого товара». – Катя гнала собаку, но та упрямо возвращалась на исходную позицию. К тому же Гектор был огромный и неловкий – то пакет уронит, то миски перевернет, то ляжет так, чтобы удобно было сжевать новые поводки.

Катя сердилась – после возвращения хлопот было немало: в ее отсутствие клетки чистили не так, как она требовала, к крыльям попугая пристала жевательная резинка, и к тому же он испачкался в чем-то сладком, а одну из белок перекормили орехами. Теперь вот оказывалось, что и Гектор на неопределенное время остается у нее в нахлебниках.

– Если будешь так себя вести, я тебя продам! Загоню за бесценок! – грозилась Катя, а Гектор в ответ ластился, вытирая свои слюнявые брыли о ее джинсы. Катя охала, но собаку не гнала – в конце концов, именно Гектор спас Юрия Спиридонова.

Прошло уже две недели, как она вернулась из своего внезапного отпуска, а мысли о случившемся не покидали ее. Она помнила, как упавшего и теряющего сознание Юрия бинтовал судовой врач. Потом немного поспорили, куда вызывать вертолет – прямо сюда или в ближайший город. Оказалось, что здесь вертолет не сядет, пришлось аккуратно на носилках переносить раненого в катер, потом поднимать на борт яхты. Капитан и помощник капитана всех попросили разойтись по каютам – на яхте наступила тишина. Катя сидела у себя и пыталась успокоиться – на ее глазах чуть не убили человека. Если бы не Гектор… Нет! Если бы не она! Она окликнула пса, а тот рванул так, что Юра, держащий поводок, превратился из хорошей, почти неподвижной мишени в мишень плохую и трудную. Но почему она крикнула?! Почему?! Ведь у нее в руках были эти самые спасенные ежи. Она спускалась по маленькой песчаной дюне, а рядом шел Юра с Гектором. Катя помнила, как она посмотрела на яхту. А почему она посмотрела? Потому что Юра обратил ее внимание. Он сказал: «Над нами и так все смеются!» И в этот момент Катя посмотрела на яхту. Яхта стояла очень близко от берега – это самое Новое море было глубоким, отмели почти не было, а катер на берег послали, чтобы удобно было подняться на борт. Катя помнила, что на палубе было много людей, наверное, почти все пассажиры. Почему же она окликнула Гектора? Что там было такое, заставившее ее это сделать?! Катя в изнеможении опускала руки – переставала наводить порядок в магазине, усаживалась на стул и пыталась сконцентрироваться на воспоминаниях. Она рассеянно смотрела на свой «зверинец», пила кофе и… не могла вспомнить ни одной детали. В один из таких моментов ее и навестил Евграфов.

– Что это с вами? – спросил он и тут же был атакован Гектором. Пес попытался положить свои мохнатые лапы на плечи директора.

– Братец, сидеть! – неожиданно рявкнул Евграфов. Гектор от неожиданности сел по-человечески – прямо на свою мосластую попу, а Катя восхищенно посмотрела на директора:

– Хотите, я вам его одолжу на месяц?! Он вас слушается, а обход магазина будете делать вместе.

Оба рассмеялись, представив картину.

– О чем вы это все время думаете? И у вас такое выражение лица, как будто вы что-то или кого-то потеряли? – Евграфов присел на стул рядом с Катей. – Я несколько раз подходил к дверям, но побеспокоить решился только теперь.

– Я? Да нет, я не потеряла, – Катя смутилась, – почти ничего не потеряла.

Она помолчала, а потом неожиданно спросила:

– У вас так бывает, что вы не можете вспомнить какую-то мелочь, пустяк, и поэтому он вам кажется важным.

– Бывает.

– Вот и у меня такое. Не могу вспомнить какой-то пустяк…

– Ну слава богу! А я уж думал, вы влюбились!

– Валентин Петрович! – Катя возмутилась. – Этот круиз совсем не располагал к подобным вещам.

– Да? Ну и хорошо. Хотя должен сказать, что для того, чтобы влюбиться, никаких особых условий не нужно. Вполне достаточно двух человек. – Евграфов улыбнулся. – А о происшествии уже знают все. И ко мне приходили следователи. О вас расспрашивали.

– Это понятно, – Катя совсем не удивилась, – хотя весь оставшийся путь допрашивали или расспрашивали, уже не знаю, как сказать, всех пассажиров. И меня тоже. Только вот с Гектором не разговаривали. Вы знаете, обратная дорога мне показалась стремительной. В ближайшем городке нас уже ждал медицинский вертолет и машина со следователями. Вертолет улетел в Москву с тяжелораненым Юрием. Ну а следователи поселились на яхте.

Катя неожиданно обрадовалась, что Евграфов к ней пришел. Оставаться наедине с мучительными поисками ускользавших деталей было тяжело. Да и само происшествие было неординарным, а она оказалась одним из главных действующих лиц – и разговоры со следователями, и звонок Вадима Спиридонова, старшего брата Юры, и шепот в торговом комплексе – все это будоражило нервы. Катя уже слышала, что с языка вездесущей Шадринцевой слетело «любовница какого-то там взяточника», и это определение пошло гулять по павильонам. Катя нервничала, а от Евграфова исходило такое спокойствие, что вид одной его высокой сильной фигуры добавлял уверенности.

Вообще как-то сложилось, что директор торгового центра «Люкс» полюбил заходить в зоомагазин. Он знал, что здесь ему будут искренне рады, усадят пить чай в специально отведенном для этого симпатичном закутке и обязательно не торопясь, вдумчиво расспросят о его делах. Еще Евграфов знал, что с Катей, хозяйкой этого магазина, можно поделиться абсолютно всем и при этом быть уверенным, что никто ничего никогда не узнает. «Этот попугай болтливей ее!» – одобрительно думал Евграфов и, в свою очередь, старался быть полезным. Молодая женщина была ему настолько симпатичной, что однажды он подумал: «У них с Майей небольшая разница в возрасте. И жизнь у этой Кати тоже не сахар-рафинад! Но можно же быть и доброй, и приветливой, и без этой рыночной грубости…» Мысль обожгла огнем – внезапное сравнение с женой, пусть и нелюбимой, ставило Катю отдельно ото всех дам, с которыми Валентин Петрович был знаком.

Впрочем, молодая женщина изо всех сил старалась ни у кого не одалживаться даже по мелочам. Она понимала, что независимость – это самое ценное, что может быть у женщины. Ни золотые сережки с бриллиантами, ни дорогая машина, ни шуба из соболей не дарит столько радости, сколько сознание, что ни в какой ситуации на тебя никто не надавит и не будет выкручивать руки авторитетом. Такую свободу она ценила очень высоко.

– Ты просто сейчас не влюблена… А влюбишься – и со свободой распрощаешься! – твердили подруги. Катя в душе соглашалась, понимая, что подобный максимализм свойственен одиночкам, но, видимо, это был такой период ее жизни. К Евграфову она относилась с симпатией. Прежде всего уважение вызывали его работоспособность и умение ладить с людьми. К чувству уважения примешивалась жалость: история сноса рынка, болезни и полного поглощения делами торгового центра – это все были факты судьбы не очень счастливой. Жена Евграфова появлялась здесь редко, и то все чаще заходила не в кабинет мужа, а в павильон к Шадринцевой. Оттуда доносился либо свистящий шепот, либо громкий, резкий смех…

Сейчас, после такого беспокойного отдыха на воде, Катя испытывала огромную потребность в доверительном разговоре с человеком выдержанным, опытным и… военным. Случившееся на ее глазах не только напугало ее, но и заставило задуматься о причинах и попытаться ответить на вопрос абсолютно детективного характера.

– Так, говорите, вы что-то почувствовали еще раньше? В самом начале поездки? – Валентин Петрович достал из кармана орешек и угостил им попугая.

– Мерси, – проскрипел тот в ответ, но прежде взял круглым клювом орех и запрятал его под газету.

– Вы его балуете. Он не голодный, сам ворует у всех, а еще прячет по углам. Словно белка. – Катя рассмеялась. А попугай неожиданно осмысленно произнес:

– Сейчас возьму пальто, – потом переступил лапами, добавив: – И уйду.

– Все-таки у него странный словарный запас. – Евграфов приветливо улыбнулся попугаю.

– Ничего странного – он же до этого жил в ресторане. Клетка стояла около гардероба. Вот вам и «возьму пальто». Иногда вдруг всплывает «пожалуйста, номерок!». Все впитал в себя.

– Интересно, а наши с вами разговоры он тоже запоминает? – Евграфов внимательно посмотрел на птицу.

– Думаю, да. Он – очень наблюдательный. И у него отличная память.

– Осторожно, – опять вступил в разговор Гена.

– Вот, видите, – рассмеялась Катя, – он советует нам быть осторожней!

– Шарф упал, – продолжил попугай, и теперь оба рассмеялись.

– Пойдемте туда, в «чайный угол», а то он нам действительно покоя не даст! – Катя открыла дверь в свою маленькую подсобку, где стояли круглый стол, накрытый клетчатой скатертью, стулья и невысокий комод, на котором высились пирамидки чашек. Небольшая микроволновка и большой чайник дополняли картину.

– Присаживайтесь, сейчас будет чай.

За прошедшую неделю Катя третий раз повторяла эту историю Евграфову. Причем сам он почти ничего не выспрашивал, но стоило ей обронить хоть одно слово о происшедшем, как Евграфов тотчас же начинал задавать вопросы. Катя отвечала на них охотно, подробно, было видно, что она заново переживает случившееся и у нее есть потребность поделиться переживаниями.

– Знаете, может, это мне сейчас кажется, уже после всего случившегося, но странная там компания собралась.

– Что же странного в ней было? – Евграфов отхлебывал чай и разворачивал батончик. Катя всегда покупала одни и те же конфеты, зная слабость директора.

– Вот я сейчас вспоминаю, и мне кажется, там был абсолютно посторонний человек. Нет, вроде бы такой, как все, но при этом сам по себе… Вы понимаете меня? – Катя с надеждой посмотрела на Евграфова.

– Понимаю, понимаю, – закивал тот, – как инородное тело. Как что-то, что никак не встает в один ряд.

– Да, да… Хотя, может быть, мне это кажется сейчас, уже после случившегося. Как будто я подгоняю ситуацию под схему.

– И такое, конечно, бывает, но я всегда предпочитал обращать внимание на «занозы». На то, что почему-то беспокоит. Не отмахиваться, а наоборот, пристальней рассмотреть. Но с другой стороны, в каждой компании есть «одиночки», которые не сливаются с пейзажем. Есть люди, которые самоизолируются даже в хорошо знакомом им обществе. И это не значит, что они – убийцы.

– Конечно, вы правы. А все, что я говорю, может казаться вздором.

– Что вы! – возмутился Евграфов. – Вовсе нет. И если кто и сумеет решить этот ребус, так это вы. Вы наблюдательны и умны.

Кате очень нравились комплименты Евграфова. Он делал их как-то просто, лаконично и по-военному четко. Создавалось впечатление, что другого мнения и не может быть. Миша в этом смысле был скуп. Вот и сейчас Катя покраснела, но улыбнулась с удовольствием.

– Вы знаете, что я думаю? – Катя почему-то придвинулась к Евграфову. – Мне, конечно, сложно будет разобраться во всем этом, но ведь никто не запрещает попробовать. Следователи пусть своим делом занимаются, а я…

– Правильно, почему бы и нет. Но нужно составить план.

– Какой?

– План расследования. Нужен список пассажиров, чертеж яхты. Схемы расположения кают и палуб.

Катя удивленно посмотрела на Евграфова:

– Вы что? Это все серьезно?

– А почему нет? Попробуйте, а потом сравним с результатами официальных расследований.

– Как будто мы узнаем о них!

– Может, и узнаем. Объект покушения жив. Только ранен. Кстати, как он себя чувствует?

Евграфов внимательно посмотрел на Катю.

– Что вы так смотрите? Откуда же я знаю. Мне никто не сообщал. Я же не родственница.

– А, ну да… Жене скажут обязательно…

– Ну, думаю, жены нет, – Катя вздохнула.

– То есть как это нет? Не женат? И потом, откуда вы это знаете?

– Ну, по его словам так получается. Он, скорее, вдовец. У меня сложилось такое впечатление.

Евграфов был серьезен, а Катя продолжила:

– А я что-то видела! Ну, не видела, почувствовала, предугадала! Что-то меня насторожило… Я же не просто так окликнула собаку!

– Вот это меня удивляет больше всего. Как вы догадались это сделать! Ведь, по логике вещей, вы должны были позвать Юрия? Вы видите что-то необычное, насторожившее вас и окликаете человека, но не собаку! Но вы позвали Гектора!

В углу глухо заурчало.

– Легок на помине. Лежи, мы больше о тебе говорить не будем. – Евграфов улыбнулся. – Пес страшный и бестолковый, а вот привыкаю я к нему.

– Продолжайте, – Катя поторопила директора.

Евграфов с хрустом отгрыз кусочек сушки.

– Вдовец, говорите.

– Да, думаю, да. Он так странно о жене высказался… Не о ней самой, о курении…

– А это тут при чем?

– Я его спрашиваю: «Вы курите?» А он: «Бросил из-за жены». И так со вздохом, так печально… Расспрашивать я его не стала.

– А почему же вы его до сих пор не навестили?

– Да кто же меня пустит? Этот человек занимает высокое положение. Там и без меня есть кому навещать… Нет, главное, я даже не знаю, где он лежит, в какой больнице. А даже если бы знала, все равно, говорю вам, меня никто к нему не допустит! И мне не очень удобно. С ним рядом семья, близкие. Как я появлюсь? «Здравствуйте, я – Катя! Вы держали мою собаку, и вас чуть не убили!»

– Не говорите ерунды. Он вас помнит…

– Но может не узнать…

– Он понимает, что вы и Гектор спасли ему жизнь…

– Его сейчас заботит другое – как выздороветь и чтобы не… добили.

– Как вы сказали?

– Ну как! Если хотели убить, но не получилось, попробуют еще раз.

– Однако. Разумно, но я думаю, что второго покушения не будет. Резонанс уже есть, исполнитель скрылся, его вряд ли найдут.

– Я слышала, что иногда, если не выполнен заказ, заставляют выполнить другой, а только потом расплачиваются и дают возможность скрыться.

– Господи, да откуда вы это все знаете?

– Прочитала…

– Имейте в виду, что исполнитель может всегда сдать заказчика, а потому в исчезновении первого второй очень заинтересован.

– Все зависит от профессионализма и наглости заказчика. Дилетанты своими поступками сбивают с толку. Они поступают не по правилам. А здесь, мне кажется, было что-то от игры… Вот только что, понять не могу. Мне та сцена и напомнила какую-то то ли игру, то ли фильм… Вот черт, не могу я сосредоточиться на деталях. А потом этот выстрел… Кстати, если бы я не оказалась рядом, то обвинили бы меня.

– Почему?

– А выбор невелик. Либо кто-то из команды, либо кто-то из совсем посторонних. Мужчины – и троица, и эти пять, которые тоже вместе были, – они не могли. Каждый из них занимает какое-то положение. Имеет интерес. Они, по сути, даже заказчиками быть не могли. Хотя… – Катя помешала остывший чай.

Макет яхты был сожран Гектором на второй день. Катя с Евграфовым долго его чертили, клеили, рисовали и составляли всякие таблицы.

– Скажите, это обязательно? – Катя указала на бумажного уродца, который изображал яхту.

– Нет, конечно, но так интереснее. А потом, в вашей памяти может всплыть неожиданная подробность, пока вы вспоминаете точное расположение палуб и кают.

– То есть макет не цель, а средство?

– Совершенно верно. Все остальное – тоже. Вот смотрите, пока мы с вами рисовали план ресторана, вы вспомнили, что этот самый обжора…

– Лысый, – подсказала Катя.

– Да, Лысый всегда садился так, чтобы быть ближе к выходу и, что самое главное, за спиной Спиридонова. Почему? Ведь, логично было завтракать и обедать за одним столом с друзьями. Ведь они вместе приехали?

– Да, верно. Они были вместе. Почти всегда. Хотя Лысый как раз иногда отсутствовал, но я относила это на счет его страсти к еде. Он мог быть и в баре, и в ресторане. Но чаще всего я Лысого встречала на левой стороне, около шлюпок. Там было место пустынное. Там редко кто отдыхал…

– Вот видите! Сколько сразу всплывает, когда просто рисуешь план. А это что у вас? – Евграфов указал на листочек в руках Кати.

– Вы не поверите – это список пассажиров. Я его достала у администратора, или как она на яхтах называется… Ну, та, что за организацию всего отвечает.

– А как же сумели? – Евграфов даже отвлекся от батончика, который собирался засунуть в рот.

– Это мы опять Гектора должны благодарить.

Катя понизила голос, произнося имя собаки. Но пес уже услышал свое имя и тут же примчался к ним в «чайный уголок». Сразу стало тесно и душно.

– Гектор, зайчик, подожди, мы обязательно выйдем на улицу, но чуть позже. – Катя наклонилась к директору и показала на список фамилий. – Это мне дали по распоряжению хозяйки яхты. Я позвонила ей и сказала, что я случайно нашла папку с документами, там фамилия неразборчиво пропечаталась. Надо отдать, но как узнать – это кто-то из гостей обронил? Она велела своим сделать мне копию. Ловко?

– Очень, хотя, думаю, если бы вы попросили отпилить часть кормы на память, она бы тоже согласилась – главное, чтобы этого зверя не забирать…

Евграфов кивнул в сторону Гектора и закричал:

– Фу, фу! Там же резиновый клей!

– Поздно. Он его сожрал, – меланхолично заметила Катя. – Во-первых, с псом ничего не случится – он же не помер, когда слопал Ванькины валенки. Чисто моль… Во-вторых, свою задачу этот бумажный кораблик уже выполнил. Я вспомнила все, пока верхнюю палубу приклеивала к средней.

– Ну, вы даете! Я даже начинаю за вас бояться – мало ли что вам придет в голову! Куда вы еще полезете в своем пинкертоновском пылу!

– Вы же сами сказали, что надо попробовать…

– Верно, сказал, только не знал, что вы воспримете это настолько серьезно.

– Очень серьезно. Я, конечно, понимаю, что наши правоохранительные органы, – Катин тон стал официальным, – все сделают для того, чтобы… Ну, вы сами все понимаете…

– Я понимаю, – Евграфов вдруг стал очень серьезным, – но я то думал, что это будет все «на бумаге». Склеим макет, нарисуем палубу, прочертим маршруты, вспомним слова, жесты… Не более того. Я не хотел, чтобы вы так всерьез занимались этим делом.

– Нет, ну я не буду за кем-то погоню устраивать.

– Слава богу, вы меня успокоили, – Валентин Петрович шумно выдохнул.

– Зря вы иронизируете. Я бы могла.

– К сожалению, да. И это обстоятельство не дает мне покоя.

– Почему? – Катя уставилась на Евграфова и вдруг поняла, что не надо было задавать этот вопрос. И так понятно – он волнуется за нее. Она явно поняла это сейчас, но чувствовала давно. Его поведение говорило об искреннем и теплом интересе к ней, ко всему, что она делает.

– Я очень бы не хотел, чтобы вы серьезно туда влезали…

– Ну почему? – Катя сделала кокетливую мордочку.

– Потому что это было идеальное убийство. Идеальное.

– Почему?

– Судите сами. Время, место и способ выбраны безупречно. Это произошло не в городе, не в лесу, не на очередной стоянке, не на яхте. В любом из перечисленных вариантов у убийцы было бы довольно затруднительное положение – надо было бы куда-нибудь прятаться, бежать, скрываться. В любом из перечисленных вариантов могли быть свидетели. Надо было куда-нибудь деть орудие убийства. Так, чтобы не нашли. Да и времени на последующие действия тоже было бы мало – очень быстро бы приехала полиция и тут же бы провела следственные действия – тип орудия, траектория пули, гильза, расстояние и все остальное, что может так или иначе вывести на подозреваемого. Что мы имеем в данном случае? Жертва на суше, предполагаемый убийца – на яхте. Когда человек в поезде, или в самолете, или на яхте, куда он все время смотрит? Под ноги себе? Нет. На попутчиков? Да, но до поры до времени. Попутчики быстро надоедают – их видишь все путешествие. Человек смотрит на природу, берега, небо и все остальное, что надоесть не может. Куда смотрят люди, если они на яхте, а двое или трое из них на берегу? Правильно! На берег! Но никак не на тех, кто рядом. А потому у убийцы были развязаны руки. Добавьте к этому необычайную глубину этого Нового моря. Орудие давно на дне, полиция взошла на яхту только в следующем городе, а все внимание пассажиров было приковано к раненому.

Евграфов перевел дух. Катя машинально протянула ему чашку.

– И что из этого следует?

– Спасибо. – Валентин Петрович глотнул холодный чай. – Из этого следует, что вы убийцей быть не могли. Помощник капитана – тоже. Матрос, который был за рулем катера, – тоже. Убийцей мог быть любой, кто в этот момент оставался на яхте. И убийца на ней оставался до самой Москвы. Совершенно спокойно. Нимало не тревожась. Куда он делся потом – если мы ответим на этот вопрос, то узнаем, угрожает ли еще что-нибудь вашему новому знакомому.

Повисла тишина, нарушаемая только писком морской свинки. Она была глупа в отличие от попугая и Гектора. Те молчали и, казалось, не пропустили ни единого слова.

Список пассажиров, который получила Катя, оказался практически бесполезной бумажкой. Там были фамилии, некоторые из них можно было найти в Интернете. Эти люди упоминались либо в светской хронике, либо в экономических новостях. Но Кате не удалось найти даже намеков на криминал или малейшие правонарушения этих граждан. Держа перед глазами список, Катя думала о том, что весь ее запал разобьется об эти фамилии. В самом деле, вряд ли она сможет встретиться с Меркуловым Леонидом Григорьевичем, которого она прозвала Толстым. И Шкуратов Павел Иванович, Лысый, тоже вряд ли будет с ней чаи распивать в какой-нибудь «Шоколаднице». Катя вздохнула – ее самодеятельное расследование стало походить на воздушный шарик, который долго провисел под потолком, а потом сдулся.

Катя почувствовала, что настроение у нее портится – так бывало, когда возникала досада на незавершенное дело. «Можно подумать, я должна что-то узнавать, что-то сопоставлять… Прав Евграфов, следователи докопаются, соваться нечего туда. И да, преступление было спланировано почти идеально». Катя задумчиво посмотрела на попугая. Гена, взяв пример с собаки, клювом ворошил кубик кроличьего сена. Бороться с этими двумя, попугаем и псом, было бесполезно. Эта парочка неожиданно сдружилась и даже пыталась встать на защиту другу друга. Как только Катя начинала ругать пса, попугай садился рядом и пытался расправить крылья, заслоняя виноватую собачью морду. Катя улыбнулась – беспорядка было от этих двоих много, но порой они развлекали. «А Гектор-то вообще герой! Все-таки он спас Юру! – Она наклонилась, чтобы налить собаке воду, и вдруг ее внезапно осенило: – Никто не знал, что мы высадимся на том берегу! Эта остановка не была запланирована! Это я попросила посмотреть лес, который вот-вот уйдет под воду! Кто-то просто очень умело воспользовался ситуацией. Внезапной! Этот кто-то должен был произвести выстрел совсем в другое время, в другом месте. А тут я со своей прогулкой! Прав Евграфов – это был момент для идеального убийства! И все из-за меня! И только Гектор спас его!» Катя решительно плеснула воды в собачью миску. Нет, она не может просто так все это оставить! Ей стало стыдно – она даже не сделала попытки навестить Юрия, не передала положенные в таком случае цветы и апельсины. Катя решительно оглядела магазин. «Ничего с моей лавкой не случится! Не разорюсь, если несколько дней буду раньше закрываться! Только надо как-то аккуратно Евграфова предупредить, чтобы он не очень ворчал и… не увязался за мной. А то еще вздумает опекать!» Катя поменяла кормушки птицам, свинке положила свежие капустные листья, попугаям – семечек, а Гектору выбрала новый ошейник и поводок.

– Так, родной, если я вдруг соберусь по делам – тебе придется поехать со мной! – обратилась она к псу. – Поскольку от тебя избавиться не представляется никакой возможности! А потому я буду брать тебя с собой. Но ты будешь слушаться, сидеть в машине ровно столько, сколько надо, не будешь ронять слюни на чужую обувь и воровать хлебную мелочь в магазинах. Ты вообще не будешь заходить со мной в магазин. Не будешь истерить и биться в притворных припадках. Ты будешь просто рядом.

Катя поменяла Гектору ошейник, пристегнула солидный поводок и после некоторых раздумий повязала на шею собаке маленький яркий платочек.

– Вот, серьезная собака. Не вздумай бузить!

Катя вдруг поняла, что, во-первых, привыкла к этой безумной по экстерьеру и поведению собаке, а во-вторых, тот факт, что Гектор спас Юрия Спиридонова, заставлял ее испытывать к псу нежную благодарность.

– Хороший ты мой! Храбрый и смелый! – Катя наклонилась и тут же была облизана большим мягким языком.

Глава 5

Весна в Нью-Йорке – это лето. Много зелени, цветов, открытых машин и девушек в шортах. Весенний Нью-Йорк – это неожиданно сократившиеся дистанции и пространства: идти по теплым солнечным улицам было приятно и легко, а то, что зимой казалось пустынным, теперь утопало в предвкушающей зной листве.

Аля сидела за письменным столом и писала открытку. Она по-прежнему, как и в студенческие годы, пренебрегала электронной почтой – ей приятно было выводить на конверте свой домашний адрес. Ей приятно было сознавать, что мать увидит ее почерк, возьмет конверт, который она держала в руках. В этом чувстве была не только сентиментальность, в нем было желание обозначить свое присутствие в жизни матери. Уж очень редко они виделись.

Аля закончила писать, вложила открытку в конверт и запечатала. Письмо она опустит в почтовый ящик по дороге на репетицию. Откинувшись в кресле, Аля водила пальцем по гладкой матовой поверхности палисандрового стола. Дерево пахло специальной мастикой – Аля сама раз в месяц протирала его. Откуда у нее такая любовь к дорогим безделушкам и старинной мебели? Наверное, от отца, который много лет назад уехал из России и по-прежнему живет в своем замке недалеко от Зальцбурга. Аля вздохнула – была бы ее воля, она бы их поселила вместе. Отца и мать. Ну и что, что они даже не были женаты. Тем лучше – нет почвы для взаимных упреков и обид. Каждый из них выбрал свой путь, не оглядываясь на другого. Каждый из них прошел этот путь достойно, добился немалого. Их неожиданная встреча через много лет состоялась благодаря ей, Але. Она старалась для них обоих, но так ничего и не получилось.

Сколько времени прошло с того самого Рождества, когда здесь, в темной гостиной, она объяснялась с мужем? Почти полтора года. Срок немалый – можно было обо всем подумать и, испугавшись, исправить то, что покажется ошибкой. Но она не испугалась. «Все правильно я сделала. – Аля сквозь прошедшее время пронесла уверенность в своей правоте. – Иногда любовь – это совсем не любовь, а состояние души, которая вдруг занемогла. А недуги, как известно, рано или поздно проходят. Вот так и со мной случилось. Взяла и выздоровела… Жалко ли мне его? И да, и нет. Жаль, что обнадежила, и рада, что освободила. Главное, чтобы он этой свободой мог воспользоваться».

Аля поднялась из-за стола и подошла к окну. Сквозь полуоткрытую раму донесся теплый, мягкий воздух, он совсем не имел того бензинового душка, который свойственен этому городу. Аля шумно вдохнула и на минуту почувствовала себя девочкой с Миусской площади, что находится в Москве, недалеко от Белорусского вокзала.

Через час Аля вышла из своей квартиры, располагающейся в большом жилом доме высшего класса и носящем имя «Дакота». Этот дом построили еще в конце девятнадцатого века.

– Господи, ну почему здесь! Да еще за такие деньги! – недоумевал муж.

– Место намоленное, – лаконично ответила Аля, – ты даже не представляешь, кто жил в этом доме.

Муж отлично знал, что в этом доме проживала почти вся европейская и американская культурная элита середины двадцатого века, но… Но он не очень понимал, что давало его жене осознание этого факта. Она же только улыбалась и ничего не объясняла. Тогда он решил, что в ней заговорили амбиции и тщеславие. Но не простое, не женское, а артистическое. Она хотела жить в тех же стенах, что и ее кумиры. Придя к этому выводу, муж вдруг успокоился – его жена имела на это полное право. Ведь она – мировая оперная звезда.

Аля решила, что пойдет пешком. Путь был неблизкий, но ехать на машине в такой день было бы пренебрежением к настоящей весне. Она пошла энергичным шагом, настраиваясь на предстоящую работу, – ее репетиция должна была длиться два часа, потом небольшой отдых, а вечером концерт. Концерт был «сборный», и в Метрополитен-опера его устраивал один из известных благотворительных фондов. Это означало, что в числе выступающих будут мировые знаменитости, а среди гостей и зрителей – президенты, известные политики и бизнесмены. Аля уже избавилась от того предконцертного волнения, которое сковывало ее по рукам и ногам и усиливало эту знаменитую хрипотцу в ее голосе. Она научилась держать себя в руках, но самым действенным средством избавиться от этого невротического состояния оказались длительные репетиции в день выступления. Аля знала, что многие артисты в эти дни предпочитают отдыхать, не растрачивая силы, но ей выматывающие репетиции помогали обрести уверенность в себе.

Аля шла по дорожке, и на нее, высокую, худенькую, одетую словно из кинофильма шестидесятых годов в светлое платье с недлинным рукавом и такого же цвета жакет, оглядывались все без исключения. В облике этой девушки с длинными темными волосами, забранными в строгую высокую прическу, и с глубокими темными глазами были приметы, свойственные только этому городу. Городу безалаберному и жестокому, но вместе с тем умеющему быть стильным и благородным.

Несмотря на внешнюю независимость, Аля давно не принадлежала себе. Она принадлежала театрам, концертным залам, дирижерам, композиторам. На нее имели право импресарио и директора театров. Зрителям, ее многочисленным поклонникам и в голову не могло прийти, что назначенная с ней встреча, за которую они уже заплатили огромные деньги, может не состояться. Ее жизнь была расписана по дням на три года вперед. Но, воспитанная строгой матерью и безумно любящая свое дело, Аля воспринимала эту зависимость легко. Более того, она сознательно ужесточала свою жизнь, ибо давно усвоила, что успех в его выкристаллизованном, самом чистом и насыщенном виде возможен только при полной и добровольной жертвенности.

Была ли она счастлива? С того вечера, как они расстались с мужем, она об этом не думала. И именно это обстоятельство наталкивало ее на мысль, что все-таки да – она счастливый человек.

Аля шла по Централ-парку и ловила взгляды прохожих. Какой-то турист, отставший шагов на десять от своей группы, встретился с ней взглядом, и Аля прочла в нем восхищение. Мужчина приподнял полотняную смешную шляпу, приветствуя ее, и прищелкнул языком. Аля поняла, что он узнал ее. Да и как не узнать, если афиши с ее фотографией расклеены по всему городу, а по телевидению крутят ролик, рекламирующий ее выступления в Метрополитен-опера. Аля поняла, что мужчина восхищен ею, и еще раз мысленно поблагодарила мать. «Если бы не ее школа – вряд ли бы мне сейчас восхищенно смотрели вслед!»

Три года назад Аля поняла, что начинает поправляться. Эта болезнь всех оперных примадонн – лишние килограммы многими воспринимаются как нечто, что обязательно дополняет красивый и сильный оперный голос. Особо упорные не переставали повторять старую итальянскую пословицу: «Верхние ноты ищи на дне тарелки». Аля слушала все это снисходительно и недоверчиво. Ей всегда казалось, что полнота – это либо неумеренность в еде, либо нарушение процессов метаболизма. Она долго изучала медицинскую литературу и пришла к выводу, что все-таки единой точки зрения на эту проблему нет.

Перспектива потери привычного облика и внутренняя самодисциплина привели к тому, что Аля через несколько месяцев вернулась в первоначальное состояние, затем похудела еще на три килограмма и… вот уже полтора года держала один и тот же вес. «Мы, оперные певцы, должны быть очень здоровыми – острое есть нельзя, курить нельзя, дымом дышать нельзя, спать надо не менее восьми часов, а спиртного даже двадцати граммов нельзя даже за пять дней до выступления, – усмехалась про себя Аля, – но хоть на минуту расслабишься – прощай, искусство!»

К себе Аля теперь относилась как к хрустальной вазе – потревожить сосуд, в котором жил голос, позволяющий ей заниматься тем, что она любит больше всего на свете, казалось ей непозволительным легкомыслием. Природа подарила ей удивительный голос, мама научила дисциплине, а судьба свела с человеком, который ради нее перевернул всю свою жизнь. Аля никогда не позволяла себе задумываться о том, что бы было, если бы Вадим Спиридонов, начинающий бизнесмен, не услышал ее и не поставил бы себе цель сделать из нее оперную певицу. Сейчас, взрослая и известная, Аля понимала, что помимо интереса, азарта, амбиций Вадимом руководила влюбленность. Но тогда, когда это все происходило, Аля была совсем молода, а какой спрос со вчерашней школьницы? Аля влюбилась и вышла замуж за Юру, родного брата Вадима. «Вадим умен и благороден, он душевно щедр. Он отпустил меня, проявив милосердие сразу к двум людям – ко мне и Гале, своей жене».

Путь, проделанный пешком, оказался длинным. К знаменитому фонтану, вокруг которого расположились три основных здания Линкольн-центра, Аля подошла буквально за пятнадцать минут до начала репетиции.

– Мы готовы! – встретила ее помощник режиссера и кивнула в сторону темного зала, где расположился оркестр.

– Да, сейчас, мне нужно буквально десять минут, – улыбнулась Аля. Она уже отлично говорила по-английски, немецкий был освоен еще во время учебы в Зальцбурге, а по-итальянски она пела арии.

Языковая свобода ей приносила не меньшее удовольствие, чем занятия музыкой.

В артистической гримерной Алю встретила ее команда. Давным-давно Аля Корсакова перестала быть просто талантливой оперной певицей. Аля Корсакова стала брендом. Быть ведущей и при этом работать в команде – пожалуй, это ей далось тяжелее всего. По натуре замкнутая, неразговорчивая и трудно сходящаяся с людьми, Аля очень долго испытывала мучительную неловкость в обществе людей, которые, по сути, работали на нее. И только когда Вадим Спиридонов позвонил ей и объяснил необходимость подобной меры, она смирилась.

– Артистический мир жесток, и построен он по тому же принципу, что и промышленные корпорации. Нельзя брать напрокат секретаря, помощника, бухгалтера. Надо иметь своих. Проверенных, с которыми найден контакт, которые будут защищать твои интересы, которые не сольют информацию, не уйдут накануне важных гастролей, которые не будут сообщать журналистам подробности твоей ночи. Да, конечно, с ними заключается договор, в котором есть графа о неразглашении… Да, они могут заплатить неустойку в случае нарушения, но запомни: их всех могут перекупить. Попросту предложить намного больше денег. Поэтому договор договором, но личный искренний контакт очень важен. Тебя не продаст тот, кто ценит дружбу с тобой, кто предан тебе, к кому ты искренне хорошо относишься.

Аля прислушалась к этим советам, сделала над собой усилие и в результате через год работала в команде верных единомышленников. По-прежнему все важные вопросы, связанные с гастролями и контрактами, решал Вадим. Его агентство, которое он создавал специально для Али, превратилось в один из самых крупных продюсерских центров, работающих не только с оперными, но и с эстрадными певцами. Когда Аля выходила замуж за его брата, Вадим, понимая двусмысленность ситуации, предоставил ей полную свободу, но обещал оказывать поддержку. Аля только позже оценила щедрость и деликатность этого шага. Через год она приехала к Вадиму и просто заставила подписать с ней договор.

– Аля, я не хочу зарабатывать деньги на твоем голосе. Но любая помощь – юридическая, финансовая, организационная – тебе будет оказываться бесплатно.

– Нет, Вадим, – Аля проявила несвойственное ей в делах упрямство, – я хочу быть клиенткой твоего центра.

– Аля, за тобой бегают лучшие импресарио мира, тебе любая компания предложит контракт на твоих условиях.

– Я буду работать только с тобой.

Так они опять оказались вместе.

В команде Али были секретарь, парикмахер, костюмер, помощник по общим вопросам. Был еще директор, некий молодой человек, флейтист по образованию, но Аля очень быстро поняла, что расторопность и щепетильность не его сильные качества. Они расстались, а директорские функции были поделены между секретарем и помощником. «Собственно, мне волноваться совсем не надо – у меня есть Вадим», – всегда думала Аля.

Поднявшись в собственную артистическую гримерную, Аля встретила секретаря.

– Я хотела вам звонить…

– Я шла пешком. Весна. – Аля улыбнулась.

– Все готово, оркестр в зале.

– Я знаю, встретила ассистента.

Она наскоро привела себя в порядок и спустилась в зал.

Аля вступила на сцену и окинула взглядом темный зал. Сколько раз она испытывала это чувство – тревоги и радости?! Сколько раз чувствовала эту зависимость от людей, которые расположились позади нее! Сколько раз благодарила за внимание и чуткость дирижера?! И сколько раз осознавала, что своим голосом подчиняет людей, заставляя их сопереживать тому, о чем поет.

Концерт, в котором должна была принимать участие Аля, начинался вечером. В это время фойе Метрополитен-опера заполнится женщинами в вечерних платьях и мужчинами в смокингах и лакированных штиблетах. Эта публика еще потолкается в фойе, обмениваясь новостями и давно известными сплетнями, а потом пройдет на свои места в красно-золотом зрительном зале. И в этот самый момент эти люди наконец останутся наедине с собой, со своими мыслями и чувствами и поэтому смогут принять музыку…

Репетиция, легкий обед, отдых, и вот уже костюмер вывесила отобранное платье, вот уже включены фены, щипцы, разложены палитры грима, вот уже достали из коробки туфли на высоком, но устойчивом каблуке со специальными набойками – Аля всегда боялась упасть, и Вадим давным-давно отыскал старого грузинского обувщика, который шил ей обувь для выступления. Аля в ярком китайском халате с широкими рукавами сидела уже у зеркала. Прелесть и удобство этого старого артистического неглиже она оценила очень быстро – шелковые халаты были приятны на ощупь, не жаркими и не холодными, их легко можно было сбросить, не тревожа уже сделанной прически и грима. И при всем том выглядели они прилично.

– Так, приступим, – гример, она же парикмахер улыбнулась Але в зеркало.

– Приступим…

Аля сегодня пела Моцарта, по удивительному совпадению, ту же самую арию, которую пела в Зальцбурге в выпускном классе. Это ее учителя, такие опытные и такие рисковые поручили молодой певице то, что начинающим певцам труднее всего, – музыкальную партию, требующую безусловного владения голосом.

– Моцарт – это трудно, – говорили со всех сторон.

– Это соответствие голоса и произведения. Старые мастера умели подстроиться под исполнителя, – возражала фрау Вальц, преподавательница Али.

Прическа, грим, и вот уже подали платье – для этого выступления Аля выбрала темно-вишневое платье с узким белым воротником из кружева ручной работы. Когда она оделась и посмотрелась в зеркало, то не могла не улыбнуться.

– С богом, – секретарь Людмила строго перекрестила Алю и подтолкнула к двери, – идите, уже было объявление.

Этот путь до сцены она проходила неоднократно, но спроси, какого цвета стены, не ответила бы. Уже в кулисах, когда были видны освещенная сцена и темный зал, она остановилась и дотронулась до кольца, которое было у нее на левой руке. «Я готова», – проговорила тихо и теперь ждала только знака, чтобы выйти на сцену.

– Мадам Корсакова, вам просили передать, – молодой человек из числа сотрудников театра, передал ей записку. Аля, почти не понимая, посмотрела на него – она запрещала беспокоить ее до начала выступлений. Но молодой человек протягивал записку, она взяла и, развернув, прочитала…

– Людмила, я петь не буду. Передайте, пожалуйста…

Аля теперь шла быстро к себе, пытаясь на ходу расстегнуть узкие манжеты платья… Навстречу ее попадались удивленные люди, кто-то громко окликнул, но она только бросила по-английски:

– Все вопросы к помощнику и секретарю.

Распахнув дверь гримуборной, она бросила помощнику:

– Позвоните в аэропорт, мы должны срочно вылететь в Москву.

– Когда?

– Как можно быстрее.

Секретарь Людмила вбежала в гримерку, разговаривая по мобильному телефону, следом шел кто-то из администрации, потом послышался голос режиссера.

– Пусть войдут, я сама все объясню.

– Я все объяснила, – Людмила запнулась, – вернее, я объяснила, что вы выступать не будете. Причины я не знаю, поэтому и не дала никаких пояснений. Только, пожалуйста, – тут она понизила голос, – что бы то ни было – осторожнее. Здесь же сейчас полно прессы.

Аля кивнула.

– Причина уважительная. Семейная. Все вопросы, связанные с финансово-юридической стороной моего решения, можно обсудить с моим агентством. Прошу меня извинить, я должна спешить.

– Машина готова. – Помощник уже держал в руке кожаный кофр, куда Аля побросала мелочи.

В машине помощник, сидящий рядом с водителем, обернулся и сказал:

– Вы полетите с пересадкой в Лондоне. Это самый оптимальный вариант, который удалось найти при такой спешке. Главное, не попасть в пробку.

– Хорошо, спасибо. – Аля вдруг почувствовала нежность к этим людям. Никто из них не задал ни одного вопроса. Для них было достаточно только ее решения – без пояснений, уговоров, объяснений. «Команда. Как того и хотел Вадим», – подумала Аля, прикидывая, во сколько они будут в Москве.

Самолет набрал высоту, и Аля наконец смогла хоть немного расслабиться. С момента получения известия о покушении на Юру, до момента посадки в самолет прошло всего четыре часа – из них час ушел на то, чтобы добраться до аэропорта – пробки в городе были безумные.

Секретарь Людмила, которая летела в Москву вместе с Алей, уже связалась с Алиной матерью и Вадимом. По голосу последнего было понятно, что он несколько удивлен.

– Кто ей об этом сообщил?! Я не хотел, чтобы она сюда приезжала, пока не очень ясно, насколько серьезна ситуация…

– Я не знаю, записку подали прямо в кулисах, она готовилась выйти на сцену… Я записку не видела… От кого она – мне не сказали.

– Понятно. – Вадим вздохнул. – Если она решила – вылетайте. Да, конечно, мы выплатим все неустойки, пусть ее это не смущает. Положение Юрия серьезное, но, думаю, он будет рад ее видеть. Я буду вас встречать. – Голос Вадима звучал ровно, и Людмила в полной мере оценила «прочность» этого человека. Не раз она сталкивалась с ним, решая сложные вопросы, касающиеся и гастролей, и гонораров, и каждый раз поражалась взвешенности и мудрости решений.

– Мне иногда кажется, что вам очень много лет, так разумно вы поступаете, – как-то сказала ему Людмила. Вадим только улыбнулся.

Сейчас, наблюдая за Алей, которая устало откинулась в кресле, Людмила пыталась наметить план дел на то время, которое они проведут в Москве…

Аля улетала из Нью-Йорка так, словно навсегда покидала этот город, так, будто она прожила в нем не пять лет, а какую-нибудь неделю. Она уезжала, словно навсегда рвала с этой жизнью и оглядываться на прошлое смысла не было. Сейчас в самолете она вдруг испугалась – еще никогда она не приносила в жертву свою работу. Даже когда свалилась с гриппом, она все равно вышла на сцену и пела партию Татьяны в «Евгении Онегине». Но этот страх был минутным, он тут же сменился страхом другим – страхом возможной потери. «Что с Юрой? Почему не позвонил Вадим?! Он же наверняка все знает! Может, так плохо обстоят дела?» – думала Аля и старательно гнала от себя тревогу.

Лондон долго их не принимал из-за вечного тумана, а когда они наконец сели, Аля уже почти спала.

– Люда, долго мы здесь будем, может, имеет смысл устроиться в отеле?

– Нет, говорят, что вылет через полтора часа, – Люда вертела головой по сторонам, – аэропорт огромный, задумай я проехать его из конца в конец, моя машина успела бы сломаться два раза.

Страсть Люды к ее мягко говоря не новому и постоянно ломающемуся автомобильчику была притчей во языцех.

И взлет в Гатвике, и посадку в Москве Аля проспала. Она так устала от этих безразмерных суток, от беспокойных мыслей и от воспоминаний, что заснула сразу, как села в самолет.

Когда в салоне запахло кофе, Люда попыталась разбудить Алю:

– Перекусите хоть немного.

Но Аля только что-то пробормотала и опять уснула. Люда накрыла ее пледом. До Москвы оставалось полтора часа.

В семью Спиридоновых Аля Корсакова, начинающая тогда оперная певица, вошла, почти поссорив родных братьев. Вадим, старший брат, новоиспеченный владелец продюсерского центра, «открыл» Алю случайно, увидев ее на концерте в Доме детского творчества. Потрясенный голосом, он, намеревавшийся открыть свой бизнес, вдруг поменял планы и, продав немного монет из коллекции, доставшейся ему в наследство от отца, пустил деньги на раскрутку певицы и открытие продюсерского центра. Все то время, что Аля училась в Зальцбурге вокалу, Вадим опекал ее, заботился о ней и так много уделял внимания, что в его собственной семье начались проблемы. Аля была слишком молода и слишком увлечена такими резкими переменами в своей жизни. Она не поняла, что вместе с ответственностью за ее судьбу и карьеру, вместе с заботой Вадимом движет и увлеченность ею как женщиной. Аля была еще очень молода и неопытна, чтобы распознать мужскую влюбленность, тем более что Вадим был человеком сдержанным. Об этой влюбленности, как водится, первыми узнали, вернее, почувствовали жена Вадима Галя и его мать Варвара Сергеевна. Аля же практически ничего не заметила.

– Этот человек вернул тебе отца, – однажды сказал Але мать.

Аля согласилась с этим – цепочка чудесных, просто невероятных событий привела ее в дом, хозяином которого оказался ее отец, тот человек, с которым ее мать рассталась еще до ее рождения и который даже не знал о существовании дочери. Аля помнила это потрясение – человек интересный, образованный, известный художник, обустроивший свою жизнь в большом поместье около Зальцбурга, этот сибарит и любимец зальцбургской богемы – ее отец! В доме никогда не говорили о нем, мать вела себя так, что умной и наблюдательной Але даже в голову не приходило задать вопрос о нем. И вот почти невероятная история – именно Вадим сказал ей об этом. Именно Вадим был так внимателен к мелочам, что картины в доме отца сопоставил с репродукциями в альбоме, которые увидел у ее матери. Аля понимала, что Вадиму она обязана всем, что есть в ее жизни. Но влюбилась она не в него, влюбилась она в высокого, светловолосого, красивого и обаятельного Юру. Именно в нем она, не искушенная в любовных отношениях, нашла идеал и мечту. Это сейчас при подобных словах она не может удержаться от улыбки. А тогда она никого больше и не видела – это была первая любовь замкнутой, воспитанной в строгости девочки. Любовь, отвергающая разум, заслонившая все… кроме пения. С этой второй страстью любовь совладать не могла – так и жила, разрываясь душой. Аля даже не задумывалась, насколько сильно любит ее Юрий. Ей, во-первых, достаточно было собственного чувства, а во-вторых, казалось, что иначе быть не может. Любовь – это то, что не может быть безответным. И хотя Аля уже знала историю родителей, она ее никак не примеряла на себя.

– Тебе не позавидуешь, – сказала как-то Варвара Сергеевна, мать Вадима и Юры.

Ей – не позавидуешь?! Они не знают, о чем говорят! Она самая счастливая – она поет, любит, и любят ее! О чем беспокоится ее будущая свекровь?! О том, что страдает Вадим? Но он, скорее всего, не любит ее, он просто привык заботиться о ней и привык, что она принадлежит ему, со всем своим свободным временем, делами, мыслями, заботами. Впрочем, она не справедлива – Вадим не эгоист, не собственник. Она ему нравится – может же она нравиться просто как друг?! Аля помнила этот взгляд Варвары Сергеевны, когда она произнесла эти слова. В нем было столько беспокойства и печали, что Аля обиделась – не хотят ее счастья!

Как хорошо, что она тогда не поссорилась со свекровью! Как хорошо, что Вадим оказался великодушным – он все понял про эту страсть Али, он пожалел брата, пожалел Галю, свою жену. Именно его поведение, его поступок сохранили отношения в их семье и ее карьеру.

– Я предоставляю тебе полную свободу выбора. Отныне ты совершенно самостоятельно можешь решать вопросы, связанные с контрактами и гастролями. Ты не связана обязательствами с нашим агентством, но мы по-прежнему будем тебе помогать в любых спорных ситуациях.

Все это великодушие она, увлеченная и поглощенная своим чувством, воспринимала как должное. Ее мир был полон счастья и гармонии, а Вадим с его жертвенностью и благородством был лишь одной из составных частей этого мира.

Что из той жизни она запомнила, что решила сохранить в душе?

Воспоминание первое. Счастье на улице Шерш-Миди.

Свадьбу устроили в перерыве между первыми ее гастролями.

– Так уж получается, что мы будем подчиняться расписанию жены. Я – что? Я сижу за своим столом и бумажки перекладываю.

Юра скромничал – он делал головокружительную карьеру. Приятный в общении, умеющий убеждать и наделенный мужским обаянием, он чрезвычайно быстро находил общий язык с людьми.

– Юра в меня пошел. Он – человек светский, – говорила иногда его мать Варвара Сергеевна. К старшему, Вадиму, она относилась строго и предвзято. По ее мнению, Вадим был слишком мрачен и нелюбезен.

– Ты какую хочешь свадьбу? – Юра, улыбаясь, смотрел на нее, и Аля поняла, что, пожелай она сейчас банкет на Луне, – будет ей банкет. Но дело в том, что она вообще не хотела никаких торжеств – так ей надоело огромное количество людей, неизменно окружавших ее.

– Юра, я понимаю, что у нас родственники, друзья… Что они ждут этого события. Но… как бы сделать так, чтобы само торжество было… ну, как бы это сказать, поскромнее?

Говоря это, Аля с ужасом представляла, как надо будет отвечать на все шумные поздравления, разговаривать с многочисленными гостями, улыбаться и вообще целый день быть на виду. Это, в силу ее характера, было непривычно и мучительно неловко. И, пожалуй, главная причина – ей надоело делить Юру со всеми многочисленными родственниками. Не проходило дня без визита к Варваре Сергеевне, встречи с Вадимом, болтовни с Аней, самой младшей из семьи Спиридоновых. А еще были друзья, коллеги, многочисленные приятели.

– Я не могу больше, Юра! Я через два дня улетаю! Ты остаешься в Москве – можно хоть пару часов побыть без свидетелей! – Аля чуть не плакала.

Юра все понял, и, когда Аля улетела на гастроли, он все устроил так, чтобы свадебное торжество произошло в маленьком ресторанчике, который на это время закрыли для посетителей, а из гостей присутствовали только самые близкие люди – матери новобрачных, Вадим с женой и Аня. Впрочем, даже на маленьком пространстве Юра умудрился удивить размахом. Позвонив знакомым дизайнерам, он вкратце описал требуемое.

– Так, человек входит в ворота, – тут Юра указал на красивую чугунную ограду ресторана, – и сразу же попадает в волшебный лес. Под ногами трава, вокруг столетние дубы, кроны у них огромные, раскидистые…

Главное дизайнерское лицо понимающе кивало головой, ассистентка держала в руке диктофон, чтобы не пропустить ни одного слова этого выгодного клиента.

– У нас гостей будет не очень много, но торжества будут длиться два дня, и необходимо сделать так, чтобы, во-первых, никто не заскучал, а во-вторых, никто не устал.

– Анька уже сшила себе платье! – Юра звонил Але в Рим, где у нее должно было состояться еще два концерта. Аня, младшая сестра Юры, была свидетельницей со стороны Али.

– Красивое? – Аля как-то не очень интересовалась подготовкой, но сестра Юры была приятной и дружелюбной девушкой.

– Красивое, но твое – лучше!

Свадебное платье Аля заказала у московского дизайнера.

– Я хочу, чтобы оно было простое, но расшитое жемчугом. По подолу, больше ничего не надо, никаких украшений.

– Платье будет тяжелым. И дорогим.

– Пусть. – Аля проявила упрямство: почему-то этот жемчуг на белом шелке был ее свадебной мечтой. А еще она хотела маленькую шляпку.

– Аля, у тебя очень густые и длинные волосы. Надо будет сделать прическу, шляпка может не сесть, – убеждала ее мать.

– Она хочет шляпку – пусть будет шляпка, – смеялся Юрий, – пусть будет, разберемся потом с прической…

Шляпку изготовили, и надеть ее Аля не смогла. Прическа мешала. В самый последний момент она нашла белую гипюровую ленту и обвязала ею низкий узел волос, который был искусно уложен на шее.

– Ничего, шляпка не пропадет. Будешь ее носить в свадебном путешествии. – Юра загадочно улыбнулся, он так и не сказал, куда они отправятся после свадьбы.

Для второго дня свадьбы Аля приготовила голубоватое платье из тонкой парчи. Голубой цвет она носила редко – считала, что ей больше идут теплые тона. Но это платье приглянулось свежестью – парча переливалась и сверкала, словно льдинка на солнце. «Пусть будет голубое», – подумала Аля, купила платье и улетела в Рим. У нее там были запланированы выступления, после которых она должна была вылететь в Москву на собственную свадьбу.

«Одинокая невеста в Риме», – смеялась про себя Аля и целые вечера висела на телефоне – Юра каждый вечер отчитывался ей о московских событиях. Он говорил загадками, не желая выдавать свои сюрпризы.

– Ты меня не расспрашивай, все равно ничего не скажу… – отвечал он на все ее расспросы.

– А ты не дразни меня…

Аля засыпала с телефоном в руке, уже сквозь сон слыша ласковые слова, которые ей говорил Юра.

В последний день Аля пошла прогуляться по городу. Район старых палаццо был всегда оживлен. Аля любила здесь гулять – атмосферу города прочувствовать можно в жилых районах. Этим днем она пришла сюда, чтобы купить маме немного знаменитого сыра, который, впрочем, в Москве был в изобилии, но римский сыр – это римский сыр. Найдя знакомую улочку, она сделала несколько шагов и остолбенела. Этот магазин она до этого не видела, как и не обращала внимания на витрину. Впрочем, может, витрина и была, но не было в ней манекена в изумительном облегающем платье. Аля завороженно смотрела сквозь стекло, в котором отражалась она сама и узкая улочка. «Красивое», – выдохнула Аля. Она даже не могла понять, что именно так притягивало взгляд. Цвет – нежно-абрикосовый, тот самый, который считается «пудровым», словно светился. Но этот свет был теплым, мягким, волнующим. Сшито же оно было крайне просто – по фигуре, с чуть свободными короткими рукавами. На рукавах Аля заметила чуть-чуть блесток. Фактура ткани – очень широкий рубчик – напоминала широкий бинт, которым обернули женское тело. Оторваться от платья Аля не могла. Она зашла в магазин.

Ох уж эти итальянские торгующие матроны! Можно подумать, им покровительствует сам Гермес. Вот и эта тут же обрушила на Алю поток восклицаний, уверений и обещаний. Аля даже не успела ничего сказать, как манекен при помощи худого молодого человека вытащили из витрины, стащили с него платье и препроводили Алю в большую примерочную, напоминающую будуар. Только спального ложа там не хватало, а так было все – огромное резное зеркало, мягкие кресла на гнутых ножках, ковры, пуфики, столики и козетка. Аля, оглянувшись на звук закрываемой двери, только сейчас сообразила, что она ни слова не произнесла про это платье. «Она видела меня через стекло!» – догадалась Аля, пытаясь застегнуть длинную молнию.

– О синьора… – послышалось откуда-то сбоку, и появилась хозяйка, прошедшая сквозь стену. Во всяком случае, так показалось Але. Только приглядевшись, она поняла, что в стене есть потайная дверь, которую практически нельзя различить. Что-то восклицая, хозяйка помогла застегнуть платье, и Аля, пораженная, замерла перед зеркалом. Это платье было волшебным. Оно заключило фигуру в нежный, чуть поблескивающий футляр и превращало в золотую статуэтку. Но цвет этого золота был нежным и давал отблеск на лицо. Аля превратилась в богиню.

– О! – Итальянка театрально заломила руки, но в этом жесте была искренность. Аля и сама видела, что это платье ей очень идет.

– Сколько оно стоит?

– Дорого! Но такие вещи не могут стоить иначе, – итальянка улыбнулась.

– Я его куплю, но мне нужны туфли к нему.

– Завтра будут туфли, я привезу…

– Я улетаю сегодня, у меня послезавтра свадьба.

Римляне с одинаковым энтузиазмом женят, крестят, хоронят. Все вехи человеческой жизни в этом месте приобретают особенный смысл – Вечный город умеет ценить преходящее.

– Где вы живете?

Аля назвала один из самых дорогих отелей города, на итальянку это не произвело впечатления, она только сказала:

– Мы доставим вам их в номер. Какой у вас размер?

– Но я бы хотела посмотреть…

Итальянка улыбнулась:

– Как вы думаете, если мы продаем такое платье, неужели мы не сможем найти соответствующие туфли?

Аля улыбнулась, а через десять минут вышла из магазина с большим красивым пакетом.

Туфли привезли за десять минут до того, как Аля покинула отель.

– Это для вас, синьорина, – посыльный вручил коробку и маленький пакетик.

– А это что? – Аля указала на пакет.

– Это вам, поздравление со свадьбой.

– Что там…

– Посмотрите…

Аля развернула хрустящую бумагу и достала тоненькую золотую цепочку с подвеской в виде солнца.

– Это наш старый герб, семейный. Мама просила еще раз вас поздравить…

Аля вздохнула – уезжать из города, в котором хозяйка модного магазина имеет свой герб, почему-то очень не хотелось.

То ли Юра всех убедил, то ли организовано было все точно, но регистрация прошла быстро и почти весело. После официальной части все отправилась в ресторан.

Большие кованые ворота распахнулись, как только у них притормозили машины. Новобрачные и гости вошли на территорию ресторана и ахнули. Все они оказались в тенистом лесу из старых пышных деревьев. Их ветки сплетались где-то наверху и образовывали высокий шатер.

– Здесь же не было деревьев. Здесь были клумба и стоянка для машин… – Аля растерянно посмотрела на свои туфли. Их острые шпильки утонули в траве, которая возникла на месте мелкой брусчатки, прежде устилавшей дворик ресторана.

– Не было, – весело согласился ее муж, – а теперь – есть.

– И деревья, их тоже не было…

– Выросли…

– Юра, а откуда здесь столики?

– Тоже выросли… – Юра довольно рассмеялся. Удивление на лице жены было неподдельным. Она-то видела и ресторан, и дворик, когда они заказывали свадебный обед.

– Послушай, это же сколько все стоит?! – шепнула она совсем тихо.

– Как тебе не стыдно?! О деньгах на свадьбе!

– Не стыдно. Ты просто транжира, – шептала рачительная жена смеющемуся мужу.

– Подумаешь, миллион-другой!

– Юра! – Аля задохнулась от возмущения. – Я так и знала, стоило мне уехать, как ты во все тяжкие пустишься.

Гостей было немного, но все это были люди родные или близко знакомые. Они держались просто – как будто приехали на обычный праздничный обед, и не было того самого неловкого шума, которого так опасалась Аля. Звучали поздравления, подарки преподносились без помпы, танцевать начали уже на импровизированной лесной опушке, а когда стемнело, всех пригласили в зал ресторана.

– Ты просто удивительный… – Аля не смогла сдержать слезы.

– Это ты удивительная. Я тебя очень люблю.

Они танцевали, и все смотрели на них – высокий светловолосый мужчина и девушка, хрупкая, тонкая, с темными глазами в поистине королевском платье. Эта пара была так хороша, что никто не решился потревожить их соседством – никто больше не пошел танцевать. Все стояли и смотрели на это воплощение любви и счастья. Те, кто постарше, жалели о быстротечности времени, те, кто помоложе, мечтали… А они танцевали…

– Мы завтра уезжаем. – Юра прикоснулся губами к волосам Али.

– Как?! Завтра же тоже будут гости?! – Аля чуть отстранилась.

– Мы улетаем вечером.

– Куда? Скажи, куда?

– Эх ты, кошка моя любопытная. – Юра обнял ее сильнее. – В свадебное путешествие. Вот куда!

Только в самолете, когда запахло горячим завтраком, Аля поняла, что на собственной свадьбе не проглотила ни кусочка. Ни тарталетки с икрой, ни заливной рыбы, ни даже свадебного торта.

Аля помнила, как все поздравляли их, что-то говорили, помнила, как Вадим, краснея, обнял ее и вложил в руку маленькую коробочку:

– Это тебе. На счастье.

Она эту коробочку сразу же спрятала в сумочку – оставлять на столе, куда сложили все подарки, не хотелось. И не забыла про нее – как только сели в самолет, Аля открыла ее и ахнула – там было кольцо с черным жемчугом в обрамлении мелких бриллиантов.

– Как красиво!

– Что это? – Юра оторвался от иллюминатора. – Да, очень! Кто это подарил?

– Твой брат.

– Вадим?! Он делает успехи. Кольцо – со вкусом. Такой увалень – и поди ж ты…

Аля пропустила эту колкость мимо ушей. Кольцо ей очень нравилось, и она только сейчас осознала, что в ее жизни произошло важное событие – она сделала выбор. И теперь этот выбор будет определять многое вещи в ее судьбе.

– Твое платье всех ошеломило? – Юра лукаво посмотрел на нее. – Ты просто провокатор какой-то!

– Это почему же? – спросила Аля, но сама уже знала, о чем речь.

То самое персиковое платье-бандаж, которое просто неприлично ее облегало, действительно заставило гостей ахнуть.

– Алечка, ты просто обнаженная, – сказала ей свекровь.

– Варвара Сергеевна, я вам обещаю, впредь я буду очень скромна в одежде, – улыбнулась Аля.

Рейс самолета «Эр Франс», на котором они летели в Париж, был самым ранним – в аэропорт отправились прямо из ресторана, только переодевшись в удобную дорожную одежду.

– Так вот какой сюрприз! Мы летим в Париж! – Аля счастливо рассмеялась. Она, учившаяся в Зальцбурге и уже выступавшая во многих европейских городах, никогда не была в Париже. Аля благодарно поцеловала Юру.

В самолете они спали: свадьба – мероприятие утомительное. Только когда перед посадкой стюардесса прошла по рядам, проверяя ремни, они оба открыли глаза.

– Муж и жена, – Аля вдруг приникла к его плечу, – и это – мы с тобой.

– Да, я сам себе удивляюсь. Мне казалось, что женюсь очень не скоро.

– Мне говорили, что не женишься вовсе… – Аля потерлась щекой о его рубашку.

– И кто же тебе говорил?

– Так, люди…

Аля не хотела говорить, что это был Вадим. Старший брат только однажды в самой резкой форме предостерег ее. Аля выслушала молча и ничего не ответила. Вадим потом извинялся, а она сделала вид, что ничего не произошло.

Париж встретил их хмурым небом. «Сейчас получим багаж и поедем в отель». Аля вздохнула – отели она терпеть не могла. С шестнадцати лет она не жила дома больше одной недели подряд.

– Ты не замерзнешь? Не дай бог, я простужу свою поющую жену, – Юра посмотрел на Алю.

– Нет, не холодно, просто пасмурно.

Они вышли из здания аэропорта и направились к стоянке такси.

– Сейчас доедем на такси, а потом надо будет взять машину в аренду. Удобней будет.

Аля кивнула – она была рада оказаться в городе, в котором никогда не была, но который неплохо знала.

– Устала?

– Да нет, вроде в самолете спали…

– Все равно, после дороги хочется отдохнуть. Вот мы с тобой и будем это делать – у нас целая неделя счастья.

Юра вдруг остановился и повернулся к Але:

– Жена. Так странно. И очень хорошо. – Он наклонился и поцеловал ее. Аля почувствовала, как забилось ее сердце, как вдруг жарко стало от запаха этой знакомой туалетной воды.

– На нас смотрят. – Аля попыталась высвободиться из объятий, но Юра даже не дал ей пошевелиться.

Он опять приник к ее губам, и Алю вдруг совсем перестали волновать какие-то сенегальцы, которые сидели на багажных тележках и с интересом наблюдали за ними.

– Юра, поехали, тут столько зрителей…

– Они нам завидуют…

Такси неспешно двинулось в сторону центра, Аля и Юра, сидящие сзади, держались за руки, а водитель, пожилой, седой, поглядывал на них в зеркало.

Город был серым. Никаких знаменитых лиловых и розовых тонов, никаких элегантных женщин и стильных мужчин.

– Послушай, интересно – так везде здесь? – Машина притормозила на светофоре, и Аля указала на свалку мусорных пакетов, которые загромождали узкую улочку.

– Мусорщики бастуют. Такое тоже бывает. Мусор, как известно, – бизнес очень прибыльный. Правда, мы с тобой еще другим путем едем. Более длинным – плутаем по улочками окраины, вместо того чтобы сразу на место. Ну что ж… На чай не дадим, номер такси запишем. – Юра недовольно пожал плечом, а Аля пожалела, что поделилась впечатлением. Она испытывала какое-то неудобство при общении с любым представителем сферы обслуживания. И ей очень не хотелось, чтобы Юра сейчас выяснял отношения.

– Может, не заметим? – Аля посмотрела на мужа.

– А может, не заметим, – ответил Юра и вдруг произнес по-английски: – Все, спасибо, мы на месте!

Аля оглянулась вокруг себя. Только что они ехали по большому бульвару, затем свернули в улицу, которая имела несколько ответвлений – улочек еще меньше, и тут Аля вдруг поняла, что перед ней тот самый Париж, о котором все знают. Вот эти старые деревья, вот эти мостовые, покатые, узкие и гулкие, вот эти дома – с узкими высокими окнами, за которыми так свободно развеваются тонкие занавески, вот красивые парадные двери, за которыми силуэты консьержек, этих парижских сторожей покоя и источников слухов и сплетен. Аля вышла из машины и покрутила головой – вокруг были одни узкие дома, несколько магазинчиков и вывеска.

– Улица Шерш-Миди, «Ищу полдень», – Аля улыбнулась, – знакомое название.

– Да, Атос, Портос и Арамис.

– А где наш отель? – Аля огляделась – поблизости не было ни одного здания, похожего на гостиницу. Вокруг лишь небольшие дома.

– Да нет тут никакого отеля. – Юра взялся за чемоданы.

– Как нет? И такси уехало…

– Здесь нет отеля, а жить мы будем именно здесь. В самом центре старого Парижа. Гулять будем в Люксембургском саду, навестим Сен-Жермен-де-Пре, это рядом, за углом. А на Эйфелеву башню можно, думаю, посмотреть из окна, если чужие мансарды нам вид не закроют!

– Мы будем жить не в отеле?

– Нет, это тоже мой сюрприз! Я снял квартиру, маленькую совсем. Спальня, гостиная, кухня. Может, это и не так шикарно, как в отеле, но мне хотелось. Мне казалось, что нам сейчас будет приятнее жить так… Вдвоем. Никого больше. Мы вдвоем – в Париже.

Аля посмотрела на Юру, и он не так истолковал взгляд:

– Нет, если ты хочешь в отель – никаких проблем! Любой, самый дорогой! У нас есть деньги, мы себе многое можем позволить. Я просто думал, что тебе захочется самой настоящей парижской жизни. Знаешь, это же совсем другое дело – приехать в Париж со своими ключами. Готовить тебе не обязательно – завтракать будем в бистро, обедать и ужинать в ресторанах…

– Господи, как же это здорово! – Аля смотрела на мужа и понимала, что вот это действительно сюрприз, это подарок, который надо было не только придумать, нужно было понять, что он будет по сердцу. Ведь проще всего поразить дороговизной. – Я тебя так люблю… – Аля увидела, как лицо Юры расплывается в улыбке. – Люблю за эту улицу Шерш-Миди.

Дом был в три этажа с типичной парижской мансардой. Окна мансарды представляли собой одновременно и балкон. На окнах немного цветов. Юра и Аля подошли к большой светлой двери.

– Нам на третий этаж. Мы живем на самом верху – как бедные художники и студенты. – Юра пошел вперед.

– Вот и отлично! – Аля поднималась вслед за Юрой по узкой винтовой лестнице. На первом этаже была квартира консьержки, которая выглянула из дверей и поздоровалась без улыбки и какого-либо интереса. На малюсенькую площадку второго этажа выходило две двери, а на третьем этаже была одна дверь с большой латунной ручкой и молотком в виде сидящей белки.

– Вот мы и пришли! – Юра повернул ключ в замке.

Они вошли в квартиру, и Аля восхищенно ойкнула – квартира была маленькая и очень светлая. Вся в голубовато-бежевых тонах, с деревянными светлыми половицами, большие окна смотрели на те самые парижские крыши, о которых так много писали и пели. Аля прошла по квартире – спальня уютная, с широкой кроватью, накрытой светлым вязаным покрывалом, на стене в рамке рисунок – букет цветов.

Гостиная с диваном и двумя креслами перед телевизором, коврик под ногами, большой стол, маленький столик. Кухня же поражала компактностью и цветовым решением: все было в бело-серых тонах – столы, буфеты, стулья, все было аккуратно выкрашено, но Аля поняла, что предметам лет сто.

– Холодильник пустой, – она хлопнула дверцей.

– Ну да, будем хозяйничать сами.

– Так давай развесим одежду, приведем себя в порядок и пойдем куда-нибудь обедать. – Юра посмотрел на Алю.

– Хорошо, – она отвела взгляд, – ты пока чемоданы разбери, а я в душ…

Она зашла в просторную ванную комнату, повернула краны и стала раздеваться. Потом встала под душ и… почувствовала легкий сквозняк.

– Жена, я к тебе. Пустишь? – Юрий оказался совсем близко, рядом, и он был совсем раздетым. Его руки стали гладить Алю, а тело прижалось к ней. Аля открыла глаза и, подняв лицо, прошептала: «Муж».

Огромная махровая простыня, в которую ее закутал Юрий, была теплой и уютной, но ей все равно хотелось ее сбросить как можно быстрее, и уже совсем не стеснял яркий дневной свет, который лился в окна, обнаженность собственного тела и сила мужского. Аля выдохнула с каким-то птичьим клекотом, выгнулась и утонула в объятьях.

…Она открыла глаза от шума голосов – шум был другим, совсем непохожим на привычные. Не так шумела Москва – с ее эхом широких улиц и пронзительностью звуков, и не похоже это было на Зальцбург, который журчал горными водами, и Рим перекликался тепло и бесцеремонно. Здесь звуки были мелкими, гулкими, спешными, здесь слышался стук каблучков и изредка по улочке проезжала машина. Аля посмотрела на окно и увидела то самое розовато-лиловое небо Парижа, которое было ей обещано книгами, музыкой, чужими воспоминаниями. Теперь это небо принадлежало и ей. «Я замужем, и мы в Париже!» Аля перевела взгляд на спящего Юру. Его светлые волосы чуть намокли, светлый загар и румянец щек могли бы превратить лицо в детское, но подбородок, упрямый и сильный, принадлежал взрослому красивому мужчине. «Он красивый, и я его очень люблю». Аля вдруг захотела его поцеловать и уже было потянулась, но в это время он во сне пошевелился. Она застыла – ей не хотелось сейчас разговоров, ей хотелось побыть в тишине наедине со своими чувствами. «Он проснется… Он проснется голодный!» Аля глянула на часы, потом тихонько вылезла из кровати и юркнула в ванную… Через полчаса из дома по улице Шерш-Миди вышла молодая красивая женщина. Она шла за покупками – дома спал ее муж, и она должна была позаботиться об обеде.

Одеваясь второпях, стараясь не потревожить спящего Юру, Аля неожиданно и безошибочно выбрала парижский шик – коротенькие узкие брючки «в моем городе идет дождь», черную шелковую кофточку с рядом мелких пуговичек и отложным воротничком. Кофточка была чуть свободна в плечах и заужена на талии. На ногах Али были туфли без каблука, но с бантиками. Волосы она заплела в две косы. Захватив кошелек, Аля на цыпочках вышла из квартиры. На первом этаже ее уже ждала консьержка, которая точно так же, как и утром, промолчала, но взглядом одарила настороженным. Аля же улыбнулась и вышла на улицу. Ее ждал Париж. Это завтра она вольется в толпы туристов, которые, используя отпущенное им время, дотошны и бесцеремонны. Это завтра она будет дышать музейной пылью и стараться запоминать имена и даты, а сейчас она, как самая настоящая парижанка, идет по магазинам, чтобы купить продукты и хозяйственные мелочи. Аля дошла до угла улицы, свернула на бульвар и вдруг увидела себя в зеркальной витрине маленького магазинчика. «Я хорошо выгляжу. Семейная жизнь идет на пользу», – мелькнуло у нее в голове, а сердце забилось от мысли, что ночью они опять будут близки.

Бульвар был широким, оживленным, старые деревья большими кронами образовывали густую тень. В воздухе витали ароматы бензина и чего-то вкусно-гастрономического. Витрины лавочек были притягательны своей загадочностью – только с близкого расстояния обнаруживался обычный табачный магазин или газетный киоск. Аля шла квартал за кварталом, разглядывая город. Только на пересечении бульвара и большой широкой улицы она вспомнила, зачем вылезла из уютной мягкой постели. «Так, надо найти какой-нибудь магазин. Или рынок». Аля остановилась и осмотрелась. Потом решительно подошла к даме, которая стояла у светофора и готовилась перейти улицу. Аля прекрасно знала немецкий, хорошо английский и совершенно не знала французского. Общение с пожилой француженкой не принесло никакого результата. На вопрос Али дама улыбнулась, что-то пробормотала, а потом кинулась на проезжую часть, словно собиралась броситься под машину. Аля растерянно смотрела ей вслед. Оглянувшись, она обнаружила, что ни одного продуктового магазина нет, только мясная лавка. «Этак я долго буду бродить, а Юра умрет с голоду. Такси – вот что меня спасет, хотя, вероятно, и слегка разорит. Здесь, видно, любят зарабатывать на приезжих простаках, как у нас у трех вокзалов. Стоянка такси встретилась ей не скоро – возле указателя, что через несколько метров будет Дом инвалидов.

– Мне нужен большой универмаг, супермаркет, где можно купить продукты… И что-нибудь для кухни, – Аля вдруг вспомнила, что на их кухне она не видела ни одной кастрюли, ни одной сковородки, ни одной миски.

Таксист кивнул, и уже через полчаса Аля находилась в «Галерее Лафайет» – огромном магазине, который все посещают с одинаковым удовольствием – и парижане, и приезжие.

В огромном отделе хозяйственных товаров Аля купила плетеную корзинку – с такими ей уже встретились парижанки, и в их случае знаменитая Шанель «2.55» на плече совершенно не входила в противоречие с грубой плетеной соломой. Плетеная корзинка удобно висела на руке, и Аля теперь отправилась в отдел посуды. Одна маленькая, но очень дорогая медная кастрюлька, ковшик («Кашу утром варить»), чугунная сковородка, дуршлаг и сотейник. Аля еще долго рассматривала поварешки, столовые приборы, перечницы и солонки. Она пересмотрела все скатерти, салфетки и полотенца. В конце концов она выбрала маленькие красные салфетки, зачем-то взяла нож-колесико для резки пиццы и маленькую хлебницу, обтянутую холстинкой в цветочек. Пакеты оттягивали руки, а еще надо было купить продукты.

Французы любят хорошо и красиво поесть, Аля это поняла по мясным, колбасным, сырным прилавкам – они были живописнее палитры. От розового к красному, от бледно-сливочного до ярко-желтого, от темно-коричневого до нежно-терракотового. Аля вдохнула запахи и задумалась. Дело в том, что готовить она умела, но это умение распространялось на блюда, принятые в их семье. Они были просты – обычные супы, макароны, котлеты, каши. Еще они часто варили говядину с жирком и прожилочками – мать подавала ее холодной, порезанной на ломтики, с черным хлебом и луком. Еще у нее в активе были омлет и рисовая запеканка. Глядя сейчас на прилавки, Аля растерялась. Она никак не могла сообразить, что же все-таки можно приготовить сегодня на обед или на ужин. «Омлет отпадает – в самолете кормили. Мясо будет вариться долго, суп – нет, Юра вряд ли будет его есть. Суп можно и дома сварить. Надо что-то вкусное и необычное». Аля еще раз прошлась мимо прилавков и стала набирать все подряд.

Через два часа в ее плетеной корзинке лежали огурцы, баклажаны, лук-латук, масло, сыр, который завернули в три бумажки, два пакета и одну коробочку и который все равно издавал оглушительный запах перебродившего козьего молока. Аккуратно, на пластиковом лоточке в вощеной бумаге лежала светлая ветчина, а в баночках был легкий фромаж – домашний творожный сыр. Отдельно в сеточках лежали виноград и персики. Аля, совершенно забывшая, что она еще хотела одним глазком взглянуть на отдел женского белья, вышла из магазина. Опять такси, опять пробки, опять город, который все так же удивлял своими неожиданно возникающими фрагментами. Аля, сидевшая на заднем сиденье и придерживающая свои покупки, придумывала обед, но никак ничего придумать не могла – оказывалось, что какого-то компонента обязательно не хватает. «Есть молоко, нет сливок, есть баклажаны – не купила репчатый лук, да, говядину все-таки надо было купить… – Она посмотрела в окно. – Боже! Хлеб!» Аля оглянулась по сторонам – такси уже въезжало на Шерш-Миди. Из окна машины Аля увидела пекарню-булочную, в которой были выставлены большие овальные булки темного цвета.

– Стойте, я выйду! – Аля засуетилась. На тротуар она выгружалась долго – пакетов, пакетиков, сумок было много, а еще плетенка-корзинка, а еще телефон, который не помещался в кармане брюк. Аля неуверенно сделала несколько шагов, но поняла, что что-нибудь сейчас уронит. Она покачала головой и вдруг увидела, что из пекарни за ней наблюдает парень. Аля постаралась непринужденно улыбнуться, но это ей удалось с трудом – руки неловко вцепились в сумки и свертки. Но хлеб был обязательно нужен. Она в нерешительности постояла, и в это время на улицу выскочил этот самый парень.

– Пуалан?! – прокричал он ей.

– Что? – растерялась Аля.

– Пуалан?! – повторил парень и указал на огромные серые буханки.

– Да, – кивнула Аля. Хоть она и знала, что Юра не любит серый хлеб, но сейчас было не до пристрастий. Хлеба не было никакого.

Огромный круглый хлеб не вмещался ни в одну из сумок, ни в один из пакетов. Аля положила его под мышку и сделала несколько шагов к своему подъезду.

– Привет, жена, сейчас помогу…

Аля задрала голову и увидела Юру, который свесился через перила балкона.

Через пять минут он был внизу.

– Я думал, ты сбежала. Жена сбежала…

– Нет, я хотела тебя покормить. Вот даже кастрюлю купила… – Аля с облегчением отдала сумки мужу.

На кухне они все аккуратно сложили в холодильник, с тем чтобы в последний день все это почти нетронутое выбросить в мусорное ведро. В этот вечер они вышли на улицу, и город проглотил их – заманил огнями, запахами, пейзажами. Город позволил им притвориться парижанами, позволил испытать все прелести этой суетной, неяркой и очень элегантной жизни. Город приветил их и вовсе не собирался отпускать. Дворцы и музеи, бульвары и парки, магазины, бары, рестораны, наконец, просто улицы и улочки – город подарил им это все, включая страстные ночи в мансарде на улице Шерш-Миди.

В дорогой медной кастрюльке Аля не сварила ни одной картошки, ни одного яйца, ни даже сардельки. Точно так же она не воспользовалась сковородкой, ковшиком или круглым ножом для пиццы, не пригодились ей миска и салфетки. Только хлебница заняла почетное место на столе, а в хлебнице – знаменитый парижский пуалан, с которого Юра с удовольствием обгрызал корочку. Аля ничего не приготовила, но еще очень долго вспоминала эти свои первые покупки молодой жены.

Воспоминание второе. Мед и молоко Альбаррасина.

«Начинающий артист на капризы права не имеет!» – так говорили ее учителя в Зальцбурге. «Знаешь, ты можешь о себе думать все, что угодно, но ты всего-навсего артистка, а правила диктует зритель!» – так говорила мать. Аля слушала и соглашалась. Она была лишена капризов, а овации и частые приглашения выступить совершенно не кружили ей голову. Не кружили ей голову и гонорары, правда, злые языки из числа коллег эту покладистость и отсутствие меркантильности относили на счет удачного замужества. «Она замужем за русским олигархом», – шептались сплетники. Можно было подумать, что для европейца любой русский в хорошо сшитом костюме – уже олигарх. Аля не слушала эти сплетни – платить ей за выступления стали очень рано и платили хорошо. И вместе с тем она очень часто соглашалась выступать на благотворительных концертах. Аля это делала искренне, а не в надежде на имиджевые дивиденды.

В этот самый Альбаррасин они приехали по просьбе руководства испанской провинции Теруэль. Проблемы архитектурно-гуманитарного порядка местные и центральные власти решить никак не могли, а потому надежда оставалась только на благотворительный концерт в пользу реставрации одного из объектов этого старого города-крепости. Туристы сюда приезжали часто и с удовольствием, но задержаться больше чем на два-три дня смысла не видели, а потому городская казна особо полной не была. Между тем старинная, еще с арабских времен, крепость, расположенная буквально в ущелье, потихоньку ветшала. Сначала для участников концерта устроили торжественный обед, а потом небольшую экскурсию по городу. Вот тут-то Аля и пожалела, что легко оделась. Декабрь даже в такой теплой стране, как Испания, может удивить – на улочках лежал снег. Он был мелким, мокрым – такой тает быстро, оставляя после себя лужи на дорогах и промозглую сырость в воздухе. Аля, одетая в легкую стеганую курточку, джинсы и мягкие полусапожки, смогла только утеплиться большой широкой пашминой, обмотав ее вокруг горла. Влажный холодный ветер плутал по узким, разноуровневым улицам и исчезал на серых горных склонах, которые добавляли сумрачности и неуютности пейзажу. Представитель местной городской администрации, очень гордый тем, что именно ему поручили заниматься артистами, рассказывал о том, как полезен и приятен в этих местах летний климат, без устали их водил по закоулкам, показывая пустынные в это время года местные достопримечательности. Уже посмотрели центральную площадь и заглянули в собор с необычной разноцветной крышей, который вопреки всем традициями расположился ближе к окраине, посетили самый красивый сад – это зрелище было действительно приятным, поскольку весь город представлял собой сплошной камень, кирпич и обожженную глину, затем очередь дошла до старой крепости, ее стен и башен.

– Мы сейчас с вами поднимемся на вершину Альбаррасина – на Башню Аллей. Вот уж поистине грандиозный вид на историю, то есть на наш древний город. – Чиновник умолк, довольный этой аллегорией.

Аля ежилась от холода и была уже готова попроситься в отель. Когда речь шла о ее здоровье, то есть о ее голосе, она не считала нужным быть деликатной или тактичной. Но тут объявили, что это последний пункт в их экскурсии, и Аля безропотно вместе со всеми стала подниматься на башню, где гудел и завывал ветер.

Потом в отеле она потребовала обогреватель, долго стояла под горячим душем и пыталась согреться под одеялом. Номер в ее отеле был красивым – старые темные деревянные балки, пол, выложенный старой плиткой с восточным узором, кровать под балдахином и, конечно же, вид из окна – на коричневые, слепленные друг с другом старые крыши. Согреться ей не удалось – очень скоро приехала машина, и всех повезли на концерт. Аля, переодевшаяся в концертное платье и закутавшаяся в шаль, с ужасом ожидала, что в зале будет тоже холодно. Но она ошиблась – и в гримерной, и за кулисами, и в зале было очень тепло. И все же согреться она никак не могла: озноб, ледяные руки и влажный лоб – все это не давало сосредоточиться и избавиться от напряжения. А оно все росло – даже мышцы спины у нее вдруг заболели. Аля почти не помнила, как выступала, она только отрицательно кивнула аккомпаниатору, который одними губами испросил разрешение на бис. Окончив петь, Аля поняла, что даже не может стоять.

В отеле она уже потребовала градусник и лекарства. Аля понимала, что простудилась. Температура была высокая, озноб не прекращался, и оставалось надеяться на то, что к утру хоть немного станет легче. Аля очень боялась, что пострадает голос, и хотела как можно быстрее лечь в постель, хотя все тот же представитель городской власти предложил послать за местным врачом.

– Нет, я подожду до утра, мне сейчас главное не получить осложнения. Извините, не могу сейчас говорить. – Аля закрыла дверь за чиновником и забралась в постель под балдахином. Она терла руки и ноги, но эффект от этих действий был сомнительный. Она позвонила и попросила грелку. С грелкой стало немного лучше, Аля протянула руку и выключила свет. Комната стала похожа на старую табакерку – темное дерево потолка, деревянные шпалеры стен и проникающий с улицы мрак зимнего вечера. Аля посмотрела на незашторенное окно, но вставать с кровати не стала – она только начала согреваться.

Проснулась она от скрежета – не очень громкого, но противно навязчивого. Звук был ритмичный, и Аля попыталась установить его происхождение. Она оглядела комнату, но ничего не заметила. Все было так же, как когда она ложилась спать. Аля опять закрыла глаза и попыталась уснуть, но звук повторялся, и вдруг откуда-то повеяло холодом, и что-то темное показалось в углу. Аля сжалась в комок и старалась не пугаться – в конце концов, в этой комнате никого, кроме нее, быть не может. Дверь закрыта, окно тоже, и потом, она бы услышала любой звук – звякнуло бы стекло, застучало бы дерево. Нет, здесь никого нет, а она, Аля, лежит в уютной кровати с балдахином. Тут Аля замерла от страха – балдахин!

Аля почувствовала дурноту от страха – вот откуда этот звук! Этот странный скрежет! Там кто-то спрятался! Она сжала ледяные руки и попыталась вспомнить, куда дела свой мобильный телефон. Она прямо сейчас должна позвонить… Только не маме, нет, она будет волноваться, надо позвонить Юре, он с ней поговорит, и все будет в порядке, он ее успокоит. И как было бы хорошо, если бы он был здесь с ней. Этот город ей совсем не понравился – мрачный, на дне ущелья, а вокруг страшные голые горы с редкой порослью жестких кустов и деревьев. Здесь дома, которые почти не имеют ставен. И башни, и крепостная стена – это все настолько неприветливое. Аля вдруг запаниковала – а если у нее будет осложнение?! Она чуть не заплакала – ее, потерявшую сознание, найдут чужие люди и, брезгливо морщась, завернут в одеяло, чтобы ее ночная рубашка не смущала других постояльцев. К страху добавилась жалость к себе, она не выдержала и вскочила с постели. Закутавшись в огромное одеяло, Аля кинулась к двери – ей казалось, что только она откроет дверь в освещенный коридор отеля, как сразу все демоны сумрака ее покинут. По дороге к двери она нечаянно наступила на что-то мягкое, запнулась и, запутавшись в одеяле, с шумом упала на пол. Падая, она задела маленький столик, с него свалилась большая декоративная ваза, которая разбилась не сразу, а немного прокатилась по плитке, замерла на мгновение и с хрустальным звоном рассыпалась на мелкие осколки. Аля уже выпуталась из одеяла и зачем-то бросилась к вазе. В спешке она наступила на стекло и, порезавшись, громко вскрикнула. В это время открылась дверь, и в освещенном проеме появилась мужская фигура.

– Господи, да что с тобой! Почему ты голая на полу!

Внезапно зажегся свет, и Аля увидела своего мужа.

– Ты хотел мне сделать сюрприз?

– Да, но больше не буду. Тебе невозможно делать сюрпризы, ты их умело предотвращаешь.

– Как ты попал ко мне в номер?

– Электронный ключ у портье.

– Но почему ты решил войти?

– Ты даже не представляешь, какой шум ты устроила!

– Да, я упала… У меня была температура и, наверное, бред… я испугалась…

– Я так и понял по твоему виду.

– А когда же ты приехал?

– Поздно вечером. Мне сказали, что ты уже легла спать и просила не беспокоить.

– И тебе не сказали, что я заболела?

– Они не имеют права. Они даже не могут сказать, что ты здесь остановилась.

– Но ты выпытал?

– Ты мне сама сказала название гостиницы.

– Я и забыла. А ты меня очень любишь и решил меня удивить?

– Люблю. Я подумал, что приехать в Барселону или в Лондон – много сообразительности не надо. Сел на самолет и прилетел. Совсем другое дело приехать сюда. Ты почему молоко не пьешь? Оно же сейчас остынет совсем.

– Пью, пью, а как ты сюда приехал?

– Я добирался на ослах.

– Не шути. Ты на машине?

– Конечно. Я ехал и думал, что ты спустишься к завтраку, а я сижу и как ни в чем не бывало пью кофе. А если ты меня не заметишь, я к тебе подойду и скажу: «Вы мне автограф не дадите?!»

– А теперь?

– А теперь я тебе буду подавать молоко с медом в постель, перевязывать рану на твоей розовой пятке и читать на ночь «Винни-Пуха».

– Очень хорошо!

Аля допила молоко, царским жестом отдала мужу чашку, потом попрыгала на кровати, посмотрела на балдахин и подумала, что семейные люди более приспособлены к тяготам жизни.

Воспоминание третье. Происшествие у фонтана Треви.

В этот день ничего не случилось. Не было плохих известий, никто не заболел, у нее не болело горло, и даже дождь, который с утра пугал горожан, поменял свои планы. В этот день ничего не случилось, просто вопреки устоявшемуся мнению об итальянской легкости синьор Мискотти был нервным и злопамятным. Он не простил Але ее успеха на его же творческом вечере. Аля это поняла сразу. Тогда все шло гладко, по сценарию, который был написан в расчете на прославление синьора дирижера. Аля выступала предпоследней и… И тут случилось то, чего пожилой итальянец ей так и не простил.

– Неприлично трижды петь на бис на чужом юбилейном концерте! – охотно передали ей слова маэстро. И хотя на самом деле она на бис не пела, а просто а капелла исполнила заключительную фразу из арии, все вокруг охотно обсуждали вероломство и неделикатность русской певицы. Аля, очень щепетильная, сначала попыталась с ним объясниться – в конце концов, она же не виновата, что публика не хотела ее отпускать. Аля хотела было все объяснить, но потом поняла, что это бессмысленно. Стервозность в Але проснулась внезапно – вот уже два часа репетировали, и синьор Мискотти каждый раз торопил оркестр, каждый раз он, не поворачиваясь, взмахивал дирижерской палочкой, и у Али складывалось впечатление, что оркестр сам по себе, а она сама по себе. Поначалу Аля упрекала себя в том, что плохо подготовлена к репетиции, что не может собраться, но очень скоро поняла, что дирижер ведет себя специально так. Аля огорчилась – хуже нет, когда в работу вплетаются склоки. Что было неприятнее всего – связь между исполнителем и певцом очень важна, именно от дирижера зависит, насколько правильно и виртуозно раскроется ария. Творческий саботаж был делом не совсем обычным – приходилось либо расставаться, либо как-то притираться.

– Я прошу сделать перерыв. – Аля вдруг внезапно перестала петь и, не глядя на итальянца, ушла за кулисы.

До концерта оставалось достаточно времени. Аля посмотрела на часы – на репетицию она больше не вернется. Можно было отдохнуть, но она взяла сумку, ключи от машины и вышла из артистической.

– Не опаздывайте, синьорина, – помощник режиссера улыбнулась ей на выходе.

– Я не опоздаю, – заверила ее Аля.

Этот старый город выстоял в войнах, революциях и природных катаклизмах только для того, чтобы история стала памятью современников. Аля любила эти места – глаза, сердце и ум не оставались равнодушными, а древность мостовых и улиц вселяла уважение. Но самым сильным было чувство надежды – человек, которому отпущен такой, в сущности, короткий срок, глядя на эту старину, не мог не понимать, что продолжение жизни вполне возможно и в таком виде – в виде фонтанов, дворцов, площадей. Была в этом городе магия времени. Она неизбежно задевала и заставляла проще относиться к собственным уходящим годам. Наверное, поэтому старушки в этом городе были вызывающе элегантны, молодежь особенно беспечна, а священники – веселыми. Этот город очень напоминал русскую матрешку, ибо в этом городе было множество городов – их было ровно столько, сколько эпох прожило человечество.

Аля любила этот город, хотя порой и не могла пробыть на этих улицах больше часа. «Эти места – как сильно концентрированные духи: от запаха дуреешь и устаешь», – смеялась она и возвращалась в отель, устраивалась удобно на огромном балконе. И казалось, что не поменялось за эти века ничего – а в особенности небо.

Аля, уже привыкшая к местному дорожному беспорядку, решила поехать туда, куда уезжала, когда надо было побыть в шумном одиночестве, когда надо было помолчать, но не хотелось этому молчанию придавать особенное значение, когда отсутствие спутника успокаивало, а шумная толпа, грохот воды и суета не позволяли затаенной, запрятанной вглубь жизненной горечи проникнуть глубоко в душу. Аля поехала к фонтану Треви, который излучал мощь стихий.

Машину пришлось бросить на виа дель Тритоне и пройти пешком – толпа туристов поглотила Алю, оглушила разноязычием, но это не раздражало – все равно сквозь шум голосов накатывал оглушительный рев воды. На площади перед фонтаном было множество людей, которые застывали перед этим удивительным сооружением – казалось, что все персонажи действа только что вышли из этого дворца, а у их ног бушует море.

– Синьорина, прошу! – Знакомый официант помахал Але. Еще одна прелестная особенность этого древнего города – человеческие отношения завязываются легко, и даже меркантильный налет не лишает их южной душевной щедрости.

В этом маленьком уличном кафе Аля бывала всегда, если гастрольные планы приводили в этот город. Она садилась за столик, который обслуживал любезный официант, двоюродный брат электрика театра, где она иногда выступала. И поэтому ее обычно усаживали на место, откуда был хорошо виден фонтан. Потом, в знак особого внимания, тот же официант раскрывал зонтик, хотя кафе и располагалось в тени арки большого дома.

В этот день ничего не случилось. Просто маэстро Мискотти оказался склочным стариком, просто Аля неожиданно проявила характер, просто ей вдруг захотелось оказаться одной среди людей. Она сидела за столиком, словно на берегу бушующего океана, и не думала больше о выступлении, о дирижере, с которым не нашла общего языка, она не думала, что пройдет еще неделя, и ей опять придется уезжать, на этот раз совсем далеко, в Южную Америку, где у нее контракт на полгода. Аля смотрела на толпу перед фонтаном и впервые за все время своей семейной жизни думала о своем одиночестве. Одиночестве вынужденном и добровольном одновременно, одиночестве, о котором ее предупреждали все, включая мать. Она думала об удобных, но пустых квартирах, где жила во время гастролей, о больших домах, где ей хватило бы одной комнаты и где так хотелось уюта вдвоем. Она думала о том, что Юра никогда не бросит свою работу, да и она бы этого не хотела. И именно поэтому вдвоем они будут не больше четырех месяцев в году. А этого совсем недостаточно для счастья и вообще для семейной жизни. Ужин вдвоем в будни, обед в воскресенье, покупки на неделю, скандал из-за невымытой посуды, обиженное молчание и примирение под смятым и скомканным одеялом – вот тот минимум, который обеспечивает такой сложный процесс, как семейная жизнь. У них давно этого не было. У них жизнь – как праздник, встреча в Париже и расставание там же через три часа. Завтрак в Москве – и ужин в тот же день в одиночестве. Недолгие встречи, быстрые расставания, недоговоренные беседы, невысказанные жалобы – если встреча как праздник, разве можно портить его досадными мелочами. А на поверку оказывается, что без будней, докучливых, мелких и серых, без этих будней нет семьи.

Их жизнь вдруг расстроилась, как внезапно расстраивается музыкальный инструмент. Где-то незаметно чуть-чуть ослабнет струна – и вот уже звук другой, раздражающий слух и вызывающий досаду. Их жизнь расстроилась из-за того, что времени на повседневность у них не хватало. Аля вздохнула про себя: «Все виноваты, и никто не виноват!» От этой мысли становилось совсем не по себе – непонятно, что можно сделать и как все можно исправить. «Два взрослых человека, любящих друг друга…» И тут Аля вдруг замерла. Слово «любить» – привычное – вдруг ей показалось странным. «Мы любим другу друга, но сколько же можно повторять это?! Как будто я убеждаю себя в этом, а жизнь мне доказывает обратное. Я люблю, но его нет рядом. И, наверное, никогда не будет. Я привыкла к мысли, что люблю, но на самом деле я этого точно не знаю. И тоска по нему – это скорее дань привычке, мне положено тосковать, как одинокой жене. А эта тоска не такая простая. И она не пройдет, если он будет рядом». Тоска не пройдет, это Аля уже поняла. В те редкие дни, когда они были вместе, она порой испытывала дискомфорт – так часто ощущают себя родственники, которые давно не виделись. Вроде бы все знаешь про человека, а как только прозвучат слова приветствия и произойдет обмен банальными новостями, повисает молчание. У Али и Юры так теперь бывало частенько.

Аля внимательным взглядом окинула площадь. Сколько людей! И каждый из них даже не подозревает, что, быть может, в эту минуту он или она навсегда расстается с чувством, которое казалось прочным и постоянным, которое переполняло так, что казалось, его хватит не на одну жизнь, а на несколько. С чувством, которое не терпит больших расстояний и долгих разлук.

В этот день ничего не случилось. В этот день она разлюбила Юру.

Часть II

Глава 1

– Пожалуйста, не оставляй свои вещи в ванной. Неужели так сложно брюки повесить в шкаф?! – Все проблемы, накопившиеся за годы их совместной жизни, сконцентрировались в этом упреке. Катя стояла посреди дома с ворохом мужской одежды. Миша, пока еще ее муж, спокойно сидел за столом и пил чай.

– Не трогай, я их сейчас надену, – только и сказал он. И даже головы не повернул.

– Ради бога, только ты не понимаешь, что они нам мешают. Мне. Ваньке. И вообще я ребенка приучаю к порядку, а ты своим примером мои старания сводишь к нулю.

– Тебе так кажется…

– Что?! Что мне кажется, что вот это, – Катя потрясла объемными черными штанами, – твои брюки?!

– Тебе кажется, что ты ребенка вообще можешь чему-то научить?!

– Ну да! Тебе виднее…

– Представь, виднее… – В тоне мужа появилась та веская многозначительность, которая Катю бесила больше всего. Самое опасное было попасться на эту удочку. Однажды Катя уточнила, что имеет в виду муж, и получила сполна. Там, в этих упреках, было все: и «жажда денег, и странные мужчины вокруг, и брошенный сын, и криминал, который вошел в нашу семью, и жажда дешевой популярности». Последнее особенно взбесило Катю – муж намекал на то, что после покушения на Юрия Спиридонова у подъезда их дома дежурили телевизионщики и журналисты разных печатных изданий. Мало того, они приставали с расспросами к соседям и даже Ване проходу не давали. Впрочем, сын пошел в Катю – он всегда был спокоен и на все вопросы только улыбался. Что позволило одному развязному журналисту заподозрить его в аутизме. Катя по этому поводу только рассмеялась:

– Вань, не обращай внимания.

– Мам, я и не обращаю. Только папа меня все время ругает.

– Я с ним поговорю, – пообещала Катя, но разговор оттягивала. Она знала, что стоит его завести, и всплывет самая болезненная тема – разъезд.

Сейчас, стоя с брюками в руках посреди дома, Катя, не дожидаясь дальнейших провокаций со стороны мужа, произнесла:

– Пожалуйста, переезжай. Мы не можем так больше жить. Ребенок станет истериком. Я не могу спокойно работать, да и тебе, видимо, не очень удобно…

Издевку в последних словах Миша, казалось, не заметил.

– Мне – удобно. Моя жизнь проста, скрывать нечего, стыдиться нечего. А потому мне удобно. Другое дело – ты.

Катя уже было открыла рот для велеречивого возмущения, но вдруг неожиданно произнесла:

– Да, а мне неудобно. Мне есть, что скрывать, и я не хочу, чтобы ты знал мои секреты.

– Тогда ты и уезжай. – Ответ прозвучал быстро, как «домашняя заготовка» у политиков в период предвыборной кампании. Катя на секунду онемела, но потом взяла себя в руки и спокойно произнесла:

– Завтра я подаю на развод. И даже не надейся, что я изменю решение.

Она своего мужа знала двенадцать лет. До того как Миша потерял работу, они жили довольно спокойно. Теперь Катя понимала, что это спокойствие обеспечивалось ею. Воспитание Вани, его детские болезни, садик с неизбежной ветрянкой и «нехорошими» словами, диатез, таблица умножения и дневник с тройками – это все было на ее плечах. Катя никогда не дергала мужа по пустякам – она знала, что он, человек творческой профессии, зависим от настроения, перепадов погоды и пересоленности супа, а потому почти не напрягала домашними заботами. Как-то без особых проблем вырос Ваня – в свои одиннадцать лет мальчик был самостоятелен и сообразителен. Как-то зарабатывались деньги – Катя была упорна и предприимчива. Как-то семья пережила критические пять, семь и десять семейных лет. И на одиннадцатом году случилось событие, которое вдруг обнажило семейный нерв.

Самой большой проблемой оказалось то, что Миша смирился с потерей работы. Он отнесся к этому событию как к закономерному итогу случившегося на дворе кризиса.

– Ну, стало быть, и моя очередь наступила, – говорил он за ужином и начинал долгие разговоры о том, кто еще остался без работы. Присутствие в этом списке друзей семьи его весьма утешало.

– Миш, а Володя и Стас уже устроились на работу, – говорила Катя.

– Я знаю, но это шаг вниз, – фыркал Миша.

Катя пожимала плечами – в любом случае, эти люди уже зарабатывали деньги, а Миша не стеснялся занять у Катиной мамы сто рублей на проезд.

Когда Миша пошел петь в хор, Катя удивилась. Выждав некоторое время, она обратилась к нему с вопросом:

– Ты уже послал куда-нибудь резюме?

– Зачем? – Миша был искренен в своем удивлении.

– Затем, что нам не хватает денег.

– Надо урезать расходы, – наставительно произнес муж.

Катя тогда промолчала.

– Ты много можешь сделать и для воскресной школы, и для разных мероприятий… Раз ты там уже работаешь… Стоит только проявить инициативу, – пилила потом она мужа.

Миша только сердился и закатывал глаза. Но Катя все поняла. «Зачем ему что-то там делать, если в доме и так все есть – обед, завтрак, ужин, одежда. Ребенок тоже одет, за художественную школу я плачу… Зачем ему работать!» Катя была огорчена не только тем, что муж удовлетворился минимумом, Миша всегда ей казался амбициозным. Но и тем, что проводящий дома весь день человек не в состоянии помыть посуду, поговорить с сыном, проверить уроки. Катя разозлилась. Тем более что любое ее начинание муж встречал в штыки. В своей критике Миша вдруг стал крайне несдержан и резок.

– Ты что, машину задумала продавать?! – Он услышал ее разговор по телефону.

– Да, выхода почти нет! – Катя и так была огорчена, и особенно разговаривать на эту тему не хотелось.

– Легче всего – продать! – Миша встал в позу.

– Хорошо, – перебила его Катя, – посоветуй что-нибудь. Дельное.

Миша говорил долго, но все больше о том, как кто-то разорился, прогорел, влез в долги.

– Хорошо, я тебя послушаюсь. И не буду продавать машину. Но деньги на открытие магазина ты мне дашь? Ты их заработаешь? – Катя еле-еле сдерживала гнев.

– Я против магазина, – Миша, как всегда, ушел от прямого ответа.

– А за что ты?!

– Ты могла бы пойти работать…

– Но я не хочу! Я хочу свое дело. Я хочу быть хозяйкой.

– Это не что иное, как суетные амбиции.

– Нет, это расчет, обычная математика. Ване нужно будет учиться, а вдруг это обучение будет платным? Нам нужно иметь деньги на врачей – мамы наши не молодеют. Мы же не можем им не помогать. Я могу пойти работать, но времени у меня будет уходить столько же, сколько и на свой бизнес, но работать я буду «на дядю».

В этот раз Катя говорила долго, и закончилось все ссорой. А когда Миша узнал, что она открыла магазин, то даже не помог затащить тяжелые пакеты с кормом.

– Ты меня не слушаешь. Вот живи своим умом и сама все делай!

Кате за всеми деловыми хлопотами и заботами о сыне некогда было реагировать, убеждать, стыдить и призывать к здравому смыслу. Она на карту поставила почти все ради собственного дела, и теперь ей надо было выстоять.

К тому времени, когда все самые тяжелые вопросы, типа «быть или не быть», Катей были решены в одиночку, Миша почти перестал ее интересовать. Мужчина на диване стал обычным источником раздражения, и даже воспоминания о прежней любви не могли смягчить ее.

Сейчас, стоя с мужниными брюками и услышав его ответ, Катя рассвирепела. Их отношения миновали все стадии супружеского охлаждения и разочарования, теперь надо было просто расстаться. Расстаться спокойно, уважительно, так, чтобы через много лет, когда утихнут все обиды, встречаться с легким сердцем. Но даже это Миша не в состоянии был сделать. Тогда, забыв о всех правилах приличия и деликатности, она сказала:

– Эта квартира моя. Ее купил мой отец. И живем мы здесь только потому, что моя мама была великодушна. Мы, как молодая семья, должны были работать и зарабатывать на свое жилье. Это прежде всего касается главы семьи – то есть тебя. А моя мама могла бы сдавать эту квартиру, уйти с работы и жить на деньги с аренды. Но нас пожалели, и мы с первого же дня живем в своей квартире. Сейчас, когда наша с тобой жизнь совершенно невозможна, ты должен уйти. Я не хочу тебе напоминать, что юридически здесь не придерешься. Я владелица квартиры и хочу, чтобы ты выехал.

Миша спокойно допил чай, со звоном бросил в раковину чайную ложечку и вышел из кухни. Катя поняла, что никуда он не уедет, а она никогда не обратится к закону, который ее защищает. Она никогда не будет его выселять по суду, приставами и милицией. Она не будет скандалить, орать, выбрасывать вещи на лестничную площадку. Она слишком хорошо воспитана, она думает о сыне, который, несмотря ни на что, должен любить и уважать отца. Катя – другой породы, а Миша этим с удовольствием воспользуется. И жить они будут так же – с вечно разбросанными по квартире его вещами, с его окриками в адрес Вани и хамоватым иждивенчеством. Катя, которая за свою недолгую жизнь уже совершила немало серьезных поступков, пасовала перед этим мужчиной. Она знала, что будет плакать ночами, что будет неловко объяснять сыну все коллизии их странной семейной жизни – папа спит на диване в гостиной, мама в спальне, – она знала, что весь интерес к такому любимому занятию, как «украшательство квартиры», будет потерян – какая разница, что висит на окнах, если на мебели валяются грязные вещи, а в кухне немытая посуда.

– Мама, я заеду к тебе сегодня? – Катя позвонила маме с работы.

– Я занята. – Наталья Владимировна никогда не была свободна.

– И все же я заеду. – Катя даже не слушала ответа. Ей надо было сейчас с кем-нибудь поговорить. Не пожаловаться, не поплакаться, ей даже не надо было рассказывать о том, что ее волнует. Ей просто хотелось поговорить с кем-то, кому не надо ничего долго объяснять. Катя знала, что разговор с мамой начнется на повышенных тонах – Наталья Владимировна всегда была чем-то недовольна, и Катя умела отвечать ей в тон. И обсуждать они будут совершенно отвлеченные предметы типа качества воды в мамином кране. И мамин тон будет такой, словно это она, Катя, насыпала бог весть какой дряни в городскую систему водоснабжения. Кате сейчас хотелось именно такого разговора, потому что мама, разговаривая о воде, безошибочно поймет настроение дочери и, не задав ни одного вопроса, выскажет суть того, что так волнует Катю.

– Совершенно невозможно ездить! – Мама жарила кабачки и возмущалась.

– Почему? – Катя поморщилась, после продажи машины разговоры о автопроблемах она воспринимала болезненно. Уж очень она любила свой автомобильчик.

– А права все покупают! Они же не учатся, они же сразу на дорогу выезжают.

Катя молчаливым кивком подтвердила правоту маминых слов.

– Ты кабачки будешь? – Мама на секунду повернулась к дочери и тут же добавила: – Ты когда своего «кенара» выгонишь? Ну уж засиделся он. Пора и совесть бы откопать.

– Ну почему ты его «кенаром» называешь? – Катя совершенно не удивилась повороту разговора.

– Так он же у тебя певун. Поет и горя не знает. И всегда, кстати, таким был. Я все видела, но только тебе ничего не говорила.

– Почему?

– Бессмысленно. Ты была влюблена.

– Это – да. Мама, он не уезжает, – вздохнула Катя.

– То есть?! – Мама бросила кабачки на произвол судьбы.

– Так. Не уезжает.

– Ты с ним разговаривала?

– Да. И разговаривала. И ругалась. И убеждала. И даже напомнила, что квартира моя.

При последних словах мама удовлетворенно кивнула:

– Последний аргумент на него не произвел никакого впечатления, да?

– Да.

– Умен. Знает, с кем имеет дело, – промолвила мама, вернувшись к кабачкам.

– Мам, я действительно не хочу доводить дело до суда. То есть я не хочу судиться из-за квартиры. Но на развод я подам. Хотя даже не представляю, как Ванька на это все отреагирует. А потом и Миша еще добавит масла в огонь – прикинется несчастным. Он умеет…

– Да, умеет. Я давно это поняла. – Мама переложила кабачки на тарелку и поставила ее перед Катей. – Ешь. Совсем молоденькие. Ты пока постарайся сдерживаться. Не устраивай скандалов. А решила ты все правильно: быстрее отрежешь – быстрее заживет.

– Мам, – Катя запнулась, – мам, а… куда он пойдет? Ему же негде жить…

Мама посмотрела на Катю взглядом василиска.

– У него есть родители. Пусть живет с ними. А лучше пусть снимает жилье. Я тебя что-то не пойму?! Здоровый лось, почти ничего не делает, живет за твой счет! Понимаю, если бы помогал – в магазине, по дому, с Ванькой?! Я вам звоню, а Ваня просит ему задачу помочь решить. Я спрашиваю, а дома есть кто? Может, папа объяснит?! А он отвечает: «Папа отдыхает! Не любит, чтобы его беспокоили». Я потом звонила еще пару раз – «папа все отдыхал».

– Да, ты права, – согласилась Катя, но по ее тону мама поняла, что неловкость дочь все равно чувствует.

– Послушай, дорогая, только не переписывай историю – это мужчины заботятся о женщинах. А не наоборот! Это ты у меня такая безответная – мужика здорового на себе везешь, пса какого-то ненормального опекаешь, чиновников от пуль спасаешь. Господи, Катя, как ты это все находишь?! Это же уметь надо!

Мама с грохотом опустила сковородку на плиту, а Катя еще раз убедилась, что в самые тяжелые минуты надо приходить к маме – отлично накормят и придадут уверенности.

– Тебя следователь вызывал? – Мама уже наливала чай.

– Нет еще, только на яхте разговаривала с ним. Должны вот-вот вызвать.

– А этого своего, недоубитого, – мама обладала резким чувством юмора, – проведала?

– Мам! Как? Во-первых, я не знаю, где он лежит, а если бы и знала – меня бы никто не пустил к нему. В конце концов, кто я?!

Во взгляде мамы опять отразился гнев.

– Ты что?! Надо было узнать, постараться! Это, в конце концов, просто неприлично!

Катя поняла, что и на этот волнующий ее вопрос она получила ответ мамы.

Происшествие, случившееся на яхте, удивительным образом отразилось на всех, кто имел отношение к Кате. «Не каждый день стреляют в твоих знакомых!» – так коротко сформулировал Евграфов проблему. Мама очень быстро научилась отвечать на телефонные звонки якобы подруг и друзей дочери.

– Молодые люди, все равно ничего нового не узнаете – все лежит на поверхности, – отвечала она и бросала трубку.

Только один раз Наталья Владимировна снизошла до более развернутого и содержательного ответа:

– Запомните, моя дочь может постоять за себя. А еще за нее может заступиться тот самый человек, который сейчас в больнице.

Решившись на такое, мама все просчитала правильно – на всякий случай пресса теперь осторожничала. Все-таки Юрий Спиридонов был человеком влиятельным, и врать напропалую о его знакомой не стоило. Катя благодарно вспоминала мамину резкость – порой было очень сложно утихомирить пыл любителей сенсаций. Что только уже не писали о ней и Юрии. И что они любовники, и что Ваня его сын, и что бывший муж Кати, Михаил, лишился работы из-за мести и ревности любовника жены. Последняя версия была на совести самого Михаила. Это он многозначительно промолчал на вопрос молодой егозливой журналистки:

– Почему вы поете в хоре? Почему не вернулись в ваше архитектурное бюро?

– Я бы хотел. Но, понимаете, иногда встречаешь такое противодействие… – промолвил он через минуту, а журналисты все поняли по-своему.

– Как ты смел?! Что за намеки?! Не проще ли было сказать, что ты просто лентяй, который продолжает сидеть на шее у женщины?

Миша не удостоил ее ответом. Он заметно нервничал из-за этой шумихи, справедливо полагая, что произошедшее каким-то образом повлияет на его привычный образ жизни.

На работе Кате доставалось от соседей. Когда улеглись первые эмоции и отзвучали охи и ахи, пошли любопытствующие. Владельцы магазинов и продавцы заглядывали к ней в магазин и, спросив что-то незначительное, приступали к дотошным расспросам. Люди поинтеллигентнее еще как-то скрывали возбужденное любопытство, людей попроще интересовали всякие подробности. Катя, в силу воспитания, сразу прекратить разговоры не могла. Она что-то рассказывала, что-то уточняла, надеясь, что, удовлетворив свое любопытство, люди отстанут от нее. Но она не вполне оценила ту простоту, которая хуже воровства. Слушатели цеплялись за каждое слово, и вопросы сыпались один за другим.

– Я не знаю, что делать, – пожаловалась она как-то Евграфову.

– Как что?! Скажите, что с вас взяли подписку о неразглашении.

Катя с благодарностью посмотрела на директора. Все так просто, а главное, соответствует действительности. Следователи, с которыми она беседовала, предупредили о конфиденциальности.

На яхте следователей было двое. Прилетевшие из Москвы, они много времени потеряли из-за того, что решили беседовать с каждым пассажиром. Логичнее было бы заставить всех дать письменный отчет о том времени, когда было совершено убийство. К удивлению Кати, в первую очередь в кают-компанию пригласили ее. «Странно, я же как раз вне подозрений, я была рядом! Почему они не разговаривают с остальными?» – думала она, слушая, как следователь объясняет ей важность ее показаний.

– Вы понимаете, это не просто криминальный случай! Это не разборки пацанов. Это покушение на государственного чиновника! Поэтому будьте внимательны к своим словам. И еще внимательнее к деталям, о которых рассказываете.

Катя и без них все это понимала. Но сосредоточиться и уж тем более что-либо вспомнить и записать она не могла. Когда Юрия уже отправили в больницу, когда на яхте появились следователи, Катя стала понемногу приходить в себя.

– Я вас поняла. Постараюсь все вспомнить.

– Да уж! И постарайтесь внятно объяснить, что заставило такого человека, как господин Спиридонов, оказаться в этом лесу с ежами в собственной рубашке.

– В этом нет ничего странного. Мы пристали здесь по моей просьбе, я захотела посмотреть землю, которая уйдет под воду. Мне показалось, что в этом месте должна быть какая-то особенность. Особенность обреченности…

Оживление, которое появилось на лице следователя, когда Катя сказала, что господин Спиридонов бросился исполнять ее прихоть, сменилась скукой и раздражением при упоминании о пострадавшей от затопления живности.

– Нет, нет, без эмоций, пожалуйста, нам нужны факты… Вы, так сказать, в каких отношениях с пострадавшим?

– Мы – попутчики, соседи, у нас каюты почти рядом…

– Я не об этом, и вы меня вполне понимаете, – следователь стал ехидным, – я о ваших личных отношениях.

– У нас нет никаких отношений! – Катя даже покраснела, хотя и была готова к подобному вопросу. Скорее всего, кто-нибудь из пассажиров что-нибудь наплел.

– Имейте в виду, что наш разговор останется между нами. Никто из членов семьи ничего не узнает.

– Да мне все равно, что и кто узнает… Мне нечего скрывать, – возмутилась Катя. – А членов семьи, близких у господина Спиридонова немного. Он – вдовец.

– Кто? – следователь удивленно на нее посмотрел.

– Вдовец. У него жена умерла. Обстоятельств я не знаю. Мне не очень удобно было расспрашивать.

– А он вам сам сказал об этом?

– Да, вернее, он так обмолвился, что все стало ясно.

– Да, я понимаю, – следователь, казалось, был озадачен.

– Вот и я так посчитала. Впрочем, выяснилось это случайно, в разговоре.

– А вы его помните? Этот разговор?

– Да, но он пустяковый…

– А именно?

– Я предложила ему закурить, а он сказал, что бросил. Потом сделал такую паузу, значительную. И голосом очень расстроенным добавил: «Из-за жены».

– Ага.

Следователь отвернулся к окну и некоторое время молчал.

– А вы сами курите? – Следователь опять посмотрел на Катю.

– Я? Нет. И никогда не курила.

– А как же вы ему предложили закурить?

– Господи, я сказала, что, если он хочет, может курить.

– Понятно. – Следователь, казалось, удовлетворился ответом. – А еще вы что-нибудь можете вспомнить?

Катя задумалась – как назло, из головы повылетало все, что случилось за это время на яхте. Все события, безусловно мелкие по сравнению со случившимся, в голове Кати превратились в смазанную мозаику.

– Я не очень хорошо помню. Само плавание – оно такое монотонное, такое размеренное, что, кажется, ничего и не происходило.

– Я вас понял. Вы сейчас попробуйте описать происшествие. Только не торопитесь. И без этих ваших ежей, затопления и… вдовцов. Только факты. Сухие факты.

– Хорошо, я только факты изложу, хотя…

– Все, на этом мы с вами закончим. Продолжим в Москве, – поторопился молодой человек. – Кстати, собака ваша?

Катя замялась. Собака была не ее, но по совершенно дурацкой причуде она вдруг сказала:

– Моя. Это очень хороший, умный пес, – словно следователь мог подозревать Гектора в убийстве, а предать собаку она не могла.

– Это мы уже поняли. – Следователь кивнул в сторону ванной, где бушевал пес. Кате пришлось запереть его туда, поскольку в противном случае следователи не соглашались войти в каюту.

– Это она спасла Юр… Спиридонова, она дернула его, и он упал, поэтому пуля попала в плечо. А могла попасть в сердце.

– Будем разбираться, а сейчас самое главное – точно изложить, что вы делали, видели или заметили.

Катя исписала пять листов и даже попыталась начертить схему.

– Что это за животное? – спросил следователь, указывая на условно нарисованный холм.

– Это пригорок, перед берегом, он такой неровный…

– Я думал, верблюд, – следователь не был лишен чувства юмора.

– Все? – Катя так от всего устала, что ей все время хотелось спать.

– Что вы?! Вас вызовут повесткой.

– Скажите, но ведь ко мне не может быть никаких претензий?!

– Нет, если будет доказано, что вы не в сговоре с убийцей и не специально заманили господина Спиридонова в этот лес.

– Как вы можете, я же спасла его… Если бы я не крикнула…

– А кстати, почему крикнули?

Катя развела руками:

– Я сама не знаю, просто позвала собаку…

– Как можно просто позвать собаку? Она вам зачем-то нужна была, вы ее хотели покормить, надеть ошейник, просто погладить…

– Нет, Гектор не из тех псов, которых хочется погладить. Я позвала собаку, потому что я кое-что увидела, вернее, меня кое-что насторожило…

– Или вы испугались содеянного и в последний момент…

– Не надо меня запугивать, вы забываете, что господин Спиридонов жив, и я могу пожаловаться ему.

– На что?

– На то, что вы оказываете на меня давление.

– Я не давление оказываю, а прорабатываю абсолютно все варианты, – следователь смягчил тон.

Разговор вымотал Катю окончательно. Она поняла, что каждое слово, которое она произносит, будет рассматриваться под лупой. Что каждое ее утверждение, каждый факт может быть как за нее, так и против.

В Москве повестку она получила через десять дней. В самом разгаре ее детективных размышлений и выклеивания макета яхты. Она долго читала бумажку, потом позвонила маме:

– Я завтра иду к следователю, фамилия его Муравьев, зовут Александр Иванович, – затем Катя продиктовала точный адрес, время, номер кабинета.

– Ты что? Как-то не похоже на тебя… – удивилась мама.

– Не знаю. Страшно. Как будто в чем-то виновата. Как будто иду оправдываться, а они могут и не поверить.

– Не говори ерунду! У них работа такая! А ты должна не глупости в голове держать, а вспоминать детали, – привычно рассердилась мама. Помолчав, она добавила: – Конечно, с тобой должен бы поехать муж… Поддержать тебя, подождать, потом расспросить, утешить…

Катя, услышав непривычную для мамы интонацию, совсем перепугалась. Ей стало казаться, что она действительно виновата и сейчас ей объявят об аресте.

– Ничего не случится. Это я просто так, – бросила она и повесила трубку. «Вот для чего нужны мужья, чтобы к следователям провожать!» – думала она и возилась на кухне. Почему-то захотелось приготовить впрок борща, нажарить котлет и сделать ведро пюре. «Испеку пирог с рябиной, – решила она внезапно. – Ванька его обожает. Будет есть и меня вспоминать, свою бестолковую маму. Ни замуж нормально выйти не могу, ни магазин открыть, ни на пять дней в отпуск съездить». Слезы закапали в разведенные молоком дрожжи. Катя плакала и готовила обед как в последний раз.

Важные телефонные звонки раздаются именно в тот момент, когда мы моем голову, красим ногти или руки у нас в муке. Катя, стараясь отодвинуть грязной рукой прядь волос, наклонилась над телефоном и включила громкую связь:

– Екатерина Васильевна? – Мужской голос был искажен микрофоном и звучал надтреснуто.

– Да, это я! – Катя попыталась теперь смахнуть муку с телефона.

– Это Евграфов! Я хотел узнать, во сколько в магазине завтра будете?

– А я завтра не буду. Меня к следователю вызывают. Я сразу туда поеду.

В трубке замолчали, а потом осторожно сказали:

– Ах да, вы же звонили, предупреждали! Забыл, извините. А вы как поедете? Мимо работы не будете проезжать? Мне бы тут документы с вами подписать…

– Нет, боюсь, не успею..

– Тогда делать нечего, придется мне за вами заехать, документы возьму с собой, вы подпишете, а я вас заодно до места довезу.

– Там что-то очень важное?

– Нет, пустяки, но завтра их надо отдать в бухгалтерию.

– Ну хорошо, заезжайте к девяти, я уже буду готова. – Катя продиктовала адрес.

На следующий день она была готова уже в восемь часов. Руки у нее были холодные и мокрые, словно две лягушки. Она тяжело вздыхала, словно уже случилось что-то непоправимое. Все вокруг было таким, словно прощалось с Катей. «Вот, может, я по этой нашей лестнице спускаюсь последний раз. И этот мусоропровод тоже вижу в последний раз!» Запах последнего объекта на секунду отрезвил Катю.

Валентин Петрович Евграфов подъехал ровно в девять. Его большая черная машина – пожалуй, единственная дань общепринятым коммерческим традициям – мягко тормознула около Кати, которая стояла прямо на бордюре в опасной близости к проезжей части.

– Вы тут со вчерашнего вечера стоите? – улыбнулся Евграфов.

– Приблизительно, – растянула рот в подобии улыбки Катя.

– Слушайте, да на вас лица нет! Чего вы так боитесь? Что Гектора вашего арестуют?! Кстати, где он?

– У мамы.

– Где?!

– У мамы, она согласилась его подержать ровно до обеда.

– Вы не боитесь?

– Ужасно! Мне кажется, что меня сразу арестуют!

– Я не о вас!

– Вы о Гекторе? Нет, не боюсь, хотя и следовало бы. Мама у меня очень строгая.

– Вы за маму не боитесь?!

– Вот за маму я не боюсь, тут за собаку надо волноваться. И за меня.

– Да почему же?

– А вдруг меня все-таки арестуют?! – вопрос вырвался сам собой.

– Кого? – Евграфов уставился на Катю.

– Меня! Кого допрашивать будут, того и арестовать могут! Что вы не понимаете?!

– Не понимаю. Вы, безусловно, ценный свидетель, но никак не подозреваемый! Что это вы вдруг так разволновались?!

– Не знаю, накрутила себя, напугала, наготовила еды на месяц, вдруг задержат!

Евграфов расхохотался. Он даже на секунду забыл, что за рулем.

– Слушайте, с какой стати вы себе голову этим забиваете?!

– Не знаю. – Катя недовольно поморщилась. С одной стороны, такое несерьезное отношение к проблеме успокаивало, а с другой стороны… С другой стороны, все-таки человека пытались убить, и не простого человека, убийцу точно надо найти… Черт его знает, что взбредет в голову следователя.

– Вы даже не смешите меня! У людей серьезные задачи, им надо не только найти покушавшегося, но и понять, что за этим стояло, кто стоял, чем вызвано. Каковы причины… заказчика надо найти, а вы… Вы все про себя… – Евграфов почти кричал на Катю.

За разговорами они проехали весь недолгий путь. Уже у здания, куда должна была зайти Катя, Евграфов, притормозив, спохватился:

– Господи! А документы? Все вы со своими глупостями, и что теперь делать?! Так, ладно, я вас подожду, потом подпишете. Только бы не забыть! Ладно, идите, а то время идет, а мне еще бумаги отвезти надо…

Катя вышла из машины и вошла в большую дубовую дверь.

– Так, Екатерина Васильевна, давайте начнем сначала. Расскажите все с самого начала, а потом мы зададим вопросы, которые возникли у нас после прочтения ваших показаний.

Катя набрала в легкие побольше воздуха и начала:

– На яхту я попала случайно. Мне предложили несколько дней отдохнуть, это моя покупательница, она сейчас уехала. И еще попросила присмотреть за собакой. Собаку вы видели. И если бы не она, господин Спиридонов был бы сейчас мертв. Это Гектор потянул его за собой…

– Послушайте, мы все это уже знаем… И многие подтвердили это. Может, вы еще что-нибудь вспомнили? Ну, что вы видели в этом лесу?

– В лесу я много чего видела…

– А именно, только подробно, – следователь оживился.

– Знаете, сначала мне показалось – лес как лес. Тихо, почти пустынно, а потом… Потом оказалось, что там и…

Катя подняла глаза, увидела оживление на лице собеседника и, все вспомнив, сникла.

– Понимаете, там было очень много животных, и все они уходили, спасались от воды, они чувствуют опасность гораздо раньше, чем люди… – Она помолчала и неожиданно продолжила: – Вот если бы и Юра… простите, господин Спиридонов тоже ее почувствовал, он не пошел бы в лес и вообще не отправился бы в круиз на этой яхте…

– Давайте по порядку. Про ежей и прочих я понял. А кто-нибудь еще там был? В лесу.

– Был. Были. Некоторые пассажиры. Но я точно не могу сказать, кто именно. Я вот видела Толстого и Лысого…

– Простите?

– Это я так про себя назвала…

– А, все понял, о ком это вы. Так, а еще кто был?

Катя замолчала. Она больше никого не видела. Она только вдруг вспомнила, как испугалась, что осталась наедине с Юрием в этом лесу.

– Никого не помню. Мне там было очень неуютно. Даже страшно. И все вокруг шевелится…

Катя тяжело вздохнула. Следователь посмотрел на нее затравленным взглядом. Ему, профессионалу, было ясно, что от этой молодой женщины ничего не добьешься. Во всяком случае, пока это событие не уляжется в ее голове и не появится способность спокойно проанализировать случившееся.

– Хорошо, мы все поняли. Спасибо вам большое за помощь, если что – мы позвоним вам.

– Конечно, я буду рада вам помочь, и если я что-нибудь вспомню – обязательно дам знать.

– Да, вы позвоните по этому номеру, это мой телефон.

– Хорошо. – Катя встала и пошла к двери.

– А собака-то как? – неожиданно раздалось ей в след.

– Хорошо, она у мамы сейчас, – по-детски ответила Катя.

– Бедная мама, – прозвучал ответ.

Катя спускалась по лестнице и гадала – правильно ли она поступила, не рассказав о том самом непонятном чувстве тревоги, которое у нее возникло, когда она посмотрела в сторону яхты. Как раз перед тем, как позвать Гектора. Вернее, она поэтому Гектора и позвала… «Нет, все правильно, я еще буду думать, ведь ничего существенного я опять не скажу, а подозрение на людей брошу, – успокоила она себя и тут же заметила: – Но ведь кто-то стрелял?!»

Солнце светило гораздо ярче, чем вчера и даже сегодня утром. И ветерок казался таким свежим, приятным… И одета она очень стильно… А мужчина, который машет, очень интересный! Вон многие смотрят на него, а он ждет ее у своей огромной дорогой машины. Катя вдруг выпрямилась и постаралась изобразить походку кокетливой женщины – чуть-чуть покачивая бедрами. Она увидела, как мужчина, до этого рассеянно рассматривавший прохожих, сразу подтянулся и улыбнулся ей.

– Ну что? Страшно было?

– Нет, не очень! Там очень милый следователь. – Катя многозначительно улыбнулась.

– Ну тогда конечно! Куда? Домой?

– Я очень устала и страшно хочу есть, а дома столько всего наготовлено…

– Ну да, на всякий случай? Да?

– Ага! – Кате вдруг ужасно захотелось пригласить Евграфова домой. «Неудобно, про обед вспомнила, а его не пригласила, даже для приличия! А как пригласить, если там на диване прямо в гостиной валяется Миша. В халате». – Катя вздохнула.

– Полегчало? – Евграфов лихо вел машину.

– Знаете что, давайте-ка зайдем ко мне! Пообедаем. – Катя искоса посмотрела на Евграфова.

– А можно? – Евграфов вдруг стал серьезным.

– Можно, почему бы и нет. Познакомитесь с моей семьей.

– Ага, в нагрузку к обеду.

– Считайте, что так, – кивнула Катя.

«Открывать своим ключом не буду. Во-первых, чтобы Миша подготовился, во-вторых, чтобы не было уж совсем тайком!» Пока они ехали в лифте, Катя рылась в сумочке. Пауза была не очень ловкая – казалось, что два взрослых человека впервые направляются на любовное свидание. Наконец лифт остановился на нужном этаже, Катя и Евграфов вышли на лестничную площадку. Катя позвонила. За дверью было тихо. Катя еще раз нажала звонок.

– У вас нет ключей?

– Есть, но я думала, что дома кто-нибудь есть. – Катя опять полезла в сумочку. И в это время дверь открылась. На пороге стоял Миша. «Слава богу, не в халате!» – пронеслось в голове у Кати. Она до сих пор не решила, как себя держать в присутствии двух мужчин. С одной стороны, разговаривать с Мишей не хотелось, гость и приглашение его на обед к бывшему мужу отношения никакого не имели, с другой стороны – дух сварливой коммуналки обнаруживать тоже не хотелось. «Ох, что-то я не то сделала!» – Катя с сожалением ожидала неприятностей.

– Привет, – произнесла она и зашла домой, – Валентин Петрович, проходите, сейчас пообедаем.

– Спасибо. Добрый день, Валентин. – Евграфов протянул руку Мише.

– Очень приятно, Михаил, – ответил тот несколько озадаченный.

– Миш, ты будешь с нами обедать? – прокричала Катя из кухни.

– Пожалуй, только чуть-чуть, мне скоро на работу, а ты сама знаешь, перед выступлением есть нельзя. – Миша сделал ударение на слове «выступление».

– Вы – артист? – вежливо поинтересовался Евграфов.

– Нет, что вы, к лицедейству я не имею никакого отношения, – Миша выпятил вперед бородку и дернулся с некоторым возмущением, – я пою в церковном хоре.

– А, понятно. А работаете где? – На доброжелательном лице гостя не было ни намека на ехидство.

– Я там и работаю. – Миша выпрямился, словно приготовился принять удар неприятеля.

– Да? Я всегда думал, что это что-то вроде благотворительной деятельности. Что за это не платят.

Катя, которая слышала все до единого слова, только усмехнулась. Она уже накрыла на стол, разогрела обед, порезала хлеб и только ждала окончания мужского разговора. Ей было весьма любопытно, чем он закончится.

– Нет, это работа, как и всякая другая. – Миша отвечал спокойно, хотя этот непрошеный гость его раздражал. В нем было столько уверенности, столько спокойствия, и часы на нем были дорогие. Миша это успел заметить.

– Давайте садиться. Все остынет, а нам еще на работу, – Катя появилась в гостиной.

За столом не повисло неловкое молчание только потому, что Евграфов без устали рассказывал истории из военного прошлого.

– Я никогда не думал, что военная служба такая веселая. – Миша намеренно неспешно цедил суп.

– А вы разве не служили в армии? – Евграфов, улыбаясь, посмотрел на него.

– Нет, бог миловал, – Миша отставил тарелку. – Катерина, пересолено немного.

– Зря. Ничего такого страшного в ней нет.

– Не знаю, меня всегда привлекало творчество, а не четкое исполнение чужих команд.

– Ну, я думаю, и в творчестве вы не сразу стали самостоятельным и востребованным. Все художники начинают подмастерьями.

– И все равно это не одно и то же.

– Нет, конечно. Впрочем, это не важно… Катя, очень вкусно. Я сто лет не ел домашней еды. У меня жена готовит хорошо, но не очень часто.

– Я рада, что понравилось. А вот второе вам с картошкой или с гречкой?

– С картошкой, если можно. Я всегда любил картошку.

– Мне не надо, я только чай. Иначе петь будет тяжело.

Катя подала Евграфову красивую тарелку.

– Господи, да в вас пропасть талантов. Вы не только умеете собак воспитывать и продавать кроликов. Вы отлично готовите и умеете все красиво подать!

Катя улыбнулась – давно ее не хвалили. Миша не считал нужным, мама – из строгости. Иногда ее хвалил сын Ваня, но выходило это несколько смешно: «Мама, тебе очень пойдет прическа «пальмочка». У нас девочки в школе делают! Но они такие дуры!»

Катя уплетала свои котлеты и размышляла о том, что ситуация – коллега пришел на обед, а дома муж, с которым она почти в разводе, – оказалась не такой уж и неловкой. За столом вели разговор на безопасные темы – курс валют, цены на продукты, экономическое положение. Катя ухаживала за обедающими и все время думала, когда Миша задаст вопрос о ее визите к следователю. Ведь вчера вечером она ему все рассказала и даже, против воли, поделилась страхами. Он тогда ничего не ответил, только что-то буркнул, но она, ожидая такой реакции, даже не расстроилась. Теперь же с интересом ждала, вспомнит ли он об этом.

– Ну, собственно, спасибо, я пойду к себе. Мне надо подготовиться.

– Приятно было познакомиться, – Евграфов привстал, прощаясь.

– Мне тоже. – Миша солидно выплыл из их большой кухни, которую Катя превратила в столовую. Через некоторое время послышались звуки низкого баритона.

– Вам действительно понравилось? – Катя складывала посуду в посудомоечную машину.

– Очень. Я не врал, когда говорил, что нечасто обедаю так обстоятельно. И времени нет, и у нас в доме сейчас это не заведено. Раньше было немного иначе.

– У всех раньше было иначе, – проговорила Катя, тем самым объясняя некоторые моменты этого обеда. Евграфов ничего не ответил – он был мужчиной, и воспитанным мужчиной. Он понимал, что любой его комментарий в этом доме в присутствии баритона, распевавшегося в соседней комнате, будет нетактичным.

– Огромное спасибо, все было так вкусно. Я совершенно серьезно.

Катя улыбнулась, но ничего не ответила, она вдруг поняла, что очень хочет спать. После волнений, после допроса, после этого сытного обеда хотелось только одного – забраться в прохладную постель, закутаться в одеяло и уснуть.

– Давайте кофе выпьем, – Катя посмотрела на Евграфова.

– Нет, спасибо, кофе – это уже будет лишнее. Я думаю, что вам надо сейчас поспать. Я поеду, а вы ложитесь. Тяжелый день у вас был.

– Да вроде ничего особенного…

– Это вы сейчас говорите, а утром вы говорили совсем другое. – Евграфов улыбался, глядя на разомлевшую Катю. – Все, спасибо, не провожайте, бегом в постель.

Он аккуратно поставил свою чашку в раковину, махнул на прощание рукой, и через мгновение послышался характерный звук захлопывающейся двери. Катя медленно встала, прошла в спальню, секунду раздумывала, а потом улеглась прямо на светлое покрывало, прикрыв им же ноги. Сил у нее не было никаких. Глаза закрылись сами по себе, во всем теле появилась истома. Катя проваливалась в глубокий спокойный сон. Сквозь дымку дремы пробилась мысль: «А документы-то я не подписала. Те, которые Евграфов должен был подвезти!» На секунду сон отступил, а потом словно кто-то ей прошептал: «А документов и не было никаких. Это – предлог. Чтобы со мной поехать, поддержать!»

Мама была легко ранена. Но это происшествие не повергло ее в смятение. Наоборот, Наталья Владимировна была полна энергии.

– Значит, так, я, конечно, не буду задавать вопрос, когда тебя избавят от этого чудовища! Я понимаю, что ты в силу своей удивительной мягкости отказать не можешь. Но уж коль ты связалась с ним, почему бы не воспитать пса?! Почему не научить его нормальным манерам?!

– Мам, он уже большой! Ну, может, и не очень, но все-таки взрослый! Его учить сложно!

– Перестань! Глупости не говори, его можно обучить! – Мама привстала на диване и, показывая свою перебинтованную руку, провозгласила. – Вот я же смогла его научить открывать двери в комнаты!

Катина мама жила в старом доме, где были высокие потолки с «фруктовой» лепниной – по периметру комнат гнездились ананасы, яблоки, виноградные кисти. Понятно, что двери в таком доме были высокие, тяжелые, из настоящего дубового массива. Открыть такую дверь было непросто даже для такого большого пса, как Гектор.

– Мам, объясни, что случилось?!

– Я не могла себе позволить запирать животное в комнате…

– Зря, он жрет все подряд, – виновато сказала Катя.

– Но собаке требуется движение, – мама властно остановила дочь. – Я привязала к ручкам дверей детские шарфики…

– Какие?

– Ванины, очень удобно, знаешь ли. Гектор брал зубами, тянул на себя, и дверь открывалась…

– А что же случилось? – Катя указала на мамину забинтованную руку.

– Он открывал, и я открывала с другой стороны. Я его, видимо, напугала…

– Так что, он тебя укусил?! Мама, ты не волнуйся, у него есть прививки, но на всякий случай давай съездим к врачу!

– Не надо, он меня не кусал, я тоже испугалась и случайно ударила его рукой по голове. Очень неудачно, пальцы не успела в кулак собрать. Ты мне скажи, как ты съездила к своим следователям?

– Мам, ты точно не хочешь врача навестить? Ты точно просто ушибла пальцы. Может, ты мизинец сломала?

– Ничего я не сломала! Успокойся! Как ты к следователям съездила?

– Нормально. Вопросы задавали все те же самые, что и на яхте. Почему я в лесу оказалась со Спиридоновым…

– Да, кстати, а почему ты оказалась там? И с ним? Меня даже больше интересует вторая часть вопроса. – Мама устроилась поудобней на подушках. Похоже, она наслаждалась положением легкораненой. Перевязана у нее была рука, но диван в подушках и с пледом как бы намекал на ущерб нижних конечностей. Даже мамины движения были подчеркнуто осторожны и нерешительны. Катя, прежде чем ответить на вопрос, еще раз уточнила:

– Мам, точно с тобой все в порядке?

– Точно. Ты мне сделай чай с бергамотом, положи на тарелочку большую грушу и кусочек бородинского хлеба. Все-таки, когда постельный режим, надо есть поменьше.

Катя про себя улыбнулась и пошла на кухню. С одной стороны, она была рада не отвечать на мамин вопрос, а с другой – поговорить хотелось. О поездке на яхте, о новом знакомом, о Евграфове.

– Ну, ты скоро?

– Мам, я воду кипячу…

– Чайник кипятит, а ты давай хлеб, грушу и сюда приходи. Мне не терпится узнать, что там у тебя вчера было. Мне же твой «кенар» звонил…

– Мам, сто раз просила, не называй Мишу «кенаром». – Катя подала матери тарелку с ломтиками груши и хлебом.

– Не обижайся, но он «кенар» и есть… Поет, поет, поет…

– Это я и так знаю… Так зачем он звонил?

– Жаловался на тебя. Говорит, мужчин в дом водишь, а там, как он выразился, «наш сын, еще совсем ребенок».

– Он не соврал. И сын еще ребенок, и мужчину вчера в дом привела. – Катя опять исчезла на кухне, чтобы налить чай.

– Что за мужчина? – Мама откусывала кусочки груши.

– Мам, это директор нашего торгового центра. Он привез мне бумаги подписать, а заодно довез до следователя.

– И все? Так по какой причине возмущается твой муж?! Кстати, тебе не кажется, что вам пора официально развестись? Я себя чувствую совершенно по-дурацки, когда называю его «мужем»! Не могу же я каждый раз добавлять «так сказать». Так сказать, муж.

– Мам, а если его назвать Мишей?

– Можно, но это что-то ласковое, а этих чувств я к нему не питаю. Так что же мужчина, он же директор?

– А ничего, я после того, как вышла от следователей, поняла, что ужасно голодна, а дома обед. Вкусный. Я его и пригласила. А дома был Миша.

– Как интересно! И что же?

– А ничего. Светская беседа за котлетами и борщом.

– И… – мама запнулась, – и Миша был за столом?

– Да, конечно. Поговорили о пении, об армии, о том, что мой суп пересолен. Это Миша, естественно, сказал.

– Понятно. Могла бы не уточнять. А что же директор, как его, кстати, зовут?

– Валентин Петрович.

– Хорошо зовут. Нестандартно. Валечка. – Мама доела корочку хлеба. – Хотя, пожалуй, я бы не смогла так зятя называть.

– Мам, он твой ровесник. Ему много лет… – Катя не сразу осознала свою бестактность.

– Мне не много лет. Мне столько лет, сколько надо. Но ему – много!

Катя поняла маму с полуслова. «Он для тебя старый!» – так можно было понимать ее слова.

– Да нет, у нас абсолютно деловые отношения, он просто разрешил мне занять помещение под магазин. Потом немного помогал. А вчера ждал, пока со следователем разговаривала. Конечно, Миша мог бы проводить, но он не удосужился.

– Он просто не считает нужным обращать на тебя внимание. Он уже не берет тебя в расчет. Ты – прошлое для него. И это прошлое он просто использует. И живет с тобой только потому, что не нашел, к кому уйти.

– Мне кажется, он просто не способен на самостоятельную жизнь. Может, я его разбаловала?

– Ага, ты виновата? Заблуждение многих женщин. Если бы ты ничего для семьи не делала, то вы бы жили в грязи, в холоде, на супах из пакетиков и банок. Ничего бы не изменилось. Он бы не стал другим. Потому что в Мише твоем нет потенциала. Потенциала самостоятельности.

– Это что-то новое.

– Ничего нового! Это старо как мир. Есть особи, приспособленные к жизни, а есть неприспособленные. И таких даже чувство долга не спасает. Они просто не знают, что с ним делать, мучаются от сознания собственной бестолковости и лени и в конце концов спиваются.

– О-о-о! Мише это не грозит.

– Не грозит. Он у тебя словно туземец, которого взяли в дом миссионера и научили пользоваться вилкой, ножом и душем. Он уже привык к этой жизни и ценит ее. Он будет искать комфорта, но при этом напрягаться особо не будет. Так что там с твоим директором?

– Мам, не уподобляйся следователю. Я тебе уже ответила, что у меня с моим директором ничего нет. И ты этот ответ услышала.

– Это хорошо, что ничего нет. Не морочь человеку голову, у него для этого совсем нет времени. А еще есть жена. Точно?

– Вроде есть, но отношения между ними…

– Ты ничего знать наверняка не можешь про эти отношения… Когда мы разводились с твоим отцом, все считали, что я его бросила, что я – виновата в том, что случилось. Но ты ведь знаешь, что это не так…

– Знаю, – кивнула Катя.

Ее отец, преподаватель того же вуза, что и мать, ушел от них совершенно неожиданно. В этот год мама защитила кандидатскую, а Катя окончила восьмой класс. Их дом подлежал сносу, и им предстояли выселение и переезд. Отец сообщил о своем решении очень неординарно.

– Я не претендую ни на один метр жилплощади, – произнес он за завтраком. Катя, которая только закончила ругаться с матерью по поводу школьных экзаменов, уронила ложку с вареньем прямо на белую скатерть. Как ей показалось, она сразу все поняла. В отличие от мамы. Мама еще долго что-то мыла в раковине, а потом произнесла:

– Хочешь, твой письменный стол поставим в спальне? Ты же всегда так хотел.

Отец что-то собирался ответить, но слова мамы так жалко прозвучали, словно она за что-то извинялась.

– Дело не в столе, – наконец сказал отец.

Катя помнила, что отец еще потом три года «окончательно» уходил из семьи. Все было так мучительно, что когда это наконец свершилось, мама с Катей устроили грандиозное сладкое обжорство.

– Мам, давай не вспоминать. У вас была совсем другая история.

– Истории все одни и те же. И жены у всех одинаковые – они своих мужей не любят до тех пор, пока их не полюбят другие.

– Мам, я не собираюсь никого любить и тем более уводить из семьи. Хотя сегодня я впервые заметила, какой он интересный! Он такой… Такой… Знаешь, когда в кино снимают главного героя второго плана…

– Катя? Ты себя слышишь? Главный герой второго плана…

– Да, именно так! – Катя рассмеялась. – Понимаешь, он где-то позади, чуть-чуть в стороне, но всегда за твоим плечом. Ты понимаешь?

– По-моему, да. Но главный герой не он?

– Нет, наверное, не он, но без этого второстепенного можно и не встретить самого главного.

– О господи, я запуталась в твоих героях. Ты мне скажи, тебе что, этот самый Валентин Петрович нравится?

– Вроде да.

– Приехали! Женатый мужчина.

– Мам, ну как тебе объяснить, он мне нравится… – Тут Катя замолчала. Она не знала, как объяснить маме. Ей льстило его внимание, его забота, после вчерашней поездки она открыла для себя нового Валентина Петровича – модного, лихо управляющего автомобилем, умеющего поддержать разговор и очень деликатного. Катя не знала, как это все сообщить маме в двух словах. – Мам, я точно не знаю. Мне кажется, что он мне нравится. Но разрушать его семью не буду. Я тебе это уже сказала.

– Да уж пожалуйста. Не разрушай. Теперь о самом главном – ты уже проведала своего раненого?

– Нет, но понимаю, что надо. Как ты думаешь, что ему надо привезти?

Мама удобно устроилась на диване, подняла глаза к потолку и произнесла:

– Ну, во-первых, надо правильно одеться…

Глава 2

«Много покупать нельзя. Во-первых, не разрешат врачи, во-вторых, нечего удивлять гастрономическим шиком – не та ситуация. Надо купить что-то легкое, полезное и необычное. То, что захочется сразу съесть». Катя уже два часа бродила с тележкой по магазину. Гектор, которому она обещала кусочек колбасного сыра – оказывается, собака его обожала, – остался в машине. Он послушно уселся на заднем сиденье и просунул огромный нос в чуть раскрытое окно. Стекло при этом сразу же оказалось в слюнях.

– Собака, меня мама убьет, – вздохнула Катя.

Машину Катя взяла у мамы, пообещав вернуть ее в полном порядке.

– Мне придется ехать с Гектором. У тебя еще рука не прошла. Без машины мне не обойтись! А проведать надо, ты мне сама это говорила. И вообще, я тут подумала, если бы не я, то, может, ничего этого бы и не случилось…

– Ты вообще никогда не думаешь о последствиях! Вот твой муж по-прежнему живет у тебя, а это значит, что своей личной жизни у тебя не будет.

– Мама, он уедет, очень скоро. – Катя сейчас готова была согласиться с чем угодно и пообещать что угодно, лишь бы мама дала машину.

– Не уедет, даже когда ему понадобится нос вытирать по причине старческой слабости, и ты из жалости будешь это делать!

– Мама, в это время мне тоже уже надо будет что-нибудь вытирать.

– Господи, возьми ключи, только умоляю, будь осторожна, – мама обожала свою машину.

Гектор в машину влезать не хотел.

– Так, давай, давай, тебе придется какое-то время ездить со мной, – Катя уговаривала пса, заодно подталкивая его под задние ноги. Собака на сиденье забираться не желала. – Слушай, не упрямься, сейчас в магазине запру! – Катя повысила голос, и Гектор заурчал, забубнил.

Катя рассвирепела. Она столько времени потратила на уговоры мамы, она долго застилала старым пледом все сиденья, она даже принесла в машину старую коровью жилу, чтобы собака развлекалась – все было напрасно, этот огромный упрямый зверь даже не хотел в ту сторону смотреть.

– Черт с тобой!

Катя внезапно бросила поводок, отошла от собаки, обошла машину и села на водительское место. Она спокойно достала ключи, вставила их и завела машину. Потом посмотрела в зеркало обзора, потом в боковое зеркало и включила поворотник. Все это она проделала, понимая, что правая задняя дверь не закрыта и рядом с ней сидит упрямый как осел пес. «Ну, дорогой, я тебя к дереву сейчас привяжу и уеду. Самое интересное, ведь будешь ждать меня как миленький – вряд ли кто рискнет тебя отвязать!» – только подумала Катя, как увидала, что собака неловко забирается на заднее сиденье.

– Во как! И что бы это значило, почему ты вдруг поменял свое решение?! – Катя проговорила это почти шепотом, чтобы не испугать Гектора.

До магазина они доехали без приключений, не считая того, что собака пару раз пыталась перелезть на переднее сиденье.

– Ты просто невозможен! – сказала Катя, когда они припарковались у магазина. И сейчас, гуляя по залу, она представляла, что ее может ждать в машине. «Ничего, придется терпеть. Раз это существо не берут даже в собачью гостиницу». Катя сделала попытку на пару дней устроить Гектора, но очень быстро поняла, что в приличных заведениях такого типа с ним уже знакомы и дело иметь не хотят. Ни за какие деньги. «Вы знаете, он у нас пробыл два дня, и за это время две мальтийские болонки и один йоркширский терьер почти полысели. На нервной почве. Так что извините!» – пояснили свой отказ в одном из заведений.

В «неприличные» собачьи приюты отдавать не хотелось – все-таки она отвечала за собаку…

– У вас творог свежий? А ряженка? Мало ли что написано! У меня человек в больнице. Не дай бог, что случится! – У молочного прилавка Катя вошла в роль. Впрочем, говорила она все это больше из важности. Никакой кефир ему не нужен. Оглядевшись, Катя выбрала гранатовый сок, плитку дорогого белого шоколада, баночку меда, виноград и пять обычных ватрушек.

– Берите, они такие свежие, только привезли. И это заводские, все по ГОСТу, – сказала тетка, которая раскладывала хлеб. Катя потянула носом, и точно – запах ванили, творога, сдобы был аппетитным. «Правильно, что взяла пять. Одну сейчас съем, одну Гектору, а три ему. К чаю. Ну и что, что не домашние, все равно ведь вкусные». Она оплатила покупки и вышла на улицу.

Еще на крыльце магазина она увидела, что вокруг машины толпится народ. «О господи! Что там еще?» Катя помчалась к машине. Подбежав, она увидела, что Гектор умудрился засунуть всю морду в узкую полоску приоткрытого окна. И таким образом запер себя в этом капкане. Назад дороги не было, а может, псина не соображала, как можно это сделать.

– Он же дышать не может, бедная собачка, – говорил кто-то возмущенно, но приблизиться к «собачке» не хотел.

– А где водитель? Наверняка специально так сделал, чтобы собака не могла двигаться.

– Урод, его бы так!

– Надо вызвать МЧС! Она задохнется!

– Или захлебнется, вон, слюни пузырями уже идут!

Народ гудел все громче, и в этот момент подошла Катя.

– Так, что, укусил кого?! – нарочно грубо спросила она.

– Нет, к нему же подойти страшно!

– Знаю, потому так и сидит!

– Как вы могли его бросить?!

– Что это за хозяйка!

– Тебя бы так!

– Успокойтесь! Я сейчас открою окно!

Катя открыла машину, опустила стекло. Гектор замотал освободившейся мордой, а народ завозмущался еще пуще.

– Он же от теплового удара сдохнет!

– Бедный пес, воды ему.

И действительно, Гектор стал заваливаться набок, растопырив все четыре лапы.

Зрители заголосили. Кто-то побежал за водой, кто-то ругался с Катей, кто-то тащил старую тряпку:

– На воздух его! На воздух!

Растерянная Катя, не зная, кому в первую очередь отвечать и что делать, бросила сумки с продуктами на сиденье и пошла за каким-то мужиком.

– Мы сейчас его положим, обрызгаем водой, он оклемается, – говорил суетливо мужик, – нельзя так животное мучить, девушка.

– Да я не мучила. – Катя пыталась объяснить, но понимала безнадежность этого. Никто не поверит, что собака сама просунула свою огромную голову в такую щель.

Вернулись они минут через пять и обнаружили, что у машины почти никого нет, кроме маленького мальчика.

– А где тут собака была? – замирая от предчувствия, спросила Катя.

– Она есть, – ответил ребенок.

– Где есть?

– Там, – мальчик указал под машину, – а все люди ушли. Собачка из машины вылезла, и все сразу ушли.

Катя нагнулась и увидела, что пес лопает украденную ватрушку.

– Зараза ты, – только и сказала Катя.

– Тряпка что, не нужна? – подошедший мужик держал в руках старое пикейное одеяло.

Какое счастье, что Гектор сожрал не все ватрушки, потому что времени заезжать еще в какой-нибудь магазин у нее не было. «Приемные часы в больнице с четырех до шести. К этому пациенту пускают в любое время, но исключительно родственников, да и то не всех. По списку», – эту информацию Кате неожиданно выдал Евграфов. Вообще, если бы не он, то, скорее всего, Катя и не поехала бы никуда. Маминых слов, нравоучений и советов, что «надо надеть что-то женственное и нежное», для такого мероприятия было недостаточно. Надо было знать как минимум, в какой больнице лежит раненный при покушении Юрий Спиридонов. Евграфов нашел и больницу, узнал и палату и даже пытался договориться с руководством больницы. Его выслушали очень внимательно и уважительно – оказалось, что Валентин Петрович – человек влиятельный, но посещение не разрешили.

– Там боятся всего, в том числе и повторения покушения, и нездорового ажиотажа. Ну, это, скорее, относится к средствам массовой информации.

– И что же делать? – спросила Катя.

– Думать, – лаконично ответил Евграфов, а еще через пару дней позвонил следователь и сказал, что в интересах следствия хорошо бы навестить пострадавшего.

– Понимаете, вы с ним поговорите и, может, что вспомните сообща. Ну знаете, как бывает? Вот люди встретились, стали разговаривать, и картинка сложилась, как две части головоломки.

– А разве меня к нему пустят?

– Да, мы договорились. Только вам надо быть в определенные часы. Там все строго.

– А врачи не возражают?

– Нет, – следователь немного рассердился, – мы уже со всеми договорились. А потом, время после операции прошло, режим немного ослабили. Так что поезжайте, а потом позвоните нам, и мы назначим с вами встречу.

Катя закончила разговор и вопросительно посмотрела на Евграфова, который в этот момент пил у нее в подсобке чай с батончиками.

– Вы представляете? – спросила она, как будто Евграфов слышал весь разговор.

– Догадываюсь. Следствие зашло в тупик и хочет объединить усилия с пострадавшим и свидетельницей.

– Это вы подстроили? – Катя прищурилась.

– Что вы?! Кто послушает бывшего директора рынка? – возмутился Валентин Петрович.

– Вы меня обманываете, но в интересах следствия я сделаю вид, что ничего не заметила. – Катя погрозила ему пальцем.

– Что же вы это все на меня ополчились, – посетовал Евграфов, – с вами же, женщинами, невозможно работать. Обязательно в чем-нибудь подозревать начнете.

Катя только улыбнулась – она знала, что в стенах торгового центра раздувается очередной скандал, спровоцированный все той же Шадринцевой. Теперь в него был вовлечен и Евграфов, и его жена Майя, и сама Шадринцева. Ходили слухи, что Майя стала ревновать мужа, но вот к кому, не ясно. Очевидно было только то, что отношения между Валентином Петровичем и его женой установились почти враждебные.

– Вы поезжайте. Ведите себя там хорошо, не обманите ожиданий следователей.

– Я туда еду в первую очередь с милосердной целью – проведать раненого. А уж потом собирать информацию, – строго уточнила Катя.

– А никто и не сомневается. – Евграфов развернул очередной батончик.

К больнице Катя подъехала вовремя, несмотря на приключения с собакой, окнами и ватрушками.

– Так, ты сиди тихо! В машине сиди. – Катя повернулась назад, и тут же собака облизала ее. – Да, господи, не лижись! Слушай меня! Вести себя тихо. Я вернусь быстро. И если ты будешь паинькой – куплю тебе банку оливок.

Гектор на яхте пристрастился к этому деликатесу.

– Р-р-р-р… – ответил пес, нетерпеливо переступая с лапы на лапу и ударяясь головой о кожаный потолок машины.

– Да, да. – Катя чуть-чуть приоткрыла окно у водительского места, проверила все ли спрятано. Пес вполне мог сжевать нужную бумагу, мамин шарфик, колпачок от флакона духов. – Вроде все. Ничего, кроме дверных ручек и руля, тебе не доступно.

Она уже было собралась выйти из машины, как ее охватил страх. А если Гектор пожует руль? Мама точно не простит и уже никогда не даст ей машину.

– Так, дорогой, пойдем-ка на улицу, я тебя все-таки к дереву привяжу. В тенечке. Подождешь меня там.

Катя вышла из машины и открыла дверцу. Гектор, не поверив своему счастью, деликатно переступая огромными лапами, выпрыгнул на мостовую.

– Так, сейчас я тебе воду налью.

Катя, держа пса на поводке, полезла в багажник и достала оттуда небольшой розовый пластиковый тазик. Катина мама, как всякая запасливая женщина, возила его на всякий случай. А вдруг ягод каких придется купить. Летом. А на зиму вытаскивать его было неохота. Катя налила в тазик воды, захлопнула крышку багажника и осторожно пошла в сторону газона. Это место ей понравилось стразу – недалеко от больничного входа, травка и дерево старое, большое, к нему удобно привязать собаку. И не на солнцепеке, тень густая. «Все-таки нехорошо пса в машине запирать. Жарко, без воды», – думала Катя, ведя Гектора к этому дереву и осторожно неся в одной руке розовый тазик с водой. Гектор размотал поводок, задрал лапу около указателя «Вход для посетителей», тявкнул на ворону, околачивающуюся у бордюра, и в этот момент увидел большой неровный ком оберточной бумаги. Ком, подлетая на ветру, издавал таинственные шуршащие звуки. Гектор навострил уши, потом оскалился, тормознул хозяйку с розовым тазиком и, на мгновение замерев, сделал резкий бросок. Катя была готова к неожиданностям, но не рассчитала веса жидкости, находящейся в тазике. Жидкость от колебаний вздыбилась, образовала волну и выплеснулась на Катю.

– Гектор! Что б тебя! Как я теперь в таком виде появлюсь! – вскричала Катя, но ее голос был заглушен другим.

– О боже, все ноги мокрые, теперь придется домой ехать переодеваться!

Катя обернулась и увидела высокую темноволосую женщину, которая с отчаянием рассматривала свои ноги.

– И вам досталось? Извините! Я не хотела, просто меня потянула собака, – Катя показала на скромно сидящего Гектора.

– Ничего, – успокоила женщина Катю, – я понимаю, что такого удержать трудно.

– Да, простите еще раз.

– Ничего страшного. На улице не зима, и я еще успею сменить туфли. Правда, Женя? Мы же успеем?

– Да, не волнуйтесь.

Молодая женщина улыбнулась Кате и в сопровождении мужчины пошла в сторону огромной черной машины. «Выдержке можно позавидовать. Воспитанию тоже. Не говоря уже о машине и симпатичном водителе». Катя, стараясь не расплескать оставшуюся воду, дошла до дерева, привязала там пса, поставила ему под нос тазик и вернулась в машину за сумкой с ватрушками. «Чему быть, того не миновать – видно на роду мне написано от воды иметь все неприятности», – думала она, пытаясь прикрыть шарфом мокрую футболку, которая неожиданно подчеркнула весьма сексуальные Катины формы.

– Вы к кому? – на проходной никого не смутил ее мокрый вид.

– К Спиридонову.

– Да, пожалуйста, ваша фамилия в списке.

Катя прошла в большой вестибюль, поднялась на третий этаж и, пытаясь придумать соответствующие обстоятельствам слова, стала искать палату Юрия Спиридонова.

– Пропуск дайте, пожалуйста, – остановил охранник Катю, когда она проходила дверь, похожую на вход в подсобку.

– Пожалуйста, – Катя протянула бумажку, – а вот мой паспорт.

Охранник долго листал паспорт, потом открыл ту самую невзрачную дверь, и Катя попала в небольшую комнату, где в кресле сидел суровый мужчина, а рядом за высокой конторкой располагалась медсестра.

– Паспорт и пропуск, – лаконично скомандовал мужчина.

Катя показала.

– Олеся, можно к больному? – мужчина обратился к медсестре.

– Можно, все уколы я сделала. Только предупрежу.

Олеся исчезла за белой массивной дверью.

– Пожалуйста, – пригласила она буквально через минуту.

Катя поправила шарф, перебросила из руки в руку пакет с ватрушками, в который заглянул первый охранник, и вошла в палату.

– Добрый день! – произнесла она в спину человека, который не обернулся, а только произнес:

– Добрый, будьте добры, обойдите кровать и сядьте сюда, – человек указал на кресло стоящее у окна.

– Хорошо. – Катя прошла и послушно села.

– Ну а теперь рассказывайте. – Мужчина все так же сидел на кровати, тихонько болтал ногами в красивых замшевых тапочках и серьезно смотрел на нее.

– Что рассказывать?

– Почему вы пришли только сегодня? И почему вы не привели сюда эту замечательную, красивую, добрую, умную собаку? Собаку, которая спасла мне жизнь. Как вы могли так бездушно поступить?

Катя растерялась.

– А меня не пускали. И собаку не пускали.

– Понятно. Отговорки. Отговорки. Вы даже не старались попасть ко мне. А между тем я серьезно ранен, – мужчина пошевелил пальцами руки, перебинтованной от плеча до запястья.

– Я вижу. Я приехала. – Катя растерялась. Она видела, что Юрий шутит, но обстановка больницы, охрана, строгая медсестра, наказ следователей вспомнить все досконально и, наконец, сама встреча – все это сбивало ее с толку.

– А где пес?

– Там, – Катя указала на окно.

– Вы хотите сказать, что мой спаситель здесь? Но вы постеснялись его взять с собой? Оставили на улице?

– Но ведь с собаками не пускают…

– Но ведь вы зачем-то его привезли?

Катя растерялась пуще прежнего. Вместо сочувственных разговоров, вместо охов, ахов, расспросов о результатах рентгена, анализа крови и мочи шла беседа о собаке, которая только что вылила на нее и на случайную прохожую литра два воды.

– Я привезла, потому что…

– Потому что вам окончательно сбагрили это несчастное собачье недоразумение. Потому что вы не можете ее оставить дома, а в вашем магазине она сожрет все, что не успели съесть ваши кролики и ежи… А заодно и ежей этих самых. Кстати, как они поживают?

– Кто?

– Ежи, спасать которых вы меня потащили.

– Я вас никуда не тащила! – Тут Катин голос зазвенел, как сигнал старого трамвая. – Не тащила я вас.

– Успокойтесь, вы тащили, но если бы не вы – я бы не носил сейчас такие удобные и красивые тапочки.

– Вы все шутите… – выдохнула Катя, устало ссутулила плечи.

– А что мне остается делать? Мне остается или бояться, что меня все-таки убьют, или ждать, пока меня аккуратно и незаметно для всех отодвинут с занимаемой должности – как-никак, такое ЧП… Или переживать, что я никогда не смогу разработать больную руку и останусь инвалидом. Или мне надо бояться всего сразу. Или… Или шутить. Я предпочитаю последнее. Так легче. И не так страшно.

– А вам страшно? – Катя задала вопрос внезапно, даже не думая, что разговор в таком ключе явно не для больничной палаты.

– Страшно. Но вы даже не можете представить, отчего страшно…

– Отчего?

Юрий посмотрел на нее и произнес:

– Ванилин. Это у вас из пакета вкусно пахнет. Что там?

Катя спохватилась:

– Там всего понемножку, но самое вкусное – это ватрушки.

– Да что вы?! Дайте мне! Или вы принесли их сюда, чтобы съесть самой? Чтобы собака не отняла?

– Собака отняла. И уже съела. Но вам оставила. Вот, пожалуйста, – Катя протянула Юре салфетку с ватрушкой. Тот взял, долго рассматривал, потом понюхал и спросил:

– Она их точно не облизывала?

Катя задохнулась.

– Что вы?! – Она возмущенно вытаращила глаза, а сама про себя подумала: «А вообще-то черт его знает! Может, и облизывал, он же мордой в сумку залез!» – Нет, нет, что вы! Нет, конечно! – на всякий случай еще раз подтвердила она.

– Да? Ну ладно. Судя по вашей горячности, вы не уверены. В таком случае моя дизентерия будет на вашей совести. Вы представляете – дизентерия и огнестрельное ранение одновременно?

– Даже не хочу представлять, потому что я тоже буду есть ватрушку. Я сегодня ничего еще не ела.

– Извините. Приятного аппетита!

– Спасибо. Вы очень любезны.

Некоторое время они ели молча.

– Да, вы все-таки очень любезны. Потратить столько времени и испечь такие замечательные ватрушки.

Катя поперхнулась.

– Я…

– Не скромничайте… Удались, удались. Особенно тесто. Да и творог тоже.

Катя вздохнула:

– Будет вам. Вы же знаете, что они покупные. Правда, действительно вкусные.

– Вкусные. И мы к ним еще компота попросим.

Юра нажал какую-то кнопочку у изголовья. Вошла медсестра Олеся.

– А можно нам компот принести? Два компота?

– Конечно, – Олеся с возмущением посмотрела на жующую Катю и вышла.

– Она не одобрила ватрушки. – Катя продолжила есть.

– Еще бы. Там меню доктора Пилюлькина – таблеточки, порошочки, микстурки. Жуть вообще.

– Как вы себя чувствуете? – Катя положила в рот последний кусочек и деликатно стряхнула крошки с еще мокрой, почти прозрачной футболки.

– Изумительно, ватрушки просто животворящие. – Господин Спиридонов выразительно посмотрел на Катину грудь под мокрой тканью.

– Тогда поговорим о возможных версиях, – мстительно сказала Катя. Заматываться в шарфик ей надоело, а нескромный взгляд слопавшего ватрушку чиновника разозлил.

– Каких версиях?

– Тех самых, которые помогут пролить свет на события…

– О, как заговорили. Как в журнале «Огонек».

– Нет, просто надо понять, почему это произошло.

– Надо, конечно, но все-таки это не наша задача. Пусть ломают головы те, кто сидит в соответствующих кабинетах.

– Правильно, – кивнула Катя, – но мне самой тоже интересно. Дело даже не в следователях. Я все это время пыталась ответить на вопрос, почему же я окликнула Гектора. Почему, ведь не до него мне было. Я даже ежей у вас забрала, а вам поводок отдала.

– А потом…

– Потом нас окликнул помощник капитана, он уже ждал внизу, у воды…

– А мы ему что-то отвечали…

– Потом мы стали спускаться.

– Нет, мы какое-то время стояли на этом пригорке. Почему мы стояли?

– Я не помню, – Катя пожала плечами, – я действительно не помню.

– А мы с вами разговаривали в этот момент?

– Не помню.

Они помолчали. Катя посмотрела в пустой стакан из-под компота.

– Что, еще попросить? – спросил Юра.

– Нет, спасибо. Я наелась. И напилась. Компот вкусный, хоть и не сами вы его варили.

– Один – один.

– Это вы о чем?

– О ватрушках из магазина и о компоте из больничной столовой.

– А-а-а. Большой душевной широты вы человек. Ни слова в простоте…

– И собака очень похожа на вас.

– Она не может быть на меня похожа. Она – не моя. Я за ней присматриваю.

– Она уже ваша. И не спорьте. Ее бывшая хозяйка не спешит из бразильских лесов к любимому питомцу.

– Вы хотите сказать, что пес останется у меня?

– Думаю, да.

– Что вы такое говорите?! С какой стати?!

– Ни с какой. Очень многие поступки совершаются просто так. Что бы люди потом ни говорили и ни объясняли.

– Мне кажется, что это только внешне, а внутри человека что-то происходит, что толкает его на эти самые поступки.

– Не усложняйте. Иногда нами движут импульсы.

– Ага. – Катя вдруг застыла.

– Что с вами?

– Ничего. Я про импульсы.

– Ну?

– Вы помните, что было до того, как я окликнула Гектора?

– Шутите?! Я только помню, как ловил ежей. Все руки исколол, испачкался, джинсы в траве извозил…

– Господи, да забудьте вы про свои джинсы! Вы напрягите память!

– Уже. Напрягал. Как только от наркоза очнулся, так сразу и напряг.

– И что?

– А ничего. Я не помню почти ничего такого, что могло навести на мысль о преступнике. Вот хоть убей!

– Не дай бог.

– Вырвалось. Как-то я не подумал.

Катя встала и походила по палате. Комната была большая и без официального уюта. Она носила налет отпускной домашности. Шарф, ваза с цветами, книжки, какая-то одежда на креслах. Не больничная палата, а хороший обжитой гостиничный номер.

– Уютно у вас тут. Кстати, на яхте в вашей каюте такой же беспорядок был?

– Наверное, не помню.

– Прямо провалы в памяти у вас.

– Почему провалы, просто я стараюсь не запоминать несущественное. В голове и так столько всего, что какие-то мелочи – они мне просто не нужны.

– А жаль. Сейчас бы они нам пригодились. Жаль, что вы ничего не помните. Я-то помню.

– Вы помните?!

– Да. Очень отчетливо. Вы сказали: «Пойдемте, а то на нас вся яхта смотрит и веселится!» Я не ручаюсь за точность, но смысл был такой. Вы что, не помните?

– Абсолютно. А зачем вы меня пытали сейчас? Если сами все знали?

– Я думала, что вы вспомните детали. Что-то, чего не помню я.

– Ясно. Вполне возможно, я так сказал. А потом?

– Что – потом?

– Что было потом?

– Вот тут-то у меня провалы в памяти. Потом я подняла голову и посмотрела на яхту.

– И?..

– И ничего. Ничего не помню, только ощущения, намеки, придумки.

– Что?

– Придумки. Ну когда не помнишь факты, а придумываешь их.

– Такое бывает, – Юра вдруг вздохнул, – вы не представляете, как это часто бывает. И в самый неподходящий момент. По самым неподходящим случаям.

– Вы о чем?

– О жизни. Я иногда очень многое придумывал. И придумываю.

Катя почувствовала неловкость. Конечно, как каждой женщине, ей хотелось, чтобы такой многозначительный пассаж относился к ней и к их знакомству, отношениям, которые успели сложиться. Но она уже изучила господина Спиридонова. Его слова могли относиться к чему угодно, включая стоимость переработки мазута. Катя хмыкнула: «На удочку не поймаюсь!» Вслух же она сказала:

– Понятно, ничего нового. А самое главное, я так и не вспомнила, что увидела на яхте. Рада, что понравилась ватрушка. Гектор вам передает привет. Мне пора идти.

– Ну, надо так надо. – Юра осторожно встал с постели. Больную руку он придерживал здоровой.

– Вы, я смотрю, быстро поправляетесь, – удовлетворенно заметила Катя, – я рада. Тут хорошие врачи, и, видимо, за вами хороший уход.

– Не жалуюсь, – ответ прозвучал сухо.

– Вот и хорошо. Я пошла.

– Идите, привет Гектору.

– Обязательно передам. – Катя подошла к окну. – А вы можете сами его увидеть. Вот он под деревом сидит с розовым тазиком.

Юра сделал несколько осторожных шагов.

– Зайчик! – Юрий прильнул к окну. Катя в изумлении посмотрела на него. Пес, который сидел под окном у большого дерева, имел вид настоящего чудовища. Тазик был пуст – вся вода была на морде. По шерсти гуляли пух и листики, а огромные лапы были черными. Рядом с собакой высилась горка земли, а под корнями дерева темнел подкоп.

– Кто зайчик?! – не поняла Катя.

– Он зайчик, – Юра указал на пса, – умненький, клад ищет, пока хозяйка тут что-то выясняет.

– Ничего я не выясняю. Я проведать вас приехала. Но мне все-таки пора. – Катя пошла к двери.

– До свидания, к сожалению, пока хожу плохо, проводить не могу. Очень рад был вас видеть.

– Я тоже, – Катя не решалась выйти. – Думаю, что очень скоро вы на поправку пойдете.

– Надеюсь, – Спиридонов церемонно кивнул.

Катя наконец открыла дверь и уже на пороге услышала:

– Передавайте привет следователям. Скажите, что я им очень благодарен. Если бы не они, я бы вас не увидел.

Катя покраснела и наконец покинула палату.

– Зайчик мой, – приговаривала она, отвязывая от дерева беснующегося от радости Гектора, – хороший мой, но лапы у тебя ужасные, и если ты хоть немного испачкаешь машину, мама нас убьет.

Гектор был не дурак, но ничего не понимал из того, что ему говорила сейчас хозяйка. Он был так рад, был так счастлив, что его опять повезут в этот дом, где живет мальчишка Ваня, который дает конфеты, он опять встретится с болтливым попугаем и дурой-белкой, которая только и умеет крутить свое колесо, мелькание которого вызывало у Гектора дурноту. Она ведь не могла его бросить здесь, под этим старым тополем, оставив на память о себе всего лишь розовый пластмассовый тазик.

– Гектор, успокойся, тихо, ты меня с ног собьешь и испачкаешь всю! Давай лапы отряхнем и пойдем к машине.

Катя возилась с псом, удивлялась безумной собачьей радости. К машине она старалась идти походкой легкой, непринужденной – в том, что Юра Спиридонов смотрел на них в окно, она почему-то не сомневалась.

Мама их встретила необычайно радостно, Катя даже удивилась.

– Как съездила? – Катя ожидала, что маму в первую очередь будет волновать машина.

– Хорошо, но безрезультатно. Он ничего не помнит такого, чего бы не помнила я. И ничего не заметил.

– А как он себя чувствует?

– Чувствует? Нормально. Я бы сказала, хорошо. Уже встал и немного ходит.

– Ну слава богу!

Катя с удивлением посмотрела на маму.

– Мам, вот ключи от машины… там все в порядке. Все на месте и даже почти ничего не испачкано.

– Хорошо. – Мама опять удивила Катю, поскольку не задала ни одного вопроса и не усомнилась в словах дочери.

– Мам, у тебя все в порядке?

– Да, а что?

– Ты сегодня странная такая.

– Ничего я не странная, – отрезала мама и в качестве опровержения своих слов добавила: – Гектор, миленький, давай иди сюда, ко мне, на диван, нечего сидеть на холодном полу.

– Сейчас лето. И на улице жара. А он грязный. – Катя проводила взглядом Гектора, который со всего размаху рухнул на белоснежный диван.

– Сквозняки опасны для собаки. А в другой комнате открыт балкон. – Мама чесала пса за ушком, словно кошку. Гектор благодарно ронял слюни на дорогую обивку.

«Может, это я сегодня не адекватная!» – подумала Катя и пошла на кухню налить себе молока.

– А следователям ты позвонила? Рассказала им все? – прокричала мама на весь дом.

– Нет еще. Не кричи. Я устала сегодня. Завтра позвоню. – Катя вернулась в комнату и только сейчас заметила, что мама в новой блузке. Такой до боли знакомой расцветки.

– Что это? Я еще не видела.

– Конечно. Я сегодня ее купила.

– Где-то я ее видела. Только не на тебе.

– Наверняка видела. В вашем торговом центре. В отделе такой полной тетки, которая там работает.

– Ты была у нас?!

– А что? Нельзя?

– Можно, только там покупать нечего. А тебе подавно. Ты же у нас модница!

– Ну, это да, – мама приосанилась, – но мне захотелось посмотреть твой магазин. Время свободное было.

«Ой, что-то не так. Мама за хлебом на машине ездит, а тут… Ну и ну!» Катя пила молоко и ждала продолжения. Оно и последовало:

– У вас там такие страсти кипят. И заметны невооруженным глазом. Во-первых, это неприлично. Так себя вести в общественном месте – сплетничать, громко обсуждать начальство…

– Это ты о чем?

– О том, как ведут себя ваши сотрудники. Им совершенно наплевать на покупателей. Такое впечатление, что они заняты только собой. И своими дрязгами.

– Мама, надеюсь, ты не сказала, кто ты, и не вмешалась ни в какую историю?!

– Что ты! Я была немая и только все слушала. Я стояла и выбирала перчатки.

«Немая» мама – это почти невероятная вещь! Что же там такое было, что она хотела так узнать!» Катя почувствовала беспокойство.

– Так что же ты услышала?

– Твой директор разводится! – Мама с торжеством посмотрела на Катю.

– Откуда ты взяла?

– Я сама слышала, как эта твоя толстая…

– Шадринцева, – подсказала Катя.

– Да, совершенно отвратная дама. Глазки лживые, каждые два слова «воот, понимаешь», и вообще, как женщина может за собой не следить.

– Мам, бог с ней! Откуда ты взяла, что Евграфов разводится?!

– Так вот, эта Шадринцева по телефону с кем-то говорила. Все время повторяла: «Правильно, Майя, молодец Майя, ты и без него проживешь!» Потом они поговорили еще немного, и вдруг эта самая Шадринцева произносит: «Как уже развели?! А почему ты мне не сказала?! Так это уже случилось?!» Ну а потом меня выставили из павильона под предлогом каких-то срочных дел в администрации, но я видела, что эта мадам побежала по соседям сплетню разносить.

– И все? – Катя внимательно посмотрела на маму.

– И все, – соврала мама.

– Дальше? – не моргнув глазом сказала Катя.

– Ну, дальше… Дальше я еще зашла за нитками. Мне нужны были белые тонкие, потом купила спицы.

– Мама, ты не умеешь вязать.

– Меня просили…

– Ну да, дефицит страшный…

– Потом я купила мыло…

– Ма-ам!

– Хорошо, потом я зашла к этому твоему Евграфову. Он такой бледный, такой весь расстроенный…

– Мама, о чем ты с ним говорила?! – Катя была в отчаянии. Она помнила, как мама ездила в институт и просила руководителя группы проследить, чтобы Катя не выбегала на улицу без пальто и не курила.

– Я только поблагодарила его за такой удобный и хороший торговый центр.

– Мама…

– Ну хорошо, я поблагодарила его за то, что он так внимателен к тебе, и за то, что опекает тебя…

– Зачем?! Зачем ты это сделала! Мне много лет, у меня ребенок! Я – взрослый человек.

– Уррр, – раздалось с дивана. Это отдохнувший Гектор наконец вклинился в женскую беседу.

– Молчи, – одернула его Катя.

– Устала наша псинка? – поощрила его мама.

– Господи, мама приезжает к директору, арендодателю, чтобы поговорить о дочери! Хорошо, что он не болтливый, а то я стала бы посмешищем всего торгового центра!

– Он – не болтливый. Он – очень правильный, – произнесла со значением мама и пошла на кухню за «вкусненьким» для Гектора.

Катя устало откинулась на спинку дивана и вздохнула. Ее жизнь превращалась в аттракцион «скелет за углом».

Катина мама была женщиной с активной жизненной позицией. Не в ее правилах было отступать, пойти по пути наименьшего сопротивления. Единственный раз, когда она дала маху, это была история замужества ее дочери. Что тогда приключилось с материнским чутьем и предприимчивостью, никто сказать не мог. Так, не услышав, по сути, ни одного четкого материнского предостережения, Катя вышла замуж за Мишу, которого теща потом прозвала кенаром. «Что ж, это дело прошлое, только, конечно, надо развестись и разъехаться», – думала мама и уже на всех парах мысленно подыскивала дочери жениха. Вся эта история с прогулкой на яхте, чуть не закончившаяся трагедией, Наталье Владимировне не нравилась. Ну, во-первых, дай бог, чтобы это событие не отразилось на нервной системе дочери. Не каждый день стреляют в рядом идущего человека. Во-вторых, затаскают как свидетельницу. В-третьих, проку от этой переделки никакого. Господина Спиридонова Катиной маме, Наталье Владимировне, было бы приятно рассматривать как жениха – ощущались перспективы с весьма жирным блеском. Но сослагательным наклонением она не пренебрегала. Как бы ни хотелось, господин Спиридонов кандидатом в женихи быть не может. «Как там у классика, – «дистанция огромного размера». Где он и где мы? Одна тысяча девятьсот семнадцатый год, когда отменили сословия, тоже отменили. Как ни крути, мы, интеллигенты в четвертом поколении, неконкурентоспособны в сравнении с этой богатой порослью», – думала Катина мама. Катя, миловидная «далеко не красавица», по мнению Натальи Владимировны, именно сейчас должна была сделать решительный шаг в сторону второго брака. Если бы Катину маму спросили почему, она железным голосом ответила бы: «Нельзя терять время и нельзя упускать шанс». Катина мама, хочется повторить, была женщиной с активной жизненной позицией.

«Все замечательно, кроме нереальности затеи. Катюша всего лишь миловидна и вряд ли привлечет внимание. То, что было на яхте, – не что иное, как просто случай из криминальной хроники с неожиданными и незнакомыми свидетелями. Вот и Катя – просто свидетель. Она заинтересовалась этим Спиридоновым, но зря. Не жених, а сказка о принце – симпатичный, даже красивый. Умеет одеться. Деньги, положение… Все это, только в разной последовательности, Наталья Владимировна повторяла себе каждый день. Когда же дочь рассказала о Евграфове, дальнейшие шаги нарисовались сами собой: «Вот это жених, хотя и пришлось согласиться, что он стар. Но в такую старость и влюбиться не грех».

– Дочь! – торжественно провозгласила Наталья Владимировна. – Ты не должна бояться совершать поступки. В личной жизни без здорового авантюризма не обойтись. И на многие вещи смотреть легко…

Катя подпрыгнула. Сегодняшний день, не самый легкий, сделал ее отчаянной и дерзкой.

– Мама, только не рассказывай мне об авантюризме! Вспомни ринопластику, которую ты уговаривала меня сделать! И вспомни, как этот авантюризм мог закончиться!

Наталья Владимировна покраснела. Со стороны дочери это было крайне бестактно, это был запрещенный прием.

– Катя, никто не может знать, как это могло закончиться! Хотя бы потому, что никто не сделал эту самую ринопластику. – Наталья Владимировна покинула гостиную, а Катя сразу пожалела о сказанном. В конце концов, мама хотела как лучше и в условиях дефицита информации попалась на «рекламную удочку». Катя вздохнула и посмотрела на свое отражение в стекле большого старого серванта. Да, нос у нее не идеальный, но могло быть и хуже…

Это было давно. Катя только родила Ваньку и очень страдала из-за лишних килограммов, двойного подбородка и толстой шеи. Вес, несмотря ни на какие старания, уходить не хотел, муж Миша пропадал до ночи в своем архитектурном бюро, где трудился в обществе длинноногих, плоских художниц, а Катины подруги сплетничали: «Катя себя совсем запустила!» В этот самый момент мамина подруга сделала пластическую операцию. Катя так и не поняла – отрезали ли ей что-то, пришили или ушили, но выглядевшая вечно заплаканной эта самая подруга обрела внезапно большие выразительные глаза.

– Очень хорошо! Ты помолодела на двадцать лет! – этой банальной фразой встретила ее Катина мама.

Они долго сидели на кухне, долго разговаривали, о чем-то шептались, а утром Наталья Владимировна приехала к дочери:

– Собирайся, поехали в клинику. С Ванькой посидят – я договорилась.

– Зачем? – Катя устало посмотрела на энергичную маму.

– Привести себя в порядок. Катюша, так нельзя. Сейчас столько способов изменить себя.

– А может, не надо?! – слабо сопротивлялась Катя. Она изнемогала от рутины домашних дел, от недосыпания, от невозможности куда-то выйти и развлечься, изнемогала от близости набитого продуктами холодильника и от остатков сладкой манной каши, которую сама очень любила и доедала за сыном Ванькой. Душевный иммунитет был подавлен огромным количеством забот и невозможностью, как раньше, уследить за всем в своей жизни.

– Одевайся, – добавила мама металла в голос, и Катя послушно натянула на себя бесформенные штаны и кофту.

Главврач частной косметологической клиники выглядел как герой грузинского эпоса об Амирани, богатыре, борце со всякой нечистью типа живых ядовитых растений. Главврач был высоким, плечистым гигантом. Катя, впрочем, обратила внимание на его нос. Нос был огромным, с горбинкой. «Сапожник без сапог. Мог бы и подкорректировать. Так сказать, воспользоваться служебным положением», – подумала тогда Катя. Впрочем, все остальное время, проведенное в этом кабинете, она отчаянно стеснялась. На фоне этих бежевых стен и дорогой миниатюрной мебели она казалась себе большой неопрятной теткой. Катя стеснялась и молчала. Говорили в основном мама и главврач.

– Нам надо стать красивой, – улыбнулась мама и, пожалев дочь, добавила: – Опять.

– Понятно, – кивнул главврач и внимательно посмотрел на Катю. Через две минуты он произнес: – Ринопластика. Эффектная вещь. Сразу поменяется весь облик.

«Естественно. Нашел чем удивить», – опять про себя подумала Катя, но на этом ее фронда закончилась. Она вдруг решила расслабиться и отдаться в руки специалистам, которые, понятное дело, зарабатывают деньги, но при этом помогают людям обрести веру в себя. Кате вдруг стало так хорошо – мама обо всем подумает, врач все сделает – он специалист, у него практика, вон какие тетки красивые по коридорам ходят…

– Но у Катюши носик очень неплохой, – мама встала на защиту фамильной ценности – Катя имела такой же нос, как мама и бабушка. Врач понял слова Натальи Владимировны по-своему:

– У вас прекрасный профиль, у вашей дочери тоже. Вы, кстати, похожи. Но мы предлагаем чуть-чуть подтянуть кончик, и, таким образом, весь облик преобразится. Щеки, подбородок, носогубные складки – все это чуть подтянется, и, кстати, не надо будет вам сильно худеть. Так, чуть-чуть, косметически. Для себя. Мы вам за счет ринопластики создадим новый овал.

«Нос и овал всего лица? Наверное, я ничего не понимаю, но пусть». – Катя уже внимательно следила за компьютерной графикой. Вот ее старое лицо, вот новое… И такое значительное, в нем явно появилась фактурность.

– Вам нравится? – врач посмотрел на Катю.

– Ну да, я – другая… – неуверенно произнесла Катя.

– И отлично. – Мама решительно встала. – Откладывать не будем, готовьте договор и назначайте дату.

Договор подготовили за пятнадцать минут, а приехать сказали в понедельник, то есть через два дня.

Дома Катя решила ничего не говорить. Ей не хотелось обсуждать с Мишей столь деликатные вопросы. Два дня она разглядывала себя в маленьком зеркале в ванной и прикидывала, какая же у нее будет жизнь с новым носом. По всему выходило, что жизнь будет хорошая, интересная. Преображение сулило восхищение мужа, зависть подруг и уверенность. «А еще похудею!.. Потом. Немного. Чуть-чуть. Как врач рекомендовал!» – удовлетворенно думала она и шла на кухню за манным пудингом и клубничным вареньем.

Она сдала все анализы, сделала кардиограмму и была на консультации у хирурга-косметолога.

– Вам операцию будет делать сам главный. Он у нас не просто административный работник. Он – практикующий врач.

В среду Катя была у терапевта и аллерголога.

Операцию назначили на следующий вторник.

В понедельник она легла в клинику и оказалась среди немногочисленных дам, которые искали лучшей доли в операционных. Катя с ними не общалась – ее жизнь не требовала самоутверждения за такой высокий счет. Ей просто надо было чуть-чуть себя «обновить». Это самое слово – «обновка», в смысле «немножечко» нового носа, произнесла мама, и Кате оно очень понравилось. Так все просто – как туфли купить.

Эту самую ночь, с понедельника на вторник, Катя почти не спала. Она не боялась операции – ей все объяснили, она познакомилась с анестезиологом, результаты анализов были отличными. «Очень хорошо, давно я не видел пациенток с таким здоровьем», – сказал ей главврач. Все шло по плану, но Кате не спалось. Она почему-то уже не думала о перспективах, которые откроются перед ней, когда снимут послеоперационные повязки, она думала о том, что этот самый старый нос раньше ее вполне устраивал. Более того, она ему была благодарна – замуж за красивого талантливого архитектора Мишу она вышла именно с этим носом. Ваньку, богатыря весом в почти четыре килограмма, она родила с этим носом. Тот самый знаменитый актер, который так кокетничал с ней, когда она гуляла с Ванькиной коляской, видел ее старый нос. И диплом она с ним защитила, и профессор даже пророчил ей прекрасное будущее, когда она «задирала» именно этот старый нос. И тут возникал вопрос: зачем его менять? Чтобы щеки были лучше? И подбородок? Ночью Кате нос предстал абсолютно живым, одушевленным существом, которого она собиралась зарезать. Буквально. Она наняла убийцу, заплатила ему денег (по договору – больше сотни тысяч рублей). Катя уже не понимала, пребывает ли она в полудреме, спит ли или бодрствует, но мысли о загубленной душе с двумя дырочками-ноздрями не давали ей покоя.

Утром ее утешала медсестра:

– Вы такая бледная, но это со всеми бывает накануне операции.

Катя сначала промолчала, а потом вдруг произнесла:

– Мне надо с врачом проконсультироваться, видите ли, наверное, от волнения, ну, одним словом… Ну…

– А, критические дни? – догадалась медсестра. – Это тоже сплошь и рядом. На нервной почве. Я сейчас скажу доктору.

Катю на пять дней отпустили домой.

– Господи! Все у тебя не вовремя! – отреагировала мама.

– Ну, это природа!

– Человек управляет природой, – сурово прозвучал ответ.

Катя повесила трубку, опять долго рассматривала в ванной свой нос, а потом позвонила подруге:

– Маш, посиди с Ваней, мне надо в поликлинику.

Через два часа Катя переминалась с ноги на ногу в обшарпанном вестибюле Института красоты. Когда-то достойное и богатое государственное учреждение, видимо, доживало свои последние дни. Финансирования не было, а конкуренты в виде частных клиник отбивали пациентов. Пол из кусочков мраморных плиток, старые дерматиновые стулья вдоль серых стен, обшарпанные двери кабинетов. Катя записалась на прием и через десять минут сидела перед пожилым врачом. От него пахло «одесской» колбасой. Катя сглотнула слюнки. За всеми этими переживаниями она забыла поесть. «Он, наверное, пил чай, а я помешала. Неудобно», – подумала Катя, а сама уставилась на полиэтиленовый пакет, лежавший на маленьком столике позади врача. В пакете были бутерброды. Рядом стояла вскрытая пачка сахара-рафинада.

– Что вы хотели? – врач был спокоен и равнодушен.

Катя, привыкшая к обходительности и ласке в клинике, недовольно дернула плечом.

– Я ничего не хочу, – ответила она, но в голове предательски промелькнуло: «Кроме «одесской» колбасы».

– Зачем тогда пришли?

– Я пришла просто на консультацию.

– И что же вас интересует?

– Я бы хотела изменить нос. – Катя ухватила себя двумя пальцами за кончик носа и показала, что именно ей хотелось бы убрать.

– Нельзя. – Врач даже не пошевелился.

– Что нельзя?

– Нельзя трогать ваш нос. Особенно в этом месте.

– То есть как это?! – возмутилась Катя.

– По медицинским показаниям, голубушка.

– Я не понимаю! Вы хотите сказать, что мне нельзя отрезать вот эту часть и таким образом немного поднять или, если угодно, укоротить нос?

– Именно это я хочу сказать. Вам нельзя этого делать.

– То есть как?!

– Господи! Девушка, нельзя.

– Вы просто не хотите…

– Да, я не хочу, поскольку это противоречит клятве, которую я когда-то давал. «Не навреди» – одно из основных правил этой клятвы.

– Вы мне объясните, – вдруг тихо сказала Катя.

– Объясню. Приблизительно. Как не специалисту. Вы хотите тронуть мягкие ткани. Что в ринопластике практически не делается. В ринопластике мы обычно имеем дело с костями и хрящами. Это если горбинка и прочее. У вас здесь «мясо». Мы его уберем, а оно потом провиснет. Допустим, мы вставим хрящ, но ведь он может не прижиться, Тогда мы будем каждые полгода вам отрезать по кусочку носа, поскольку ткани будут провисать, атрофироваться. Могут быть рубцы. Это очень уязвимая часть лица. И трогать ее надо, только когда нет выхода.

– А как же «звезды»? Они же носы делают…

– Делают. Но не всегда удачно. И потом, я говорю вам о конкретно вашем носе. А вам этого делать не стоит.

– Спасибо. – Катя поднялась. – Извините, что помешала вашему обеду.

– Ничего страшного. У меня времени много теперь. Пациентов мало. Все кинулись в коммерческую косметологию.

– Да, вы правы. – Катя улыбнулась. – Я так рада, что попала к вам. Вы даже не представляете.

Она вышла из кабинета. Врач дождался, пока хлопнет дверь лифта, достал из пакета бутерброд, налил себе чай и приступил к обеду.

– Ты понимаешь? Он – шарлатан! Он или не знал, что мне нельзя этого делать, или заведомо обманывал! Ты понимаешь, если бы я не сбежала оттуда, что бы было?! – Катя кричала на мать и даже не могла остановиться.

Наталья Владимировна поджала губы и сурово смотрела на дочь.

– А тот самый специалист в этом пустынном Институте красоты – это авторитет?! Да?!

– Для меня – да! – отрезала Катя. Они с мамой препирались уже два часа. Катя только сейчас осознала, чего она избежала. Но мама верить в это не хотела. Ведь подруга ее вышла оттуда преображенная, ведь отзывы о клинике были хорошие, и врач так толково все объяснил. И дочь она свою представляла уже совсем другой. Наталья Владимировна впервые в жизни поссорилась с Катей. Обида была не из-за того, что та сбежала, не из-за того, что сейчас кричала и обвиняла. Обида была из-за того, что в минуту сомнений дочь не позвонила матери. Не доверилась. Более того – не доверяя, сама пошла все выяснять.

Эта история имела только один положительный результат – Катя похудела. От волнений, от стрессов, от ожиданий и разочарований, из-за ссоры с мамой.

Помирились они не скоро, но, помирившись, раз и навсегда, точно сговорившись, забыли эту историю. И поэтому, когда сейчас разозленная Катя вспомнила о ней, мама была поражена в самое сердце.

– Как ты можешь сравнивать? То, что тогда случилось, и мой визит к этому Евграфову. Подумаешь, зашла на пять минут, сказать приятное слово человеку. Почему ты так ужасно относишься к людям? Ты не милосердна к ним! Ты считаешь их оловянными солдатиками. Сюда поставили, туда поставили – и не смей сдвинуться с места. Не смей что-то человеческое проявить! – В голосе Натальи Владимировны послышались слезы, и Кате стало стыдно. Она как-то забыла, что мама одинока и старается занять себя, чтобы не «висеть» на локте дочери, замужних подруг, чтобы в воскресные дни не выдумывать дела, которые выгонят ее на улицу. Так получилось, что Ванька растет самостоятельным – Катя сама всегда отказывалась от помощи и его приучила к этому. В остальное время Катя пропадает в своем магазине, а мама после тех немногих лекций, которые она еще читает в своем институте, свободна. Совершенно свободна. И эта свобода иногда похожа на ненужность или, как пишут в журналах, на невостребованность. «У нее внук! Вот тебе и дело!» – шептались мамины подруги. А что делать, если внук тоже занят и привык все делать сам, а дочь, мама внука, такая же – даже на свою кухню не пустит. Все это время Катя вроде бы понимала маму, но не чувствовала. Как не чувствуют вкус нарисованного красного перца, только догадываются, что он жгуче-горький.

Сейчас, глядя на мать в этой пошлой кофточке из отдела толстой Шадринцевой, Катя вдруг оценила мамино мужество – мужество одинокой женщины, слишком гордой, чтобы выклянчивать у молодого поколения внимание. Не воскресное, «точечное», а постоянное, которое называется участием в жизни.

– Ма-ам! – Катя всхлипнула. – Ма-ам, я не хотела! Я совсем не хотела. Не хотела это вспоминать…

– Но ведь вспомнила, – не удержалась мама.

– Ну, это потому, что я устала… Задергалась…

– Думать надо, когда говоришь!

– Я думаю. – Катя уже ревела вовсю, а вслед за ней вдруг засопела мама.

– Ты даже не понимаешь, как я боюсь за тебя. – Наталья Владимировна шарила рукой по столу в поисках бумажной салфетки. Но салфеток не было, и она, махнув рукой, присоединилась к плачу дочери.

Они плакали, сидя каждая на своем месте, и в этом были их характеры – такие похожие, родные.

– Мам, это ничего, что ты сходила к Евграфову. Честно. Я просто сдуру разозлилась, – произнесла наконец Катя.

Мама ничего не ответила, только высморкалась и погладила подставившего на всякий случай голову Гектора.

– Хороший ты пес. Несчастный только, – сказала мама.

– Почему он несчастный?

– Подкидыш. И не знает, к какому берегу его все-таки прибьет.

– А если я оставлю его себе?

– Ты с ума сошла? – Наталья Владимировна посмотрела на дочь заплаканными глазами.

– А что? Хозяйке он не нужен. Ей некогда им заниматься.

– Да, а с другой стороны, дома такой пес не помешает. Никто не сунется. За Ваню можно быть спокойной. – Мама помолчала, а потом добавила: – И Валентину Петровичу он нравится.

Глава 3

Самые трудные решения мы принимаем сами. И чем труднее они, тем отчаяннее наша решимость, тем тверже наша уверенность. Шереметьево – это место встреч и разлук – удивительным образом успокаивает. Несмотря на спешку, волнение, ожидание, огорчения, тревогу и радость, оно успокаивает, как все, что доказывает переменность счастья и несчастий.

– Вас ждут. – Служащий аэропорта проводил Алю и Людмилу к служебному входу. Там, переминаясь с ноги на ногу, их ждал Вадим.

– Здравствуй. – Вадим аккуратно коснулся губами лба Али. На это родственное приветствие она почти не ответила.

– Что слышно? Что говорят врачи? – Вопросы Аля задавала уже в машине. Она не стала спрашивать, почему так таинственно они покидали аэропорт – ей и так все было понятно. Сейчас она не просто известная оперная певица, а к тому же бывшая жена известного человека, на жизнь которого покушались. Аля про себя подумала, что если бы Юра обладал хоть сотой долей такой осторожности и предусмотрительности, как его старший брат, ничего бы и не случилось. – Так что же? Что же там произошло и что сказали врачи? – Аля опять обратилась к Вадиму. – И пожалуйста, не ври мне. Скажи все как есть!

– Я не буду врать. Я – коротко. Без ненужных деталей. В Юру стреляли. Почти в упор, но он то ли поскользнулся, то ли споткнулся, то ли его кто-то толкнул. В общем, убийца промахнулся. Целился в сердце – попал в плечо. Врачи сказали, что и кость задета, и мягкие ткани повреждены. Крови много потерял. Но ты же понимаешь, что по сравнению с тем, что могло произойти, это все не так страшно. Просто понадобится много времени на восстановление.

– Господи! Ты не представляешь, я уже самое страшное думала.

– Мы все здесь перенервничали. Это же не в Москве произошло. Он был в командировке – показывал объекты Нового моря. И все случилось там. В больницу его доставили на вертолете. Конечно, какое-то время упустили. Операцию уже сделали. А как ты узнала?

– Мне передали записку. Позвонили в театр. Я готовилась выйти на сцену.

– Так ты прямо с концерта?

– Да, Люда не преувеличила, там наверняка о неустойке будут говорить…

– Ерунда. Не думай ни о чем. Сейчас главное – не это.

– А я и не думаю. Иначе бы сейчас не ехала в этой машине. Кто с ним в больнице?

– Мама. У Юры отличная сиделка, уход, врач персональный дежурит, но мама не могла сидеть дома – хотела быть рядом с ним. И ты представляешь, как узнала? Ей позвонили из какой-то газеты! Они там следили за всеми событиями вокруг Нового моря и узнали о происшедшем. Нашли ее телефон и позвонили – спросили, кого она подозревает. Она даже сначала не поняла, о чем речь, а потом упала в обморок. Хорошо, Таисия была дома и вызвала врача. Ну а потом пресса тут же стала дежурить у дома, около моего офиса. Но мне легче – я выставил дополнительную охрану, и ни один человек не прошел, только на выходе фотографировали. А маме досталось – она зачем-то вышла к соседке, так они ее в осаду взяли… Довели до истерики… Странные люди.

– Не странные. Обычные. Я привыкла к таким и научилась с ними договариваться. Другое дело, что противно это. И очень жаль Варвару Сергеевну.

Некоторое время они ехали молча.

– А что говорят следователи?

– Ничего не говорят. Как и врачи, прогнозы делать боятся. Но понятно, что это из-за работы. Очень выгодные контракты. Кому-то хотелось получить несколько сразу. Впрочем, какая теперь разница?

Аля внимательно посмотрела на Вадима.

– Разница есть. Или его хотели запугать. Или Юра должен денег и не мог отдать. Или ему мстили за принципиальность в решении вопросов. А еще он мог перейти дорогу кому-то. И его решили убрать. Согласись, это все абсолютно разные причины. И от правильности выводов может зависеть жизнь Юры. Если это неудавшееся покушение – значит, возможна еще одна попытка.

Вадим внимательно посмотрел на нее.

– Такое впечатление, что ты не в опере поешь, а следователем работаешь.

– У меня в полете было много времени. И я иногда читаю детективы.

Заметив удивленный взгляд Вадима, Аля добавила:

– Другое читать не могу. Не отключаюсь. Но согласись, я права?

– Права. Я не хотел сгущать краски – в больнице поставили охрану и у палаты тоже. Так что не удивляйся.

– Я ничему не удивляюсь. Я просто хотела бы понять, почему это все-таки произошло.

Аля отвернулась к окну, и они некоторое время ехали молча. Вадим думал о том, что жена брата, всегда такая тихая и молчаливая, в этой ситуации проявила себя очень решительно и здраво. Но уже через мгновение Вадим усмехнулся про себя – Аля Корсакова не стала бы той самой Корсаковой, за билеты на концерт которой люди готовы платить безумные деньги, если бы не эта внутренняя сила. «Но у нее к тому же есть голос. Голос необычный, уникальный. Но мало ли голосов, а без этой пружины, которая в заведенном состоянии способна на чудеса, ничего не сделаешь. Юра, он совсем другой. У Али в характере даже больше мужских черт, чем у него». Вадим вдруг устыдился – брат в больнице, а он… А он до сих пор не мог понять, почему Аля выбрала брата. Вадим отлично понимал, почему она не выбрала его, Вадима. Во-первых, он женат, а во-вторых, их связывало гораздо большее чувство, чем непостоянная любовь. Они были соратниками. Вернее, стали ими. А до этого он был опекуном, она – протеже… А потом он влюбился… Вадим поежился, он не любил вспоминать то время – что-то жалкое было в этом заискивающем внимании, в этой предупредительности, в этой напрасной обидчивости на сущие пустяки. Это было время полувранья, полуправды, неприятного тоскливого томления – их с Галей дом превратился в «пытошную». Вадим очень хорошо помнил эти прогулки в одиночестве, это присущее безответным влюбленным стремление быть рядом с предметом обмана – это ее дом, это ее подъезд, это ее телефон. Сколько раз он приезжал в Зальцбург, где она училась?! Придумывая предлоги, которые никого не могли обмануть, даже ее, совсем молоденькую девушку. И сколько же понадобилось сил, чтобы отпустить ее! Только когда он увидел танцующих Алю и Юру, он принял решение. В самом конце ужина он передал Але конверт: «Ты его откроешь, когда будешь лететь в Нью-Йорк. Не раньше. В свадебном путешествии нечего думать о делах». Вадим знал, что Юра приготовил ей подарок – поездку в Париж. «Это было давно, нечего об этом вспоминать! Уже они развелись, а я все вспоминаю и вспоминаю…» Вадим тронул Алю за руку:

– Устала? Сейчас навестим Юру, и я тебя отвезу домой. Мама твоя вчера звонила, а сегодня утром должна тоже приехать в больницу.

– Она всегда очень хорошо к нему относилась.

– И относится, – поправил Вадим.

– И относится, – поправилась Аля, – я имела в виду – после развода. Ты же знаешь, родители всегда виноватым считают любого, только не своего ребенка. Мама признала виновной меня, – Аля улыбнулась.

– Я бы сказал так – ты пострадавшая сторона. – Вадим вздохнул.

– Послушай, как пуля могла долететь до них, если, ты говоришь, яхта стояла на середине реки? – неожиданно спросила Аля.

– Ну, если быть точным, то ближе к берегу, даже слишком близко. Там такое место глубокое, почти обрыв, потому что это уже территория Нового моря. Аля, дорогая, есть следователи, которые отлично знают свое дело, я разговаривал с ними. Они все сделают как надо. Не морочь себе голову.

– Не буду, – согласилась Аля, – и все-таки…

Что может быть хорошего в больничном коридоре? Ничего. Ничего, кроме большого окна, через которое льется яркий солнечный свет на бежевый линолеум. Аля шла по этому коридору, и ей казалось, что это кулисы театра и вот-вот покажется сцена и раздастся шум зрительного зала.

Вадим, шедший впереди, обернулся к Але:

– Заходи. Только не очень долго, врачи сердятся.

– Да, конечно. – Аля накинула халат и вошла в палату.

Сквозь задернутые жалюзи светило солнце, превращая комнату в уютное помещение. Рядом с кроватью стояло медицинское оборудование, мониторы, что-то пищало, мигали маленькие зеленые и красные кнопочки, капельница журавлем нависла над изголовьем. Аля сначала не увидела Юру, она увидела полную спину Варвары Сергеевны, которая сидела сгорбившись в кресле и держала сына за руку. Аля сделала шаг, Варвара Сергеевна оглянулась:

– Алечка, какая же ты умница, что быстро прилетела. – Седая, неприбранная, совсем на себя непохожая, ее бывшая свекровь расплакалась.

– Я вылетела, как только мне передали вашу записку.

– Хорошая моя, прилетела! Ты не представляешь, как он звал тебя! Он звал тебя и ночью, и под наркозом, мне врач рассказывал. Аля, я все знаю – ты, наверное, спешишь, но ты должна побыть с ним. – Варвара Сергеевна уже не плакала, она говорила шепотом, постоянно оглядываясь на спящего сына.

– Как он себя чувствует?

– Ничего не могут сказать. Там воспаление, врачи дают ему успокоительное, чтобы он больше спал. Уколы обезболивающие – рана глубокая. – Варвара Сергеевна указала на капельницу: – Вот, вводят глюкозу…

– Успокойтесь, не плачьте, – Аля обняла ее, – вам сейчас надо поехать домой и поспать. Я буду здесь столько, сколько понадобится Юре. Не волнуйтесь. Вадим, отвези Варвару Сергеевну. Я побуду здесь, а потом меня кто-нибудь сменит.

– Здесь все время дежурит медсестра, врач закреплен за этой палатой. Здесь охрана. – Вадим смотрел на обеих женщин. – Вы вполне можете немного отдохнуть, а потом приедет Галя, она подежурит.

– Вадим! – отмахнулась Варвара Сергеевна. – При чем тут Галя?! Юрочка должен увидеть или меня, или Алю. Он ждал ее. Он звал ее.

– Все решено! Уезжайте. Я остаюсь здесь. Вадим, сделай так, чтобы моего секретаря сюда пустили. Людмила привезет мне одежду, белье свежее и туалетные принадлежности.

– Хорошо, – Вадим понял, что женщин переспорить невозможно, – я все передам. Мама, пошли.

Когда все вышли, Аля подвинула кресло ближе к кровати, помыла руки, сполоснула лицо и присела.

Она смотрела на лицо Юры, и паника, тревога, страх постепенно отступали. Не может больше ничего случиться. И такой сильный, спортивный, как Юра, мужчина, на поправку пойдет быстро. Аля смотрела на светлые волосы, правильное, с четким профилем лицо – даже послеоперационная бледность не смогла растушевать загар – и думала, что этой ночью она, измученная тревогой и опасениями, опять полюбила этого мужчину. Ей подумалось, что любовь и была где-то рядом, не ушла бесследно, а лишь скрылась с глаз и теперь вдруг оказалась совсем рядом. Развод и разлука не помешали. «Как странно, – думала Аля, – я его разлюбила, все это время жила спокойно, не мучаясь воспоминаниями, не тревожась о возможной ошибке, не желая возврата отношений. Но случилась беда – я здесь, и это не только долг – это и чувство». Аля вдруг почувствовала слезы. Она на мгновение запрокинула голову.

– Ты похожа на галку. Черную галку, которая пьет воду. – Юра открыл глаза и посмотрел на Алю. – Хорошо, что ты приехала. И позвонила тебе мама? Да?

– Да, она. Тебе, наверное, не стоит разговаривать? Надо лежать спокойно, а лучше спать, набираться сил после операции.

– Сколько можно! Я уже сутки сплю.

– Ничего, так надо.

– Хорошо, ты мне сейчас расскажешь все про себя, и я опять усну.

– Что же мне рассказывать? У меня все как обычно, а вот у тебя…

– Обо мне потом поговорим, сама только что просила спать и не волноваться.

– Да, ты прав. А у меня? У меня так все предсказуемо, так все распланировано, что иногда даже скучно.

– Ты сбежала из театра?

– Да. Как школьник с уроков.

– На тебя это не похоже.

– А я сбежала.

– Надеюсь, из-за меня.

– Из-за тебя. Только тебе говорить не разрешают.

– Ну и что?! Ты где будешь жить? У мамы?

– Да, у нее. Но каждый день буду приходить к тебе.

– Вот еще! Каждый день не надо. Через день.

– Как скажешь, буду через день. Только быстрей выздоравливай!

– Ха, что ж я, дурак? Если ты будешь каждый день приходить, какой же мне резон выздоравливать!

Аля рассмеялась.

– Тебе нельзя шутить.

– Можно.

– Нельзя разговаривать, нельзя тратить силы. Мне все сказали. И вообще, эта твоя работа…

– Аля, не начинай разговор, который ты пыталась вести все те годы, что мы были женаты. Это моя работа, и я…

– Только не говори, что она тебе нравится!

– А я и не говорю, я хотел сказать, что я к ней привык. А для меня привычка очень много значит. Я человек непостоянный, увлекающийся, легкий. Для меня перемена мест, людское разнообразие – это самое большое удовольствие. И хорошо, что хоть к своей работе я привык.

– Но из-за нее это произошло…

– Аля, я сейчас пожалуюсь медсестре, и она тебя выгонит. Ты беспокоишь своими разговорами тяжелораненого товарища. – Юра закатил глаза.

– Хорошо, не буду. Ты прав, я сама тебя успокаивала, а теперь…

– Вот именно. Поговорим опять о тебе. Алька, ты стала такой известной и богатой, что мне иногда даже страшно становится. Была такая девочка-тихоня. С глазами-вишнями, с пухлыми губами и припухлыми веками, с косолапенькой походкой! Девочка, которая всех стеснялась, всех боялась… Впрочем, я вру. Петь ты никогда не боялась. Ты никогда не боялась зрительного зала.

– Я уже не помню. Наверное, когда-то боялась. Сейчас это уже другое чувство. Я даже не знаю, как его описать. Слушай, Юра, давай-ка спи. Ты болтаешь без умолку.

– Я просто рад тебя видеть. Оказывается, достаточно, чтобы тебя подстрелили, и бывшая жена, которая даже на неделю не может приехать в Москву, бросает все и появляется у постели бывшего мужа.

– Я испугалась. Тем более никто мне ничего не объяснил толком.

– А тут никто ничего не знал, я же не в Москве был. Пока вертолет, пока сообщили, пока позвонили… Ну, как водится, журналисты были оперативнее всех… Эти узнали все сразу, даже результаты моих анализов. Кстати, у меня гемоглобин низкий, ты это знаешь?

– Нет, не знаю. Я потом поговорю с врачами, а сейчас я ухожу, иначе ты не замолчишь!

– Не замолчу, хотя спать очень хочется уже.

– Вот и отлично. Я буду приезжать каждый день.

– Завтра не надо. Завтра меня осматривает «светило». А потом еще одно. Вадим постарался.

– Хорошо, тогда послезавтра. Я буду у мамы.

– Отлично, тогда я буду спать.

Аля наклонилась, поцеловала Юру в щеку и вышла. Он посмотрел на закрытую дверь, вздохнул и произнес: «Прошлое, которое вполне может стать будущим… Если мы не окривеем, не окосеем». Юра пошевелил больной рукой и сморщился. Боль дошла до кончиков пальцев и вернулась опять в плечо. Оставалось только лежать неподвижно.

В Москве Аля действительно бывала редко. Отпуск мировые звезды тратят на пребывание в местах пустынных, где можно хоть немного пожить инкогнито. Москва в число этих мест не входит. Не для отдыха этот город. К тому же слишком много здесь у Али знакомых, слишком пристальное внимание прессы. В Москву Корсакова прилетала из-за мамы, которой купила новую, просторную квартиру в элитном охраняемом доме.

Мама любила Вадима и была ему благодарна – именно этот человек сделал все, чтобы ее дочь стала звездой. И именно он имел мужество и благородство отказаться от любви к ней ради ее же счастья. Алина мама прекрасно понимала, что любовь никуда не делась, просто она была того качества, той силы и жертвенности, которая позволила отпустить ее дочь к любимому человеку. Семья Вадима сохранилась, но была лишь оболочкой, лишь скорлупкой пустого ореха.

С появлением нового жилья, куда не могли проникнуть журналисты, московская жизнь приобрела для Али необходимый комфорт. Останавливалась она теперь у мамы, долгими вечерами они разговаривали, вспоминали то время, когда Аля впервые уехала из дома и училась в Зальцбурге. Они пекли пироги, шили салфетки. Мама смотрела на это и тайком вздыхала – Аля была известна на весь мир, у нее были сотни поклонников, ее встречали овациями и цветами. Многие известные, красивые и состоятельные мужчины мира пытались за ней ухаживать, но Аля оставалась одна, и мать теперь понимала, что в жизни дочери что-то упущено. Аля выросла упрямой, целеустремленной, упорной – ниоткуда эти качества не берутся, они могли быть только плодами воспитания. А вот эти целостность и крепость характера с возрастом оборачивались против нее, против Али.

– Ты с кем-нибудь встречаешься? – этот вопрос звучал теперь часто. О личной жизни они редко разговаривали, но сейчас, когда развод с Юрой был позади, мать начинала волноваться. Всемирная слава – это замечательно, но семью и детей никто в этом мире заменить не может. Даже талант. Даже гениальность.

Аля ехала домой к матери и думала о том, что разговор «о счастье» обязательно возникнет. «Мама переживает из-за меня, никак не может успокоиться из-за развода и пытается мне найти жениха. Вот уж задача совершенно невыполнимая. Как это она себе представляет? У нас товар, у вас купец… И тут появляюсь я, вся такая в зените мировой славы! Жених теряет сознание. Куда мне замуж с моей карьерой?!» Аля вздохнула. После развода с Юрой она влюбилась всего один раз. В первую скрипку одного из самых больших венгерских оркестров. Аля помнила, как была сражена этим жгучим брюнетом, виртуозно исполнявшим все, начиная народными танцами и заканчивая Брамсом. Играл он так, что у слушателя непроизвольно начинали подрагивать ноги. «Экспрессия на грани нервного срыва» – одна из характеристик, которую любил повторять известный музыкальный критик. «Человек-чардаш» – так прозвала его Аля. В самом прозвище была толика иронии, но чувство, которое вызывал в ней этот молодой человек, было нешуточным. Томная, тихая, не склонная к открытым проявлениям чувств, она теряла голову и даже сама назначала свидания, прилетая после спектакля туда, где гастролировал объект ее любви. Хорошо, что из этой истории ничего не вышло – откуда ни возьмись на сцене появилась жена – горячая молдавская девушка, которая знала, что потеряет в случае развода. «Глупая и крикливая, словно ворона!» – думала про жену скрипача Аля. Она до сих пор злилась на себя за неумение выносить житейские ситуации. Аля отступила, бросив на произвол судьбы скрипача. Он еще долго ей звонил и даже пытался развестись. Но Аля, испугавшаяся огласки, сплетен в газетах и пятен на собственной репутации, приложила героические усилия, чтобы его отговорить.

На этом романы закончились, а остались работа, творчество и неявная тоска вечерами. «Счастье, что у меня сумасшедший график, некогда анализировать, некогда сожалеть, некогда делать глупости». Аля с радостью встречала каждое утро, поскольку день, в отличие от позднего вечера сулил явную нехватку времени для самокопания.

Была только одна тема, которую Аля предпочитала вообще не обсуждать с мамой. «Аля, хорошо, ну а дети?! Дети же нужны! Ты же сама понимаешь, век сценический короток», – неоднократно пыталась деликатно подтолкнуть Алю к разговору мама. Аля была непреклонна:

– Я не хочу это обсуждать. Вот когда мой век сценический закончится, тогда и буду думать об этом.

Аля произносила эти слова специально резко, чтобы мама обиделась и больше не заводила беседу. «Господи, почему так странно устроены люди?! Мама отлично знает, что я не могу сейчас завести ребенка. Моя карьера в самом разгаре, у меня самый пик! Я уйду в декрет, а вернусь ли? Бог знает, что будет! И зачем тогда это все?! Эти годы учебы, эти годы работы, этот талант!» – возмущалась Аля про себя. Мама однажды не выдержала:

– Вот чего я боялась больше всего. Вот почему я хотела отказать Вадиму, когда он пришел с предложением сделать из тебя оперную звезду! Вот почему я предпочла бы, чтобы ты была просто учительницей музыки в детском саду! У тебя была бы нормальная жизнь! И… дети!

Мама погорячилась, они обе это поняли, и через какое-то время сделали вид, что этих слов никто не произносил и никто не слышал. Судьба Али уже была предрешена ее талантом и упорством и неожиданной встречей с Вадимом.

Телефон зазвонил так громко, что Аля, погрузившаяся в свои мысли, испугалась. Она кинулась искать его в своей большой сумке, а когда наконец нашла, звонки прекратились. Аля посмотрела на номер.

«Ну вот, добрый вечер, Москва!» Аля улыбнулась. В этом городе, где она бывала не так часто, у нее были друзья. Нет, не те самые старинные, из детских лет, и не школьные. Друзья были новые, но Аля, совсем недавно вдруг почувствовавшая легкий морок московской гламурной жизни, с удовольствием разделяла их компанию. Здесь, дома, она не испытывала угрызений совести из-за нарушенного режима, лишнего бокала шампанского, полночных обедов и легкомысленных, грозящих фарингитом, нарядов. Здесь она была дома, здесь была мама, которая, если что, сделает замечание, пожурит, окрикнет. Здесь она была свободна от груза ответственности за себя, здесь она возвращалась в то недолгое детство, когда за всем следила мама, обо всем думала мама, все решала мама. А там, далеко от дома, за границей, на ее плечи ложился тяжелый груз ответственности за себя. Там она поддерживала строгий режим, диету, не позволяла рискованных выходок, не засиживалась допоздна в гостях – словно по-прежнему была студенткой и изо всех сил выполняла данные маме обещания.

– Привет! Я не успела ответить, в сумке телефон не найти! – Аля звонила своему московскому приятелю, владельцу художественной галереи. – В Москве, журналисты уже всем сообщили. В больнице была, чувствует себя так, как чувствует человек, которого пытались застрелить. Да, я еду домой отдыхать – дорога была очень тяжелой. Да, конечно, увидимся! Как обычно, на нашем месте. Я позвоню вам!

Аля закончила разговор и неожиданно улыбнулась – в Москве все как-то удивительным образом устраивалось. Юра жив и даже бодро шутит. О неустойке Вадим договорится. Ее ждут отличный контракт и интересная страна и есть несколько дней заслуженного отдыха. Она встретится с друзьями. А еще… Еще в ее душе вдруг появилось то, чего не было уже очень давно, – мягкость, сентиментальная расслабленность и зависимость от слов, улыбки и взгляда того, о ком думаешь. Пока чуть-чуть, совсем немного, но для внимательного глаза и этого было достаточно. «Неужели я влюбилась в Юру? В своего бывшего мужа? Если нет, то что со мной?!» – Аля рассмеялась.

– Как Юра? – Мама встретила ее в фартуке и с руками, вымазанными в муке.

– На удивление хорошо. Мне даже показалось, что Вадим сгустил краски.

– Вряд ли. На Вадима это не очень похоже. Думаю, что Юра при тебе бодрится. Я с врачом разговаривала, там есть о чем беспокоиться. Хорошо, что ты приехала. Он тебе рад.

– Да. – Аля прошлась по комнатам. – Я сорвалась прямо с выступления. Теперь Вадиму придется расхлебывать.

– Как ты узнала?

– Варвара Сергеевна позвонила и просила передать. Я сразу выехала. Но летели с пересадкой. Тяжело. А что ты печешь? «Жаворонков»?

– Да, как ты любишь.

«Жаворонки» – печенье из сдобного теста, которое пекут на весенние праздники, – были просты в изготовлении. В детстве, когда Алиной маме было некогда особо готовить, она покупала готовое сдобное тесто и, добавив две изюминки-глазки, выпекала этих птичек. Со временем рецепт немного изменился – тесто стали готовить песочное, сладкое, к изюму добавились орех, ванилин, специи, и теперь это было не простое печенье, а деликатес, рассыпчатый, сладкий, душистый. Аля, сидевшая на строгой диете, дома позволяла себе объедаться маминым лакомством.

– Хорошо как! Но мне надо сейчас поспать! Иначе я упаду.

– Да, давай. Тебе предстоят тяжелые дни. – Мама пошла вытирать руки.

– Что ты имеешь в виду?

– Как что? Больницу. Конечно, там есть медсестры, сиделки, но тебе придется все равно каждый день ездить.

– А, ты об этом?!

– Ложись отдыхать, потом поговорим, – прекратила разговор мать.

Уже когда Аля спала, она тихо позвонила Варваре Сергеевне.

– Думаю, что Аля задержится, она понимает, что Юра рад ее видеть. И очень хорошо, что вы ей позвонили.

Обе матери надеялись на то, что семья их детей восстановится. И никакой жизненный опыт не мог отвратить их от этой надежды. Они обе хотели уверенности в завтрашнем дне, а это могло дать только естественное продолжение семьи – дети. После разговора Алина мать сидела в тишине и темноте своей большой квартиры – она боялась разбудить дочь и боялась спугнуть свои надежды.

В последующие дни Аля и мать разговаривали долго и много. Каждый раз, когда дочь возвращалась из больницы, мать издалека начинала разговор о прошлом, об ошибках, о том, что расставание из-за ерунды, недоразумения можно всегда поправить. Аля слушала, прекрасно понимая, куда клонит мать, но ничего не отвечала. Она и сама не очень понимала себя сейчас. Она болела душой за Юру, старалась его развеселить, вкусненько покормить, рассказывала забавные истории. Аля видела, что Юра ей рад и пытается вести себя так, словно этих лет после развода не было вовсе. «Этакое дежавю, кажется, что я замужем за Юрой и просто вернулась с гастролей!» – думала она, вспоминая прошедший день.

– Мам, а если я схожу поужинать с друзьями? Ты не против? – однажды вечером Але не захотелось оставаться дома.

– С Эдиком? И Яной?

– Да, с ними. Может, еще кто-нибудь будет.

– Конечно, сходи…

Если Алина мама не одобряла эту дружбу, виду не подала. Эдик и Яна, богатая семейная пара, жили, как эльфы, – беззаботно, легко и красиво. Во всяком случае, так казалось со стороны. Эдик удивлял всех тем, что легко продавал инсталляции, «модули разума» и другие предметы современного искусства. Казалось, что можно сказать про композицию в виде гвоздя, вбитого в кокосовый орех? Ничего, кроме того, что автор был явно не в себе. Однако Эдик бодро вещал о единении прошлого и настоящего, единении наций и старом материке Гондвана, который разлучил близкие по духу этносы. Эдик вертел перед носом покупателя пальцами, листал каталоги аукциона Сотбис и, не давая как следует вчитаться в текст, провозглашал: «Традиционное искусство будет всегда. Его много. И музеев много. А музей Гугенхайма – один. И Хилла фон Рибай, умнейшая и талантливейшая из женщин, знала, что советует богатейшему из богатейших!» Тут уже Эдик смотрел на спутницу покупателя, которая вдруг начинала себя ощущать этой самой влиятельной фон Рибай при «богатейшем из богатейших».

– Очень интересно, – все спутницы произносили эту фразу одинаковым тоном. Таким нейтральным. Эдик все понимал – тон был таков, чтобы покупатель вдруг не вздумал осадить даму, мол, помалкивай, сами разберемся! То ли упоминание имени Соломона Гугенхайма, то ли эта загадочная Хилла, которая на самом деле была всего лишь художником-абстракционистом, сегодня уже забытым, но безумный предмет покупался за безумные деньги. У Эдика была своя галерея, куда ему привозили свои поделки те, кто либо никак не смог сделать имя на ниве «традиционного искусства», либо только таким способом мог выразить свое отношение к миру. Аля, повидавшая за очень короткий срок множество музеев и успевшая получить от отца несколько искусствоведческих уроков, определилась со своими привязанностями. Она любила Маковских, Поленова и малых голландцев. Кандинский, Серебрякова, Бенуа – тоже увлекали ее, но как только на сцену выступали потертые веревочки, многозначительные деревянные колоды с воткнутыми топорами, различные вертящиеся детали, она отступала. Она даже не делала вид, что ей интересно. Но Эдик ее развлекал, как может развлекать легкий, находчивый человек, к тому же Але с некоторых пор нравилось быть среди людей блестящих, громких, самоуверенных и богатых. Только в Москве она позволяла себе окунуться в этот мир беспечности и самонадеянности.

– Что тебе так нравится? – как-то спросила мать.

– Весело. Очень весело, – ответила Аля. Ей действительно было весело с этими людьми – свобода родного города, осознание собственной известности, собственное богатство, время отдыха, богатые беззаботные друзья – все это придавало этим вечерам блеск и легкость. Ее обычное состояние: репетиции, выступления, репетиции и опять выступления, режим дня, забота о здоровье и репутации, – весь этот каждодневный набор требовал иногда перемен.

Ресторан, который являлся и клубом, к десяти вечера был забит до отказа. Аля в сопровождении своего шофера, который в таких случаях выполнял роль охранника, прошла к дверям. Ее здесь, как и во многих других подобных заведениях Москвы, знали. Вот и сейчас администратор у входа улыбнулась и поспешила навстречу.

– Вас ждут. Я провожу вас. – Девушка пошла по направлению к столику, где сидели Эдуард и Яна.

– Привет, привет! Сколько же ты не была в Москве!

– Алечка, какое платье! – выдохнула Яна. Платье при этом освещении – несколько больших желтых ламп отбрасывали теплые круги света – становилось глубокого изумрудного цвета.

– Красивое, да, – Аля села в кресло, которое любезно отодвинул официант, – я немного сомневалась, все-таки этот цвет меня бледнит…

– Что ты?! Тебе очень хорошо, – к восторгам жены присоединился Эдуард.

– Да, ну спасибо, – Аля улыбнулась в ответ. Она взяла в руки меню, заодно окинула взглядом зал. – Что есть будем?! О диетах я сегодня даже слышать не хочу.

– Рыбку, будем есть рыбку! – Яна негромко похлопала в ладоши.

– Моя жена не может спокойно слышать о новой московской ресторанной фишке, – снисходительно заметил Эдуард.

– Что за фишка?! Какая игра слов фиш – рыба, фишка – рыбка! – Аля с любопытством читала меню.

– Потрясающая штука, но к англичанам рецепт отношения не имеет, думаю, это такая поварская импровизация. – Эдуард все так же снисходительно улыбался. – Но очень удачная. Блюдо очень красивое, заказывают сразу на троих-четверых.

– Ну так давайте закажем? – Аля улыбнулась. – И белого вина.

– Да, сейчас. – Эдуард кивком подозвал официанта.

Аля удобно устроилась в мягком кресле и наслаждалась. В этом месте собирались симпатичные люди, которых, кажется, ничего не волновало, кроме развлечений. Здесь было в меру шумно, в меру беспокойно, в меру уютно. Здесь могли расслабиться известные актеры, эстрадные певцы, журналисты. Здесь появлялись политики. Здесь были «все свои», а потому было комфортно, даже невзирая на зашкаливающее женское соперничество по части нарядов. Аля любила хорошо одеться, но совершенно спокойно уступала в этом пальму первенства. Она отлично понимала, что у многих женщин здесь эти мелкие победы – одна из немногих радостей. У нее же еще были любимое дело и слава.

– Ну, рассказывай, – Эдуард обратился к Але, – я полагаю, что если бы не это страшное событие, мы бы тебя в этом году и не увидели.

– Да, все верно, – Аля вздохнула.

– Не было бы счастья, да несчастье помогло, – внесла в разговор свою лепту Яна.

– Да, дорогая, да, ты права, – поморщился Эдик, а потом опять обратился к Але: – Ты смотри, какой интерес ты вызываешь! Народ сейчас шеи свернет.

– Это и понятно. Попытка покушения.

– А что врачи говорят?

– Говорят, что ситуация сложная, но поправимая. Он держится хорошо.

– Как это ужасно! Только представить, что тебя собираются убить?! После этого будешь любого шороха бояться! – запричитала Яна.

– Да, – кивнула Аля. – Я до сих пор не верю в произошедшее. Если бы не эти перевязки, консилиумы, охрана у него на этаже и у палаты…

– Аль, лекарства, может, какие-нибудь надо достать? – спросил Эдик. – Я могу, ты же знаешь, хоть из Англии, хоть из Бразилии…

– Спасибо, знаю. – Аля покачала головой. – Все есть, там таких светил пригласили…

– А что вообще говорят? Что следователи говорят? – У Яны загорелись глаза в предвкушении подробностей. Но Аля только отмахнулась:

– Что ты?! Они вообще ничего никому не говорят! Ни слова. Так, только задают вопросы, что-то пишут и молча уходят. Вадим говорит, что так положено, пока следствие идет, чтобы никто ничего не знал. Я вопросов, понятное дело, не задаю.

Официант прервал их беседу. На маленькой тележке подвезли большое блюдо, на котором лежала рыба. Рыба выглядела так, как обычно в детских сказках рисуют китов – лежа на брюхе, она выгибала горбатую спину, широкий хвост смотрел в небо, голова с выпученными глазами была приподнята.

– Ваш заказ. – Официант дал всем рассмотреть диковинное блюдо. Через мгновение он ловким движением вытащил из рыбьего рта длинную фигурную проволоку. Рыба на блюде после этой операции немного осела.

– Это специальная кулинарная проволока, которая продевается сквозь рыбу перед готовкой. Тогда рыба может принять любую форму, – прокомментировала Яна с деловым видом действия официанта. Тот тем временем взял широкий нож и стал разделывать рыбу. Большие порционные куски имели вид рулета.

– Прошу, – официант ловко ставил перед гостями тарелки, – сейчас будет салат.

– Господи, да салат не нужен! – нетерпеливо отмахнулась Яна.

– Это тебе не нужен, а я с удовольствием съем! Несите, – обратился Эдик к официанту.

– И что же это такое? – Аля подцепила кусочек рыбы. Блюдо имело ярко выраженный полосатый окрас. Сверху была румяная корочка – самая вкусная часть жареной рыбы, а затем шел белый, розовый, красноватый, темно-красный и, наконец, почти коричневый слой. Аля взяла в рот первый кусочек. Деликатный запах чего-то одновременно и нежного и пряного будил аппетит.

– Ни рыба ни мясо, – Аля подняла глаза на официанта, – но божественно вкусно.

– А что мы тебе говорили, что мы говорили, – заверещала Яна. Она ела так, как едят женщины по окончании долгой диеты – с красивым жизнеутверждающим аппетитом.

– Да, действительно фишка! И так эффектно подают! – согласился Эдик.

– И все же – что это?

– Это нежный судак и несколько видов специально приготовленного мяса. Дичь, птица, говядина и самая сердцевина – замаринованное мясо лося.

– Как же это сочетается?!

– Но ведь сочетается!

– Да уж. – Аля уже наелась, порции были большими, но не смогла отказаться от маленькой добавки. – Моя диета! У мамы «жаворонки», здесь пять видов мяса! Я не влезу в концертное платье!

– Влезешь. Мы сейчас запьем это все чаем с папаей, и будешь как новая!

– Чай с папайей?! Не пила.

– Очень вкусно, и не нужен десерт. – Яна откинулась на спинку кресла. – Уф!

– Аль, а ты вообще газеты читаешь, телевизор смотришь? – обратился к ней Эдик после того, как официант убрал тарелки и поставил чайные приборы.

– Нет. Мне некогда. Это во-первых. Во-вторых, я не хочу ничего знать и переживать из-за глупых баек, которые иногда появляются. В-третьих, я сейчас у мамы, и вечерами нам хочется разговаривать. Мы же почти не видимся.

– А… – Эдик произнес это так, что Аля сразу напряглась.

– Не томи, что еще случилось? Я тебя очень хорошо знаю и по Янкиному лицу вижу, что-то произошло. Хотя, что еще может произойти?

– Эдик, ты странный, может, Але это вообще все равно. – Яна вдруг стала озираться по сторонам.

– Да что мне все равно?

– Ты знаешь, что, когда это случилось с Юрой, он был не один.

– Знаю. Там огромная яхта была с пассажирами. Их всех теперь подозревают. Знаю, что команду уже исключили – там все люди проверенные, их еще раз проверили, и теперь они не в счет.

– Да нет… – Эдик замялся.

– Господи, я сама все расскажу, а то ты сейчас все усложнишь, – перебила Яна, и, к удивлению Али, Эдик ее не оборвал. – Аль, Юра был с девушкой, с женщиной. В том лесу. И они были вдвоем. Их все ждали. Понимаешь, все уже были на борту. А они где-то в лесу заблудились. Долго не выходили. И уже капитан стал волноваться, и помощник капитана, который с катером поджидал, тоже волновался…

– Короче, все волновались, а Юра из леса вышел с мешком ежей и девушкой, – рубанул Эдик.

– Каких ежей? – не поняла Аля.

– Понятия не имеем. Так писали во всех газетах. Странно, что ты их не читала.

– Вы с ума сошли?! До газет ли мне было! Я сорвала выступление на благотворительном концерте и вылетела первым попавшимся самолетом. Я летела с пересадкой, а оттуда сразу в больницу. Я двое суток боролась со сменой часовых поясов, с врачами, которые не разрешали сидеть с ним. Потом я спала. – Аля задумалась. – А мама ничего мне не сказала.

– Еще бы! – охнула Яна. – Понимаешь, все решили, что она его любовница и занимались они там сама знаешь чем. Я почему это тебе так спокойно говорю – вы разведены, и тебе, надо полагать, все равно, с кем он там был. Но знать ты же должна.

Эдик посмотрел на лицо Али и понял, что вовсе не обязательно ей было это знать. Развод разводом, а присутствие любовницы в момент покушения – это совсем другое дело.

– Слушай, ты особенно значения ничему не придавай, мы-то думали, что ты обо всем уже прочитала или тебе рассказали. В конце концов, никто не знает, откуда она вообще взялась. Так, какие-то сведения есть – какая-то то ли продавщица, то ли хозяйка магазина. Вообще никто. Как она попала на яхту – тоже разное говорят. Одни утверждают, что сама владелица пригласила отдохнуть. Но это вряд ли – слишком у них разное положение.

– Удельный вес, – сумничала Яна.

– Ну да, ну да, – кивнул Эдик, – другие говорят, что она за собакой присматривает. А собака этой самой хозяйки яхты. Ну, одним словом, собачья няня.

– Нет, я слышала, что это ее собака, этой девицы. Но это так, разговоры. – Яна важно повела плечом.

– Аль, дело не в этой девчонке. Меня тут беспокоит другое, более важное.

– Что именно? – Аля спокойно посмотрела на Эдика. Она ни за что не выдаст свои чувства. Она знает, что и как эти милые муж и жена могут потом рассказывать друзьям и журналистам. Звездный опыт научил Алю осторожности.

– Карьера Юры. Такое прикосновение к криминалу… Как бы не сняли его. – Эдик сочувственно покачал головой. Аля еще больше выпрямила спину и все присутствующие поняли, что дипломат из Эдика никакой.

Из ресторана Аля уехала раньше обычного. Она нарочито зевнула, посмотрела на часы и сообщила, что ей завтра рано вставать.

– Я уезжаю, извините. Что-то совсем валюсь с ног. А завтра с утра к Юре ехать надо. – Она встала со своего места.

– Жаль, можно было бы потанцевать! – Яна только-только настроилась на ночное веселье.

– В следующий раз. – Аля чмокнула ее в щеку, попрощалась с Эдиком и вышла из ресторана.

– Мне кажется, что она сильно расстроилась. – Яна задумчиво посмотрела ей вслед.

– Да, зря мы ей про эту девчонку сказали.

– Зря ты ей сказал, что Юру могут «задвинуть». – Яна прикурила сигарету.

– Ну, ей-то какая теперь разница?! Они разошлись бог знает когда, – отмахнулся Эдик, но вид у него был озадаченный.

– Значит, разница есть. Может, любит еще?

Аля вышла на воздух и даже не поежилась – она не заметила разницы температур. Она не сразу нашла свою машину и пошла было искать ее сама, пока швейцар не кинулся со всех ног за водителем. Эти хитрые ночные работники имеют отличную память, которая является залогом хорошего заработка. Наконец Аля села в машину.

– Поехали домой, только длинным путем, – сказала она водителю. Тот кивнул, и машина плавно тронулась с места.

«Что это было? – Аля смотрела на город только потому, что надо было вообще куда-то деть взгляд. – Что это было? Почему меня так задела эта фраза – «любовница, с которой занимались сама знаешь чем»?! Ммм, как было неприятно это слышать. Как будто я сама их застукала! Но почему неприятно?! Мы разведены, и достаточно давно. Он имеет полное право…» При мысли о праве Юрия на личную жизнь настроение испортилось вовсе.

– Еще немного по городу поездим, пожалуйста, – обратилась она к водителю.

– Хорошо, – кивнул тот, и машина заскользила по улочкам.

Аля вжалась в мягкие кожаные подушки заднего сиденья, откинула голову так, чтобы лицо оказалось в тени, и заплакала. Она понимала, что водитель слышит ее плач, но не могла остановиться. Слезы лились ручьем, смывали дорогую тушь.

Аля плакала, но это были не слезы прощания с человеком, которого любила и который вдруг изменил или просто ушел. Это были не слезы женского горя, когда чем хуже – тем лучше, тем горше и упоительнее рыдания. Это были не слезы злости и грядущей мести. Эти были слезы женщины, которая не умела плакать. И сейчас вдруг ее мир обрушился: всего один маленький камешек, одна деталь, непроверенная и неточная, – и рухнула стена, обнажив сомнения, неуверенность, старые чувства, опасения и надежды. Аля плакала, и лились слезы беспомощности – что делать с тем, что ожило в ее душе, как поступить с тем, о чем узнала, что думать о будущем и есть ли оно у них. Она не могла ответить ни на один из этих вопросов, а потому плакала.

Машина внезапно притормозила на автозаправочной станции, и водитель, не оборачиваясь, произнес:

– Мне надо кое-что посмотреть. Вы не возражаете, если мы здесь остановимся?

Он не стал дожидаться ответа, вышел из машины, убедился, что Аля заблокировала двери, и пошел в сторону ярко освещенного здания. Войдя, он заказал кофе, сел за высокую стойку и закурил. Водитель был человеком понятливым и чутким.

Аля благодарно всхлипнула – прекращать плакать не хотелось, и она дала себе волю. Ей на миг показалось, что, пока она плачет, судьба за нее сама примет решение. А ей останется только вернуться домой, умыться прохладной водой, посмотреть на себя в зеркало, вздохнуть при виде опухших глаз, а потом лечь в постель и уснуть в полной уверенности, что завтра уже будет все ясно и понятно.

Как ночь не принесла облегчения, так и утро не принесло успокоения. Проснувшись, Аля вдруг обнаружила, что на смену обиде, подозрениям и гневу пришло бешенство. Не узнавая саму себя, она металась по комнатам большой маминой квартиры. Елена Семеновна скрывалась в своей спальне. «В конце концов, надо уметь держать себя в руках, не разводиться, не подумав, и вовремя читать газеты», – думала Алина мать, раскладывая пасьянс, к которому пристрастилась. Ее дочь вернулась с заплаканными глазами, опухшим лицом и размазанной косметикой. Елена Семеновна испугалась, в первое мгновение закрались ужасные подозрения – бандиты, воры, насильники, но потом она вспомнила, что Аля была с водителем и домой вернулась на машине.

– Что с тобой? – поинтересовалась она у дочери.

– Ничего.

– Если ничего, то почему ты в таком состоянии?

– Мама, ты все знаешь про историю Юры? – Аля посмотрела на мать гневным взглядом.

– А что я должна знать? Мне все рассказала Варвара Сергеевна. Почти в подробностях. Она тогда еще интересовалась, где ты сейчас выступаешь, а я ей посоветовала узнать у Вадима. Я ведь не знаю твоего точного расписания. Помню, мы еще обсудили с ней, что лететь из Нью-Йорка с пересадкой не очень удобно, ты устанешь.

– Скажи, а кто ей посоветовал позвонить мне?

– Я не знаю. Думаю, что она сочла своим долгом сообщить, что на твоего бывшего мужа, брата Вадима, тоже близкого нам человека, совершено покушение. К тому же, думаю, она заботилась о сыне. Юре, я полагаю, приятно было тебя видеть и понимать, что, несмотря на развод, в такой момент ты оказалась рядом. Даже невзирая на такой график.

– Да, я оказалась рядом. Да, я уехала буквально со сцены. Да, я устала, поскольку летела первым же рейсом. Да, это все так. Но я и предположить не могла, что на этой яхте Юра был не один. Он был с женщиной. Молодой симпатичной женщиной.

Елена Семеновна внимательно посмотрела на дочь.

– Тебя это очень волнует? Твой бывший муж, – мать сделала ударение на слове «бывший», – имеет право на личную жизнь. Не так ли?

– Так, – Аля вскочила с кресла, – и все же мне надо было об этом знать. Чтобы не оказаться в идиотском положении.

– Ты правильно поступила. Вне зависимости от того, с кем был Юра в момент покушения.

– Мама, давай не будем сейчас о разводе. Более того, я, пожалуй, не хочу обсуждать свой приезд, но я возмущена, что мне никто не сказал о том, что у Юры серьезные отношения… Ты-то хоть могла намекнуть?!

– Если хочешь что-то знать – читай газеты, – Елена Семеновна пожала плечами, – там все пишут. И даже больше, чем происходило на самом деле.

Последнюю фразу она произнесла, пожалев дочь, – пусть думает, что в газетных отчетах немного преувеличено. Матери казалось, что подозрения дочери были необоснованны, Елена Семеновна так и не поняла, кто эта женщина и как она там оказалась. Все газеты писали по-разному, а с фотографий, которыми сопровождались публикации, смотрело обычное женское лицо, ничем не примечательное. Одета эта молодая женщина была более чем скромно, в довершение ко всему у нее была собака поразительной уродливости. Елена Семеновна прессу изучала дотошно – привычка старая, обусловленная жизненными перипетиями. Сначала она пыталась так хоть что-то узнать об уехавшем любимом человеке, потом о дочери, которая превратилась в звезду. В истории с покушением Елена Семеновна пришла к выводу, что скорее всего девушка – не более чем случайность. «Такой красивый мужчина, из такой семьи и занимающий такой пост, вряд ли обратит внимание на подобную женщину. А если и обратит, то это будет так, эпизод…» Елена Семеновна развод дочери переболела. Помимо обычных материнских чувств ее мучила вина – дочь сама ушла от мужа, человека, безусловно, любившего ее. И перед семьей, которая так много для них сделала, ей было очень неловко. В большой семье Спиридоновых все перепуталось, обострилось, и причиной тому была Аля. Хорошо, что мать Юры и Вадима, Варвара Сергеевна, была женщиной умной и проницательной:

– Я была готова к этому. Мы с вами здесь ничего поделать не можем, разве только продолжать дружить как ни в чем не бывало.

Тесной дружбы не получилось, но отношения поддерживались ровные и теплые.

– Аля, успокойся. Ты здесь не для того, чтобы выяснять, кто и как оказался рядом с Юрой. Ты здесь, чтобы помочь ему выздороветь. И потом, он свободный мужчина. Ты не можешь требовать от него верности. Будь последовательна. Ты сама ушла.

– Да, я ушла. Но это было… Это было так… неожиданно. Я тогда была уверена, что наша жизнь стала иной. Разной. Совсем несовпадающей. Ни в чем. Может, мне так показалось.

– Он тебя любил. Тебе вообще очень повезло. В тебя влюблены два очень хороших человека – Вадим и Юра. Жаль, что неизбежный выбор обострил их отношения, но они оба повели себя по-мужски. Они сохранили братские отношения и всегда готовы прийти тебе на помощь. Думаю, что оба тебя по-прежнему любят.

– И что же мне теперь делать? Я не виновата, что когда-то полюбила Юру, я не виновата, что Вадим верен мне. Хотя, по правде говоря, мне было бы легче, чтобы кто-нибудь из них обиделся, разругался, поссорился со мной. Я порой думаю, что такое мужское благородство очень утомительно.

– Аля, я слушаю тебя и удивляюсь…

– Мама, а я ничего такого страшного не говорю. Просто я выросла, и определенная доля цинизма помогает мне в сложных ситуациях. Ты же привыкла видеть во мне безответного ребенка, правильную исполнительную студентку и певицу, о которой никто ничего не может сказать предосудительного. А я устала быть такой. Я испытываю совершенно низменные чувства – ревность, злость, зависть, я раздражаюсь от невозможности быть такой, какой я давно уже стала.

– И какой же ты стала? – Елена Семеновна наконец отложила карты.

– Мама, у меня тяжелая жизнь актрисы. Ты же знаешь, что такое творчество. Отец становился художником на твоих глазах. Кругом одни враги-соперники. И ты обороняешься, пока неопытен. Потом нападаешь. Превентивно, опережая на шаг, на полшага, на полминуты, неважно, но главное – быть первым. Во всем. Это заставляет быть начеку, во всеоружии, это заставляет быть агрессивной.

– Аля, при чем тут Юра и твой приезд?

– Мне показалось… Нет, не подумай, это не расчет. Это мне пришло в голову внезапно, когда я была в больнице и помогала ему ходить. Я подумала, что мы могли бы быть вместе. Он бы бросил работу, ездил бы со мной. Я была бы хорошей женой – когда муж рядом, это намного легче. Это расстояния делают нас невнимательными и забывчивыми.

– Не думаю, хотя географическая составляющая определяет многое. Аля, я думаю, что тебе надо успокоиться. И завтра же поехать к Юре. Он ждет тебя. Самое главное – помочь ему выздороветь. Ты ведь уже приехала сюда и таким образом в какой-то мере сделала свой выбор.

– Мама, думаешь, стоит попробовать?

– Стоит попробовать объясниться, но ни в коем случае не врать и не вешаться на шею.

– А я никогда не вешалась на шею.

– Я знаю. И как бы ты ни изменилась, это делать не будешь. Я приготовила немного фасолевого супа. Помнится, Юра его всегда любил. Возьми его завтра.

– Хорошо, – ответила Аля и добавила: – Надеюсь, больше никто ему супы не возит.

– Мне не везет – пару дней назад меня облили водой, сегодня налетел какой-то мужик, все ноги отдавил, хорошо, Женя был рядом, успел меня прикрыть. – Аля деловито выставляла на стол кастрюльки и пластиковые судочки.

– Думаешь, покушение?! – с притворной озабоченностью вскинулся Юра.

– Господи, да почему? Водой облила какая-то девчонка с огромной псиной. Ну, она-то не виновата, я имею в виду девчонку, ее эта собака тащила, а в руках девица зачем-то таз с водой несла. Ты знаешь, – Аля внезапно повернулась к Юре, – все огромные города похожи друга на друга, но не архитектурой или чем-нибудь еще таким, а людьми. Люди в больших городах сами ничему не удивляются, но умеют удивлять других. Москва, Нью-Йорк, Берлин – да запросто можно встретить человека, который посреди белого дня несет по городу розовый тазик с водой.

– Какой? – Юра обернулся к Але.

– Розовый. Обычный розовый тазик.

– Да, уж. И из него обливают человека. Так, простого, случайного прохожего… Действительно, только остается удивляться!

– Вот и я про это! Слушай, давай я тебя покормлю. Суп варила не я, врать не буду. Это мама специально сделала, а вот овощной плов – это мое.

– Заманчиво. Это я про овощной плов. Хотя и неожиданно. Ты вегетарианкой стала?

– Ну почему?! Просто мне захотелось тебя удивить и накормить чем-то непривычным.

– Тут ты попала в яблочко. Вегетарианский плов для меня – это точно необычно.

– Я хотела как лучше, – Аля погрустнела.

– Я понял, только еще бы хотел понять, что с тобой произошло? Ты сегодня, как вошла в эту палату, ни на минуту не закрыла рот. Нет, пойми меня правильно, я рад слышать твой голосок, но такая болтливость для тебя как вегетарианский плов – для меня. Аномалия. В чем же дело?

Аля ничего не ответила. Она все это время боролась с собой – задать вопрос, кто был с Юрой на яхте, – это было самое сильное желание на протяжении последних двенадцати часов. И был момент, когда она была уже готова произнести первую фразу, но… Но то, что когда-то было заложено Еленой Семеновной, взяло верх над эмоциями. Аля взяла себя в руки.

– Ну, не хочешь говорить, не надо. Я рад тебя видеть. Даже болтливой.

– Это правда?

– Да что б кости мои не срослись! – состроил гримасу Юра.

– Не шути так глупо.

– Хорошо, не буду. И впрямь по-идиотски получилось. Но я правда очень рад тебя видеть.

– И я.

– Очень надеюсь. Я даже не думал, что ты прилетишь так быстро.

– Я тоже не думала. Но вот прилетела и…

– Что – и?

– И, приходя к тебе, вспоминаю нашу жизнь. Я ее все время теперь вспоминаю. И мне кажется, что она была такой замечательной, такой уютной и такой интересной… Интересной для нас обоих.

– О да! Особенно уютной. И муж, и жена вечно на разных континентах.

– Но мы же встречались? – Аля застенчиво улыбнулась.

– Встречались, – кивнул Юра, а потом посмотрел на Алю и воскликнул: – Ты про Кубу вспомнила?

– Ну, не только про Кубу. Хотя сейчас про ту встречу на Кубе. – Краска залила щеки и шею Али.

– Ты взрослая замуж… извини, разведенная женщина и краснеешь, вспоминая, как тебя любил муж?!

– Ты выбрал для этого совсем необычное место!

– Умоляю, там на пляже этим занимаются все. Кто может этим заниматься. Впрочем, это не меняет дела. У нас все было так хорошо…

– Изумительно. – Аля сделалась пунцовой.

– Ты помнишь?

– Еще бы. Меня никто никогда так не целовал.

– И не поцелует…

– Вот об этом я иногда очень жалею. – Аля подошла к Юре и осторожно его обняла. – А может, чудеса все-таки бывают?

Она стояла и, касаясь лбом его колючего подбородка, осторожно поцеловала в шею.

– Алька, что ты делаешь со мной? – Юра вдруг стал говорить шепотом. – Ты же знаешь, что для меня чудеса – это раз плюнуть. А уж такое чудо!

– Я знаю и рассчитываю на это.

– Ты должна подумать.

– И ты.

– Я не буду думать. – Юра мягко отстранился от Али и сел в кресло. – Извини, присяду. Я устал. Я готов согласиться с тобой. Какое бы решение ты ни приняла. И в одном случае мне будет тяжело, но я с этим смирюсь. В другом случае я буду на седьмом небе от счастья, но этого счастья я боюсь.

– Почему?

– Оно уже однажды было. И оказалось таким… Таким…

– Каким?

– Как ртуть. Шарик ртути. Вот он перед тобой, а поймать нельзя, схватить, взять в руку нельзя. Так и наше счастье – казалось, было все – ты, я. Любовь. Возможности. Видишь, я не ханжа, понимаю, что иногда деньги могут оказать хорошую услугу. Мы могли себе позволить семью на расстоянии. А почему бы и нет – если всегда была возможность купить билет на другой конец света. Это было интересно. А в один прекрасный день ты ушла.

– Мне тогда показалось, что ты не слышишь меня.

– Моя поющая жена на минуту забыла, что ее муж тоже работает, делает карьеру. Что у него есть амбиции.

– Но…

– Аля, я все правильно понял, мои амбиции – это что-то похожее на дорогую мебель. Вроде бы красиво, дорого, престижно, но с места не сдвинешь. Тебе стало со мной неинтересно, я не менялся и не рос с такой скоростью, с какой это делала ты, восходящая звезда оперы. Я отстал. А отстав, совершил ошибку – сделал вид, что меня все устраивает.

– А разве было не так?

– Нет, конечно. Не нравилось мне все это. Были наши свидания, я их помню, и ничего лучше в моей жизни не было, но я хотел большего. Мне нужна была жена. Та, которая ворчит по утрам на кухне. С такой женой надо завоевывать мир. А ты мир уже завоевала, я ничем удивить тебя не мог.

– Так все просто? Все дело в том, что ко мне пришла известность?

– Наверное. Но скорее всего, дело в том, что я был не готов стать мужем такой женщины. Ты ведь одна такая, Аля Корсакова.

– А если я попрошу тебя…

– Да? Съесть фасолевый суп? С удовольствием. А насчет плова ничего не могу обещать.

– Я не шучу. Может, мы попробуем? – Аля подошла к Юре и заглянула в глаза. – Мне кажется, что я… Я могу попробовать. И у меня получится.

– Аля, – Юра увидел перед собой ее огромные темные глаза, – ты это сейчас говоришь не из-за того, что…

– Из-за того, что с тобой произошло?

– Ну, приблизительно так…

– Нет. Я говорю так, потому что думала об этом всю дорогу. Не спрашивай, почему так вдруг. Но я говорю правду.

– Я ни о чем не буду спрашивать. – Юра неожиданно крепко обнял Алю и поцеловал в губы. Поцелуй был долгим, таким, что у Али потемнело в глазах, перехватило дыхание, и она почувствовала, что оторваться от Юры не может.

– Юрий Алексеевич, вам пора… – в палату зашла медсестра Олеся. – Извините, можно потом…

Олеся исчезла, а Юра и Аля наконец оторвались друг от друга.

– Вот и чудеса, да? – Аля посмотрела на бывшего мужа, словно пробуя свои чары. Словно хотела убедиться, что все сказанное сегодня он запомнил, что слова, произнесенные сейчас, вполне могут быть клятвой, и никто больше не возникнет между ними. Ни обстоятельства, ни работа, ни люди.

Аля вышла из больницы в том состоянии, которое в старинных романах определялось как «смятение чувств». Лихорадочность, с которой стала устраиваться личная жизнь, вдруг испугала ее. Спешность событий, разговоров, переживаний, сменяющих друг друга, всколыхнули другое, немного подзабытое прошлое – любовь, страсть, развод, разлуку, расстояния и невольное отчуждение. «Все это время он меня не «отпускал», не позволял увеличиваться дистанции, как бы подчеркивая тем самым, что дверь в прошлое всегда открыта, и сейчас я опираюсь на его опыт, на его шаги. Да, он мне дорог, случившееся обнажило ту любовь, которая была во мне, но что же делать с этим сложным прошлым?!» – спрашивала себя Аля. Она вдруг испугалась, поняла, что попала в западню собственных заблуждений. И… ревности.

«И что же получается? Надо вот так просто взять и отпустить?! И даже не попытаться вернуться в ту нашу жизнь? И тогда он, который так меня любил и любит, который не мог и дня прожить, чтобы не услышать мой голос, который был готов сделать для меня абсолютно все, он, этот мужчина, уйдет к другой. К той, которая не знает его так, как знаю я. У которой не было прошлого с ним, такого замечательного, красивого прошлого. Не было такой любви». Аля шла по летним улицам и пыталась бороться с пустотой и растерянностью, вдруг воцарившимися в ее душе. Оказалось, что вся ее энергия куда-то испарилась. Осталось утомление, как после нудной бессмысленной работы. Она шла, пытаясь привести в порядок чувства и мысли. И казалось, движение помогает ей обрести силу.

Миусская площадь была по-летнему нарядна – кучерявые клумбы в петуньях, приглаженные кустарники и четкие дорожки. Оказавшись у ограды сквера, Аля резко остановилась. Она обвела взглядом площадь и здание Дома детского творчества, которое выходило прямо в сквер. Вот это место, где начиналась ее удивительная история. Сюда она приходила петь в детском хоре, здесь ее увидел и услышал старший брат Юры Вадим. Здесь состоялся тот самый разговор, в результате которого она уехала учиться петь. Аля посмотрела на открытые окна: «Наверное, и Вадим так стоял. Под окнами. И услышал мой голос». Але стало хорошо и грустно одновременно – обычно так люди умиляются прошлому. «И что делать? Что делать мне сейчас? Смогу ли я…» Аля вздохнула. Вот, оказывается, самый главный вопрос, на который она должна ответить. Сможет ли она жить с Юрой? Что будет главным в ее жизни – любовь, привязанность, семья, работа, творчество? Семейная жизнь и творчество – как это совместить? «У других получается. И очень неплохо. Мне всегда тяжело было делить свое время и силы между пением и остальной жизнью. Это, наверное, плохо. Но по-другому, боюсь, не получится. А если не получится, значит, я сделаю Юру несчастным». Она присела на скамейку. В этот вечерний час уже не хотелось никуда спешить. Вокруг Али бегали дети, которых мамы и бабушки уже торопили домой, появились первые собачники с истосковавшимися по воле питомцами. Было еще светло, но в некоторых домах уже зажглись огни. У всех были дела, и кто-то кого-то ждал, но Але сейчас спешить было некуда. «Дома – мама. Но мама – это та постоянная величина, о которой помним всегда, даже когда немного забываем. Кроме мамы, меня никто не ждет. А Юра? Нет. Он ждет совсем не меня. Он ждет ту, которую когда-то знал. Он не ждет меня теперешнюю. Он даже ее не знает». Аля наконец поднялась и пошла в сторону Тверской – там ее должен был встретить водитель. На углу она вдруг остановилась – ее взгляд упал на окно. Высокое окно первого этажа было ярко освещено – в комнате зажгли большую настольную лампу, и даже через стекло был виден яркий круг желтого света. На подоконнике стоял цветок, а рядом сидела кошка. Аля не мигая смотрела на кошку в окне. Та ответила ей внимательным взглядом, потом беззвучно открыла маленькую пасть и исчезла. Аля еще немного постояла, посмотрела на опустевшее окно и пошла к своей машине.

На следующее утро Аля приехала в больницу раньше обычного. Она попросила водителя остановиться, чуть не доезжая до входа.

– У нас есть еще минут двадцать, – зачем-то объяснила она свое ожидание водителю, – я посижу пока.

Водитель Женя деликатно вышел покурить. Аля обрадовалась одиночеству – весь вчерашний вечер и сегодняшнее утро они с мамой спорили.

– Аля, ты засиделась. Уезжать тебе надо. Как можно быстрее. Вот и Вадим вчера звонил, напоминал, что тебе надо будет до Бразилии дать один концерт в Метрополитен.

– Мне так не хотелось возвращаться в Нью-Йорк. Я думала, что на гастроли полечу прямо отсюда.

– Нет, дело решенное, в концерте ты обязательно должна принять участие. Во всяком случае, так сказал Вадим.

«Это, видимо, вместо неустойки за срыв выступления. С одной стороны, выгодно, а с другой…» Аля вздохнула. С другой стороны, скорый отъезд подразумевал окончательное объяснение с Юрой. До отъезда Аля должна была произнести те слова, которые станут логическим продолжением начатого ею разговора.

Сидя в машине у ворот больницы, Аля пыталась успокоиться: «Все хорошо. Юра выздоравливает. С мамой, слава богу, не поссорились, Вадим удачно разрешил претензии устроителей того концерта, с которого я сбежала в Москву. Отчего я волнуюсь и почему у меня такое плохое настроение? Неужели мама права и мне пора приниматься за работу?!» Аля посмотрела в окно машины. День тихий, немного пасмурный, но без дождя. Казалось, солнце укрылось светлыми нестрашными тучками. Маленькая площадь была пуста, а по асфальту ветер гонял отцветшие семена липы. Водитель Женя курил неподалеку. Напротив, у киоска, торговавшего цветами, остановилась машина. Из машины вышла женщина небольшого роста, одетая по-спортивному, на голове у нее была бейсболка, на глазах темные очки. Вслед за ней выскочил огромный пес. Глядя на него, Аля улыбнулась – собака была некрасивой и смешной. К тому же совершенно непослушной. Женщина пыталась собаку привязать к дереву, но пес упирался лапами и даже на полшага не желал отойти от машины. Аля видела, как женщина уговаривает собаку, словно непослушного ребенка. Противостояние длилось совсем немного времени, а затем женщина достала из кармана куртки бублик. Аля отчетливо увидела, как у собаки, до этого совершенно сонной, вдруг открылись глаза, во всем теле появилась упругость, и ловким движением она выхватила кусочек бублика из рук женщины. Следующую порцию псина доедала, уже будучи привязанной. Женщина погладила пса, что-то ему сказала и скрылась в воротах больницы. Аля посмотрела на часы и пришла к выводу, что пора.

– Женя, я пошла, – окликнула она водителя и не спеша направилась к больничному входу.

Первый охранник встретил Алю с каменным лицом. И второй тоже не очень удивился. Правда, Аля подметила, что губы дернулись, а скулы как-то странно напряглись. То ли ухмыльнуться боялся, то ли сказать что-то хотел. Бессменная медсестра Олеся покраснела и с очень большой предупредительностью открыла дверь.

– Прошу, – произнесла она, и Аля могла поклясться, что изо рта Олеси показался раздвоенный змеиный язычок. Уж больно ядовито прозвучало приглашение. Аля вошла в палату и увидела Юру. Тот, весело смеясь, пытался из бумажного пакета выудить большой жирный беляш. В комнате стоял характерный запах лука и мяса.

– Привет! Что это ты делаешь? – спросила Аля и тут увидела укротительницу лохматого непослушного пса.

– Я?! – Юра обернулся, и Аля со сжавшимся сердцем узнала ту самую его улыбку. Улыбку беспечности и удовольствия. – Я ем беляш. Из магазина.

– Из палатки, – поправила женщина, – то есть степень риска оранжевая. Знаете, как в МЧС, – оранжевая угроза, красная…

– Судя по запаху, красная степень будет, когда ты проглотишь этот беляш, – сморщилась Аля.

– Что вы?! – Женщина уже сняла бейсболку и очки. – Я в этом месте покупаю уже давно. И всех знаю. Я объяснила, что это в больницу…

– Представляю, как они удивились. «В больницу!..»

– Я вас понимаю, – женщина совсем не обиделась на Алину язвительность, – конечно, в больницу возят все диетическое, домашнее, парное, отварное… Но Юра… простите, Юрий Алексеевич стал плохо есть. И я решила его немного порадовать. Он мне сказал, что любит беляши.

– Люблю, – кивнул Юрий Алексеевич с набитым ртом. Пока женщины соревновались, он решил все-таки съесть беляш. Ведь могут и отнять.

– Но я еще принесла кефир. Свежий. Немного батончиков. Очень вкусные, да вы, наверное, знаете. – Женщина улыбнулась Але.

– Нет, не знаю. Вернее, не помню. Я давно не ем батончики. И вообще сладкое. Мне нельзя.

– А-а-а, – женщина уважительно посмотрела на Алю и вернула уже взятый батончик в кулек, – диета?

– Диета, голос. Сахар и голос – враги. Точно так же, как холод и голос. Острое и голос.

Женщина внимательно посмотрела на Алю, а потом очаровательно улыбнулась.

– Вы – Алевтина Корсакова. Но на афишах вы – Аля. Я вас узнала. Мне очень нравится ваш голос. И вообще как вы поете. Мы с мамой слушали вас в Большом. Такое удовольствие получили.

– Спасибо. Я рада, что вам понравилось, – коротко улыбнулась Аля и вопросительно посмотрела на Юру.

– Аля, а это Катя, та самая, которая тогда на яхте спасла мне жизнь.

– Господи, Юра, больше так никогда не говорите! Мне очень неловко становится, – Катя покачала головой, – тем более что это не так. Спас вас Гектор.

– Кто? – Аля повернулась к Юре.

– Гектор. Собака… моя. Вы разве не читали об этой истории? – Катя опередила Юру.

– Э… нет, не читала. Я не читаю ничего, кроме книг. И не люблю смотреть телевизор. Компьютер для меня – это прежде всего почта. Юрину историю я знаю из первых уст, но про собаку мне пока ничего не сказали, – Аля с улыбкой посмотрела на Юру.

Катя смутилась:

– Ну, совершенно не обязательно все подробности излагать. Главное, Юра… Юрий Алексеевич остался жив. И даже поправляется.

– И даже уже ест беляши.

– Да. – Юрий Алексеевич тем временем закончил обследовать промасленный пакет и пришел к выводу, что там больше ничего нет. – Все? – он посмотрел на Катю. Та смешалась – взгляд раненого до смешного походил на взгляд Гектора, который выклянчивал бублик.

– Вам больше нельзя.

– Конечно, нельзя. Ведь ничего и нет больше. – Юра с комичным разочарованием скомкал пустой пакет.

– Ничего, я еще принесу. Только завтра. Или послезавтра. Как у меня получится, – пообещала Катя, а потом спохватилась: – Извините, я должна идти. У меня магазин без присмотра. Там такое может случиться…

– Катя, бросьте, собака здесь, у дерева привязана, – запротестовал Юра, – а значит, в магазине точно ничего не произойдет.

– А откуда ты знаешь, что привязана? – полюбопытствовала Аля.

– Ну, я видел. Ходил по палате – мне прописали движение. И в окно увидел.

– И все-таки до свидания! – Катя подошла к двери.

Юра что-то хотел сказать, пытаясь задержать Катю, но та уже вышла из палаты.

– Это ведь та самая, о которой писали все газеты? – Аля села в кресло.

– Ты же газеты не читаешь?

– Не читаю, но мне сказали, что писали.

– Не злись. Я пошутил про газеты. Да, та самая, о которой писали столько небылиц.

– Точно? – Аля улыбнулась. – Точно небылицы писали?

– Точно!

– А если подумать? – Тут Аля встала и подошла к Юре. – Если подумать, все ли окажется неправдой?

Она обняла его и прижалась.

– Что ты? – он попытался заглянуть ей в глаза. – Аля, перестань. Мы ведь с тобой начинаем все заново.

– Я не хотела бы заново. Я хотела – как раньше.

– Заново – это еще лучше, – нашелся Юра.

– Так, может быть? Мы не ошибаемся?

– Может, и ошибаемся, но видишь ли, если и ошибаемся, то вдвоем. Ты понимаешь разницу? Никто из нас не скажет другому: «Вот видишь, я же тебя предупреждал!» Если мы ошибемся, мы оба «потонем», а потому вынуждены будем спасать друг друга.

– Как это сложно…

– Ничего подобного. Это очень просто. Это надежно. А если к этому прибавить, что мы знаем друг друга как облупленных…

– Да, знаем… Ты меня так и любил? После развода?

– Не знаю. Наверное. Я не представлял, что может быть как-то иначе. Потом мне казалось, что ты передумаешь и вернешься. Потом я привык к этому состоянию – привык думать, что ты где-то рядом. Не географически, а так… понимаешь?

– Понимаю. А сейчас ты меня любишь?

– Не знаю. Только не пугайся моего ответа. Я говорю как есть. Но я не представляю другой жены, кроме тебя. Как ты считаешь, при таких вводных у нас шансы есть?

– Есть. «Противоестественное политическое образование» – это о нашей возможной семье, о нашем воссоединении.

– Даже догадываюсь, чьи это слова. Елена Семеновна?

– Угадал.

– Она имеет право на свой прогноз. Меня скоро выпишут. Буду дома учиться работать рукой. Вернее, пальцами. Хотя и запястье болит еще, и плечо. Буду гулять, пить витаминные сборы, а потом… Потом надо думать о работе. Аля, ты сможешь отменить хоть одни гастроли? Я не хотел бы в этом состоянии переезжать. Мне надо совсем немного времени. Жаль, что мы сейчас так все планируем, это ведь совсем не романтично, и женщинам это очень не нравится, я же понимаю, но увы. Врачи мне не советуют далеко уезжать, да и перемещаться вообще. Я не настаиваю, я просто спрашиваю. Может, Вадим как-то устроит это?

– Я поговорю с ним. И позвоню тебе.

– Спасибо. Я же понимаю, что это не очень просто для тебя.

– Можно что-нибудь придумать… Мы – странные?

– Нет, мы – нормальные. Мы не хотим растерять накопленное добро. И потом, если бы нам этого не хотелось, мы бы этого и не делали.

– Ты прав.

Аля и Юра сидели на широкой больничной постели. Юра здоровой рукой обнял Алю, а она, свернувшись клубком, уткнулась ему в грудь. За дверью было тихо – медсестра Олеся, несмотря на жесточайший приступ любопытства, беспокоить их не решалась.

– Юр, а тебе обязательно возвращаться на свою работу?

– Пока не знаю. Там видно будет. Я пойму по реакции людей. Но сейчас еще рано что-либо говорить. И следствие пока идет. Оно тоже может повлиять на ход событий.

– Как ты думаешь, кто это мог сделать?

– Аля, и ты туда же! Я не хочу на эту тему говорить. Всему свое время. Сначала надо выздороветь.

– Хорошо. Мне надо ехать.

– Не надо. Мы так хорошо сидим, будто нам шестнадцать лет.

– Нам намного больше. И это совершенно не имеет смысла скрывать. – Голос Али прозвучал грустно. Юра разжал объятья, она встала, поправила волосы. – Мне пора. Ты осторожней тут. Не объешься беляшей.

– Постараюсь. Ты не волнуйся. Завтра приедешь?

– Да, должна.

– Буду ждать.

Она вышла из палаты.

Он хотел было встать посмотреть в окно, увидеть, как она садится в машину, но почему-то раздумал. Он лег поверх больничного одеяла, удобнее устроил больную руку и прикрыл глаза. На человека, который возвращается в счастливое прошлое, Юрий совсем не был похож.

Аля вышла из больничных ворот и поискала глазами машину. Водитель Женя, отогнавший авто на больничную парковку, посигналил. В ответ на звук клаксона раздался лай. Аля обернулась и увидела Катю.

– Вы еще не уехали? – Аля вынуждена была заговорить.

– Нет. С Гектором не так все просто. Его сначала из машины не выгонишь, потом не затащишь. Вот, теперь гуляем. Надеюсь, после прогулки соизволим послушаться.

– Как вы с ним управляетесь?

– С трудом. И уже очень устала от него. Надеюсь, скоро заберут…

– Это не ваша собака?

– Нет, я просто взяла его на время.

– Это ваша профессия? – Аля не могла удержаться от расспросов – ведь это девушка, о которой трезвонили все газеты и к которой она вдруг приревновала. – Вы – собачья няня?

– Почему вы все так думаете? Я не вижу ничего неприличного в этой профессии, но меня удивляет, что никому не приходит в голову, что собаку можно взять просто так. Ну, для того, чтобы помочь человеку.

– А, это конечно. – Аля незаметно рассматривала девушку. Фигура так себе, немного приземистая, не худая, не толстая, а лицо симпатичное. Даже очень, когда говорит. Ну и, конечно, глаза. Как всегда в таких случаях, спасают положение глаза. Они – хорошие.

– Правда, я тоже не просто так взяла. Что уж тут. – Катя хотела было рассказать историю про яхту и собаку, но промолчала.

– Неважно, главное, что пес под присмотром. Тем более вы так хорошо справляетесь, – отмахнулась Аля. В истории покушения на Юру было столько загадочного, столько непонятного, что даже следователи, с которыми разговаривала Аля, разводили руками: «Такое стечение обстоятельств – все произошло в абсолютно пустынном месте. Все улики либо затонули, либо их затоптали, и вообще яхта ушла с места происшествия. Там концов практически не найти».

Но больше всего Алю волновало другое: «Неужели за все время круиза они даже не поцеловались? Это с Юриным темпераментом и желанием всех покорять? Что-то не очень верится. Надо ее разговорить. А она – девушка неглупая, образованная, наблюдательная. Кстати, может, и заметила что-нибудь?» Аля посмотрела по сторонам и предложила:

– Давайте зайдем куда-нибудь? Кофе выпьем. Поговорим.

– Что вы?! Мне собаку надо отвезти, она в машину без меня не сядет.

– А может, попробуем?

– Да? Ну ладно, у меня еще есть кусочек бублика…

– Бублик! Вы лучше бы ему Юрин беляш отдали. Все больше пользы было бы, – буркнула Аля, но потом извинилась: – Меня мама в детстве наказывала за такую еду. Говорила, что очень вредно. А я любила всякие пончики в сахарной пудре.

– Вы не думайте, я за домашнее здоровое питание. Мой сын Ваня тоже старается в рот всякую гадость запихнуть, я на него ругаюсь – в доме всегда есть домашняя еда. Но дети порой неуправляемы. А что касается беляша – он действительно вкусный, качественный. Юра просто уже несколько дней плохо ест. Вот я решила его порадовать.

– Понятно. Я хоть и ворчала – пахло вкусно.

– Ну, Гектор, подождешь меня еще немного?

Катя осторожно, стараясь не спугнуть вредного пса, двинулась к машине. Гектор, на всякий случай оглядываясь на новую знакомую, послушно влез на заднее сиденье.

– А окно вы откроете? – Аля посмотрела на розовый длинный язык, который тут же вывалился из пасти.

– Конечно. Я даже могу машину на сигнализацию не ставить. Эта псина – отличный сторож. Одного вида достаточно.

– Нет, вы все же закройте машину, а до кафе мы доедем на моей.

– Хорошо. А где вы ее оставили?

– А вон там, – Аля махнула рукой в сторону огромной черной машины и водителя Жени, который прохаживался под деревьями.

– А, это ваша… – Катя была удивлена, но потом вслух сама себе и все объяснила: – Конечно, вы же звезда, вам по статусу положено.

– Что вы! Не смущайте меня. Я, как и вы, не люблю излишнее внимание, – отмахнулась Аля, но все равно было заметно, что она польщена.

– Нет, не скажите, вы можете гордиться собой по полному праву. Я читала о вас. Вы с раннего возраста умели ставить себе правильные цели.

– Мне просто очень нравилось и нравится петь. Я себе не могу представить жизни без музыки и пения. А уж если делать, то делать это так, чтобы все завидовали.

– Вам завидуют, я больше чем уверена. Только вряд ли это главное.

– Не главное, но в этом тоже есть смысл.

– Не знаю, я сама никогда не завидую. И не хотела бы, чтобы завидовали мне.

Катя и Аля уже ехали в машине. Широкий кожаный салон, прохлада кондиционера, телевизор – Катя с особенным наслаждением устроилась в этом комфорте.

– Давайте только не очень далеко. За Гектора душа болит. Мне кажется, что он все понимает. Вот сейчас сидит и думает, что его бросили.

– Надо было его с собой в кафе взять. Ему бы там воду налили.

– Ой, так это были вы!

И Катя, и Аля воскликнули эту фразу одновременно. Каждая вспомнила историю с розовым тазиком, из которого по вине Гектора выплеснулась вода.

– Да, я приезжала к Юре и воду для собаки несла. Гектор меня у дерева ждал, вы шли навстречу. И мы вас случайно облили.

– Да, все правильно. На ноги. Выплеснули целый тазик.

– Извините еще раз. А вот Гектора в кафе и ресторан нельзя – он там такое устроит, что мало не покажется. Вы не представляете, он съел занавеску в ресторанчике, куда мы с Юрой ходили в том маленьком городке. Съел почти все, до чего мог дотянуться.

– Вы в ресторане были с Юрой?

– Да, он меня пригласил. В том городке мы стояли почти весь день. Делать было нечего. Вот мы и пошли.

– А вы тогда тоже к Юре приезжали? Когда водой меня облили?

– Ну да. Тогда меня следователь попросил.

– Зачем? Он же сам мог приехать к нему.

– А он и был. Только у меня была другая задача – я должна была вспомнить все детали происшествия, а у меня не получалось. Вот тогда и подумали, что если мы поговорим, то что-то всплывет.

– И что?

– Ничего. Видимо, шок отбил память.

Тем временем они подъехали к кафе. Устроившись на веранде и заказав кофе, Аля и Катя вернулись к разговору:

– А как вы думаете, кто это мог сделать?

– Не знаю. Совсем не знаю. Я даже список составила всех пассажиров и нарисовала план яхты. Я посвятила этому две недели, но так ничего и не припомнила. Мне сказали, что такие вещи всплывают внезапно.

– Хорошо бы. Хоть так. Потому что тогда вообще история кажется мистической.

– Мистики не бывает. Бывают невнимательность и несообразительность, – Катя с важным видом повторила слова Евграфова.

– Наверное. – Аля задумалась. Теперь, когда они с Катей сидели друг против друга, она растерялась. Собственно, о чем они могут разговаривать, впервые встретившись в больнице, не имея никаких общих знакомых, кроме Юры? Но о Юре с этой девушкой говорить было неловко, хотя и ужасно хотелось. «Господи, да что со мной?! Я делаю глупость за глупостью. Зачем мы сюда пришли? И о чем говорить?..» – беспокоилась Аля. Но напрасно, Катя, удивленная, но польщенная вниманием такой известной певицы, разговорилась не на шутку. Она сначала рассказала о том, как ее встретили следователи, потом о Юре и его поведении на яхте:

– Сами понимаете, он человек известный. Решает многие проблемы – мало ли чьи интересы не учел. Тут всякое может быть. Среди пассажиров были люди, которые намекали на взятки, но мне кажется, что это так, сплетни.

– Это точно сплетни. Юра не нуждается в таких вещах. Да и воспитание не то.

– Насчет воспитания – это вы правы. Я сразу заметила. В нем есть… что-то такое, что хочется обязательно привить сыну.

– У вас есть сын? Ах, да, вы говорили уже об этом!

– Да, Ваня. – Катя ничуть не обиделась на забывчивость звезды. – Так вот, очень хочется, чтобы сын вырос таким, как Юра.

Аля посмотрела на Катю, которая с удовольствием уплетала булочку с мороженым. «Счастливая, ей не надо думать о концертном платье», – мелькнуло у нее в голове, а вслух она произнесла:

– Чтобы так получилось, надо столько вложить сил в ребенка.

Катя с уважением посмотрела на собеседницу, словно Аля, эта молодая изящная женщина, родила и вырастила по меньшей мере троих сыновей.

– Да, но вы знаете, когда работаешь и помощи ждать неоткуда, не всегда получается «вложить» столько, сколько хочешь. Иногда просто некогда «вложить».

– Это понятно. Работа отнимает все силы и порой выматывает душу. Но без нее никакой жизни. Вот сами подумайте, как можно без работы? Утром просыпаешься, и у тебя целый день, который ничем не занят. Допустим, у вас есть деньги…

– Хорошо, если бы были.

– Я вас поняла. Но допустим, деньги есть. Чем вы займетесь? Что будете делать каждый день? Только не рассказывайте мне про фитнесс-клуб, занятия живописью, балетом, про походы в музеи и театры. И еще не надо мне намекать на филантропию и благотворительность. Поверьте мне, все это занимает тридцать процентов времени. А то и меньше. А, да! Чтение для души и кроссворды для памяти. Еще пять-десять процентов. Остается шестьдесят. Хорошо, пятьдесят. Еще десять процентов сбросим на прогулки, на шопинг и прочее. Половину дня вы свободны. Хобби? Что-то собираете, что-то строгаете или лепите. Пожалуйста, но уверяю вас, заниматься этим даже двадцать процентов времени в день невозможно. И каждый день невозможно. Куда вы денете эту свободу?! Что вы будете делать?! И что поздно вечером вы будете вспоминать? Глиняный горшок, сделанный в кружке при Доме культуры?!

– Вы забыли семью. Детей. Вы не сможете столько времени уделять благотворительности, филантропии и прочим глиняным горшкам, если у вас будут дети. И дом. В смысле, семья. – Катя спокойно посмотрела на Алю. Та растерялась.

– Да, семья отнимает много времени. Я знаю это по маме. Она могла бы достичь очень многого, но родилась я, и ставку сделали на меня.

– Тоже ход. Согласитесь, что ваша мама очень разумно поступила. – Катя, улыбаясь, указала Але на афишу, которая была прикреплена к деревянной панели: – Корсакова, Большой театр, консерватория. И это висит по всей Москве. И ваша мама будет слушать вас там. Думаю, она не жалеет ни о чем.

– Мы не можем этого знать. Совсем не можем. – Голос Али стал тусклым.

– Извините. Я, наверное, что-то не то сказала. Но мне подумалось, что вы меня поймете.

– Я поняла. Только для меня пока важна работа. Очень важна. Иногда кажется, что это единственное, что радует меня в этой жизни. Ведь есть же люди, для которых все остальные вещи – жизненно необходимые – не важны?

– Есть, – твердо сказала Катя. – Их очень немного. И они как… Как с пятном витилиго. Знаете, бывают у некоторых людей такие пятнышки на коже? Здоровый человек, а пятнышко есть. Так и эти люди.

– Отметина?

– Пусть – отметина, хотя и звучит это некрасиво. Этих людей видишь сразу. У них другие жизненные ориентиры.

– Как это?

Катя засмеялась, она не знала, как точно объяснить этой певице, что она имеет в виду. Тема была деликатная, и Катя сразу поняла, что сейчас разговор только внешне отвлеченный, на самом же деле речь идет о присутствующих. Или присутствующей. Только Кате было странно, что это обсуждают с ней, с человеком, которого видят второй раз в жизни.

– У них своя палата мер и весов. И пробы они ставят совсем другие. Но они настолько исключительны в своем таланте, что имеют полное право на это.

– Я вас поняла.

– Кстати, это касается всей жизни – и творчества, и личных отношений.

– И семьи?

– Думаю, да. Тут ведь главный вопрос в детях. – Катя помолчала, а потом продолжила: – Лично я понимаю, что жизнь без детей – это такая же нормальная, успешная и счастливая жизнь, как и всякая другая, но с детьми. Другими словами, я не считаю отсутствие детей изъяном. Просто люди хотят жить так. Причем слово «хотят» не несет эгоистической окраски. Они так решили по каким-то причинам и имеют право. Только они должны быть солидарны в этом вопросе. Иначе… Иначе семьи не будет. Ни детей, ни семьи…

– Мы с вами заговорились, – Аля с улыбкой внезапно свернула разговор, – а бедный Гектор там, наверное, волнуется.

– Господи! И Гектор! И магазин, мне должны были товар привезти сегодня! Видите ли, у меня работа не такая творческая, как у вас. Удовольствия мало, но все равно…

– У вас магазин?

– Да. У меня зоомагазин. Собачий корм, поводки, миски… Есть немного живности – белки, свинки, хомяки, ежи… – На слове «ежи» Катя поперхнулась, но Аля этого даже не заметила.

– Вы всегда хотели заниматься торговлей?

– Я всегда хотела заниматься наукой. Но не получилось. А потом вдруг появилась мечта. Смешная такая – магазин дорогого женского белья. Знаете, таких красивых легких штучек.

– А почему тогда – зоомагазин?

– Так получилось. Нужны были деньги. Срочно. Работы не было. Я продала машину и открыла свое дело.

– Рискованно.

– Нет. Теперь я понимаю, что – нет. Надо просто уметь ладить с людьми.

– А… Юра…

– Что вы?! Мне Юрий Алексеевич ничем никогда не помог. Ни копейкой! Как вы могли подумать!

– Успокойтесь.

– Нет, нет, я вам все объясню. Мне моя покупательница предложила отдых на своей яхте.

– Вы уже рассказывали…

– Все равно, а то вы подумаете бог знает что! Круиз на самом деле был деловой – инвесторов на Новое море возили. Ну, вы про это уже в курсе?

– Да, да…

– А собаку меня попросила подержать как раз эта самая владелица яхты. Пока она в командировке. С Юрием Алексеевичем мы там и познакомились. И на этот берег мы вышли вместе, и Гектор с нами был. Когда уже возвращались, я окликнула собаку, пес дернул поводок, Юра поскользнулся на траве и… пуля попала в плечо. Мне очень жаль его. Он – хороший. И такой молодой. О нем отзываются очень хорошо.

– Говорят, в газетах почти ничего не писали о происшествии?

– Да, это специально, чтобы следствию не мешать. Потому что в первые дни журналисты как с цепи сорвались – они дежурили у нашего дома, у дома моей мамы. Ужас просто был! А потом в газетах опубликовали ложную информацию, и все поутихло… Ну, вы же читали, наверное?

– Я не читаю газет. И не смотрю телевизор. И в Интернете не имею привычки сидеть. Во-первых, некогда, а во-вторых, нервы берегу.

– Точно. Я тоже так стараюсь. А Юру мне очень жалко. Он такой молодой, умный, энергичный. И такое вдруг… Вы знаете, он вдовец? Впрочем, вы с ним дружите, а потому – знаете.

– Кто? Кто вдовец?

– Юра, Юрий Алексеевич. – Катя печально посмотрела на Алю.

– Он вам так сказал?

– М… да, практически да. Я, конечно, не стала в подробности вникать. Неудобно.

– Понятно. – Аля залпом выпила остывший кофе. А Катя, оглянувшись по сторонам, сказала:

– Я очень рада, что мы с вами познакомились. И не только потому, что вы звезда. Вы, как мне кажется, очень хорошо относитесь к Юре. Это видно сразу. А ему это сейчас очень важно. Важно понимать, что он нужен не только маме, своей семье. Вы понимаете, о чем я? Кстати, у него детей нет? Да? Очень жаль. Дети – это то, что поднимает на ноги лучше любого лекарства.

– Нет, детей у него нет. – Аля задумчиво посмотрела на Катю и спросила: – А скажите, как вы думаете, может, ему жениться?

– Жениться – это очень хорошо. – Катя улыбнулась. – Вы, заметили, мы с вами запросто о таких личных вещах разговариваем?

– Так бывает в исключительных ситуациях. А она такая и есть.

– Да, вы правы. Я как-то привыкла к ситуации, думаю все время о ней.

– Это и неудивительно – вы в центре событий оказались. Так, значит, семья – это главное?

– Для него? Сейчас? Мне кажется, да. Особенно если такая, что, кроме него, больше и нет никого. Только любовь, покой, забота. Так, чтобы весь мир вокруг него вертелся. Он не зазнается, не потеряет берега. Наоборот, он потом такой благодарный будет. И весь мир перевернет, если попросите. Он из таких. Но сейчас он нуждается. Ему сейчас внимание нужно. Понимаете, Аля, я все время пытаюсь представить, что чувствует человек, которого… «недоубили». Опасность? Или запах жизни, который должен быть теперь особенный, терпкий. Или испуг? Настоящий, который лишает воли и желаний? И как помочь этому человеку? Только если стать тенью этого человека. Нет, Аля, это не аллегория, не преувеличение. Это единственный способ помочь.

Катя закончила говорить и смутилась. Она понимала, что именно сейчас сказала больше, чем положено. Именно сейчас она выдала свои мысли, и, скорее всего, Аля это поняла.

– Мне очень приятно было с вами познакомиться и поговорить. Думаю, мы увидимся еще. А если вы с мамой захотите прийти на мой концерт или на спектакль – вас всегда будут ждать билеты. Не волнуйтесь, это не пустое обещание. Вашу фамилию я знаю, и она будет в списке администратора. Спасибо вам большое. – Аля встала и пожала Кате руку.

– Что вы! Не за что. Это мне должно быть приятно и лестно. И за приглашение в театр спасибо. Мама будет в восторге.

Они вышли на улицу, где уже поселился вечер.

– Катя, мы вас довезем до машины. Надеюсь, Гектор еще ее не съел.

Гектор машину не съел. Он высунул морду на улицу и спокойно наблюдал за прохожими. Увидев Катю, он оглушительно гавкнул и тут же полез на переднее сиденье. Вместо того чтобы его отругать, Катя вдруг обняла его огромную голову и, целуя мягкую шерсть, проговорила:

– Мой любимый пес, ты такой славный у меня, такой хороший. Оставайся у нас жить.

Гектор на минуту затих, а потом заурчал с явной подхалимской интонацией.

Самые тяжелые решения мы принимаем сами. Никто нас к ним не подталкивает, никто не шепчет на ухо и не толкает под локоть. Сжав губы и стараясь не расплакаться, мы делаем тот самый трудный шаг, который требует от нас мужества и честности.

Аля огляделась по сторонам и вздохнула:

– Сейчас будет машина. Ну что, присядем на дорожку?

– Присядем. – Елена Семеновна присела на край дивана и посмотрела на дочь. – Ты хорошо обо всем подумала?

– Да.

– Но ты же любишь его. Я же вижу.

– Люблю. Именно поэтому уезжаю. Со мной он никогда не получит того, что заслуживает.

– Ради ваших отношений ты бы могла изменить свою жизнь.

– Чтобы потом сожалеть и обвинять его в этом? Мужчина, в которого можно влюбиться дважды, заслуживает большего!

Глава 4

Торговый центр «Люкс» являл собой подобие арены древнего Колизея. Зрители восседали на трибунах, участники боя расположились в кафетерии на четвертом этаже. Первые в нетерпении потирали руки и при случае хитро переглядывались. Вторые – Валентин Петрович Евграфов и его бывшая жена Майя – пили кофе и улаживали последние вопросы.

– Ты понимаешь, почему я не захотела приехать домой? – спрашивала Майя, звеня кофейной ложечкой в уже пустой чашке.

– Понимаю, – отвечал Евграфов. Конечно, он знал, для чего Майя пришла сюда выяснить пустяковый вопрос да еще потащила его на глазах у всего магазина в кафетерий. Он понимал, что ей хотелось похвастаться новой машиной – крутым внедорожником с кокетливыми фарами-глазками, хотелось показать, как она похудела, превратившись якобы в «девочку», и, конечно, ей хотелось дать понять окружающим, что отношения с бывшим мужем у нее замечательные. Ведь он так ее любит, что простил и измену, и стремительный развод, и новое замужество. Майя сидела за столиком, ощущая спиной вселенское любопытство, которое так и клубилось в кафетерии. «Вон, даже Ленка с первого этажа пришла, якобы за пирожками. Надо же посмотреть, как мы с Петровичем разговариваем». Майя ласково улыбнулась бывшему мужу. Тот скривил лицо в вежливой гримасе. «Ну хоть так. Все равно, конечно, Евграфов интересный. Даже красивый. И кривая улыбка его не портит. И потом, только я знаю, что она неискренняя, остальные об этом не догадываются. Да, Евграфова не стыдно было показать. Такой мужик женщину только украшает. Ну, Валера, конечно, «пожиже» будет. И ростом не удался, и голова маленькая, и ноги все время ставит врастопырку. Короче, до Валентина далеко. Зато влюблен и деньгами закидал», – подумала Майя и осторожно посмотрела, всем ли видно ее новое огромное кольцо с голубым топазом – подарок жениха Валеры на помолвку.

Евграфов был человеком военным, а потому жизненные тяготы сносил, как стойкий солдат на изнурительном марш-броске – отважно, но разумно, чтобы потери были минимальными. И этот бесконечный разговор о сумочках, которые «ни в коем случае не выбрасывай, мы вот ремонт закончим, я обязательно заберу», о банках варенья и старых шторах Евграфов терпел уже сорок минут. Он почти ничего не отвечал, только кивал в знак согласия, даже не вникая в суть. Свою бывшую жену Валентин Петрович видел насквозь вместе с ее уловками. «Дурочка ты, Майя, дурочка. Будет тебя бить твой «Валерочка» через три месяца. Во-первых, потому что ты, Майя, так и будешь мелко шкодить, во-вторых, потому что твой Валера привык поколачивать баб. И очень скоро ваша жизнь тебе опостылеет. И даже твое огромное кольцо тебя не утешит, – думал Евграфов и чувствовал, как головная боль заползает в виски. – Давление поднимается. Майя все-таки меня угробит».

У бывшей жены Евграфова было два слабых места – она не умела выбирать друзей и была невнимательна к близким. Вот и сейчас, вместо того чтобы закончить разговор, благо все, кто мог позавидовать, уже позавидовали, она, повысив голос, принялась рассказывать о том, как они с Валерочкой съездили в отпуск. «Как бы ее прервать и не огрести потом долгих обидчивых разговоров… – подумал Евграфов, у которого уже темнело в глазах. – Надо постараться вклиниться в паузу…» Он вздохнул, обвел глазами кафетерий и увидел, что ему подают знаки. Женщина, которая махала ему ладошкой, вроде была знакома. Евграфов в знак приветствия чуть-чуть привстал, а дама это истолковала по-своему и пошла к нему со словами:

– Я просто заскочила на минуту… Мне нужно найти…

Евграфов же, к всеобщему удивлению, встал, сделал шаг навстречу и крепко обнял даму.

– Извини, что заставил ждать, дорогая. Все, я уже освободился!

Не убирая рук с талии дамы, Валентин Петрович обратился к Майе:

– Я все понял, не волнуйся. Извини, спешу.

Из кафетерия Евграфов вышел в обнимку с дамой.

– Что это было?! – спросила в лифте изумленная спутница.

– Конспирация, и прошу простить меня за нее.

– Да пожалуйста. Даже приятно было. – Дама повернулась к зеркалу и поправила прическу.

– А вы? Вы – Наталья Владимировна? Мама Екатерины? Точно? Я вас сразу узнал, – Евграфов почти соврал.

– Да. – В тоне Натальи Владимировны прозвучало недовольство. – Неужели?

– Ну, в первый момент мне показалось, что вы как-то изменились, похорошели, что ли…

– А, спасибо. – Теперь в голосе прозвучало удовлетворение. Наталья Владимировна даже улыбнулась. Две недели массажа, немножко уколов и диета все-таки сделали свое дело.

– А куда мы едем? – спохватилась она.

– Ко мне на этаж. Я вас угощу фирменным чаем. Только я такой умею заваривать.

– Это в благодарность, что я вас спасла от этой особы?

– Я, как мужчина порядочный, не могу прокомментировать данную ситуацию, – важно произнес Евграфов, но по его улыбке было ясно, что в ее словах есть изрядная доля правды.

– А чай какой?

– С корицей и яблоками. Немного сушеных яблок и корицу заливаем кипятком. Даже сахар не нужен.

– Зачем нам сахар? Нам бы пирожное. – Наталья Владимировна не считала нужным деликатничать.

– Без проблем, только скажите. Вы Катерину ищете?

– Да, я ищу Катерину, потому что ее ищет следователь. А телефон она где-то забыла. Во всяком случае, на звонки она не отвечает. Мне пришлось домой к ним заехать, а там никого. Телефон не нашла. Магазин закрыт.

– Да, я в курсе. Она уехала в больницу.

– Куда? К этому Спиридонову?

– Видимо. Надеюсь, никто из ваших знакомых или родственников в больнице не лежит.

– Не лежит, но лягут, если эта история не прекратится.

– Вы волнуетесь?

– Ну, я-то сначала думала, что моя дочь влюбилась в вас. И, скорее всего, так и было. Но сейчас я думаю, что дело намного серьезней. А потому волнуюсь. – Наталья Владимировна закатила глаза, вытащила из холщевого пакетика дольку сушеного яблока и задумалась.

Она волновалась – дочь в последние дни совсем не занималась работой и сыном, а все больше разговаривала по телефону, закупала сдобные ватрушки и подозрительные беляши. И Катя получила постоянный пропуск на этаж, где лежал чиновник Спиридонов. Наталья Владимировна обнаружила, что вот уже и шумиха вокруг покушения поутихла, перестали мелькать журналисты у дома дочери, уже даже был назначен на место Юрия Спиридонова временно исполняющий обязанности – какой-то пышнотелый господин. Наталья Владимировна его сама по телевизору видела. Следствие шло своим ходом, а ее дочь все больше и больше времени проводила в больнице. И теперь отправлялась туда не в джинсах или спортивном костюме, а в кокетливых блузках, узких брюках и туфлях на каблуках. Наталья Владимировна все никак не могла решить – радоваться ей или огорчаться из-за подобных перемен. А пока она не определилась с реакцией на происходящее, предпочитала волноваться.

– Почему вы волнуетесь? Зачем? – вернул ее к действительности Евграфов. – Вам надо своими делами заниматься, а то не успеете моргнуть глазом, как запрягут вас на кухне, даче или огороде.

– Нет, вы мне это даже не говорите. Мне совершенно некогда – я ведь и преподаю, и в балетный класс хожу, и у нас общество книголюбов…

– Что вы говорите, – протянул Евграфов, делая изумленное лицо и думая: «У меня тоже – торговый центр, налоговая, санэпидемстанция. Дураки-совладельцы вроде Васюкова, интриганка Шадринцева. Забот полный рот, а променял бы я это дело на…»

– Как вы смотрите на кино? – Валентин Петрович повернулся к онемевшей Наталье Владимировне.

– В очках я смотрю на кино. Если можно так выразиться, – не растерялась та.

– А очки с собой?

– Конечно. – Катина мама хотела добавить, что без очков она теперь даже шарик мороженого в вазочке не найдет, но вовремя промолчала. Судя по всему, намечалось свидание.

– Тогда допивайте эту бурду, – Евграфов кивнул на им же заваренные яблоки, – и поехали.

– Сами же хвалили, – пробурчала Наталья Владимировна, вылавливая разбухшие яблоки из чашки.

– А вы хотели, чтобы я ругал то, что я делаю?

– Могли бы промолчать.

– Не мог. Я должен был вас увлечь, заманить в ловушку.

– Думаете, заманили?

– Я не настолько самонадеян, чтобы это утверждать, – Евграфов отступил от привычной военной прямоты.

– Какой вы!

– Какой я?

– Бойкий. А кстати, кто та дама в кафе?

– У этой дамы очень распространенное имя – Прошлое. Пошли уже отсюда, ну я прошу вас! Евграфов распахнул двери кабинета, и они прошествовали к лифту на глазах у изумленной публики.

– Браво! – сказал Валентин Петрович, когда они вошли в лифт.

– В каком смысле?

– В артистическом. Вы шли так, будто минуту назад в этом самом кабинете мы предавалась разврату.

– Господи, да что вы такое говорите! Я, между прочим…

– Преподаватель, – закончил за нее Валентин Петрович. – Знаем мы этих учителок.

– Какая я вам учителка! У меня студенты…

– Простите, Валентин Петрович, у меня два слова, тут арендаторы… – Толстая Шадринцева в неизменной черной вискозе вынырнула из-за угла.

– Все потом. Потом, – педалируя на слове «потом», ответил ей директор.

– Я понимаю, понимаю. – Глаза Шадринцевой забегали по Наталье Владимировне.

– Очень хорошо. Теперь можете идти.

Шадринцева опять исчезла за свой угол, а Евграфов со спутницей вышли на улицу.

– Господи, да сядьте вы наконец в машину, а то гражданка Шадринцева сейчас из окна выпадет. Она только что платочком не машет.

– Боже, да это какой-то марлезонский балет, – пробормотала Наталья Владимировна, залезая в узкой юбке в высокую машину.

«А ножки-то какие! С ума сойти!» – неожиданно про себя подумал Евграфов, закрывая за спутницей дверцу автомобиля.

Катя теперь ездила в больницу почти каждый день. «Почти» – это было для мамы. На самом же деле – каждый день, а иногда и по два раза. Раненого Юрия Алексеевича не выписывали, как он ни старался произвести хорошее впечатление на медицинскую профессуру, которую согнал к нему старший брат Вадим.

– Что вы?! Еще рано. Еще немного в стационаре, потом – санаторий. А потом… Ну, потом мы с вами решим, что надо делать… А пока лежать, спать, сдавать анализы, – говорил один профессор.

– Вы похудели. Почему? Надо глюкозку, усиленное питание. Ну и, конечно, покой. У вас здесь, – тут второй профессор обводил глазами палату, – хорошо! Покой!

– Так, я не разрешаю вам много читать. Глазам и голове нужен отдых. У вас был очень сильный наркоз. Да и само ранение не из легких. И к этому прибавьте стресс, – бубнил третий и в конце своей тирады удивленно добавлял: – А что это вы такой грустный?!

Юра пытался что-то сказать, но его не слушали, а слушали Варвару Сергеевну.

– Мама, хорошо, я еще останусь здесь, но прошу, никого ко мне не пускай.

– Никого?

– Никого!

– Даже Вадима?

– Тем более Вадима!

– Даже Аню?

– Даже Аню, моя младшая сестра много охает.

– Даже эту самую Катерину?

Тут последовала пауза, которую опытная Варвара Сергеевна оценила правильно: «Пусть будет Катя. А то опять отвернется к стене и не будет разговаривать». Так Катя получила пропуск.

После того памятного разговора с Алей прошло всего семь дней, когда раздался звонок и мужской голос произнес:

– Катя, это Вадим, брат Юры. Прошу вас, навестите его на днях. Если вам не очень сложно.

Кате сложно не было. Она в памяти перебирала все, что они обсуждали с этой красивой, известной певицей: «Странная получилась беседа. Неожиданная. И слишком откровенная. А с другой стороны, в такой ситуации иначе и не могло быть. Тем более что я человек теперь не посторонний. Она, эта Корсакова, очень деликатна и осторожна. Как хитро она повернула беседу – говорила только я. Она задавала вопрос как бы между прочим, а я рассуждала, в чем-то убеждала. С другой стороны, они же знакомы, может, поэтому ей сложно сделать какие-то выводы. Родственникам и друзьям всегда труднее. Это с чужими легко. Их, если что, взял да забыл». Катя ждала звонка из больницы, но не думала, что это посещение окажется таким необычным. Когда, минуя все кордоны в лице охранников и все той же Олеси, она вошла в палату, то почувствовала густой запах валерьянки.

– А, выпивали?! А закусить? – пошутила она и достала из пакета огромный горячий беляш. – Вот держите, я его в два контейнера положила, чтобы не остыл. Ведь разогретое – это совсем не то.

Юра, почему-то небритый и заспанный, не приподнялся на постели, не улыбнулся и даже не поздоровался. Увидев беляш, он скривился:

– Думаю, не стоит. Знающие люди говорят, что это опасно.

Катя, не ожидавшая такой реакции, тихо произнесла:

– Вот и отлично, пусть знающие люди и не едят. Зачем вызывали?

– Кто вас вызывал?

– Вы? Или ваш брат? Вы бы разобрались, кому из вас я нужнее! – Внутри Кати бушевал огонь. Мамины гены, которые обеспечивали женскую часть этой семьи несгибаемой гордостью, готовы были заявить о себе во всеуслышание.

– Не знаю, я никого не вызывал. А за брата и вовсе не отвечаю. – Юрий приподнялся на постели и поправил подушку.

– Очень жаль, – Катя аккуратно завернула беляш в салфетку, – ну ничего, Гектору отдам. Скажу, вы передали. Вы не возражаете, я руки помою?

Не дожидаясь ответа, она прошла в ванную. Там, едва сдерживая слезы, Катя включила на полную мощь воду и, растягивая время, стала мыть руки. Ей надо было успокоиться – этот хамоватый чиновник, который только притворялся воспитанным, не должен был увидеть обиду, слезы и гнев. Катя посмотрела на себя в зеркало, которое висело над раковиной. Волосы уложены необычным способом, любимый синий пиджачок и даже золотые сережки – она так сегодня старалась. Особенно ей нравились сережки – спасибо маме, которая их подарила. «Они, конечно, не такие огромные и дорогие, как у Корсаковой, но все равно очень милые». Катя вздохнула и, по-прежнему глядя на себя в зеркало, произнесла:

– Ну, и фиг с тобой, Юрий Алексеевич!

Потом она выключила воду, спокойно вытерла руки бумажными салфетками и вернулась в палату.

– До сви… – хотела было сказать она, но на кровати никого не было. В воздухе витал запах мяса с луком, а из затененного угла слышалось слабое чавканье. – Гектор, это ты спер беляш, зараза? Я тебе сейчас трепку задам, – произнесла Катя, не глядя в угол.

– Не утерпел, хозяйка, извини, – ответил человеческим голосом «Гектор». В углу в большом кресле сидел Юра и с наслаждением ел беляш.

– Чаю дать, Гектор?

– Нет, хозяйка, спасибо. Мне бы лапы помыть, больно жирные.

– Иди в ванную и помой, только не испачкай мне там все.

– Постараюсь, хозяйка.

Юрий важно прошествовал в ванную, а вернувшись, доложил:

– Лапы чистые.

– Отлично, а теперь рассказывай, Гектор, только не ври.

Пауза была небольшой, ровно такой, чтобы Катя успела вдохнуть и выдохнуть от облегчения – ссориться она не любила и, даже когда ее обижали, чувствовала себя виноватой.

– Она уехала, – послышалось с постели.

Катя вовремя удержалась от вопроса. «Она» – неважно, кто это. Важно, что он об этом решил рассказать. Лестно, но горько. Впрочем, что она себе там сочинила? То-то же. Ей и в зоомагазине хорошо, главное, чтобы его не опечатали, но это надо в ножки Евграфову поклониться. И атаку отбил – знакомствами воспользовался, и продавца своего знакомого сосватал, и присматривает сам за ним, пока она тут сестрой милосердия работает. Все это промелькнуло в голове у Кати, и она спросила тоном опытного психоаналитика:

– Вы переживаете по этому поводу?

– Да, переживаю.

– Почему же?

– Вы издеваетесь?

– Извините, я не так сформулировала вопрос. Я хотела сказать, может, не стоит переживать – она приедет, и вы поговорите…

– Не приедет. Теперь она точно не приедет, даже если и планировала это сделать. Впрочем, в последнем я сомневаюсь.

– Почему же она не приедет?

– Я обозвал ее «лживой сукой».

Катя поперхнулась.

– Прямо так и обозвали?

– Да.

– Ну тогда правильно переживаете. Вы вообще много себе позволяете. Вот я сегодня пришла к вам…

– Господи, да забудьте вы это «я сегодня пришла…»! Ну извините меня, я вел себя как хам. Но вы же понимаете…

– Понимаю. Из-за нее, – Катя мягко улыбнулась.

– Да. Я не могу ей простить лжи, а себе этого…

– «Лживой суки»?

– Господи, я понимаю Гектора, который вас все время норовит укусить.

– Это неправда, он полюбил меня! – возмутилась Катя.

– Полюбил… Слово-то какое идиотское. Полюбил – побил – повозил. Некрасивое слово.

– Не нравится – не говорите.

– И больше не буду! Никогда! Хватит. Я ее любил всю свою жизнь.

– Ну да, как только вас отняли от груди матери… – съязвила Катя.

– Что вы ерничаете!

– Пафос ваш смешон. Вы же – мужчина. Вы сами должны отлично знать – обещают одно, на деле выходит другое. И что? Вешаться?! Кстати, что она сказала на прощание?

– Ничего. Она не попрощалась.

– То есть вы узнали обо всем случайно?

– Почти. Я ее ждал, потом решил позвонить. Разговариваю, а сам слышу такой характерный шум аэропорта. Спрашиваю, встречаешь кого? Она мне отвечает, что улетает. Навсегда. Понимаете, всего пару дней назад мы договорились попробовать еще раз…

– Вы хотите сказать, что вы были в ссоре?

– Да, почти. То есть была не ссора. Она ушла от меня. Но я так ее любил, что простил уход. И сделал вид, что не обижен. Что ничего страшного не случилось, что мы остались родными людьми. Вы не представляете – где бы она ни была, я звонил ей. Интересовался делами, подробностями жизни…

– И она это терпела? – Катя вдруг представила, как ее бывший муж Миша съедет и начнет каждый день звонить и влезать в ее дела.

Юра растерялся, видимо, эта мысль ему никогда не приходила в голову.

– Я даже не знаю. Мне кажется – да. Она же не бросала трубку.

– Может, она слишком вежлива? – Катя старалась быть деликатной.

– Нет, она рада была моим звонкам. Это я точно знаю. Она могла часами рассказывать, что происходит у нее, делиться проблемами в мельчайших подробностях. Она даже совета спрашивала.

– Так, может, больше не с кем было поделиться. Особенно, когда на работе проблемы…

– Что вы, мой старший брат – ее лучший советчик, и он вообще всеми ее делами занимается.

– Как у вас все… по-родственному, – хмыкнула Катя.

– И не говорите. Прихожу к выводу, что это очень неудобно.

– Не знаю. Не пробовала. Я все как-то больше одна. Только мама иногда, и то…

– Вы – молодец, Катя. Я вас очень уважаю. – Голос Юры прозвучал неожиданно серьезно и тепло. – Вы такая… нормальная. Если вас не обидит это определение.

– Не обидит. Совсем. Даже наоборот. Мой бывший муж любил говорить, что я – «шиворот-навыворот». Причем во всем.

Юра оставил без внимания Катин пассаж про бывшего мужа. Она же, к своему удивлению, произнесла фразу спокойно и даже с удовольствием. Катя помнила, что разводилась почти автоматически. Как робот, стараясь не думать ни о прошлом, ни о будущем. Она думала о настоящем, и именно оно придало ей силы и решимости. Настоящее еще не было покрыто флером сантиментов, как прошлое, и дымкой мечты, как будущее. Настоящее было ясное, спокойное и решительное. После суда, который состоялся очень скоро, Катя получила свидетельство о разводе и в очередной раз завела разговор о разъезде. «Я подумаю!» – прокричал Миша из своей закрытой комнаты. Его удивила Катя. Он считал, что она никогда не решится на этот шаг.

– Что надо было сделать, чтобы она не уехала? Может, она опять хотела «под венец»? Вы, женщины, такие странные.

– А может, вам дети нужны были?

– Это вряд ли. Это никак не входило в ее планы. Она, по ее словам, не могла позволить себе такое. Это, скорее, мне надо было. Но я все понимал. Я никогда не позволил себе об этом заикнуться. Я вообще почти согласился, что я – «номер два». Человек, который готов подчиниться.

– Может, именно здесь и крылась ошибка. Иногда надо говорить «гав».

Катя с удивлением смотрела на Юру. Этот был совсем другой человек, таким она его еще не знала. От чиновника-сибарита и весельчака, пытающегося из почти смертельного происшествия сделать шутку, ничего не осталось. Перед ней был растерянный молодой мужчина, который потерял любовь.

– Слушайте, позвоните ей еще раз. Попробуйте вернуть. Или хотя бы узнайте причину. Ведь просто так человек не может сначала обещать, а потом вдруг взять и сбежать.

– Она – может. Она совсем другая. Она не такая, как мы с вами. И жизнь у нее не похожа на нашу. Это единственное, что может ее извинить.

– Господи, да что может быть такого необычного, что мешает по-человечески выяснить отношения? – Катя даже подскочила от возмущения.

Юрий снисходительно на нее посмотрел:

– Необычное – это исключительный талант. Мировая известность. И стремление принести себя в жертву. Я бы назвал это осознанным желанием. Невозможностью жить иначе.

– О ком вы говорите? – Катя на минуту перестала ходить по комнате.

– О моей бывшей жене, Але Корсаковой. Да вы же ее видели здесь у меня.

Катя посмотрела в окно. Там по тротуару не спеша шел прохожий. «Наверняка счастливчик. Не впутывается ни в какие истории, язык держит за зубами и не шляется по больничным палатам высокопоставленных чиновников. А самое главное, не берет на воспитание страшных, непослушных собак. И это последнее обстоятельство, видимо, имеет решающее значение», – подумала она, наблюдая за шаркающей походкой незнакомца.

– Значит, вы не вдовец?

– Что?!

– Дальше можно не продолжать. Вы были женаты на Корсаковой, а потом развелись.

– Я же только что вам все рассказал. Она вдруг ушла от меня. Это было несколько лет тому назад. Просто вернулась из Италии и сказала, что хочет пожить одна. Самое интересное, мы и так жили порознь – у нее опера, а у меня – папки с документами и совещания в Москве. Да, встречались часто. Когда меня ранили, она прилетела буквально через несколько часов. И когда пришла, вдруг завела разговоры о том, чтобы попробовать вернуть прошлое.

– Да, она – певица. Она не историк. Иначе бы знала, что прошлое не вернуть. Практически невозможно.

– Вы думаете?

– Уверена. Послушайте, наверное, я виновата в том, что эта ваша Корсакова уехала.

– Как это?

– Я же не знала, что она – ваша жена. Мы с ней разговаривали в кафе в тот день, когда здесь у вас познакомились. Вы только извините, но, когда она спросила, что, по моему мнению, вам сейчас нужнее всего, я сказала, что семья и дети. Что вас надо окружить заботой. – Катя перевела дух и выпалила: – Я ей сказала, что надо все бросить и посвятить жизнь вам. Что вы не потеряете совесть, вы потом, когда выздоровеете, сполна отплатите и добротой, и вниманием. Что вы благодарный и понимающий человек, но ждут вас времена непростые – неизвестно, когда вы еще пойдете работать из-за руки. Можете ругаться на меня, но я же не знала, что это ваша бывшая жена! А я еще спросила, знает ли она, что вы вдовец. Теперь понимаю, почему она сделала такие глаза, – Катя изобразила Алин взгляд.

– Катя, а почему вы решили, что я вдовец?!

– Ну как, спросила, курите ли вы, а вы ответили, что не курите, мол, бросили из-за жены. И лицо у вас было такое…

– Какое?! Я бросил, потому что ей дым мешал. Голосовые связки, носоглотка – ей нельзя дышать дымом. Да и не любила она. – Юра вскочил. – Что вы тут мелодраму развели! А лицо было такое, потому что я не любил разговаривать на эту тему. И неужели вы ни разу не залезли в Интернет почитать обо мне что-нибудь?

– Нет, я… Мне это было неинтересно. И я не люблю пользоваться этими всеми вещами. Как будто подглядываешь.

– Господи, вдовец! Она подумала, что я на жалость напираю в ухаживании за девушками.

– Еще она могла подумать, что вы похоронили ваше прошлое. Ну, раз вдовец… Фигурально, так сказать…

– Катя! Замолчите! У вас дар все усложнять!

– Или наоборот. Разрубать. Так, чтобы больше никому не было больно. Ни вам, ни ей. Впрочем, это получилось невольно. Все, до свидания. Мне надо идти. Сегодняшняя программа была исключительно увлекательная. Позвоните своей бывшей жене и поговорите. Даже последний разговор должен быть нормальным. Она, кстати, подвиг совершила. Она вас освободила от ненужных оков. А себя сохранила.

– Катя, идите. Я сейчас взорвусь.

– Вам нельзя. Держите себя в руках.

Катя степенно покинула палату, степенно кивнула охранникам и вышла на улицу. И стала рыться в сумке. «Господи, а где же телефон?!» – Катя повернулась на каблуках и бегом вернулась в больницу.

– Юра, дайте мне, пожалуйста, телефон! Мама, наверное, с ума сошла!

Выхватив из рук растерянного больного аппарат, Катя быстро набрала номер и прокричала:

– Мам, со мной все в порядке! Я в больнице. Телефон забыла. А ты где? Где? В каком кино? С кем? С Валентином Петровичем? А это кто? А…

– Она не волнуется. Она в кино. С Евграфовым. А меня разыскивал следователь. Спасибо, – Катя протянула телефон. – Теперь, думаю, до свидания окончательно.

– Вы не сердитесь. Я был ошарашен. Мне в голову не приходило, что женщины могут так быстро сходиться. И обсуждать вопросы, которые мужчинам и в голову не придет обсуждать с посторонним человеком.

– В этом наша сила. Мы свободны от предубеждения, что незнакомец – враг.

– Ладно, извините, если я вас обидел. Приезжайте завтра, если будет хоть немного времени. У вас, я так понимаю, и сын, и магазин, и собака.

«А вот он запомнил, что у меня сын. Аля даже не услышала, а он – запомнил. Впрочем, я придаю слишком много значения ерунде».

– Я вас прощаю. Сама тоже хороша. Завтра приеду, беляш привезу.

Катя улыбнулась и наконец покинула палату.

Юрий Спиридонов вздохнул. Отсюда очень хотелось вырваться. «А она счастливая – совершенно свободная. С правилами своими. И с обычной, нормальной жизнью. Удивительно, как только с человеком что-то случается, он убеждает себя, что лучше всего быть нормальным – жить, как все, скромно одеваться, и машина дорогая не нужна – все равно это «железка». Так и я сейчас. Синица в руке – вот что мне нужно. Впрочем, я тоже был такой, когда работал. А сейчас я вообще не понимаю, как и что надо делать. И еще – Аля. Надо ли ей звонить? Или оставить все как есть?» – думал он, осторожно выглядывая в окно. Там, внизу, Катя пыталась выехать с парковки.

Следователь был заботливым:

– Мы вас искали несколько дней, ваш телефон не отвечал. Только до вашей мамы дозвонились. Вам, может, чай принести? Присаживайтесь, здесь удобнее, не дует от кондиционера. Ничего, ничего, эти папки мы сейчас отсюда уберем, чтобы они вам не мешали.

«Отец родной, да и только!» – Катя благодарно улыбнулась, но была начеку.

– Э-э-э-э, вот какой вопрос. Даже не вопрос. Скажем так, предложение. В рамках одной версии.

– Что-то случилось? – Катя устало посмотрела на молодого, прыткого следователя. Это он сам себе казался хитрым и проницательным, на самом деле он весьма предсказуем.

– Нет, что еще может случиться после того, что уже случилось?! Ровным счетом ничего. Я же говорю, мы сейчас отрабатываем одну версию. Не буду вас посвящать в подробности, но от вас сейчас многое зависит.

«Караул, если бы на моем месте была слабонервная старушка, она тут же рухнула бы в обморок и отказалась ему помогать. Разве можно говорить в такой ситуации «от вас многое зависит»?! Человек же испугается, «зажмется» и ответственность на себя брать не захочет, и последствий опасаться будет», – подумала Катя и поинтересовалась:

– Если что-то надо рассказать, так я уже, по-моему, все раз двадцать объяснила. Дальше начнутся фантазии. Сами знаете, так бывает…

– Что вы, что вы! В этом смысле вы нам так помогли, так помогли. Нет, сейчас речь пойдет о другом. Нам нужно провести следственный эксперимент.

– Хорошо, – согласилась Катя.

– На яхте, – добавил следователь.

– Отлично, – опять кивнула Катя.

– С господином Спиридоновым.

– Да, конечно.

– И с собачкой.

– Ну что ж делать.

– А для этого опять надо отправиться в круиз.

– Что?! Вы с ума сошли. Да я ни за какие деньги никуда не поеду! Без меня проводите его! Нет!

Следователь огорченно возвел очи горе.

– Ну поймите, это очень надо. Это гражданский долг!

– Нет! Я имею право отказаться! Я знаю свои права!

Следователь опустил глаза.

– Да, конечно, – грустно сказал он, – но мы так хотели бы помочь Юрию Алексеевичу. Понимаете, – тут появилась та самая доверительная тональность, которую любят показывать в кино, – дело передано на контроль туда, наверх. Там очень недовольны, что до сих пор нет результатов.

– Ну так и времени мало прошло, – осмелилась вставить Катя.

– Это мы с вами понимаем, – следователь таким образом принял Катю в когорту сыщиков. – Они же далеки от процессов. Ну и стали ходить разговоры, что, мол, подстроено все было, что специально Спиридонов сделал это, чтобы отвести подозрения от своей роли в некоторых не очень прозрачных сделках.

– Этого не может быть!

– Я тоже так думаю, – с готовностью согласился следователь, – но поскольку мы, честно говоря, зашли в тупик, нам нужна именно ваша помощь. Нет, нет, не будем мы вас больше мучить, что вы там еще видели. Понятно, что это либо вспомнится, либо нет. Нам сейчас еще важны детали – люди на яхте, их поведение, привычки, кто где обычно сидел, что делал. Но все детали тяжело воспроизвести, тем более время прошло. Вот я и решил, что надо устроить еще один круиз. Точно такой же. До деталей, до мелочей.

– А как же остальные?

– Их будут изображать наши сотрудники. Вы будете подсказывать детали, а самое главное – мы высадим вас на том самом участке суши, где все и произошло.

– О господи!

– Да не бойтесь. Сейчас уже ничего не случится. Мы на яхте даже команду сменим. Кроме капитана и его помощника.

– А эту землю еще не затопили?

– Нет, я узнавал, там все вообще немного застопорилось. В отсутствие Спиридонова. Но сейчас ИО назначили, так что… – следователь вздохнул, – помогите нам. Очень надо. Сами понимаете, человек непростой пострадал, стружку снимают по полной.

– Понимаю, – искренне посочувствовала Катя.

Следователь сочувствие расценил как поощрение и осторожно произнес:

– И собачку тоже надо взять… Она почти главное действующее лицо…

– Нет, только не Гектора. Вы не представляете, как я от него устала. Там, на яхте, он меня извел.

– И спас человека. Хорошего человека, – назидательно добавил следователь.

– Послушайте, – Катя вдруг осознала, во что ее втравливают, – у меня магазин. В нем полно проблем – торговля не ахти, задолженность и прочее. Ко мне даже приставы приходили.

– Ерунда, один звонок, и вас оставят в покое…

– Сын, мама…

– Мама вас поймет, а сын еще гордиться будет.

– Да, конечно…

– Соглашайтесь. Заставить вас мы не можем…

Катя окинула взглядом кабинет и поняла, что выхода у нее нет.

– Ладно. Но есть одна проблема.

– Какая?! – вскинулся следователь.

– Спиридонова могут не отпустить врачи.

– Отпустили. Сегодня утром. Ну, нам пришлось немного приврать… А уж как он обрадовался!

– Кто? Юрий Алексеевич?!

– Ну да! Он как узнал, что на яхте будете вы, так сразу и сказал: «Никаких возражений – мне самому интересно. Может, что-то вспомню!» И еще раз уточнил, будете ли участвовать вы в эксперименте.

– Хорошо, раз уж вы все так решили и это надо для дела… – Катя полезла в сумку, поскольку на лице у нее расплывалась довольная улыбка.

Мама собирала Катю в круиз.

– Дорогая, ты меня слушай внимательно. Хватит одного раза…

– Мам, ты о чем?! Думаешь, второй раз будут стрелять?! Там полная яхта спецназа и полицейских. Они будут изображать участников круиза и охранять нас.

– Да, я это уже слышала, но Валентин Петрович говорит…

– Мама, я не могу больше слышать: Валентин Петрович говорит, Валентин Петрович знает, Валентин Петрович советует. Это у тебя очередная кампания? Год назад ты цитировала мать Терезу. Но с Валентином Петровичем, смотрю, ситуация тяжелее будет. И вообще, как-то вы быстро подружились! А, между прочим, он мне глазки строил!

– Мы и на эту тему говорили. Я ему так и сказала: «Не морочьте голову моей дочери, она слишком для вас молода!»

– Мама! Как ты могла, мне же работать с этим человеком. И он такой… Такой… Ну…

– Хороший.

– Мама?! Мама!

– Что?! Я просто сказала, что он хороший.

– Ты с ним была в кино. Ходила в театр, что меня очень удивило, мне казалось, что в театр тебя не загонишь. Вы иногда…

– Едим мороженое в кафе и по субботам бегаем трусцой в Парке культуры.

– Ты, мама, колени береги. Бегать трусцой – это не в балетном классе осторожно па выделывать. Бегать трусцой вообще вредно. Это врачами доказано.

– Много у меня и не получается. Я до первых скамеечек добегаю, отдыхаю, а потом просто гуляю, жду, когда Валентин Петрович прибежит.

– Понятно. Смотри, мама!

– Дочь, твоя мама все знает.

– Будем считать, что так, – изрекла Катя и, увидев, что мама складывает в чемодан теплый спортивный костюм, закричала: – Только не это! Я его все равно не надену. Пусть он лежит, потом как-нибудь я его буду носить.

– Дочка, через неделю – осень. Будет холодно, особенно на воде.

Катя посмотрела в окно. Там вовсю шелестела еще зеленая листва, но Катя вспомнила, что воздух ранним утром и вечерами имел уже другой запах – древесный, тяжеловатый, с привкусом дыма. «Как все быстро промелькнуло. Яхта, Гектор, Юра, покушение, больница, Аля. Нет, для него время идет медленно. И «все прошло» он сможет сказать, когда уже не будет думать о руке». Кате стало вдруг ужасно грустно. Жизнь, наполненная разнообразными событиями, летела на полной скорости и не давала себя разглядеть, прочувствовать. Кате вдруг показалось, что все это время она только репетирует жизнь. Потом, когда Миша наконец уедет из квартиры. Потом, когда заработает магазин. Потом, когда Ваня приедет из лагеря. Потом, когда Юра поговорит с Алей. Этих «потом» в Катиной жизни было бесчисленное множество, и она послушно ждала, когда они все закончатся. «Ерунда. Эти «потом» и есть жизнь. И по-другому не будет», – подумала она, поцеловала мать и положила теплый спортивный костюм в чемодан.

Провожали ее оба – и мама, и Евграфов. Катя с изумлением и трогательным смущением наблюдала за явно влюбленными немолодыми людьми.

– Наташа, Наталья Владимировна, сколько раз говорил, не открывайте так окно, вас продует, – заботился Евграфов, – и Катю тоже.

– Валентин Петрович, называйте маму Наташей, не стесняйтесь, – подала голос Катя.

– А я и не стесняюсь, – Евграфов даже глазом не моргнул, – так, по имени-отчеству, убедительнее. Послушается сразу.

– Кать, ты замечания старшим не делай. Мы тут сами разберемся, – мама одернула дочь.

– Да пожалуйста. Я же как лучше хотела.

– Ты мне Гектора на неделе не привози, я буду генеральную уборку делать.

– Мам, ты говорила, что три дня назад делала.

– Ну и что, я не все успела.

Теперь в том, что говорила мама, Катя обнаруживала массу противоречий, нестыковок и откровенной лжи.

– Я тебе звонила целый день! Ты не отвечаешь, я волнуюсь. Ну хоть перезвони мне потом!

В ответ она получала три разных объяснения с разницей в пять минут. Катя махнула рукой – у мамы роман, и с этим ничего нельзя было поделать. Разве только порадоваться.

– Гектор как поживает? – Евграфов чуть повернул голову. Собаку он любил, но порядок и чистоту в своем огромном внедорожнике любил еще больше.

– Не волнуйтесь, все нормально. Слюней мы напустили чуть-чуть. – Катя потрепала сидящую рядом собаку. На Гекторе красовались новый ошейник и поводок. – Вот, друг мой, кто же знал, что мы еще раз поплывем с тобой на корабле? – вздохнула Катя, а Наталья Владимировна добавила:

– Не могли в теплую погоду его провести. Надо было осени ждать!

– Мам, ну Юра же плохо себя чувствовал! Операцию делали!

– Не волнуйтесь, все нормально там будет. Погода все-таки еще хорошая. Люди вокруг профессиональные. Я тут кое-с кем разговаривал…

– Служили вместе? – как-то по-свойски осведомилась мама. В ее голосе слышалась гордость.

К причалу они подъехали за десять минут до отплытия. Катя уже знала, что владелицу яхты поставили в известность и что она согласилась заменить команду на военных моряков, только попросила аккуратнее обойтись с дорогими витражными стеклами на дверях кают-компании.

– Мы там не лезгинку танцевать будем, – сухо заметил в ответ следователь.

– Вы ее про собаку спросите, – шепнула Катя ему, но он уже отключил телефон.

– Надоела псина?

Катя растерялась. К собаке так все привыкли, что смирились с ее страшным видом, дурным характером и нежеланием слушаться.

– Да вроде нет…

– Ну а тогда зачем напоминать? Забавный он все-таки, – неискренне сказал следователь.

– Так, вы из машины не выходите, дальше мы сами. Вон следователь стоит, нас ждет. Уезжайте, – скомандовала Катя, – а то я себя ощущаю первоклашкой. Родители в школу привезли.

– Хорошо, – быстро согласился Евграфов, – не будем тут мозолить глаза всем. Удачи тебе, Катя.

– Дочка, целую, веди себя аккуратно.

Катя вышла из машины, подхватила Гектора за поводок и направилась к трапу.

Катя взошла на борт яхты, подпихивая Гектора под округлившийся зад.

– Дорогой, сам виноват, не надо было ввязываться в такое рисковое дело. Терпи, – приговаривала она.

Новая команда, состоявшая из бравых молодых людей с квадратными шеями, с молчаливым удовольствием наблюдала за процессом посадки. Только капитан и его помощник с чисто морской галантностью поприветствовали пассажиров.

– Такая женщина на борту – к удаче!

– Спасибо, но на этом борту женщины уже были. И, как видите…

– Ну… – на лице капитана проскользнула ухмылка, – ну то совсем другое дело. У нас там до сих пор вмятины от каблуков-шпилек.

Катя с Гектором погуляли по палубам и направились в свою каюту.

Каюта была та же. И точно так же Гектор стащил с диванов маленькие подушки и покрывало с большой постели. И Катя на него цыкнула, а наглый пес улегся на всю эту гору текстиля с точно таким же видом, с каким проделывал это несколько месяцев назад. Катя быстро развесила платья в шкаф. То самое роскошное, купленное накануне первой поездки, она опять взяла с собой. «Вот, декорации восстановлены. Осталось собраться всем действующим лицам». Она посмотрела на себя в зеркало и нашла, что ее внешний вид вполне отвечает поставленной задаче – решительная женщина на пороге важных событий.

В дверь постучали, когда яхту сильно качнуло и она, легко толкнув бортом воду, отошла от пристани.

– Да, войдите! – крикнула Катя.

– А у вас каюта лучше, чем у меня, – Юра оглядел помещение.

– Это потому, что я живу с собакой. А вы один. И потом, вы здесь на работе. А я – на отдыхе. По приглашению.

Юра удивленно посмотрел на Катю:

– А, в роль вживаетесь.

– Ну да. Странное ощущение. Вроде бы все так же, но не так.

– Ничего удивительного. Ничего похожего в этом мире нет. И потом, я вот, например, совсем по-другому выгляжу, – Юра пошевелил больной рукой.

– Да, выглядит как-то щеголевато. И вообще вы такой… значительный, загадочный… Как… Как Грушницкий или Печорин…

– Катя! У вас по литературе была двойка?

– Нет, твердая четверка. Но я не помню детали.

– Грушницкий правой рукой опирался на костыль. Левой ежеминутно крутил усы.

– С ума сойти, как вы все помните!

– Да, вот только нужных вещей не помню.

– Ничего страшного. Мы с вами здесь это наверстаем. Вы в той же каюте, что и прежде?

– Да. Ну что, пойдемте на палубу. Наш круиз начался. Я разговаривал со следователем. Мы с вами повторим все, что делали тогда, за редким исключением. С вашей собакой будут гулять его люди. А на берег мы сойдем только два раза. В том городке, где обедали тогда, и на полуострове, который до сих пор не затопили. Хотя читал, что естественные процессы уже сделали свое дело – вода подступила вплотную к лесу.

– Жаль.

– Вы уже говорили это. Тогда. В прошлый раз.

– Ну у нас же здесь реконструкция событий!

– Да, вы правы. Ну пошли.

Катя и Юрий вышли на палубу. «Мама была права. Не лето уже». Катя поежилась. От воды шел холод, хотя солнце еще было высоко.

– Теперь так и будет. Холодные ночи, жаркий день. А на воде будет зябко и неуютно. Я очень хорошо помню такие дни. Отец брал нас иногда на рыбалку и на охоту. Правда, это было редко. Но если случалось, то становилось праздником. И этот воздух, пахнущий землей и листьями, я запомнил. Впрочем, я рыбак никакой. А уж тем более охотник.

– Зачем же ездите?

– Работа. Это часть работы. Иногда так решается очень много важных вопросов. И это не выдумки. Отец тоже ездил не с друзьями, с нужными людьми.

– И что же вы, дети, там делали?

– Нет, когда ездили мы – больше никого не было. Только он, Вадим и я.

– Вы дружны с братом. – Катя вдруг вспомнила, что за все время Вадима она видела всего лишь несколько раз.

– Не знаю. Мы всегда были соперниками. Но не явными. А такими, с кукишем в кармане. Впрочем, надо быть справедливым, это в большей степени относится ко мне. Я и Алю увел у брата из-за этого. Мне тогда, когда он ее опекал и, конечно же, был влюблен в нее, хотелось насолить брату.

– Зря это вы.

– Еще как зря. Она была совсем девочка, только школу окончила, стала студенткой, жила вдалеке от дома. У нее опора была – только он, Вадим, и мать. Но мать очень властная, строгая, не допускающая сантиментов. Вадим же был всегда неразговорчив, немного сумрачный. И тут появляюсь я – весь такой яркий, веселый, бравый! Как из песни – «Король оранжевое солнце».

– Это вы о себе так?

– Нет, это однажды она меня так назвала. Мне было приятно. Да и разве я виноват, что у меня легкий характер.

– Не виноваты. Но уводить у брата девушку нехорошо.

– А он женат был. Между ним и Алей ничего не было. Так, – Юра пошевелил пальцами, словно перебирал что-то сыпучее, – что-то такое…

– Это оно и есть, – перебила его Катя, – именно так оно и называется. Что-то такое. Это «что-то такое» никак не выглядит, никак не пахнет, тени не дает, с места на место переложить нельзя. Но оно есть, и, когда оно вдруг исчезает, чувствуешь, что из твоего дома вынесли все. Даже тебя саму.

– Да, вы… ты… Слушайте, давайте перейдем на «ты»?

– А это не опасно?

– В смысле?

– Для моей репутации и вообще…

– Вообще – опасно. Но выхода у нас, похоже, нет. Вы представляете, в какой ситуации мы оказались?

– В какой?

– А вы поглядите по сторонам.

Катя посмотрела. Слева было трое мужчин. Лежа в шезлонгах, они делали вид, что читают. У одного из них Катя заметила газету «Здоровье гомеопата». Их одежда – шорты, легкие брюки, яркие футболки – ситуацию не исправляла. Вся троица излучала решимость броситься в рукопашный бой при малейших признаках опасности. Гектор, который очень чутко реагировал на превосходство в силе, благоразумно забился под зонтик. Кроме этих троих, на палубе находилось еще несколько атлетических мужчин, но они топтались ближе к корме, изображая круизную праздность.

– А у бассейна тоже эти «статисты»? – Катя повернулась к Юре.

– О да. Девушек из эскорта изображают они же.

– Господи, а зачем они все нужны?

– Ну, чтобы, когда мы сойдем на берег у того самого места, все были на яхте. И ты должна будешь посмотреть и вспомнить…

– Я уже никогда ничего не вспомню! Меня уже замучили вопросами, и я сама просто сбита с толку. Мне кажется, что я все придумала. Понимаете, дистанция между случившимся и воспоминаниями огромна. Я уже запуталась в деталях и в лицах!

– Зачем же ты согласилась на эту поездку?

– Выхода не было. И вас, то есть тебя жалко, и следователя. И если честно, мне понравилось на яхте. Если бы не это покушение, это был бы самый интересный отдых в моей жизни.

– Ну, учитывая покушение, он так и вовсе не будет иметь аналогов.

– Да, верно. – Катя помолчала, наблюдая, как сотрудники службы безопасности пытаются органично вписаться в круизный ландшафт – на корме под раскрытыми зонтиками они потягивали сок и минеральную воду. – И что? Вадим тебе все простил?

– Что именно?

– Эту вашу Алю?

– А, ты об этом. Не знаю. В этом сила моего брата – никогда не понимаешь, что он думает и чувствует. Хочется надеяться. Особенно сейчас.

– Почему особенно сейчас?

– Потому что обидно и брата потерять, и жену.

– А если бы жену не потерял, то тогда брата можно? Так нельзя говорить.

– Нет, просто тогда бы сила чувства хоть в какой-то степени извинила меня. Перед братом. А теперь…

Катя смотрела на поблескивающую паутинку, которая бог весть как зацепилась за поручень палубы. Паутинка была рваная по краям, но сохранившая свой рисунок – почти правильные круги, расчерченные ниточками-радиусами. «Совсем как в жизни – все вроде правильно, стройно, а глянь – края-то порвались и на ветру бесцельно полощутся», – подумала она.

– Ты на Алю не обижайся. Да, странно, конечно, пытаться вернуться в прошлое и, испугавшись его, сбежать. Я, наверное, не смогла бы так. Но она – не я. Она – другая. Не в смысле – мы все разные. Она, эта Аля Корсакова, другая совсем. Эти люди не имеют возможности жить так, как хотят, поскольку есть сила выше желаний. Это сила предназначения. Может, им и хочется иногда пожить нормальной человеческой жизнью, и они «покупаются» на сиюминутную слабость, но потом наступает отрезвление и приходится следовать своим путем. И этот путь тяжелее вдвойне, поскольку сознаешь, что окружающие тебя либо не понимают, либо обижены на тебя. – Катя помолчала и добавила: – Но это я так думаю. Что думала она, улетая из Москвы, мы никогда не узнаем.

– Согласен. Але некогда жить. У нее нет времени на людей, на семью, на заботы. У нее нет времени даже на мысли о семье. Когда только мы познакомились, она училась, потом стала выступать, и не чувствовалось этого страха времени. Это потом время стало врагом.

– Почему?

– Потому что певцы, балерины – их век недолог, и страх, что ты не выйдешь на сцену, сильнее всего.

– А мы ведь говорим почти об одном и том же. – Катя улыбнулась. – В конце концов, она примчалась к тебе, как только узнала о случившемся, и, может, этот испуг вызвал желание вернуться в прошлое.

Катя припомнила, как Миша заболел корью. Это в тридцать с лишним лет. Весь в мелкой сыпи, он напоминал покусанного пчелами обиженного медведя. Катя, невзирая на их уже очень плохие отношения, ухаживала за ним, поила молоком, заставляла глотать таблетки. И, вдыхая знакомый запах его влажных от испарины волос, думала: «Как же все просто могло быть! Вот – он и я. И мы так любили друг друга. И что стоит нам опять заговорить тем же тоном, с теми же интонациями, так же посмотреть друг на друга, чтобы вернуть чувство». Катя так думала и знала, что Миша выздоровеет, но чуда не произойдет.

– Послушай, гадать можно бесконечно. Понятно одно – она поступила честно, хотя внешне это выглядит иначе. Она отпустила тебя, понимая, что никогда не даст тебе того, что ты заслуживаешь. Любви, счастья, покоя.

– Адвокатом стала? – Юра с улыбкой посмотрел на Катю.

– Нет, стараюсь понять. Мы ведь с ней долго разговаривали. – Тут Катя усмехнулась. – Но она хитрая! Разговор повернула так, что я вынуждена была отвечать на вопросы.

– Раньше за ней такого не водилось. Раньше она была молчалива, но бесхитростна.

– Она и сейчас такая, бесхитростная. Только живет другой жизнью.

– Ты думаешь, мне надо ей позвонить?

– Да. Извиниться. И оставить дверь открытой.

Юрий замолчал и долго смотрел на однообразный пейзаж за бортом.

– Нет. Я больше не хочу. Никаких дверей. Я постараюсь не держать на нее зла, но возвращения не хочу. Ни в каком виде.

– Тогда просто извинись. И не откладывай это в долгий ящик.

– Интересно, ей сообщить последние новости? Или не стоит?

– Какие новости? – Катя внимательно посмотрела на Юрия.

– Неужели еще не слышала?

– Господи! Да не томи!

– Я – безработный. Со вчерашнего дня.

– Такого быть не может – ты на больничном!

– Катя! Я не о формальных вещах! Я – о сути! А по сути – я буду уволен, как только представится удобная возможность. Если быть откровеннее, то ситуация еще хуже. Вчера в больницу приезжал босс. Редкий случай в нашей практике. Он вообще никуда никогда не ездит. Типа, небожитель. Вчера приволок мне французские трюфели…

– Неужели грибы?

– Катя, шоколадные конфеты. Бутылку французского вина. Вручил со словами: «Пригласишь распить, когда будешь окончательно здоров». Долго рассказывал байки, но я сразу все понял. Паршивую овцу гонят из стада. Меня просили написать заявление об уходе. Понимаешь, даже не увольняют.

– Чем одно хуже другого?

– Ну как?! Увольнение придает ореол мученика, несправедливо обиженного, преследуемого, наказываемого.

– Человек, который уходит по собственному желанию, выглядит как принципиальный…

– Ерунда. Он выглядит как человек, которого унизили. Заставили. У нас же не верят в честность и благородство.

– И когда ты будешь писать заявление?

– Как только вернемся из этого славного похода. Будь он неладен…

– Что ты злишься – сам обрадовался, когда следователь этот эксперимент назначил.

– Сейчас мне представляется это пустой тратой времени. Лучше бы я работу искал!

– Ну, насколько я понимаю, с такой стремительной карьерой и таким опытом…

– Боюсь, здесь сыграет роль эта история. Побоятся связываться. История темная, следствие ничего толком сказать не может. Отмыться будет сложно. Хорошо, хоть газеты замолчали вовремя. Ладно, посмотрим. В конце концов, на свете множество дел, которыми можно заниматься.

Катя не знала, что сказать. Утешать бесполезно – можно было только поддержать и посочувствовать.

Яхта следовала тем же маршрутом, только остановки были кратковременными – Гектор важно сходил по трапу, долго обнюхивал кустики, а потом долго и стыдливо искал укромное местечко. Ему было кого стесняться – скучающие пассажиры яхты свешивались с палуб и смотрели на пса.

– Послушайте, вы своим людям скажите, чтобы они не глазели на собаку. Пусть, что ли, сами пойдут погуляют. А то я измучилась – вместо двадцати минут полчаса пса жду.

– А что, стесняется? – допытывался главный из «статистов».

– А давайте на вас поэкспериментируем? Вы будете стесняться? – парировала Катя. Впрочем, уже вечером людей на палубе было немного – ровно столько, чтобы присматривать за Катей.

– Ты поднималась на верхнюю палубу, где бассейн? – поинтересовался однажды Юра.

– Боюсь даже представить, что там делается.

– Что?

– Ну как? Почти клуб «Голубая устрица», помнишь «Полицейскую академию»? Это, конечно, учитывая, что «боссов» и «секретарш» изображают наши бравые попутчики.

– А, в этом смысле! – рассмеялся Юра. – Нет, там почти никого не бывает. Может, как-нибудь поплаваем?

– А тебе можно?

– Я постараюсь не утонуть. Но ты же рядом будешь?

– Конечно, буду, только вряд ли спасу, я плохо плаваю.

– Слушай, какая разница, можно вообще не плавать. – Юра оглянулся по сторонам, встретился взглядом сразу с тремя парами суровых мужских глаз и добавил: – Ребята они хорошие, наверное, но уж больно навязчивые. Мы с тобой даже поговорить толком не можем.

Катя выдержала хорошую паузу, вспомнила про свое сумасшедшее платье, висящее в каюте, и наконец ответила:

– Завтра после завтрака сразу туда. А если кто сунется, придется изобразить нечто, что их смутит.

– Я правильно понял? – Юра со значением посмотрел на Катю.

– Не знаю, что ты понял, но они мне тоже надоели, – сурово ответила она и уставилась на слегка пожелтевшие берега реки.

Почему мы все любим осень – так сразу и не скажешь. Наверное, потому, что во всяком завершении есть своя радость и своя грусть. А еще есть то, что позволяет заново пережить недавнее и совсем старинное – есть фатальная неизбежность. Ни зима, ни весна, ни лето не обладают этой магией – их наступление без привкуса сладкой обреченности, эти времена года как нечто решительное и стремительное, не терпящее долгих раздумий. И только осень, наступающая исподволь, сладкая в своем разочаровании и подчас горькая в своих итогах, неожиданно дарит то, что так необходимо человеку, – желаемое одиночество и благотворное бездействие…

– Осенью ничего никогда не случается. Осень – время покоя. Ты не замечал этого? – Катя только что вылезла из бассейна и теперь пыталась согреться, завернувшись в большую махровую простыню.

– Я никогда об этом не думал. – Юра сидел на бортике и, не обращая внимания на прохладный ветер, болтал ногами в воде.

– Точно, точно. Я вот вспоминаю – все события происходили либо зимой, либо летом. Реже весной, и никогда ничего не происходило осенью. Время без людей, событий, чувств.

– Ну, чувства – это такое дело… Иногда и не ждешь, а они тут как тут…

– Это правда, но все же есть готовность, есть предрасположенность… Осенью ее не бывает. Во всяком случае, у меня. – Катя посмотрела на Юру. – Ты не хочешь все-таки одеться? На улице как раз та самая осень.

– Почти. Еще тепло. – Юра ловко поднялся и устроился на соседнем шезлонге.

«А он молодец, видно, что еще плечо и рука болят, но плавает и гимнастику делает. А свежий воздух творит чудеса. Исчезла бледность, пропали круги под глазами. Появился румянец и даже загар. Вот он – тот самый Юрий Спиридонов, которого я увидела впервые здесь же». Катя вдруг обнаружила, что ее отношение к раненому изменилось.

– Пожалуй, я пойду. Надо Гектора выпустить из каюты. К бассейну его же нельзя подпускать. Имеет страсть к воде. – Катя поднялась с независимым видом и, завернувшись в махровое полотенце, как в тогу, удалилась. Она видела удивленный взгляд Юрия, уловила его желание остановить ее, но поспешила. «Так, надо некоторую дистанцию соблюдать, а то получится, что на шею вешаюсь!» – с женской «последовательностью» решила Катя.

Утро следующего дня выдалось таким теплым, что соблазн быть облаченной в шифон одержал верх над женской решимостью «застегнуться на все пуговицы». «В конце концов, последние летние дни, теперь уже до следующей весны такое не наденешь. И потом, зачем я его покупала?! – думала Катя и, стараясь не передумать, вертелась перед зеркалом. – Если я надену «балетки» и наброшу на плечи какой-нибудь шарфик, то Гектор будет совсем неуместен. Но здесь его не оставишь, поэтому буду стараться идти медленно, прогулочным шагом. А то женщина в длинном платье, бегущая с собакой на поводке, – зрелище комичное». Впрочем, она себе понравилась – кто-то тонкий, воздушный и нежный смотрел на нее из зеркала.

– Катерина! Мы вас только ждем! – в дверь постучал один из сотрудников полиции.

– Иду, – ответила Катя и душистым облаком выплыла из каюты. Опережая ее, во всю прыть кривых высоких лап проскакал Гектор.

– Он – с нами?

– Да, – вздохнула Катя, – так велел следователь, хотя я бы сходила в ресторан без собаки. Он жрет все подряд, включая занавески и салфетки.

– Ну, в город мы поедем на машине – сказали, чтобы Юрия Алексеевича пешком не гоняли, здоровье еще не то у него. Так вот, собаку можно посадить в другую машину.

– А что – мы на двух поедем?

– Да, в ресторане вас тоже охранять надо будет.

– Господи, от кого?

– Если бы знали, от кого, – не плыли бы в этой замечательной компании. А сидели бы по домам, чай пили.

– Да, это верно. Только вряд ли мы в ресторане увидим того, кто нам нужен. И вообще, вся эта затея мне кажется сомнительной. Ну, видимо, для отчетности необходимо.

– Это вы зря. Были случаи, когда ерунда, пустяк, замеченный свидетелем, был решающим. Потом, следствие иногда работает по техническим данным – камеры видеонаблюдения, регистраторы и прочее. Иногда идут логическим путем и разматывают клубок чисто теоретически. А иногда – только детали и свидетельство очевидцев.

– Похоже, у нас тот случай.

– Совершенно верно. Потому что мы проверили абсолютно всех, кто был на яхте, – они не могли. Более того, не были заинтересованы. И связи между ними не было. И эти люди убийцами быть не могли – не те истории жизни.

– А если мы и сейчас ничего не узнаем?

– Значит, будет еще одно нераскрытое дело и много неприятностей у начальства.

Они уже сошли на берег, где стояли две машины. Юрий в окружении охраны нетерпеливо поглядывал на яхту.

– Где вы были? Расстояние от каюты до трапа можно преодолеть за пять минут. Гектор уже минут пятнадцать как примчался.

– Но я же не Гектор, – резонно возразила Катя, а потом сурово добавила: – И зря он так спешил – его место во второй машине. Я договорилась.

– Почему, он нам и здесь не помешал бы, – почти возмутился Юра.

– Вы прониклись к этой собаке.

– Еще бы, она меня от смерти спасла!

– Я тоже в этом немного поучаствовала, – заметила Катя.

– И это я помню, но ведь мы сейчас о собаке говорили. Ладно, давайте рассаживаться по нашим лимузинам. Хотя, ей-богу, не понимаю, какой в этом толк.

До ресторана они доехали всего за несколько минут. За это время Катя успела два раза почти поссориться с Юрой. Она, сама того не желая, вдруг сделалась желчной. Вся эта затея с круизом на берегу ей казалась привлекательной. И когда она надевала шифоновое платье – тоже. Но сейчас Катя подумала, что она словно инструмент, который отложат в сторону, как только закончат работу. «Все это никуда не годится. Если он мне нравится или я даже влюбилась в него – это ведь ничего не значит. У него «свой круг». И дело даже не в деньгах. Дело в том, к чему привык человек. В какой среде ему комфортно. В конечном счете мы все выбираем удобство. Вот та же Аля – она ему соответствует. Я даже не могу сказать, кто бы ему больше и подошел. Звезда – это тип его женщины. У него даже поведение такое. Победительное. Ответить ему может только ровня. Хорошо маме – у нее появился Евграфов…» От этих мыслей Кате вдруг захотелось домой. Это лето, начавшееся с приключений, должно когда-то завершиться.

Обед прошел почти в молчании и, как показалось Кате, в недоумении. Что можно было восстановить в этом заведении?! Катя и Юрий сидели за тем же столом, Гектор – на балконе, только занавески предусмотрительно были собраны и подвязаны, а балконная дверь прикрыта – вечера теперь были уже прохладными.

– Ты сейчас похожа на хомяка, у которого отобрали мешок с зерном. Надутая, глазки такие злые, щеки ходуном ходят!

– Ничего я не злая. Правда.

– Злая. И мысли у тебя совсем не об ужине. Говори, не бойся, я следователю не пожалуюсь.

Катя улыбнулась против воли. В описании Юры она выглядела смешно, он был прав в своих наблюдениях, но делиться переживаниями ей не хотелось. Она попыталась что-то придумать, но ее опередили:

– Мне знакомо это состояние. Кажется, что система рухнула. И ты сам в этом виноват. Точно?

– Точно. Мне захотелось домой. Знаешь, как бывает осенью? Впрочем, ты мужчина, тебе не понять, – Катя улыбнулась. – Осенью хочется пересчитать банки с вареньем, проверить теплые варежки в шкафу у сына и вообще опять полюбить долгие домашние вечера и мелкие приятные хлопоты.

Катя помолчала, а потом продолжила:

– Неуютно мне здесь. Нет, – она отмахнулась от удивленного взгляда Юры, – не в ресторане. Мне неуютно вообще. В этой поездке, тем более я понимаю всю бессмысленность затеи. И следователю только надо изобразить какие-то действия. Пока мы тут дурака валяем, у меня простаивает магазин, а он все-таки кормит меня. Сына к школе готовить надо, с мамой посекретничать – у нее тоже в жизни всяких изменений полно. Одним словом, не здесь я душой. И потом, ты…

– Что – я?

– Ты? У тебя свои обстоятельства. Мы – как два попутчика, которые подъезжают к конечной станции следования. Еще вчера они были рады друг другу, были откровенны и даже приняли участие друг в друге. Но вот уже виден вокзал, и оба понимают, что их свела только дорога. А все, что было вчера в начале пути, – не больше чем игра. Я злюсь оттого, что в моей жизни мало что поменялось. У меня столько было дел, а ни одно не сделано. Я понимаю, что говорить это тебе не очень хорошо, ты ни в чем не виноват и слова можешь превратно истолковать.

– Не истолкую. Я почти ничего не знаю о варенье в шкафу, но я отлично понимаю, что такое «планы на жизнь». У меня было такое. С Алей. События, дела, люди – все кипело, но это было не мое. Это было ее. Я потом уже это понял. Но винить ее не стал – это ведь были моя проблема и моя ошибка. Я получал удовольствие от участия в ее жизни, а свое делать не успевал. И когда оставался один, ел себя поедом – мне казалось, что я тряпка, что я ничего не успеваю, не умею… Я сам себя ругал, а заодно и ее. Хотя и очень любил. Иногда мне казалось, что во всех моих проблемах виновата она. Я не понимал, что жертва, которую я приносил, была добровольная. Мне не хотелось в это верить. Мне вообще не хотелось верить, что это – жертва. И еще. Я страшно уставал. Я уставал от погруженности в чужие дела, они занимали все мои мысли, мое время и отнимали все силы. На остальное времени уже не хватало. Ничего удивительного, что после добровольного жертвоприношения сводит скулы от досады и усталости.

– Ты все правильно объяснил. И, главное, не обиделся.

– А тут не на что обижаться. Люди так устроены. Почти все. Не волнуйся. Вернемся в Москву, и будешь считать варенье в своем шкафу, а я начну залечивать раны и искать работу. Все вернется на свои рельсы. До следующего раза.

– Что значит – до следующего раза?

– А то, что без этого мы все не можем. Это участие в чужой жизни и есть так называемая личная жизнь. Парадокс, понимаешь ли.

Юра улыбнулся, а Кате стало неудобно. В конце концов, не так много она и сделала для этого человека, чтобы обижаться. И тон его сейчас был понимающим, успокаивающим, таким тоном говорят неравнодушные люди.

– Катя, у меня предложение. Давай отпросимся у этих стражей и вернемся в город пешком. Возьмем Гектора. Собака совсем скисла, – Юра кивнул на пса, который совершенно не знал, чем себя занять, – даже занавески убрали.

– Думаете, отпустят?

– Постараемся уговорить. Только ты не вмешивайся. Я сам.

– Как скажешь, дорогой, – изобразила супружескую покладистость Катя.

– То-то же.

Обратно они шли осенними улицами, на которых появилась первая жухлая листва. Гектор, пребывающий в восторге от внезапной свободы, рвался с поводка так, что Юра морщился – плечо и рука еще болели.

– Давай я поведу пса, тебе пока еще вредны такие нагрузки, – порывалась Катя, но Юра только улыбался.

– Осталось совсем немного, сейчас мы выйдем за город, и бедный пес обретет волю.

Так и случилось, едва они миновали каменную арку, Юра отстегнул поводок, и Гектор огромным теленком помчался по полю. Его задние ноги смешно пытались опередить передние, он сбивался на какой-то диковинный аллюр, и Катя, глядя на это, расхохоталась. Вслед за ней рассмеялся и Юра. От этого стало легко и просто, точно так же, как было несколько дней назад. Как было до того, как Катя вдруг поняла, что потихоньку влюбляется в этого везучего-невезучего чиновника.

Она смеялась над забавным псом, которому была очень благодарна – именно он внезапно изменил ее жизнь. Она догадывалась об этом раньше, но чтобы понять все перемены, надо было всего лишь сравнить.

– Я бы его ни за что не отдал хозяйке! – Юра словно прочитал ее мысли.

– А я и не отдам. Это будет просто нечестно.

– Это будет предательство.

– Он сделал невероятное…

– Он был героем…

– Я его ужасно люблю.

– Я его не люблю. Но уважаю.

– Мы ведь говорим о собаке?

– Конечно! А почему ты уточнила?

– Странный диалог.

– Ничего странного. Эта собака спасла мне жизнь. Извини, что ставлю именно это как главную заслугу. Она познакомила нас. Она помогла мне разобраться с прошлым.

– Ты об Але?

– Да.

– Я думала, что это я тебе помогла…

– Но познакомил нас Гектор!

– Господи, да это просто центр вселенной, а не пес!

– Будем считать, что так. И потом, хорошо, когда есть некто, кто олицетворяет судьбу.

Катя опять расхохоталась. «Судьба» с сухими репейниками на хвосте, высунув длинный слюнявый язык, пыталась привлечь их внимание. Гектор огромными прыжками уносился в поле, потом возвращался, делал пару кругов вокруг них, пытался передними лапами толкнуть, задеть, но все-таки не решался и опять уносился прочь, на всякий случай оглядываясь – не позовут ли, чтобы поиграть.

– Ты думаешь – судьба? – все еще улыбаясь, спросила Катя.

– Думаю, да. И главное – ее не спугнуть.

Яркое солнце освещало дорогу, по которой они шли. Катя была в своем роскошном платье и совершенно не смущалась неуместных высоких каблуков на этой почти проселочной дороге.

Следственный эксперимент проходил под ироничные замечания Юрия. Действительно, комичность и обреченность затеи стала очевидна, как только попытались воспроизвести мизансцену возвращения на яхту. Катя, Юра и беснующийся Гектор – рядом был лес, в котором еще обитало много живности, ужасно волновавшей собаку, – были уже на берегу. Чуть ниже, у кромки воды, покачивалась шлюпка, которой управлял помощник капитана. Озабоченный важностью собственной роли, помощник капитана кричал Кате:

– Нет, нет, я хорошо помню, вы стояли ближе к тем кустам!

Или:

– Поводок в другой руке! В другой, совершенно точно в другой руке!

Катя послушно переступала с места на место, перекладывала поводок из руки в руку, а Юра называл помощника капитана Станиславским.

– Послушайте, давайте дадим сосредоточиться главному свидетелю, – наконец не выдержал он: – Ее задергали, так она ничего не вспомнит.

– Да, правильно, – Катя огляделась вокруг, – я вообще уже ничего не соображаю. Мы сейчас сделаем так – пойдем в лес, немного там погуляем, а затем вернемся и без подсказок, так, словно мы в первый раз выходим на берег и в первый раз нас здесь все ждут. И больше мне ничего не говорите.

Катя решительно потянула Гектора за поводок, взяла под руку Юру, и они пошли к лесу.

– Правильно, – одобрительно кивнул Юра, – иначе мы тут потеряем кучу времени. И я вот только не понимаю, за каким чертом они так тщательно расписывали роли?

– Какие роли?

– Ну как, оказывается, каждому из этих ребят присвоены номер и имя. Номер свидетеля и его имя. Ну, к примеру, вот тот парень бритый – это номер восемь, имя Марина. То есть он изображает девушку Марину, которая была с пассажиром номер четыре по имени Александр.

– Я как-то не обратила внимания на это.

– Я сначала тоже, но потом разговорился с одним из них.

Они шли по лесу, который почти не изменился, только той самой тревожной жизни в нем уже не слышалось. Видимо, птицы улетели, а животные словно затаились в ожидании худших времен.

– Чувствуешь, нет такого движения… Как тогда.

– Да, немного по-другому. Но пахнет так же, лесом, водой, мхом. – Юра глубоко вздохнул. – Хорошо здесь. Так бы и не уходил.

Катя посмотрела на него внимательно.

– Ты устал?

– Ужасно. Мне так надоела вся эта возня с расследованием. Я уже точно знаю, что никого не найдут, и участвую в этом только по одной причине: чтобы виновника «не назначили». Бывает, знаешь ли, у нас и такое. Пока принимаю в этом участие, есть гарантия, что невинный не пострадает. Не посмеют притянуть за уши. А так… так мне совершенно неинтересно, кто и почему. Я сам-то точно знаю, что не виноват ни перед кем. Ничего не украл, никого не обманул, никому ничего не обещал…

– Ты еще себя плохо чувствуешь, еще не окреп, отсюда и такое состояние. Должно пройти время, чтобы ты все воспринимал так же, как и раньше.

– Это уже невозможно. Когда в тебя стреляют…

– Я понимаю, но мозги иногда вовремя отключаются. И ты начинаешь думать о произошедшем как о чужом случае.

– Ну да, и эти защитные свойства психики…

– Да, я о них.

– И все-таки здесь хорошо, тихо, спокойно, нет никого.

– Только надо возвращаться, они там сейчас панику поднимут.

– Верно, только совсем не хочется… Слушай, давай как-нибудь в лес съездим. Ну, например, за грибами?

– Давай, скоро самый сезон. Можно будет на нашу дачу – у нас там места неплохие, опять же Бородино близко. Можно и туда будет заглянуть.

– Господи! Как же давно я не был в обычном лесу!

– А сейчас?!

– Сейчас, – Юра отмахнулся, – сейчас это работа. И кстати, если бы не ты, я не знаю, что и делал бы.

– В каком смысле?

– В прямом. Ты, как якорь, удерживаешь на нужном месте и не даешь течению отнести туда, откуда очень сложно выплыть.

– Приятно слышать, хотя моя мама говорит, что это меня надо на поводке водить.

– Мамы бывают очень необъективны.

– Им так не кажется. Давай возвращаться. Позвони на яхту, чтобы они были готовы.

– Они готовы, – доложил он через минуту.

– Ну, теперь сосредоточились. Поводок Гектора я отдаю тебе на берегу, на холме. Потом окликаю его? Помнишь?

– Да, помню. Давай тогда быстрей.

Они повернули назад и быстрым шагом направились к берегу.

У кромки леса Катя отдала поводок Юре. Они дошли до холма, остановились. Посмотрели на помощника капитана, который взмахнул рукой и прокричал:

– Где вы?! Вас одних ждут!

– Возьмите Гектора, – произнесла Катя и протянула поводок Юре, тот взял его, и они стали медленно спускаться по осыпающемуся песку. Катя была сосредоточена – она сделала несколько шагов, улыбнулась помощнику капитана, который стоял с напряженным лицом, потом подняла глаза на яхту, которая покачивалась на сизой воде. Там она увидела людей, все рассредоточились на палубах, в точности повторяя ту картинку, которую она сама сто раз описывала следователю. Катя на несколько секунд задержала взгляд на нижней палубе – она была почти пуста, потом сразу перевела глаза на верхнюю. Замерев на месте, она вдруг громко окликнула собаку:

– Гектор! Гектор!

Пес метнулся к ней, вслед за ним по песку поехал Юра, но в этот момент раздался звук выстрела, и у Кати вдруг в голове затуманилось, перед глазами появилась пелена, в груди возникла слабость. Последнее, что она видела, это розовый язык Гектора прямо у своих глаз.

…Лицо было красивое, но грубое. И выражение этого лица с правильными, почти идеальными чертами, было жестокое, немного презрительное. Сама фигура была не видна, но солнце, освещавшее верхнюю палубу, сыграло дурную шутку с той, что там спряталась. Приглядевшись, можно было увидеть и женское лицо, и силуэт, и руку, которая сделала резкое движение. Катя вспомнила, как ей бросилась в глаза мелькнувшая одинокая тень, замершая на мгновение, затем сделавшая осторожное движение и именно этой осторожностью, этой затаенностью обратившая на себя внимание. Катя вдруг почувствовала точно такую же тревогу, какую ощутила в сумрачном лесу, наполненном таинственным движением, тревогу, предвещавшую опасность. И захотелось развеять этот страх, эту тревогу, отогнать опасность возгласом. Захотелось отвергнуть почудившуюся угрозу обыденностью поступка, и тогда Катя громко окликнула Гектора. Выстрел прозвучал почти одновременно с ее голосом.

Катя лежала с закрытыми глазами и открывать их не хотела. Обморок был хорош тем, что ее больше никто не трогал и не задавал вопросов. Воспоминание о случившемся несколько месяцев назад вспыхнуло словно сюжет кинохроники. Открыть глаза пришлось – чей-то мужской голос почти кричал из-за стены:

– Я вас в порошок сотру! Вы последние дни работаете следователем. Вы не только уйдете по несоответствию, вы попадете под суд за применение таких методов!

Этот голос Кате был знаком – он принадлежал Юре. Второй мужской голос бубнил тихо и виновато, Катя слышала только отдельные слова:

– Поймите… Ради следствия… Наш психолог…

На этом месте Юра взорвался:

– Плевать я хотел на вашего психолога! Как вы могли, вашу мать…

Катя, не открывая глаз, улыбнулась. «Следователь – скотина! Но ведь рассчитал все правильно! Я вспомнила! Вспомнила, как будто видела все только вчера. В подробностях. И как я могла это забыть?! Ну да – шок. Такое бывает. Картинка в памяти смазана. Но я же все видела! Убийца на это не рассчитывал. Яхта стояла очень близко от берега, но внимание всех было отвлечено. Все смотрели на нас! Так все просто – выстрел, оружие в воду и через минуту убийца рядом со всеми. Команда занята своими делами, – Катя улыбнулась про себя. – Нет, это же надо придумать – выстрелить холостым, чтобы в точности воспроизвести обстановку! И никого не предупредить!»

А она взяла и упала в обморок. Но все успела вспомнить, вплоть до цвета одежды. На убийце была синяя футболка с белыми буквами. Или одной буквой. Одним словом, буква была… Белая… И еще она помнила, как Юра подбежал к ней, обнял ее, пытаясь поднять, как он кричал на всех, требовал врача. Как он сам нес ее к лодке. Вот в лодке она уже ничего не помнила.

И когда она открыла глаза, рядом с ней был он, Юра. Он гладил ее по руке, поправлял простыню, которой она была укрыта, и недовольно шипел на суетящихся вокруг медиков:

– Господи, да вы можете сделать так, чтобы она пришла в себя?!

– Она уже пришла в себя, только мы ей дали успокоительное. Она в полудреме.

– Тогда уходите, я с ней побуду. Всю ночь.

Он и сел с ней. Катя просыпалась несколько раз и видела в кресле его спящую фигуру. «Защитничек! Соня!» – ласково думала она, проваливаясь в дремоту.

Только утром раздались эти крики – Юра ругал следователя, который срочно прибыл из Москвы.

«Зря он кричит. Ведь я же все вспомнила. Теперь все ясно. И дело будет закрыто. Или будут искать заказчика. Понятно, что убийца – это только исполнитель. И теперь нам точно уже незачем будет встречаться». Катя вздохнула, закашлялась и пошевелилась на узкой кровати. На звук открылась дверь, и появился Юра. Он был красен, как рак.

– Ты в порядке?

– Да, – улыбнулась Катя, – только есть хочется. И пить.

– Будет тебе и есть, и пить. Только умоляю, не падай больше в обморок. Это так страшно, ты и представить не можешь! Обещаешь? – Юра подсел к кровати.

– Ну, не знаю… – протянула Катя, – если только в голодный обморок.

– Господи, обжора! Что тебе принести? Есть будешь пока здесь. У дверей охрана. Ты теперь вдвойне ценный свидетель. Свидетель, к которому вернулась память.

– Господи, да это не кончится никогда!

– Кончится. Сразу после завтрака. К тебе придет этот, с позволения сказать, «руководитель драмкружка», который и устроил спектакль, поговорит с тобой, и на этом вся история закончится. Во всяком случае, для нас. Уж я позабочусь об этом! Так что же тебе принести поесть?

Катя задумалась.

– Хочу беляш. Такой, какой тебе покупала. Но здесь его не достать.

– Хм, какая ерунда – сейчас пошлю за таким беляшом.

– Кого ты пошлешь?

– Следователя. На вертолете. И пусть попробует не привезти его.

Юра решительным шагом вышел из каюты. Катя посмотрела ему вслед и подумала: «Вот тебе и осень, когда якобы ничего не случается!»

Глава 5

И опять ее провожали Евграфов и мама. Только уезжала, а вернее, улетала она не одна. Поодаль, пока Катя слушала про все особенности климата в районе Паттайи, терпеливо стоял Юрий Спиридонов. Он уже успел обменяться любезностями с Евграфовым и получить от Катиной мамы кучу наставлений. Выслушал он все стоически, активно кивал в знак согласия и только потом отошел, стараясь не мешать Кате.

– Нет, я, конечно, все понимаю, но такое приглашение… Согласись, неожиданно, Валентин, – мама вдруг перестала рассуждать о влажности воздуха на берегу Сиамского залива.

– Мне кажется, все закономерно, – Евграфов произнес это весомо, словно подводя итог долгих серьезных раздумий.

– Ну как они знакомы… – возмутилась мама.

– Они знакомы уже почти полгода. И твоя дочь наконец бегает на свидания. Перестань волноваться. И вообще, пора прощаться, сейчас уже посадку объявят, а им еще регистрироваться и паспортный контроль проходить.

– Не торопи меня, – в голосе мамы послышался металл, что совершенно не испугало Евграфова.

– Буду торопить, ты им испортишь отъезд. – Евграфов кивнул Кате: – Иди, счастливо долететь. Отдыхай, купайся. У тебя был тяжелый год. За магазином я присмотрю.

– Ладно, дочь, пока. – Мама поцеловала Катю и почти незаметно перекрестила. – Лететь-то целых восемь часов, – пояснила она улыбнувшемуся Евграфову.

– Не волнуйтесь, мы будем вам писать. – Катя поцеловала мать и обняла Евграфова. – Спасибо, вы меня спасаете. Держитесь тут.

Катя заговорщицки улыбнулась и пошла к Юре.

Чудеса случаются так же часто, как и всякие неприятности. Только замечать мы все больше склонны последнее. Мы помним обиды, поражения, неловкие ситуации и совершенно забываем тысячу приятных мелочей, которые делают нашу жизнь похожей на мозаику, ту самую, которая складывается в детском игрушечном калейдоскопе. Катя уже многому научилась у Евграфова, который сделал маме предложение и теперь терпеливо ждал ответа.

– Мам, не томи человека, все равно ведь согласишься, – укоризненно говорила дочь.

– Соглашусь, но дай насладиться триумфом.

– Господи, да поженитесь и наслаждайся! Кто мешает.

– Нет, я не буду торопиться.

Катя махнула рукой и теперь всячески подбадривала Евграфова.

– У вас должно быть ангельское терпение.

– У меня терпение военнослужащего человека. Это еще круче, – отвечал Валентин Петрович.

Катя видела, что мать влюблена в этого прямодушного и надежного мужчину, так внезапно появившегося около нее. Но с собственным характером поделать ничего не может. «Может, это боязнь перемен, опасение совершить ошибку или просто искреннее нежелание менять образ жизни? Или это женский театр, в котором все роли расписаны заранее? Женщины любят трагедии, в комедиях они чувствуют себя не очень уверенно. Может, мама боится показаться смешной? В ее возрасте и – любовь, роман, замужество? Конечно, вслух она будет рассуждать о том, что сейчас все стало проще, но в глубине души будет жить страх показаться смешной и нелепой в своих чувствах», – размышляла дочь, пытаясь провести параллель с собой. Параллель не проводилась, поскольку Катя с удовольствием поддалась любовной волне. «Можно я буду за тобой ухаживать?» – старомодно спросил Юра. Она ответила не раздумывая: «Можно. Не все же мне за тобой…» Катя отшутилась, но оба они поняли все правильно. Малоуловимые грани между дружбой и влюбленностью, между шутливым флиртом и серьезными отношениями, между отношениями ради отношений и отношениями ради будущего – эти грани они преодолели. Они вдруг обнаружили, что пройденный ими путь похож на большой и сложный роман, и теперь только от них зависит, какой конец у него будет.

– Что Аля? – как-то спросила Катя.

– Мы поговорили.

– Она на тебя не обижается больше?

– Она слушала меня с облегчением. По ее мнению, это самый достойный эпилог из всех возможных в нашей истории. И знаешь, – Юра посмотрел на Катю, – ты была права. Ей такая жизнь не нужна была. Ей нужна только ее жизнь. На меньшее она не согласна.

– Мужчине трудно смириться с этим. Она поступила мужественно. Обидевшись на нее, ты избавлялся от необходимости приносить себя в жертву.

– Да, я тоже это понял. Но есть еще одна вещь.

– Какая же?

– Она подумала, что у нас с тобой роман.

– Вот как? Она ошибалась. Никакого романа не было.

– Не было. Но ведь он может быть? Не так ли?

Катя посмотрела на Юру.

– Я всегда думала, что это или есть, или нет. А «может быть» – неустойчивая конструкция. Она не внушает доверия.

– Господи, да какие мы с тобой умные – шагу не можем ступить без оглядки и объяснений. Катя, по-моему, сопротивляться бессмысленно. Нас столкнули обстоятельства, им помог Гектор. Немного постарался следователь. Остальное – наша собственная заслуга. В общем, стоит ли пренебрегать таким шансом?

– Шанс?

– Опять не то слово?

– Ну, как бы…

– Хорошо, я выражусь иначе – я не хочу жалеть потом, что расстался с тобой.

– Ты объясняешься в любви? – Катя вдруг услышала в собственном тоне знакомые мамины интонации.

– Да, можно сказать и так. Но вообще-то я хотел это сделать в совершенно другом месте. Месте, которое я полюбил, хотя оно не похоже ни на один знакомый мне мир. Хочешь, я тебе его покажу?

– Хочешь, – кивнула Катя и приготовилась услышать приглашение в музей, театр или на загородную прогулку.

– Тогда собери чемодан с летними вещами. Завтра мы улетаем.

– Куда?

– Завтра и узнаешь. У тебя есть загранпаспорт?

– Да. – Катя вдруг вспомнила, с какой надеждой она в свое время собирала для него документы. Уже в очередях грезила о романтических прогулках с мужем по улочкам Европы, на берегу теплого моря и предвкушала Ванин восторг от предстоящего полета на самолете. Грезы остались грезами – денег не было, муж залег на диване, и о путешествиях быстро забылось. – У меня есть паспорт, но я никогда никуда не летала.

– Вот и отлично! Шок обеспечен. Ты ни о чем не волнуйся – считай, это мой подарок тебе на Новый год.

– Юр, у меня нет таких денег, чтобы участвовать полноправно в такой поездке.

– Я все оплачу. Я тебя приглашаю.

– Мне не очень удобно. – Катя отчаянно хотела ехать, лететь, бежать все равно куда, только бы с ним.

– Закрыли эту тему. И больше ее не поднимаем. Завтра я заеду за тобой.

– Нет, давай на месте встретимся. – Катя уже предчувствовала разговор с мамой.

– Хорошо, – Юра был понятлив, – свое приглашение я повторю и твоей маме. Сегодня вечером, когда поеду тебя провожать домой.

– Это будет не лишнее, – вздохнула Катя.

– Наталья Владимировна, мы с вашей дочерью завтра улетаем в отпуск. – Юра весело смотрел на Катину маму, которая на кухне резала лук.

– Куда?! – вопрос прозвучал приглушенно, а в глазах стояли «луковые» слезы.

– В отпуск. Я хотел сделать сюрприз, но, видимо, не получится. Вы же захотите знать, куда отправилась ваша дочь с мужчиной.

– Захочу, – просипела мама, бросая свое совсем неромантическое занятие.

– Мы летим в Таиланд. На десять дней. Вот здесь я написал вам все координаты – номер рейса, адрес и телефон отеля, – Юра передал маме маленький листочек.

Та внимательно изучила записку и произнесла:

– Ну что ж. Наверное, можно и на море съездить. За грибами вы уже сходили.

– Мама! – появившаяся в кухне Катя возмущенно одернула Наталью Владимировну.

– Катя, ну действительно! За грибами мы же ездили! – как ни в чем не бывало рассмеялся Юра. А Катя подумала, что запасов прочности и терпения у этого мужчины гораздо больше, чем у мамы – ехидства.

Конечно, Наталья Владимировна могла бы и промолчать.

– Как и обещала – мы сегодня едем на дачу. День ясный, солнечный и очень теплый. Вчера был дождь, а потому грибов будет много. – Катя звонила Юре, с которым рассталась накануне очень поздно – весь день она пробыла у следователя. Дело о покушении на Юрия Спиридонова, похоже, было раскрыто – убийцу задержали. Ею оказалась одна из девушек-секретарш, которые были на яхте. «Мы предполагали нечто подобное, за ними всеми была установлена слежка, да и в биографиях покопались – там столько всего нашли, но только одна выбивалась из общего ряда», – следователь сиял от радости, словно нашел золотой червонец.

– Чем же она так отличалась? – поинтересовалась Катя.

– Образование отличное. Прекрасная спортивная подготовка. Никогда нигде не светилась – ни в сомнительных мероприятиях, ни в светской хронике – что удивительнее всего. Эти девушки светскую жизнь считают неплохой ступенькой в удачное замужество. А эта – нет. Никогда, нигде. Ни в пьянках, ни оргиях тем более не участвовала, никогда ее не задерживали. Удивительная биография для девушки, которая оказывает эскорт-услуги.

– Может, она просто осторожна. Может, у нее ребенок и она так зарабатывает деньги.

– Ребенка нет. Но муж был. Она от него ушла. А он… Здесь начинается самое интересное. Муж «организовал» ей долги. Такой вид «подставы».

– Знаю, знаю. Со мной такое хотели однажды провернуть, так вот Евграфов… – Катя поправилась, – Валентин Петрович предостерег.

– Видите, а она при всем своем уме и образовании попалась.

– Ну, иметь долги – не значит стать убийцей.

– Верно. Но решительность и жесткость в поступках ей были свойственны всегда. Так, во всяком случае, говорят о ней многие.

– Ну хорошо, она – исполнитель. Взялась из-за больших денег.

– Заметьте, из-за огромных. Она хотела решить все проблемы разом и уехать из страны. Навсегда. А для этого, сами понимаете, нужны средства. Тем более жить она привыкла хорошо. В своем агентстве она стоила дороже всех. Очень хорошо зарабатывала.

– А кто же заказчик?

– Его мы уже знаем, но разыскивать будет Интерпол. Готовим соответствующие бумаги. Он с некоторых пор за границей.

– Но из-за чего? В чем таком замешан Юрий Алексеевич?

– Ни в чем. В этом-то и было дело. Честный Спиридонов отверг план экономической аферы, в которой ему, кстати, обещали неплохие деньги. Но заказчик уже под это дело набрал кредитов, бюджетик несколько «попотрошил». Короче, думал, что дело уже решенное и Спиридонов не сможет отказаться от таких денег. А Юрий Алексеевич взял и завалил проект. Да еще кучу характеристик приписал. Шум поднялся, этот самый деятель за границу и сбежал. Но партнеры и деньги назад вернуть требуют, и дело хотят, чтобы сдвинулось с мертвой точки. Одним словом, все эти схемы одинаковые. И результат-то предсказуем – либо покушение как месть, либо покушение-устрашение.

– А в этом случае?

– Еще не знаю.

– Удивляет, что эта девица не сбежала, не скрылась. Вы сами сказали, что она вела привычный образ жизни.

– Это только на первый взгляд. Повторюсь – покушение было почти идеальное. Если бы не вы, мы никогда ничего бы не узнали, а если бы и догадались, то ничего не доказали бы. Вот она и чувствовала себя в безопасности. А если бы ударилась в бега, то навлекла бы на себя подозрения. Правда, есть еще один вариант – с ней могли не расплатиться. Если, конечно, заказ был на убийство. Мы сейчас это и выясняем. Спиридонову, к счастью, уже ничего не угрожает. И конечно, жаль, что Юрия Алексеевича с работы попросили.

– Вы уже знаете?

– Конечно, я догадывался, что так будет. Это делается «на всякий случай». Чтобы имя конторы не трепали.

– Он и так проживет. Он всегда найдет работу.

– Не сразу, но найдет. – Следователь помолчал, а потом стал прощаться: – Спасибо вам и извините, что так получилось с выстрелом на следственном эксперименте.

– Да уже простила.

Катя вышла на улицу, где ее ждал Юра, и вздохнула с облегчением:

– Все. Думаю, больше никто ничего у меня не захочет узнать.

– Тебе досталось. И все из-за меня.

– Ничего. Теперь можно вздохнуть спокойно. Слушай, давай завтра на дачу к нам съездим? Я сто лет там не была. Лето уже прошло, осень за середину перевалила.

– Ты, как проснешься, звони. Я тебя беспокоить не буду.

Катя позвонила, и уже через два часа они ехали в сторону Бородино.

– Эту дачу мы купили очень давно. Ты увидишь обычный дачный кооператив, или, как теперь называют, товарищество. Ванька здесь ходить учился, потом целое лето проводил – у мамы же отпуск длинный, она преподает. Хорошее такое место, но вот никак мы не можем договориться, куда и что сажать. Каждый год то грядки переносим с места на место, то клумбы. В результате – на клумбах можно увидеть чеснок, на грядках – георгины. Мне все равно нравится. Вот теперь сюда и Гектор будет ездить.

Пес, дремавший на заднем сиденье Юриной машины, оживился. Он собрал свое тело, сел и просунул огромную голову между Юрой и Катей.

– Ну вот, разбудила, – рассмеялся Спиридонов, – теперь будет подслушивать всю дорогу.

– Ничего. Пусть слушает, у нас от такой хорошей собаки секретов нет. – Катя потрепала пса по шее.

– Ты связалась с хозяйкой?

– С хозяйкой Гектора? Да. Она собаку отдает мне. Мы договорились. Она предлагала еще и деньги, но я отказалась.

– Правильно, – одобрительно кивнул Юра, – купля-продажа в данной ситуации неуместна. Да, Гектор?

Пес попытался облизать лицо Юры, но Катя прикрикнула:

– Он за рулем, не мешай ему!

Гектор обиженно скрылся сзади.

– Ничего, приедем, выпустим в лес – отойдет.

Доехали они быстро. Маленький домик, в прихожей которого пахло разом и летом, и осенью, встретил их тихим скрипом.

– Мама говорит, что надо полы перестлать. А мне нравится. Давай располагайся в этой комнате – здесь никто никогда не живет. Она у нас гостевая. Маленькая, но удобная.

Юра оглядел большой диван, который занимал почти все пространство, старую этажерку с книгами и маленький камин.

– А камин работает?

– Да, и очень хорошо, правда, чтобы согреть комнату, надо его топить целый день. Но сегодня тепло, достаточно будет вечером его зажечь.

Они переоделись, взяли большие корзины и отправились в лес.

– Слушай, у вас тут можно около дома на хорошую сковородку насобирать!

– А мама так и делала. Повозится с Ванькой, потом уложит его спать, а сама тут вдоль забора ходит. К моему приезду уже целая сковородка грибов. Укроп, петрушка – свои. Я любила вечером с мамой сидеть и о всякой ерунде разговаривать.

– Это тогда казалось ерундой, теперь наверняка кажется, что это были самые важные разговоры.

– Верно. И время кажется самым хорошим.

– Да, у меня тоже так же. Я разговоры с мамой любил больше всего. С отцом было другое, более существенное, что ли. А с мамой – душевное.

– Она тебя очень любит. Это сразу видно. – Катя вспомнила, как Юра ее познакомил с Варварой Сергеевной. Во взгляде этой красивой пожилой женщины Катя прочла многое – и усталость от случившейся страшной истории, и беспокойство за разведенного и семейно не устроенного сына, и надежду, что Катя окажется умной и порядочной.

– Я всегда был ее любимчиком. Вадим был сложнее, и характер у него угрюмый, а сестра Аня – она, как дочь, изначально была ближе. Я никогда не спрашивал тебя о муже. Ты развелась с ним?

– Да. Был суд, немного театра, немного упреков, но внешне все осталось по-прежнему. Он живет в соседней комнате, не моет за собой посуду и ругает Ваньку. Однажды, еще до нашего развода, Евграфов заехал к нам пообедать, так Михаил изображал то ли мужа, то ли соседа. Я судиться не могу с ним. Уйти ему некуда. Разменивать квартиру страшно – Ванька растет. Она ему должна достаться. Потом, знаешь, это такое место, в которое всегда можно вернуться. Каждому.

– Не выгоняй его. Пусть живет. Наступит время, и сам уйдет.

– Ты странно рассуждаешь.

– Я рассуждаю, как человек, который отлично понимает, что в жизни все может случиться. И что удивительного в поведении людей ничего нет. Всему есть объяснение.

– Я и не выгоняю его. Я тоже так думаю, как и ты.

– Слушай, а где Гектор?

Увлеченные разговорами, они вдруг перестали искать грибы, не заметили, как Гектор умчался в чащу орешника, и даже не почувствовали мелкий дождик. Ясный день тем временем превращался в дождливые осенние сумерки, когда хотелось как можно быстрее укрыться в теплых стенах и сесть поближе к огню.

– Давай вернемся. Холодно вдруг стало. – Катя окликнула Гектора, и они повернули назад.

Дом ждал их. Переодевшись и умывшись, они взялись за ужин и камин. Катя резала, заворачивала, намазывала – продуктов она с собой взяла много, а еще и Юра остановился около большого супермаркета и вынес оттуда корзинку с фруктами и пирожными.

– Можно подумать, мы на даче год будем, – хмыкнула Катя.

– А вдруг тебе захочется что-нибудь такого съесть.

– Спасибо, – Кате была приятна такая забота.

И вот теперь, когда ужин был готов и в камине полыхали березовые поленья, Катя с Юрой сидели за старым круглым столом, а Гектор, усталый после лесного марафона, спал на ковре.

– Мне кажется, что поесть можно потом. – Юра обнял Катю, и ей осталось только молча подчиниться. Она давно хотела целоваться с этим красивым мужчиной, который так неожиданно оказался на ее пути.

– Ты о чем думаешь? – Юра приподнялся на локте и внимательно посмотрел на Катю.

– Ни о чем. Вернее, о даче. Хорошо, что она у нас есть.

– Хорошо, что ты у меня есть. А дача… Дача тоже…

Больше Катя ничего не слышала – она уткнулась в сильную грудь, осторожно провела пальцем по розовому шраму, прошедшему от ключицы до плеча, потом поцеловала его…

Потом… Потом уже не было, как не было осеннего леса, не было стука веток, не было ворчания Гектора – остались только эти двое, которые так долго шли навстречу друг другу.

Утром Катя проснулась поздно и обнаружила, что Юры рядом нет. Она немного повертелась на старом диване, полежала, повспоминала минувшую ночь и пришла к выводу, что жизнь в таком виде заслуживает самой высокой оценки. «Хорошо как! Пусть бы так было всегда! – думала Катя, опасаясь, что завтра-послезавтра что-то может измениться. – И день опять ясный – можно идти в лес, а вечером… Вечером…»

Катя не успела придумать, что они могут делать вечером, как услышала голоса в соседней комнате.

«Господи, да это кто еще там?!» Она вскочила с дивана, набросила на себя длинный Юрин свитер и открыла дверь.

– Доброе утро, Катюш, – как ни в чем не бывало поприветствовал ее Евграфов. Он сидел за столом и пил чай. Рядом сидела покрасневшая Наталья Владимировна и упорно отказывалась от кофе, который ей предлагал Юра.

– А что вы здесь делаете? – растерялась Катя.

– Они приехали за вещами и, представляешь, стеснялись зайти в дом. Так и гуляли вдоль забора. Хорошо, что в душ шел и заметил их машину. Так они еще и заходить отказывались.

– Зря. У нас много вкусных вещей. – Катя поборола неловкость и улыбнулась. – Сейчас потеплее оденусь и присоединюсь к вам.

Она умчалась в комнату и услышала, как за ее спиной ожил всеобщий разговор. «И Евграфов молодец, и Юра. А маме надо было обязательно сегодня приехать за пустыми банками! Узнаю маму!» Катя вдруг не выдержала и рассмеялась.

Посадку объявили очень быстро. Катя и Юра только-только успели пройти паспортный контроль. Наталья Владимировна все-таки умудрилась дать все наставления. В салоне самолета их встречали красивые стюардессы, которые сразу же бросились угадывать их желания.

– Воды? Сок? Вам подушку принести? Вот наушники, программа фильмов и музыкальных передач вот здесь.

Катя вертела головой, пытаясь все запомнить, пока Юра не сказал:

– Успокойся, садись. Нам лететь девять часов. Успеешь освоиться и даже посмотреть все премьеры. Ты посмотри, как здесь много места, а когда захочешь спать – только нажми эти кнопки, и твое кресло разложится. Пледы, подушки, умывальные принадлежности – все дадут.

– Слушай, я, конечно, никогда не летала в такой роскоши. Я даже не представляла, что такое возможно.

– Между прочим, «Аэрофлот» всегда был на высоте. Во всех смыслах. Я, пожалуй, не могу его сравнить с какой-либо другой компанией.

– Да еще и бизнес-класс!

– И еще французское игристое! Шампанское «Болинджер», его предпочитал Джеймс Бонд, и от него не болит голова.

– У меня будет болеть.

– Почему?

– Я уже совершенно пьяная. А мне подливают и подливают.

– Да, но сейчас будет обед из пяти блюд. И все пройдет.

– Как – из пяти?

– Как обычно. А утром будет завтрак. Из трех блюд. А потом мы прилетим и поедем в отель на берегу океана. Но это уже совсем другая история. Вот увидишь.

– Да, – Катя покрутила в руках изящный бокал с шампанским, – да, ну поскольку я выпила, я решусь сказать тебе все, что хотела. Когда увидела стоимость наших билетов.

– Может, не надо? – Юра сунул в рот веточку укропа, которым было украшено канапе с двумя видами икры – белужьей и лососевой.

– Надо. Потом не решусь.

– Ну, если хочешь…

– Не хочу, но надо.

– Ну, надо… Слушаю тебя… – Юра серьезно посмотрел на Катю.

– Я вот что хочу сказать. Я очень благодарна тебе за это путешествие. Я никогда не была в этой стране и никогда не летала бизнес-классом. Я даже не подозревала, что полет может быть таким комфортным и роскошным. Я понимаю, что все это – и перелет, и отель, и отдых – стоит огромных денег. И еще я понимаю, что когда у человека случается такое, он должен быть экономным и разумным…

– А что случается? – Юра уставился на Катю.

– Ты потерял работу и сам говоришь, что найти ее будет сложно. Особенно после случившегося. Мне очень хочется, чтобы ты смог продолжать карьеру, но знай, если вдруг ты вынужден будешь работать, допустим, дворником, мое отношение к тебе не изменится. Я привыкла к трудностям. И второе, перестань транжирить деньги. Я так понимаю, они у тебя последние, а ты пускаешь мне пыль в глаза. Дорогой, мне совершенно не важно, беден ты или богат. Главное, что я тебя люблю. И, как я понимаю, ты любишь меня.

Катя залпом допила шампанское, но не успела поставить бокал на столик, как подоспела стюардесса и тут же наполнила его.

– Что же вы делаете?! – шутливо воскликнула Катя. Стюардесса только мило улыбнулась.

– Это – все? – спросил Юра.

– В смысле? Все, что я хотела сказать? Да. На трезвую голову я бы этого не смогла сделать. Ты, надеюсь, меня понимаешь.

– Понимаю. Только, видишь ли, я о деньгах совсем не думаю.

– И правильно. Главное – здоровье. И любовь. – Катя чувствовала, что совсем захмелела.

– Согласен. Но я о них не думаю, поскольку у меня есть деньги. Состояние.

Катя уставилась на Юру поверх бокала с французским игристым.

– Не удивляйся. Это семейное наследство – коллекция редких старинных монет. Оно досталось нам от отца и деда. Отец разделил коллекцию на три равные части – между Вадимом, Аней и мной. Так совсем молодыми мы превратились в богачей. Мы могли не работать вообще – могли продавать монеты и на вырученные деньги безбедно жить. Но при всей разности характеров мы с Вадимом и Аней оказались достойными наследниками. Вадим продал часть монет и на эти деньги открыл свое дело – продюсерский центр. Оперную звезду Алю Корсакову раскручивал брат. Сестра Аня сохранила свою часть коллекции нетронутой. Я всегда слыл самым легкомысленным и ветреным. Я обрадовался наследству как мальчишка и стал продавать монеты. Я хотел иметь возможность жить в свое удовольствие и путешествовать. Я тогда Алю и повстречал. Она как раз училась в Австрии, а мой брат занимался ее карьерой. Но, видимо, отцовские гены оказались сильнее. Я вовремя спохватился – и понял, что есть в мире вещи поважнее удовольствий. Я понял, что своим детям надо будет передать память об отце, о всей нашей семье. И стал работать. Кое-что докупил, правда, цены на монеты растут со скоростью света, и по нынешним временам стоимость коллекции высока. Есть что оставлять детям. Хватит и нам, и твоему Ваньке, и нашим будущим детям.

Катя еще отпила шампанского и задумалась, все ли она правильно поняла. Или это любимое шампанское Джеймса Бонда так с ней шутит?

– Ты не ослышалась. Я обеспеченный человек. Я не вру. Я вообще считаю, что жене врать нельзя.

– Какой жене? – Катя сделала жест, и тут же возникла стюардесса с шампанским.

– Еще шампанского? – вопрос прозвучал как-то утвердительно.

– Да, если можно. У меня сегодня очень необычный день. Спасибо, – кивнула она стюардессе и повернулась к Юре: – Так какой жене нельзя врать?

– Собственной.

– А кто твоя жена? – Катя явно не поспевала за развитием событий.

– Надеюсь, ты. Катя, ты так и не открыла эту маленькую коробочку, которая стоит перед тобой на столике уже полчаса.

– Эту? – Катя взяла в руки голубоватую коробочку от Тиффани.

– Ну наконец-то! Заметила, – рассмеялся Юра, а сам подумал: «Другая бы кинулась ястребом, а эта даже не обратила внимания».

– Я думала, что это конфеты. Маленькие такие.

– Нет, ты открой ее.

Катя осторожно взяла коробочку, на мгновение замерла, раскрыла ее и увидела кольцо с бриллиантом.

– Это – мне? – спросила она.

– Это – тебе. А также тебе предназначается вопрос: «Ты выйдешь за меня замуж?»

Катя повернулась к Юре.

– Мог бы и не спрашивать. И так же ясно.

Она вздохнула, достала маленькую беленькую подушечку, которую «Аэрофлот» раздает для ночных пассажиров, удобно на ней устроилась и, зажав в руке свадебный подарок, погрузилась в сон.

Юра знаком попросил стюардессу убрать столик и бокалы, укрыл Катю пледом и прикрыл иллюминатор.

«Надо полагать, я – жених. Она же точно ответила – «да»?» – пронеслось у него в голове, но тут зашевелилась Катя.

– Тебе удобно? – Юра заботливо склонился над любимой.

– Ты точно богат? – Катя хитро щурилась из-под пледа.

– Точно. Спи.

– Достаточно?

– Достаточно.

– Тогда можно, я открою магазин белья? Женского. Дорогого. Я тебе потом все деньги отдам. Ты ничего такого не думай.

Юра «ничего такого» и не думал. Он размышлял о том, что счастье бывает совершенно разное, все зависит от того, кому его предлагаешь.

Content

Наталия Миронина
Новая хозяйка собаки Баскервилей

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть II

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5