Алина Знаменская

Рябиновый мед. Августина. Ч.3: Человек на коне. Ч.4: Страшные сны

© А. Знаменская, 2011

© ООО «Издательство АСТ»

Человек на коне

…А я один стою меж них

В ревущем пламени и дыме

И всеми силами своими

Молюсь за тех и за других…

Максимилиан Волошин

Доктор Потехин поставил чайник на керосинку, вернулся к столу и продолжил прерванное занятие. Он писал своему давнишнему приятелю, с которым подружился еще в студентах, вел переписку всегда, живо описывая интересные медицинские случаи из практики, и просто делился животрепещущим. Сегодня доктор был особенно взволнован, и от этого строчки выходили неровными, а буквы острыми и стремительными.

Чем ближе конец, а он, уверяю тебя, близок, тем сильнее напряжение. Порою так и бросился бы в водоворот борьбы Колчака с большевиками! Так все надоело. Особенно с утра и до вечера думать о жратве. Люди начинают с ума сходить от этой вакханалии. Это же надо: за фунт творога – 100 рублей! Мясо – 40 рублей. Мануфактура —500! Туфли дамские – 1000–1500. Разве хватит денег даже малосемейным? Мне же с моими женщинами – и говорить не приходится. Так дальше продолжаться не может. Я уверен, скоро на помощь Колчаку придет само население.

Доктор встал из-за стола, потер руки. Подошел к окну, назидательно взглянул, словно кому-то невидимому собирался внушить весьма важную мысль, взял с блюдца кусочек жмыха, положил за щеку и вернулся к письму:

Меня интересует теперь, дорогой мой Пано, кто из нас – вы или мы – скорее уйдет из-под власти большевиков? Ведь у вас там скоро должны разыграться события. Польские легионы, подкрепленные немцами, вот-вот начнут наступление и прогонят красных. Около Питера тоже зашевелятся.

А Колчак идет не останавливаясь. К тому моменту, когда получите письмо, Вятка, Казань, Самара, наверное, уже будут взяты. А там – на Москву! Говорят, что к Петрову дню Колчака ждут в Москве.

Поставив подпись, доктор задумался, потом окунул перо в чернила и сделал приписку:

P.S. Сейчас узнал интересную и в то же время кошмарную вещь: бутылка спирта стоит 1600 рублей! А сколько мы их с тобой когда-то выпили?

Запечатав письмо, доктор решил немедленно лично отнести его на почту, а заодно и прогуляться. Он сделал приличный крюк, дойдя до Троицкой церкви, ансамбль которой обычно услаждал его эстетическое чувство, сверил собственные часы с часами на колокольне и собирался уже отправиться дальше, когда увидел, что у дома отца Федора стоит груженная скарбом телега и ребятишки дьякона выносят на улицу клетки с птицами. Потехин подошел, поздоровался. Супруга дьякона, матушка Галина – маленькая улыбчивая женщина, держала на руках младшего, трехгодовалого ребенка.

– Неужто покидаете нас? – удивился доктор. Старший сын отца Федора, Дмитрий, выносил и укладывал на телегу вещи.

– Уезжаем, – кивнула женщина. – Батюшке предложили храм принять в Закобякине, дом просторный выделили, вот и уезжаем. А Митя остается, не хочет с нами ехать. Большой…

Отец Федор что-то наставительно внушал «большому», а младшие тащили клетки с птицами куда-то в сторону берега.

– Как же это вы так решились? – обратился Потехин к дьякону. – Нам будет вас недоставать…

– Тяжело, Семен Николаевич, стало при таком семействе большом кормиться-то. Все ж в селе-то, думаю, полегче будет. Село-то зажиточное, авось не пропадем.

– А я так думаю, причина-то в другом, батюшка… – проговорил доктор тем тоном, каким обычно говорил с пациентами. – Притесняют, наверное, нынешние? Церковь-то теперь вне закона оказалась?

– Не без этого, – уклончиво ответил отец Федор, наблюдая, как дети пытаются выпустить птиц. Птахи, взлетая и паря над Учей, тут же возвращались и кружили над головами детей, ища свои клетки. – Я так себе думаю, Семен Николаич. Чтобы выжить в этой круговерти, священнику безопасней перебираться периодически с места на место. Пока присмотрятся к тебе, пока привыкнут… Подкопаться не успеют, как ты уже собрался и поменялся местом с соседом.

– Вот какая у вас, батюшка, теория интересная… – удивился доктор и задумался.

– Унеси клетки, Ариша, – крикнул дьякон дочери, – они покружат да и улетят!

– И все же, я думаю, зря вы торопитесь, батенька мой. Сдается мне, все это скоро кончится, вернется на круги своя. Что ж торопиться-то, с насиженного местечка срываться? Все будет по-старому, помяните мое слово!

Дьякон не ответил, снова обратился к детям, а потом стал делать знаки птицам, будто те могли его понять.

– Летите, глупые, чего вы? – говорил он, взмахивал руками и показывал в сторону леса, где, вероятно, он их ловил.

Доктор догадался вдруг, что момент прощания со своими птахами для дьякона важнее, чем беседа о политике. Доктор попрощался и отправился восвояси. К дому дьякона тем временем подъехала вторая подвода, и в молодых парнях-возчиках Потехин узнал братьев Кругловых. Увидев доктора, братья сняли картузы, поздоровались.

– Что же, вы теперь извозом кормитесь? – поинтересовался доктор, вспомнив, что у Круглова отобрали чайную с постоялым двором.

– Точно так-с, – лаконично ответил старший сын Круглова.

– Ну-ну, – задумчиво проговорил доктор и направился к площади, чтобы опустить письмо в ящик.

Примерно с неделю после отправки письма доктор находился в некотором боевом, приподнятом состоянии, которое замечали все его немногочисленные подчиненные.

Доктор объявил собрание и в ожидании персонала мурлыкал себе под нос мотивчик из оперы «Жизнь за царя».

Когда все собрались, он, потирая руки, будто намереваясь объявить что-то необыкновенно приятное, многозначительно проговорил:

– Ну-с, дорогие мои… придется поработать. Объявлена мобилизация на борьбу с Колчаком. Имеются желающие выехать в село?

– Вы об этом так объявляете, Семен Николаевич, – обиженно забурчал фельдшер Оносов, – будто на пикник приглашаете.

– Я покамест действительно приглашаю, а там вынужден буду назначать! Вот, полюбуйтесь, официальная бумага пришла, в которой черным по белому сказано, что наша больница должна обеспечить медицинский осмотр мобилизуемых в селе Закобякино. Возражения имеются?

– Кому же захочется в деревню-то из дома срываться? Ясно, к чему вы клоните, Семен Николаевич. У Вознесенской ребенок малый, Лобко по преклонности лет не может ехать… Кому остается?

– Нам с вами, милейший! – почти весело закончил доктор. – Да вы не переживайте, это ненадолго. За неделю, думаю, управимся. Ну максимум две. Сметанки закобякинской поедим…

– Как же! Так и разбежались тамошние куркули нам с вами сметанки… Да и неспокойно нынче в деревнях-то. Банды по лесам прячутся, по ночам набеги делают. Вот недавно…

– Какой вы, однако, бука, господин Оносов! Веселее надо глядеть, батенька мой, веселее!

Доктор остался доволен собранием и вечером домой шел, все так же многозначительно вглядываясь в окружающий пейзаж, словно бы и в нем желая отыскать подтверждения своим мыслям.

На другое утро Ася, как обычно, пришла на работу и, едва переступив порог, почувствовала неясную вибрирующую тревогу, витающую в больнице.

– Семена Николаевича арестовали! – объявил бледный взволнованный фельдшер, когда коллеги собрались в ординаторской. – Ночью пришли двое вооруженных людей, все перевернули вверх дном и… увели нашего доктора… в неизвестном направлении.

– Господи! – воскликнул старый врач Лобко. – Он-то кому дорогу перешел?

– Давайте, коллеги, поосторожней с комментариями, – попросил фельдшер. – Это нас всех коснуться может! Вот Семен Николаевич не стеснялся своих настроений, за то и поплатился… Но что же теперь делать с деревней? Кто поедет со мной? Не один же я, в конце концов? Мне необходима помощь, хотя бы с документацией!

– Я не поеду, – раздраженно заявил Лобко, оглаживая бородку. – Здесь тоже полно больных и опять же – та же мобилизация.

– Тогда пусть едет Вознесенская, – заявил фельдшер так, будто Аси в комнате не было.

– Надо, значит, поеду, – сказала Ася.

Ее раздражали брюзжание фельдшера, его суета, казавшаяся ей совершенно лишней. Ну в деревню так в деревню. Юлика придется оставить на Александру Павловну, которая и без того постоянно с ним. Маша поможет.

– Ничего, Асенька, ты не одна там будешь, – поддержал ее дома отец Сергий. – В Закобякине все семейство отца Федора, люди тебе не чужие, у них сможешь остановиться. А за сына не беспокойся. Матушка Саша пятерых вырастила, и все, слава Богу, здоровы. И теперь ей ребенок как нельзя кстати. Как Владимира забрали, она места себе не находит.

С неспокойным сердцем отправлялась Ася в Закобякино – трудно оставлять ребенка. Но куда деваться? Пожалуй, ослушайся, уклонись – попадешь туда же, куда увели доктора Потехина.

В закобякинском сельском совете – большой просторной избе в два этажа – фельдшеру и Асе выделили отдельную комнату для осмотра мобилизованных. Напротив сельсовета – длинный ряд лабазов. Все дома на улице добротные, с каменным первым этажом и деревянным – верхним. Резные наличники, мезонины. Не дома – терема. На площади возле бронзового памятника Александру II шел митинг. Выступал городской оратор в военной гимнастерке с портупеей.

– Молодая республика в опасности! – орал он, разрубая кулаком воздух перед своим лицом. – Встанем на ее защиту, не дадим потоптать завоевания революции! Власть – Советам! Земля – крестьянам!

Кучкой стояли закобякинские мужики – крепкие, круглолицые, в жилетках и картузах с блестящими козырьками. Не крестьяне, купцы. Так и веяло от этой кучки скрытой недоброжелательной силой. Рядом толпились мужики из окрестных деревень, приехавшие на телегах, уставшие сидеть без дела на жаре. Они лузгали семечки и посмеивались над оратором. Потом кто-то не выдержал:

– Надоело воевать! Сеять некому!

– Мы той земли не видали еще!

За первой репликой посыпались еще более решительные. Мало кто из крестьян горел желанием сразиться с Колчаком.

Оратор, не вступая в дискуссию, уступил место другому военному, который не стал агитировать, а резко и деловито разъяснил порядок мобилизации.

Ася с фельдшером стояли на крыльце сельсовета и наблюдали за происходящим.

– Только мужик до дома добрался, до земли, а его хвать за шкирку – и вновь на войну, – рассуждал Оносов. – Чует мое сердце, обернется им кровушкой сия мобилизация. Не наберут.

– Как не наберут? – возразила Ася. – Село большое, наберут…

– Большое да зажиточное. Мужики свое добро не бросят. Мало лошадей для армии позабирали, излишки конфискуют, так теперь и самих хозяев повыкурят на войну… Нет, Августина Тихоновна, что-то будет…

Вопреки прогнозам фельдшера закобякинцы в открытую протеста не проявили. Выстроились в очередь на медосмотр и, как один, стали жаловаться на различные застарелые хвори, на что фельдшер не реагировал.

Зато когда военные отправились по домам, сверяя списки, половины молодых мужиков недосчитались.

– Попрятались! – негодовал оратор в портупее. – Ну ничего, жрать захотят, приползут, переловим…

Неделю работала комиссия по мобилизации, но уклонившихся не дождалась. Отряд красноармейцев стоял в селе для соблюдения революционного порядка.

Ася ночевала в доме отца Федора. Дом, как все дома в Закобякине – высокий и просторный, стоял крайним в улице, ближе к церкви и погосту. Ася видела, как садились в машину члены комиссии – следом за мобилизованными мужиками, как бабы ругались и причитали. Наконец машина уехала, подняв за собой хвост пыли. Бабы с детьми на руках еще некоторое время стояли и галдели – обсуждали последние события.

– Полно народу от мобилизации укрывается. Где же они прячутся? – удивлялась Ася.

– По лесам, – охотно пояснил отец Федор. – Тут есть два брата Зориных, бывшие офицеры, так они в свою компанию и принимают тех, кто недоволен властью. Мы, говорят, сами себе власть и по-вашему жить, мол, не желаем. А сельчане им потихоньку помогают…

– Вот как… И что же они?

– Озоруют. На прошлой неделе праздник был новый, в сельском совете. Гармонь, песни, пляски – как водится. Так вот одна девица, шибко бойкая, с председателем вызвалась плясать. Она к нему и так и сяк, и он перед ней петухом… Поплясали… А вечером председатель в кармане сюртука записку обнаружил. Мол, привет тебе от Арсения Зорина. До скорого, мол, свиданьица!

– Женщиной переоделся? – не поверила Ася.

– А что ж? Молодые, веселые, кровь кипит, – вздохнул отец Федор. – Наломают дров.

Ася спала в горнице, где, кроме нее, ночевали две дочери священника – пятнадцатилетняя Ариша и двенадцатилетняя Нюся. Они долго шептались, хихикали, мешая Асе уснуть, и когда наконец угомонились, стали мелькать навязчивые образы, которые всегда бывают после долгой однообразной работы. Закроет она глаза, а перед взором мелькают фигуры и лица закобякинских мужиков. Асе казалось, что она едва заснула, когда шум на улице, выстрелы и пляшущий по стенам свет разбудили ее. Она вскочила и подбежала к окну.

В самой середине улицы пылал факел. В его неровном порывистом свете плясали кони, норовя стряхнуть беспокойных седоков. Узкие изломанные тени заполнили площадь. Они колыхались, вздрагивали, метались. Из домов выбегали люди. Слышались пальба, крики. Кто-то неумело ударил в колокол, тот загудел низко, протяжно.

– Вот они, легки на помине! – сказал отец Федор, глянув в окно.

Где-то вдалеке, за селом, стояло зарево. Горело в соседней деревне. На мгновение огонь ослаб, темнота будто бы сжала его со всех сторон, но ненадолго – вырвался, метнулся в небо.

– Боже святый! – ахнула матушка Галина и схватилась рукой за горло. – Что ж это будет-то?

На фоне далекого зарева хорошо было видно, что творится вблизи – из домов выбегали в исподнем красноармейцы и, не успев сообразить ничего, падали убитые. Всадников было много, казалось, они все прибывают, заполняют собой тесную улицу. Несколько всадников, по-видимому главные, гарцевали вокруг памятника, отдавая распоряжения.

Кони погарцевали и направились в сторону церкви.

– Господи, пронеси! – Матушка перекрестилась на образа.

– Эй, батя, спишь долго! – заорали с улицы.

Отец Федор вздохнул, облачился в рясу и, приказав жене не выходить, поспешил на зов. Ася, сестры Ариша и Нюся и матушка с младенцем на руках приникли к окнам.

– Ну, батя, радуйся! Свергли мы самозванцев-советчиков, вернули свое! – хвастался всадник в военной форме с погонами поручика. – Служи молебен нашему оружию!

– Как так – молебен? – опешил отец Федор. – Побойтесь Бога…

– А что нам его бояться? Мы чужого не брали, мы свое вернули и собираемся защищать. Правду говорю, братки?

Братки ответили дружно и охотно. Боевое настроение не иссякло, требовало продолжения.

– Или ты, может, батя, за Советы? Тогда конечно, тогда мы с тобою по-другому поговорим…

– Я, сын мой, Богу служу, а не властям! – возразил отец Федор. – А Богу смертоубийство не угодно.

– Ты что же, поп, отказываешься правое дело поддержать? – с угрозой в голосе вступил другой всадник, чем-то неуловимо похожий на первого. Отец Федор уже догадался, что перед ним братья Зорины. Он оглянулся на дом и увидел в окнах перепуганные лица своего семейства.

Вздохнул и направился к церкви.

С тяжелым сердцем служил отец Федор этот молебен. Нес вокруг церкви образ Спасителя, шел и спотыкался. Знал, что спотыкается не от тьмы ночной, а от того, что так нехорошо, гадко на душе. Мелкие бледные звезды взирали на него из вечности с грустным немым упреком. Кладбищенские кресты уныло темнели вокруг белой красавицы церкви, четыре столетия простоявшей здесь и видевшей всякое. Но такого, когда свои убивают своих, эти стены, пожалуй, не видели прежде.

К окончанию молебна начало светать. Народ стекался к площади, на которой под полыхающим факелом были сложены тела убитых сельсоветчиков и красноармейцев. Женщина в синей сатиновой юбке причитала над кем-то из покойников. Кто-то плакал, кто-то ругался, кто-то потрясенно молчал. Иные приникли к окнам, боясь выходить. Всадники окружили площадь, Арсений Зорин выступил вперед:

– Земляки! Совета больше нет! Установим свою власть, по совести. Освободительные отряды спешат нам на помощь. Еще пару дней, и мы освободим от Советов всю территорию Ярославской, Костромской и Вологодской губерний. В селе объявляется военное положение.

– То есть как это? – встрял бородатый старик. – Недовольных стрелять, что ли, будете?

– Стрелять тебя, дед Силантий, никто не собирается, а вот от большевиков оборону держать придется. Объявляем всеобщую мобилизацию в нашу освободительную армию!

– Вы чего хоть! – не выдержал кто-то из баб. – Те – мобилизацию, эти – мобилизацию. Кто ж дома-то останется, на хозяйстве?

– Вот ты, тетка Матрена, и останешься! – хмыкнул Зорин и добавил: – С этого дня никто из села без уведомления новых властей – ни ногой.

Ася похолодела. Как же так?

– А если кто не местный? – громко спросила она.

– Кто такая?

– Медичка из города, – ответили за нее. – На мобилизацию прислали!

– Медичка, говоришь?

Арсений спешился, подошел к Асе и взглянул в упор. Холодок побежал по спине. Она выдержала взгляд его холодных светлых глаз – не стушевалась, уже знала в себе эту черту, определяющую характер, – в критический момент она умела собраться и стать вдруг чужой для себя самой. Она держала повисшую опасную паузу, как держат за голову змею с ядовитым жалом. Презрение и какое-то упрямое бесстрашие читалось в ее глазах, тогда как сжавшееся в комок внутреннее существо обмирало от страха.

– И куда ж мы так торопимся? – усмехнулся Зорин. – К милому под бочок?

– Милые нынче все больше на войне, – ответила Ася. – А дома у меня ребенок.

– Сочувствую.

Зорин подошел и пальцами тронул ее подбородок. Ася отвернулась. Но от нее не укрылось, как братья переглянулись, словно взглядами договорились о чем-то.

– С ним пойдешь! – приказал Арсений, кивнув на своего брата.

– Куда?! – ахнула Ася, но сильные руки уже поднимали ее в седло.

Брат Арсения обхватил ее крепко и приказал:

– Без фокусов!

Когда они выезжали за околицу в сопровождении двух вооруженных всадников, Ася видела, как бандиты, подтащив трупы к оврагу, сбрасывают их вниз.

Они долго мчались полем, потом петляли по смешанному лесу. Наконец остановились. Асю сняли с седла и завязали глаза платком. Шли лесом – овражками и буераками. Пахло сосновой смолой, хвоей. Страх, сковавший ее поначалу и вытеснивший все другие чувства, постепенно уступал место злости. Ася негодовала. Споткнувшись о ветку в очередной раз, она выругалась и сдернула с глаз дурацкий платок. Ее тюремщик ничего не сказал на это. Шли долго – попадались березы, осины, целые заросли орешника. Овраги, буераки, снова хвойный лес – густой, непроходимый. Ася устала, ноги отказывались идти.

– Пришли, – объявил бандит. – Меня зовут Анатолий. А вас?

– Августина Тихоновна! – рявкнула Ася, кипя от злости. Весь подол юбки был в колючках и репьях. – Приятно познакомиться!

Но бандит не воспринял ее иронии. Передав лошадь своим товарищам, он направился к сооружению из веток, напоминавшему шалаш.

Со злостью отдирая репьи от подола, Ася все же краем глаза посматривала в сторону лесного лагеря дезертиров. Здесь имелось несколько землянок, закрытых сверху лапником, и множество шалашей. Посередине было устроено кострище, вокруг которого лежали гладкие бревна. Густой непролазный еловый лес надежно скрывал это урочище от посторонних глаз.

– Идите сюда!

Анатолий стоял возле шалаша и смотрел на Асю. Двух других бандитов видно не было.

– Не бойтесь, не трону.

– Я вам не верю, – сказала Ася и машинально отступила назад.

– Идите сюда! – Бандит выхватил из кобуры пистолет.

Ася подошла. Он показал пистолетом на вход в шалаш. Ася вошла. Посреди шалаша на тряпках, набросанных поверх соломы, лежала женщина. Даже не подходя близко, Ася поняла, что у той сильный жар. Женщина металась, что-то бессвязно бормотала. Лицо ее было покрыто испариной.

– Что с ней?

– Это вы мне скажите, что с ней! – отозвался Анатолий. – Вылечите ее!

Ася подошла поближе, посмотрела. Затем вышла на воздух, где ее ждал Зорин.

– Я ведь не врач. Помогаю в больнице, но…

– Мне все равно. Если вы ей не поможете, я вас убью.

– Да что это за угрозы! – не выдержала Ася. – Вы ведь образованный человек! Ей доктор необходим. Или хотя бы фельдшер. А я всего лишь сиделка!

– Фельдшер ваш сбежал, зараза. Скажите, что у нее?

– Скорее всего тиф. Понимаете вы, что это такое?

– Я без нее жить не могу, ясно вам? – Скулы лесного разбойника дернулись. – Говорите, что нужно.

Ася огляделась. Ей хотелось накричать на Зорина, взорваться, но она понимала, что это бесполезно. Что можно сделать здесь, в лесу?

– Ее бы в село отвезти…

– Это исключено. Вы же видите, в каком она состоянии. Лечите здесь.

– Нужно жаропонижающее. Наберите листьев лесной малины, что ли… Холодной воды из ключа. Ее бы переодеть в чистое и сухое, а старую одежду лучше сжечь. Нужен самогон и, пожалуй, деготь.

Зорин послал одного из мужиков в село за одеждой. Весь день Ася делала холодные компрессы на пылающее жаром лицо больной. Женщина бредила – торопливо и бессвязно говорила. Иногда открывала глаза, но, когда Зорин обращался к ней, не узнавала его, продолжая бормотать свое.

Вечером привезли одежду. С помощью Зорина Ася раздела больную. На сгибах локтей, на животе у той розовела пятнами тифозная сыпь – Ася не ошиблась.

– Она выживет? – шепотом спросил Зорин, увидев охваченное болезнью тело любимой женщины.

– Будет ясно через несколько дней, – так же шепотом ответила Ася. – Две недели держится жар. А после – либо человек начинает выздоравливать, либо…

– Ясно.

Зорин выбрался на воздух, сел у костра. Ася обработала тело больной самогоном.

Когда Ася вышла, он сидел неподвижно, то ли глядя в костер, то ли не видя перед собой ничего. Сосны шумели в вышине, разлапистые ели казались черными суровыми стражниками.

– Подойдите, – приказал он.

Ася подошла и села на бревно напротив Зорина.

– Поговорите со мной.

– О чем же пленник может говорить со своим тюремщиком?

– Не иронизируйте. Мы все сейчас пленники и тюремщики. Разница невелика. Сегодня мы убиваем, завтра нас убивают…

Зорин криво усмехнулся, и Ася заподозрила, что он пьян.

– А вы не убивайте.

– Не получится. Разве вы сами не видите – иначе нельзя! Они отобрали мой дом – память о родителях, детстве. Они отобрали у меня все права. Я бесправен, милейшая! Даже если я смирюсь, стану жить, как они придумали, они не оставят меня в покое!

Ася вспомнила, как уводили на рассвете Владимира, и промолчала.

– Может быть, вы, женщина, знаете, как надо жить? Подскажите мне! Я, Анатоль Зорин, дворянин и офицер, не знаю.

– Я тоже не знаю, – призналась Ася.

– Вот! – подхватил Зорин. – Все мы несемся по воле волн, а корабль наш разбит в щепки. Кто ваш муж?

– Как и вы, офицер. Поручик.

– В самом деле? И на чьей же он теперь стороне?

– Я не знаю. Мы не виделись больше двух лет.

– Любите?

Ася ответила не сразу. Затем призналась:

– Я любила другого человека. А замуж вышла без любви.

– А что же ваш другой человек?

– Жизнь развела. Я ничего о нем не знаю. Неужели вам это интересно?

– Ах, женщины… Пасть на поле брани, зная, что жена не любит тебя… Да знаете ли вы, что это такое? Стоять лицом к смерти и знать, что любимая женщина не зарыдает от того, что тебя больше нет…

– Но разве же в моей власти полюбить?

– В вашей! Конечно же, в вашей! – горячо возразил Зорин. – Обещайте мне, когда вы встретитесь, то научитесь любить его, как он любит вас!

Ася поняла, что чем-то, не нарочно, задела его за живое.

– Если, конечно, вы оставите мне эту возможность, – усмехнулась она.

– Идите спать, – сказал Зорин, поднимаясь. – Вон в том шалаше вам будет удобно. И возьмите самогон.

Он толкнул в ее сторону бутыль, плотно закупоренную пробкой. Ася быстро испуганно взглянула на него.

– Оботритесь сами-то, чтобы не заразиться.

Ася забралась в пустой шалаш, где на землю был брошен ворох душистой сухой травы.

Сделала, как велел Зорин, – тщательно обтерлась вонючим самогоном.

Долго сидела, глядя в проем на догорающий костер, – боялась ложиться. Мужики, охраняющие лагерь, и сам Зорин не внушали ей доверия. Одна, беззащитная перед чужой волей, пленница, рядом с тифозной заразой, Ася вновь чувствовала рядом с собой дыхание смерти. Воздух летнего леса, сырой и ароматный, был пропитан опасностью. Ухающий в вышине филин усиливал это ощущение. Мороз пробегал по спине, когда хруст ветки или шорох мыши в траве вклинивались в равномерный шум леса. Только под утро, вконец истерзанная страхом, Ася сумела забыться сном, но вскоре проснулась от утреннего холода.

Неделю Ася ухаживала за больной и со страхом ожидала малейших перемен в ее состоянии, но перемен не было. Женщина бредила, говорила бессвязно и только лишь изредка отчетливо называла Зорина по имени. Он сидел у шалаша – угрюмый, заросший щетиной, никуда не отлучаясь и ни с кем не разговаривая. Один из мужиков готовил на всех похлебку и мыл котелок. Другой был приставлен смотреть за Асей и кругом следовал за ней, куда бы она ни отправилась.

Ася, не переставая, думала о собственной участи. Она уже не сомневалась, что женщина не выживет. Что будет тогда с ней, с Асей? Зорин убьет ее не раздумывая. Жестокость лесных банд обрастала в народе неслыханными подробностями. Ася слышала, что у одного пленного комсомольца, совсем молодого мальчишки, зоринцы вырезали на спине пятиконечную звезду. Она не комсомолка, но она – пленница. Нужно бежать. Но как? Куда бы она ни пошла, за ней следовал охранник – бородатый дюжий мужик. Его присутствие поначалу очень напрягало Асю, но потом она притерпелась. И все же однажды не выдержала, сказала Зорину, что хочет вымыться и чтобы никто за ней не ходил. Тот пообещал, что никто ей не помешает, и она в одиночестве спустилась к ручью. Стоял спокойный летний вечер. Солнце уже катилось к закату, лучи его продирались сквозь нижние ветки деревьев и ложились наискосок. У ручья росли осины, трепетали своими круглыми листьями. Кусты красной смородины были усыпаны ягодами. Ася набрала ягод в лопух, положила под куст на берегу, затем разделась и осторожно вступила в холодную воду. Поначалу вода показалась ледяной, но затем ноги притерпелись. Наклонилась и стала мыться. Вскоре вода уже казалась теплой. Она подумала о том, что сейчас с удовольствием переоденется в чистое – по приказу Зорина ей доставили из деревни личные вещи. Но прежде чем успела одеться, почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Резко обернулась – на склоне за осинами стоял ее охранник и во все глаза пялился на нее.

Прежде чем она успела что-то сказать, мужик начал спускаться и приговаривать:

– Тихо, тихо, не шуми…

Не дойдя до ручья, он отбросил в сторону ружье и резким движением содрал с себя рубаху.

– Немедленно уйдите! – сказала Ася, срывая с куста свое платье и отходя в глубь ручья, ближе к противоположному берегу.

– Да чего хоть? – пялясь на нее горящими глазами, приговаривал бородатый. – Молчи уж… Чичас я мигом…

Он, поминутно оглядываясь, вернулся за ружьем и пошел прямо в сапогах через ручей, приговаривая свое «чичас».

– Мама! – громко крикнула Ася, прижимая к себе платье.

Мужик засмеялся, покачал головой.

– Не ори, – посоветовал он, – а то у меня вона чего.

Он потряс ружьем.

Ася выскочила на берег, мужику мешали сапоги. Загребая воду и хлюпая, он шел прямо на нее. Позади нее был крутой, уходящий почти вертикально вверх склон с выступающими корнями. Ася кое-как натянула платье и, цепляясь за корни руками, стала карабкаться наверх. Охранник догнал, уцепился за подол, дернул на себя. Ноги потеряли опору, песок осыпался, Ася поползла вниз.

– Помогите! – крикнула она и тотчас оказалась в сильных цепких лапах мужика. Ее обдало запахом пота, лука, махорки. Отбросив ружье, мужик торопливо одной рукой выдергивал ремень из штанов, другой держал Асю за волосы. Она завизжала, извернулась и укусила его за запястье. Мужик чертыхнулся, выдернул ремень и хлестнул Асю по голым рукам. Она охнула, присела и в тот же миг услышала:

– Отойди от нее, Игнат.

Мужик, не поворачиваясь, схватил свободной рукой ружье и глухо ответил:

– Уйди, ваше благородие, от греха.

– Оставь ее, – спокойно повторил Зорин. Но Ася видела выражение лица Игната – его раздувающиеся ноздри, его налитые кровью глаза – и сильно сомневалась, что он послушает начальника. Игнат развернулся как бы нехотя и вдруг быстро вскинул ружье. Раздался выстрел. Ася охнула, во все глаза глядя на Зорина, но тот стоял не шелохнувшись, тогда как Игнат начал заваливаться на бок, в ее сторону, и, рухнув на колени, согнулся и ткнулся лицом в ручей у самых ее ног. Вода возле его головы окрасилась кровью.

Зорин оглянулся. Из-за елки вышел Никита, второй охранник, служивший у него кем-то вроде ординарца.

– Не бойтесь, барышня, – сказал Никита, – ступайте водой. А этого я щас уберу.

Ася как во сне перебралась через ручей, наступила на горсть ягод в лопухе и, почувствовав под ступней их живую податливую мягкость, вдруг согнулась вдвое. Ее настигли сотрясающие тело спазмы. Асю вырвало.

Вечером Зорин заставил ее выпить самогонки и отослал спать. Сквозь полусон она слышала разговор Зорина с Никитой, из которого поняла, что отряды Зориных объединились с другими такими же зелеными отрядами и заняли большие территории вокруг Закобякина.

– Неужто по-старому станем жить, барин? – спросил Никита. – Имение вернем, охотиться будем?

Ответа Зорина Ася не услышала – уснула. Спала она до самого утра, пока ранняя прохлада не разбудила.

Выбралась наружу. Густой туман лежал в низине, клубился на открытых местах, окутывал нижние лапы елей, а верхушки их выступали резными темными шпилями.

Зорин уже сидел у костра. В котелке кипела вода с листьями и ягодами малины. Внизу, у ручья, паслась лошадь – ее равномерное хрумканье доносилось издалека. Ася пыталась согреться у костра. Зорин протянул ей кружку с дымящимся чаем.

– А где ваша охрана? – спросила, заметив, что Никиты не видно.

– Отпустил в деревню за молоком. Чаю хотите?

– Как она? – Ася кивнула на шалаш.

– Все то же. Не приходит в себя. Жар.

– Я сменю компресс.

Едва Ася зашла в шалаш, треск веток раздался где-то неподалеку. Щелкнул затвор винтовки. Ася выглянула наружу. Зорин в напряжении стоял у костра и смотрел в сторону оврага. Снизу, сквозь клочья тумана, проступил запыхавшийся Никита. Лицо его было багровым, рубаха взмокла.

– Барин! Красные в селе!

Зорин побледнел. Приблизился к краю поляны.

– Что… там?

Хотя мог бы не спрашивать.

– Кого постреляли, кого повязали… Уходить надо, барин! Сдадут нас… Щас тута будут. На конях… много их!

– Уходи, Никита, – вдруг совершенно спокойно сказал Зорин. – Лошадь мою возьми.

– А вы-то как же?

– Обо мне не тужи. Уходи!

Мужик, не заставляя повторять приказание, попятился. Натыкаясь на ветки, стал продираться к бережку, где паслась лошадь.

Ася смотрела на Зорина. Холодок бежал по спине. Выражение лица лесного разбойника было непонятно для нее. Оно словно инеем подернулось. Он неторопливо спустился в землянку, вышел с пистолетом, перезарядил его. Ася с нарастающей тревогой следила за ним.

Заметив ее, он пару секунд смотрел, словно удивляясь – откуда она взялась, а затем, кивнув на стоящее у шалаша пустое ведро, приказал:

– Принесите воды. Чистой, из ключа.

Ася, ни о чем не спрашивая, взяла ведерко, берестяной ковш и, оглядываясь, заскользила по мокрой траве вниз, к оврагу, бока которого – влажные, черные, с выступающими кое-где крупными камнями – скрывали в своей глубине заросли роскошных папоротников. Она нарочно отошла подальше от того места, где купалась вчера. Обошла ель и осинник, ушла в сторону. Внизу по мелким камушкам бежал ручей. Где-то там, в низинке, родник. Пробиралась к роднику, все еще прислушиваясь. Но за ней никто не шел. Вот и родник – кристально чистая вода слегка крутилась от бьющего из земли ключа. Она была студеной, удивительно прозрачной и чистой. Ковшом начерпала целое ведерко, не переставая думать о том, что будет. Что собирается делать Зорин? Что делать ей? А что, если убежать? Не кинется же он за ней, бросив больную? Места, конечно, незнакомые, но вдруг повезет и она сумеет выбраться?

Но что-то Асю останавливало – она медлила, глядя на то, как поднимаются песчинки, повинуясь бьющей из-под земли воде. Словно ждала подсказки от этой воды, земли или леса.

Сверху, со стороны поляны, один за другим прогремели два выстрела. Ася, забыв про воду, кинулась назад. Не отдавая себе отчета зачем, она торопливо карабкалась по склону, цеплялась рукой за ягельник, за торчащие тут и там корни деревьев. Поляна была пуста. Ася приблизилась к шалашу и отдернула полог. То, что она увидела, заставило ее в ужасе попятиться – Зорин и женщина были мертвы. Правая рука Зорина все еще сжимала пистолет.

Ася закричала. Вылетела на середину поляны, заметалась в разные стороны. Ужас подгонял ее, она бежала куда глаза глядят, продираясь сквозь ветки, обдирая руки. Он сам, сам убил ее и себя!

Слезы, которых она не замечала, застилали глаза, скатывались, а она, зло размахивая руками, продирала себе путь на волю. Земля уходила у нее из-под ног, туман мешал разглядеть дорогу. Она угодила в овраг, края которого не увидела за серой моросью, покатилась вниз, больно ударилась о поросший мхом серый валун. Снова наверх, цепляясь за корни, пятернями вросшие в землю. Куда-нибудь, прочь от этого страшного места!

О! Как она сейчас была зла на мужчин за их постоянное стремление воевать! За то, что каждый считал себя правым и не хотел уступить! Это вечное стремление набить морду, стать «стенка на стенку», схватиться в кулачном бою, перестрелять друг друга! Только эта вечная агрессивность заставляет их жить по таким жестоким законам, по которым она жить не хочет! Она жаждет быть счастливой! Спокойной, сытой, чистой! Она хочет иметь красивую одежду, красивую посуду, белую скатерть! Она хочет жить, а не ходить в обнимку со смертью! Лучшие годы проходят, а рядом только смерть, смерть. Одна смерть!

Ася вылетела на открытое место – растрепанная, заплаканная, с подолом, полным репьев. Вылетела и увидела всадников. Их была целая цепь, растянувшаяся полем. Вздымая пыль, они мчались в ее сторону. Туман осел, и было хорошо видно, как качаются в седлах воины. На всадниках были странные островерхие шлемы и неоднородная по тону амуниция.

Ася опустилась на траву, вытерла подолом лицо. Равнодушие охватило ее, силы иссякли.

Между тем всадники приближались. Уже можно было разглядеть синие звезды на шлемах. Погон у всадников не было.

– Ася!

Она поднялась и попыталась найти среди шлемоносцев того, кто ее окликнул. Но все они в пропыленной темно-зеленой или же серой форме казались ей одинаково незнакомыми, чужими. Один из всадников спешился. На груди у него были синие нашивки. Широко шагая, он шел к ней.

– Алешка…

Группа всадников обогнула их и помчалась к лесу.

Дальнейшее для Аси происходило как во сне, который, проснувшись утром, не можешь вспомнить. Совершенно стерлось из памяти, как они добирались из Закобякина в Любим, как Вознесенский, сняв ее с лошади, привел в дом и как домашние хлопотали, собирая семью Алексея в дорогу. Ей запомнилась только станция в Пречистом, где в ожидании поезда одетая в Машино перешитое платье Маруся водила маленького Юлика по перрону среди чьих-то баулов и узлов, а она сама, Ася, держала под руку мужа, который в странной, непривычной для нее красноармейской форме казался совсем чужим. Но то, что она может держать под руку мужчину, плечо которого сквозь шершавую ткань гимнастерки казалось очень сильным, давало ей новое ощущение самой себя. Ей было впервые за много дней спокойно, хотя там, куда он вез ее, как и по всей стране, шла Гражданская война.

Маша Вознесенская не могла всерьез относиться к ухаживаниям Мити Смиренного. Она знала его всегда. Они вместе учились в церковно-приходской школе, вместе играли в купцов на берегу Учи, ловили бабочек и стрекоз одним сачком. Он даже в куклы с ней играл! И теперь вздыхает, хоть она и запретила ему так смотреть на нее, будто никогда не видел. Несколько раз Митя делал попытки объясниться с Машей, но все эти попытки заканчивались тем, что она прыскала в кулак, а потом и вовсе принималась хохотать, обижая Митю своим смехом.

– Митька, пойми же, глупый, ты мне как брат все равно что! Не могу я тебя представить мужем… а себя женой. Мне смешно это!

– А ты не представляй. Просто стань, – просил Митя, но Маша всячески уклонялась от принятия ответственного решения. Ее даже отец пристыдил:

– Что мудруешь над парнем? Погоди, Мария, найдет он тебе замену – плакать станешь.

– Больно надо – плакать! Да и не найдет.

Дружба Мити всегда была для Машиного отца поводом для шуток. Впрочем, в последнее время все изменилось. С арестом Владимира в доме поселилась тоска. Мама не находила себе места, а отец перестал шутить.

После отъезда Алешки и Аси дом словно оглох. Прежде, пока в этих стенах звенел смех девочки Маруси и раздавался лепет маленького Юлика, матушка еще держалась, но теперь Маша всерьез опасалась за нее – старалась не оставлять надолго одну.

Поэтому, когда Митя после занятий в школе пришел за ней, чтобы пригласить на рыбалку, Маша отказалась:

– Маме нужно помочь. Ты, Мить, сходи один, ладно?

– Ты стала меня избегать. Я прав?

Митя смотрел на Машу в упор, она растерялась. Какая муха его укусила? Обижаться стал, как маленький. Сейчас сделает серьезное лицо, надуется… Ну что с ним делать?

Маша пожала плечами и уже собиралась уйти, когда из-за угла показалась Клава Царева, девушка моложе Маши на три года, но бойкая и развитая. Завидев Машу с Митей, Клава улыбнулась и на щеках ее заиграли две симпатичные ямочки.

– Клава, на рыбалку хочешь сходить? – вдруг спросил Митя. Маша вскинула на него удивленный взгляд.

– С тобой, что ли? – хмыкнула Клава и остановилась.

– Со мной.

Митя с Клавой вел себя свободно, ничуть не смущался. Клава взглянула на Машу.

– Мне пора, – сказала та и сделала шаг в сторону дома. Все же ей было небезразлично, чем закончится разговор Мити и Клавы, и она приостановилась, наклонилась к подбежавшей собаке. Погладила.

– Куда пойдем? – спрашивала Клава, склонив голову набок и отчаянно кокетничая.

Маша нахмурилась. Ей отчего-то стало неприятно наблюдать это, но и уйти она не могла. Любопытно.

– Куда захочешь, – ответил Митя. Клава подпрыгнула, развернулась и крикнув: «Я мигом, только переоденусь», побежала восвояси.

Митя обернулся и несколько вызывающе взглянул на Машу. Она захотела вдруг сказать ему что-нибудь колкое, язвительное. Но не могла придумать что. А когда придумала, то между ними остановилась пустая подвода Кругловых.

Правил Илья, старший брат Сони.

– Погодь-ка! – крикнул он Мите и спрыгнул на землю.

Митя подошел.

– Я из Закобякина еду, – переминаясь с ноги на ногу, доложил Илья.

– Видел моих? – обрадовался Митя. – Как они? Все здоровы?

Круглов переминался и к тому же не смотрел на Митю, в чем Маша усмотрела нехороший знак и сразу заподозрила неладное.

– Батю твоего… это… арестовали, кажись.

– Как это – арестовали? – опешил Митя. Он схватил Илью за руки и тряхнул: – Ты ничего не перепутал? За что – батю-то?!

– Кажись, бандитам помог. Их там полно похватали, за помощь банде Зорина.

– Да что он мог сделать?!

– Молебен, кажись, для Зорина служил.

Митя побледнел.

– Илья, отвези меня, я должен…

– Лошадь устала. Ты погоди, я сейчас Кирьку пришлю, он на другой отвезет. Только в Закобякино тебе ехать не резон, их в Пречистое увезли, в острог. Там у них суд будет.

– Да, я поеду. Пришли брата, только скорее.

– Я с тобой еду! – решительно заявила Маша и, не слушая возражений, побежала домой – предупредить своих.

Отец Федор находился в той же тесной камере, где год назад томился, ожидая своей участи, Владимир Вознесенский. Рядом с дьяконом на лавке сидел молодой парень, который не находил себе покоя и то тихонько поскуливал, кусая костяшки пальцев, то принимался стучать в дверь и кричать:

– Не виноват я! Я не помогал! Меня заставили!

Тогда один из угрюмо сидящих на полу мужиков поднимался и молча оттаскивал молодого от двери:

– Сиди. Меня, что ль, не заставили? Или вон его? Мне Зорин пригрозил: не пойдешь в отряд, дом сожгу. А у меня – ребята. Ты молодой, ни жены, ни детей не оставляешь горе мыкать. А тут… э-эх…

Их привезли утром, а в обед объявили приговор, оказавшийся общим для всех в этой камере: «Приговорить к высшей мере наказания через расстрел».

Все закобякинские теперь знали свою участь и молчаливо, подавленно ожидали исполнения приговора. К вечеру и молодой парень устал от слез и отчаяния, притих и молча наблюдал за дьяконом, который что-то писал на клочке бумаги огрызком карандаша.

– Ты, батя, молился бы лучше святым угодникам, – подал голос бородатый мужик из темного угла. – Пущай они тебя от смерти спасут.

– Недостоин я, грешный, такого чуда, – серьезно ответил отец Федор. – Смалодушничал.

– Это как то есть?

– Мало души проявил. Зачем служил молебен, коли он супротив души? В молитве у Бога всегда просил: «Дай, Господи, чтобы миру служил там, где ненависть…» А сам смалодушничал.

– Убьют ведь нас, отец…

– А и убьют! – встрял до сих пор молчавший мужик в лаптях. – А жить-то теперя лучше? Чем так жить-то…

– А я жить хочу! – встрепенулся парень. – Хоть как, но чтобы жить! – И снова заплакал.

Отец Федор дотянулся и положил руку ему на голову.

– Ничего, ничего… Бог простит, определит, куда надо. – И добавил, помолчав: – Деток жалко – им здесь, в этом аду, оставаться.

Громко лязгнул замок.

– Выходи!

Солдаты с винтовками, одетые бедно и разномастно, по периметру окружили площадь. Арестованным приказали забраться в грузовик, туда же сели вооруженные военные.

Отец Федор твердым голосом читал отходную. Мужики молча крестились, иные плакали. Солдаты молчали.

Приехали к месту, где два перелеска разделял длинный, глубокий, заросший бурьяном овраг. Приказали построиться на краю. Солнце спряталось за лесом, оставив над синей кромкой отдельные алые полоски.

«Письмо не успел передать», – подумал дьякон и взглянул в небо. Последним, что увидел отец Федор в своей земной жизни, был трепещущий в вышине жаворонок.

Когда подъезжали к станции, совсем стемнело. Луна синевой отливала на дорогу, стоящий по одну сторону лес казался неприступной глухой стеной, и, когда от этой стены отделился и заспешил навстречу подводе невысокий сгорбленный человек, лошадь от неожиданности дернулась в сторону, и Кирьке с трудом удалось удержать ее.

– Ну! Не балуй!

Теперь уже человек приблизился, и Маша разглядела в свете луны, что это совсем старый дядька с бородой, с ружьем и палкой, к одному концу которой привязана убитая дичь – несколько уток.

– Доброго здоровьица! – поклонился мужичок. – На станцию, ребята?

– Садись, дед, – отозвался Митя. – Что же ты по темному-то бродишь?

– Думал, засветло управлюсь, – охотно отозвался старик. – Только не вышло. Страху натерпелся нынче, ребятки… Думал, ноги не унесу!

– Что так? Медведя повстречал?

– Кабы медведя… На медведя я хаживал, дорогой, когда вот как ты молодой был. Меня медведем не напужать.

– Что же?

– День бродил, а к вечеру, думал, напрямки, овражком к дороге выйти. Подхожу так, слышу – стреляют. Да не отдельные выстрелы, а сразу… залп. Что, думаю, творится хоть? Подкрался кустами и вижу – мужиков солдатики постреляли и в овраг скидывают. Затаился я, боязно шелохнуться. Один солдатик молоденький скрючился, скукожился и прямо на меня бежит, к кустам. С непривычки, видать, не при барышне сказать, что с ним сделалось. И сопли, и слюни… Ну, видать, пороху не нюхал, впервые это у него. Рыдает он, это, в кустах, а к нему старший подходит и давай отчитывать… Что, мол, ты бандитов пожалел, они, мол, наших не пожалели, весь Совет и сочувствующих власти, мол, поперебили в селе. Как они, мол, нас, так и мы их, куркулей закобякинских, дезертиров.

Я сидел в кустах и все это слушал. Что хоть, думаю, за банда, когда обычные вроде мужики, деревенские. Даже поп средь них. Дотемна в кустах и просидел… А как стемнело, я, начить…

Маша во все глаза смотрела на Митю. У того лицо стало каменное.

– Где это место, дед? Показывай!

– Да ты сдурел, что ли, парень? Не вздумай хоть! Кто ж ночью к мертвецам…

– Показывай! – заорал Митя.

– Дак вон за той горкой. Недалече. Тама сразу овраг.

Кирька развернул лошадь, дед спрыгнул, сгреб свой скарб и торопливо засеменил прочь.

Маша в темноте нашла руку Мити. Он сжимал кулаки так, что Маша почувствовала – он и сам сейчас как этот кулак, весь сжат и напряжен. Лошадь довезла их до горки и встала как вкопанная. Как Кирька ни старался, не смог заставить ее сдвинуться с места.

Митя достал фонарь, топорик, веревку. Не говоря ни слова, шагнул в сторону оврага. Маша догнала его и пошла рядом. Они приблизились к краю оврага и заглянули вниз. Тела были набросаны в беспорядке. Свет керосинового фонаря выхватывал из тьмы чьи-то лапти, руки, головы. Наконец Маша увидела среди этого нагромождения черную рясу.

– Свети мне отсюда, – сказал парень и стал спускаться вниз.

Перешагивая через чьи-то головы, наступая на безжизненные тела, Митя добрался до черной рясы. Наконец ему удалось освободить, вытащить наружу голову священника. Сомнений не оставалось. Маша узнала наполовину седую, клинышком, бороду отца Федора. Плечи Мити крупно вздрагивали. Маша сверху видела, что рубаха на спине парня промокла, хотя было прохладно. Он потащил тело к низкому краю оврага. Там его уже ожидала Маша.

Тело отца Федора уложили на траве.

– Побудь здесь, я сейчас.

Митя вернулся к телеге. Что-то сказал Кирьке. Маша увидела, как вдвоем они развернули упирающееся животное. Как Кирька тихонько направил лошадь назад по дороге, а Митя напрямик пошел в лес. Он широко шагал, низко наклоня голову, и было в этой позе что-то суровое, что-то такое новое, чего она не знала прежде в Мите.

Парень шагнул в лес, а Маша осталась возле тела. Рядом был овраг, наполненный убитыми мужиками. Где-то совсем близко гортанно и протяжно прокричала ночная птица. Маша вздрогнула. Она начала читать молитвы, все, какие помнила с детства. Она старалась не думать о том, что души убитых сейчас здесь и, вероятно, видят ее. Неуспокоенные, непогребенные, неотпетые… Ужас плотно окружал ее со всех сторон. Она прибавила огонек в фонаре, но это мало помогло. Она дрожала, пока не услышала хруст веток со стороны леса. Увидела Митю, и страх отступил.

Парень тащил из леса большую охапку елового лапника. Вместе они уложили на нее отца Федора. Митя ремнем скрепил верхние ветки, сделал петлю, в которую просунул ладонь. Он проделывал все это, закусив нижнюю губу, – решительный и бледный.

Митя тащил тело отца к лесу. Он тяжело и зло дышал, и Маша не видела, плачет он или нет – вся его поза выдавала упрямую, обреченную решимость. Они продирались сквозь ветки, вязли в высокой траве. Вскоре лес стал редеть, и теперь среди берез, отсвечивающих белым, было не так темно и жутко. Впереди блестела река, отраженным от луны светом освещая берег и поляну.

– Там должна быть деревня, – сказал Митя. – Нужно раздобыть лопату. Побудешь здесь недолго одна?

– Ты хочешь похоронить… здесь?

– Я не вижу другого выхода.

Митя ушел, а Маша осталась возле тела. Теперь ей не было страшно рядом с дьяконом, который будто бы спал. Лицо его не выражало страдания, напротив, выглядело умиротворенным. Она сидела на склоне холма и смотрела на темную реку, в которой отражалась ущербная луна. Слушала вскрики одинокой ночной птицы и думала, как бесконечна сегодняшняя ночь и как эта ночь изменила все в жизни – словно сдернула покров. Когда из-за реки раздались легкие звуки, Маша вскочила. Митя переходил речку вброд. В руках у него была лопата и что-то еще.

Сбросив рубаху, он стал копать. Работал упорно. Его спина блестела от пота, а мышцы пониже лопаток ходили ходуном. Слез больше не было. Лицо его приняло выражение какой-то упрямой ярости. Это был совсем незнакомый Митя, не тот, которого Маша знала всегда. Ночь таяла, яма принимала очертания могилы. Наконец Митя выбрался наверх, положил лопату.

– Посвети.

Парень проверил одежду отца и нашел под рясой, в кармане рубахи, сложенный вчетверо листок, огрызок карандаша и несколько восковых свечек. Дрожащими пальцами развернул записку.

Дорогие мои Галя и деточки! Прошу вас и умоляю слезно, не сокрушайтесь обо мне, а молитесь Богу о спасении души моей. Милая Галя, побереги здоровье для наших детей. Деточки мои, на том свете буду я любоваться и радоваться, если будете жить мирно, а не горевать и плакать… Где меня похоронят, вам, наверное, скажут. Митя, сынок, позаботься обо всех.

Митя отвернулся, прижался лбом к березе. Маша видела, как крупно сотрясаются его плечи, но не посмела никак выразить свое сочувствие. Она тихо плакала вместе с ним.

Потом они завернули тело дьякона в покрывало, которое Митя снял с чьей-то веревки в деревне.

– Прости, папа, что нет гроба.

– Митя, это ничего, – прошептала Маша. – Так хоронили первых христиан во времена гонений. Папа рассказывал.

Он внимательно посмотрел на нее.

– Хорошо, что ты сейчас со мной.

– Я буду с тобой всегда.

Они сидели на корточках над убиенным отцом, и Машины слова сейчас звучали как клятва.

Митя зажег свечи и начал обряд отпевания. Это был первый его самостоятельный обряд, не считая тех, что проводил в семинарии, во время учебы. Митя читал разрешительную молитву, и, отзываясь на его слова, ночь теряла свою силу, рассеивалась, являя взору истинные очертания предметов. Маша смотрела на своего друга и ловила себя на мысли, что видит сейчас в Мите сходство со своим отцом. Тепло и жалость заполняли ее сердце. Она плакала.

Они опустили тело в могилу на веревках.

Митя накопал дерн, уложил сверху.

Маша приметила внизу у реки небольшую рябинку.

– Давай посадим, чтобы место не потерять.

Митя выкопал деревце, Маша принесла воды в холщовой сумке, полила.

Они сделали все, что смогли. Посидели у могилы, съели хлеб, что Маша захватила из дома. Нужно было возвращаться.

Спустились к реке и пошли берегом. На другом берегу у воды рядком стояли деревенские бани. Митя перешел речушку и оставил лопату в одной из бань. Он возвращался вброд. Штаны, закатанные до колен, намокли, рубашку он нес в руках. Маша смотрела, как он идет, и что-то новое, незнакомое просыпалось в ее душе. Он вышел из воды – усталый, бледный, повзрослевший за одну ночь. Маша подошла и провела рукой по его плечу и груди. Он поймал ее руку. Она встала на носочки и потянулась к нему губами. Поцелуй получился коротким и осторожным, будто бы они пробовали воду, прежде чем войти. Маша обняла его, и тогда Митя поцеловал ее по-настоящему – первый раз. Потом еще и еще. Они шли домой и, останавливаясь на отдых, снова целовались, благо путь пролегал теперь лесами да перелесками – и ничей посторонний недобрый глаз не мог смутить их или помешать им.

На третий день после расстрела отец Сергий служил панихиду в память убиенных в Пречистом. Служба проходила ночью в одной из церквей Троицкого ансамбля. Теперь все чаще его молитвы бывали об убиенных и томящихся в неволе, все чаще его беспокоило и возмущало происходящее в городе и округе. Но летопись отца Сергия безмолвствует. Только дома, в своем духовном дневнике, он позволяет себе некоторые наблюдения.

Как-то раз на улице его догнал бывший псаломщик Юрьев, теперь называвший себя комитетчиком и разгуливавший по улицам Любима с наганом на боку.

– Что ж это получается, ваше… высокопреподобие? – обратился тот к отцу Сергию. – Панихиду по бандитам служим? Нехорошо…

Отец Сергий остановился и с высоты своего роста невозмутимо уставился на Юрьева.

– Я ведь отца Федора предупреждал. Не захотел он меня послушать. Допрыгался, – продолжал Юрьев, закуривая папироску. – И вы туда же, батюшка. Нехорошо…

– А мне, сын мой, без разницы, по ком панихиду-то служить, – отозвался отец Сергий, отмахнув рукавом струйку дыма. – Ты преставишься, я и по тебе отслужу.

Юрьев поперхнулся дымом, закашлялся, что-то прокричал в спину протоиерею. Но тот невозмутимо, неторопливо плыл по улице прочь.

В конце лета, на Михея-тиховея, протоиерей обвенчал свою дочь с Дмитрием Смиренным. В этот день – еще не осень и уже не совсем лето – струился тихий ветер, перебирал листья берез в аллеях на Валу и тем самым сулил сухую осень. Венчание проходило в соборе, при малом скоплении народа. Жених был бледен и строг, а невеста тиха и застенчива. Матушка Александра украдкой утирала слезу. Венчание дочери слишком остро напоминало ей свое. Самое начало совместного долгого пути – впереди неизвестность и манящая даль, любимый человек рядом и одно искреннее желание идти за ним хоть на край света.

А на Ореховый спас Дмитрий был рукоположен в дьяконы и начал свою службу в Троицкой церкви.

* * *

Ася почувствовала недомогание в поезде. Они ехали в переполненном общем вагоне. Ехали долго, то и дело останавливаясь на полустанках и пропуская товарные составы с хлебом, оружием и солдатами. Алексею удалось занять две полки, и, как только Ася почувствовала озноб, он уложил ее наверх, а сам с Марусей и Юликом разместился внизу. Укрытая шинелью Алексея и Машиным пальто, которое та насильно всучила невестке при расставании, Ася все же тряслась от холода. Сильно болела голова, и каждый звук в вагоне и стук колес приносили нестерпимую муку. Она то впадала в забытье, то возвращалась в свою нестерпимую боль всего тела, слабость и жар. Она чувствовала на лице прикосновение чего-то холодного, иногда ее чем-то поили. Но к концу их путешествия ей стало безразлично все вокруг, и только лепет сына откуда-то издалека дотягивался до ее сознания и очень непрочно все же соединял с этой жизнью.

Перед ней возникло лицо Алексея, он прикоснулся ладонью к ее пылающей щеке.

– Не трогай, заразишься. У меня тиф, – сипло выговорила она.

– Меня ни одна зараза не берет, – улыбался Алексей, но глаза его беспокойно блестели.

– Я хочу тебя попросить. – Она облизала пересохшие губы.

Он кивнул.

– Если я не выживу, ты не оставляй Юлика. Ладно?

– Ты справишься! Я тебя не отпущу!

Он взял ее за руку. Ладонь у него была крепкая и сухая. Ася закрыла глаза.

Напротив них, внизу, ехали муж с женой, из мещан, а наверху всю дорогу спал мужик в сюртуке. Муж с женой беспокойно перешептывались, затем муж кашлянул и обратился к Вознесенскому:

– Господин офицер… Ваша супруга больна, здесь люди… Мы все можем заразиться. Вам лучше будет выйти на станции и поместить ее в лазарет.

– Мне лучше знать, что нужно моей жене, – буркнул Алексей.

– В таком случае я вынужден буду обратиться к начальнику поезда. – Мужчина поправил пенсне, прокашлялся и стал пробираться через баулы и чемоданы пассажиров.

– Безобразие! – непонятно кому сказала громко его супруга. – В вагоне тифозные.

Она собрала баулы и села на самый край скамьи, ближе к выходу.

В вагоне произошло легкое движение. Как в детской игре «испорченный телефон» понеслось:

– В вагоне тифозные…

– Тиф, тиф…

– В вагоне везут тифозных больных…

Вагон разом зашевелился. Мешочная серая масса, которая минуту назад мирно спала, резалась в карты и бесконечно жевала, вдруг вздыбилась, задвигалась, схватила вещи и стала перемещаться к выходу, затаптывая чужие узлы. В вагоне началась паника.

Сосед, всю дорогу спавший на верхней полке, проснулся, послушал шум вагона, сполз и, прижимая кепку к животу, молча просочился мимо угрюмого вооруженного Алексея.

Вагон значительно поредел. На станции толпа новых пассажиров хлынула было в вагон, но их встретил зловещий предупредительный шепот:

– В вагоне тифозные!

Новых пассажиров как ветром сдуло. Показался беспокойный нижний сосед. Следом за ним шел измученный бессонницей, издерганный начальник поезда.

Он приблизился и заглянул в купе. Наткнувшись на колючий, напряженный взгляд Алексея, развел руками:

– Товарищ командир, жалуются… вот.

Алексей расстегнул кобуру и выдернул наган.

– Мы никуда не уйдем, – тихо и внятно сказал он. – У меня назначение Реввоенсовета.

Возмущенные муж с женой притихли. Начальник поезда предложил обеспокоенной паре занять другие места. Когда они ушли, Алексей подхватил детей и перенес их в освободившееся, самое дальнее, купе. Разобрал узел с тряпками, устроил детям постель.

Сам вернулся к жене и уселся на лавке внизу, напротив нее.

– Человек на коне, – пробормотала Ася.

Алексей подумал, что она бредит, убрал почти высохший компресс с ее лба. Она открыла глаза:

– Человек на коне – это ты, – повторила она и вновь провалилась в тяжелый бредовый полусон.

Она пришла в себя оттого, что вагон перестал раскачиваться, и странные, неподходящие звуки проникали снаружи. Ася открыла глаза. Первой мыслью, посетившей ее, была мысль о смерти. Она умерла и находится в странном белом пространстве. Ее смущало небольшое оконце, закрытое ситцевой занавеской в мелкий цветочек, и голоса, доносящиеся оттуда, из сада. Да, за окном был сад. Ветер покачивал темные листья, среди которых прятались незнакомые круглые желтые плоды. «Я в раю», – осторожно подумала Ася и огляделась. Она лежала на широкой деревянной лавке. Рядом была еще одна такая же длинная и широкая лавка. Еще в комнате имелась деревянная кровать, убранная вышитыми подзорами. Сверху высилась горка убывающих по размеру подушек. Пол, стены и потолок были вымазаны белой глиной, в углу против иконы горела лампадка.

– Так то ж хозяйка твоя? – донеслось снаружи. – А я ж гадаю, чи сестра?

– Хозяин и хозяйка, – обстоятельно объяснял бойкий Марусин голосок. – А я у них в няньках. Мои все померли, а бабушка старая шибко, отдала меня в няньки. Ты, говорит, Маруся, слушайся хозяев и в люди выйдешь.

– То-то ж. Не забижають?

– Не… Августина добрая.

– А сам?

– Сам тоже добрый. Не ругается.

– Так шо ж ты, нянька, не бачишь, шо детина у тебя в бураки полизла?

За окном произошло движение. Асе стало любопытно, и она попыталась подняться. Прямо напротив нее на стене висело мутное зеркало в деревянной раме. Из зеркала на нее взирало незнакомое бледное, обритое наголо существо с отрастающей короткой щетиной волос, неожиданно большими глазами и ушами, стыдливо прижатыми к голове.

Боже, какой ужас!

Ася потрогала свою голову. Сомнений не оставалось: это бледное существо – она. Но она жива! Более того, она в каком-то доме, дом в саду, и все это ей не снится. Она отодвинула занавеску – на плетне висела перевернутая кверху дном крынка, а над плетнем качался головастый тяжелый подсолнух. Далеко вниз уходил огород, по которому, перепрыгивая через грядки, бежала Маруся. Там, среди метелок кукурузы, мелькала детская макушка. Рядом, под раскидистым деревом с ослепительно желтыми абрикосами, сидела худая бабка в платке, завязанном на лбу, и доила козу.

– Юлик, Юлик! – кричала горе-нянька в кукурузе. – Поди сюда!

Ася, пошатываясь, держась за стену, побрела к выходу. Оказавшись во дворе, зажмурилась от яркого солнца и опустилась на скамейку.

– От це добре! – воскликнула бабка, увидев Асю. – Сидай, побачь, як гарно!

Ася улыбнулась. Действительно – гарно. После долгой тяжелой болезни впервые выползти на солнышко, увидеть траву, новые места и близких людей.

– Пей! – Бабуля протянула Асе стакан с парным молоком.

Ася неспешно потягивала молоко и слушала женщину.

– Твой-то усе воюет! Шоб сказилася тая война! – говорила бабка, собирая в миску круглые, красновато-желтые абрикосы. – То белые ж, то зеленые ж, а то Махно. Теперя же ж красные! И усим кушать треба. Дай, баба Ганна, курей, дай сало, дай горилки… Шоб у их повылазило.

– А где…

– Хто? Твой-то?

Ася кивнула.

– Да то ж носится. Лошадь вспенит, и то ж… Зеленых по лесам же ж шукають.

За плетнями на взгорке Ася увидела всадников. Они приближались к селу. Баба Ганна сделала ладошку козырьком.

– О! Це твой же ж и скаче, поди.

Вознесенский вьехал во двор на коне. Спешился.

Сдержанно улыбаясь, подошел к жене, подхватил на руки.

– На поправку пошла? Вот и молодец! Пойдем, покажу тебе сад.

И он понес ее на руках, легкую как перышко – над бураками, над подсолнухами и кукурузой. Марусе наконец удалось догнать непоседу Юлика, и она потащила его с огорода. Алексей посадил Асю на траву и сам пристроился рядом. Увидев взрослых, мальчик вырвал руку и побежал.

– Тятя! – Он кинулся к Вознесенскому и обвил ручками его шею. Оттуда боязливо и недоверчиво ребенок посматривал на Асю.

– Это его баба Ганна научила, – немного виновато объяснил Алексей. – По-своему.

– Не узнал! – ахнула Ася. – Он меня не помнит!

– Да нет же, Асенька! Просто, пока ты болела, мы его к тебе не подпускали. Он привыкнет. Правда, Юлик?

И Вознесенский поднял мальчика высоко, затормошил. Мальчик заливисто засмеялся.

– У них тут совсем нет бань, можешь себе представить? – говорил Алексей, растапливая летнюю печку, устроенную прямо посреди двора. – Так я у бабы Ганны в сараюшке устроил помывочную. Хочешь взглянуть?

Вознесенский таскал ее по двору, все показывая, и она вместе с ним удивлялась, ахала и охала, пробовала абрикосы и крупные семечки подсолнечника. Вечером Вознесенский устроил баню – долго мылся в сараюшке сам, а потом, подхватив на руки, отнес туда Асю.

– Надеюсь, что сумею справиться сама, – сказала она, видя, что Вознесенский отнюдь не собирается уходить, а, притащив ведро с водой, намыливает пеньковую мочалку.

– Думаю, что какое-то время ты все же без меня не обойдешься. Подними руки.

Он легко стащил с нее ставшую неимоверно широкой рубашку, обнажив худые плечи и лопатки, полил из ковша и стал неторопливо тщательно намыливать. Он поворачивал ее, поливал водой, вновь намыливал, смывал. Наконец, завернув в полотняную простыню, поставил на лавку.

– Почему ты на меня так смотришь?

– Давно не видела.

– И все же?

– Сын меня не узнал. Муж крутит как неодушевленный предмет. Мне грустно…

– Вон оно что…

Вознесенский приблизил лицо, потерся щекой о ее щеку. Потом подхватил на руки, вынес из банного закутка. Они оказались в сенном сарае, где в углу, в своем загоне, стояла коза. Вознесенский огляделся и… уложил свой сверток на ворох душистой травы.

– Что ты собираешься делать, Вознесенский?

– Комиссар Вознесенский собирается доказать своей жене, что она для него не бездушный предмет!

– Я пошутила! – поспешно заверила Ася, завернутая как кокон, не чувствуя никакого расположения к тому, на что намекал Алексей. – А ты разве комиссар? Это новая должность?

– Вот именно, – говорил он, разматывая простыню, – не отвлекай меня на посторонние разговоры.

Они обнимались, а коза неодобрительно смотрела на них из своего угла. Его руки были сильными и уверенными, и под их настойчивыми прикосновениями Ася начинала ощущать себя иначе. Она оживала, она томилась, она хотела большего. Она обхватила его руками, а затем и ногами. Они оба зарылись в сено. Оно было душистым, мягким, немного колючим, запах пьянил.

– Теперь тебе не грустно?

– Уже не грустно, но еще не весело…

– Ах так? Ну, держись…

Когда они наконец выбрались из сарая, стояла тихая южная ночь. Звезды висели низко, мерцали и переливались. Белые хатки отбрасывали синие тени. Спелой дыней покоилась средь веток луна. И стояла такая тишь, что звенело в ушах.

Они стояли под абрикосовым деревом, завернутые в одну простыню.

– Знаешь, – сказал Вознесенский, – иногда мне кажется, что жизнь – это жестокая игра. А иногда, что она – прекрасная сказка.

– Да! – отозвалась Ася. – Именно так, как ты сказал – одновременно: и жестокая игра, и прекрасная сказка. Как это верно…

– Знаешь, почему меня назначили комиссаром?

– Почему же?

– Я умею убедительно говорить.

– Ах ты, хвастун!

Вместе с силами после тяжелой болезни к Асе стремительно возвращался интерес к жизни. Она вдохновенно занялась обустройством своего гнезда – без устали стирала, крахмалила и разглаживала тяжеленным чугунным утюгом занавески, белье, салфетки и скатерки. Она усадила Марусю чистить кастрюльки бабы Ганны, выбелила хату и добела выскоблила лавочку у порога и крыльцо. Каждый день Ася заставляла Марусю выметать хозяйкин двор и собирать нападавшие яблоки. Яблоки мелко резали и выкладывали сушить под навесом. Но больше всего юная нянька сопротивлялась Асиной страсти к личной гигиене и чистоте. Это постоянное плетение тугих кос, мытье рук с мылом по сто раз в день! Маруся изнывала от неукоснительных требований Августины и норовила улизнуть побегать с деревенскими ребятишками. Но Ася была неумолима. Она приучала девочку красиво есть, правильно говорить да еще ежедневно усаживала за стол, обучая чтению и письму.

– Не хочу-у… – ныла Маруся, слезы капали на листок, размазывая чернила.

– Учись, Маруся, без этого нельзя, – спокойно возражала Ася. – Я уже большая, а тоже учусь.

– Ты не учишься. Ты все умеешь!

– А вот учусь! У бабы Ганны учусь козу доить, галушки делать и мамалыгу, хату мазать я тоже не умела, пришлось научиться. Шить учусь. А как же иначе?

– Ты, пожалуй, слишком строга с ней, – как-то раз вступился Алексей. – Она ведь еще совсем девчонка.

– Со мной тоже никто не сюсюкал, – возразила Ася. – И никто ей сладкой жизни не приготовит. Она должна все уметь.

Сама Ася на трудности не жаловалась. Конечно, ее жизнь мало походила на детские мечты, взлелеянные на берегу Обноры, но… ведь это только начало! Они так молоды, а впереди еще так много. Вся эта канитель, в которой Ася не могла разобраться, как ни пыталась, когда-то кончится, у них будет свой дом, и стол, и белая скатерть, и синий с золотом сервиз…

Из того скудного набора продуктов, что в качестве командирского пайка приносил Алексей, она умудрялась всякий раз изобретать что-то новенькое.

Ася подключала все свои познания, почерпнутые на кухне Сычевых, когда ей доводилось наблюдать за работой отца.

Она привыкла к тому, что Алексей постоянно уезжал, мог прийти среди ночи, а на рассвете снова исчезнуть, чтоб вернуться через несколько дней. «Так нужно, так будет не всегда» – этой фразой она утешала себя и подбадривала.

Он комиссар – второе лицо после командира, а она, как жена комиссара, тоже значимое лицо в гарнизоне. Осознание мужниной значимости весьма вдохновляло Асю. Она пересмотрела свой прежний гардероб и, ориентируясь на образ хозяйки бужениновского замка, перекроила пару платьев. Поколдовав над ними, получила сносный, почти элегантный дамский наряд. Из штатского костюма Алексея, который стал ему узок в плечах, она соорудила удобный жакет, который надевала поверх платья. Теперь нужно было что-то придумать с головой – волосы после болезни отрастали медленно, носить платок она не умела. Ее слабостью, ее затаенной мечтой была дамская шляпка. Отсутствие этого маленького аксессуара, в то время когда женщины вокруг надевали красные косынки, Асю заставляло почти страдать. Шляпка была необходима, но ее негде достать.

– Понимаешь, я не могу носить платки, – жаловалась она мужу. – И к тому же мне нравятся шляпки. Ну что же мне теперь делать?

– Ах! Ах! – куражился он, подыгрывая ей. – Комиссарше необходимы шляпка, сумочка, перчатки! Товарищи дорогие! Ведь не лопухом же ей прикрыться!

– Вознесенский, не зли меня! – прикрикивала Ася. – Достань жене шляпку!

За неимением подруг Ася иногда делала мужа своей подругой. Он выслушивал ее бытовые рассуждения, стараясь излишне не иронизировать, вникал в ее дела, подозревая, что эта близость все же небеспредельна, есть черта, за которую Ася его не пускает, и он за эту черту не рвался. Он ходил вокруг этой черты, тайком восхищаясь, любя и выпуская свою нежность только, пожалуй, ночью, на жесткой деревянной кровати бабы Ганны за цветастой занавеской. А в остальное время прятал свои чувства за ироничным подтруниванием, колкостями или даже, бывало, суровой отстраненностью.

Каждый из них нес свою ношу, в меру помогая друг другу, но все же не перекладывая свое на другого.

Он никогда не заговаривал с ней об отце Юлиана. Он не лез в душу, и, благодарная за это, Ася искренне старалась быть хорошей женой.

И однажды Вознесенский привез ей шляпку. Это была совершенно новая фетровая шляпка, круглая, с атласной лентой и бантом сбоку, будто только сейчас из парижского салона.

– Боже мой! – ахала Ася. – Боже мой! Где ты достал это чудо? Синяя! В самый раз мне под жакет!

И она примеряла и крутилась перед мутным зеркалом и танцевала вокруг Вознесенского, пока вдруг не споткнулась о неожиданную мысль:

– Ты ведь… не отнял ее у кого-нибудь?

Слишком ясно стояла в памяти картинка возле чайной Кругловых, год назад, в Любиме.

– Я обменял ее. Не думай об этом.

Теперь Ася могла форсить в шляпке под цвет жакета и чувствовать себя королевой. Полуголодной, едва оправившейся после тифа королевой, усмехалась про себя. Шла по селу – нос кверху, спина прямая. Она не позволит себе другой осанки – что бы ни случилось. С началом осени Вознесенский со своим отрядом частенько по нескольку дней, а то и недель бывал в походах, и село без солдат затихало, словно впадало в спячку. В церковь Асе ходить не полагалось как жене комиссара, и она не нарушала запрет. У нее теперь были другие обязанности.

По воскресеньям в избе-читальне шли занятия для неграмотных. Ася здесь работала уже месяц – вместе с учительницей украинского, Надей, обучала грамоте взрослое население. Народу в хате в тот день набилось полно. Урок уже подходил к концу, когда свист за окном, конский топот, крики заставили собравшихся повскакивать со своих мест. Ася подошла к окну. У сельсовета конные вооруженные мужики в разномастном одеянии вытаскивали на крыльцо тех, кто находился внутри.

– Зеленые, кажись, – обмолвился кто-то. – Щас партийных станут шукать.

Шла потасовка – кто-то размахивал шашкой, истошно кричала женщина.

– Августина Тихоновна, – шепнул ей молодой парень, – задержите всех. Пусть не выходят. Я должен уйти.

Парень был из комитета бедноты. Как с такими расправляются зеленые, она видела своими глазами в Закобякине.

– Попробуйте.

Он выставил раму из окна, выходящего в сад, выбрался наружу и побежал, пригибаясь, за подсолнухами.

Но его заметили – от сельсовета отделились два всадника и, стегая нагайками лошадей, с улюлюканьем и свистом помчались за беглецом. Расправа была короткой – взмах шашки, и окровавленный комитетчик упал.

Всадники развернулись и направились к избе-читальне. Молодежь отпрянула от окон.

– Выходи по одному!

Один за другим люди потянулись к выходу.

Ася выходила вслед за Надей. Молодежь делили на партийных и беспартийных.

– Кто такая? – ткнул в Асю стволом обреза парень в картузе набекрень.

– Учительница.

– Комиссара красного жена! – раздалось сзади из толпы сельчан.

Ася машинально повернулась на голос, но не успела разглядеть, кто кричал.

– Це добре! – крякнул другой всадник, постарше, и показал обрезом на группу сельчан: – К энтим!

Ася оказалась среди партийных, активистов и сельсоветчиков.

В голове стучала одна мысль: только бы баба Ганна спрятала детей! Только бы догадалась!

Основная масса бандитов уже шарила по хатам в поисках съестного, а небольшой отряд, окруживший пленников, ждал указаний главаря.

Главарем, по предположению Аси, был тот самый дюжий мужик с обрезом и в папахе, что показал ей, куда встать. Теперь он гарцевал перед ними:

– И шо же ж с вами зробить, дорогие мои? То ли порубать, – он взмахнул шашкой и со свистом разрубил воздух, – то ли понавешать вдоль дороги? А, хлопцы?

Те дружно заржали.

Он задумался под гогот своих хлопцев, а потом отвернулся и коротко бросил:

– В расход!

В толпе кто-то громко ахнул, заголосили бабы.

Надя нашла Асину руку. Они так и шли, сцепившись пальцами, пока их под дулами обрезов вели за село.

Ася думала о сыне и молилась. Она горячо молилась Богородице, ведь та тоже мать и не допустит, чтобы ребенок остался сиротой. И ей самой, Асе, так жить хочется! Она вдруг это очень остро почувствовала. Такого быть не может – теплая желтая осень, яблоки в саду налились, арбузы на бахчах лежат и тыквы, а людей ведут убивать. И вот сейчас маленький кусочек свинца в один миг сделает с ней то, чего не смогла холера, с чем не справился тиф. Из-за чего? Ради чего? Неужели это возможно?

Надя плакала, парни сзади тихо ругались. Ася молилась.

Их привели в небольшой распадок между лесом и селом. Бандиты спешились. Пленным велено было отойти друг от друга и встать в одну линию.

– Шо ж мы и баб одним разом, чи шо? – спросил молодой бандит, сальным взглядом скользя по Асе и Наде. – Мобуть, попользуемось?

– Бабы, сюда, – согласился другой и приказал отойти.

Женщины не двинулись с места.

«Лучше пусть сразу убивает», – подумала Ася.

– Не слыхали? – грозно повторил первый и замахнулся шашкой. Она просвистела над Асиной головой.

В этот миг Надя вскрикнула, выдернула руку и побежала к лесу. Всадники не торопились. Дали ей отбежать, затем молодой пришпорил коня, тот рванул и в два счета настиг беглянку. Парень спрыгнул, нагнал девушку, повалил в траву. Надя закричала.

Тем временем со стороны леса показалась новая группа всадников. Одетые столь же разномастно и пестро, как и их предшественники, они, пригнувшись, рысью летели к селу.

Бандиты и пленники молча смотрели в их сторону.

– Махновцы, чи шо? – неуверенно пробормотал один из бандитов.

Остальные, не дожидаясь подтверждения его предположению, вскочили в седла и ударили коней. Но было поздно – махновцы, или кто они были на самом деле, – уже увидели соперников, изменили направление и летели теперь прямо на них. Парень, гнавшийся за Надей, вскочил в седло, направил коня к лесу, но не успел уйти – пуля настигла его сразу же. Пленники смотрели, как противники сцепились в схватке. Шашки сверкали, кровь брызгала, стоял мат.

Но численный перевес был на стороне махновцев, и те, расправившись с небольшим отрядом зеленых, поспешили в село.

– Тикай, хлопцы! – крикнул кто-то из арестованных.

Повторять не пришлось. Пленники побежали к лесу. Страх и надежда подгоняли эту кучку людей, только что побывавших в руках смерти. Ася бежала среди них, падая, поднимаясь, цепляясь носками туфель за кочки и корни деревьев. Надя снова была рядом с ней, они поддерживали друг друга, и, когда пробирались сквозь сучья и заросли орешника, Надя что-то без устали говорила по-украински, но Ася ее плохо понимала. В этих самых зарослях орешника они просидели до темноты, ловя отдаленные звуки пальбы. К вечеру пальба стихла, и на землю опустилась беззвучная, мягкая украинская ночь. Беглецы устроились кто как мог. Ася и Надя улеглись под деревом на кучу нападавших орехов. Но спать было невозможно – земля была холодной, зуб на зуб не попадал. Когда ночь начала редеть, со стороны села вновь послышалась стрельба. Палили долго. Потом все стихло.

Сквозь ветви орешника можно было разглядеть холм на краю села и верхушку колокольни. На холме появился всадник.

– Наши… кажись, – неуверенно пробормотал председатель Совета.

Беглецы потянулись к поляне, поближе рассмотреть всадника. Он был в красноармейском шлеме. Подняв вверх винтовку, пальнул пару раз в воздух.

– Нам знак дает, не иначе.

Измученные, замерзшие, голодные, они возвращались в село. Навстречу летели несколько всадников-красноармейцев, среди которых Ася узнала Вознесенского. Но сейчас она чувствовала не радость от предстоящей встречи и от того, что они оба живы, а лишь досаду и даже злость на мужа. За то, что ввязался в эту войну, за то, что привез ее с ребенком сюда, в это пекло, а сам где-то скачет, за то, что подвергает ее опасности каждый миг, каждый день… Но ничего этого она не сказала. Когда Вознесенский поравнялся с ней и спрыгнул на землю, она попросила устало:

– Вознесенский, дай закурить.

Он достал папиросы, закурил одну и дал ей, показав, как и что нужно делать.

Они опустились на траву, и оба молча курили, думая каждый о своем.

– Я шляпку потеряла! – вдруг поняла она.

– Да Бог с ней.

– Нет, нужно найти. Жалко.

Она вскочила и торопливо двинулась в ту сторону, где накануне их готовили к расстрелу. Она шла по притоптанной вчера траве, тем путем, которым они убегали. Весь ужас пережитого возвращался к ней, доносил до сознания смысл произошедшего. Картина, накануне сжатая до одной пульсирующей точки, вдруг раскрылась, приобрела объем, краски – свет ясного осеннего утра беспощадно высветил суть. Она дошла до распадка и вдруг ясно увидела в своем воображении убитые тела сельчан и среди них свое – растерзанное, окровавленное. Асю стало колотить. Она попятилась, торопливо отступила прочь, наткнулась на мужа, вцепилась в его портупею, уткнулась лицом в колючую ткань шинели. Рыдания сотрясали ее. Вознесенский терпеливо гладил ее по спине, говорил какие-то слова. Она не слышала слов, но его интонация и тембр голоса постепенно возымели свое действие. Она успокоилась, и они потихоньку двинулись к дому. Он нарочно повел ее в обход, огородами, чтобы не проходить через площадь – перед сельсоветом вся улица была усеяна убитыми – зелеными, красными, махновцами и сельчанами. Все они отстаивали свои интересы, все страдали и все по-своему были правы. Комиссар Вознесенский, бывший поручик царской армии, сын священника, отгонял от себя эти мысли, ибо они не могли помочь в той жестокой игре, в которую втянула его жизнь.

Ночью, на кровати бабы Ганны, за занавеской, мокрые и уставшие от любви, они не спали.

– Хочешь, я отвезу вас в Любим? – спросил он.

Ася повернулась и стала смотреть на него. В темноте его глаза казались черными.

Она заметила – чем страшнее и безрадостнее бывали вокруг события, тем яростнее и ненасытнее становились их ночные схватки на жесткой кровати. Вопреки вторгающейся в их быт смертельной опасности они самозабвенно – назло – предавались любви.

Вознесенский никогда не говорил ей «люблю», и она ни разу не сказала ему этого слова. Они старательно, по негласному уговору, обходили это слово и близкие к нему откровения. Вознесенский держал с Асей взятый давным-давно снисходительно-покровительственный тон, который и оказался единственно верным. Ася же отвечала ему с ноткой некоторого пренебрежения, и это была их игра, помогающая строить жизнь, позволяя не относиться слишком серьезно к происходящему вокруг и, не напрягая друг друга излишне, все же пытаться быть счастливыми в этом происходящем.

– Нет.

– Но почему?

– Чтобы ты водил на это священное ложе молоденьких хохлушек? Не выйдет, господин поручик.

– Что я слышу? Ты ревнуешь?

– Никак нет, товарищ комиссар! Но боевая подруга должна быть рядом. Не так ли?

– Странные нынче боевые подруги… Когда-то, помнится, одной выскочке-гимназистке один глупый молодой подпоручик сулил золотые горы, жизнь в столице, но она задирала нос. А теперь взяла себе в мужья непонятно кого, спит с ним на лавке, делит солдатский хлеб – и довольна!

– Не довольна и буду ворчать, а золотые горы я тебе еще припомню!

– Ворчи, моя злючка, ворчи. – Вознесенский обхватил ее сильными руками, прижал к себе и вскоре уснул.

А Ася спать не могла и мысленно продолжала разговор. Разве может она уехать? Она не может себе самой ответить на вопрос – любит ли она Вознесенского, но ей необходимо его присутствие. Только с ним рядом, пусть в опасности, пусть в неудобствах, она ощущает себя вполне собой. Его мужское присутствие делает ее женщиной, придает ей что-то такое, чего ей недостает. Но ему она этого, конечно же, не скажет. И еще не скажет, что обещала одному человеку постараться полюбить своего мужа, когда они будут вместе. Алексею это знать ни к чему…

В женской сельскохозяйственной коммуне «Революция» праздновалась третья годовщина. В клубе, устроенном в бывшей монастырской церкви, собрались сами коммунарки – в красных косынках и синих сатиновых блузах – и многочисленные гости из области, из района и даже представитель из Москвы. Поверх затертых и частично забеленных фресок были развешаны лозунги на красных полотнищах. На месте алтаря высилась сцена. За столом, покрытым красной скатертью, сидели юбиляры – основатели небывалого хозяйства, женщины-коммунарки.

– Товарищи! – звонким голосом обратилась к собравшимся председатель коммуны, задорная молодая женщина с крестьянским конопатым лицом и крупными руками. – Мы, коммунарки «Революции», рады видеть вас сегодня на нашем празднике. Год назад нам, горстке деревенских женщин, решивших объединиться и вместе поднять небольшое хозяйство, партия выделила земли бывшей Рябининой пустыни и ее постройки. Трудно было, товарищи, начинать. Но вера в правое дело и желание приблизить светлое будущее помогали нам. Не покладая рук женщины-коммунарки трудились на полях, строили мясомолочную ферму, сеяли овес, картофель, горох. Первый урожай наш был невелик – несколько пудов овса, гороха. Чуть больше картофеля. Много раздавалось ехидных голосов в наш адрес, дескать, ничего не выйдет и, мол, баба без мужика не справится. Справились! И вот собран первый урожай льна, полностью обеспечиваем себя и сдаем государству молоко, рожь, овес. Не гнушаемся заниматься и подсобным промыслом. Так, Евстафия Шелепина наладила в коммуне переработку дегтя, а затем коммунарки стали обжигать кирпичи, строить дома, выделывать кожи и сами шить для себя сапоги и туфельки.

В этом месте речь Угодиной прервали аплодисменты. Переждав, она продолжала:

– И я сегодня хочу поздравить своих подруг, которые все как одна – передовицы труда и отличные товарищи. Ура!

Зал взорвался аплодисментами. Приезжие мужчины поднялись и аплодировали стоя. После вступительного слова председатель коммуны Антонина Угодина предоставила слово гостю из Москвы. Под громовые аплодисменты дядечка в военном френче без погон пробирался к трибуне.

В зале, в первом ряду, среди гостей бок о бок сидели любимские активисты – Леонид по прозвищу Кожаный и бывший псаломщик, а ныне член парткома Юрьев. Вместе со всеми они аплодировали оратору, то и дело наклоняясь друг к другу, чтобы обсудить происходящее.

– Больно чудно, – усмехнулся Юрьев. – Они что же, и землю сами пашут? Или же мужиков нанимают?

– Шут их разберет, – лениво отозвался Кожаный. – По мне, так разогнать этот бабий монастырь, чтобы другим неповадно было. Заведут моду…

– В коммуне, я слышал, и дети имеются? Как же этот вопрос?

– Еще как имеются! Ясли организовали и по очереди дежурят. Хотите вы этого?

Юрьев усмехнулся:

– Мужиков, значит, нет, а дети имеются?

– Так ведь коммуна, – вторил ему Кожаный. – Все общее. Небось изредка в свое стадо племенного мужичка и подпустят…

– Хотелось бы мне в этом стаде попастись, ха-ха…

Сзади на них зашикали. В это время московский гость кончил хвалебную речь и начал награждение передовиков. На сцену поднимались коммунарки и, смущаясь, пряча глаза, принимали из рук гостя подарки в виде отрезов на платье. Фамилии, громко объявляемые московским товарищем, не трогали слух любимских гостей, пока тот не выкрикнул отчетливо:

– Бригадир Софья Круглова!

Кожаный напрягся, вытянул голову. По проходу пробиралась к сцене молодая женщина. Одета, как и все, в синюю блузу и красную косынку, из-под которой на спину опускается длинная тугая коса. В бригадире коммуны Кожаный без труда узнал бойкую, своенравную Сонечку Круглову.

– Неужто наша? – догадался Юрьев. – Данилы Фролыча дочь?

– Она самая, – приглушенно, с непонятным затаенным чувством произнес Кожаный. – Вот она где, горлинка, спряталась…

– От кого? – не понял Юрьев.

– От отца-кулака, от кого же! Она у нас активистка была, а отец-куркуль выгнал девку. В школе поначалу жила, а потом враз исчезла, след простыл. Думал уж, сгинула девка, а она вон какая – еще смачней стала.

Кожаный жадно наблюдал, как Соня жмет руку москвичу, как по проходу пробирается к своим, улыбаясь и прижимая к груди сверток с подарком.

– В бедрах раздалась, и грудь тоже… того… – хихикнул Юрьев. – А что же папаша? Я слышал, чайную-то ему вернули? Миндальничаем с кулаками…

– Так ведь новая экономическая политика. Лояльность проявляем… Они теперь головы подняли. Чайная, постоялый двор, все в ажуре. Надолго ли?

После собрания народ высыпал на площадь – принимать подарок партии, трактор. Под восторженные возгласы сама Антонина Угодина вела железного коня вдоль бревенчатых бараков коммуны.

Кожаный обошел кучку гостей, протиснулся сквозь плотный строй коммунарок, ни на миг не выпуская из поля зрения толстую русую косу Кругловой. Приблизился, встал позади. Соня вместе со всеми аплодировала и кричала «ура!». Кожаный положил ей руку на плечо. Соня обернулась, и улыбка исчезла с лица. Леонид Матвеевич с интересом наблюдал за смущением своей знакомой.

– Вот ты где, Софья Даниловна, прячешься…

– Я не прячусь, – дернула плечом Соня. – А вас каким ветром?

– Поздравить приехал вашу коммуну. Слава-то по всей губернии разносится. Но, положа руку на сердце, приятно был удивлен… Не ожидал тебя здесь увидеть.

– А я вас не ожидала… – пробормотала Соня, пытаясь выбраться из толпы, на волю. Ей это удалось, и она торопливо пошла прочь, в сторону деревянных хозяйственных построек. Кожаный двинулся за ней и, когда она, вероятно, решила, что он потерял ее из виду, преградил ей путь.

– Что же ты убегаешь, Круглова, как неродная?

– А я в родню вам, Леонид Матвеич, и прежде не набивалась. А уж теперь и подавно.

– Это отчего же – теперь-то? Ты вроде женщина свободная, я – тоже. Почему бы нам поближе-то не сойтись? А? Да постой, не бегай, я ведь и догнать могу.

– Некогда мне с вами в догонялки играть. До свидания.

– Вот и я о том же, что нам играться-то. Пойдем, Круглова, прогуляемся в лесок, побеседуем?

– Недосуг, Леонид Матвеич. Извините.

– Или навещает тебя кто, в коммуне-то? Или ты, напротив, решила монашкой стать? Не пойму я что-то…

– Мое это дело, ясно?

– Ясно… На папашу ты становишься похожа, Круглова, с норовом, – усмехнулся Кожаный. – Я ведь с симпатией к тебе, с сочувствием. Ну ладно, председательша ваша вдова, мужа в германскую потеряла. Ну, другие там… тоже вдовы больше, я узнавал. А ты-то! Молодая, незамужняя, кровь с молоком! Не место тебе здесь, Круглова. Мужика тебе надо толкового.

– Спасибо за заботу, Леонид Матвеич, но уж я сама как-нибудь. Прощайте.

Соня обогнула его и побежала к бараку. Зайдя внутрь, тотчас же закрыла щеколду. Прижалась спиной к двери, постояла, переводя дух. Шагов на крыльце не услышала, торопливо пересекла длинный коридор, толкнула последнюю дверь.

– Что это ты запыхалась, будто за тобой гнался кто?

Мать только что уложила ребенка и теперь штопала детские штанишки.

– Ленька Кожаный, – вздохнула Соня, стаскивая с ног тяжелые сапоги. – Принесла нелегкая!

– Господи! – Мать прикрыла рот ладошкой. – Что теперь будет?

– Ничего не будет. Покрутится, покрутится, да и уберется восвояси. Ну как она? – Соня кивнула на кровать.

– А что ей? Наелась и спит. Ты бы, Соня, помирилась с отцом. Ну поорет, поорет да и простит. Все же малышке повольготней в большом-то доме да и посытней. Что она у тебя, как теленок все равно что в яслях!

– Мама, я не вернусь. Здесь я сама себе хозяйка, а дома что? Всю жизнь слышать, что без мужа родила? Упреки одни да выговоры? Нет уж, довольно.

– Будто плохо тебе у отца-то жилось. Ты вот в передовицы вышла, на работе первая, а кто тебя всему научил? Откуда ты такая ладная-то?

– Да, я благодарна вам с папой и все понимаю, но… не смогу я там больше. Мне все там напоминает о нем!

– Ну так что ж теперь, всю жизнь собираешься незамужней вдовой вековать? Нельзя так, Соня.

– Можно. Мне никто не нужен. Понимаешь? После него – никто. С ним никто не сравнится. Таких, как он, больше нет.

– Откуда ж им взяться? Перестреляли таких-то…

– Молчи! – Соня оглянулась на дверь. – Никто здесь не знает, кто Варенькин отец, мама, и что с ним стало. И не узнает, поняла?

– Всю жизнь таиться станешь?

– Да. И ты не смей говорить никому.

– Даже отцу Сергию?

– Тем более ему. Нельзя это теперь, мама. Ты о Вареньке подумай. Вырастет она, а ей скажут, что она дочь расстрелянного врага и внучка попа. Затравят.

– Грех это, Соня! Что ты говоришь-то хоть? Как у тебя язык-то поворачивается?

– Так и поворачивается. Просто я понимаю, что происходит, а вы с папой – нет.

– Куда уж нам. Мы теперь кулаки. Твоя дочка еще и внучка кулака, ты забыла, как нас Ленька-то Кожаный окрестил?

– Нет. Она дочь бригадира комсомольской бригады и зовут ее Варвара Коммунарова.

– Вон как… Железная ты, Сонька, вроде как и не моя. Вся в отца.

Мать неодобрительно покачала головой. Не о такой доле для дочери она мечтала. А уж внучку как жалко! Так и ездит тайком от мужа, навещает кровиночку. То маслица отвезет, то меда. Данила о блудной дочери и слышать не хочет. Упрямые оба как бараны. Кругловская порода.

Варвара дождалась, когда разъедутся гости, и засобиралась в дорогу. Соня взяла на руки дочку и вышла проводить мать. На околице расстались – мать расцеловала внучку, забралась на телегу и стегнула лошадь. Она не обернулась ни разу на том отрезке пути, до леса. Соня чувствовала, что мать уезжает с обидой, что в каждый свой приезд она лелеет надежду на возвращение дочери, и с каждым разом надежда эта для нее тает. Мать занимается извозом и, прикрываясь этим, умудряется тайком от мужа навещать дочь. И после каждого перерыва замечает неумолимые перемены, происходящие в Соне.

Железная, усмехнулась Соня, возвращаясь мимо церкви-клуба к себе в барак. А какой еще она должна быть? Когда Вознесенские, обив пороги всех возможных казенных учреждений, получили уведомление о смерти Владимира, Соня окаменела. Она не умела выразить своего горя, которое не измерялось слезами, не могло облечься в слова и не имело возможности утешиться посещением дорогой могилы. Потому что могилы попросту не было. Она не могла навязать свое горе Вознесенским, которые и без того были безутешны. Матушка Александра слегла, и Соня ходила в дом и сидела рядом с ней, но не осмелилась признаться. Даже Маше она не решилась рассказать о той ночи, проведенной с Владимиром, потому что… Потому что это было только ее. Ее и его. Она уходила на берег Обноры и, обняв березу, подолгу смотрела на воду. Река, которая знала все, была единственной ее собеседницей. И мысли в те минуты Соне приходили всякие. Однажды она взяла лодку и поехала на то самое место у старой мельницы, где запруда и омут. И она стояла на острове, на их острове, и смотрела в этот омут, и была готова… Ее окликнули. Она повернулась на голос и увидела старика. Совсем древнего, с подожком. Лицо у дедка было доброе, глаза смеялись.

– Отвези-ка меня, милая, до Изотово. Тут недалече.

Изотово – деревенька в три дома. Там когда-то была остановка для путешественников и любимских любителей пикников. Там всегда в прежние времена можно было найти горячий самовар и угощение. Все, все на этой реке было связано с ним!

Соня, как во сне, села в лодку и повезла старичка, куда он просил. Он выбрался на берег и повернулся к ней:

– А ты, милая, домой поезжай. Тебя дочка ждет.

И посеменил вдоль бережка, помогая себе палочкой.

Дочка ждет… Она тогда решила, что старик ее с кем-то спутал, не придала значения словам – мало ли. Но назад к омуту не вернулась. А на другой день прочла в районной газетке о том, что недалеко, в Пошехонье, крестьянка Антонина Угодина организует женскую коммуну. Соня никому не сказала о своем решении, собрала нехитрый скарб и поехала в Рябинину пустынь.

Было бы преувеличением сказать, что встретила ее коммуна с распростертыми объятиями. Не нуждались здесь в лишних ртах.

Антонину Угодину Соня нашла в поле. Женщины готовили поле под посев озимых. Лошадей в коммуне было мало, и бабы впрягались сами. С трудом передвигая ноги в тяжелых кирзачах, тащили на себе плуг.

– У нас ведь не санатория, – окинув гостью недоверчивым взглядом, проговорила Антонина – крупная ладная крестьянка с грубоватыми чертами лица. – Делать что могешь?

– Все могу, что в крестьянском хозяйстве надо. У батьки моего большое хозяйство. Работать приучена.

– Что же ты от батьки-то к нам подалась? Ну да ладно, не хочешь – не говори. Пытать не стану. Айда.

Вдвоем с Антониной они впряглись в освободившийся плуг. На втором круге Соня поняла, что выбивается из сил, но только крепче стискивала зубы. Когда почувствовала, что готова упасть, Антонина махнула рукой:

– Баста!

Отдыхали молча. Угодина ни о чем не спрашивала.

Вечером, после артельного ужина – болтушки из овсяной муки с молоком, – сказала:

– Тут у каждого своя беда. А правила для всех общие. Все здесь общее, поняла? Будешь устав соблюдать – останешься. Не будешь – не сможешь тут. И еще – каждый из нас свой вклад в коммуну внес. Таков порядок. Вон, Анна Ивановна, учителка, пальто свое продала. На него мы корову купили. Надежда Зимина привела двух овец. Другие – кто борону, кто плуг, кто телегу с собой притащили. У нас так.

Соня молча вытащила из ушей золотые сережки – подарок отца. Стянула и золотой, на цепочке крестик. Отдала.

– Пойдет, – кивнула Угодина.

Соня лежала на застеленных соломой нарах и сквозь дрему слушала разговоры женщин. Тогда их в коммуне было не больше восьми, некоторые с детьми. В большинстве своем вдовы-солдатки. Из обрывков их разговоров Соня сложила для себя некоторую картину. Потеряв в германскую войну мужей, вытаскивая на своих плечах беднеющее хозяйство, женщины выбивались из сил. Устав мыкаться в одиночку и ждать от меняющихся властей поддержки, заняли разоренный большевиками пустующий монастырь и решили обрабатывать своими силами его земли.

В районном Совете Угодина заявила решительно:

– Покуда вы тута решаете, как с деревней быть, мы с бабами свой коммунизм построим. Вы нам только не мешайте!

Над ней посмеялись, но препятствовать не стали. До того ли было?

На селе стоял дым коромыслом. Крестьяне новую власть не приветствовали, любое новшество принимали в штыки, от мобилизации в Красную армию уклонялись – темный народ! Заладят одно – хотим сеять и урожай собирать! А тут еще моду взяли – в леса уходить, компаниями там собираться и нападать коварно на новые власти. Народ здесь непростой, дикий, кулаками помахать любитель, еще татаро-монголы к этому приучили. Это у мужиков в крови – за свое до смерти драться будут, хоть голыми руками. До бабских ли затей было у власти, когда с мужиками проблем невпроворот?

Так коммуна потихоньку свою кашу заварила, собрала первый урожай, своими силами отремонтировала некоторые постройки бывшего монастыря. Обжилась.

– Ничего, подруги, – сказала улыбчивая женщина с интеллигентным лицом, о которой Соня подумала: это и есть «учителка». – Вот в романе «Робинзон Крузо» говорится о том, как один предприимчивый англичанин три века назад основал в одиночку большое хозяйство на необитаемом острове. А мы с вами живем среди людей. Нам легче.

– Мы сегодня с Марусей бревна катали для стройки, – отозвалась женщина из дальнего угла. Лица ее Соня не видела. – Так мужики ореховские мимо шли и смеялись. Говорили: зря только, бабы, лес переводите. Ничего, мол, у вас не выйдет.

– Поглядим – увидим, – оборвала разговоры Угодина. – Спать давайте, бабы. Завтра досветла вставать.

О том, что Соня беременна, догадалась не она, а все та же Антонина. На разнарядке велела:

– Круглова – на кухню. – Помолчав, добавила: – На всю зиму. До родов.

Все бабы уставились на Соню, а она в растерянности – на Антонину.

– Чего глядишь хоть? Сама не знала, что брюхатая? Ну ты даешь…

Потом новость сообщила матери. Радость переполняла – у нее осталась частица его самого, его ребенок. Она знала – это будет дочь. Старики в ярославских лесах словами не бросаются…

Художественная мастерская в Ярославле, где работал Иван Вознесенский, готовилась к Октябрьским праздникам. Заставленная планшетами, банками с краской и заваленная красной тканью комната являла собой образец деятельного творческого беспорядка. Иван, превратившийся из тщедушного семинариста в высокого, худощавого симпатичного молодого человека, засучив до локтей рукава, грунтовал белой краской большой продолговатый планшет. В помещение то и дело входили какие-то молодые люди, вносили одно, выносили другое, но Ивану эта суета не мешала – он спокойно занимался своим делом, пока в мастерскую не влетел взъерошенный, мокрый товарищ Ивана, художник Ребров.

– Все! Ильинскую церковь взрывают.

Иван бросил кисточку:

– То есть как это взрывают? Мы же запрос в Москву послали? Это же пятнадцатый век!

– Я только что был в Совете района. Слушать ничего не хотят. Приехали военные, жителей ближайших домов эвакуируют.

Мастерская очень быстро наполнилась людьми. Художники, все как один подписавшиеся под прошением сохранить памятник архитектуры, теперь растерянные стояли среди своих алых плакатов о славе Октября.

– Нужно послать телефонограмму! – крикнула Мила – самая молоденькая художница в мастерской. – И в Москву, и в облисполком!

Ее поддержали. Сбросив рулоны с бумагой, сгрудились вокруг стола, составляя текст. В этот момент в мастерской появилось новое лицо. Это был крепкий, широкий в плечах мужчина в новой шинели, но без портупеи и оружия. Он тихонько стоял у двери, терпеливо ожидая, когда его заметят. Но художникам было не до него. Только когда текст телефонограммы был наконец утвержден, на его осторожное покашливание обернулись, и радость узнавания озарила лицо Ивана:

– Артем!

Братья обнялись, ревниво вглядываясь друг в друга:

– Вымахал-то! Куда такая жердина! Художник!

– А сам-то? Просто шкаф! Какими судьбами? Ты домой собираешься?

– Вот за тобой пришел. Едешь со мной?

– Знаешь, тут такое дело, братишка… Идем с нами, я тебе по дороге все расскажу.

Ильинская площадь была оцеплена военными. Саперы подвели под стены храма фугасы. Храм – белый, старинный, похожий на сказочный терем, с двухэтажной широкой галереей, опоясывающей строение с двух сторон, с цветными витыми шишечками куполов – стоял посреди копошащихся вокруг людей-муравьев и ждал своей участи.

Художники стали протискиваться сквозь толпу зевак к военным.

– Мы отправили телеграмму в ЦИК! – кричал Иван. – Это древнейший памятник архитектуры! Пятнадцатый век!

– Отойдите, молодой человек, – миролюбиво посоветовал военный. – У нас распоряжение командования.

– Ярославль – старинный город! – поддержала Мила. – Это наша с вами история, и потомки нам не простят, что мы не сохранили памятники!

Военные только улыбнулись на ее гневную тираду.

– Союз художников города просит вас хотя бы подождать до ответа ЦИК!

– Всем отойти! – рявкнул военный.

Но к нему уже пробирался сквозь толпу широкоплечий мужчина в шинели. Предъявив командиру саперов красную книжечку, прошел сквозь оцепление и направился к храму. Художники с тревогой и интересом наблюдали за происходящим.

– Кто это? – спросил один военный у другого.

– Шут его знает. По мандату – депутат.

– Чего ему надо-то?

Чего надо в храме странному товарищу, было интересно всем. Тот неторопливо, как к себе домой, поднимался по винтовой лестнице на колокольню.

– Может, речь хочет сказать? – пожал плечами командир. И на всякий случай кивнул ближайшему саперу: – Остапенко, дуй за ним.

Остапенко торопливо последовал за депутатом. Но лестница на колокольню была слишком крута, и, когда солдат почти достиг цели, тяжелый, обитый железом люк захлопнулся прямо над его головой, лязгнула задвижка. Депутат закрылся на колокольне.

– Эй, товарищ, – постучал снизу сапер. – Вы чего там?

– Передай командованию до ответа из Москвы храм взрывать не дам, – невозмутимо ответил Артем.

– Да вы что, сдурели? – раздалось снизу. – У нас приказ!

Внизу засуетились. Саперы встали плотнее, оттесняя народ от церкви:

– Разойдись! Сейчас взрывать будем!

Но горожане показывали на колокольню, где спокойно сидел Артем, переговаривались, расходиться не хотели.

Прибежал Ребров:

– Это твой брат? Он военный?

– Врач, – ответил Иван, немного завидуя Артему в этот миг.

– У вас в семье все такие… отчаянные? – улыбнулась Мила.

– А то!

Командир саперов вышел на середину площади и задрал голову кверху:

– Гражданин! Через час будем взрывать! Советую вам покинуть колокольню!

– Подождем ответа на телеграмму! – крикнул Артем.

Народ на площади прибывал. Всем было интересно, чем закончится противостояние.

Прошел час, ничего не изменилось. Саперы устали стоять в оцеплении, командир нервничал.

Наступили сумерки, но ответа на телеграмму не было. Художники расстелили одеяло и уселись прямо на мостовой.

– Будем взрывать? – спросил у командира один из военных.

– Не было распоряжения взрывать с депутатом. Кто будет отвечать? Ждем до утра!

Солдаты разместились на паперти. Площадь являла собой странное зрелище – и солдаты, и художники теперь напоминали паломников, пришедших издалека, чтобы поклониться святыне.

Артем, скрестив руки на груди, прохаживался по колокольне.

Солдаты развели на брусчатке костер и грелись.

– Эй, депутат, замерз небось? Спускайся!

Артем не отвечал, прохаживаясь туда-сюда.

На рассвете к площади стал стекаться народ. Людей становилось все больше. Казалось, полгорода собралось, чтобы своими глазами увидеть, что произойдет.

Саперы вновь оцепили площадь. Подогнали специальную машину с гирей – чугунной «бабой». Артему уже приходилось видеть, как взрывают церкви. Когда после взрыва оседает пыль, всегда что-то уцелевает – какой-то столб, стена с фресками. Тогда подводят «бабу» и бьют ею по уцелевшим ликам. Не укладывалось в голове, что это крепкое строение, богатое в отделке, с затейливыми архитектурными деталями, будет безжалостно разрушено, превращено в пыль. Мысль, что судьба храма, намоленного многими поколениями, может зависеть от клочка бумаги – от телеграммы, – коробила Артема. И все же он ждал эту телеграмму как манну небесную. И художники из мастерской ждали, и горожане, запрудившие площадь.

Артему сверху было хорошо видно, как из подъехавшего трамвая выскочил художник Ребров, как он победно затряс бумагой над своей головой.

Военным его было не видно. Но Ребров заорал издалека:

– Телеграмма! Телеграмма пришла! Из Москвы!

Народ загалдел, задвигался. Ребров продирался сквозь толпу, потрясая телеграммой над головой.

– Запретить взрыв! – орал Ребров, охрипший и радостный. Телеграмму передали саперам. – Оставить как памятник архитектуры!

– Сворачивай! – приказал командир.

Под гул толпы, крики художников спускался Артем с колокольни.

– Качай его! – вопили художники.

– Ну уж это совсем ни к чему, – отбивался Артем и, делая знаки брату, выбирался ближе к трамвайной остановке. Кто-то тронул его за рукав, но он не обратил внимания. Только когда услышал неуверенный женский голос, назвавший его по имени, обернулся.

– Артем Сергеич? Я не ошиблась?

Молодая женщина, бедно одетая, как, впрочем, и большинство женщин вокруг, – в стареньком пальто и стоптанных туфлях. В ее бледном лице скользило что-то знакомое, но узнать он не мог. Из-под серой шляпки выбивались белые вьющиеся пряди. «Из пациенток?» – мелькнула мысль. Он поклонился, собираясь уже уйти, но она вновь тронула его за рукав:

– Подождите минутку. Неужели вы меня не вспомните? Я Эмили. Эмили Сычева.

Ну конечно. Эти трогательные бесцветные брови, детские губы, этот осторожный, пугливый взгляд…

– Я вчера случайно сюда попала. Я работаю поблизости. Нашу контору эвакуировали в связи с предстоящим взрывом, и мы пришли посмотреть, а тут такое. Я сначала думала – ошиблась, не вы. Но потом… Я так боялась, что вас не послушают и храм взорвут вместе с вами.

– Ну что вы, такого быть не могло.

– Вот именно, что могло. Сейчас все возможно, уверяю вас. Вы – настоящий герой. Я так рада, что вас встретила! У вас найдется немного времени? Так хотелось бы поговорить!

Взволнованная радость Эмили несколько обескуражила Артема. Он оглядывался в поисках брата. Тот бежал к ним, на ходу что-то объясняя своим товарищам-художникам.

– Мы с братом собрались навестить родителей…

– С братом? – Она немного напряглась, вглядываясь в приближающуюся фигуру. Что-то вроде легкого разочарования коснулось ее лица, когда Иван приблизился. – Так это… неужели Ванечка?

– Ванечка, Ванечка, – улыбаясь, закивал художник. – Мы знакомы?

– Вряд ли вы меня вспомните, но я вас помню хорошо.

– Артем, давай встретимся на вокзале, – торопливо проговорил Иван. – Мне нужно заскочить в мастерскую и еще в одно место. Договорились?

Иван прыгнул в проходящий трамвай, весело помахал им оттуда.

– Кажется, у меня освободилось полчаса, – развел руками Артем. – Прогуляемся?

Они шли по направлению к набережной, мимо старинного кремля.

– Здесь когда-то Иван учился, в семинарии, – кивнул Артем на толстые белые стены. – Все думали, пойдет по стопам отца. А он, разбойник, на последнем курсе снял крестик, заявил, что стал атеистом. Теперь вот – художник. Как вам это нравится?

– Все мы в юности хотим протестовать, – задумчиво проговорила Эмили. – Желаем доказать родителям, что достаточно взрослые. Только потом так хочется побыть маленькими. И понимаешь, что там, позади, все твое счастье… Кстати, знаете, что теперь находится здесь, в бывшем монастыре?

– Нет, а что же?

– Тюрьма. Для врагов режима.

– Надо же!

Артем заметил, что Эмили зябко поежилась.

– Вы замерзли? Может, вернемся?

– Ни в коем случае. Я жду от вас рассказа. О себе, обо всех ваших. Я ведь как уехала тогда, так и не видела никого.

– Хорошо, только сначала вы. Как ваши? Я был удивлен, увидев вас здесь. Честно говоря, думал, что Богдан Аполлонович уедет.

– Богдан Аполлонович убит, Артем. – Она посмотрела на него глазами без слез. Вероятно, все они были выплаканы в свое время. Он заметил, что выглядит она старше своих лет именно благодаря усталой скорби, отпечатанной на лице. Он уже понял, что рассказ ее будет безрадостным. – Папа расстрелян по подозрению в участии в мятеже. Тогда арестовывали всех подряд. Маме с семьей сестры и детьми удалось бежать, а я болела. Мы с папой остались, нельзя же было рисковать всем… У меня нет никаких известий от них, но я надеюсь, что удалось.

– Что же вы… Как же вы теперь здесь одна?

– Я работаю в одной конторе, секретарем. Ничего, получаю жалованье. Но вы-то как? Как… ваши братья?

– Владимира расстреляли летом восемнадцатого.

– Какая потеря! – искренне воскликнула Эмили. – Поверьте, я очень, очень вам сочувствую!

Артем сморщился, стал искать по карманам папиросы. Вспомнил, что кончились – выкурил ночью на колокольне.

– Алексей воюет. Стал комиссаром, у него все благополучно, мы переписываемся.

– Вот как? Где же он теперь?

– Был на Украине, теперь перебросили в Туркестан. Зовет к себе.

Она слушала, опустив голову. Артем не мог видеть выражения глаз.

– А вы тоже в армии?

– Да, я служу в военном госпитале. Машу, сестру мою, помните? Замуж вышла за Дмитрия Смиренного.

– А Ася? О ней ничего не слышали?

– Как же не слышал! – рассмеялся Артем. – Очень даже слышал. Ася – Алешкина жена. Боевая подруга.

Ресницы Эмили вздрогнули, она подняла глаза. Артем видел, что она пытается улыбнуться. «А ведь она, наверное, голодная», – подумал Артем.

– Эмили, а где вы живете?

Она назвала адрес, Артем повторил про себя.

– Если получится, я забегу к вам перед отъездом в часть. Можно?

– Да, конечно, я буду рада.

– О! Мне пора на вокзал. До свидания!

– До свидания…

Он побежал, на повороте остановился и оглянулся. Она все еще смотрела ему вслед глазами ребенка, которого оставили одного. У Артема больно кольнуло сердце.

Всю дорогу в поезде ему было несколько неуютно от этой встречи. И сквозь разговоры с братом нет-нет да и проступят эти ее жалобные глаза и детские обиженные губы. Чем-то нужно помочь ей…

На станции они наняли подводу и в Любим въехали по Пречистенской дороге. Почти сразу издалека увидели свой дом. У дома в саду возилась мать. Кверху дном лежала их лодка, вытащенная из воды на зиму. Пахло костром, прелыми листьями. Мать увидела подводу, пригляделась, заторопилась к калитке. Сразу бросилось в глаза, как она сдала за последние годы – осунулась, стала сутулиться. И все-таки ясно светились ее глаза при виде явившихся издалека сыновей. В доме все было по-прежнему, как и во времена их беззаботного детства: на стене висит Алешкино охотничье ружье, смазанное, с затянутым куделью стволом, на книжной полке стоят сочинения Некрасова и в рамочке над столом детский рисунок Ивана – «Беседка на Валу».

– А где батя?

– Отец в Предтеченскую церковь с утра ушел. Властям помещение понадобилось под мастерские. Вот, опись составляют.

Братья переглянулись.

– Пойдем, может, помощь нужна.

Артем шагал по городу, в котором не был давненько, и радовался, что внешне здесь ничего не меняется. Город словно застыл во времени, хранил сам себя, берег свое постоянство. Но это было обманчивое спокойствие.

Двери Предтеченской церкви, самой старой в городе, были распахнуты. Отец Сергий стоял рядом со священником, который по описи сверял наличие церковной утвари. Рядом топтались несколько мужчин в штатском, среди которых Артем узнал бывшего соседа Смиренных, псаломщика Юрьева.

– Четвертый крест медный, шлифованный, с распятием по эмали. Обратная сторона гладкая, – называл Юрьев, его помощник отмечал в описи. Названные предметы складывали в большой фанерный ящик. – Священно-богослужебные сосуды. Два комплекта. Звездица серебряная, позлащенная, с изображением Господа Саваофа, чеканной работы. Ковчега напрестольных два. Дароносица для приобщения больных. Кадил два, оба медные.

Артем и Иван подошли к отцу, поздоровались. Отошли в сторонку. Некоторые представители власти решили не дожидаться окончания переписи, занялись своим делом – осмотром помещений. Они заглядывали в престолы, отодвигали снятые со стен иконы, наконец грязными сапогами ступили на возвышение, ведущее к Царским вратам.

Оба священника, краем глаза наблюдавшие за передвижением гостей, изменились в лицах.

– Господа хорошие, – с едва сдерживаемым гневом обратился к ним отец Сергий. – Нельзя ли подождать хотя бы, когда святыни вынесут из храма?

– Ах-ах-ах! – живо обернулся Юрьев. – Мы оскорбили ваши чувства, батюшки? Тогда собирайте свои причиндалы поскорее, уж больно вы возитесь.

– Что вы называете причиндалами? – возмутился отец Иоанн. – Хоругви? Иконы? Побойтесь Бога!

– Мы делаем свое дело так, как полагается, – спокойно возразил отец Сергий.

– Много на себя берете, батюшки. – Юрьев подошел к священникам. – Вам покуда разрешено забрать кое-какой скарб в городской собор, а ведь могло быть иначе. Нарочно, что ли, время тянете?

– Святыни будут перенесены после молебна в присутствии прихожан и священнослужителей. Как положено.

– Крестный ход собираетесь устроить? – покраснел Юрьев. – Накануне славной годовщины Октября?!

– Вам ли не знать церковных правил, – устало вздохнул отец Сергий.

Юрьев возмущенно оглянулся на своих спутников. Но, заметив Артема и Ивана, угрюмо наблюдавших за происходящим, решил сменить тактику и заговорил более-менее миролюбиво:

– Время теперь не то, что прежде, отче. Народ в большинстве своем понял, что Бога нет. А дети, рожденные после Октября, и вовсе не поверят вашим сказкам о Боженьке. К чему все ваши потуги, батюшка? Мы с вами оба понимаем, что дни религии сочтены.

– Чуткую душу не обманешь, – негромко возразил отец Сергий.

– То есть как это?

– Можно внушить, что Бога нет, но в каждом сердце сокрыта истина и о земном, и о небесном. Рано или поздно она проснется.

– А! – махнул рукой Юрьев. – Уморился я с вами, товарищи попы. Сворачивайтесь. Не освободите помещение до завтра – пеняйте на себя.

Он дал знак, ящик с церковными ценностями подняли и вынесли во двор, где ждала телега.

Представители Совета один за другим покинули церковь. Возле храма собирался народ – священнослужители других приходов, верующие.

До поздней ночи шла работа в храме, а к утру отец Сергий служил молебен над оставшимися святынями прихода. Как и предполагал Юрьев, получился настоящий крестный ход. Верующие шли впереди с иконами, хоругви несли Иван с Артемом. С Обноры дул холодный ветер, поднимая ворохи листьев с набережной и бросая под ноги процессии. Прихожане Нижнего посада и останковские плакали, оглядываясь на темнеющую у реки осиротевшую церковь. Назавтра с нее сбросят кресты и купола, несколько веков так нарядно украшавшие богоспасаемый город.

Весна в Бухаре ранняя. Уже в феврале в горах расцветает миндаль, в марте в садах здесь буйно цветут бело-розовым абрикосы и персики. В апреле желтовато-белым облаком парит над дуванами алыча, инжир раскрывает оранжево-алые крупные цветы, которые, опадая и устилая собой мостовую, напоминают куски рыжей краски. В это время года город становится неправдоподобно сказочным. Его глиняное однообразие исчезает как по волшебству. Второй год Вознесенские кочевали по Средней Азии, и та не уставала открывать свои новые секреты. С самого начала все поражало: и узкие вертлявые улочки с арыками по бокам, глухие глиняные заборы-дуваны, кое-где оплетенные колючими плетьми ежевики – попробуй сунься! Верблюды, базар, чайхана – все это привлекало внимание, манило и отталкивало одновременно. Интересное, но – чужое.

Еще когда они ехали сюда в эшелоне – бесконечно долго и утомительно, – Средняя Азия начала приоткрывать свое загадочное лицо. Бесконечная пустыня с верблюдами, редкие древние каменные захоронения, сотни верст, не отмеченные присутствием человека.

«Куда несет меня жизнь?» – думала тогда Ася, наблюдая, как проплывают за окном колючие раскидистые деревья с черными гнездами аистов в ветвях, как ишак, навьюченный поклажей, неуклюже семенит под тяжелым громоздким седоком, как высокие, устремленные вверх пирамидальные тополя пытаются проткнуть небо. А жизнь несла ее в горные кишлаки, в странные кочевые юрты, где было не спрятаться от жары и всепроникающего песка, где вода – мутная, грязная – была на вес золота, а опасность бандитской пули или же местной коварной болезни была одинаково реальна и близка. И вот после воинских палаток, разбиваемых возле небольших горных кишлаков, после зимы в кочевых юртах они наконец в большом городе, Бухаре.

Ах, Бухара! О тебе приходилось лишь читать в сказках про Ходжу Насреддина да слышать на уроках незабвенной Зои Александровны:

Бухара нам вновь прислала ветерок благоуханный,

Сладко пахнущий жасмином, лепестками розы рдяной…

Поселили Вознесенских у Зульфии – молодой одинокой женщины, сдающей часть большого дома постояльцам. Кроме Вознесенских, у Зульфии квартировалась узбекская семья, и во дворе всегда было шумно от гомона детей.

Дом, длинный и приземистый, выстроенный буквой «П», охватывал собой двор с тандыром – печью для лепешек, арыком и раскидистой необъятной чинарой, под которой была устроена площадка для чаепития, обсаженная розами. Зульфия – моложавая, бойкая, живая – сразу расположила Вознесенских к себе. Она неплохо изъяснялась по-русски и, показывая свое жилище, объясняла:

– Курпач.

– Курпач? Одеяло – это курпач?

– Да, курпач. Много курпач – богатый бай. Мало курпач – бедный, дехканин.

– Вот как.

– Мой муж был богатый. Много ковры, много посуда, курпач много. Большой калым отцу за меня платил. Бежал в горы, за кордон. Старшую жену забрал с собой и сына старшего, а я осталась.

– А у тебя дети есть, Зульфия?

– Сын есть, на заработки уехал в Самарканд.

– Сколько же ему лет?

– Семнадцать.

– А тебе тогда сколько?

– Тридцать два.

И Ася, и Алексей вместе покачали головами. Чудно!

– Рано тебя замуж отдали?

– Зачем – рано? Как всех. Саид большой калым за меня дал отцу. Двадцать верблюдов. Хан-атлас, парчу, десять курпач и пять ковров.

– Калым заплатил, а сам оставил тебя с сыном.

– Мы спрятались с Ниязом, не хотели уходить. Родители старые совсем, жалко.

– Ничего, ты молодая, нового мужа себе найдешь, – улыбнулся Вознесенский.

– Сын не разрешает нового мужа.

– Сын? Да разве может он матери указывать?

– Нет мужа, сын главный. Как скажет, так и будет.

– Чем же ты живешь, Зульфия? – спросил Алексей. И Ася сразу поняла, что он имел в виду. Дом, если определять по количеству курпачей и ковров, казался не бедным. На полках красиво расставлены медные кумганы, чаши, блюда. Сама Зульфия одета гораздо лучше своих соседок-узбечек. Платья у них у всех одного покроя, но ткань выдает. У Зульфии платья из дорогого хан-атласа, парчовые чувяки, расшитые бисером, тогда как на Айгуль, новой соседке Аси, простые кожаные.

Зульфия начала объяснять род своей деятельности, и Вознесенские долго не могли взять в толк, чем же она занимается. Пока Алексей не воскликнул:

– Кажется, понял! Зульфия – сваха!

– Правда? – поразилась Ася.

– Да, да! – радостно закивала Зульфия. – Сватия, сватия…

Не успели Вознесенские обустроиться, их позвали во двор – пить чай. Под раскидистой чинарой стоял дастархан – низкая площадка с перильцами. Вознесенских усадили на атласные подушки. Айгуль принесла большой медный чайник. Ее муж, Усман, налил немного чая в свою пиалу, затем вылил назад, в чайник. Налил пару глотков в пиалу и подал гостю.

– Налей побольше. Мы водохлебы.

– Мало налить – больше уважения гостю, – пояснила Зульфия.

В медных низких вазочках лежали сухофрукты – темный и светлый изюм, оранжевый урюк и что-то еще. Белые ломти лукума, сахар – у Маруси и Юлика глаза разбежались. Но Ася детей держала в строгости. Взгляда было достаточно, чтобы оба сидели чинно, не разговаривая и не протягивая рук к сладостям, пока гостеприимная Зульфия сама не подвинула к ним лакомства. Стайка босоногих детей Айгуль и Усмана в тюбетейках толкалась на длинной открытой террасе, хихикая и не смея приблизиться. Юлик исподлобья посматривал на них, а Маруся застенчиво улыбалась.

После чая Усман принес казан с пловом. Ловко перевернул его над блюдом, и ровный золотисто-коричневый холм предстал перед гостями. Плов был украшен кусочками мяса и морковью. Но кроме этого вкраплялось что-то еще. Это что-то было квадратным и коричневым по цвету. Зульфия пояснила, что это такой горох.

– Усман, Айгуль, позовите детей, – предложила Ася.

Усман что-то ответил по-своему, Зульфия перевела:

– Дети поедят после, вы сегодня наши гости.

Айгуль, Усман и Зульфия ловко подчерпывали рис пальцами и отправляли в рот. Вознесенские попытались сделать так же, но в конце концов Ася послала Марусю за ложками. Так получалось гораздо ловчее.

Ночью, уложив детей, Ася и Алексей делились впечатлениями. Это была первая ночь на новом месте. Не спалось. Они вышли на открытую террасу – ветер донес аромат весеннего цветения. Темное небо лежало на самых крышах, задевая крупными звездами ветки чинары. Думали каждый о своем.

– Как тебе их полосатая форма? – спросил Алексей. – Сошьешь себе такую?

– Обязательно.

– А паранджу?

– В ней жарко. А тебе бы жену в паранджу упечь! Вот уж не ожидала.

– Шутки шутками, но все же одна по улицам не расхаживай. В Бухаре смутно. Народ здесь непростой.

– Зато гостеприимный. Мне так Зульфия понравилась. Вообще мне здесь нравится. Город… А тебе?

Он ответил не сразу:

– Везде одинаково. Те же банды, та же ненависть, кровь. Только они здесь свои, а мы пришлые. И на их гостеприимство, Ася, рассчитывать не приходится. Медаль имеет две стороны.

Она знала, что муж имел в виду. То, что Бухара присоединилась к красному Туркестану, еще не было гарантией безопасности.

На рассвете их разбудил беспокойный стук в ворота. Красноармеец из штаба прибежал за комиссаром. Они говорили о чем-то торопливо во дворе, а когда Алексей вернулся в дом, чтобы собраться, Ася по лицу поняла: что-то стряслось.

– Бандиты ночью убили часовых у конюшни и порезали лошадей.

– Как… порезали?..

– Вспороли брюхо. Каждой. – Вознесенский торопливо застегивал портупею. – Когда вернусь – не знаю. Береги себя.

Здесь была особая война. В любом селении русских встречали радушно, самое лучшее место в доме отведут, лучшую еду на стол поставят. Пока ты гость в доме, тебе обеспечена еда и охрана. Но за пределами дома за жизнь твою никто не ручается. Ночами, бесшумные как кошки, басмачи спускались с гор и действовали выверенно, четко, со спокойной циничной жестокостью. И поймать их было куда как непросто. В этом заключалась работа Вознесенского.

И тем не менее Асе нравилось в Бухаре. Здесь было солнечно, тепло и более-менее сытно. Юлик быстро нашел общий язык с местными ребятишками. Большой компанией дети осаждали старую чинару, среди ветвей которой имелась широкая площадка – играть на ней было одно удовольствие. Смуглый, темноволосый, с янтарными глазами ребенок не переставал напоминать матери о былой любви. Он подрастал, и становилось очевидным его несходство с Вознесенским. Он не был похож и на мать. Разве что легкой смуглостью да формой ушей. Он любил забраться на плоскую крышу и подолгу сидеть там, наблюдая жизнь улицы. Иногда, застав сына в состоянии подобной задумчивости, Ася пугалась – настолько явным в эти минуты было сходство мальчика с отцом. Он так же обхватывал руками коленки и замирал, глядя вдаль. Окликни его, и ребенок словно от сна очнется. Вознесенский над этой привычкой Юлиана посмеивался, говорил:

– Спускайся с небес, мечтатель!

Ася держалась с ребенком ровно, без сюсюканья, но когда он вдруг подлетал к ней, обхватывал за ноги своими ручонками и зарывался лицом в подол, сердце ее таяло, сжималось в комок, и она несколько раз быстро и весело целовала его в нос.

– Мамулечка, милая, милая моя мамулечка! – выпаливал он и убегал.

– Почему не родишь еще? – спросила как-то Зульфия. – Один ребенок – мало. Такому мужчине, как твой муж, нужно много сыновей.

Ася только плечами пожала:

– У нас и дома-то своего нет, какие дети?

– Рожай, Асия. У тебя нянька есть. Сын уже подрос, она у тебя без дела.

Ася отмалчивалась. После последней страшной болезни она могла остаться бесплодной. По крайней мере четыре года странствий с мужем не принесли ей новых детей. Да она и не горевала по этому поводу – постоянная опасность, неустроенность, чужая страна. Какие уж тут дети. Дай Бог этих уберечь.

Маруся подросла – из костлявой девчонки грозилась вот-вот превратиться в стройную девушку. Однажды, вернувшись вместе с Зульфией с базара, Ася застала занимательную сцену. На террасе сидели Маруся и Айгуль и красились.

– Это что такое? – вскричала Ася, с трудом узнавая в чернобровой девушке с множеством длинных косичек свою Марусю.

Странные темно-зеленые брови были соединены краской посередине и являли собой одну устрашающую неестественную линию. Над губой у Маруси красовалась мушка, а глаза были подведены на восточный манер. Айгуль, заметив недовольство Аси, шустро собрала свои склянки и смылась. А Маруся стояла перед хозяйкой, виновато опустив голову. Зульфия только посмеивалась, наблюдая эту сцену.

– Сейчас же смой этот маскарад!

– Это не смывается, – победно шмыгнула носом Маруся.

– Чем это они? – Ася беспомощно оглянулась на Зульфию.

– Усьма. Пойдем покажу.

Они вышли на задний дворик, где был устроен огород. Здесь росло полно зелени – кинза, петрушка, укроп, ну и та самая усьма – травка, похожая на щавель, только слегка пушистая.

– Айгуль толкла ее в толкушке и красила меня зеленым! – доложила Маруся. – Только теперь краска почернеет. Она полгода не смывается!

– Ну и радуйся! – огрызнулась Ася. – Ты полюбуйся на себя в зеркале! Нет, ты полюбуйся на себя!

– А мне нравится, – чуть не плача ответила Маруся.

– Хочешь, и тебя накрасим, Асия? – смеялась Зульфия. – Совсем узбечка станешь.

– Ну уж нет, увольте.

Потом однажды Асе пришлось пожалеть о своем поспешном отказе. Хотя она давно завела себе полосатое шелковое платье и штанишки до колен, подвязанные тесемочками с помпонами, носила тюбетейку или же покрывала голову платком по-восточному – ее русые волосы и славянское лицо выдавали и часто привлекали внимание. На улице она старалась одна не появляться.

* * *

Вознесенский охотился за бандой Исламбека. Множество вылазок в горы предпринимал его отряд, но все безуспешно.

– Мы в горы, а он – с гор, – говорил Вознесенский. Он редко делился делами службы, но чтобы уж совсем не рассказывать, такого не было. – Вырежут часовых, сожгут склад и смоются. Мы словно в кошки-мышки играем.

– А он сам из Бухары, этот Исламбек?

– Местный. Мало того, у него брат здесь живет, Арсланбек. У них у каждого по пять жен. Так вот брат теперь эту всю семьищу содержит и клянется, что ничего о судьбе Исламбека не знает. А сам наверняка ждет, когда братан русских перережет и спустит с гор семейное золото. У них наверняка там целые склады в горах.

Когда Зульфия обмолвилась, что приглашена в дом к Арсланбеку, с тем чтобы устроить замужество его старшей дочери, Ася не смогла скрыть вспыхнувшего интереса.

– Хочешь пойти со мной? – догадалась Зульфия.

– Очень хочу!

Еще бы, посмотреть настоящий узбекский дом с множеством обитателей, разделенный на две половины – мужскую и женскую, поучаствовать в настоящем сватовстве!

– Ну что ж, собирайся, Асия. Но надень это.

Она положила перед Асей паранджу из черного хлопка. Ася последовала совету.

Теперь прямо перед лицом у нее оказалась сетка из конского волоса. Паранджа скрывала ее всю, оставив наруже лишь носки чувяков.

– Как в этом можно идти, не спотыкаясь?

Сама же Зульфия собиралась долго и тщательно. Накрасила ногти все той же усьмой, от чего они стали темно-коричневыми, вдела в уши тяжелые серьги, на каждый палец нацепила по кольцу.

– А далеко идти?

– Другой махалля, далеко.

Они плутали по узким улочкам, наконец остановились перед дуваном, заросшим ежевикой. Их впустил молодой парень в тюбетейке и мягких сапогах. Дом здесь был двухэтажный, но по виду мало чем отличался от всех остальных домов в Бухаре – та же глина, тот же тандыр во дворе, только, пожалуй, больше деревьев – тутовник и алыча, – да внушительный куст граната украшали двор, а виноград оплетал беседку. Навстречу вышел хозяин – само радушие – от улыбки глаза сделались узкими, как щелочки. Зульфия и Арсланбек заговорили между собой по-своему.

Их привели на женскую половину.

– Можешь снять паранджу, – разрешила Зульфия и сама разоблачилась.

Здесь было полно народу – женщины все сплошь в полосатых, одного фасона платьях, бегали вокруг гостей, услужливо подстилая подушки, угощая сладостями и орехами. Вот где галдеж поднялся! Каждая что-то доказывала Зульфие, все жестикулировали и качали головами. Понять, которая из них мать невесты, было невозможно. Наконец привели невесту. Ася ахнула, увидев ее: той было не больше тринадцати. Похоже, девочку не слишком волновала собственная участь – она таскала из блюда кишмиш и с интересом посматривала на гостью. Ася сняла паранджу и своим видом, конечно же, развлекла жен и дочек Арсланбека. А может, среди них были и жены Исламбека? Кто их разберет?

После этого посещения Ася засыпала Зульфию вопросами:

– Почему так рано отдают замуж?

– Зачем – рано? Не рано. Потом поздно будет. Арсланбек калым за дочь возьмет.

– А жениха ты ей хорошего нашла? Ты к жениху тоже пойдешь?

– Пойду, но тебя, Асия, взять с собой не могу. На мужскую половину тебя не пустят.

– А тебе, значит, можно.

– Мне можно, – смеялась сваха. – А вот на свадьбу тебя взять могу. Пойдешь?

– Пойду! – не задумываясь, ответила Ася. Ей была интересна эта чужая жизнь.

Алексей целыми днями пропадал на своей службе, а она тоже не привыкла сидеть без дела. Работать в узбекской школе он ей не разрешил, вспоминая тот памятный случай на Украине. Когда просилась помогать ему в части, он только отмахивался. «Переживай за тебя», – говорил.

Ася научилась ловко печь лепешки в тандыре – кидаешь такой плоский блин, он лепится на круглую стенку, а затем достаешь специальным длинным крючком. И плов настоящий узбекский готовить научилась не хуже Зульфии. И кумган с водой наловчилась носить на голове, за что муж называл ее узбечкой.

Но отчего-то о том, что собирается пойти на свадьбу в дом Арсланбека, Ася не торопилась говорить Алексею. А может статься, она и не пойдет. Возможно, Зульфия это так, пошутила? В конце концов, если Алексей будет в этот день дома, то она не пойдет. Они так любят гулять вдвоем по пыльным улицам Бухары, зайти на гранатовый базар, набрать тугих бордовых гранатов, дойти до улицы Мири Абад и медресе, а может, и добраться до рощи тутовника, набрать домой длинных, немного похожих на малину розовых или белых ягод. А если он опять будет в походе, то она, возможно, и сходит на эту свадьбу… Там видно будет.

Вознесенский не появлялся дома целую неделю, а в пятницу, когда Ася уже устала от ожидания, явился молоденький красноармеец Федулов и сообщил, чтобы ближайшие два дня товарища комиссара дома не ждали, что у него важная операция, и вот, получите продуктовый паек.

Федулов передал Асе сверток, а сам все хмурился и посматривал куда-то за ее спину. Ася оглянулась – на площадке старой чинары маячила Маруся. Обняв одну из веток, этакой полуузбекской русалкой она лежала в ветвях и пялилась на красноармейца. Брови ее, сведенные на переносице несмываемой усьмой, нелепо выделялись на фоне белой косынки.

«Вот чудо!» – сокрушалась про себя Ася. Когда уходила в дом, чтобы собрать мужу смену белья, услышала смех в ветвях чинары. Оглянулась – красноармеец помогал девочке спуститься вниз.

– А вы сегодня на лошади, товарищ Федулов, или на ослике?

– Когда это вы, Маруся, видели меня на ослике?.. Я всегда только на лошади. А сегодня пешком.

– Вы зря пешком. Вам на лошади больше к лицу.

– Хотите, Маруся, я вас на своей лошади как-нибудь покатаю?

– Хочу. А на верблюде покатаете?

– Я не басмач какой, чтобы на верблюде.

– Ну и зря…

Такой содержательный разговор доносился до Асиных ушей, пока она собирала мужу белье.

Она только головой качала. На верблюде ее покатай!

Итак, вопрос был решен, и в обеденное время Ася вместе с Зульфией, захватив в подарок молодым собственноручно вышитую скатерть и полотенце, шагала в дом жениха.

Ворота были распахнуты, прямо во дворе было устроено подобие низкого стола. Здесь толпились мужчины. В беседке музыканты колдовали над инструментами. Хозяин дома и отец жениха, Сафар, сидел на подушках под навесом и принимал подарки. У его ног лежали отрезы ткани, золотые украшения, посуда. Ася подошла и положила свое подношение. Сафар поклонился и что-то сказал ей. Среди гостей она увидела и отца невесты, Арсланбека.

Ася и Зульфия прошли на женскую половину, где тоже был накрыт богатый стол. Невеста – испуганная, притихшая – сидела на ковре и смотрела прямо перед собой. Ее прежнюю беспечность как ветром сдуло. Все женщины были сегодня ярко накрашены, оживленны. Свадебный стол здесь был устроен на террасе верхнего этажа так, что сквозь фигурную решетку, густо оплетенную виноградом, можно было при желании разглядеть нижний двор и то, что на нем происходило. Снизу доносились звуки дойры и рубоба, выкрики танцующих, громкие голоса. Здесь же, на женской половине, еще продолжали лакомиться. Дастархан ломился от дынь и арбузов. Асю угощали джудой – подобием фиников, а также инжиром и виноградом. Сначала пили чай, к которому подавали лукум, шербет, мед, сухофрукты. Потом ели обжигающие перцем манты и заедали зеленью. Чего только не было на этом свадебном столе! На блюдах лежали треугольные пирожки с мясом и луком – самса, самбуса (пирожки с разной начинкой) – в больших блюдах, мясо, жаренное на углях. Конечно же, главным блюдом был жирный рассыпчатый узбекский плов.

Наконец женщины насытились и тоже стали танцевать.

А внизу в распахнутые ворота все тянулся народ – соседи несли подарки молодым. Кто шелковую подушечку, кто кувшин, кто глиняную плошку. Гора подарков высилась у ног Сафара.

Ася подумывала о том, что им с Зульфией можно бы уже и собираться домой, как внизу однообразный характер шума изменился. Нижний двор вдруг притих, музыка оборвалась. Женщины на террасе подошли к решетке.

Там, внизу, прибыли новые гости. В ворота одна за другой вошли несколько женщин – каждая в глухой черной парандже – и остановились напротив Сафара. Тот сделал знак, ворота за гостьями закрыли. Одна из женщин вышла вперед, одним рывком сдернула паранджу… Верхний этаж ахнул – глухая паранджа скрывала мужчину! Гости внизу одобрительно и восхищенно загудели.

– Исламбек! – обрадованно воскликнула одна из женщин.

Ася не отрываясь смотрела вниз. Конечно же, и спутники Исламбека тоже оказались мужчинами.

– Что они говорят? – зашептала Ася в самое ухо Зульфие.

– Исламбек говорит, что не мог не поздравить брата со свадьбой дочери и друга со свадьбой сына. Он привез подарки.

По его знаку один из сопровождающих открыл внушительную шкатулку. Сочным блеском сверкнула на солнце россыпь золотых украшений.

Новых гостей посадили за свадебный стол, Сафар приказал музыкантам играть. Жены Исламбека прильнули к решетке и во все глаза смотрели вниз. Их кумир неторопливо ел плов и беседовал с гостями.

Асе был виден его загорелый, темный бритый затылок и крепкие плечи.

Сердце ее гулко отдавало в голове. Неуловимый Исламбек, за которым охотится Вознесенский!

Недолго посидев за свадебным столом, Исламбек поднялся, и следом одновременно поднялись его спутники.

Только теперь он взглянул на решетку верхнего этажа. Ася невольно отпрянула и наткнулась на Зульфию. Та приложила палец к губам.

Исламбек повернулся к Сафару и что-то сказал ему.

– Он говорит, будто знает, что в доме находится русская женщина, жена красного офицера, – горячо зашептала ей в ухо Зульфия.

Ася почувствовала, как холодный пот сползает каплями по спине.

– А что Сафар?

– Сафар говорит, что на свадьбе только его гости.

После этих слов Сафара Исламбек медленно прошелся по двору, подошел к подушкам, на которых в начале торжества восседал хозяин дома, и ловко вытянул из горы подарков вышитое Асей полотенце с петухами! Поднял и показал всем. В нижнем дворе повисла напряженная тишина.

– Даже если так, эта женщина – гостья дома, она пришла с подарком и не сделала плохого.

– Она – жена врага. Она – иноверка!

К спорящим подошел Арсланбек:

– Послушай, брат, не хочешь ли ты испортить мне праздник?

Ася видела, как потемнели скулы у Исламбека.

– Я увезу ее в горы. Я заставлю красных покинуть Бухару! Ее муж – большой начальник.

– Ты забыл наши законы, брат? – не отступал Арсланбек. – Эта женщина и мой гость. Я не позволю, чтобы волос с ее головы упал в этом доме!

Зульфия давно молчала, в волнении прижимая лоб к решетке, но Ася и не нуждалась в переводе. Все было понятно и так. Внизу поднялся галдеж, грозящий перерасти в потасовку. Мужчины горячо спорили. Но вдруг все стихло. Гости вернулись за стол, по знаку Сафара музыканты возобновили свою песню. Сафар, Арсланбек и Исламбек направились в дом.

У Аси внутри все похолодело. Она вдруг заметила, что все женщины смотрят на нее. Старшая жена хозяина вышла и сразу же вернулась.

– Надень паранджу, – обратилась она к Асе. – Муж велел тебе спуститься на задний двор. Ступай за мной.

– Я пойду с ней, – поспешно вставила Зульфия. – Она моя гостья.

В Асе мгновенно проснулся тот самый протест, который рождается вопреки приказному тону. Она не стала надевать паранджу и, высоко подняв голову, последовала за валиде – старшей женой хозяина дома. На заднем дворе, где среди пожелтевшей листвы грелись на солнце желтые тыквы и на расстеленной тряпке сушился тутовник, в тени старой айвы стояли мужчины.

– Подойди сюда! – громко, на чистом русском языке сказал Исламбек.

Ася подошла. К ней с двух сторон приблизились Арсланбек и Сафар. Теперь она оказалась за сдвинутыми плечами этих двоих, как за воротами, напротив Исламбека.

– Добрый день, – сказала она тоном школьной учительницы.

Исламбек гортанно засмеялся.

– Ты смелая женщина. И красивая. Зря муж отпускает тебя одну ходить по гостям.

– Она пришла со мной! – встряла Зульфия, но тот не удостоил сваху даже взглядом.

– Ты хорошо говоришь по-русски, – заметила Ася.

– Я и по-английски неплохо говорю. Несколько лет провел за границей, учился в Англии. Я старший сын богатого отца. А ваши пришли и отняли у моей семьи покой. Они пришли без приглашения!

– Так сложилось, – уклончиво ответила Ася.

– Передай своему мужу, чтобы русские убирались из города! Им не по силам покорить мой народ.

– Боюсь, муж не послушает меня. Он подчиняется командиру, он подневольный человек.

Исламбек усмехнулся:

– Ты мудрая как змея. Тебе повезло, что мы встретились в доме моего родственника. В другой раз может сложиться иначе. Тогда твой муж послушает тебя. Ведь у него всего одна жена?

Исламбек улыбнулся, но глаза его не улыбались. Повернулся и пошел прочь. Ася и Зульфия вернулись в дом.

После того как люди Исламбека покинули свадьбу, один из сыновей Сафара проводил женщин домой.

Оказавшись за воротами дома Зульфии, Ася не чувствовала себя в безопасности. Страх снова протянул к ней свои цепкие лапки. Сколько же это может продолжаться?

Она влетела в дом, нашла свое любимое летнее светлое платье, сшитое еще там, в имении, из отреза, подаренного бабушкой. Она спрятала в сундук свою узбекскую амуницию, словно вместе с ней могла спрятать и весь сегодняшний день. Но эти действия помогли мало. Ей нужно было видеть сына. Да, чтобы окончательно успокоиться, нужно подержать в своих руках теплую ладошку сына. Ася выбежала из комнаты.

Маруся сидела на террасе и заплетала многочисленные косички.

– Маруся, где Юлик?

– А кто ж его знает… Бегает где-то…

У Аси мгновенно вскипело внутри молоко праведного гнева:

– Что значит – бегает? Сейчас же найди его!

Маруся скривилась, неторопливо покинула веранду и поплелась к чинаре.

Влезла на дерево и принялась обозревать окрестности.

Ася только головой покачала. Небось если бы красноармеец Федулов на своей лошади припылил, она бы взлетела на свой караульный пункт пулей!

Зульфия засмеялась:

– Замуж ей пора! Хочешь, я сыщу жениха?

– Какое – замуж? – ужаснулась Ася. – Она глупая совсем.

– Идем, – коротко сказала Зульфия. Она видела, что Асю сейчас одну оставлять нельзя. – Прибежит твой сын, ничего с ним не случится.

Женщины расположились на оплетенной виноградом террасе Зульфии. Хозяйка готовила чай, а Ася курила папироску, вставленную в длинный дамский мундштук – подарок Вознесенского.

– Зульфия, я тебя очень прошу, не говори мужу о том, что было! – попросила она.

– Зачем – я? Ты сама расскажешь обо всем.

– Нет, я не буду пока. Он и так переживает, оставляя нас одних, а тут совсем покоя лишится.

– Идут! Идут! – завопила со своего наблюдательного пункта Маруся.

Калитка распахнулась, появился Вознесенский с Юлианом на плечах. За ними маршировала многочисленная соседская ребятня.

– Мама, мама, я – самый большой! – кричал Юлиан. – Больше дяди Усмана, больше папы!

– Да, дорогой, ты больше всех.

Зульфия принесла для Алексея кальян. Он любил иногда покурить, сидя на подушках террасы.

Дети забрались на чинару.

– Как поход? – спросила она. – Есть результат?

– Есть, – хитро улыбнулся одними глазами Вознесенский. И только когда Зульфия оставила их вдвоем, объявил: – Удалось поймать одного из курбаши Исламбека, Муллу-Рахмуда.

– Муллу-Рахмуда… Того самого, что так зверски расправился с командиром таджикского добровольческого отряда?

– Ну да. Этот Мулла-Рахмуд тогда сдался в плен, якобы раскаялся, а потом убил командира отряда, захватил десяток винтовок с патронами и ушел в банду. За этот «подвиг» Исламбек его и возвел в ранг курбаши. А до этого Мулла-Рахмуд ходил в простых джигитах. Теперь мы за эту ниточку и весь клубок распутаем, Аська!

– Ты так радуешься, – удивилась Ася. Обычно муж бывал более сдержан в оценках событий своей службы.

– Радуюсь, – серьезно ответил Вознесенский. – Ты понимаешь, силы у нас неравны. Им из-за бугра оружие переправляют, их поддерживают. А мы их голыми руками ловим. Нам во сто крат тяжелее, чем им.

Его глаза блестели в темноте. Она колебалась – сказать ли о сегодняшней встрече с Исламбеком? Нет, он рассердится. Станет ругаться. А еще хуже – замолчит.

В арыке звонко журчала вода, с минаретов протяжно кричали муэдзины. Где-то неподалеку скрипела арба, шаркая боками о глиняные заборы узкой улочки. Асе казалось, что страх отошел, растворился в поэзии восточного вечера. Она поднялась с подушек и подошла к перилам. Воздух становился чуть прохладнее. Ветерок щекотал ноги под легким платьем. «Нет, не скажу. Пусть порадуется своей удаче».

– Как хорошо, Алешка, – тихо проговорила она и следом ощутила легкий удар в грудь – будто шишкой бросили, коротко приглушенно охнула – на светлой ткани, казавшейся в сумерках абсолютно белой, сидел огромный черный мохнатый паук. Его пушистые лапы, обхватив Асину грудь, образовали почти ровную окружность величиной с кулак.

– Тарантул, – тихо сказал Алексей. – Не двигайся.

Ася замерла – стояла, не в силах отделаться от ощущения, что ядовитый паук смотрит ей прямо в глаза.

– Не двигайся и молчи, – так же тихо повторил муж. Он приблизился, обхватил паука пальцами сверху и резким коротким движением выбросил его за забор.

Это было напоминание. Это была точка в сегодняшнем дне, поставленная Востоком. Восток желал, чтобы она боялась, чтобы дрожала. Но он не знал, наверное, что русскую женщину не так просто запугать.

Хотя Ася ничего не сказала мужу о сегодняшнем происшествии, Вознесенский видел, что жена напряжена, и полагал, что виной ее состояния – злосчастный паук.

Ночью, когда дом уснул и они вдвоем курили на террасе, он предупредил:

– Причина в твоем светлом платье. Пауки любят белое, запомни.

– Мы его сейчас снимем, – заговорщически проговорила Ася, глядя в его глаза цвета речной обнорской гальки. Она взяла мужа за руку и повела в дом. Там на толстых курпачах Зульфии они самозабвенно предались любви. Платье валялось на полу, переплетясь с пропыленной гимнастеркой. Тяжелое, срывающееся дыхание Вознесенского наполняло душную комнату, сливалось с тяжелым беспокойным дыханием восточной ночи. А в переулках ветер поднимал пыльные маленькие смерчи, с горных рек с шумом стремительно бежала вода и падала, разбиваясь о камни в миллионы брызг. И все это неистовство природы невольно касалось и проходило сквозь эту пару, потому что и сама пара была частью сложного мира, несущегося куда-то в тартарары.

А утром, собираясь на службу, Вознесенский вышел по малой нужде на задний двор и сразу же увидел листок бумаги, наколотый на колючки ежевики так, чтобы ветер ненароком не унес и чтобы издали видно было. Он вытащил листок и прочел написанное крупным твердым почерком: «Отпусти пленника, комиссар. Его жизнь тебе дорого обойдется. Помни, Мулла-Рахмуд мне как сын».

Внизу записки отдельной строкой значилось число и стояла подпись: Исламбек.

Вознесенский огляделся. Огород был пуст, тих и невинен. В дымке курились холмы за городом, на утреннюю молитву сзывали мусульман муэдзины.

Комиссар скомкал листок, сунул в гимнастерку. Вернулся в дом, где жена готовила завтрак.

– Ася, я тебя прошу, ты сегодня никуда не ходи, – попросил он, не глядя на нее. – Я Федулова пришлю, пусть он крыльцо поправит.

– Что случилось, Алешка?

– И дети тоже. Пусть дома посидят. Обещаешь?

– Ты скажешь, что стряслось?

– Ничего, кроме того, что я уже сказал: поймали одного из командиров Исламбека, и он этого так не оставит.

– Ну ладно. – Ася задумчиво смотрела вслед мужу, когда он оседлал лошадь и рысью поскакал по узкой улочке в сторону городских ворот.

Спустя неделю Бухару облетела новость – в военной части в красном уголке состоится открытый суд над преступником Муллой-Рахмудом. Зульфия собралась пойти, позвала Асю. Вознесенский не велел ей носа высовывать из дома, но разве она пленница? Все пойдут на суд, а она должна сидеть дома?

Сколько раз приходилось слышать о злодеяниях и коварстве Муллы-Рахмуда, и вот представился случай увидеть его воочию.

Когда Ася и Зульфия подходили к воинской части, со всех сторон туда стекались людские ручейки. Шли женщины, мужчины, старики. Битком набит был красноармейский клуб – сидели на полу, в проходах, возле самой сцены.

Выступил командир. Говорил весомо, словно кирпичи складывал на грубо сколоченный стол.

– Двадцати трех лет от роду вступил Мулла-Рахмуд в басмаческую шайку. Был простым джигитом у Исламбека. Ему хотелось стать курбаши (так называют басмачи своих командиров). Но для этого нужно было отличиться.

«Войди в доверие к красным, убей их командира, а голову принеси мне в знак доказательства, и тогда я сделаю тебя курбаши», – сказал ему Исламбек. Отличавшийся храбростью и хитростью, Мулла-Рахмуд послушался своего повелителя и сдался в плен, убил командира таджикского добровольческого отряда, захватил семь винтовок с патронами и ушел в банду. За этот подвиг Исламбек назначил его курбаши. Мулла-Рахмуд действовал беспощадно – убивал сочувствующих Советской власти дехкан, советских работников. И вот он предстал перед справедливым судом Советской республики!

Красноармейцы ввели подсудимого. По рядам раздался легкий ропот. Мулла-Рахмуд выглядел совсем молодым. У него был взгляд хищной птицы – ни тени раскаяния, ни грамма неуверенности или смущения. Он смотрел прямо перед собой. Вошел Вознесенский и начал приглашать свидетелей. Ася спряталась за Зульфию, что, впрочем, было излишней мерой предосторожности – в зале было столько народу, что вряд ли муж различил бы ее в сумятице лиц.

Один за другим выступали свидетели. Молодой узбекский парень рассказал, как Мулла-Рахмуд зарубил его отца и расправился с матерью, которая и теперь лежит в постели.

Особенно Асю поразило выступление старой восточной женщины. Она принесла с собой чалму и шапку своего сына и рассказала суду, как тот был убит. Это была мать того самого командира, голову которого требовал Исламбек. Ася почувствовала, что не хватает воздуха. Она не могла больше находиться здесь.

Восточная женщина не плакала. Ее глаза горели.

– Будь ты проклят, Мулла-Рахмуд! – закричала она. И еще что-то по-своему – гортанно и длинно.

Молодой разбойник отвернулся. И встретился глазами с Асей, которая поднялась, чтобы пробраться к выходу. Мулла-Рахмуд улыбнулся Асе нехорошей улыбкой. Она поспешно выбралась наружу. Знойный воздух восточного полдня не принес облегчения. Она отправилась на поиски воды и увидела Марусю. Та бежала по тропинке от городских ворот, косички били ее по спине, платье надувалось парусом над коленками. Ася вглядывалась в силуэт девушки, пытаясь угадать, что заставляет ту – ленивую и нерасторопную – так быстро мчаться.

Маруся добежала до поста с часовым и увидела хозяйку. Остановилась как вкопанная. Ася смотрела и не понимала ни выражения лица Маруси – оно было чужим, странным, – ни ее состояния. Впрочем, навстречу девушке уже бросился Федулов, и Ася увидела, как Маруся молча, механически передает красноармейцу в руки клочок бумаги. А сама, обессиленная, опускается в желтую горячую пыль.

«Юлиан!» – обожгла Асю догадка. Она метнулась к девушке, стала трясти ее за плечи, лупила по щекам – все напрасно. Маруся как окаменела. Только смотрела безумными глазами на хозяйку и молчала. Между тем красноармеец Федулов скрылся в клубе, где продолжался суд. Оттуда стремительно вылетел Вознесенский и, не взглянув на домашних, промчался к палаткам. Федулов бежал в сторону женщин с графином воды. По его лицу Ася прочитала: случилась беда.

Она поднялась. Увидела мужа, с перекошенным лицом бегущего в ее сторону.

– Как ты посмела уйти из дома?! – раздувая ноздри, произнес он.

На миг ей показалось, что он сейчас ее ударит наотмашь, но этого не случилось. Он только показал ей записку, в которой русским языком, без ошибок было выведено: «Обменяю твоего сына на Муллу-Рахмуда. Встретимся в Термезе. Исламбек».

Свет померк для Аси. Она опустилась рядом с Марусей в горячую пыль.

Вознесенский вел отряд переменным аллюром, рассчитывая к рассвету достичь колодцев Султан-Биби, где, по данным разведки, должны находиться басмачи. Шли по твердым такырам. Алексей старался не думать о личном. Действовать так, будто выполняет обычное задание командования.

За время службы в Туркестане Алексей свыкся с условиями. Служил в самых отдаленных гарнизонах – Кулябской, Вахшской и Гиссарской долинах – очагах басмачества. Разное повидал. Не было у него иллюзий насчет басмачей и их методов. Но впервые проводимая операция касалась его лично. От исхода ее зависело все. Вся их жизнь с Аськой, все их будущее.

Термез – самая граница с Афганистаном. Неужели Исламбек направился с мальчиком туда? Скорее всего блефует. Но все же исключать такую возможность нельзя. Путь предстоит неблизкий.

Возле большого кишлака, где стояла соседняя часть, к отряду присоединился караван верблюдов с водой и продовольствием.

Федулов с небольшой разведгруппой отправился вперед, и когда отряд был уже почти у цели, встретил своих с нерадостной вестью: басмачи успели уйти, забросав колодцы падалью.

А над песками уже поднималось солнце, и все вокруг заполыхало жаром. Вознесенскому казалось, что песок проник всюду, просочился сквозь одежду, что сама кожа теперь состоит из горячего всепроникающего песка.

– Градусов пятьдесят? – предположил Федулов, закрывая рот косынкой, как это делали басмачи.

– Днем будут все семьдесят, – откликнулись из отряда. – Пекло…

– Что делать будем, товарищ комиссар? Ежели они ушли на Такай-Кудук, то это гиблое дело. Туда двое суток топать.

Вознесенский молчал. Он думал. Голове было горячо не столько от палящего солнца, сколько от обрушившейся на него беды. Когда-то давно, когда делал Асе предложение, совсем не задумывался, сможет ли любить чужого ребенка. Ему была нужна она, остальное было не важно. Позже, когда ребенок стал по пятам ходить за ним и ждать у ворот его возвращения, Алексей тоже не задумывался. Все произошло само собой. Этот пацан вошел в его сердце плавно, как входит в сердце бывший некогда чужим город или река. А теперь Вознесенский думал об одном – Юлька маленький, беспомощный, напуганный. Он плачет, хочет к маме и папе! И он, Вознесенский, должен его спасти, чего бы это ни стоило.

– Караван повернет обратно, а отряд направится по следам басмачей, – приказал Вознесенский.

К концу вторых суток, окончательно выбившись из сил, отряд под покровом ночи расположился на отдых в пяти километрах от колодцев.

Вознесенский выслал разведгруппу. Он не спал, смотрел воспаленными глазами в ночь и на рассвете первым увидел Федулова с разведчиками.

– Около двухсот всадников, – доложил Федулов. – Спят себе у такыров. Колодцы там, юрты. Множество подседланных лошадей, привязанных за ноги к приколам. Не ждут они нас, товарищ комиссар! Не верят, что можем дойти сюда.

– Ударим по ним внезапно, – решил Вознесенский. Затем отозвал Федулова в сторону и тихо сказал: – Костя, найди Юльку. У тебя сегодня одна задача.

– Понял.

В обход стойбища выслали эскадрон. Основные силы отряда Вознесенский повел сам. Шли на сближение с противником, тщательно соблюдая маскировку. Вознесенский думал о Федулове, просил горячо: помоги ему, Господи!

Хотя был совсем не уверен, что там, наверху, станут теперь его слушать – в Среднюю Азию их никто не звал…

Под Федуловым был чистокровный ахалтекинец, резвый и выносливый. Красноармеец пустил коня во весь мах к левой группе юрт. Навстречу выбежал курбаши – Федулов вмиг распознал по одежде. Басмач что-то кричал, беспорядочно стреляя из «маузера».

– Бросай оружие, – внятно произнес Федулов, размахнувшись шашкой. Курбаши упал на колени, пригнулся к земле, выбросил «маузер». – Где ребенок? – так же внятно спросил красноармеец и спрыгнул с коня.

Басмач показал рукой на крайнюю юрту. Федулов выхватил «маузер» и приставил к затылку курбаши:

– Веди!

Кругом творилось невообразимое. Стрельба, кровь, звон сабель, гортанные крики басмачей и мат красноармейцев. Вознесенский удачно атаковал стойбище с тыла и, как ему показалось, не выпустил ни одного басмача. На рассвете младшие командиры привели пленных. Исламбека среди них не оказалось.

– Ушел, стервец, – выругался один из младших командиров. Но Вознесенский не реагировал. Не это его сейчас интересовало.

– Где Федулов?

– Федулов!

– Федулова к комиссару!

Из крайней юрты вынырнул Федулов с мальчиком на руках. Вознесенский чужими ногами двинулся навстречу. Ребенок вцепился в него, ткнулся носом в колючую шею:

– Папка, я домой хочу! К маме…

– Да, сынок. Сейчас поедем.

Отряд подсчитывал свои трофеи. Их было немало – английское оружие, лошади, верблюды. Были и потери. Но комиссару Вознесенскому было все равно. Впервые за много дней и ночей в нем отключился военный и его вытеснил какой-то другой, совершенно ему не знакомый человек. Впрочем, этого человека пришлось поставить на место. Передав сына Федулову, разделил отряд на две группы и тотчас отправился по следам Исламбека.

Все эти дни, ожидая известий о сыне, Ася не спала и не ела. Превратилась в высохшее до срока дерево, почернела лицом. Она стояла у городских ворот и вглядывалась в пыль на дороге, когда увидела всадника с курчавой светлой головой. Впереди сидел ребенок. Увидев мать, взмахнул рукой. Она прислонилась к каменной стене и не смогла сделать ни шагу.

А пару дней спустя Бухару облетела весть – Вознесенский поймал неуловимого Исламбека. Ася отправилась в часть встретить мужа. Она не признавалась себе, но ею двигали не только солидарность с мужем и благодарность за спасение сына. Она хотела видеть Исламбека. Она хотела взглянуть в глаза разбойнику, посягнувшему на ее ребенка.

Со смутным, необъяснимым чувством приближалась Ася к части. Со стороны долины красноармейцы вели Исламбека. Руки связаны за спиной, загорелое лицо наискось изуродовано глубоким порезом. Бритая наголо, черная от загара голова блестит на солнце.

Когда пленный поравнялся с Асей, их взгляды пересеклись. Без сомнения, он узнал ее.

«Жаль, что пожалел тебя тогда», – сказал он ей по-французски.

Из палаток выходили красноармейцы – все хотели взглянуть на знаменитого разбойника.

– Что он сказал? – спросил командир. Ася пожала плечами. Исламбек улыбнулся краешком губ. – Ты уж скажи по-русски, чтобы мы все тебя поняли, – громко предложил командир и тоже улыбнулся. Он был рад редкой удаче – банда, за которой охотились больше года, обезврежена в несколько дней!

Исламбек остановился и прямо посмотрел в лицо командиру. Пленник не выглядел побежденным. Он был на своей земле, и весь пейзаж – горы, высокие узкие тополя позади, поле тюльпанов вдалеке, – все это подходило к его диковатому восточному образу и будто бы поддерживало его.

– Ваша власть недолгая, – сказал он. – Народ не станет терпеть иноверцев. Вас все равно перебьют.

– Ну этого ты уже не увидишь, Исламбек, – громко сказал командир. Сказанное больше предназначалось красноармейцам. Исламбека было не переубедить.

– За меня отомстят, – ответил он.

– Жаль мне тебя, – покачал головой командир. – Мог бы жить как все, с семьей. Как, например, твой брат Арсланбек.

На это арестованный негромко огрызнулся по-своему и гортанно засмеялся.

Асе было неприятно смотреть на пленного, но она не могла оторвать глаз от него. Было что-то зловеще-притягательное в горящем взгляде, от которого веяло ненавистью. И только заметив у дальних палаток Вознесенского, Ася отступила и, отвернувшись, пошла навстречу мужу. Она не могла избавиться от мысли, что Исламбек какими-то нитями теперь связан с ней, с ее сыном, с ее мужем. Что невидимая чаша весов удерживает их всех в равновесии, и убери кого-то с этой чаши, все нарушится, все исчезнет. Не дойдя до Вознесенского, она оглянулась. Пленного увели.

– Вознесенский, его убьют? – спросила она вечером, когда они, по своему обыкновению, гуляли по городу.

– Да.

– Я не хочу. Я не хочу, чтобы его расстреляли. Лучше бы ты дал ему уйти за кордон!

– Что ты такое говоришь, Ася? Он никогда не уйдет, не отступится. Его жизнь в этой борьбе, в этой войне. Раньше с царем воевали, теперь с нами. Это их профессия, образ жизни. Исламбек по-другому не жил никогда. Забудь.

– Мне страшно, – призналась она. – Кровь за кровь… У меня такое ощущение, что его смерть принесет нам новые несчастья.

– Я вижу, ты засиделась дома. Стала рассуждать как аристократка. Суеверной сделалась… Нам в часть нужна стенографистка. Пойдешь?

– Пойду! – не задумываясь, ответила Ася.

Между тем Бухара жила своей вековечной жизнью. Убрали поздние фрукты, собрали грецкий орех. Поверх обычного платья для тепла и мужчины, и женщины надели чапаны.

Стало прохладно. Но разве прохладу туркестанской осени сравнишь с погодой хотя бы ярославского сентября? Вознесенские скучали по родным местам, но знали – не скоро Алексея переведут в Россию. Неспокойно было в Бухаре.

* * *

Ася стала работать в части у мужа стенографисткой. Научилась быстро записывать и печатать на машинке. Когда возвращались с Алексеем домой, издали высматривали старую чинару, на которой обязательно в это время висели Маруся с Юликом, ожидая их возвращения. Вечерами они частенько отправлялись гулять по городу – Юлиан верхом на плечах отца и Ася с Марусей.

Однажды Зульфия принесла из города новость – Арсланбек бежал.

– Куда бежал? – не поняла Ася. – Откуда бежал?

– Взял старшего сына и ушел за перевал. А всех жен оставил. В его доме теперь стон стоит.

– Как же так? Пятерых жен с детьми оставил, пусть как хотят?

– Ну да. Жену-то он себе новую возьмет, а сын – наследник. Их было два наследника в семье – Исламбек и Арсланбек, а теперь Исламбек расстрелян, остался один Арсланбек. Арсланбек стал главным. Забрал золото семьи, спрятанное в горах, и ушел за перевал.

– Ловко.

Впрочем, бегство Арсланбека несколько успокоило Асю, у которой из головы не шли слова Исламбека о мести. Отряд разгромлен, брат убежал – мстить некому. Страх уже несколько притупился и стал забываться, когда однажды вечером чинара возле дома Зульфии оказалась пуста.

У Аси сердце кольнуло. Никогда мальчик не пропускал момент их возвращения. Что-то случилось.

– Бегают где-нибудь, – предположил Алексей.

Она ничего не сказала, но когда во дворе им навстречу выбежала перепуганная Маруся, Ася поняла, что предчувствия не обманули.

– У Юльки жар! – выпалила Маруся. – Весь горит и дышит тяжело!

Юлиан лежал на сундуке, покрытом одеялом. Рядом сидела Зульфия, прикладывала к лицу ребенка мокрое полотенце.

Увидев мать, мальчик молча протянул руки. Из его груди вырывался сиплый хрип.

Ася держала сына за горячие ладошки.

– Что это, Алеша? – тревожно спросила Вознесенского. – Он вчера еще был совсем здоров! Что это?

– Я привезу фельдшера, – бросил Алексей и ушел.

Зульфия принесла кумган с горячим питьем, но едва Ася попыталась влить ребенку хоть глоток, он начал задыхаться и кашлять.

Маруся заплакала.

– Маруся, принеси уксус! – приказала Ася, не позволяя себе расслабиться ни на миг. – Принеси чистой воды и налей в блюдо.

Она протерла горячие ручки и ножки ребенка, но он продолжал пылать.

Время повисло над домом Зульфии, не хотело двигаться. Казалось, Алексей отправился за фельдшером очень давно, но их все не было.

Фельдшер прибыл поздно ночью. Осмотрев больного, покачал головой:

– Похоже на скарлатину. Но возможно, и дифтерит. Чтобы поставить точный диагноз, необходимо подождать. Если появится сыпь, то…

– Ждать? Но чем же помочь ребенку? Ему трудно дышать, у него жар!

– Нужно подождать. Пока подавайте жаропонижающее.

К утру стало ясно, что у Юлиана дифтерит. Облегчения не наступало. Ася не отходила от постели слабеющего сына. Едва она пыталась подняться за какой-нибудь надобностью, мальчик открывал глаза и еле слышно просил:

– Мамочка, не уходи!

Вознесенский вновь привез фельдшера. Тот ввел противодифтеритную сыворотку. Но и следующий день не принес облегчения. Юлиан страшно ослабел. К вечеру он уже никого не узнавал, лекарства принимать не мог. Из груди его вырывался мучительный хрип, который слышен был даже на террасе, где нервно курил Вознесенский. В доме все стихло. Не слышно было шумных детей Айгуль и Усмана – никто не бегал во дворе. В доме поселилась беда.

Ася отправила Марусю к соседке, сама достала из-под белья глубоко запрятанные две иконы – Спасителя и Богоматери. Она молилась, а хрипы сына сотрясали воздух.

Она просила о чуде, но знала, что недостойна чуда. Она отодвинула веру, спрятала ее глубоко, приняв условия жестокой игры под названием жизнь. Она подчинилась – убрала иконы, без которых не представляла себя с раннего детства. Бог дал ей ребенка и теперь забирает его. Но ведь он мог забрать и ее, Асю!

«Почему же ты всегда оставляешь меня и подвергаешь новым испытаниям? – вопрошала она. – Зачем? Лучше оставь это невинное дитя и забери меня!»

Слезы она выплакала за эти долгие дни, их не осталось. Она лишь повторяла, глядя сухими глазами в синюю тьму ночи: «Почему ты оставляешь мне жизнь всякий раз, когда я оказываюсь на краю пропасти? Зачем мне жизнь без него?»

День оказался еще тяжелее, чем ночь. Ребенок таял на глазах. Ася стояла на коленях рядом с постелью и держала сына за руки. К вечеру не осталось надежды.

Личико сына совсем посинело, глазки закатились. Ася дотронулась до ножек – они были холодные.

Вошел Вознесенский, сел напротив. Вот оно, пророчество Исламбека. Кровь за кровь. Этому нет конца. Но почему – ребенок?!

Они оба были рядом, когда Юлиан сделал последний вздох. Алексей закрыл ребенку глаза.

Долго сидели молча. Ася – как каменная, Алексей – обхватив голову руками. Затем она поднялась и, пошатываясь, подошла к столу.

Ася зажгла свечи и достала Священное Писание.

– Я хочу, чтобы все было как нужно, Алеша. Почитай над ним Псалтырь. Больше некому.

Губы Вознесенского беспомощно дернулись. Он посмотрел на жену воспаленными от бессонницы глазами:

– Не могу я, Ася. Какой из меня теперь псаломщик? У меня руки по локоть в крови!

Она с минуту смотрела на него, не понимая.

– Ничего, Алеша, ничего. Читай.

Ася двигалась, как во сне. Она доставала чистую одежду сына, из простынки сделала саван, обмыла ребенка. Все эти скорбные необходимые действия производились под тихое чтение Псалтыри.

Похоронили Юлиана на солдатском кладбище за городом. Первое время Ася не могла совсем находиться дома, каждый день уходила на кладбище, погружаясь в тоску о сыне всем существом. Несколько месяцев короткой здешней зимы Ася прожила как в чужом сне – не узнавая мест, людей, не имея желаний. Она не ходила на работу. Не могла заставить себя пойти на базар. Это могло продолжаться бесконечно, если бы не Зульфия.

Однажды она зашла и застала свою постоялицу без движения лежащей на кровати. Ася смотрела в одну точку и не отреагировала на появление хозяйки.

– Совсем плохо, Асия! Поднимайся!

Ася и не подумала послушать Зульфию. У нее не было никакого желания двигаться.

– Твой сын теперь на небесах. Аллах принял его к себе! А ты тоской смущаешь дух сына, не даешь покоя! Ему хорошо, а ты делаешь, чтобы было плохо.

– Я хочу, чтобы он забрал меня с собой.

– Не гневи Аллаха. Каждому свой срок.

– Ты знаешь, я много раз была на волосок от смерти. Всякий раз я хотела остаться жить ради ребенка. А теперь – зачем?

– Когда-нибудь ты узнаешь это.

Ася поднялась:

– Ты в самом деле так думаешь?

Узбечка часто закивала.

– Но что же мне делать? Я ничего не хочу, ничто мне не мило!

– У тебя муж есть. Работа есть. Ходи на работу. Руки-ноги есть. Марусю замуж отдай. Ваш Федул снова ее в поле на лошади возил. Смотри, Асия, плохо будет! Девушка, что тот персик – переспеет, никто есть не станет!

Ася пересилила себя, поднялась, навела в комнатах чистоту, напекла лепешек и по русскому обычаю раздала соседским детям – на помин.

Вечером, когда пыль от копыт привела к их воротам красноармейца Федулова, Ася пригласила его в дом и поговорила с ним при закрытых дверях. Оказалось, красноармеец имеет серьезные намерения и девушку соблазнять не собирался. И если сама Августина Тихоновна и, конечно же, товарищ комиссар позволят, то он с радостью сделает предложение. Что и произошло в скором времени, в великому удовольствию краснеющей и смущенной Маруси.

Свадьба была скромной, но, однако же, молодые получили подарки – бронзовый кумган с блюдом от Вознесенских, от Зульфии – ковер ручной работы, а от Айгуль и Усмана – казан для плова. Подарки погрузили на серого приземистого ослика, и Федулов увез молодую жену в расположение части.

Каждый день теперь супруги Вознесенские ходили на солдатское кладбище. И почти каждый день на этом кладбище появлялись новые могилы с красными звездами. Кладбище росло. Могилка Юлиана, только недавно бывшая на краю, теперь оказалась в самой середине.

Здесь лежали молодые ребята, Вознесенский знал их всех. Он молча плакал, обходя ровные ряды. Асины глаза оставались сухими – она застыла внутри себя и сама себе напоминала высохшее дерево, зачем-то оставленное у восточных городских ворот.

– Для чего это все, Вознесенский?

– Это наша жизнь, Ася.

– Нет, это не жизнь! Мы убиваем, нас убивают. Кому от этого лучше? Где выход?

– Так было всегда, и ты это знаешь.

Пустынное, однообразное кладбище – без деревьев и цветов. Покой и равнодушие витали здесь.

– А знаешь, Алешка, я больше не хочу жить.

– Не смей так говорить!

– Не сердись. В самом деле не хочу. Я устала, я не могу больше! А ты – хочешь?

Она смотрела на него и думала, что он должен чувствовать то же, что и она. Каждый день приносит новую кровь и ложится новым пятном на отягощенную совесть.

– А я хочу! – Вознесенский взял ее за плечи и встряхнул. Посмотрел прямо в глаза. – И хочу – с тобой! И мы будем жить, Аська, слышишь? И ты еще родишь мне сына, и мы вернемся в Любим, и мы с ним будем уходить на рыбалку, а ты – провожать нас до оврага.

Но эти слова не находили в ней отклика. Она оставалась одна со своим большим горем, и муж не мог пробиться к ней и обогреть ее.

Они стояли, потерянные, возле русского кладбища с красными звездами вместо крестов, а с минаретов города протяжно кричали муэдзины.

К Новому году в Любиме навалило столько снега, что бревенчатое здание начальной школы только трубами своими обозначало в окружающем пейзаже свое присутствие. Из окон класса, где работала Маша Вознесенская, дети видели белую снеговую стену. Сторож не успевал расчищать дорожку, и на помощь ему частенько приходил отец Дмитрий. Школа, пуская в прозрачное небо ровные вертикальные дымы, плыла в океане снегов подобно ковчегу, на который Ной забыл позвать каждой твари по паре, а взял только одних детей – полуголодных, кое-как одетых, ничего не знающих ни о самом Ное, ни о том, кто пришел после.

Тридцатого декабря в школу привезли елку. Кое-как протащили в снежный тоннель и оставили оттаивать в коридоре. По школе пополз волшебный запах праздника – оттуда, из Машиного детства, когда еще Рождество приходило вперед Нового года, а не наоборот, как теперь.

Установили елку только после обеда, детвора собралась наряжать: в классе на партах ждали своего часа самодельные украшения – рыбки и зайцы из папиросной бумаги, звезды из фольги, бумажные длинные цепи и маленькие восковые свечки.

На верхушке елки сторож укрепил звезду, и детвора приступила к священнодейству. Заканчивали украшать елку уже в сумерках. Засветили лампу, уселись вокруг нарядной красавицы на полу. Сторож заглянул, крякнул, бросил, ни к кому не обращаясь:

– Ну чем тебе не Рождество?

И ушел, шаркая валенками.

– А что такое Рождество? – спросила Люба Мякишева, самая маленькая из всех.

Маша опустилась на пол, устроилась среди детей и начала рассказывать. Как живые, поплыли перед взорами детей картинки из далекого прошлого – перепись в Вифлееме, пещера, хлев, рождение чудесного младенца, звезда, появившаяся на небосклоне. Мудрецы Востока, отправившиеся на поклон новорожденному со своими дарами, коварный царь Ирод, решивший убить всех младенцев в городе, бегство святого семейства в Египет…

Вокруг Маши было так тихо, как никогда не бывало на уроках.

Время шло, но рассказчица и слушатели не замечали этого. Наконец сторож затрезвонил в колокольчик, и Маша спохватилась:

– Должно быть, поздно уже, ребята. Пора по домам.

– А что было дальше? Ирод нашел их?

– А у кого они остановились в Египте?

– Мы поговорим об этом в другой раз. Я вам обещаю.

Выйдя на крыльцо, Маша обнаружила, что уже совсем стемнело – яркие, промытые звезды весело мигали с небес. От дыхания пар валил, а под ногами вкусно поскрипывал снежок. На душе у Маши в тот вечер было так празднично и так светло, как бывает только в детстве после причастия.

А неделю спустя ее вызвали в отдел Наркомпроса. Начальник – дядечка в пенсне, которого Маша хорошо знала и который не раз помогал ей с пособиями, на этот раз встретил учительницу сухо и даже неприязненно.

Не предложив присесть, обрушил на нее ушат своего гнева. Говорил он быстро, глотая окончания слов, и потому Маша не сразу уловила – о чем он. Но слова «святочные посиделки» и «пропаганда» донесли до нее смысл.

Когда поняла – стала молиться.

Накричавшись, начальник отдела Наркомпроса уселся в свое кресло и уставился на стоявшую перед ним учительницу. Да она, похоже, не слышит его!

Выглядит вроде обычно – длинная юбка, жакет, светлая шаль. Образованная. Но, как назло, дочь попа и жена попа. Это надо же, как не везет!

Как с такой работать? Что ей втолкуешь? Разве она в состоянии понять, что он на преступление идет, позволяя ей до сих пор работать в школе? Узнают об этом в области, спасибо не скажут.

А кого ставить? Кто детей учить будет, если ее уволить? Учителей у них не пруд пруди.

Учительница молчала, и начальник понял, что не дождется от нее слез раскаяния. Если бы она слезу пустила, он бы внушение сделал и отправил работать. Меры, так сказать, приняты. Но она продолжала упорно молчать.

Какое-то нарочитое достоинство читалось в ее молчаливой фигуре, и это обстоятельство особенно коробило его.

– Значит, вы, Мария Сергеевна, сознательно ведете с детьми разговоры на церковные темы?

Маша вскинула на начальника удивленные глаза. Подумав, согласилась:

– Сознательно.

– А вы, милочка, понимаете, что теперь за это бывает?

Маша молчала.

– Хорошо. Спросим по-другому. Вы, матушка, готовы в Сибирь отправиться за вашего Христа?

Маша посмотрела прямо в глаза начальнику, и он с удовлетворением отметил в ее взгляде некоторое смятение. Впрочем, это было лишь мимолетное впечатление. Уже в следующее мгновение она просто, без вызова, ответила:

– Готова.

Повисла пауза. Начальник шумно выдохнул, затем поднялся со своего кресла и развел руками:

– Что ж, дорогая Мария Сергеевна… Боюсь, что нам с вами, в таком случае придется распрощаться.

Маша вышла из Наркомпроса, медленно перешла площадь. Снег искрился так, что слезы выступили на глаза. Она вдруг подумала, что сегодня непременно напишет письмо Алешке с Асей в Среднюю Азию. Опишет нынешние снега, совершенно шикарную зиму. Ведь им там, в песках, так этого не хватает… Домашним Маша ничего не сказала, но потихоньку собрала узелок – теплые носки и белье. Она и в самом деле приготовилась, но прошли каникулы, ей было предложено уволиться, что она и сделала, хоть и жалко было бросать школу и класс. Маша ждала худшего, ее душа потихоньку готовилась все претерпеть. Но тянулась бесконечная зима, тянулись вверх пепельные дымы печных труб, и туда же, в небо, летели искренние Машины молитвы…

…Кончилась зима, скорее напоминавшая русскую осень, и новое весеннее цветение Бухары назойливо сулило перемены. Но Ася плохо верила посулам природы. Она жила, не зажигая внутри себя огня, полупотухшая, механически делая то, что привыкла делать всегда – крахмалила простыни, чистила мелом бронзовую посуду, сушила на плоской крыше инжир и тутовник, ходила на службу. Свою работу в части она считала благом, ибо та занимала много времени и давала возможность быть на людях. Вечерами по-прежнему втроем – с Зульфией и Алексеем – курили, Алексей – кальян, Ася – свою трубочку, а Зульфия посасывала насвой – смесь табака и опиума, иногда пили чай на террасе.

Вот только гитару она давно не брала в руки, и та висела на стене в качестве украшения, напоминая об уплывшей в дальние дали юности.

Едва успели сжиться с новостью об исчезновении Арсланбека, Бухару взволновала другая весть: в долине за городом русские устроили раскопки. Предположения строили разные. Одни говорили, что иноверцы ищут золото, спрятанное еще воинами Тамерлана, другие утверждали, что пришельцы хотят откопать священные письмена, где сокрыта тайна бессмертия. Так или иначе, новость не могла обрадовать жителей Бухары – русские вновь вторгались, нарушали покой предков.

Все эти новости Ася узнавала от соседки, но они мало волновали ее. Она, как грецкий орех, была закрыта в скорлупу своего горя. Вознесенский, глядя на жену, сокрушался – ну как достать ее из этой скорлупы? Ничто не могло пробиться, всколыхнуть в ней хоть какие-то эмоции.

Однажды вечером Алексей вернулся со службы расстроенным. Он молчал, курил, а затем позвал Асю гулять. Она собралась, и они отправились бродить. Они полюбили бродить за городом, в долине. Сейчас там буйствовали тюльпаны.

Они дошли до края долины, дальше открывалось песчаное поле с установленными по краю палатками. Вдалеке копошились люди, на веревке сушилось белье. Женщина в котелке варила похлебку.

– Вот и археологи. Подойдем?

Подошли, поздоровались. Вознесенский представился, разговорились. Оказалось – раскопки дали положительный результат. Уже кое-что удалось найти. А ведь стране нужна любая помощь. Кто-то воюет, а кто-то раскапывает клады.

Пожилой мужчина в светлой шляпе принес плоский ящик с экспонатами.

– Вот, украшение древней женщины. А это посуда. Монеты.

Вознесенский с интересом рассматривал. Ася смотрела вдаль, где по краю поля, соревнуясь с ветром, летел всадник. Это был русский всадник, но не из военных. Рубаха цвета здешнего песка пузырилась за спиной.

– Ваш товарищ? – поинтересовался комиссар у археолога, проследив взгляд жены.

– Наш. Это у него вечерняя разминка.

– Вы поосторожней со скачками. Места здесь неспокойные.

– А ваш командир нам красноармейцев для охраны выделил, – похвалился археолог.

– Знаете, как говорят – на Бога надейся, а сам не плошай. Ну, здравия желаю.

Вознесенские вернулись домой.

– У меня для тебя новость, – улыбнулся Алексей, наблюдая, как Ася механически расправляет постель. Поправила подушки, отогнула уголок одеяла. Все как всегда, но это не та Ася. Ее наполовину нет.

– Еще одна новость?

– Помнишь, я говорил тебе, что послал запрос командованию Артема о его переводе к нам?

– Ну.

– Так вот, пришел положительный ответ. Будем ждать гостей. Наконец-то познакомимся с его женой, все же тебе не так скучно будет.

Он с улыбкой ждал ее реакции. Он получил ответ еще утром, но берег свою новость на вечер.

Ася посмотрела на него и попыталась улыбнуться – знала, что он ждет от нее радости.

– Это здорово. Нет, в самом деле, я рада. Нужно будет приготовить для гостей Марусину комнату.

И они принялись обсуждать, что нужно сделать, что купить на базаре и что приготовить.

И последующие дни Ася занялась приготовлениями, хотя было неизвестно точно, когда именно ждать. Она отправилась на базар, чтобы пополнить запасы риса и специй для плова. Ася уже не опасалась ходить по городу одна. Вместе с потерей сына были потеряны и все ее страхи. Она шла по базару в своем обычном платье и соломенной шляпке среди скопища смуглых мужчин в тюбетейках и полосатых халатах – смотрела, пробовала, торговалась. Ее корзинка почти наполнилась, когда над самой головой раздалось:

– Августина!

Она не успела повернуться и взглянуть на говорившего, а голос уже узнала. Из ее рук взяли полную корзинку. Она повернулась – все тот же янтарный взгляд, только темные волосы слегка тронула седина.

– Вы?

– Августина… Я сначала не поверил глазам. Я узнал вас сразу, тогда вы приходили в лагерь с каким-то военным. Это невероятно! Здесь, на краю земли… Если бы вы знали, Августина, как я рад!

Она повернулась и пошла прочь из рядов. Лев шел за ней. Она прислушивалась к себе. Внутри что-то вздрогнуло, вздохнуло…

«Вот как… А у меня, оказывается, еще есть сердце. Но все ведь умерло, все давно умерло. Зачем ты так колотишься? Все прошло. Тише, тише…»

Она вышла на открытую площадку, отошла в тень высокой раскидистой алычи.

– Вот уж не ожидала, – сказала она ровно, внешне спокойно, глядя прямо ему в глаза. – Вы – здесь! Каким ветром?

– Я-то ясно, каким ветром, – работаю в экспедиции, добываю старинные ценности для молодой Страны Советов.

– Но ведь вы – архитектор.

– Да. Но к сожалению, теперь ничего не строят, – улыбнулся он.

Ася видела, что улыбка дается с трудом, что Лев взволнован, что он нервничает.

«А я спокойна! – похвалила она себя. – И мне все равно».

Она удивлялась своему самообладанию.

– Знакомый археолог предложил участие в экспедиции, я согласился. Но вы-то? Вы как мираж в пустыне… Вначале я не поверил глазам. Думал – ошибся.

– Я здесь с мужем. Он военный.

– Ах вот как… Это вы с ним приходили в лагерь…

– А это вы скакали на лошади? Вы не меняете своих привычек.

– Привычек? Ну что вы, Августина! Разве возможно сохранить свои привычки в этом круговороте. Жизнь перевернулась с ног на голову. Но вы… вы такая…

– Мне пора идти, – сухо оборвала Ася.

– Я провожу! Не лишайте меня вашего общества, Августина, я прошу вас.

Он смотрел на нее умоляюще, без тени усмешки.

– Ну что ж, пойдемте.

Они шли неторопливо по узким улочкам Бухары и говорили.

Вернее, говорил Лев. Вероятно, он относился к той породе мужчин, которым годы только лишь оттачивают основные черты внешности, добавляя в облик некий шик. Даже утраты и пережитые трудности ложатся на их лица этаким налетом благородной красоты.

Его не портили ни простота выцветшей на солнце рубахи, ни льняные широкие штаны, ни старая шляпа. Разве что в глазах его, насмешливо-умных, появилась тревожная нервность.

– А здесь забавно, не находите? – говорил он. – После серого голодного Петербурга Бухара кажется раем.

На эти слова Ася лишь усмехнулась краешком губ.

– Боюсь, Средняя Азия не открыла вам пока еще своего лица.

– Да, я догадываюсь. И все же – я встретил вас. Я думал о вас, знаете…

– Я давно уже не та, Лев. И не нуждаюсь в сказках. Мы пришли. Всего доброго.

Забрала корзинку и быстро пошла к дому. Она ни разу не оглянулась.

Придя домой, разобрала принесенные с базара продукты, подмела пол, попыталась занять себя рукоделием, но не смогла. Подошла к зеркалу, застыла, пытаясь увидеть себя его глазами. Странно. Она ощущала себя старой, усталой, измученной, опустошенной. А из глубин мутного стекла на нее смотрела молодая женщина, лицо которой ничуть не старили строгая печаль и спрятанное в глубине глаз горе. Он запомнил ее девочкой, вчерашней гимназисткой, от которой, как она думала, теперь не осталось и следа. По каким же чертам он издалека узнал ее? По осанке? По прическе, которую она не меняла с тех пор? Все тот же «фокстрот», подчеркивающий линию подбородка. Неужели в ней все еще жива прежняя Ася?

Как бы то ни было, эта встреча не заслуживает того, чтобы думать о ней. Она достаточно думала о нем в свое время. Хватит.

Ей понадобилось усилие, чтобы привести свой внутренний мир в некоторое равновесие. Да и что это был за мир? Разорванные в клочья мечты.

И все же вечером, едва муж переступил порог, она встретила его словами:

– Алешка, давай уедем. – Она жадно смотрела ему в самые глаза.

– Что случилось?

– Давай уедем! Переведись куда-нибудь! Все равно куда!

Он прошелся по низкой комнатке.

– Для этого должна быть веская причина. Сейчас для меня это просто невозможно. Да и к тому же я Артема с места сорвал. Тебя кто-то обидел?

– Нет. Обними меня крепче, Вознесенский. Пожалуйста, давай постоим вот так.

В конце недели она отправилась на могилку сына. Как это делала обычно, набрала тюльпанов в долине, не доходя до лагеря археологов, и свернула к кладбищу. Когда возвращалась назад, то, погруженная в свои мысли, не заметила маячившую меж тополей фигуру в шляпе.

– Августина!

Она вздрогнула. Никто, кроме него, давно не называл ее так.

– Зачем вы пришли? Кажется, мы обо всем поговорили.

– Простите меня. Возможно, я покажусь вам назойливым, но поймите и меня. Здесь все чужое, и вдруг… Вы – человек из той, лучшей жизни. Я прошу вас, Августина, не прогоняйте меня. У вас что-то случилось? Чья это могила?

– Осенью мы с мужем потеряли сына.

– О… Я сочувствую. Это, конечно, глупо звучит, но я…

– Не надо.

Ему показалось, что она как-то странно, даже неприязненно на него взглянула.

– Мне нужно у вас спросить одну вещь, – преодолевая себя, сказал он.

– Спрашивайте.

– Вы тогда… так быстро исчезли из замка. Куда?

– Что? – Она внимательно взглянула на него. Ни тени усмешки не мелькнуло в его глазах. – Я исчезла?

– Я потом искал вас. Вы даже записки не оставили. Я ездил в город, но там вас никто не видел.

– Вы искали меня? Ну, знаете, Лев, это не смешно. Я и слушать не хочу этот бред. Утром в вашей комнате не было даже саквояжа. Я не могла предположить, что вы поступите так жестоко, но это было хотя бы честно. Не портите же теперь впечатление о себе! Я хотела все забыть, и мне это удалось. Зачем вы ворошите прошлое? Кому это нужно?

– Постойте! – Он попытался поймать ее за руку. – Да постойте же! Дайте мне сказать, я прошу вас.

Она быстро уходила, ее скулы пылали. Он догнал ее, схватил за руку, повернул к себе.

– Пять минут! Я прошу у вас пять минут. Возможно, жизнь свела нас в этой Тмутаракани, чтобы дать мне возможность если не оправдаться, то хотя бы загладить свою вину.

– Кому нужны теперь ваши запоздалые объяснения? Я не держу на вас зла. Не утруждайтесь.

– И все же. Давайте присядем здесь.

Ася села рядом с ним на склоне холма. Закурила.

– Я, как вы поняли, в те годы не ценил постоянства. Когда увидел вас, то сразу подумал: держись от нее подальше, Лев, это ловушка для тебя. Да, так и подумал. Ваши чистые глаза, ваше строгое лицо. Вы ведь даже не догадывались, Ася, как вы милы…

Ася молча курила. Все, что он говорил, было будто бы не о ней. Боже, разве теперь это важно? Ее ли это жизнь? Или, может быть, чья-то чужая? Неужели ей все еще важно, что делал Лев в то злополучное утро? Неужели это до сих пор что-то значит для нее? Она молчала.

– Но чем больше я находился рядом с вами, тем больше попадал под ваше влияние. Да, влияние, иначе я назвать это не могу. Видит Бог, я не собирался вас привязать к себе, не собирался воспользоваться вашим доверием, чтобы… Но вышло как вышло. Да, я просто убежал. Думал, что быстро забуду вас, как это бывало обычно, но все получилось иначе. Я ведь потом вернулся в Бужениново, искал вас. Это правда.

Ася помолчала какое-то время. Затем потушила папироску, положила в сумочку мундштук.

– Ну что ж, значит, так должно было случиться.

Она поднялась и быстро пошла по пыльной дороге к городу. Внутри все клокотало. Вся боль, которая давно улеглась и была погребена под слоем другой, более поздней боли, вдруг взорвалась, потекла, наполняя собой пепелище, оставленное смертью ребенка. Его ребенка. Боль рвалась наружу, требовала выхода.

Она шла и кусала губы, чтобы не закричать.

– Августина! Подожди!

Как глупо! Она даже не может остановиться. Она не может остановиться и спокойно сказать ему, что все в прошлом и что она торопится к мужу. И что там, в Буженинове, была лишь ее первая любовь, которая, как известно, проходит.

Потому что если она остановится – все пропало.

Он догнал ее и пошел позади.

– Я хочу знать, что было с тобой потом.

– Тебя это занимает? Ну что ж. Я вышла замуж за человека, который меня любил всегда, и уехала с ним. А тебя забыла. Ты это хотел знать?

– Я думаю, все было несколько иначе. Ты была в отчаянии. Так? Ты и замуж вышла от отчаяния, ведь ты меня любила, Августина! Более того, я был твоей детской мечтой.

– Тебя это мучило? – спросила она, сумев справиться с голосом. – Ведь ты-то не любил меня.

– Это не так. Да, я явился в Бужениново, чтобы поволочиться за хозяйкой. В прошлый мой приезд, как мне казалось, она делала мне авансы. Приехал, а тут этот доктор. Я, конечно, злился, это все было. Но там была ты. Ты вносила в ту атмосферу что-то свое, ты была противодействием всему, что там было. Ты так смотрела на меня, что я испугался. Глупо, конечно, но я боялся серьезных чувств, я всегда избегал их. Я боролся сам с собой. Я уговаривал себя, доказывая, что у тебя полно несовершенств, что ты провинциальна… Но позже, когда я потерял надежду тебя отыскать, понял, что обманывал себя.

Ася слушала и старалась не смотреть на него. Смотреть было еще больнее, чем слушать. Все в нем – губы, янтарные пронзительные глаза, даже то, как он наклонял голову при разговоре, – все напоминало ей о сыне. Все напоминало ей о нем самом, прежнем. Она не могла находиться рядом с ним – его волнение, его нервное напряжение передавались ей, она словно находилась рядом с паровозной топкой. Ее руки горели, лицо горело. А он был бледен. Она отвернулась.

– Все эти годы, что бы ни происходило со мной, я помнил о тебе.

– Зачем ты мне все это говоришь? Зачем мне это теперь?! Уходи, я не хочу этого слышать, понимаешь? Мне больно! Уходи.

Она торопливо пошла, а потом побежала. Она бежала почти до самого дома.

Завидев чинару, пошла тише. Нужно выровнять дыхание. Нужно привести себя в порядок. Нужно положить этому конец.

Весь остаток дня внутри ее что-то происходило. Словно все ее процессы жизнедеятельности, проходившие последнее время в замедленном, спящем ритме, вдруг проснулись и потекли с другой скоростью.

Алексей примчался с цветами и радостным известием – Артем приезжает, завтра встречать. Ася осталась холодна к новости. С удивлением она прислушивалась к себе.

Весть, что к Вознесенским приезжает брат с женой, быстро облетела дом. Встречать гостей на террасу выбежали Зульфия, Айгуль и Усман, дети облепили чинару.

– Едут, едут! – закричали с верхних веток.

Арба, переваливаясь, подползла к воротам. Первым появился Алексей, за ним – широкоплечий, возмужавший Артем под руку с маленькой стройной женщиной, в облике которой мелькнуло для Аси что-то неуловимо знакомое. Что-то из детства. Вот женщина повернулась, взглянула на облепленную детьми чинару, и Асе показалось, что это фрау Марта вышла, чтобы сделать замечание.

Ася стояла на террасе в совершенном замешательстве, пока Артем не подхватил ее на руки, не закружил по двору:

– Ну что, наша команда в сборе?!

– Эй, медведь! – усмехнулся Алексей. – Не помни жену, она у меня женщина хрупкая.

– Ну ведь свою-то я не помял. – Артем бережно опустил невестку на землю рядом со своей супругой. Женщины взглянули друг на друга.

– Здравствуй, Ася.

– Эмили?!

Алексей разулыбался. Асино удивление было первой сильной эмоцией со времени смерти сына. Он тревожился за жену. Приезд семьи брата – это то, что необходимо сейчас им обоим.

– Сюрприз удался! – рокотал Артем.

И вот уже в суету включены все обитатели дома – дети таскают с арбы узлы и баулы, Айгуль и Усман накрывают дастархан в тени чинары. Плов, лаваш, разговоры ни о чем и обо всем сразу.

После, на террасе, сидя по-восточному на курпачах вокруг кальяна, Вознесенские говорят о том, чем наполнены были для них эти годы. И оказывается, что в несколько лет может вместиться так много, что только диву даешься. А то, что пережито как страшный кошмар, теперь, в теплой компании, вспоминается как приключенческий эпизод, и всем смешно. И спирт, привезенный Артемом, толкает Асю на то, что она выдает тайну – свой поход на свадьбу и появление разбойников в женском платье. Эмили слушает, открыв рот, Артем качает головой, а Вознесенский сердится, ворчит, но Асю не обманешь: в его глазах спрятаны любовь и надежда – жена оттаивает, оживает.

– Она у меня ничего не боится, – хвастается Алексей. – Она в Средней Азии как у себя дома.

– А я такая трусиха, – признается Эмили. – После смерти папы каждого шороха стала бояться.

– Не будем о грустном! – Артем нежно обнял хрупкую Эмили. – Предлагаю тост за наших женщин. Думаю, не так уж важно, смелая твоя жена или трусиха. Главное, чтобы она была надежной и преданной. За вас, дорогие.

Глаза у всех блестели.

– Артем! – воскликнула Эмили. – Ты совсем забыл – мы привезли фотоаппарат!

Ася поднялась:

– У меня предложение. Минуточку.

И вот на террасе появляются восточные одежды – халаты из хан-атласа, чалмы, тюбетейки. Зульфия приносит бронзовую посуду.

Из баулов извлекается чудо-аппарат – гармошка на треноге. Артем долго настраивает. Все облачаются в восточные одежды…

Снимок будет потом кочевать вместе с хозяевами в добротном альбоме – кожаном, умеющем хранить запах времени. Фотография передаст очарование жаркого восточного полдня, радость встречи, молодость и печаль. Мужчины на снимке сдержанно веселы. Алексей загорелый – кожа бронзовая, одного оттенка с кальяном. У Артема усы, как у командарма Буденного. Он смотрит в камеру немного хитровато. Эмили старается изобразить восточную женщину, но являет собой строгую матрону. Даже тюбетейка не помогла. Августина выделяется из общего настроя глазами. Они что-то таят. И на лице печать пережитого, никаким маскарадом ее не спрячешь.

* * *

Однажды, когда женщины вдвоем отправились к ручью за водой, Эмили, наблюдая, как в кумган тонкой струей бежит чистая вода, спросила:

– Ася, скажи… ты очень сердилась на меня за ту сцену… когда Алексей к тебе сватался?

Ася забрала кувшин, освобождая место для Эмили.

– Нет. Я быстро забыла.

– Ты любишь его?

Эмили не смотрела на Асю, но вся ее поза говорила, что она ждет ответа.

– Теперь… конечно. А ты Артема?

– Артем такой… Я не знаю, что бы я без него делала. Он меня просто спас в Ярославле. Когда мы встретились, он пришел, посмотрел, как я живу, и сказал: собирайся. И я ему сразу поверила, собралась и пошла за ним.

– Наверное, они все такие, Вознесенские. А я часто вспоминаю наш дом, фрау Марту, Богдана Аполлоновича, вас с Анной, детей…

– А Фриду Карловну?

– О! Фрейлейн, спина! Незабываемо!

– А Егор? Помнишь Егора? Знаешь, мама потом проговорилась, что папа отдал его в солдаты. Как давно это было, Ася! Какие мы были глупые и счастливые… И не знали об этом. Ах, Ася, ты представить не можешь, что нам пришлось пережить в Ярославле в дни мятежа… Город был разрушен, белые на набережной расстреливали красных, потом красные в том же месте расстреливали белых. Городской Вал стал настоящей Голгофой. Папа не согласился принять участие в заговоре перхуровцев, мы готовились к отъезду. Но Петька… Ты же помнишь, какой он. Тайком записался, чтобы участвовать в мятеже. Папа его повсюду искал. Город горел, папа отыскал Петьку, привел и отправил всю семью, пока еще было возможно, прочь из города. У меня был жар, я была без сознания, и он остался со мной, чтобы после догнать наших вместе. Ах, Ася, я так виновата… Если бы не моя болезнь, не эта проклятая испанка!

– Не надо так, Эмили. Ты ни в чем не виновата. Судьба у нас такая…

– Папа неотлучно был со мной. Он нашел подводу, чтобы вывезти меня из города. Но его схватили… Ах, Ася, как это ужасно!

– Не надо, дорогая. Не вспоминай.

– Я ведь даже не знаю, живы ли мама, Грета, Анна и Петер…

– Будем надеяться, что они благополучно переправились за границу и теперь уже в Германии. Ведь у фрау Марты там родственники?

– Да, да… Я надеюсь, что у них все хорошо.

Они возвращались домой и не могли видеть, что из-за глиняного холма за ними наблюдает человек. Ася почувствовала взгляд спиной, обернулась. Не ошиблась – это был Лев. Он кивнул ей. Женщина торопливо пошла прочь. Когда оглянулась, он все еще стоял и смотрел ей вслед. Эмили заметила.

– Кто это?

– Так, один человек. Работает у археологов.

В другой раз он поджидал ее у тополей, когда она одна возвращалась из части. Он держал в руках охапку тюльпанов.

– Августина, здравствуй.

– Зачем ты пришел? Зачем ты караулишь меня, зачем?

– Ты так изменилась за эти годы. Знаешь, в тебе появилось что-то такое, чего раньше недоставало. Ты – как завершенная картина.

– Лев, я прошу тебя, не ходи за мной. Не нужно.

– Почему? Ты боишься?

– Не говори глупостей.

– Я все же скажу. Ты боишься своей любви ко мне. Она жива. Я ее чувствую. Дай свою руку.

Неожиданно для себя Ася повиновалась. Она не отняла руку. Его горячие пальцы переплелись с ее пальцами. Ася горела. Она чувствовала всю себя, как гудящий улей. Ей казалось, что тело звучит и звук этот слышен не только ей.

Лев наклонился и, притянув ее к себе свободной рукой, поцеловал в губы.

Все повторилось. Она словно попала в водоворот – ее уносило, и она ничего не могла сделать. В какой-то момент она оттолкнула его, отошла на шаг, оглянулась. Наверху, у городской стены, стояла Эмили и махала ей платком.

– Завтра я снова буду ждать тебя, – сказал он.

– Нет.

– Да.

Ася махнула Эмили в ответ и торопливо пошла навстречу.

– Кто это? – Эмили смотрела вслед уходящему Льву.

– Один человек.

– Археолог, это я уже слышала. У тебя с ним роман?

Ася не ответила.

– Ты извини, Ася, что я спрашиваю, но… Как же… Я думала, ты любишь Алексея?

– Я люблю Алексея, Эмили. И до сих пор была уверена, что забыла того человека, давно забыла, но… Он появился, и я сама не своя. Это сильнее меня, понимаешь? Он смотрит мне в глаза, и я не принадлежу себе. Он берет меня за руку, и я обо всем забываю…

– Ты?! Ты всегда мне казалась такой разумной, с большим самообладанием. А сейчас ты мне напомнила Анну. Как можно, Ася… Алексей тебя так любит, со стороны ведь сразу заметно, кто из двоих любит больше, так вот – у вас это он. И ты хочешь…

– Я ничего не хочу! Что ты понимаешь? Я потеряла ребенка, мне казалось – я ничего уже не хочу. А появился Лев, и я стала ощущать себя живой. Алексей здесь ни при чем.

Эмили смотрела на нее со страхом. Ася вздохнула:

– Эмили, не надо так переживать. Я сама все понимаю. Я завтра поговорю со Львом и положу конец этим встречам.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Эмили недоверчиво покачала головой.

На другой день Ася возвращалась домой, и сердце ее то замирало, то принималось гулко колотиться. Издалека она увидела одинокую фигуру среди тополей.

Она приблизилась, намереваясь сказать то, что обещала Эмили. Лев взял ее за руку, и… она все забыла. Он вел ее к каким-то ветхим строениям на краю хлопкового поля. Они зашли в заброшенную саманную хижину. Она ничего не успела сказать – его губы помешали. Губы, руки – она была в плену. Его руки делали с ней что хотели. Она уже не понимала, где кончается она сама и начинается он. Они упали на солому, ее шляпа от солнца слетела и покатилась в угол.

Потом лежали и смотрели в пустую глазницу окна, где помещался крошечный клочок неба.

«Что я делаю? Что я делаю? Как я могу…» – плавали обрывки мыслей.

Лев первым нарушил молчание.

– Мы уедем, – сказал он. – Мы уедем за границу, все будет хорошо. Я все подготовил.

– Ты с ума сошел. Я не сделаю этого.

– Не перебивай. Мы любим друг друга. Мы должны быть вместе. Я нашел проводника. Здесь есть тропинки в горах, местные знают. Мы уйдем через Афганистан. Доберемся до Европы, я буду работать. Это здесь архитектура в загоне, а там… Мы поедем в Австрию, я покажу тебе настоящий замок Фюрстенбергов. Мы купим небольшой домик где-нибудь на берегу Дуная или Рейна и забудем кошмар этой жизни. Ты слышишь меня?

– Слышу.

– Завтра к ночи, в десять, я буду ждать тебя здесь. Возьми только самое необходимое.

– Нет! Я не приду.

– Посмотри на меня.

Ася посмотрела ему в глаза. В них плавился янтарь. Она чувствовала себя бессильной перед этим взглядом. Он завораживал ее.

– Ты придешь. Я буду ждать.

Ася не помнила, как оказалась дома. Она невпопад отвечала на вопросы домашних, не замечала тревожных взглядов Эмили и вопросительных – мужа. Она то принималась много говорить, то надолго замолкала, глядя куда-то в одну точку. Вечером на террасе она вдруг согласилась спеть. Алексей принес гитару. Ася оглядела террасу горящим взглядом и запела:

Я все еще его, безумная, люблю.

При имени его душа моя трепещет,

Тоска по-прежнему сжимает грудь мою,

И взор горящею слезою блещет…

Я все еще его, безумная, люблю!

Как только она окончила романс, Эмили вскочила и прошлась по террасе.

– Это Жадовская? Я помню, помню, Зоя Александровна любила ее.

И Эмили принялась преувеличенно оживленно болтать, будто пыталась заслонить собой внезапную откровенность Аси. Стали вспоминать детство, проделки Алексея, совместные пикники, и возникшая было неловкость сгладилась. После Эмили утащила Асю в комнату и накинулась на нее:

– Что ты делаешь, Аська? Не смей так с Алексеем, поняла? Он не заслуживает этого!

Ася смотрела на подругу несколько отчужденно:

– А что, если я люблю двоих? Что же делать? Или тебе это непонятно?

Ася горько усмехнулась и уставилась на Эмили. Та стушевалась под этим взглядом.

– А ведь ты тоже любишь двоих, Эмили?

– Я… – Эмили покраснела. Отступила на шаг, споткнулась.

– Ты по-прежнему неравнодушна к Алешке. И я могу тебя понять. Но тогда не лезь мне в душу, Эмили, прошу тебя!

Они вернулись к мужьям и как ни в чем не бывало стали болтать о пустяках.

Но все же, когда Артем с Эмили ушли к себе, Алексей спросил:

– Что с тобой, Ася?

Она пожала плечами.

– Мне что-то неспокойно за тебя, боевая подруга. Завтра у нас небольшая вылазка в горы, можешь в часть не ходить. Отдохни-ка немножко дома.

– В горы? Надолго?

– Как обычно, Аська, ты же знаешь – как получится.

– Алексей, я тебя очень прошу: возьми меня с собой!

– Да что случилось? Ты же знаешь, это исключено. Там, между прочим, стреляют.

– Мне все равно, я не боюсь.

– И все же ты чего-то боишься. Опять что-то скрываешь от меня? Ну-ка…

И Вознесенский попытался обнять жену. Она выскользнула, отошла к перилам, уткнулась лбом в решетку. Она стояла так очень долго. Зыбкие звезды высыпали на бархат неба, над плоской крышей качался белый рожок луны. Ночь, наполненная вязкими, тягучими звуками природы, не соответствовала внутреннему звучанию Аси. Извне до нее доносились чуть слышное журчание воды в арыке, неясный шорох змеи в соломе, шуршание мышей, вздохи деревьев и стук упавшего яблока. А внутри кровь неслась по венам, сердце выстукивало чечетку. Ледяные пальцы трогали горячие скулы, а сжавшийся в комок желудок заставлял ощущать горечь во рту. Горько, неспокойно было Августине в этот час. Тот, кто хоть раз в жизни ощутил силу настоящей страсти, знает, что на какое-то время голос ее способен заглушить все другие голоса. Сила эта способна смести на своем пути строения, трепетно воздвигаемые человеком всю свою жизнь. Однако же чуткая душа и в эти роковые минуты способна расслышать тоненький голосок, слабо напоминающий о том, что страсть – это еще не все… И эта слабая помеха способна внести горечь даже в самый сладостный мед любви…

Ночь, обволакивая женщину, заставляла испытывать страх, ни на что из пережитого не похожий. И Августина ждала утра.

Но и утро не принесло покоя. Целый день она бродила сама не своя, перекладывая предметы. То выходила во двор, то возвращалась, чтобы вновь наткнуться взглядом на вещи Алексея – портупею, чайную чашку из любимского дома, картину Ивана, на которой Троицкий ансамбль и сторожка на берегу Учи.

Вещи эти, казалось, наблюдали за передвижениями Августины и все понимали. К тому же Эмили бросала тревожные взгляды и несколько раз пыталась подступиться с расспросами. Ася уклонялась от разговоров, но от этого не становилось легче.

Все, что было сейчас вокруг нее, сегодняшнее время каким-то образом отодвинулись. Словно она сама, та, прежняя, вчерашняя влюбленная гимназистка, выплыла из прошлого. Она требовала свое – свою страсть, не прожитую в полную силу, неисполненные желания, оправдание всех страданий, пережитых после. Она была моложе, сильнее и безрассуднее Аси теперешней. И с ней было не совладать.

К вечеру ее состояние стало невыносимым. Единственное место, которое, как она надеялась, могло внести какую-то ясность, это могила сына, и она отправилась туда.

Знойный вечер не принес прохлады. Воздух был тяжел и густ, солнце плавилось, лениво подползая к своей западной гавани.

Здесь, в Бухаре, ночь наступала всегда неожиданно. Вечер кажется бесконечным, но впечатление это обманчиво – ночь подстерегает его у края неба и обрушивается, вмиг захватывая в свои объятия всю округу целиком.

Ася знала это, но продолжала сидеть на могилке сына, как на единственном острове спасения для себя. Это место избавляло ее от необходимости выбора, и зыбкая надежда избежать его существовала для нее только здесь.

Но она ошибалась.

– Августина!

Лев появился из-за деревьев. В этот момент, как занавес, на Бухару упала искристая ночь. Он подошел к ней, взял за руки. Мгновенно по рукам побежали невидимые потоки, кровь застучала в животе и в висках.

– Я знал, что ты придешь сюда. Пойдем.

Прежде чем она ответила, его губы нашли ее рот. Звезды закружились над головой вместе с черными силуэтами деревьев.

– Все будет хорошо, пойдем, – тихо повторял он, увлекая ее за собой. Она двигалась как во сне – не видя дороги, не различая иных звуков, кроме стука собственного сердца.

Они отошли довольно далеко от кладбища, когда со стороны воинской части до них донесся стук копыт. Это был одинокий всадник, и он торопился.

Ася остановилась.

Лев тянул ее за руку.

– Пойдем, нам нужно торопиться.

– Это Федулов, – сказала Ася, безошибочно узнав красноармейца по белой курчавой голове, мелькающей меж деревьев.

– Бог с ним, пойдем.

– Нет, ты не понимаешь. Что-то случилось. Он скачет один ночью в город. Он едет к нам, это ясно.

– Тебя нет, Ася. Забудь. Проводник не будет ждать, нам нужно идти.

– Это Федулов. Может, что-то с Марусей. А может… Ты не понимаешь, я должна знать!

Лев что-то говорил ей, обнимая за плечи, но она не слышала его: она вся была устремлена туда – вслед за лошадью красноармейца Федулова. Она вдруг ясно почувствовала, что не может не узнать, что случилось, ведь зачем-то он несется ночью, подвергаясь опасности, в город.

– Ася, я не пущу тебя. Я люблю тебя, Ася! Ты нужна мне, не уходи!

Но она молча уходила от него, в темноте натыкаясь на камни, попадая ногами в ямки вырытой глины, падая и карабкаясь наверх, чтобы срезать путь.

– Э-эй! – громко крикнула она, но Федулов не слышал. – Э-эй!

– Кто здесь?

Всадник остановился у городских ворот. Конь нетерпеливо перебирал ногами.

– Это Вознесенская, – задыхаясь, объяснила Ася, карабкаясь на холм. – Что случилось?

– Августина Тихоновна? Вы здесь?

Федулов спешился. Помог ей подняться.

– Я к вам.

– Я уже поняла. Что-то с Марусей?

– Нет. Алексей Сергеич ранен. За вами посылать было не велено, идет операция. Но мы с Марусей решили – негоже это.

– Ранен?..

Ася опустилась на землю у ног коня.

– Да вы не волнуйтесь, там доктор. Но все же ранение тяжелое. Я подумал…

– Я еду с тобой. Поворачивай.

Федулов помог Асе подняться в седло. Она ни разу не оглянулась в темноту, где остался Лев.

Они мчались, и ночь гналась за ними. Но вот уже костры воинской части.

Большая палатка лазарета была освещена изнутри желтым светом керосиновых ламп. У входа дежурил красноармеец и Асю впустить внутрь отказался.

– Идет операция.

– Где командир? – звенящим от волнения голосом спросила Ася.

Красноармеец кивнул в сторону палатки, откуда уже шел к лазарету высокий худощавый командир Щедрин.

– Я хочу знать положение моего мужа, – все тем же звенящим голосом проговорила Ася. – Рана опасная?

– Задето легкое. Потеряно много крови. Но будем надеяться на лучшее, Августина Тихоновна. Идет операция.

– Кровь нужна? У нас с ним одна группа крови.

– Я спрошу у доктора. Идемте.

Командир скрылся в палатке. Через минуту вышел Артем. Белый халат его был забрызган кровью. Артем наспех вытирал мокрые руки.

– Ася, ты? Кровь нужна, идем.

Ее привели в ту же палатку, где оперировали Вознесенского, только за ширму. Она видела сквозь белую ткань больничной ширмы преувеличенную тень мужа, лежащего на столе, видела, как вздымается его грудь, слышала свист, раздающийся оттуда. Артем крепко взял ее за руку.

– Не бойся, Артем, я не упаду в обморок. Делай, что нужно.

Сколько прошло времени? Может, час, может, больше. Ей велели лежать, потому что крови взяли много.

Ася осталась на кушетке и видела все, что происходит за ширмой. Видела, как устанавливают штативы с физраствором, как хирург колдует, зашивая, словно куклу, безвольное тело Вознесенского. Но оно дышит. Дыхание это прерывисто, трудно, неровно.

Ася, как заклинание, повторяла, следя за ирреальным теневым действом: «Дыши, дыши!»

И потом, когда в палатку просочился рассвет и тени от лампы стали синими, она повторяла, глядя на профиль, отпечатанный на белой ширме:

– Дыши. Дыши.

Чтобы ненароком не заснуть от слабости, то и дело щипала себя за руку. Ей казалось: засни она, и Вознесенский бросит дышать. Ася была уверена, что только ее волевое усилие заставляет его легкие вбирать и выбрасывать воздух.

– Дыши, Вознесенский, дыши…

Вошел санитар и потушил лампу. Тени исчезли.

Весной 1928 года ожившее было за годы НЭПа хозяйство Кругловых претерпевало новую катастрофу. Чайную с постоялым двором закрыли. Несколько лет семья занималась извозом, но и этот период закончился.

В день, когда Маша собралась навестить родителей своей подруги Сони, со двора Кругловых уводили лошадей.

Возле дома толпились любопытные – всем было интересно, как поведет себя Круглов, крутой нрав которого был хорошо известен в Останкове. Не скрывал Данила Фролович и своего отношения к колхозам.

– Кто вступает в колхоз? – говорил он. – Потомственные лодыри! Им терять-то нечего. А соблазн поживиться за счет чужого добра велик.

И вот дошла очередь и до добра Кругловых.

Ворота были распахнуты настежь, несколько молодых парней из колхоза тянули за поводья лошадей, нарочно не замечая стоящих во дворе хозяев.

Старшие сыновья Кругловых топтались у конюшни, угрюмо наблюдая за происходящим. Тетка Варвара краем передника утирала слезы, глядя из кухни во двор через окно. Обе снохи с младенцами на руках с крыльца созерцали сцену «изъятия живности в пользу колхоза».

С заднего двора раздавались удары топора и звуки раскалываемой звонкой древесины – Данила Фролыч намеренно не показывался на глаза властям. Спокойно видеть такое беззаконие он не мог.

Маша остановилась у ворот, ожидая, когда уведут лошадей. Но одна норовистая лошадка, видимо, самая молоденькая, встала как вкопанная, и седоку никак не удавалось стронуть ее с места. Он бил ее пятками, дергал поводья, все было зря. Парень краснел и злился. Никто из Кругловых не двигался с места.

Наконец откуда-то появился Кирька. Теперь это был молодой крепкий парень, в котором ясно читалось сходство с братьями и отцом.

Он подошел к лошади и, едва взглянув на седока, коротко бросил:

– Слезь.

Тот спрыгнул, обозвал лошадь упрямой дурой и отошел в сторону. Кирька потрепал лошадку по морде, обнял, что-то пошептал на ухо. Затем тихонько повел со двора.

Маша поняла, что явилась не вовремя, но тетка Варвара уже заметила ее и делала знаки из окна.

Гостью провели в горницу, и Маша лишь успела шепнуть Сониной матери, что привезла привет и письмо от Сони из Рябининой пустыни, то есть, конечно же, из коммуны.

В горницу вошел председатель сельсовета, сосед Кругловых, Павел Зотов. В руках он держал бумагу.

– Позови, Варвара, Фролыча, пускай распишется.

Тетка Варвара выглянула в окно, позвала.

Данила Фролыч появился в том виде, в каком его оторвали от работы, – рубаха взмокла на спине и под мышками, в правой руке – топор. Увидев гостя, усмехнулся краем рта:

– Чего еще?

– Вот, ознакомься и распишись здесь, Данила Фролыч.

– Что это?

– Твердое задание по зерну и продуктам.

– Что?! Какое такое задание? Второе за весну? Да ты в своем уме, Павел? Задушить решили? Мало – лошадей забрали, зерна хочешь лишить в посевную? Не дам!

– Данила Фролыч, я тебе не советую артачиться. Хуже будет.

– Ты мне угрожаешь, что ли, Пашка? Испугать хочешь? Так я пуганый.

В горницу на крики отца стекалось все семейство Кругловых. Тетка Варвара потихоньку увела Машу в кухню.

– Тяжело вам, теть Варь?

– Не то слово, Машенька. Тяжело да страшно. Данила Фролыч смириться не хочет, властей не признает, да и то сказать, что хоть это за власть? Пашка Зотов сам полуграмотный да наглый. Сроду нам завидовал, чего от него ждать? Вон, слыхала, Ивана Архипова арестовали?

– Дядю Ваню? За что?

– Скотину свою порезал, чтобы в колхоз не отдавать.

– Жалко дядю Ваню, у него дети.

– Вот. А чего нам ждать? Данила Фролыч ведь не смолчит.

Тетка Варвара вздохнула. Крики в горнице утихли. Хлопнула дверь. Тетка Варвара выглянула в окно.

– Ушел Пашка-то. Трясет бумагой.

На заднем дворе возобновились яростные удары топора.

– Ты к Соне ездила?

– Заехали с Митей. Нам по дороге было, решили заглянуть, давно не видались. У нее все в порядке, только скучает по дому. Простил бы Данила Фролыч ее, сколько лет уж… Пора помириться.

– Ох, Маша, с ним толковать… Я уж сколь пробовала – без толку. Разве на него батюшка ваш мог бы повлиять. Его он все же слушает.

– Вот письмо от Сони.

Тетка Варвара взяла письмо и стала читать, шевеля губами. Маша не мешала ей.

Маша Вознесенская за последние десять лет стала настоящей матушкой. Она во всем помогала мужу, дела прихода стали ее делами. Когда власти решили, что она, как верующая, учительницей работать не может, Маша смирилась, долго не горевала, встала у свечного ящика. И лицо ее всегда светилось улыбкой, для каждого находилось ласковое слово.

Это было совсем для нее не обременительно – пример матери помогал. Своих детей Маше и Дмитрию Бог не дал, все эти годы с ними вместе жили мать мужа, сестры и младший брат, осиротевшие после смерти отца Федора. Потом сестры Дмитрия вышли замуж, матушка Галина упокоилась на кладбище в Заучье. Теперь с ними остался только брат Миша тринадцати лет. Вот с Мишей втроем они и явились нежданно-негаданно в Рябинину пустынь, чем несказанно удивили и обрадовали Соню.

– Мари! Милая Мари! Как ты стала похожа на Александру Павловну! А Митя-то! Пардон, отец Дмитрий! Ну просто протоиерей!

Маша нашла, что Сонечка за последние годы здорово переменилась. В ее движениях появилась уверенная, решительная значимость и даже наметилась некоторая резкость, которую Маша объясняла тем, что Соне пришлось освоить трактор. А также из глаз Сони совершенно выветрилась прежняя мечтательность.

– Варвара, – позвала она дочку. – Показывай гостям хозяйство.

– Варя! Как выросла-то! – воскликнула Маша.

Девочка девяти лет – в синей юбочке и красном галстуке – резво бежала от церкви-клуба, но, разглядев среди гостей матери попа в черном, споткнулась и перешла на шаг. Подошла – важная и хмурая. В глазах ее крылось что-то вроде осуждения. Вежливо поздоровалась.

– Познакомься, Варя, это Миша, брат отца Дмитрия.

Девочка, хоть и пожала Мишину руку, все же держалась на расстоянии.

Она шла впереди компании и показывала:

– Вот у нас мастерская. Здесь мы шьем одежду. Вот новые ясли для малышей.

– А школа у вас есть?

– В школу приходится пешком ходить, – ответила за Варю мать. – За пять верст в село.

– Церковь там есть? – спросил Миша.

– Зачем церковь? – презрительно пожала плечиком Варя. – Я пионерка. А ты разве нет?

Миша с улыбкой покачал головой.

– Как же ты живешь? – ужаснулась девочка. – Без отряда?

– Сам по себе.

– Как же так, сам по себе? – искренне не понимала девочка. Она оглянулась на мать. Но та была занята разговором со старыми друзьями.

Коммуна очень изменилась с тех пор, как Соня Круглова появилась здесь впервые осенним днем. Теперь одиннадцать новых добротных домов с мезонинами, широкими окнами, с резными наличниками появились на улице. Они с дочерью занимают один из них. Поодаль от поселка высятся три скотных двора, силосная башня, сенные сараи. Веселят глаз ветряная мельница, валяльно-катальная мастерская. Вечером поселок освещается электрическим светом от собственного движка.

– Теперь у нас есть и машинно-тракторная станция своя, – оживленно докладывала Соня. – И наше хозяйство признано лучшим в районе по итогам прошлого года. Думаю, мы первыми построим коммунизм для наших детей.

Маша с улыбкой слушала подругу и все ждала, когда же та наконец рассмеется или загрустит, станет прежней, но Соня с горящими глазами показывала друзьям свинарник, молочную ферму, столовую и баню. Она была полна энтузиазма.

Когда Маша собиралась навестить свою гимназическую подругу, она представляла ее несколько другой. Той, прежней Сонечке она везла новость, которой не могла поделиться больше ни с кем. Новость эта, чрезвычайно важная и волнующая для Маши, должна была быть столь же волнующей и важной для Сони. Для той, прежней Сони. Но теперь, слушая подругу, Маша сомневалась – рассказывать ли.

Новость эта в семье Вознесенских береглась, и с соседями ею не делились.

На прошлой неделе в субботу в городской собор пришел человек. Служили литургию, отец Сергий читал заздравные записки. Он знал всех своих прихожан, но незнакомца приметил не сразу, ибо был этот человек ничем не примечателен. Он скромно стоял в притворе. Одет незнакомец был в серое драповое полупальто и кепку. Это мог быть чей-то гость, а мог быть какой-нибудь инструктор из района. Впрочем, вторая версия отпала почти сразу, после того как отец Сергий обратил внимание на незнакомца. Тот купил свечку и поставил к праздничной иконе. Инструктор поостерегся бы делать такое. Итак, незнакомец выстоял службу, вместе со всеми молился, крестился и в завершении, как и все, подошел приложиться к кресту.

Поцеловав распятие, он поднял голову и тихо сказал:

– Отче, у меня для вас письмо.

Рука с крестом на какое-то мгновение замерла. Отец Сергий внимательно взглянул на человека, кивнул. Едва справляясь с волнением, протоиерей завершил обряд, ни слова не говоря, провел человека в библиотеку. Батюшка отчего-то сразу почувствовал, что письмо очень важное, что оно связано с кем-то из родных. Но, поскольку его принес не почтальон, а чужой незнакомый человек, оно могло принести любую весть – как очень хорошую, так и очень плохую.

В библиотеке незнакомец огляделся, прошел за стеллажи, выглянул в окно.

– Я должен быть уверен, что нас никто не услышит.

– Здесь вы можете не беспокоиться об этом, – заверил его отец Сергий. – Присядем. Откуда вы приехали?

– Я из Москвы. А письмо для вас просил передать человек, приехавший из Европы.

– Из Европы… – повторил отец Сергий, слушая, как гулко и тяжело, будто большой колокол, ударило сердце. «Георгий?» – возникла единственная догадка.

Незнакомец достал и положил на стол запечатанный неподписанный конверт. Поверх конверта он положил свою ладонь и внимательно взглянул на священника.

– Батюшка, я думаю, в этом конверте радостные новости. Но и радость иногда таит опасность для нас. Постарайтесь не волноваться.

Он с тревогой наблюдал за священником.

Отец Сергий надел очки. Дрожащей рукой взял ножик, разрезал конверт. Буквы – синие, чернильные, мелкие и ровные – сразу запрыгали перед глазами. Он зажмурился и приложил листок к лицу. Незнакомец покачал головой – примерно этого он и ожидал.

Священник сидел, уткнувшись лицом в письмо, не в состоянии прочесть его. Незнакомец тактично отвернулся. Затем встал и отошел к шкафам с книгами. Оттуда он краем глаза наблюдал, как батюшка читает, склонившись над клочком бумаги. Это письмо пересекло две границы, оно побывало в нескольких руках, прежде чем достичь адресата.

Время шло, священник все читал, нежно разглаживая письмо рукой, будто гладил по голове ребенка. Казалось, он забыл про посетителя. Наконец тот напомнил о себе, подойдя к столу.

– Это письмо от старшего сына, – сказал батюшка. – Мы десять лет считали его погибшим.

Письмо Владимира внесло свежий весенний ветер в старый дом у Троицкого оврага. Он писал, что чудом остался в живых, что спаситель его – прихожанин отцовского храма, Егор. Что избежать Гражданской войны Владимиру не удалось, волей судьбы он попал в ряды белого движения, воевал, а затем с остатками армии ушел за границу. Скитаясь на чужбине, он каждый день, каждый час помнит о них всех, невыразимо скучает по родному Любиму, и какие бы испытания ни выпадали на его долю, ему как маяк издалека светит родной дом. Он помнит каждое слово отца и матери и перебирает эти слова, как драгоценности.

Письмо Владимира было полно любви, оно содержало обращение к каждому из семьи, а в конце содержало приписку:

Маша, расскажи обо мне Соне Кругловой. Скажи, что я желаю ей счастья. Того, что было между нами, я никогда не забуду.

«Что было?» – подумала Маша, в десятый раз перечитав письмо брата. Соня ничего ей не рассказывала, кроме своих несбывшихся надежд.

Своим недоумением Маша поделилась с мужем, и тот сразу же спросил:

– Ты знаешь, кто отец Варвары?

Маша несколько секунд, не мигая, смотрела на Дмитрия, затем в беспокойстве прошлась по комнате.

– Да нет же, Митя, не может быть. Она бы поделилась со мной. Зачем было скрывать?

– И все же? Ведь мы об этом ничего не знаем. Когда у Вари день рождения?

Несколько дней Маша провела в раздумьях. И вот они с Митей в коммуне.

Маша наблюдала за подругой и раздумывала: сказать? Нарушить уравновешенную жизнь? Внести в Сонечкин с таким трудом налаженный мир новую смуту? Нельзя говорить.

Но как не сказать? Ведь Владимир просил – хотел, чтобы она знала… Однако он не представляет, как здесь все изменилось.

Пока Соня писала записку матери, супруги Смиренные спорили на крыльце.

– Она имеет право знать правду, – настаивал муж. – Она же молится о нем как об усопшем!

– Ты уверен, что она молится? По-моему, Соня целиком занята строительством коммунизма.

– Маша, не нам решать. Владимир просил передать.

– И что она станет делать? Поедет к нему? Она не жена, ее никто не выпустит.

– Она будет знать, что Владимир жив.

Перед самым отъездом, уже когда подвода ждала их на дороге и Миша с отцом Дмитрием немного опередили женщин, Маша обняла подругу и спросила:

– Соня, почему ты не сказала нам тогда, что ждешь ребенка от Владимира?

Соня споткнулась, остановилась.

– Откуда ты узнала?

– Догадалась. Скажи, а если бы ты вдруг узнала, что… Ну, что его не расстреляли тогда. Что он выжил…

Соня посерела лицом. Затем медленно, пятнами, на скулах проявился румянец.

В беспокойных глазах вспыхнул огонь.

– В тюрьме? В лагере? Маша, не молчи! Где он?

– Тише, тише, Соня. Он за границей. Мы не знаем точно где. Но он жив.

И Маша наизусть прочла Соне письмо брата. А последние строчки повторила несколько раз.

Потом Маше пришлось еще долго говорить, чтобы вывести подругу из состояния шока. Но подвода ожидала их, пора было уезжать. У Маши долго перед глазами стояла одинокая фигура Сони на проселочной дороге – в телогрейке, кирзовых сапогах и красной косынке. Но ни о чем таком Маша не стала рассказывать теперь Сониной матери. Постаралась поддержать – все они теперь нуждались в поддержке.

* * *

Этой весной две церкви Троицкого ансамбля заняли под ремонтно-строительное управление. Службы пока еще проводились в одной, но и отец Дмитрий, и протоиерей знали наверняка, какая судьба ожидает приход. Ничто не обещало перемен к лучшему. В этот год отец Сергий занес последнюю запись в городскую летопись. Он привел в порядок все бумаги и подготовился ко всему, что бы ни произошло.

Его жизнь протекала как обычно, разве что в молитвах не вспыхивала более прежняя страстность, она уступила место спокойствию и покорности. Все в руках Божьих. Отец Сергий был готов равно и к новым испытаниям, и к тому, чтобы без сожаления покинуть этот мир. В душе его установилось равновесие. С матушкой Александрой они часто понимали друг друга без слов. На Пасху отец Сергий предложил отправиться в Рябинину пустынь – навестить внучку. Матушка словно ждала этого – у нее и гостинец был припасен – кулич и крашеные яички. Когда они появились у ворот коммуны, на площади возле церкви-клуба шел концерт. Дети в красных галстуках пели «Интернационал». Коммунарки и гости сидели на вынесенных из клуба лавках. Над сценой, сколоченной из грубых досок, висел кумачовый лозунг «В дни Пасхи работать по-ударному!».

Соня Круглова на концерт опоздала. Она возвращалась со смены, когда на краю поля ее окликнули:

– Софья Даниловна!

Она оглянулась и чертыхнулась про себя. Принесла нелегкая. Ленька Кожаный собственной персоной. Ленька мало изменился за последние годы, разве что слегка округлился да облысел. На нем была все та же кожаная куртка, только теперь без портупеи.

– Вы нас, Леонид Матвеич, не забываете.

– Не обольщайся, Круглова, случайно заглянул.

– Так вы шли бы к клубу, там концерт нынче.

– А я не хочу к клубу, Круглова. Я к тебе хочу.

И, не говоря лишних слов, Кожаный обхватил женщину руками, ухватил пониже спины, где кончалась телогрейка, сжал больно. Только Соня была женщина не хлипкая, она приподняла Леонида Матвеича и как-то так легонько в сторону отставила. Отряхнула его с себя и двинулась дальше.

– Круглова, ты зря это! – крикнул он ей вслед. – Я ведь не шутки ради это к тебе. Я знаю, что ты женщина серьезная.

– Знаешь, тогда чего лезешь?

– Я это… замуж выходи за меня.

Сонечка остановилась.

– Чего?

– Я, Круглова, тебя с ребенком возьму. И не посмотрю, что ты – дочь кулака. Будешь со мной как за стеной, Круглова. Я теперь в силе, у меня власть в руках.

Видя, что женщина молчит, Кожаный воодушевленно продолжил:

– Мы с тобой заживем, Соня…

И он снова приблизился к ней и ловко запустил руки под телогрейку. Соня коленку вперед выставила, и случайно так у нее это получилось – Кожаный от боли пополам согнулся, а она дальше пошла.

– Сука! – прошипел он ей вслед. Она не отреагировала, тогда он продолжил: – Подстилка белогвардейская! Знаю, от кого дите-то нагуляла!

Она остановилась и повернулась в его сторону. Кожаный почти распрямился, но все еще продолжал держаться за дерево.

– Вон, родственнички-то наведать прибыли, стоят у клуба, на внучку глазеют.

– Кто? – не поняла Соня.

– Поп с попадьей, кто! – гаркнул Кожаный. – Ну погоди, Круглова, достану я тебя!

Но Соня больше его не слушала. Она бежала в коммуну, на площадь, издали увидела Вознесенских, подбежала и обняла матушку Александру. На них оглядывались. Соня увела своих гостей к себе в дом, послала соседкиного мальчика за Варварой и совсем забыла про Кожаного, потому что такое человеческое тепло излучали эти двое, такое тепло, что она почувствовала себя маленькой и счастливой и очутилась в другой жизни. Она плакала, и матушка Александра плакала. А когда пришла Варвара, то строго уставилась на мать и покачала головой, как взрослая. Варвара не понимала, зачем материны гости так на нее смотрят, но не посмела возразить, когда батюшка поднял ее и усадил к себе на колени. Строгая девочка Варвара вмиг подпала под обаяние отца Сергия и воздержалась говорить с ним о вреде религии. Она даже согласилась отведать кусочек кулича и съесть яичко. Гости ей привезли книги. Здесь были сочинения Некрасова и томик Пушкина. На обложке одной из книг имелась красивая надпись: «Ученику третьего класса Владимиру Вознесенскому за успехи в учебе и примерное поведение».

А Ленька Кожаный шагал мимо сцены, возле которой толпились артисты и зрители. Концерт подходил к концу, и, как всегда в завершение, вручали грамоты передовикам по итогам сева.

– Развели монастырь, блин! – проходя мимо Антонины Угодиной, зло профырчал он. – Попов на Пасху приглашают… Ну, поглядим-увидим…

– Каких попов, вы о чем, товарищ? – обернулась на его речи Угодина.

– У себя под носом не видите, товарищ председатель коммуны! – рявкнул Кожаный. Он вышел за ворота, сел в автомобиль и, наделав много шума, покинул Рябинину пустынь.

В семье Артема Вознесенского появилась на свет вторая дочка. После того как малышку вымыли и положили на стол пеленать, стало бесспорно ясно, что она, как и ее сестра-погодок, будет похожа на мать. Те же белесые бровки, ресницы, те же светлые глазки и беспомощные нежные уши.

Артем с семьей жил теперь в центральной части города, и Ася с Алексеем любили ходить к родственникам в обход, мимо медресе и фонтана, совершая заодно вечернюю прогулку. Лейтмотивом этих прогулок стала фраза, подобная фразе чеховских трех сестер.

– В Любим! В Любим! – начинал один из них.

– В Любим! В Любим! – подхватывал другой.

«В Любим!» – пелось и говорилось на разные лады, и предвкушением встречи с родиной окрасилась их последняя весна в Бухаре. Отсюда, из желтых песчаных далей, в знойном тяжелом воздухе далекий Любим виделся сказкой, сиял как мираж. Вознесенские были уверены, что возвращение в Любим положит конец их скитальческой кочевой жизни, внесет основательность в быт, и они наконец начнут жить так, как жили в своих мечтах. Еще одну надежду лелеяли оба, не говоря один другому, но все же догадываясь, что каждый об этом думает. Ребенок. Ася надеялась, что перемена климата, возможно, подействует на нее, ведь так бывает. Неужели же она после перенесенного тифа навсегда осталась бесплодной? Ей уже тридцать, годы уходят. Дети, которых одного за другим родила Эмили, заставили Асю по-настоящему страдать. Впервые за много лет она испытывала жгучую зависть и с трудом скрывала это. Потихоньку, таясь от Вознесенского, Ася молилась на образа, просила ребенка. И еще до отъезда, в разгар сборов, в суете расставания с обжитым местом, Ася вдруг заподозрила, что ее молитвы услышаны. Она боялась поверить. Но вскоре стало совершенно очевидно – она не ошиблась. На поезд в Ташкенте их провожали Артем и Федулов с Марусей. Все шутили, и много смеялись, и желали друг другу счастья, и, конечно же, встречи в России. Братья уговаривались о рыбалке на Обноре.

– Ты теперь, Алешка, человек гражданский, времени у тебя побольше будет, – внушал Артем. – Отоспись, нервишки восстанови, и вообще – береги себя, браток.

– Слушаюсь, доктор! – паясничал Алексей. Все разговоры о последствиях ранения он, как обычно, переводил в шутку.

И когда уже паровоз дал гудок и Ася с Вознесенским заскочили на подножку вагона, Алексей крикнул:

– Мы ждем ребенка!

В ответ на эту новость Артем подкинул вверх фуражку, Федулов выстрелил в воздух. Маруся долго махала вслед паровозу платком.

В духоте и тесноте поезда, где узбеки носили в медных чайниках кипяток для чая, где без конца кто-то что-то ел и запахи заставляли Асю страдать, Алексей вовсю шутил, развлекал беременную жену. На полустанке посреди пустыни он купил длинную шершавую дыню. Дыня оказалась невообразимо сладкой, таяла во рту. Ася ела и не могла остановиться. Когда сказала себе «стоп», руки по локоть были в сладком липком соке. Она отправилась мыться в тесную кабинку уборной. Алексей ждал жену в тамбуре. Поезд мчался. В опущенное окно кабинки влетал густой теплый ветер. Ася намылила руки по самые локти. Из тамбура до нее доносился шутливый басок Вознесенского – он пел. Она слушала и улыбалась. Раковина была тесная, приспособление, заменяющее кран, – низкое, Ася измудрялась, чтобы смыть водой пену с локтей. Когда ей это удалось, она подставила под воду ладони.

Все произошло в считанные секунды: вместе с мыльной пеной с безымянного пальца стекло обручальное кольцо, легонько звякнув о металл раковины, крутнулось в мыльном водовороте и исчезло в черной дыре.

Ася охнула и прислонилась к стене. Она четко представила весь путь своего кольца – как оно летит под колеса, как, сверкая золотом, скачет по рельсам. Как остается лежать меж серого, измазанного мазутом щебня… Сердце заныло, выталкивая на поверхность недобрые предчувствия.

Это плохая примета. Но Ася утаила свою потерю от мужа.

Рано утром на деревенской подводе Вознесенские въехали в родной город. Тюремный замок их встретил отсутствием креста. Не было крестов и куполов и на двух Троицких церквях. Они были попросту обезглавлены. На площадке перед колокольней стояли трактора и машины.

Во дворе дома Вознесенских копошились незнакомые люди.

Матушка первая увидела гостей из окна, выбежала на крыльцо, одарила их своей улыбкой, которая одна за сегодняшнее утро оказалась неизменной в облике родного города.

– Мы теперь занимаем верхний этаж, в нижний подселили жильцов, – объясняла матушка Александра, провожая гостей в горницу. – И Маша с Митей и Мишенькой теперь с нами живут.

Вечером в горнице был накрыт стол, за которым собралась семья. Разговор перескакивал с рассказов о Средней Азии на Любим, то уходил в прошлое, то застревал в настоящем, но старательно обходил будущее.

Асе, так долго не видевшей всех, разительными казались перемены. Отец Сергий все больше молчал, задумчивой улыбкой сквозь усы одаривая родных. Матушка, подперев кулачком голову, не отрываясь смотрела на сына – искала родные, узнаваемые черты, и попутно – находила новые, незнакомые.

На столе красовались гостинцы из Бухары – малиновые гранаты, инжир и урюк.

– А я, мама, по твоему рябиновому варенью соскучился, – признался Алексей.

– Маша, принеси.

Пили чай с вареньем. Маша рассказывала, как закрывали Троицкую церковь.

– На другой день пришли активисты и стали замазывать фрески. А наутро штукатурка обвалилась, и лик Богоматери проступил.

– И что же?

– Неделю мучились, замазывали, а она всякий раз отваливалась. Так и оставили.

– Я одного не понимаю! – запальчиво воскликнул отец Дмитрий. – Церкви открывались на средства самих горожан. Тюремную – подумать только – на собственные средства построил и содержал городничий! Из своей пенсии зарплату священникам платил. Какое право имеют власти теперь их закрыть?

– Вероятно, теперь у горожан нет средств, чтобы содержать столько церквей, – предположила Ася.

– Дело же совсем не в этом! – горячо возразил отец Дмитрий. – Они боятся! Разве можно сравнить влияние, кое оказывает, к примеру, отец Сергий в своем слове, с влиянием властей? Да никогда! Ему внимают и верят, а им приходится применять силу!

– О… – махнул рукой Алексей, – не старайся в это вникать, Митя. Время такое.

– При чем здесь время? Как можно жить без Бога? Да невозможно. Значит, народ создаст себе нового Бога. И ему в этом помогут, я уверяю тебя. Мы движемся к катастрофе. Душа, лишенная святого, становится вместилищем темных сил!

Маша тихонько похлопывала мужа по руке. Отец Сергий в прения не вступал. Он с улыбкой взирал на спор молодых людей. Даже не на спор, поскольку Алексей почти не возражал на запальчивость молодого священника. Отцу Дмитрию недоставало степенности. После чая отец Сергий ушел к себе в кабинет, и Алексей, заглянув к нему, так и остался. Ему хотелось поговорить, как когда-то в детстве, когда разговор с отцом завязывался на пустяке, разрастался вглубь и вширь и охватывал многое и важное. Как давно Алексей ни с кем не вел подобных разговоров…

Отец сидел над бумагами. Он перебирал какие-то свои старые записи и раскладывал их по папкам.

Алексей устроился рядом на вытертом старом диванчике и взял в руки фотографию молодых родителей. На снимке мать с отцом сразу после принятия сана. Отец – молодой, с маленькой острой бородкой, с горящим взором. Весь – порыв, устремление вдаль. Мать стоит рядом, облокотившись о высокий столик, и смотрит на отца. Они здесь такие молодые, гораздо моложе, чем он сейчас.

– Папа, скажи, а почему ты тогда не настоял на своем? Ведь ты хотел, чтобы я пошел по твоим стопам?

Отец оторвался от бумаг, взглянул на сына сквозь круглые стекла очков. Помолчал.

– Мир так устроен, Алеша, что человек имеет свободу выбора. Бог так пожелал. Человек сам выбирает, как жить, что делать, как поступить, в этом весь и смысл. И ежели ОН так устроил, кто я такой, чтобы по-своему перестраивать? Я вам все дал, что мог, в духовном плане, а уж дальше вы сами. Я всегда уважал в тебе личность.

– Ну ладно – я. А Ванька? Он твой любимец, в семинарии учился, и вдруг – крест снял. И ты позволил? Ты так же продолжаешь его любить, как раньше?

– А как же? – Вокруг глаз отца легли веером лучи морщин. – Люблю и жалею. Он вернется к вере, душа-то у него живая, у Ваньки. Только – сам. Мне его дорогу не пройти. Мне бы, сынок, свою достойно доковылять.

И отец засмеялся знакомым озорным смехом. У Алексея защемило сердце.

– Папа, а как ты смотришь на то, что я… На мою нынешнюю службу?

Отец смотрел на него все тем же лучистым взглядом и будто бы не понимал вопроса.

– Я ведь чувствую, что Митька осуждает меня. Он сегодня за столом все это для меня говорил, я это понимаю. Но я хочу знать твой взгляд.

– В любой должности, в любом жизненном положении, сынок, человек имеет возможность оставаться человеком. Таким, каким его задумал Бог.

– Да, согласен. Но бывают такие ситуации, папа, ну совсем уж каверзные.

– А вот тогда и выбирай, кому ты хочешь больше понравиться – людям или Богу.

Пока отец с сыном беседовали в кабинете, Ася с Машей сидели на крыльце – рядышком, как когда-то в детстве. Они снова присматривались друг к другу.

– Ты изменилась, – задумчиво сказала Маша.

– В чем же?

– Время тебя как бы подсушило. Все стало острее – нос, подбородок, линия рук.

– А ты, напротив, приобрела плавность. Стала более степенной, более спокойной, что ли.

– Соня нашла, что я становлюсь похожей на маму.

– Да, наверное.

– Ася, а как здоровье Алексея? Его теперь совсем уволили из армии?

– Надеюсь, что совсем. Ранение было опасное, Артем говорит, что нужна спокойная работа. А где же ее найти? Теперь он поедет обследоваться в военный госпиталь, а там решат.

– Ничего, дома и стены помогают. Даст Бог, образуется.

Ася с Алексеем сняли комнату недалеко от торговых рядов. Алексей лег на обследование в госпиталь в Ярославле. Ася вила новое гнездо.

В их распоряжении была просторная комната с печкой и веранда. Ася с воодушевлением принялась намывать окна и двери, стирать занавески. К приезду Алексея должно все сиять и благоухать.

На стол легла собственноручно вышитая скатерть, на кушетку – подаренное Зульфией восточное покрывало. Достала из чемодана бронзовый кумган и подсвечник. Ну вот, маленькая гостиная готова.

Притащила от хозяйки ворох газет на растопку плиты. Сложила было на тумбочке, да наткнулась на заголовок: «Не дать кулаку сорвать сев».

Перевернула листок, названия попались еще более решительные: «Кулацких саботажников – к ответственности!», «Антипасхальная кампания началась».

Это была новая газета «Северный колхозник». Ася начала читать статью.

«Биться за высокий урожай льна нужно начинать еще до подготовки к весенне-посевной кампании. Враг не дремлет».

После первых же строк расхотелось читать. Убрала газеты. Вдруг возникло ощущение, что после долгого отсутствия она вернулась совершенно в другое место. Или же ее кто-то разыгрывает. Не думать об этом, быть подальше от этого всего. Ася убрала газеты за плиту, в самый угол.

Хозяйка выделила постояльцам несколько грядок на своем огороде, и Ася принялась копаться там, с истовой одержимостью высаживая зелень и редиску.

Алексей вернулся из госпиталя радостный – из армии совсем не уволили, оставили служить в Любиме.

– Здесь хоть и маленькая воинская часть, но все же – армия. Не хочется мне на гражданку, понимаешь?

– Не понимаю. И все же я рада, поскольку ты рад. Пойдем же, я покажу тебе грядки.

Они изо всех сил пытались устроить свой личный маленький мир, который был бы защищен от внешнего – несовершенного, нелепого и неустойчивого.

Но было ли это возможно?

После теплой среднеазиатской зимы северные вьюги и трескучие морозы оказались для них настоящим испытанием. Именно в один из таких трескучих морозных дней в начале 1930-го Ася родила мальчика, которого Вознесенский назвал в честь своего бывшего командира Щедрина Владиславом.

Алексей, приходя со службы, склонялся над колыбелью и подолгу вглядывался в мимические упражнения малыша.

– Смотри, как брови сводит! – восхищался он. – С характером! А палец как хватает! Сила-то!

Уход за долгожданным поздним ребенком не составлял для Аси особых трудностей. А вот здоровье мужа заставляло тревожиться. Однажды Алексей убирал снег со двора. Большая снеговая лопата цепляла ровный квадрат хлопково-белого снега и – наверх, к забору, в огород. Думая, что его никто не видит, Алексей все чаще останавливался, дышал в варежку. И вдруг он закашлялся и сплюнул в снег. Ася заметила сквозь разрисованное морозом окно, что на снегу образовалось красное пятно. Когда вышла во двор, пятно было уже засыпано свежим снегом.

Прочитав в глазах жены вопрос, Алексей отставил лопату в сторону и сказал:

– Весной, Аська, пойдем с тобой на токовище. Покажу тебе, как косачи токуют. Видела хоть раз?

Это было в его манере – увести внимание, перейти на посторонние предметы. Но Ася согласилась. И Алексей не забыл это свое обещание. И весной, рано утром, по насту, они отправились к станции железной дороги. Бормотание косачей было слышно уже у крайних, ближайших к станции домов.

Вдруг Алексей остановился и сделал знак Асе. Остановилась и она. Вдалеке раздалось щелканье.

Глухари токовали на опушке. Алексей взял Асю за руку и повел. Они остановились у линии. От солнечных лучей искрился снег, блестело и переливалось на солнце оперение быстро двигающихся птиц с распушенными крыльями. Лились песни, неожиданно прерываемые чуфыканьем. Супруги завороженно смотрели на весенний птичий праздник, на этот ритуал, дошедший из глубины веков. Ася вдруг ощутила приближающуюся весну, новую весну, которая, как обычно, сулила обновление, перемены и счастье. Все будет хорошо, подумала она. Ничего не может случиться плохого, когда сама природа являет миру такое торжество.

И все же именно весной 1930-го произошла та череда событий, которая сильно поколебала ее уверенность.

Стоял конец апреля. Снег в огороде сошел, ожидали Первомая, чтобы после праздников перекопать участок и начать посадку. Ася убирала с огорода прошлогодние листья и старые ветки, когда хозяйка, тетя Катя, вернулась с базара и принесла новость:

– Круглова Данилу Фролыча арестовали.

Ася бросила грабли и уставилась на хозяйку.

Та молчком просеменила в дом, Ася – за ней.

– Говорят, с властями поскандалил из-за огорода.

– Из-за огорода?

– Ну да. А больше-то у него ничего не осталось. Огород-то большой, ухоженный, в пойме реки. У Кругловых всегда был самый лучший урожай капусты, огурцов, картошки. Вот колхоз, поди, на него и позарился.

Хозяйка не ошиблась. Как Ася потом узнала, сыр-бор разгорелся именно из-за передела земель. Местные власти решили извлечь из многолетнего пользования огородные земли семьи Кругловых. Взамен предложили непригодный для земледелия, запескованный участок – неудобицу.

Вслед за постановлением Кругловым прислали землемера с бумагой.

Землемер, побаиваясь Круглова, пришел не один, с комсомольцем.

– Чего надо? – вышел на крыльцо хмурый Данила Фролович.

– Вот бумага. Оплатите, пожалуйста. – Землемер положил на стол квитанцию.

– Чего?! – рявкнул хозяин, заглядывая в бумагу. Невзирая на солидный возраст, Данила Фролович читал без очков и сразу уразумел, что в бумаге рассчитана работа землемера как по новому, непригодному участку, так и по утраченному полю. – Ты что это мне за Филькину грамоту принес? Землю, удобренную, моими руками взлелеянную, отняли, да чтобы я еще и платил за это?! А пошли бы вы…

– Я человек маленький, – примирительно оправдывался землемер, оглядываясь на комсомольца. – Мне как велели…

– Ты, может, и маленький, да я – большой! Не позволю измываться! Вы меня задушить надумали, десяток лет уж душите, кровопийцы! Так вам еще за это заплати?

И под причитания тетки Варвары Данила Фролович спустил землемера с крыльца, а в комсомольца, охваченного праведным гневом, запустил табуреткой.

Активисты живо удалялись по улице, разгоняя копошащихся в пыли немногочисленных кур. Им вслед со двора Кругловых летела складная матерщина.

На другой день, а вернее, ночью из города на пролетке прибыли два человека в милицейской форме, устроили, как полагается, обыск, а затем увезли хмурого и молчаливого Данилу Фроловича с собой.

Обо всем этом Ася узнала, навестив вместе с Машей мать Сони. Большая семья Кругловых приводила в порядок дом, ликвидируя последствия обыска. Снохи прибирались в горнице, старшие сыновья копошились во дворе, который был совершенно пуст. Ни коров в коровнике, ни лошадей в конюшне, ни даже кур в курятнике. Только собака, чувствуя себя в чем-то виноватой, поджимая хвост, выглядывала из будки.

Тетка Варвара сидела на кухонной табуретке и смотрела в окно. Она словно бы и не замечала гостей, не слышала вопросов. Горе оглушило ее. О случившемся подругам рассказал Кирьян.

Он еще пытался шутить и сказал:

– Сонька все же у нас самая хитрая оказалась. Повезло ей. А нам теперь на песчанике арбузы выращивать, без бати…

Но прогнозы оптимиста Кирьки не сбылись. Не пришлось Кругловым выращивать арбузы. В середине мая в осиротевший кругловский дом явилась комиссия с постановлением о высылке. Постановление официально зачитали хмурому семейству, и тетка Варвара поняла одно – не расстреляли мужа-то, выселяют в Сибирь! И она все пыталась расспросить сыновей – верно ли она поняла, а те хмуро отмахивались. Не дожидаясь, когда семья придет в себя, комиссия начала опись имущества. В комиссии был один из соседей Кругловых, Никифор, из тех, кого Данила Фролович звал голодранцами, – он делал записи. Возглавлял комиссию Леонид Матвеич по прозвищу Кожаный, хоть и был он по теплому времени года одет не в кожаную вытертую тужурку, а в чесучовый пиджак и сатиновую косоворотку.

Кожаный ходил по горнице, брал вещи и диктовал:

– Карманные часы – две штуки, сапоги – три пары, шаровары – три штуки, перина пуховая – три штуки.

– А где Данила-то? – все спрашивала тетка Варвара. – Куда ехать-то к нему?

На втором этаже орал ребенок. Трое братьев Кругловых, скрестив руки на груди, молча наблюдали, как чужие люди хозяйничают в их родовом гнезде.

– Носовые платки – четыре штуки, шпулек ниток – двадцать три штуки, подтяжки, шуба одна.

Члены комиссии принесли из кухни короб с перловкой.

– Крупу записывать? – спросил Никифор.

– Продукты отдельно, – бросил Кожаный и диктовал дальше: – Рубашки мужские – две штуки, клеенка, накидка…

К вечеру семье было разрешено взять с собой испеченный хлеб и покинуть дом в том, во что они были одеты. Семья шла по улице, а в домах, стоящих порядком вдоль дороги, осторожно задергивались занавески. Приютить раскулаченных никто не решался.

Кругловы не знали, куда идти и что делать. Тетка Варвара молчала. Снохи было подумали – не онемела ли свекровь от потрясения. Они шли по Красноармейской, бывшей Троицкой улице, к станции железной дороги. У церкви их поджидал отец Сергий.

– Данила Фролыч в местном остроге, – сказал он, приглашая Кругловых к себе, – я узнавал. Завтра мы придумаем, как быть, а теперь поздно, пожалуйте в дом.

Матушка Александра устраивала ночлег, а Маша весь вечер говорила ободряющие слова тетке Варваре. За ужином батюшка прочел «Отче наш», и когда все улеглись, он еще долго молился у себя в кабинете, но было уже не так страшно и не так безысходно. И тетка Варвара думала, что там, в Сибири, небось тоже люди и главное – они все вместе и Данила жив, а уж он не даст им пропасть, хоть в Сибири, хоть где. И под утро, под тихую молитву отца Сергия, тетка Варвара наконец уснула, совсем успокоенная.

Но это событие стало лишь первым в цепи.

Кругловы уехали, и в городе уже перестали обсуждать случившееся, когда Маша прибежала к Асе со свежим номером «Северного колхозника» в руках.

– Читай.

Статья, обведенная химическим карандашом, называлась «Осиное гнездо».

Ася еще не успела прочесть начала, когда зрение выхватило из текста знакомое название – Рябинина пустынь.

Ася села к столу и стала читать:

«Благодаря бдительности активистов райкома вскрыто и обезврежено еще одно осиное гнездо. Под видом женской сельхозкоммуны длительное время успешно скрывался подпольный монастырь. Председатель сообщества, Антонина Угодина, вела тайную религиозную пропаганду и на церковные праздники неизменно приглашала в артель служителей культа. Характерно, что под свои собрания псевдокоммунарки приспособили церковь бывшего Ильинского монастыря. Эту язву контрреволюции удалось вовремя вскрыть и обезвредить. Члены вражеского сообщества арестованы».

Статья завершалась списком арестованных врагов, среди фамилий Ася сразу увидела: С. Круглова.

Подруги некоторое время молча смотрели друг на друга.

– Как же Варя?

Этот вопрос задала Ася, но ответа не получила. Маша, в свою очередь, спросила:

– Ты знаешь, кто те самые служители культа, упоминаемые в статье?

– Нет. Кто?

– Папа и Митя. Они приезжали к Соне.

– О Боже…

На другой день отец Сергий с матушкой отправились на поиски Вари. Коммуна была пуста. Районная администрация категорически отказалась дать сведения о местонахождении девочки.

– Уж не думаете ли вы, что вам, служителям культа, отдадут на воспитание ребенка? – покачала головой дама из отдела Наркомпроса.

Вознесенские вернулись домой ни с чем.

Когда пришли за отцом Сергием, он оказался совершенно готовым – у него был давно собран небольшой дорожный баул, в котором лежали четки, Библия и смена белья.

Пока делали обыск, он тихонько говорил с матушкой, которая держалась с достоинством, не плакала и не суетилась. Маша стояла спиной к окну – неимоверно бледная, ни кровинки в лице. Отец Дмитрий с беспокойством взглядывал на нее. Совсем недавно Маша обнаружила, что ждет ребенка, и теперь молодой дьякон беспокоился за состояние жены. Отцу Сергию хватило одного взгляда, чтобы оценить и прочувствовать и состояние дочки, и беспокойство зятя. Он улыбнулся и в шутку погрозил дочери пальцем.

Таким он и покинул дом – готовым ко всему, спокойным и даже веселым.

Алексей с Асей каждый день навещали мать и сестру. Матушка держалась. Она стала больше молиться, жила теперь в кабинете мужа, словно приняв у него вахту перед иконами. И Маша держалась. Не выдержала она спустя неделю, когда забрали Митю. Матушка Александра прибежала на квартиру сына рано утром, застучала в окно:

– Алеша, Митю забрали! Маша… плохо дело, сынок.

Алексей вскочил, побежал, на ходу натягивая гимнастерку. Ася завернула спящего ребенка, выбежала на крыльцо. Затем передумала, положила сына в кроватку, разбудила соседку и, прикрыв дверь, ушла. Когда она подходила к дому Вознесенских, то еще от калитки услышала крики. Кричала Маша. Уравновешенная, спокойная Маша. Ася вошла и остановилась в сенях. Внизу, на лестнице, ведущей из полуподвала, стояли соседи, прислушивались.

– Я не верю, что ничего нельзя сделать! – кричала Маша, раскрасневшаяся от слез. – Почему ты молчишь? Почему ты ничего не делаешь?! Твоего отца и твоего лучшего друга забрали ночью, как воров, а ты сидишь! Трус!

Матушка Александра пыталась налить в рюмку капли. Склянка стучала о край посудины. Алексей сидел у стола, опустив голову.

Вероятно, это была не единственная тирада, вылитая сестрой на голову брата. Маша выглядела измученной собственным криком, слезами, горем. И тем не менее она не могла остановиться.

– Трус! Трус! – повторяла Маша, злыми глазами пожирая брата.

– Маша, как ты можешь! – не выдержала Ася. – Алексей с пятнадцатого года под пулями…

– Молчи! – оборвал ее муж. Ася осеклась. Она забрала у матушки лекарство, отсчитала капли.

– Сделай же что-нибудь! – требовала Маша. – Ведь они ни в чем не виноваты! Все, что написано в газете, – неправда! Неправда! Неправда!

Алексей молча поднялся и вышел из дома. Машу сотрясали рыдания. Потом матушке все же удалось напоить дочь лекарством. Постепенно силы у Маши иссякли. Ее уложили на диван, укрыли шалью.

Когда Ася вернулась к себе, на столе ее ожидала записка: «Я уехал в Ярославль».

Мысли о случившемся ни на миг не покидали ее, и все же нужно было продолжать день – кормить и пеленать сына, идти в лавку за мылом и крупой, стирать, поливать огород.

Алексей вернулся через пару дней. Глаза у него были потухшие. Они даже цветом напоминали пепел. И Ася не стала приставать с расспросами.

Вечером Алексей позвал ее гулять. Они взяли на руки ребенка и отправились бродить по аллеям Вала. Постояли у слияния рек, обошли собор.

– Ну вот, Аська, у нас с тобой начинаются трудные времена, – сказал Вознесенский.

– А они когда-нибудь были легкими?

– Я думаю, мы еще не раз вспомним нашу службу в Средней Азии как лучшее время.

– Вознесенский, ты меня пугаешь.

А спустя несколько дней, вернувшись с огорода, Ася застала мужа за странным занятием. Он сидел перед горящей плитой и жег бумаги. Это были старые письма его братьев. Здесь были письма Владимира, которые тот писал еще из военного училища, письма Артема с фронта, письма Ивана, которые он посылал брату на фронт из семинарии. И конечно же, письма отца Сергия.

– Что ты делаешь?

– Не хочу, чтобы в случае чего эти письма попали в чужие руки.

– В случае… чего? Вознесенский, я хочу знать: что-то еще произошло?

Ася по-настоящему испугалась. Никогда прежде она не видела Вознесенского таким.

Он взглянул на нее, раздумывая. Она видела – он взвешивает: сказать? Не говорить?

– Сегодня меня вызывали в райком партии. Предложили отречься от отца.

Ася опустилась на стул. Некоторое время она молча наблюдала, как он жжет дорогие ему письма. Она вдруг заметила, как муж изменился за последнее время – осунулся, похудел. На лбу над бровями проявилась новая борозда и от носа к углам рта легли складки.

Заплакал ребенок. Ася перепеленала сына и вернулась к плите.

– Я прошу тебя, Алексей, сделай так, как они велят. Ведь это простая формальность. Подумай о нем, – она кивнула на колыбель, – что будет с ним… с нами, если тебя…

Вознесенский поднялся, с шумом отодвинув табурет. Он взглянул на нее так, что ей стало холодно.

– Лучше бы не было этого вечера! Лучше бы ты ничего не говорила!

Он вышел, хлопнув дверью, калитка взвизгнула и жалобно застонала. Ася смотрела в окно, как Вознесенский пересекает площадь – враскачку, своей кавалеристской походкой, и ей на миг показалось, что он уходит от нее навсегда. Он никогда не уходил вот так. Они никогда прежде серьезно не ссорились.

Неспокойно было на душе у Аси. Ребенок плакал. Воздух был густой и душный, как перед грозой. До темноты Ася стояла на веранде, ждала мужа. Стемнело, пошел дождь. Алексей не возвращался. Он пришел под утро – промокший и пьяный. Ни слова не говоря, Ася раздела его и уложила на кушетку. Повесила у теплой плиты гимнастерку.

Но Вознесенский все что-то бормотал, все с кем-то разговаривал, зло и невнятно. Она подошла и села рядом с ним. Он смотрел на нее, будто не узнавая, и вдруг спрятал лицо в ладонях, и она поняла, что он с трудом сдерживает рвущиеся наружу слезы.

– Алешка, прости меня… Я не хотела.

– Я людей убивал! Понимаешь ты, людей! Ты знаешь, что… что у меня на душе? А они хотят, чтобы я еще…

Его плечи несколько раз крупно вздрогнули, судорога прошла по всему телу. Ася легла рядом, обхватила мужа, стала утешать как маленького, гладить по голове, пока он не успокоился и не затих во сне.

На другой день прямо со службы Вознесенского доставили в больницу. Асе сообщил об этом посыльный, и она, поручив ребенка соседке, побежала туда. Из прежнего персонала в больнице все еще служил фельдшер Оносов, он-то и встретил Асю у палаты.

– Августина Тихоновна, плохо дело, – развел руками Оносов. – Кровь горлом пошла. Рана открылась.

– Мне можно к нему?

– Отчего же нельзя? Можно.

Вознесенский лежал в отдельной палате. У кровати торчал штатив с физраствором.

Бледный и словно постаревший за несколько часов, Алексей попытался изобразить улыбку при виде жены.

– Обрати внимание, все та же диспозиция: он бездыханный лежит, она – у его ног в скорбной позе. Акт последний, завершающий.

– Поговори мне! – нахмурилась Ася. – Завершающий! У тебя только еще ребенок родился. Не смей, Вознесенский, понял?

– Пожалуй, это лучшее, что я могу сделать теперь для своего сына, – с той же улыбкой сказал он.

Ася не поняла этих его слов. Она тысячу раз вернется к ним потом, а тогда она не успела ничего возразить, потому что он вдруг вспомнил:

– Я так и не купил тебе новую шляпку и синий сервиз.

– Я подожду, – успокоила Ася. – Я умею ждать.

Ася держала мужа за руку. Впервые в его пальцах она не ощутила той силы, которая чувствовалась всегда.

– А где твое кольцо? – вдруг заметил он.

Ася спрятала руку.

– Так, сняла. Стирала и сняла, чтобы не потерять.

– Тогда и мое возьми. Боюсь потерять. – Он снял с пальца и отдал ей кольцо. Потом закрыл глаза и сказал: – Ты иди. Тебе сына кормить нужно.

– Что тебе принести? Компоту сварить? У нас там осталось немного урюка.

– Свари.

Ася поцеловала Вознесенского в жесткую щеку и отправилась на поиски врача. Врачом оказалась женщина не старше Аси, с умными внимательными глазами.

– Мы сделали все, что в наших силах, остается уповать на организм. Мужчина молодой, крепкий. Но ночью лучше подежурить около него.

– Да, да, мы придем.

Ася побежала к Вознесенским.

Всю следующую неделю они по очереди дежурили в палате. К выходным Асе показалось, что Алексею стало лучше. Он попросил ее приготовить плов. Она побежала домой, ломая голову, где взять мяса. И если без мяса, то чем его заменить?

Все же она решила обойтись без мяса, нажарив побольше моркови. Маленький Владислав спал, важно нахмурив бровки. Кулачки были сжаты и приподняты к голове. Нижняя губа его была чуть больше необходимого и выглядела обиженно-оттопыренной. Ася улыбнулась – Вознесенский. Охотник и вояка, это уж сейчас видно.

Она растопила плиту и поставила казан. Пока варился плов, перестирала пеленки, сложила в корзину – сбегать утром на Обнору, выполоскать.

Завернула горячий казан в газеты, накрыла сверху телогрейкой. Не раздеваясь, прилегла на кушетку. Ей показалось, что она не успела заснуть. Дверь открылась, и вошел Вознесенский. Он хорошо выглядел – молодой, бравый, совсем как в то лето, когда впервые делал ей предложение. И форма на нем была новая, и сапоги. И с острым запахом ремни. Он присел на корточки у кушетки и, хитро щурясь, сказал:

– Ася, вставай! Пора…

Она обрадовалась, что он пришел сам, что теперь не нужно куда-то идти и ребенка оставлять с соседкой. И еще обрадовалась, что лицо у него не озабоченное, а какое-то радостное и даже, пожалуй, немного торжественное. Она протянула руку и потрогала погоны, ремни, зачесанные на пробор волосы. Все было осязаемо и знакомо.

И тут только она заметила, что в руках у него фуражка с кокардой, как раньше, и она спросила:

– А где же твоя буденновка со звездой?

– А звезду ты мне, Ася, не ставь, не надо. Крест поставь, как у отца Федора.

И тут она испугалась. И сразу проснулась. Ходики показывали шесть часов утра. Ребенок спал.

Это показалось Асе странным – он ни разу за всю ночь не проснулся! Обычно раза три за ночь, а тут – будто кто-то нарочно укачивал его, давая Асе выспаться.

Она вскочила, наткнулась в сумерках на корзину с пеленками. Нужно бы выполоскать…

Выглянула в комнату хозяйки – та не спала, молилась перед иконами.

– Теть Кать, присмотрите за сыном? Мне в больницу нужно.

– Что ты так рано подскочила? Там спят небось.

– Мне нужно.

– Ну так ступай.

И она побежала. Хотя до больницы рукой подать, ей казалось, что пути не будет конца. И что подозрительно пустые улицы молча кричат о чем-то. Она влетела на первый этаж, пробежала мимо сторожа, на лестнице в нос ударил запах нашатыря, вбежав на площадку второго этажа увидела – это Маше стало плохо. Для нее нашатырь. Никого ни о чем не спрашивая, ватными ногами Ася вошла в палату. Тело Вознесенского с головой было накрыто простыней.

Она сдернула эту простыню, словно все могло оказаться неправдой. Вгляделась в бескровное спокойное лицо мужа, и обида, растерянность, возмущение поднялись в душе разом, как лава из глубины вулкана.

«Как ты мог, Вознесенский? Как ты мог?!»

Словно от него зависело, жить или умирать. Ася все понимала умом, но сердце противилось принять правду. Сегодня ночью он приходил к ней – довольный и бодрый! Будто предвкушал новое увлекательное путешествие в иной мир, оставляя ее здесь одну с ребенком, беспомощную! Это выглядело как предательство. Он всегда был ее стеной и вот внезапно бросил ее посреди пути, на самом трудном его участке!

Ася опустилась на стул, и слезы – яростные, возмущенные, злые – хлынули из нее.

– Зачем?! – повторяла она, глядя в безмолвное лицо мужа. – Что я теперь буду делать?! Что мне делать теперь, скажи! Я не бросила тебя тогда, а ты… Как ты мог, Вознесенский! Как ты мог… Ты бросил меня, бросил! За что?!

Она кричала, вцепившись в его руки, раскачиваясь и вопрошая, словно он мог подняться и объяснить ей, оправдаться так, чтобы она поняла, и простила, и смирилась. Но он не мог больше подняться, и потому крики Аси разбудили больницу. Прибежала доктор, предложила сделать вдове успокоительный укол, но опытный фельдшер отсоветовал:

– Это хорошо, когда горе криком выходит. Не зря же в деревнях плакальщиц нанимают. Хуже, когда молчит пнем.

И они вышли из палаты, оставив Асю наедине с горем. А проснувшимся на этаже больным объяснили, что скончался от ран герой Гражданской войны комиссар Вознесенский. И безутешная вдова оплакивает героя.

Странные это были похороны. Военный оркестр шел за гробом и играл траурный марш. Красноармейцы несли венки. Командир части поддерживал под руки вдову и мать покойного. Когда внесли гроб в кладбищенские ворота, вышел отец Иона, поклонился процессии. Теперь наступила его часть церемонии. В старой кладбищенской церкви состоялось отпевание комиссара. Это было ЧП. Секретарь райкома нервничал. Пока народ толпился в церкви, красноармейцы с ружьями ждали во дворе. Командир топтался возле могилы. Он делал вид, что ничего особенного не происходит и все идет как нужно и как положено. Хотя если бы кому вздумалось задать несколько вопросов, то ответов у командира не нашлось бы. И он всей душой желал, чтобы церемония поскорее закончилась и чтобы не нашлось любителей задавать вопросы. Старинное городское кладбище было разбито на районы. В одной части всегда хоронили купцов – мраморные богатые памятники с ангелочками говорили сами за себя. Дальше шли могилы дворян, коих прежде в городе было немало. Здесь памятники были проще и строже, без выкрутасов, но с надписями в кавычках и с многоточиями.

Ближе к реке хоронили ремесленников, коих в городе всегда было большинство, и эта часть была самой обширной. Памятники не отличались оригинальностью, разве что иногда под фамилией покойного значилась профессия: кузнец.

А у старых ворот, у самого входа на территорию кладбища, по обе стороны от алтарной части храма хоронили священников и членов их семей. Здесь стояли большие ограды, в которых помещались по восемь – десять могил. Все они были увенчаны одинаковыми крестами. Иногда несколько поколений покоилось в одной ограде. И в этом просматривалось некое немое величие. Именно в этой части кладбища и пожелали положить комиссара его родственники. Слыханное ли дело?

Командир пробовал сопротивляться. Он выдвинул аргумент – никто из родственников усопшего пока, слава Богу, не лежит в этой части погоста. Комиссар умер совсем молодым, так не правильнее ли было бы положить его на особице, начав тем самым воинскую часть кладбища? Памятник командир части брал на себя, пообещав заказать гранитный, со звездой наверху, чтобы издалека было видно, что лежит герой Гражданской войны. Но родственники дружно воспротивились. Бабы, что с них взять? Пришлось рукой махнуть на это дело. Старый вояка с больными ногами давно за правило взял – не спорить с женщинами.

И он терпел. Когда гроб опустили в могилу и грянул залп, он сказал заготовленную речь. Конечно, он не умел так складно говорить, как это получалось у покойного, но все же проследил боевой путь и перечислил награды, которые лежали на красной подушечке в гробу.

– Спи спокойно, боевой товарищ! – закончил он. – А мы продолжим твое правое дело!

Потом командир отошел к солдатам, которые мялись у ворот. Место командира занял поп. Он заговорил тихо, и все вокруг затихли, прислушиваясь. Отец Иона вспомнил, как мальчик Алеша служил стихарником, как любил храмовый праздник Троицу, как носил хоругви Крестным ходом и бегал звонить в колокола. Так пусть колокольный звон проводит душу странника в иной, лучший мир…

Когда отец Иона замолчал, зазвонили колокола. Звон их был торжественным и волнующим. Он раздавался над березами кладбища, над Учей и Обнорой, заполнял город и уплывал в поля. И слушая заунывный кладбищенский звон, Ася подумала, что всегда звон этот, входя в ее бытие, является предшественником перемен, как бы отсчитывая этапы ее жизни. «Жизнь, Аська, одновременно – жестокая игра и прекрасная сказка», – вспомнила она. Ее игра продолжается. Но будет ли теперь в ней место прекрасной сказке?

Страшные сны

Что было любимо – все мимо, мимо…

Впереди – неизвестность пути…

Александр Блок

Летом 1934 года бужениновский замок, утопавший в буйстве берез и акаций, если взглянуть на него издали – от реки или же от кромки густого, непроходимого леса, производил впечатление таинственного пришельца. Чужеродное это строение казалось заколдованным домом, волей капризной феи или злой колдуньи заброшенным за тридевять земель, насильно выдернутым из другой сказки. Шпили его красных кирпичных башен устремлялись в небо, о чем-то немо вопя, а вытянутые высокие окна скептически взирали на окружающий мир, словно не ожидая от него ничего хорошего.

Мир этот, живущий своей жизнью внутри и снаружи, никак не соотносился с прекрасной готической архитектурой, тонкими устремлениями формы. Ах, велика была разница между изначальным предназначением этой формы, особенностями ее духа и тем содержанием, которое наполняло замок теперь!

Впрочем, дух этот нет-нет да и проявит себя, как, например, случилось в одну из июньских коротких ночей, после шумного торопливого дождя со всполохами молний, с раскатами грома во все поднебесье, – средний этаж замка вдруг прорезал чей-то визгливый вопль, и следом без малого две дюжины детских босых ног топотом пяток взбаламутили безмолвие сурового строения.

Многоголосое «А-ааа!» и «О-ооо!» летело впереди орущих, закручивалось на лестничных пролетах, рассыпалось, раскатывалось эхом в галереях и коридорах, выплескивалось в холл, украшенный большими портретами вождей революции, скользило по перилам вниз, наконец достигло кухни и кладовки, где дремал сторож Михеич. Разбуженный визгом, Михеич вынужден был затеплить огонь керосиновой лампы, разогнуть скованные ревматизмом колени и сунуть вечно мерзнущие ноги в обрезанные валенки.

Вся эта какофония сотрясала пространство широкой парадной лестницы, рассыпалась по нижнему холлу, достигала заветных уголков шедевра немецкой архитектурной мысли. Ватага детей, подобно рою встревоженных пчел, летела вниз плотным комом, пока не наткнулась на искаженное желтым чахоточным светом сонное, мятое лицо Михеича. Заросшее седым неровным мхом, лицо это не выражало ничего, кроме покорного ожидания, и все же показалось до того страшным, что, на миг поперхнувшись, «А-ааа» и «О-ооо» усилилось, развернулось и понеслось в обратном направлении.

– Кутерьма, прости, Господи, – пробормотал Михеич, не трогаясь с места.

Теперь вопль страха несся наверх – к башням, к чердаку, к забранным решетками окнам, будто там, в вышине, могло находиться спасение от неведомого ужаса, что гнал перепуганных детей незнамо куда.

И когда босые ноги, наступая друг на друга, уже почти достигли последних ступенек витой лестницы – там, в темноте башни, в ее таинственной глубине, мелькнуло что-то белое. Лишь намек, подобие силуэта, призрак…

В тот же миг вся эта донельзя взвинченная компания с криком сорвалась вниз, покатилась, не разбирая дороги, падая, наступая на упавших, толкая и затаптывая друг друга.

– А-ааа!

– О-ооо!

Казалось, стихию эту невозможно остановить. Она грозилась смести засовы и пробкой вылететь во влажные просторы сонного парка, но… Вот хлопнула входная дверь, раздались торопливые шаги. В круг жидкого света вошла молодая женщина. Ее строгое и вместе с тем участливое лицо с преимуществом прямых безукоризненных линий встретилось взглядом с одним из детей. Им оказался мальчишка лет девяти с большими серыми глазами. Этого было достаточно, чтобы беспорядочный ком детских тел приостановил свое ускорение. Мальчишка раздвинул локти, останавливая товарищей.

– Августина… – раздалось у него за спиной.

Визг надорвался и постепенно иссяк.

Только громко раздавалось чье-то сбивчивое тяжелое дыхание.

– Кто кричал? – спросила воспитательница, обводя усталым взглядом объятую ужасом ораву.

Михеич приподнял фонарь. Теперь уже перед женщиной предстали все действующие лица ночной мистерии – такие жалкие, одинаково остриженные, с вечно голодным выражением глаз. У женщины дрогнуло сердце. Но голос ничем не выдал чувств.

– Итак, я жду. Кто-нибудь в состоянии объяснить?

Вперед выступила девочка в длинной, с чужого плеча, застиранной ночной сорочке:

– Августина Тихоновна, там… там… – Боясь оглянуться, девочка показывала пальцем назад.

– Привидение! – выговорил за нее мальчик, стоящий впереди всех.

– Опять привидение, – устало вздохнула воспитательница, забирая у сторожа лампу. – Хоть бы что-нибудь новенькое выдумали… – И, обернувшись, бросила: – Ложитесь спать, Кузьма Михеич. Я разберусь.

И пошла по лестнице наверх в плотном кольце детей, старающихся не выходить за круг зыбкого света.

Это была средняя группа. Тот самый пятый отряд, что доставлял педагогическому составу детского дома «Красные зори» наибольшее количество хлопот и постоянную головную боль. Второй раз за неделю отряд будил весь дом своими фантазиями о привидениях.

Августина проводила детей до спален, подождала, пока они улягутся.

Вошла в комнату девочек, держа перед собой лампу.

– Кто сегодня дежурит по комнате?

Десять острых подбородков торчали над полосками простыней.

– Я…

Рита Землянская – остроносая глазастая девочка с локтями в зеленке – села в своей койке. Пружины чуть скрипнули.

– Расскажи, Рита, как все произошло.

– Она не видела! Это Шульгина в уборную ходила и увидела! – выкрикнули из темного угла.

– Ты вообще спала, не встревай!

Августина чуть приподняла лампу, не обращая внимания на выкрики, подошла к дежурной.

– Я просила Риту рассказать. Итак?

– Августина Тихоновна, это все Машка Збруева!

В ответ на это заявление из дальнего угла незамедлительно возразили. Маша Збруева – рыжая, веснушчатая, тощая – высунулась из-под одеяла:

– Я?! Чуть что, сразу Збруева!

– Это Машка весь вечер рассказывала страшное про мертвую девочку! Нарочно, чтобы все боялись! Я говорила – всем спать, а она не слушалась.

– Итак, Маша рассказывала страшную историю, – обобщила Августина. – Что же это за история?

Рыжая Маша вытаращила глаза и закатила их к потолку.

– Только покороче, Збруева, – попросила Августина.

– Когда-то давно в замке жила больная девочка… Она ходила по галерее, играла на пианино в верхнем холле…

«Когда-то давно… – усмехнулась про себя Августина. – Кажется, что это было вчера. А ведь, в сущности, действительно давно. Тогда мне было шестнадцать, а теперь тридцать четыре. Как и тогда, у меня нет своего дома. Только тогда имелись еще иллюзии и надежды, а теперь – ни того ни другого. А оказывается, человеку необходимы иллюзии. И уж конечно, надежды на счастье».

– Ну а дальше?

– И вдруг она умерла! – выпалила Збруева, сделав страшные глаза. Соседка вжалась в кровать и с головой накрылась одеялом.

– Вот как? Ну и что? – спокойно поинтересовалась Августина.

– Как – ну и что? – искренне удивилась Машка. – Была революция, и замок у ее родителей отняли. Теперь здесь живем мы. Мертвой девочке это не нравится! Каждую ночь она выходит из башни…

– А может, из подвала! – живо перебила рассказчицу Рита Землянская. Ей стало обидно, что все снова слушают выскочку Машку. – Ты что, сама видела?

– Видела! – со взглядом фанатика выпалила Машка. – Вот те крест, видела!

– Крестится, крестится! – засмеялась Рита, показывая пальцем на Збруеву. – А еще пионерка!

Августина поморщилась, опустила лампу.

– Рита, некрасиво показывать пальцем, – бросила дежурной и снова повернулась к рассказчице: – А кто тебе рассказал про мертвую девочку?

Машка упала на подушку и натянула простыню до подбородка. Она явно не желала выдавать кого-то.

– Да старшие девчонки ей рассказали! – доложила Рита. – У нас все знают про это привидение!

– Вот если бы вы спали ночами, а не страшные истории сочиняли, было бы больше пользы, – строго сказала Августина. – Сейчас всем спать. Я буду в коридоре и прослежу, чтобы никаких привидений не появилось.

Августина напоследок прошла меж коек воспитанниц, поправляя одеяла. Невольно пришла мысль о том, что дети эти чем-то похожи на них, детей начала века. Те же игры в привидения, ужасы и разговоры по ночам. И все же они другие. Непоправимо другие. У этого поколения детей иные лица. В них нет той доверчивости и мечтательности, и еще – на лицах этих детей печать сиротства. Она сквозит даже в самых красивых лицах. Читается в глазах, в осанке, в жестах – во всем. И они, педагоги, ничего с этим поделать не могут. Для них стало главным – накормить детей. Забота о хлебе насущном для «Красных зорь» – главное. Преподаватели с ребятами и рыбу ловят, и по грибы ходят, и ягоды на зиму запасают. Фактически это детское государство, нацеленное на самовыживание.

Августина покинула комнату средних девочек и заглянула к малышам. Там почти все спали. Только с краю, у двери, ворочался тот самый большеглазый мальчик Костя.

– Спи, – тихо посоветовала воспитательница, опуская руку ему на плечо. – Привидений не бывает.

– Бывает, – громким шепотом возразил он. – Я сам видел!

– Сам? Какое же оно?

– Чуть пониже вас ростом, – деловито примерился мальчик. – Белое и костлявое. Так и гремело костищами-то!

– Ах, Костя, Костя! Ну почему оно мне-то не показывается?

– Наверное, оно детей больше любит…

– И ты его боишься?

– Не-а…

– Тогда спи.

«И малыши не такие, – с грустью и даже с какой-то непонятной обидой подумала Августина. – Попадают к нам запущенные, голодные, вшивые, пугливые, с рахитичными животами. И прежде чем их тела и лица приобретут нормальный вид, дети успевают подрасти и перейти в среднюю группу. К тому времени их взгляд напрочь утрачивает доверчивость. В нем недостает наивности, которая придает ребенку столько привлекательности. А может, это и правильно? Зачем нужна наивность, если ей суждено столкнуться с действительностью…»

Августина прикрыла дверь спальни малышей и направилась в холл, где и надлежало находиться дежурному воспитателю, когда услышала торопливые шаги в правом крыле. Кто-то направлялся в спальни со стороны лестниц. Уборные находились в конце каждого крыла, и для того, чтобы попасть туда, не было нужды ходить на другой этаж.

Августина прибавила огня в лампе.

– Кто здесь? – крикнула она.

Шаги на секунду замерли, а потом возобновились. Человек побежал. Повинуясь внезапному порыву, Августина сорвалась с места и ринулась вслед за бегущим. Она быстро миновала холл и бежала уже по длинному коридору правого крыла, когда убегающий от нее метнулся к дверям спальни. Сейчас влетит в комнату, юркнет в кровать и притворится спящим! Выясняй потом, кто и зачем ходит ночью по замку…

Однако беглянка, а это была именно беглянка – в сорочке до колен – торкнулась в двери и осталась на месте. Двери кто-то запер изнутри.

Когда воспитательница приблизилась, девочка оставалась стоять лицом к двери, прижавшись лбом к ее крашеному полотну.

– Варя?

Варя Коммунарова повернулась и прямо взглянула в глаза воспитательницы.

Лишь учащенное дыхание выдавало то, что она убегала. Во взгляде не было ни смущения, ни раскаяния. Только вызов да какое-то упрямое спокойствие. Августина почувствовала, как холодок пробежал по спине под этим почти враждебным взглядом.

– Варя, что ты делала на лестнице?

– Я ходила взглянуть… мне показалось, кто-то кричал… вы разве не слышали?

Августина внимательно наблюдала за воспитанницей. Надо же, она совсем не похожа на Соню! Нет, конечно же, в чертах лица есть повторение, но выражение глаз, образ совсем другой. Эта смесь сходства и непохожести всякий раз поражала Августину, когда она смотрела на дочь своей подруги.

– Но… зачем же ты тогда от меня убегала?

– Откуда же я знала, что это вы, Августина Тихоновна? Я думала, это оно…

– ?

– Привидение.

Варя старалась придать своему взгляду полагающуюся наивность, но она еще не знала, как выглядит такой взгляд со стороны. Августине стало неуютно под этим взглядом. Она ощущала беспомощность и начинала злиться. Варя стояла перед воспитательницей, прислонившись лопатками к двери, босой ногой трогала порог и, будто невзначай, при этом пару раз довольно громко стукнула в дверь пяткой. Волосы закрывали уши, спускались на шею – Варя пыталась отрастить косу.

– Только не рассказывай, что ты, такая взрослая, веришь в эти сказки о привидениях. Тебе сколько лет сейчас?

– Четырнадцать.

Юлиану было бы шестнадцать, привычно перевела Августина. Он тоже из этого поколения. Каким бы он был сейчас? Наверное, ее старший сын не был бы похож на этих обездоленных детей. Он рос красавцем и умницей.

За дверью послышался легкий шум, вероятно, из двери вынули засов. Варя пожала плечами:

– Я не верю. Но вдруг?

Августина вздохнула:

– Ступай, Варвара, ложись спать. Привидений не бывает.

Но прежде чем воспитанница скрылась за дверью, Августину обожгла ее странная полуулыбка.

Удивительное свойство имеет утро! Какой бы страшной и неприятной ни казалась ночь, звонкое июньское утро способно смыть любое неприглядное впечатление с ее темного лица. Когда Августина возвращалась во флигель после ночного дежурства, в акациях уже допевали свою песню соловьи. Вокруг разливался густой медовый дух цветущего разнотравья, ветер доносил снизу влажные речные запахи, на песчаных дорожках после ночной грозы извивались дождевые черви. Яркая зеленая трава не успела сбросить тяжелые капли, и они сверкали в первых лучах.

Четырехлетний крепыш Владислав стоял на крыльце флигеля и наблюдал за работой крупного навозного жука, который тянул что-то через дорожку. Брови серьезного наблюдателя были сдвинуты к переносице, и от умственной работы лицо выглядело насупленным, сердитым. Повариха тетя Глаша попыталась потискать ребенка, умильно протянула к Владику большие полные руки, но тот ловко увернулся, спрыгнул с крыльца и спрятался за поленницу. Наблюдая эту сцену, Августина невольно улыбнулась.

– Не дается! – кивнула повариха в сторону поленницы. – Бука он у тебя, Августина.

Мать на цыпочках подобралась к поленнице и заглянула сверху в тот угол, где прятался сын. Малыш стоял, прижавшись к поленьям, серьезно слушая ворчание поварихи, стараясь ничем не выдать себя. Круглое щекастое лицо его выдавало досаду. Теперь из-за назойливой тетки Глаши не успеть проследить за жуком. Не всякий день выпадает такая удача – застать огромного блестящего жука за работой, и вот на тебе – вечно кто-нибудь помешает.

Не слыша больше ворчания толстой поварихи, Владик чуть-чуть подвинулся и осторожно выглянул из-за поленьев. Увидев повариху, развешивающую на веревке белье, мальчик немедленно скрылся.

Тогда Августина присела на корточки, став вровень с сыном. Когда он снова попытался проследить за поварихой, нос к носу столкнулся с матерью. В первую секунду отпрянул, распахнул глаза, а в следующую – смущенно и радостно разулыбался.

– Ну, какой же он бука, тетя Глаша? – громко возразила Августина. – Он мамин защитник и помощник!

Взявшись за руки, мать и сын прошествовали мимо поварихи. Та только головой покачала.

В маленькой комнате флигеля царил порядок. Кровать, на которой спал Владик, была неумело, но старательно застелена грубым шерстяным одеялом. На столе у окна стояла накрытая полотенцем посуда.

– Сейчас будем пить чай, – объявила мать, зажигая керогаз.

Сын подставил к столу табурет, влез на него, неторопливо снял с посуды полотенце, достал два блюдца, чашки, расставил на нужном расстоянии. Затем освободил от газеты четвертинку ржаного кирпичика, вынул из стола нож. Проделав эти необходимые действия, мальчик взглянул на мать.

– Молодец, сынок. Посмотрим, что у нас найдется к чаю.

Мальчик сполз с табуретки, присел на корточки перед створками стола-буфета. Августина открыла их и вместе с сыном заглянула внутрь. Там стояла банка с остатками сливового повидла, и в миске лежало несколько яиц.

Яйца, пожалуй, можно оставить на вечер. Утром их еще ожидает каша тети Глаши, а вот вечером после детдомовского раннего ужина мальчик наверняка успеет проголодаться.

– А к чаю у нас повидло, – заключила она и, подождав, пока сын вытащит из недр стола банку, налила в чайничек со смородиновым листом кипятку, накрыла полотенцем, затем намазала повидлом кусок для сына. Заглянула в банку – тут ему еще на два раза хватит – и убрала в стол.

– А тебе? – спросил сын, внимательно наблюдая за манипуляциями матери.

– Что-то не хочется, сынок.

– Всегда тебе не хочется…

Во дворе уже играли побудку. Физкультурник Федя Абрамов в своих бессменных сатиновых шароварах пробежал в сторону спортплощадки.

Неторопливо попивая чай, мать и сын посматривали в окошко. Вот, ежась от утреннего холода, появились малыши. Сразу же рассыпались горохом. Воспитательница Зиночка носится за ними как клушка, не может собрать. У них уже ноги в росе, кто-то поднял с земли червяка, и началось…

Свисток физкультурника ветром сдувает со двора малышей. Им на смену появляется пятый отряд. Сонные, сердитые – не выспались. Еще бы, полночи от призрака носились. Солнце, трава и роса смеются над их страхами. А сами подростки злятся – лучше бы спали!

Старшие покидают замок в последнюю очередь. Без энтузиазма они плетутся на спортплощадку, ворча и потихоньку ругаясь. Кто-то убегает курить за березы. Мать и сын переглядываются. Оба они любят эти минуты утреннего чая, когда им никто не мешает. Потом будет каша в общей столовой, шум и толкотня детского дома, чужое вторжение в их маленький мир. Но теперь они только вдвоем и им не нужны слова.

Выпит чай, Владик ставит чашки одну в другую, собирает крошки со стола – для птиц. Вот теперь можно поговорить.

– В город пойдем? – спрашивает мальчик, подперев кулачком щеки.

– Сегодня собрание, – вздыхает Августина.

– Какое собрание?

– Обзор международных событий.

– Каких событий?

– Политика мира у нас и политика войны у них, – объясняет Августина, моя чашка в эмалированной миске. – Приедет лектор. Будет читать лекцию.

– А потом?

– А потом – производственное собрание.

– Ругать будут? – серьезно продолжал спрашивать сын.

– Не без этого, – соглашается Августина.

– А кого?

– Это уж найдут кого.

– А пускай он спрячется.

– Кто?

– Тот, кого ругать. Тогда не найдут.

– В том-то и дело, что никто заранее не знает, кого ругать станут. А то бы непременно спрятались.

– А тебя станут? – насупился сын.

Августина посмотрела на него и с трудом сдержала улыбку. Насупленный и воинственный, Владислав выглядел таким потешным!

– Нет, что ты! – живо возразила она. – Меня не посмеют. Все знают, какой у меня защитник подрастает.

После заверения матери Владик вздохнул, распрямил бровки. Ну, если мать ругать не станут, то, конечно, пускай идет на свое собрание.

– А ты чем займешься, сынок? – серьезно спросила она, зная, что с Владиславом нельзя разговаривать как с ребенком.

Сын оглядел комнату, нашел, что здесь полный порядок и его участия вроде бы и не требуется, взглянул в окно. Там вдалеке, на лужайке, паслась их кормилица – коза Муська.

– Пойду погляжу, где травы для Муськи побольше.

– Да, уж ты посмотри, сынок, только далеко не уходи. Муську мы ведь далеко не отпустим, ее волки утащить могут.

Владик серьезно кивнул, не останавливая свое внимание на таких мелочах, как волки. Уж он-то с ними сумеет разобраться.

Когда Августина поднялась в библиотеку, там уже собрались все, кроме дежурных воспитателей. Лекция шла полным ходом. Лектор яростно и красноречиво повествовал о положении в Европе.

Увидев опоздавшую, лектор замолчал. Он выдерживал паузу, пока она пробиралась вдоль стеллажей, нашла свободное местечко и села.

Сердитый парень из райкома в сатиновой косоворотке смотрел в окно, ожидая полнейшего внимания.

– Посудите сами! – предложил лектор, обернувшись и уставившись прямо в глаза Августине. – В Австрии ликвидируются профсоюзы, создается единая фашистская профорганизация, руководители которой будут назначаться правительством. Подписано торговое соглашение между Германией и Данией. Пока – торговое! Англия и Франция всячески потакают германскому империализму, не замечая нарушений Версальского договора! На путь агрессии также вступила Япония, и у нас на Дальнем Востоке сейчас образовался опасный очаг!

Августина опустила глаза. Она почувствовала, что веки предательски слипаются. После ночного дежурства ужасно хочется спать. Она не могла сосредоточиться на лекции, хотя лектор говорил страстно и грамотно. Чтобы отвлечься, она стала смотреть на сидящих в первом ряду. Там, держа спину прямо и кивая в такт ритму рассказчика, восседала замдиректора Тамара Павловна Слепцова. Это выглядело так, будто она лично научила лектора, как и что говорить, и теперь вполне довольна. Рядом с ней пристроился физкультурник, то и дело покручивая головой и меняя позу, поскольку сидеть на одном месте ему было чрезвычайно трудно. Дальше сидела пионервожатая Нюра. Она не сводила с лектора восторженных глаз.

– Куда же смотрит пролетариат тех стран, где наглеют фашисты? – вдруг громко спросил библиотекарь Слава Крохин. От вопроса, раздавшегося над самым ухом, Августина вздрогнула и вместе со Славой воззрилась на лектора. На них обернулся весь первый ряд, включая замдиректора Тамару Павловну.

Лектор вновь выдержал паузу. Дождался, пока все обратят взоры к нему.

– Хороший вопрос, – согласился лектор. – Но рабочее движение не дремлет! В Австрии вовсю льется кровь восставшего пролетариата, Чехословакия стала центром эмиграции австрийских коммунистов. Причем мужественные австрийские повстанцы утверждают, что их вдохновлял в борьбе пример русских рабочих.

– А другие-то что молчат? Те же англичане и французы?

– В том-то и дело, что не молчат! Жизнь и борьба в Европе бурлят! Пролетариат всех стран ждет только удобного момента, чтобы объединиться! ЦК Французской компартии обратился с воззванием ко всем трудящимся, призывая к сплочению единого фронта отпора фашистам! В городе Лилле две тысячи рабочих разгромили собрание фашистской организации и организовали антифашистскую демонстрацию.

– А как же мы? – удивился Слава и оглянулся на коллег. – Что же мы-то молчим?

– Резонный вопрос, товарищ! – похвалил лектор. – Однако именно он предваряет законный интерес – какова же политика нашего государства? Кто хочет сделать предположения по этому вопросу, товарищи?

Как школьница, вытянула руку кверху пионервожатая Нюра.

– Пожалуйста, товарищ! – снисходительно разрешил лектор.

– Одним из первых актов нашего правительства был декрет о мире, и это стремление к прочному, действительному миру красной нитью проходит через всю деятельность советской дипломатии! – отчеканила идейно подкованная пионервожатая.

– Правильно, товарищ! – вдохновился лектор. – Политике агрессии и интриг мы противопоставляем нашу политику мирных актов и экономического сотрудничества народов. Конечно, мы поддерживаем воюющий пролетариат, вместе со всем прогрессивным человечеством выступаем против фашизма и приветствуем рост революционного подъема в капстранах. Но мы открыты для сотрудничества!

И лектор бодро зарапортовал об успехах нашей дипломатии.

В его речи мелькали названия стран. Августина вдруг вспомнила Льва. Как всегда в таких случаях, подумалось: где-то он сейчас? Удалось ли осуществить свои планы? Ушел ли он тогда за кордон или, схваченный пограничниками, был осужден? А возможно – и расстрелян? Она поймала себя на мысли, что хочет думать, будто ему все удалось. Тогда, в Средней Азии, его исчезновение никто не воспринял как побег. Все выглядело так, будто басмачи выкрали архитектора. К таким их выходкам все привыкли. Поговорили – и забыли. Возможно, теперь он в одной из названных лектором стран, занимается архитектурой… Помнит ли он о ней?

– А сами-то немцы? Германский пролетариат куда смотрит? – не унимался Слава. – Когда они повернут штыки против своих же капиталистов?

– Эдак они и до нас доберутся, – поежилась Тучкова. – Эти фашисты. Что ж, снова воевать?

– Да мы их сразу задавим! – выкрикнул физкультурник. – Вон в Гражданскую – на нас откуда только не совались! Не вышло!

На реплику физкультурника неожиданно отозвался учитель немецкого Шварц – человек разносторонний и начитанный. С ним было интересно поговорить на любую тему, и поэтому, когда заговорил Шварц, Августина вынырнула из своих мыслей и прислушалась.

– Напрасно вы так оптимистичны в этом вопросе, Федор Николаевич, – негромко возразил Шварц. – Если, не дай Бог, разразится война с Германией, лихие тачанки не понадобятся. Необходима будет совершенно новая военная техника. Я бы даже сказал – новейшая.

– Вы, Генрих Артурович, поклонник всего немецкого и, боюсь, склонны преувеличивать боевую мощь фашистских вояк, – вставила Слепцова.

– Нет, дело не в этом… Их авиация, например, значительно превосходит нашу, и это только один аспект…

Лектор внимательно наблюдал за возникшим спором, а затем ловко встрял, чтобы прекратить его:

– Никто с Германией воевать не собирается, наши страны сотрудничают, и весьма успешно!

– Зато правительства других стран повсеместно ведут травлю Советского Союза! – не удержался библиотекарь Слава. Августина подозревала, что Слава просто желает показать свою начитанность. Очень уж любит он вставлять реплики.

– Согласен, – наклонил голову лектор. – Именно поэтому не стоит терять бдительность, товарищи! Опасность военного похода против СССР сохраняет свою актуальность, ибо она питается ненавистью всех капиталистических держав к отечеству всемирного пролетариата! Вот почему трудящиеся всех стран под руководством Коминтерна должны быть готовы к защите СССР и к грядущим боям за свержение империализма!

Концовка лекции потонула в аплодисментах, лектор, покрасневший от успеха, собирал свои записи. Тамара Павловна поднялась, пожала лектору руку и, распрощавшись с ним, повернулась к коллегам. Улыбка, предназначенная гостю, растворилась в озабоченности, немедленно проступившей на лице замдиректора.

– Сейчас начнется, – прошептал Славик, наклонившись к Августине. – Спасайся кто может…

Августина промолчала. Сама не помнит когда, она завела себе это правило: говорить только в случае крайней необходимости. Это ее правило не раз сослужило хозяйке добрую службу. В коллективе ее уважали и к ней прислушивались, хотя иные и считали несколько высокомерной. Она держалась особняком и не сплетничала. Вероятно, поэтому многие доверяли ей свои секреты.

– Товарищи коллеги! – обратилась к собравшимся начальница. – Вот мы тут сейчас слушали о международном положении и еще раз убедились, что наша первостепенная задача – вырастить достойных бойцов, защитников Отечества. А между тем дисциплина в стенах этого дома страдает! Донельзя мы распустили детей!

Начальница говорила неприятно звонким и оттого почти визгливым голосом. Никак не могла Августина привыкнуть к выкладкам новой начальницы после тактичной, интеллигентной прежней. Особенно резали слух эти «тонкие» намеки на дисциплину, которую якобы «распустила» прежняя директор, Наталья Ивановна. А вот как раз у Натальи Ивановны-то и получалось руководить, никого не обижая. Захочет поругать, вызовет в кабинет, скажет твердо, но без подковырки. И не обидно.

– Резко упала трудовая дисциплина! Дети отлынивают от работы! Второй отряд дошел до того, что уснул в кустах во время прополки свеклы!

– А где воспитатель был? – поинтересовалась соседка Августины, воспитательница Тучкова.

– А вот мы сейчас и спросим. Товарищ Абрамов, коллеги интересуются, где же вы были, когда вверенная вам бригада детей устроила лежбище на лужайке близ поля?

– За водой ходил! – живо отозвался физкультурник. – Пить-то охота. Жара, мухи…

– И как вы наказали нарушителей, Федор Николаевич?

– Как наказал? Заставил взять мотыги – и на поле. Какое тут может быть наказание?

Тамара Павловна развела руками. Дескать, о чем говорить с таким воспитателем.

– Вы хоть понимаете, что они устроили открытый саботаж?

– Я и слов таких не знаю, – усмехнулся физкультурник.

– Ну а как с ними сладишь? – поддержала Тучкова. – Какие у нас детки? Особенные. Беспризорники да дети врагов народа. Наказывать надо как следует! Ужесточить наказания!

– Это как так – ужесточить? – с интересом повернулся в ее сторону библиотекарь Слава. – Пороть?

– Пороть не пороть, а в карцер сажать надо!

– Согласна! – подхватила начальница. – Давно пора оборудовать карцер. Подвалы у нас просторные…

– Опять подвалы! – взвинтился физкультурник. – Я же просил подвалы под тир оборудовать!

– Вы что, серьезно? – Брови пионервожатой Нюры полезли вверх. – Карцер… в подвале…

– А что особенного? – мило улыбнулась Тамара Павловна. – Во все времена в учебных заведениях существовали карцеры – такие комнаты для отпетых нарушителей. Мы же все нянчимся.

Коллеги оживились.

– Раньше розги были, так давайте введем! – крикнул кто-то. Рядом охотно засмеялись.

– А что? Розги бы не помешали. Тем более есть где взять. Лес кругом…

– Вы напрасно иронизируете, товарищи! – оборвала развеселившихся подчиненных начальница. – Только за последние две недели у нас столько случаев вопиющего безобразия! То, что половина наших воспитанников курят, думаю, не новость. Меня интересует, где они берут табак и куда при этом смотрят воспитатели?

Мало того, товарищи, наши дети пьют! Да, Вячеслав Никитич, не надо делать большие глаза! В минувший выходной произошло ЧП! Пьяный старшеклассник, смею вам напомнить, свалился с лестницы, ребра переломал! Проведенное расследование показало, что старшие воспитанники во главе с Николаем Бутусовым обменяли в деревне новые форменные брюки на самогон! В результате чего старшеклассники явились в детский дом в подпитии. Конечно, администрация приняла меры. Группу нарушителей оставили без ужина и без завтрака, но…

– Да плевали они на наше наказание! – не выдержал физкультурник. – Они у малышей хлеб отнимают, это известно! Никто из них с голода не опухнет!

– Вы это знаете и молчите? – живо обернулась в сторону Абрамова начальница. – Где же ваша педагогическая совесть? Что же вы не встали на защиту малышей?

– А я жить хочу, Тамара Павловна, – ехидно отозвался физкультурник. – Беспризорнички и финку под лопатку всадить не побрезгуют!

Педсостав взорвался в ответ на последнюю реплику. Поднялся настоящий гвалт. Тамара Павловна стояла перед коллегами, прикрыв ресницами глаза. Августина отметила про себя, что все их последние собрания превращаются в крик. И Тамара Павловна делает вид, что ей это по душе. В ее позе читалось некоторое всезнающее удовлетворение. В этом шуме, в этом якобы хаосе мнений начальница пыталась держать лицо, делала вид, что нарочно выжидает момент, когда можно вклиниться и одним неожиданным словом, фразой развернуть это бушующее море в другое направление.

Не тут-то было. Коллеги еще не научились воспринимать новую начальницу всерьез. Она была временно исполняющей обязанности.

Коллеги не удовлетворились общими фразами. Они начали вспоминать примеры из практики, и это грозило затянуться надолго.

– Я захожу к ним в спальню, а они развалились и в карты режутся! – докладывал физкультурник. – Здоровые бугаи! На них пахать можно, а их в детский дом определили.

Августина вдруг заметила, что начальница смотрит прямо на нее. «Знает о ночном происшествии? Вообще-то сторож не из болтливых. Дети проговорились? Сейчас спросит, как получилось, что дежурный воспитатель выходила за пределы замка. Тогда скажу, что никуда не отлучалась, а ходила проверять, закрыта ли входная дверь. Что дети испугались грозы, и потому… Нельзя же признаться, что бегала проверять во флигель сына? Это – нарушение. За это можно и выговор схлопотать».

Августина спокойно выдержала взгляд Тамары Павловны.

– Августина Тихоновна, а вы почему молчите? – спросила начальница. Реплики коллег постепенно иссякли, все обернулись к ней.

– О чем?

– Да, собственно, по вопросам дисциплины, – усмехнулась начальница, оглядывая коллег. Призывая всех усмехнуться вместе с ней. Но коллеги, разгоряченные спором, не сумели оценить предложение.

Августина встала.

– Если вы хотите знать мое мнение, – негромко начала она, – то я считаю, что, кроме наказания, большое значение имеет и поощрение.

– Что вы имеете в виду? Мы что же, медальки им давать должны?

– Может, и медальки. Грамоты, благодарственные листы. Детям очень важно в чем-то быть хорошими. Хоть в чем-то.

– Вот это правильно! – поддержала пионервожатая. – А то мы их затюкаем совсем!

– Или они нас! – огрызнулся физкультурник.

– За что же им грамоты, если они работать не хотят, учатся через пень-колоду?

– С чего же они будут работать или, например, учиться, если они беспризорники бывшие? Их никто к труду не приучил, – возразила Августина. – Но каждый из них чем-то отличается. А если нет, то надо дать им такую возможность.

– Это как же? – усмехнулась Слепцова уже не столь уверенно. – Растолкуйте нам, пожалуйста.

– Нужно сделать так, чтобы каждый воспитанник чем-то был занят, чему-то учился.

– Да они и так все обязаны учиться в школе.

– Я не о школе. Нужно организовать кружки, чтобы у детей совершенно не оставалось свободного времени. Они должны быть заняты всегда, и заняты тем, что им интересно.

– А что им интересно? В карты резаться!

– Да многое. Каждый из нас мог бы вести свой кружок как общественную нагрузку.

– А это мысль! – оживился физкультурник. – Если бы мне помогли оборудовать тир, я бы взялся за кружок военного дела.

– Я могу драмкружок, – подхватил библиотекарь Слава. – Или «Синюю блузу».

Августина заметила, что Слепцова снова прикрыла взгляд ресницами. Пережидает.

– Давно пора хор организовать! – подхватила Тучкова.

– Ну а вы, Августина Тихоновна, насколько я понимаю, хотели бы организовать кружок рукоделия?

Она снова старалась поддеть ее! «И за что она меня так ненавидит?» – удивилась Августина.

– А почему бы и не рукоделия? – услышав подвох в тоне начальницы, вступился физкультурник. – Они ведь ни черта не умеют! Ни пуговицу пришить, ни заплатку поставить! Как жить-то будут неумехами?

– Могла бы и рукоделия, – спокойно согласилась Августина. – Но еще могу обучать оказанию первой медицинской помощи. Я когда-то работала в госпитале.

После этой фразы начальница сникла. Она согнала с лица насмешку и в раздумьях покачала головой.

– Вот увидите, коллеги, – скептически заявила Тучкова, – мы будем из шкуры лезть, а детки наши наплюют на наши усилия. Как всегда.

– Попробовать можно!

– Ну что ж, коллеги, будем голосовать? – спросила начальница.

Всем надоело собрание в душной библиотеке, за кружки проголосовали единогласно. Осталось заручиться поддержкой в РОНО.

На лестнице Августину догнал физкультурник:

– Послушайте, Августина Тихоновна, где вы нашей Мухе умудрились дорогу перейти?

Она плечами пожала.

– Вот Наталья была человек! А эта…

Августина только улыбнулась:

– Извините, Федя, я побегу домой. Уже полдня выходного пролетело.

И она не без облегчения покинула стены замка.

В душном мареве соснового бора было тихо и уютно. Здесь совсем не слышно птиц, лишь где-то в вышине выстукивал дятел. Владик напрасно задирал голову, пытаясь отыскать его красную спинку на золотистой коре. Дятел не показывался.

Устланная ковром прошлогодних иголок земля служила мальчику игровой комнатой. Чувствовал себя он здесь почти так же хорошо, как дома возле матери.

Эта часть леса, сразу за выпасом Муськи, была знакома и изучена мальчиком не хуже палисадника тетки Глаши. Он знал, где находится лучший черничник с пока еще зелеными ягодами и глянцевыми круглыми листочками. Дальше, за кустами колючей ежевики, тянулся полосой брусничник. Ягоды у брусники будут темно-красные, с горчинкой. Хорош из них кисель. Как только поспеют, они придут сюда с матерью вдвоем, он покажет место.

Владик перелез небольшой овражек и притих – присел на корточки и замер: прямо перед ним средь иголок мелькнул чей-то серебристо-зеленый переливчатый хвост. Ящерица!

Боясь спугнуть, мальчик наблюдал, как ящерка приостановилась у пенька, повертела крошечной головой, будто раздумывая, куда направиться, и, быстро перебирая лапками, пробежала вертикально по коре. Миг – и она оказалась в самом центре пенька, на его узорчатом срезе. Весь ее вытянутый, с рисунком по хребту, сверкающий силуэт заставил ребенка распахнуть глаза и сладко вздохнуть в невольном восхищении.

Ящерица тут же молнией сорвалась с места и стекла с пенька расплавленным серебром. Мелькнула напоследок в траве – и нет ее!

Незаметно для себя Владик добрался до кромки леса. Он знал – дальше ему нельзя. Дальше – болотце, туда мать ходить в одиночку не велит.

Мальчик уселся на мягкую кочку прямо напротив огромного муравейника и засмотрелся. Муравьи вели очень активную жизнь. Каждый из них куда-то торопился. Они тащили к своему жилищу палочки, лапку дохлого жука, крылышко божьей коровки.

«Зачем оно им, это крылышко? Впрочем, если перевернуть, то получится неплохое корытце, – подумал он. – А можно этой штукой на ночь вход закрывать. Ведь входы у них круглые…»

Жалобное блеяние козы Муськи заставило Владика вспомнить о волках.

Он выбрал подходящую сухую палку, каких множество валялось возле муравейника, поднялся и зашагал к поляне.

Теперь он понял, что ушел довольно далеко и к тому же забыл о своем обещании подыскать новое пастбище для козы.

Когда лес перед ним поредел и поляна приблизилась настолько, что стало слышно стрекотание кузнечиков и жужжание многочисленных ос, Владик разглядел сквозь редкие стволы сосен свою козу, а рядом с ней – двух взрослых мальчиков из детского дома. Он часто видел их в общей столовой и когда они выползали утром на зарядку. Тот, что повыше и покрепче, ходил все время в картузе, даже когда жарко. Его все так и называли: Картуз.

Второй, поменьше, – щуплый и грязный, с темными пятнами за ушами. И под ногтями у него всегда было черно. И прозвище у мальчика было подходящее – Чернушка. Эти двое ходили везде вместе – курить под березами, прятаться от физрука, и дежурить на кухню их тоже назначали вместе. Владику из окошка флигеля все было здорово видно.

Теперь Картуз и Чернушка стояли невдалеке от козы, тянули ее за веревку, а она отчаянно мекала и мотала головой.

– Ты ее сзади подтолкни! – командовал Картуз. – Она хоть с места сдвинется!

– У нее рога! – возразил Чернушка, но все же обошел животное и уцепился грязными руками в шкуру обезумевшей Муськи.

– Пошла! Пошла!

Владик, насупившись, стоял под сосной со своей палкой в руке и хмуро наблюдал за детдомовцами.

– Тебе чего, пацан? Иди куда шел! – заорал Чернушка, толкая животное. Коза упиралась.

– Сам иди! – сердито буркнул мальчик и для убедительности стукнул палкой.

– Это, кажись, воспиталки пацан, – громко шепнул Картуз и ослабил веревку. Коза немедленно этим воспользовалась и боднула разбойника рогами.

Мальчишка отпрыгнул и грязно выругался. Владик никогда прежде не слышал, чтобы люди так ругались.

– Ты, мальчик, иди к маме. Не видишь – у нас коза заблудилась, – нагло врал Чернушка, сладенько улыбаясь. – Не мешай.

– Коза не ваша! – громко возразил Владик и еще больше нахмурился.

– Почем знаешь, что не наша? – встрял Картуз. – Мал еще старшим перечить.

– Она моя! – заявил мальчик и шагнул вперед, выставив перед собой палку.

– Ой-ей-ей! Напужал! – паясничал Чернушка. – Очень страшно! Я прямо трясуся весь! Ой, спрячьте меня, люди добрые!

Владику стало обидно до слез, что над ним насмехаются. Он свел брови к переносице, прикусил нижнюю пухлую губу.

– Постой, Коляй, – вкрадчиво начал Картуз. – А давай мальчика с собой позовем. Сразу видно – хороший мальчик. Смелый. Мы с ним поделимся. Пойдешь с нами, мальчик? Мясо кушать.

Владик молчал, не в силах разомкнуть губ. Если открыть рот, наверняка заплачешь. Лучше уж так.

Он изо всех сил старался не заплакать.

– Из твоей козы знатный шашлык получится. Шамал когда-нибудь шашлык? Вот и вижу, что не шамал. Вкуснотища!

Картуз закатил глаза и стал облизываться.

Владик подбежал к козе, обхватил ее, насколько достало рук, а ногой попытался оттолкнуть противного Чернушку.

– Да он еще толкается! – возмутился тот. – Шел бы ты, парень, по-хорошему… – И протянул руку не то к козе, не то к Владику.

– Уходите! – что было сил закричал мальчик. – Уходите! Не отдам Муську!

– Ах, он мамочку позовет! – уже поняв, что задуманное осуществить не удастся, вовсю паясничал Чернушка. Мяса не поесть вдоволь, так хоть потешиться. – Зови мамку. Ну, кричи: «Ме-е-е, ме-е-е!»

Чернушка дразнился очень обидно. Оттого, что детдомовец опередил его, когда он уже и на самом деле был готов позвать маму, Владик отчаялся – стало совсем невозможно закричать.

Он стиснул зубы и спрятал лицо в Муськиной мягкой шерсти. Коза жалобно блеяла. Мальчишки, потешаясь, катались по траве:

– Это он свою мамочку зовет!

– Нет, коза и есть его мамочка! Одно лицо! Маменькин сыночек! Ой, держите меня, граждане, я умираю!

Владик взял козу за веревку и хотел увести, но дорогу им преградили пацаны, которые еще не устали потешаться.

– Гляди, Коляй, мамочка ведет сыночка домой! Молочка несет!

У шпаны начался истерический безудержный смех.

Владик впервые в своей жизни испытал столь сильные неприятные чувства. Мир еще не успел повернуться к нему своей нелицеприятной стороной. Все, что его окружало, спешило уверить в своей любви. И коза, и соседский кот Васька, и детдомовский сторож Михеич. Даже те, чью любовь для себя Владик считал излишней, все же пытались навязать ее мальчику, как, например, тетка Глаша. А тут… Он был потрясен, обескуражен, растерян. За что?!

– А ну, отойдите от него! – услышал он и не сразу понял, откуда голос.

Картуз и Чернушка лениво повернули головы. На тропинке, ведущей к флигелю, стояла девочка. Владик ее тоже знал. Девочку звали Варя. Мать приводила ее иногда к флигелю и поила молоком.

На ней были синие спортивные шаровары и полосатая майка. В руках она держала рюху для игры в клек.

– Ну, кому сказала?

Владик исподлобья наблюдал за происходящим.

Картуз, Чернушка и Варя были одного возраста, но Варя выглядела старше – мальчишки не успели еще пойти в рост – были хлипкие и незначительные в сравнении с девочками своего отряда.

Варя – высокая, статная и наверняка сильная. Когда она вот так стояла, покачивая внушительной палкой, последнее не вызывало сомнения.

– Ты чё, Коммунарова, шакалишь? Тебя воспиталка подослала?

– Считаю до пяти. Чтобы вас тут не было, – поигрывая рюхой, заявила Варя. – Раз…

– Слушай, Картуз, она же чокнутая, – зашептал Чернушка. – Ты как знаешь, а я…

– Ты полегче, Коммунарова, полегче. Мы уже уходим.

– Два…

– Коляй, драпай! Она же того!

– Ведьма!

Мальчишки драпанули, а девочка проводила их несколькими шагами, только делая вид, что собирается догнать.

Владик смотрел, как улепетывают обидчики.

– А почему они тебя испугались? – спросил он Варю, когда та повернулась в их с козой сторону.

– Трусы, вот и испугались, – неопределенно ответила она. – Дразнили тебя?

– Угу.

– Ну вот. Трусы всегда дразнят маленьких.

– Они хотели Муську зажарить и съесть.

– У, проглоты! Не нажрутся никак!

– А я тебя узнал. Ты – Варя.

– А ты – Владислав. Испугался?

Владик честно подумал:

– Нет. Только разозлился.

– Так и надо. Это верней.

– Они сказали, что я маленький сынок.

– Не маленький, а маменькин. Не обращай внимания.

– Это потому, что у меня мама есть?

– Ну да. У тебя есть, а у них нет. Вот им и завидно.

– А у тебя мама есть?

– Есть. – Варя остановилась. Они уже подошли к огороженному невысоким забором флигелю. – Ну вот мы и пришли.

Она протянула ему руку для прощального пожатия. Он сосредоточенно потряс.

– Стереги получше свою козу.

– А где она теперь?

– Кто?

– Твоя мама.

– Много будешь знать, скоро состаришься, – ответила Варя. И улыбка куда-то делась с ее лица. Варя ушла, помахивая своей палкой.

В воскресенье Владик с матерью отправились в город. Выехали рано – с продуктовой подводой. На торговой площади попрощались с возницей и направились к соборному мосту. Проходя мимо собора, Августина старалась не смотреть туда, будто это могло что-то изменить. Собор – обезглавленный, неприятно-приземистый, с облупившейся по бокам штукатуркой – стыдливо прятался в разросшихся кустах за оградой. Там теперь размещались какие-то мастерские и баня.

Было непривычно в воскресенье не слышать соборного благовеста, не видеть стекающихся к площади отовсюду нарядно одетых горожан.

Августина крепко держала сына за руку, изредка кивая встречающимся по пути знакомым. Все, кто знал ее, знали и куда она направляется в воскресное утро, знали ее синее платье с поясом и белым кружевным воротником, ее строгое, почти всегда без улыбки, лицо. Впрочем, улыбка все же снисходила на это лицо, когда оно обращалось к идущему рядом мальчику. Мальчик был в коротких штанишках с помочами. В руках он держал букет маргариток.

В то памятное лето, когда из жизни Аси ушел Вознесенский, она вошла в новый для себя образ, даже не догадываясь, что образ этот очень идет ей и даже придает ее худой, несколько болезненной фигуре некую особую значимость. Вдова комиссара Вознесенского. Это была ее новая жизненная роль, которую ей предстояло играть, хотела она этого или нет. Эта особая значимость без труда читалась – вопреки ее скромному гардеробу – в посадке головы, в прямой спине и несуетливом поведении и, конечно же, – в наполненном молчании.

Окружающие чувствовали, что за этим молчанием стоит достоинство человека, много пережившего и хранившего свой опыт, как главное приобретение. Из Аси она превратилась в Августину – сильную, строгую, немного отстраненную.

Августине было за тридцать, но она считала себя именно пожившим человеком. Странное это состояние. Чувствуешь себя одновременно старой и молодой. Сразу – старой и молодой. В ней не было уже ни того здоровья, ни сил, какие она ощущала когда-то давно, в бытность своей первой службы в Буженинове. А сколько еще предстоит?

С другой стороны, в ней жили все ее молодые, несбывшиеся желания. Грезилось и о богато обставленном доме, и о дорогой посуде, и о красивой одежде. Она сама удивлялась себе, как это все перипетии, столько раз обдававшие ее дыханием смерти, не истребили в ней этих детских претензий?

О том, что она молода, напоминал ей сын. С ним нужно было играть, читать, разговаривать. Смотреть на мир его глазами и заново постигать – изменчивый и непредсказуемый. Нужно было приспособиться к этому миру. Найти в нем место для себя и для него. Выстоять.

Они прошли по соборному мосту и повернули в сторону кладбища, туда, где белела среди берез Введенская церковь.

– Мама, а папа был сильный?

– Да, сынок. Очень сильный.

– А у него шашка была?

– Да. Конечно.

– А где она?

– Осталась в Средней Азии.

– А почему?

– Так положено.

– У Буденного?

– Может, и у Буденного.

Владик удовлетворенно вздохнул и исподлобья взглянул на висящих на заборе ребятишек. Он вдруг почувствовал, что он-то гораздо значительнее их. Потому что его отец – герой Гражданской войны и сражался с неведомыми басмачами.

Он не успел додумать свою важную мысль, как перед ним открылось кладбище. Здесь было очень интересно. Прохлада деревьев укрывала ухоженные аккуратные могилки. Прошли мимо мраморных купеческих могил с чугунными пухлыми ангелочками, попали в «мещанскую» часть, где могилки попроще, зашли «в гости к деду». Мать прибрала холмик, протерла тряпочкой крест и оградку.

Над головами ударил колокол. Ему вторил другой. У одного голос густой, тяжелый, у другого – легкий, звонкий. С веток берез взлетели вороны. Колокола, перекликаясь, создавали мелодию. Мать поднялась.

– В церковь пойдешь? – спросил сын, зная наперед весь ритуал.

– Свечки поставлю за упокой. Хочешь со мной?

Он отрицательно покрутил головой.

– Я у папы приберу.

Августина проводила сына. За широкой оградкой теперь было две могилы. Рядом с Алексеем лежала матушка Александра, пережившая сына всего на два года.

Владик деловито отворил калитку, вошел в оградку, осмотрелся.

– Ты иди, – сказал он матери. – Я траву буду рвать.

Служба уже началась. В притворе, где пол был выложен старинными чугунными плитами, даже в такой жаркий летний день было прохладно. Впереди, близ икон, толпился народ. Августина увидела Машу с сыном. Маша самозабвенно молилась перед образом Спасителя, а Сережа, задрав голову, разглядывал фрески.

Августина купила свечки и поставила у распятия, которое находилось здесь же, в притворе. В глубь храма она не пошла.

Когда Августина вернулась, Владик уже покончил с сорняками на могилке отца, стоял возле бабушкиной и потирал локоть.

– Ушибся?

– Крапива шибко жжется, – доложил он.

Крапива, густо разросшаяся за пределами ограды, перевесила свои вездесущие лапки и цепляла мальчика за голые локти. Только на первый взгляд листья крапивы такие пушистые и мягкие. Тут же на локтях вылезали красные пятна и нестерпимо чесались.

– Сейчас мы это дело поправим.

Мать помазала локти сына водой, достала рукавицы и занялась крапивой. Сама могилка была ухоженной. Конечно, Августина выбиралась сюда теперь не так часто, как Маша. С тех пор как устроилась в детский дом, времени не хватало. Теперь они с подругой и встречались-то больше здесь, на кладбище.

Кончилась обедня, народ вышел из церкви и разошелся по кладбищу. Подошли Маша с Сережей. Подруги обнялись. Дети же, как всегда, поначалу вели себя немного стесненно, успели отвыкнуть друг от друга.

Сережа был похож на мать – такое же немного робкое приветливое лицо, улыбка совсем Машина, только, пожалуй, лоб и брови – Митины. Но, чтобы сделать приятное подруге, Августина заметила:

– Вылитый отец.

Маша вздохнула. После литургии она всегда выглядела умиротворенной и светло-задумчивой. Она согласно кивнула.

– А твой Владислав похож сразу на трех, знаешь? И нисколько на тебя!

– Так уж и нисколько?

– Вовсе! – подтвердила Маша, не без умиления глядя на круглолицего племянника. Она знала, что поцеловать себя тот не даст, и с чувством потрясла его крепкую ладошку. – Вот какой гриб-боровичок! Губы и глаза, безусловно, Алешины. И в то же время есть что-то Володино. Не находишь?

Августина пожала плечами. Она замечала что-то такое, но ей хотелось, чтобы ее наблюдения подтвердила Маша.

– Алешка ведь с Володей очень похожи, – продолжала Маша. – А вот фигура – Артемкина. И даже в повадке проглядывает что-то.

– Вознесенский, – согласилась Августина.

Подруги достали помин – сваренные вкрутую яйца, соль, хлеб с маслом. Поели.

Прямо напротив Августины стоял просторный деревянный дом причта. Здесь жили кладбищенский батюшка с семьей и молодой псаломщик, женой которого была Арина, старшая дочь отца Федора. Та самая Ариша, вместе с которой Асе довелось пережить закобякинский кошмар – ночное вторжение банды, злосчастный молебен, кровь, слезы. И теперь, встречая Августину в городе, Ариша делала вид, что не узнает ее. А сегодня, когда они с Владиком проходили мимо крыльца кладбищенского дома, Арина демонстративно на ее «здрасьте» повернулась и захлопнула дверь.

Теперь Августина сидела на низенькой лавочке как раз напротив окон Арины и видела, как за окном кто-то стоит и наблюдает.

– За что она злится на меня? – спросила Машу.

– Кто?

– Твоя золовка. Вот, смотри, сейчас занавески задернет.

Не успела Маша повернуть голову – ситцевые занавески в комнате задвинули.

– Чушь какая-то. Что я ей сделала?

– Инночка, не бери в голову. Ты же знаешь, как погиб отец Федор. Его расстреляли красные.

– Но я-то здесь при чем? Алексей не принимал в этом участия.

– Он был среди красноармейцев, участвовал в захвате банды. Разве не так?

– Маша, но как можно теперь…

– Хочешь, я поговорю с ней?

– Не стоит. Думаю, ты уже говорила с ней на эту тему. Ведь так?

Маша вздохнула. Помолчали, наблюдая, как сыновья бегают друг за другом среди оград.

– Хорошо здесь, правда? – улыбнулась Маша. – Всякий раз прихожу сюда будто бы в гости. И сердцу так печально и радостно одновременно.

– И уходить не хочется.

– Не хочется, – согласилась Маша. – Дома тоскливо. Знаю, папа отругал бы меня за такие настроения, но не получается по-другому. Как вспомнишь, каким шумным бывал этот дом, сколько в нем было тепла, счастья… Какие мечты вынашивались в каждой комнате… А теперь там чужие люди. Нам с Сережей оставили нашу горницу, и на том спасибо.

Подруги поднялись и, разговаривая, двинулись к воротам. Дети бежали впереди. Они резвились, словно здесь было не кладбище, а парк. Не доходя до ворот, мальчики остановились у дома причта – им открылся просторный двор, где на веревках сохло белье, ходили по траве куры. А на крыльце сидела девочка в платочке, ровесница мальчиков, и с любопытством на них посматривала.

– Гляди – Ленка! – толкнул Сережа товарища в бок. – Давай позовем? Лен-ка!

– Лен-ка!

Девочка спрыгнула с крыльца, подошла к мальчикам, смущенно улыбаясь, опустила глаза.

– Здравствуйте.

– Давай, Ленка, с нами в догонялки играть.

Глаза девочки на секунду осветились радостью, затем она что-то вспомнила и отступила. С нескрываемым огорчением призналась:

– Не могу.

– Это почему же? – удивился Сережа. – Ты же со мной давеча играла.

– С тобой можно, а с ним – нельзя. – Не глядя на Владика, она показала на него пальцем: – Его отец Боженьку обидел.

Владик удивленно распахнул глаза.

Сказав несусветицу, девочка повернулась и убежала. Владик так и остался стоять столбом с широко распахнутыми глазами и открытым ртом. Сережа с интересом смотрел на него.

Фразу Леночки слышали и Маша с Августиной, и обе на время потеряли дар речи.

– Мама, это правда?

Глаза Владика отчаянно горели.

– Конечно, нет, – спокойно возразила Ася. – Глупости какие.

Мальчик тут же повернулся в сторону убегающей девочки и громко крикнул:

– Дура!

– Ну вот это совсем уж ни к чему! – строго оборвала мать.

В это время на крыльце появилась Арина, схватила девочку за руку и втащила ее в дом.

Некоторое время все шли молча. Только на соборном мосту мальчики забежали вперед, повисли на перилах, наблюдая, как внизу, расстилая по дну темные водоросли, течет вода.

Когда подруги приблизились к детям, Владик выпрямился и сказал, ни к кому не обращаясь:

– Если мой отец обидел Боженьку, то значит, тот заслужил.

К концу месяца в детском доме «Красные зори» заработали кружки. Вопреки скептическим прогнозам воспитательницы Тучковой желающих повысить самоподготовку оказалось немало. Особенно много ребят записалось в военный кружок и в Красный Крест.

В подвале начались работы по оборудованию тира, а на поляне, где когда-то Августина училась верховой езде, наметили полосу препятствий. Теперь тут целыми днями шла работа. Старшеклассники таскали туда бревна, песок. С той стороны раздавался то стук молотка, то деловитые выкрики физкультурника.

Августина теперь два раза в неделю в читальном зале вела занятия Красного Креста. Здесь, в отдельном шкафчике под замком, находились шины, бинты и плакаты с видами кровотечений.

Детский дом ожил. Все в нем задвигалось с другой скоростью. Все куда-то торопились, и Владик, наблюдая за жизнью замка с крыльца флигеля, невольно сравнивал его с муравейником.

Только к ночи это беспокойное крикливое хозяйство сворачивало бурную деятельность и уступало место покою отдыхающей природы – с лягушачьими концертами, соловьиными звонкими трелями и долгим звоном цикад.

В одну из таких ночей и разбудил спящий замок все тот же истошный вопль замученного привидениями образцового пионерского отряда.

– А-аа!

– О-оо!

Августина услышала вопли, потому что не спала. Не могла уснуть в этой взбаламученной соловьями, пронизанной запахами цветения ночи. Ей вспоминалась та, прошлая, жизнь в этом замке, прогулки в компании архитектора, вибрации любви, чувственно заполняющие воздух. Она сделала открытие, что теперь, душными летними ночами, под трели соловьев она обречена вспоминать не мужа, а то, первое, тайное, запретное, спрятанное глубоко в тайниках ее женской души.

«Сегодня дежурит Нюра, – вяло подумала Августина. – И наверное, она носится по этажам как клушка вместе со своим отрядом. Пусть. Так не хочется разбивать это волшебное настроение, тащиться ночью в замок, разбираться, кто кричал…»

Она проснулась до побудки, сразу оделась, плеснула в лицо холодной водой. Не вытирая полотенцем, провела тыльными сторонами ладоней по щекам, убирая лишние капли. Так Зульфия когда-то научила. Там, на сухом Востоке, ценилась вода, дающая коже необходимую влагу. Ей давали самой высохнуть.

Провела гребенкой по волосам – они легли привычной волной, обнажив ровную седую полоску. Это не портило прическу – на темно-русом фоне одна белая полоса.

Владик сладко посапывал. Она прикрыла дверь и направилась в замок. Утром здесь было особенно тихо – дети перед подъемом спали как убитые.

На третьем этаже в библиотеке рыдала Нюра. Ее охотно утешал Славик-библиотекарь. В коридоре гремела ведрами сердитая сонная нянечка.

– Вот, Агустина Тихоновна, полюбуйтесь! – воскликнула Нюра, взмахивая серой застиранной простыней. – Вот этим они привидение изображают! Вот!

– Почему вы решили?

– Потому что я всю ночь их утихомиривала и сама уже почти поверила, а сейчас тут, в углу, у чердака это нашла!

Она пихнула скомканную на столе тряпку в сторону Августины. Это была обычная детдомовская простыня с синим чернильным штампом. Только сильно помятая.

– Каждый раз в мое дежурство! – не унималась Нюра. – Как нарочно!

Славик сочувственно гладил Нюру по широкой спине.

– Теперь у нас есть улика, – утешил он, – и мы без труда отыщем нарушителя.

– Вот именно! Я их выведу на чистую воду! Они у меня в карцере посидят! Я пойду и доложу все Тамаре Павловне. Она приехала?

– Кажется, приехала, – соврала зачем-то Августина. – Пойди доложи.

– Я с тобой, – вызвался Славик.

Августина догадывалась, что Славику интересно спускаться позади Нюры и созерцать ее выпуклый упругий зад. Плевать он хотел на детдомовцев с их привидениями.

Нюра, вытирая слезы, рванула вниз, Славик едва поспевал за ней. Ася осталась в библиотеке наедине с пресловутой простыней. Сердце отчаянно стукнуло. Она стащила жакет, схватила простыню, скомкала ее и быстро запихнула в рукав. Выглянула в коридор – нянечка крутилась в бывшей диванной, теперешней учительской. Ася выскользнула на лестницу, быстро спустилась на второй этаж и неслышно прошла к спальне старших девочек. Она вошла и окинула взглядом кровати. Так и есть – Варя спала, укрывшись с головой суровым темно-зеленым шерстяным одеялом без простыни.

Августина подошла, одним движением сорвала одеяло, тем самым заставив девочку сжаться в комок, будто ожидая удара. Накрыла мятой простыней и поверх бросила одеяло. В миг, когда Августина оказалась в коридоре, заиграли побудку.

Через минуту замок зашумел, забродил, пришел в движение. Августина прошла к своим малышам, и начался обычный рабочий день. После завтрака, как она и ожидала, ее позвали в библиотеку. Там уже собрались Нюра, Славик, Тамара Павловна и нянечка с ведром.

– Вот и Августина Тихоновна видела, – горячо убеждала Нюра начальницу. – Простыня была со штампом. Лежала здесь.

Заведующая уставилась на Августину:

– Видели?

– Видела. Но насчет штампа не уверена. Не обратила внимания. А где она?

– Вот именно, где? – усмехнулась начальница. – Мы думали, вы в курсе – где?

– Я сразу ушла своих поднимать, – пожала плечами Августина.

– А вы? – Начальница перевела взгляд на нянечку.

– А мне делов больше нету? Мне указаний не было за простынями смотреть. Я учительскую мыла.

– Ясно, – подытожила начальница. – Идите работайте, коллеги.

Уходя, Ася спиной чувствовала пристальный взгляд начальницы.

По разнарядке, полученной накануне, Августина должна была вести свой отряд на уборку гороха. Построила, повела. Шли резво, поскольку задание было «вкусное». Приведя на поле, она прочла лекцию о вреде немытых овощей и обещала строго наказать нарушителей.

– А если помыть негде, – заныл кто-то из мальчиков. – Гороху-то охота…

– Я обещаю вам, что найдем где помыть и попробуем в общий перерыв.

Женщина-бригадир из колхоза показала участок, раздала короба.

Отряд вздохнул и принялся за работу.

Мимо них тянулись старшие воспитанники с тяпками за плечами – на прополку картофеля. Вел физкультурник. Августина остановила его:

– Можно я у вас в помощь девочку попрошу, Федор Николаевич?

– Да хоть двух! – с готовностью разулыбался физрук. – Выбирайте.

– Коммунарову Варю, если не возражаете.

– Варвара! Остаешься помогать Августине Тихоновне! Отряд! Вперед шагом марш!

Детдомовцы попылили дальше по дороге, оставив на обочине одну девочку.

Варя молчала, не глядя на воспитательницу.

– Ты, Варя, поможешь мне воды принести? А то я боюсь, они грязного гороха наедятся.

– А где здесь вода-то? – не поднимая глаз, буркнула Варя.

– Я знаю места.

Августина что-то сказала колхозной бригадирше, та кивнула и осталась с детьми. Августина направилась через овражек к лесу, где был когда-то колодчик – со срубом и берестяным ковшиком. С собой у нее была небольшая фляга и глиняная крынка. Варя молча следовала за женщиной.

Колодчик оказался на месте, и даже ковшик сохранился. Не все про него знали.

Вода в колодце была чистая и холодная. Воспитательница набрала флягу, напилась сама и дала девочке.

Варя выглядела настороженной. Она то и дело вопросительно взглядывала на Августину, а потом не выдержала:

– Ну, чего позвали? Говорите уж.

Ася передала ей крынку, сама взяла флягу. Пошли назад.

– Скажи мне, Варя, зачем ты взялась в привидения играть? Только честно.

– А вам-то что?

– Если спрашиваю, значит, есть что. Ты мне интересна.

– Врете вы все. Никому я не интересна.

– Не вру.

Варя посмотрела на нее пристально. Поправила крынку.

– Чем это я вам могу быть интересна?

– Ты мне напоминаешь одного очень близкого мне человека. Даже двух.

– Кого это я вам могу напоминать?

– Ты ответишь на мой вопрос, я отвечу на твой.

– Ну хорошо. Я пугаю их, потому что они трусы.

– Кто? – растерялась Августина.

– Пионеры. Пятый отряд.

– Так. Ты пугаешь конкретно пятый отряд. Как я сразу не догадалась…

Августина поставила флягу на землю. Они уже почти пришли – сквозь пропись молодых берез было видно поле и мальчиков, потихоньку набивающих карманы горохом.

– Ты разве сама не была пионеркой, Варя?

– Была! – Крынку поставила на землю, едва не разбила. – Была! Только меня исключили! Ведь в пионеры принимают только хороших! Смелых! Решительных! Правильных! А я – дочь врага народа. Пока моя мать была в коммуне, я была достойна звания пионерки. А когда коммуну закрыли, я стала недостойна. – Варя повернулась к ней и посмотрела сузившимися от боли и обиды глазами: – А я не изменилась! Я осталась, какая была, понимаете? За что меня исключили? За что?!

Ася не знала, что сказать. Она вообще не должна была затевать этот разговор. Она не предполагала, какие раны вскроет. Или – предполагала?

– Это неправильно. Понимаете? Здесь, в детдоме, один пионерский отряд. И в него выбирают лучших. А разве они лучшие? Да пускай они сопли прежде научатся утирать! А то в любые сказки верят.

– Ну тебе уже и по возрасту в пионеры поздно. Нашла о чем горевать, – как могла, утешила Августина.

– Поздно… Меня и в комсомол не примут. Меня теперь никуда не примут! Понимаете? У меня биография… неподходящая.

Августина покачала головой:

– Не понимаю. Разве это так уж важно – быть в организации? Человек неповторим. Он сам по себе ценность. Тебе непременно надо ходить строем и разговаривать лозунгами? Никогда этого не понимала…

Сказала и тут же подумала: «Что я говорю! Зачем я ей это говорю?»

– Вы не понимаете. Сразу видно, вы – дама. Дореволюционная вы, Августина Тихоновна.

– А разве так уж плохо – быть дамой? Не ходить строем, не подчиняться приказам, думать своей головой?

– Какая-то вы странная. Говорят, вы в Гражданской войне участвовали…

– Было. Ну и что?

– Вы за советскую власть кровь проливали, а не поняли, что красный флаг, и пионерский галстук, и клятва, и «Интернационал», это… это…

У девочки на глаза вылезли слезы. Она не могла говорить.

Она глубоко вздохнула, усилием воли заставила голос скрыть дрожь и продолжала:

– Только в комсомоле можно со всеми в едином порыве, понимаете? Можно жить по-настоящему, строить коммунизм. А теперь я – на обочине. Я как Чернушка-беспризорник, который карманником в Ярославле был. Только ему в комсомол и не надо. А я по-другому жизни своей не представляю. Я в коммуне родилась, нас называли – дети революции. Считалось, что у нас в коммуне настоящий коммунизм. И в один момент все кончилось.

– Ничего не кончилось, – механически возразила Августина. Она была поражена. Она ожидала чего угодно, но не этого. Тоски о матери – да. Но слез по утраченной пионерии? Ей нужно было собраться с мыслями. Она поняла, что не готова к разговору с Варей.

– Одно я тебе скажу, Варвара: неправильную линию поведения ты выбрала. Пятый отряд оставь в покое, они не виноваты. Узнают в учительской, что твоих рук дело, окажешься в карцере, а не в комсомоле. Докажи, что ты достойна, и тебя примут. Не смогут не принять.

– Меня даже в кружок не принимают, – упрямо шмыгнула носом Варя.

– В какой кружок? – не поверила Ася. – Не может быть.

– В военный. Взяли одних парней.

– Ты девушка, – напомнила Августина. – Будущая женщина. Неужели ты хочешь стрелять и бегать по пересеченной местности?

– Хочу!

– Ну хорошо. Я поговорю с Федором Николаевичем.

– Правда?

Неподдельной радостью блеснули глаза девушки. Она подхватила крынку и вперед воспитательницы побежала к полю. Ася задумчиво шла следом.

После обеда она вошла в читальный зал и сразу увидела – шкафчик с пособиями открыт. Утром он был заперт на ключ, она это точно помнит.

Открыла шкафчик – бинты, жгуты и другие вещи лежали совсем не так, как раскладывала обычно она. Сомнений не оставалось – в ее шкафу произвели обыск. Совершенно откровенный обыск.

Напряженная от звенящего внутри возмущения, она вышла в фонд, где среди стеллажей маячил Слава.

– Слава, вы видели, кто… рылся в моем шкафу?

– Слепцова вместе с Нюрой. Кому еще?

– Что? Сломали замок… Что за необходимость, нельзя было дождаться меня?

Слава огляделся и нехотя объяснил:

– Простыню искали. Нюра утверждает, что вы спрятали. Больше некому.

Августина немедленно направилась в учительскую:

– Тамара Павловна, объясните, пожалуйста, на каком основании вы устроили обыск в моем шкафу?

– Ну, положим, искали не только у вас… Мы всю библиотеку просмотрели, должна же была куда-то деться эта простыня? А что же вы так волнуетесь, дорогая моя? Не нашли же?

– А если бы нашли? Арестовали бы меня? – спросила Августина, белея от возмущения. – Разве это в ваших полномочиях?

– Мои полномочия вам покоя не дают? – вдруг взвилась Слепцова. – То-то я смотрю, вы коллектив против меня настраиваете!

– Это неправда.

– Правда это или неправда, Августина Тихоновна, только я вас предупреждаю – узнаю, что вы покрываете виновного, на лояльность с моей стороны не рассчитывайте.

– Я это учту, Тамара Павловна, – холодно ответила Августина и покинула кабинет исполняющей обязанности. Снова ей вспомнилась прежняя начальница, и стало немного грустно.

Зимой в «Красных зорях» появился городской человек в штатском, представился инспектором из области. Никому не мешал, вел себя тихо и предупредительно.

Инспектор просиживал в канцелярии, листал личные дела воспитанников и персонала. Заглядывал в кухню, в спальни, беседовал с учителями и детьми. К концу недели к его присутствию настолько привыкли, что на производственном совещании едва не устроили скандал при постороннем.

Вопрос уперся в празднование Нового года.

– Нахожу установление елки, а также последующие хороводы вокруг нее буржуазным предрассудком и пагубным наследием царизма! – заявила Нюра и окинула коллег призывным взглядом. Она немножечко любила, чтобы собрание переросло в митинг.

Все переварили услышанное, а потом Тучкова крякнула:

– Хм. Что же вы предлагаете? Оставить детей без праздника? Что ж, нашим легче.

– Ну нет, товарищи, без праздника нельзя, – вступила начальница, оглядываясь на инспектора. Тот сидел позади всех, молча уткнувшись в бумаги, будто бы и не слушая.

Начальница колебалась. Спросить? Повременить?

– Елку срубить не вопрос, – высказался физкультурник. – Чем наряжать-то ее прикажете?

– При чем тут елка? Речь не об этом! – крикнул кто-то.

– Как не об этом? Как раз об этом!

– Вопрос ставится с идеологической точки зрения! Это старорежимный праздник! Устаревший.

– Это Рождество – устаревший, а Новый год – он всегда новый!

Кто-то смеялся, кто-то шептался и втихаря хихикал. Начальница беспокоилась. Как это совещание выглядит со стороны? Ну чистый балаган. А может быть, как раз для того и прислан товарищ из области, чтобы посмотреть, справляется ли она лично с обязанностями директора? Ведь до сих пор вопрос остается открытым. Полгода прошло, а она всего лишь исполняющая обязанности!

– Если рассматривать этот вопрос как религиозный пережиток, – осторожно начала начальница и снова покосилась в сторону инспектора, – то, возможно, лучше обойтись и без елки. – И уже обратилась напрямую: – А как, товарищ, об этом думают в губернском образовании? Какие на этот счет имеются инструкции?

– Инструкции? – Инспектор оторвался от бумаг и на миг задумался. – Инструкций на этот счет никаких. Проводите по усмотрению коллектива.

Тамара Павловна поджала губы. Ничего себе! Снова голосовать?

– Пусть драмкружок покажет свой спектакль. А потом устроим награждение грамотами, – предложила Нюра.

Августина по привычке молчала, думая о том, что пальто Владиславу стало маловато и придется надставить рукава. А валенки, пожалуй, нужно отдать подшить и еще послужат. Жаль только калоши у ребенка совсем прохудились, пропускают воду. Сейчас-то ничего, можно обойтись, а вот к весне понадобятся новые.

– Ну а вы что скажете, Августина Тихоновна? – вдруг обратилась к ней начальница. – Елка, по-вашему, – это пережиток?

«Почему у нее не получается руководить, как у Натальи Ивановны? – подумала Августина. – Вроде бы советуется, а выглядит это как нерешительность и неумение руководить. И обязательно этот сарказм в тоне… Хотя за сарказмом прячется неуверенность, и она, похоже, действительно ищет совета».

– Елка, по-моему, – это праздник, – ответила Августина. – Хорошая русская традиция, которую не стоит ломать. В конце концов, на верхушке вместо рождественской можно установить пролетарскую звезду. А игрушки и украшения изготовят сами дети. Можно устроить конкурс среди отрядов…

– А спектакль, грамоты?

– Это все, по-моему, уместно в торжественной части того же праздника. Одно другому не помешает.

Пока длился их диалог с начальницей, все молчали. И как-то так снова получилось, что она будто бы выразила общее мнение. Как только замолчала, стали обсуждать детали. Тамара Павловна косилась на инспектора, но по его лицу понять что-либо было сложно. Это был какой-то безликий человек. И бессловесный. Странно, какие люди работают в губернском отделе образования.

– Тогда, если все согласны, – пытаясь утихомирить коллег, засуетилась Тамара Павловна, – давайте составим план.

После собрания Августина поднялась в читальный зал, чтобы подготовиться к занятиям кружка Красного Креста. У нее был свободный от дежурства день, к ней в гости приехала Маша с сыном, но из-за собрания и кружка нельзя провести выходной с родными.

Из окон читального зала хорошо просматривались флигель и горка возле него, где Владик с Сережей катались на фанерной доске. Один скатывался, крутясь юлой, падал в снег, поднимался и лез наверх. А другой занимал его место. Щеки мальчиков снегирями горели на фоне белого великолепия заснеженного ельника. Этот пейзаж – высоченные ели, утопающие в снегу, синие ветки из-под белой шубы, искры снежного покрова, которые заставляют щуриться днем, – все это вызывало в ней детский восторг и чувство некоторого недовольства собой – редко стала обращать внимание на красоту природы и не замечала, как время года меняет одно другое, а дни мелькают, похожие друг на друга, и жизнь ускользает…

– Августина Тихоновна? Не помешаю? – В дверях стоял инспектор.

Почему-то, когда он вошел, она почувствовала холод и невольно поежилась. Словно он зашел с мороза.

– Проходите, пожалуйста.

Он подошел и заглянул в окно, куда она только что смотрела.

– Ваш? – кивнул он в сторону горки. – Забавный малыш.

Неприятное чувство шевельнулось внутри. «Откуда он знает, что – мой? Который из них – мой?»

– На вас не похож.

– Он похож на своего отца. У вас ко мне дело?

Внутри уже было холодно, как за окном. Он подходил и смотрел на малыша. Зачем? Что ему надо? Кто он?

Тысячи вопросов и тысячи вариантов ответов пронеслись в голове.

– Да что мы все о делах да о делах, право слово, надоело. Так, поболтать зашел с приятным человеком. Вы ведь, Августина Тихоновна, в коллективе не так давно работаете?

– Сравнительно недавно.

– Как вам коллективчик? Смотрю, мнения-то у всех разные, можно сказать, полярные мнения. Как это… ничего, в работе не мешает?

– Мне не мешает, – пожала плечами Августина, – я человек неконфликтный.

Было неприятно само его присутствие. Хотя во внешности ничего отталкивающего. Вполне заурядная внешность. А вот голос, как прикосновение лягушки. Или – крысы.

– Я заметил, – обмолвился он и снова глянул в окно. – Вы так вот во флигеле и живете? Тут, рядом с работой?

– Некоторые домой ездят, в город, некоторые в село. – Она старательно уводила разговор подальше от собственной персоны. – По-разному. Вот Тамара Павловна, к примеру…

– Я лично о вас спросил. У вас, я вижу, гости?

И это знает! Никакой он не инструктор! Но – кто?!

Сердце стучало так, что она боялась – он услышит. И поймет, что она испугалась.

– Да. Моя золовка с ребенком.

– Зо-оловка, – нараспев повторил он. – А от деверя вашего… давно не было вестей?

Августина села на стул.

– От какого деверя?

Вестей не было ни от одного из братьев Алексея. Даже Эмили почему-то молчала. Но он, ясное дело, спросил не о них.

– От старшего, Владимира, кажется?

– Владимир расстрелян еще в восемнадцатом, – быстро ответила она, лихорадочно соображая: что за этим кроется? Владимир прислал письмо, и его перехватили? Или это как-то связано с отцом Сергием? С Артемом?

– Ах да, я, кажется, перепутал… От Артема Сергеевича, конечно же. Вы ведь служили с ними вместе, не так ли?

– Я не поддерживаю отношения с родственниками мужа. Кроме золовки, – зачем-то сказала она. Она давно не получала писем от Эмили и не знала, что стоит за этим любопытством.

– Вот это правильно. От этих отношений, скажу я вам, одни неприятности. Ну а здесь, что поделать – женская дружба… Вы, кажется, учились вместе? И, насколько мне известно, третья подружка у вас была, Софья Круглова. Из кулаков. В лагере теперь, на лесоповале. Вот, знаете, судьба… Не перестаешь удивляться…

Он стоял и смотрел в окно. Ася повернулась и взглянула ему в затылок. Страх противно сжал горло. Пересиливая себя, презирая за этот страх, она проговорила как можно спокойнее:

– Да, у Сони действительно трагическая судьба. А почему вы об этом заговорили?

– Да так, к слову. В Рыбинске не бывали?

– Нет, не бывала.

– А я был. Красивый городок. Там сейчас гидроузел строят силами заключенных. А ведь младший ваш деверь, Иван, теперь, если я не ошибаюсь, там…

– Иван? В лагере?! – вырвалось у Аси изумленное. От Ивана давным-давно не было никаких известий, но они с Машей надеялись…

– Не знали? Ну, это бывает. Вот кстати разговорились, да? Ах, Иван, Иван… Связался с нехорошей компанией, в заговоре оказался против Советской власти.

– Не может быть!

– Отчего же? Мне-то можете поверить. Я знаю, что говорю. Да… А вы, значит, во флигеле… Нехорошо. Неудобно.

– Почему же? Многие так живут.

– Согласен. Но ведь просто люди не знают путей, как лучше устроить свою жизнь и жизнь близких. А вот лично вы, Августина Тихоновна, учитывая ваши заслуги во время Гражданской войны, могли бы жить несравненно лучше. При этом от вас, при вашем такте и уме, больших усилий и не потребуется. К вам все само собой бы и пришло, Августина Тихоновна.

Он говорил вкрадчиво, неторопливо. Теперь ей становилось жарко.

– Каким образом, позвольте узнать?

Она уже догадалась, кто он. Теперь ее не покидало ощущение, что она держит на ладонях жабу. В детстве няня Мариша утверждала, что от прикосновения к жабе вырастут бородавки.

Августина почти осязаемо почувствовала угрозу, что вот сейчас, сию минуту по всему телу начнут выползать самые отвратительные бородавки.

Она невольно взглянула на руки.

Инспектор подошел к двери, повернул ключ.

Затем уселся прямо перед ней, достал из кармана красную книжечку, развернул. Она увидела фотографию инспектора в военном френче, а прочесть ничего не смогла. Буквы прыгали перед глазами.

– От вас требуется немного. Слушать внимательно, что говорят ваши коллеги, кто какие взгляды высказывает. Они ведь доверяют вам, я заметил… Нам, знаете, небезразлично, кто и как воспитывает молодое поколение граждан СССР.

Августина невольно дотронулась до горла. Она почувствовала удушье. Ей не хватало воздуха.

Инспектор, казалось, не замечал ее состояния. Или он ожидал чего-то подобного? Как ни в чем не бывало он продолжал:

– И все эти сведения вы будете передавать мне не чаще раза в месяц. В условленном месте. Ничего, как видите, сложного.

Она молчала, чувствуя, как перед глазами начинают вертеться крошечные черные пиявки. Пауза затянулась. Он понял ее по-своему.

– Конечно, это не бесплатно. Вознаграждение приличное, ну и квартира в городе. И, само собой, наш разговор для ваших коллег должен остаться в тайне.

Она почувствовала, что приближается то самое состояние, когда она становится холодно-гневной, она даже фразу почувствовала на губах, которую скажет ему.

Никогда прежде – теперь ей так казалось, – ни в Закобякине, в окружении дезертиров-мужиков, ни на Украине, под дулом бандитского обреза, ни в Средней Азии, под тяжелым взглядом басмача, не было ей так гадостно и так… страшно.

Она почувствовала, что по-настоящему задыхается. Приподнялась, взмахнула руками, потянулась к окну, намертво забитому на зиму, и тяжело повалилась на пол.

Это была первая весточка болезни, которая будет напоминать о себе ей потом с упрямым постоянством, даже когда Августина нечаянно вдруг забудет о ней и решит, что излечилась. В этих внезапных удушьях был привет пережитой жизни – раскаленные пески Туркестана, посвист шашек вокруг соломенных крыш на Украине, не вмещающиеся в сердце потери.

Позже, очнувшись в любимской больнице, первым делом спросила о сыне.

– Золовка забрала, – сказал фельдшер Оносов и покачал головой: – Ну и задали вы нам задачку, Августина Тихоновна. Такая молодая, и налицо все признаки астмы. Чем прикажете вас лечить?

Ася лежала и молчала. Она все вспомнила. И страх вернулся. Она должна срочно что-то придумать, что-то такое сказать этому «инспектору», чтобы он оставил ее в покое. Она не может грубо ответить, как собиралась, потому что – сын. Нужно сказать, что после тифа она частично потеряла слух. Да, что она плохо слышит. О, какая глупость… Он не поверит ни одному слову.

Но она должна что-то придумать, чтобы уцелеть и не стать иудой.

У нее перед глазами стояло лицо отца Сергия. Она представила его себе так ярко, что вдруг в душе наступило равновесие. И она успокоилась.

Пришла Маша с детьми. Владик уселся рядом с матерью и смотрел на нее серьезно и немного испуганно.

Августина держала его пухлую ручку в своей и жадно смотрела. Серые отцовские глаза, пухлая губа, короткий русый ежик волос.

– Мама, мы с Сережей скатали снежную бабу во дворе. Когда ты придешь посмотреть?

– Скоро, сынок.

– Инночка, милая, мы совсем уж было отчаялись, я думала – сердце. Но доктор говорит, все не так страшно.

– Маша… а где инспектор?

– Какой инспектор?

– Из детского дома. Ну, вспомни, ты его видела.

– Он, кажется, в Любим уехал, в райком. В тот же день, когда ты заболела. Зачем он тебе?

– Да так…

Она не смогла в этот раз рассказать Маше про Ивана. Потом. Теперь главное – хорошенько подумать. Ей нужно подумать. Если инспектор здесь, в райкоме, то не исключено, что явится навестить ее в больнице. Она должна быть готова.

Но вместо инспектора заявился физкультурник Федя, привез новогодний подарок и приветы от коллег. Она вдруг несказанно обрадовалась, живо расспрашивала его о жизни «Красных зорь», о празднике, который прошел без нее, но Федя обошелся общими фразами, нервничал и все время оглядывался на ее соседок по палате, хотя те никакого внимания к Феде не проявляли.

Когда она вышла с ним в коридор, он, оглянувшись, быстро проговорил:

– ЧП у нас, Августина Тихоновна. Неприятность.

– Что стряслось?

– Инспектор-то наш… того…

У Августины сердце оборвалось. Она еще не успела понять, что значит – «того», но уже одно упоминание об этом человеке заставило ее содрогнуться.

– Того? Что значит – того?

– Отдал Богу душу.

Августина опустилась на ближайший стул, Федя последовал ее примеру.

– Прямо в детском доме?

– Слава Богу – нет. В Соколену понесло его, на охоту. Без этого же не обходится. Он, говорят, секретаря райкома подбивал с собой на охоту отправиться, да тот отказался, ну он в одиночку и поперся. Что уж там и как, никто не знает, только нашли-то его подстреленным, Августина Тихоновна, и вроде как из охотничьего ружья.

Федя говорил, низко склонившись к ее голове, руки его беспокойно теребили край вязаного шарфа.

Ася заставила себя глубоко дышать, чувствуя подкатившее волнение. Чем это событие обернется для обитателей «Красных зорь», лично для нее? Никто из них не защищен, она это чувствовала кожей.

– И никакой это не инспектор, скажу я вам, Августина Тихоновна. Я это сразу заподозрил. Еще когда он вынюхивал ходил. Какого лешего, например, он в подвал потащился?

– С чего вы взяли, что не инспектор? Они тоже бывают разные, – возразила она.

Августина поймала себя на мысли, что не доверяет Феде. Где гарантии, что Федя не поддался на шантаж того же «инспектора»? Не стал подсадной уткой?

– С того! Когда это случилось, в район милиции понаехало, а после милиции, на другой день, у нас следователь был из ОГПУ. Шварца взяли.

– Генриха? За что? Он мухи не обидит!

– Говорил много. Помните, как он про немцев, их боевую мощь? Оказался шпион.

– Да глупости. Шварц – шпион?

– Ох, и натерпелись мы, скажу я вам! Слепцову бромом отпаивали. Спасло только то, что не на нашей территории случилось.

В коридоре больницы было прохладно, но Федя после краткого рассказа вытер шарфом лоб – вспотел.

– Что вы так волнуетесь, Федор Николаевич? Все обошлось. – Только сейчас на смену ноющему волнению приходило облегчение. Пусть временное, ненадежное, зыбкое. Но все же облегчение.

– Да потому обошлось, что тир не успели оборудовать! – горячо воскликнул Федя, досадуя на непонимание коллеги. – Следователь меня за горло взял: «С чего это вы решили беспризорников стрельбе обучать? С какой такой целью?» А я и возразить ничего не могу, поскольку сам не уверен, что это не беспризорники наши инспектора того… Сослался на международное положение, только, боюсь, неубедительно у меня получилось. Не мастер я на слова всякие… Что теперь будет?.. – И Федя как-то по-бабьи всхлипнул, что ему совсем не шло.

Августина взяла его за руку:

– Все обойдется, Федор Николаевич. Вы же ни в чем не виноваты, что вы так сникли-то?

– Да… так-то оно так, только теперь, говорят, можно и без вины виноватым стать. В городе, говорят, из-за этого горе-охотника мужиков похватали, у кого ружья нашли. Ой, как меня Боженька отвел с тиром-то торопиться! Не снести бы мне головы, это уж точно…

Разговор с коллегой ошарашил ее. Генрих Шварц – душа-человек, доброжелательный, совестливый, порядочный. Без тени раболепия и зависти. Доверчив, как ребенок, и потому свое мнение открыто высказывает.

Она ходила по коридору, прокручивая в голове каждую деталь разговора. Хотелось курить.

Августина томилась без своих папирос – Оносов категорически запретил ей, выбросил те, что Маша принесла.

Сейчас, как никогда, она чувствовала себя беззащитной, выставленной голой на перекресток, продуваемый всеми ветрами. Вспомнился Вознесенский – он умирал в этой больнице, на этом же этаже. Она тогда чувствовала злость на него, а теперь вдруг на миг ощутила предательскую зависть – он там, где забыты волнения жизни. Он рядом со своей матерью, и ему хорошо. Если бы она тоже могла быть там, с ними, наверное, она не стала бы жалеть ни о чем, оставленном здесь. Кроме сына.

Когда уходил Алексей, они были молоды и оставались надежды. Все равно оставались надежды на будущее счастье, и было обидно покидать мир, где тебя может ожидать что-то хорошее. Теперь же она ничего не ожидала хорошего для себя. Сын – вот та точка, на которой сосредоточилась вся она. Ради него она должна уцелеть в этой возне, выдержать, не сломаться. И сына вырастить сильным и бесстрашным. Чтобы голос его не делался таким, как у Феди сегодня. Мужчина должен оставаться мужчиной в любой ситуации.

На Крещение они с Владиком вернулись в Бужениново.

Стояли такие морозы, что окна замка сплошь затянуло тканью плотного инея. Не разглядеть – что там внутри. Детей во двор не выпускали, и суровый замок, утопающий в глубоких снегах и молчаливом окружении голубых елей, казался дворцом снежной королевы.

Только на заднем дворе творилась жизнь: выбегали дежурные старшеклассники на скотный двор – задать корм лошадям, подоить коров, почистить сараи. Сторож Михеич в тулупе и с ружьем в клубах морозного пара обходил владения «Красных зорь», карауля хозяйство от непрошеных гостей – волков, коих было в ту зиму полным-полно. Да, скрипя полозьями, отправлялась в город продуктовая подвода, вся в инее – и лошадь, и возница, и брезент, покрывающий поклажу.

Слухи, вползающие в оторванный от внешнего мира замок невесть откуда, обрастали леденящими кровь подробностями, внося в несчастный случай на охоте поистине мистический ужас, достойный пера Гоголя.

Говорили, что инспектор, раненный, долго полз, оставляя позади себя кровавый след, по которому его учуяли волки и растерзали совсем еще живого. А опознали, дескать, бедолагу, только лишь по оставшимся на изодранном пальто медным пуговицам. Между прочим, говорили также, что подстрелили инспектора затаившиеся в глухих ярославских лесах бандиты из отряда Зориных. Не всех, мол, переловили в двадцатые годы. А что, если оголодавшие бандиты явятся в «Красные зори» за провиантом?

Разговоров велось много, и зарождали они нехорошую атмосферу некоторой искусственной нервозности, отвлекали от работы и учебы, разжигали в детях всегдашнюю жажду приключений, которая обычно губительным образом сказывается на самочувствии педагогов.

В такие-то дни и появился в детском доме новый инспектор. На этот раз из Любима. Странным показался всем этот человек.

Педагоги за глаза прозвали его Капитаном Флинтом.

Роста он был выше среднего, худой, но широкий в кости. И еще представитель РОНО был без одной ноги, на костыле.

В отличие от прежнего «инспектора» этот был одет по-военному, в защитного цвета френч и галифе. На лице его сидели цепкие внимательные глаза, а от носа к губам пролегли две глубокие суровые складки.

Такой спуску не даст, сразу решила Тамара Павловна и совсем растерялась. Как и прежнего, нового водили по всем помещениям, не повели только лишь в закрытый на всякий случай подвал. Новый инспектор умудрялся оторваться от сопровождающей его Слепцовой и вдруг вынырнуть где-нибудь в кухне, подсобке или коровнике.

Поселили инспектора во флигеле – подальше от непредсказуемых детей и слухов.

Августина с Владиком каждое утро наблюдали, как хромой инспектор выходит во двор голый по пояс, в одних галифе, и, помахав руками в виде зарядки, обтирает себя снегом и, покрякивая, хромает обратно. Нужно сказать, что у инспектора был жилистый тренированный торс, и то, что это никакой не представитель РОНО, для Августины было абсолютно ясно. Она старалась не попадаться на глаза новому жильцу. Да разве спрячешься? У них там на каждого досье составлено, и все они про всех знают. Но теперь она была готова к разговору с инспектором, страх притупился, уступив место упрямой знакомой злости.

Разговор этот не заставил себя ждать, а состоялся в тот день, когда у Августины был выходной и они с Владиком вышли на горку. Морозы уже пошли на спад, но пока еще было рискованно голой рукой, например, ухватиться за железную скобу. В полдень солнце принялось отчаянно играть лучами на нетронутом снегу, искры всех цветов радуги вспыхивали на гладкой поверхности сугробов.

Мать с сыном оделись потеплее, взяли деревянные широкие сани – те, на которых кухарка возит во флягах молоко из сарая на кухню, и, утопая кто по колено, а кто и по пояс в глубоком пушистом снегу, стали прокладывать себе дорогу к оврагу, где удобно было кататься. На ветках рябины, стоящей у оврага, суетились снегири. Своими нахохленными шубками они стряхивали с веток снег, клевали звенящую от мороза ягоду, толкались и шумели.

Августина с Владиком уселись на сани, ухватились друг за друга и ринулись вниз. Конечно же, оказались в сугробе, вывалялись, долго смеялись, потом, подталкивая друг друга, вскарабкались наверх. Катались всласть, а после решили слепить снеговика и сами стали похожи на снеговиков. Морозный прозрачный воздух, ионы, источаемые елками, и вдруг – потянуло откуда-то дымом. Августина, трудно отвыкающая от многолетней привычки курить, мгновенно узнала запах. Пронзило острое желание затянуться, вдохнуть порцию горького дыма, почувствовать во рту гладкий мундштук.

Оглянулась – наверху стоял инспектор и, покуривая, наблюдал за ними.

Веселье с Августины мигом слетело. Кивком поздоровалась. Подумала – может, уйдет.

– Весело у вас! – крикнул наблюдатель. – Даже немного завидно.

– А вы спускайтесь к нам, – не без вызова пригласила Августина. – Присоединяйтесь.

– Я бы с удовольствием. Да вот нога не дает.

Владик уже карабкался наверх, пыхтел, тащил санки. Августине не хотелось карабкаться на глазах наблюдателя, но делать нечего – в одиночку ребенок тяжелые сани на гору не втащит. Влезла. Инспектор руку подал, помог подняться.

– Ваш? – кивнул в сторону Владика.

И ее противно ошпарило изнутри точное повторение пройденного. Тот, прежний, тоже начал с сына. Издалека подходил к делу.

– Вези, сынок, санки домой, обедать пора.

Августина отправила сына с глаз долой, подальше от незнакомца. Словно могла этим уберечь, упрятать, защитить. Посмотрела собеседнику прямо в глаза. Ну что, мол, там у тебя, выкладывай.

Его этот ее взгляд, кажется, немного смутил.

– Давно вы, Августина Тихоновна, в детском доме работаете?

И тут она не выдержала, засмеялась. Нехороший это был смех, сердитый.

Надо же, вопросы задает в той же последовательности, даже не стесняется, словно выучил по бумажке!

– Теперь вы меня спросите, не надоело ли мне в старом флигеле жить. Не так ли? Нет, скажу я вам, не надоело. Я всем довольна, работа меня устраивает!

– Чем я вас так задел? – удивился собеседник.

– Ваш предшественник, знаете ли, задавал мне те же вопросы. Я не намерена играть комедию. Я вам скажу прямо: на своих коллег я доносить не собираюсь. Вопрос исчерпан.

Она и сама не ожидала, что эти резкие слова вылетят из нее столь легко.

Он смотрел на нее с явным интересом. Выбросил окурок в снег, сорвал с ветки рябины несколько ягод, пожевал. Кивнул удовлетворенно:

– Уже не горькая. Пробовали?

Августина сердито отряхивала снег с подола пальто, не ответила.

– Я, честно говоря, ничего не понял, Августина Тихоновна. Собственно, кто это – мой предшественник?

– Ясно кто. Инспектор из Ярославля. Только я-то в курсе, что за инспектора к нам зачастили. Он мне удостоверение показал, а вот вы что-то медлите. Можете не церемониться, я готова.

– Какое удостоверение?

Его растерянность казалась искренней. Только разве проведешь женщину, столько повидавшую на своем веку?

– Красное, – невозмутимо отозвалась она.

– Вот как? Тот самый товарищ, погибший на охоте? И что же? Он задавал вам много вопросов?

– Как и вы. Причем в той же последовательности.

– И он сделал вам деловое предложение. Правильно ли я понял?

– Вы чрезвычайно догадливы, – не без сарказма ответила она.

– Я даже начинаю догадываться какое, – задумчиво произнес он, и было непонятно, как он сам к этому факту относится. – Но не пойму я, Августина Тихоновна, отчего вы так возмущены. Сейчас это, знаете, практикуется сплошь и рядом.

Здесь он усмехнулся одной стороной рта. И было непонятно – одобряет он подобную практику или же иронизирует по этому поводу. Срывал с ветки подмороженные ягоды и отправлял в рот. И еще жмурился при этом, будто это было невесть как вкусно.

Ей тоже захотелось пожевать ягод, поскольку нестерпимо тянуло курить. Но, протяни она руку к той же ветке, это, пожалуй, выглядело бы как мостик к взаимопониманию, а она не могла этого допустить. Новый инспектор, не раскрывающий своих карт, оставался для нее темной лошадкой.

– Я не знаю, где и что принято, но для меня это неприемлемо. И я хочу, чтобы вы это знали.

– Я учту, – с непонятным выражением произнес инспектор. – Но может, вы упустили свой шанс? Вам, вероятно, предлагали неплохую компенсацию?

– Я не подхожу для такого рода дел. У меня имеется существенный недостаток.

– Какой же?

– Я верю в Бога.

– Ну и что? Что-то я не припомню среди заповедей «не доноси на ближнего». Или есть?

– Не лжесвидетельствуй.

– Ясно, – кивнул он. – Лично мне про вас, Августина Тихоновна, уже кое-что ясно.

Он отправил в рот оставшиеся в горсти ягоды, развернулся и похромал по дорожке в сторону замка. Пройдя несколько шагов, остановился, обернулся и крикнул:

– Искренне рад знакомству с вами!

И у нее в ушах до вечера звучала эта фраза. Что она значит? Есть ли в ней второй смысл? Конечно, есть.

Она представила, как за ней приезжают двое в шинелях, как в крошечной комнатке флигеля все переворачивают вверх дном, как плачет перепуганный Владик. Как ее уводят в неизвестность, а ребенка повариха за руку отводит в «Красные зори». И он, получив клеймо сына врага народа, растет изгоем. Она должна чем-то обезопасить себя. Сделать все, что от нее зависит.

Она пришла домой, разделась у печки, повесила сушиться одежду. Сын спал, укрывшись ее шерстяным платком.

Достала из-под кровати ящик, в котором хранились семейные реликвии – открытка, написанная рукой матери, бабушкина дарственная на дом, альбом с фотографиями.

Дрожащей рукой она выдвинула печную заслонку, в которой еще не успели прогореть дрова. Зажав себя в кулак, бросила в огонь последнюю память о матери и бабушке. Раскрыла альбом. На первой странице вставленная уголками в картон фотография – парадное крыльцо большого дома Сычевых. У крыльца выстроились они все – Анна, Эмили, Грета – в белых платьях и кружевных шляпках с полями, Петер в матроске. Ему здесь не больше восьми. Среди детей – строгая и немного холодная фрау Марта. Сбоку они с отцом. Она – в синем платье, волосы собраны в косу. На снимке платье выглядит серым. Отец – серьезный, в картузе, неизменной сатиновой рубахе-косоворотке и сапогах. А рядом с отцом – Богдан Аполлонович в мундире.

Впереди, завершая композицию, вальяжно разлегся благородный Север.

Она очень хорошо помнит тот день, когда пришел фотограф. Был август, воскресенье, листья берез за забором уже пожелтели, и в воздухе плавали легкие паутинки. Пахло кострами – на огородах жгли ботву. Фотограф – веселый дядька из Заучья – расставлял во дворе свою треногу, рассказывал отцу неприличный анекдот и не понимал, отчего тот не смеется.

Девочек перед этим тщательно нарядили, заставили вычистить ботинки. А на парадном мундире исправника Ася сама начистила пуговицы до блеска.

Всякий раз, когда она смотрела на эту фотографию, сладко и больно щемило в груди и хотелось плакать. Разве она сможет бросить в огонь этот дорогой сердцу снимок? Это все равно что отказаться от своего детства – самой лучшей, самой главной части жизни.

Но и оставить ее рискованно – исправник при всем параде, служащий царской полиции, расстрелянный красными участник белогвардейского мятежа…

«Богдан Аполлонович простит меня, – подумала Ася. – Он на небесах, и ему ничем уже не сможет повредить то, что я сейчас сделаю».

Она взяла ножницы и ровно отрезала исправника. Снимок теперь получился слегка куцым, и у плеча отца, если приглядеться, можно было разглядеть лишь краешек чужого погона с золотым позументом.

Августина тут же почувствовала такую горечь, будто у нее отняли что-то дорогое. Слезы заставляли горло судорожно сжиматься. Но она не позволила себе углубляться в чувства. Вернула фотографию в альбом, а клочок с исправником бросила в печь.

В конце недели объявили педсовет. Августина, по своему обыкновению, устроилась позади других, чтобы не лезть на глаза. Тамара Павловна выглядела взволнованной – заседание еще не началось, а она уже нервничала.

– Товарищи педагоги, сегодняшнее совещание начнет представитель районного отдела образования товарищ Оришко Павел Юрьевич.

Сказав свое вступительное слово, она села в первый ряд.

– Я, товарищи, к вам с необычной миссией прибыл, – начал инспектор. – У вас в коллективе, грубо выражаясь, сложилось безвластие…

– Ну я в какой-то мере… – начала было Слепцова, но под взглядом Капитана Флинта стушевалась и стихла.

– Так вот, я послан к вам из района, чтобы поправить это дело. Предлагаю провести выборы. – И цепким взглядом окинул собравшихся.

– Как – выборы? – забеспокоилась Тамара Павловна. – Зачем же выборы? Как это возможно?

– В советском обществе возможно все, – ответил инспектор, и Августина про себя подумала: вот уж действительно…

И невозмутимо продолжил:

– Какие будут предложения?

Что тут началось! Пионервожатая выступила в защиту Тамары Павловны, ее поддержала бессловесная воспитательница Зиночка, но физкультурник вдруг решительно запротестовал и заявил, что директор в детском доме должен быть другой.

– Более дальновидный, что ли… – попытался он пояснее выразиться.

– Чем же я вас, Федор Николаич, не устраиваю? – вдруг взвилась Слепцова. – Вроде снисходительно к вам относилась всегда. На многое закрывала глаза.

– А мне снисхождения не требуется, – возразил физкультурник. – Я не девица какая-нибудь. «Красным зорям» нужен твердый руководитель. А то наши детки скоро нас тут всех перестреляют…

– Зачем же вы так о детях?

– Затем. Осенью парни из второго отряда в колхозный курятник залезли? Залезли. Курятины налопались и в замок заявились после отбоя. А потому что знают, Тамара Павловна, что вы им слова не скажете. А мы потом вынуждены были из детдомовского хозяйства колхозу кур возвращать. А парням что? Как воровали, так и воруют. Вы только на словах карцером грозитесь.

– А вы-то сами, Федор Николаич! Вы-то что молчали?

– Мое дело маленькое, я не директор. Рыба гниет с головы.

Неожиданно физкультурника поддержали. Зашумели, как обычно, начали высказываться. Реплики посыпались посмелее, вот-вот совет превратится в обычный базар.

Но на верхней точке этого перерастания инспектор впился глазами в физкультурника и ловко задал провокационный вопрос:

– Вы лично кого предлагаете?

– Я лично предлагаю товарища Вознесенскую.

И все разом обернулись на нее. Она почувствовала, что бледнеет. В эту минуту встретилась глазами с инспектором и поймала на его лице давешнюю усмешечку.

– Аргументируйте, – предложил он физкультурнику.

– Августина Тихоновна – грамотный человек. Педагоги ее уважают, дети тоже. В конце концов, она всегда находит правильные решения в спорных ситуациях.

– Я тоже за нее, – поддержала Тучкова. – Она сможет.

Вот тут Августина запаниковала. Подобный поворот был столь неожидан, что она почувствовала несказанную досаду на Федю и даже не сумела это скрыть. Неумно в сегодняшней ситуации быть на виду, отвечать за всех и за все. Она ни за что не согласится. Ни за что.

Инспектор внимательно наблюдал за всеми и за ней в том числе.

– Она беспартийная! – вдруг крикнула Слепцова, но инспектор успокоил:

– Это дело поправимое…

– Что тут рассусоливать, товарищ Оришко? – не унимался Федя. – Ставьте вопрос на голосование!

– А что вы, Августина Тихоновна, по этому поводу думаете? – обратился к ней инспектор и уставился на нее с интересом. Как на подопытного кролика.

Августина поднялась:

– Я считаю, что таким большим и серьезным заведением, как наше, должен руководить мужчина. Для женщины это тяжело.

После того как она высказалась и села, инспектор погасил выплывшую было на лицо улыбку и обвел глазами зал библиотеки, где они все сидели.

– Что ж, – согласился он, – это мудро. Вот теперь я вижу, Августина Тихоновна, что коллеги ваши объективно вас охарактеризовали.

– Темнит он что-то, – шепнул ей на ухо библиотекарь Слава.

– Думаю, настало время, коллеги, раскрыть, как говорится, мои карты.

Все несколько напряглись и с интересом воззрились на инспектора.

Тот достал из нагрудного кармана бумагу, встряхнул ее и передал Слепцовой. Та приняла документ дрожащими руками. Бледнея, стала читать.

– Зачем же шутить… так? – только и сумела она выговорить, когда наконец ознакомилась.

Физкультурник принял из рук исполняющей обязанности директора выпавший документ.

– Товарищи коллеги! Да у нас новый директор! – воскликнул Федя и передал бумагу по ряду.

Капитан Флинт слегка поклонился одним скупым кивком и добавил:

– Прошу любить и жаловать.

По кабинету прокатился вздох. Все были ошарашены. Августина, не читая, передала соседу приказ РОНО, который наделал столько шума.

Итак, у них новая метла. Да с таким подходом! Все разузнал, разнюхал, а потом и огорошил всех. Любитель трюков. Фокусник. Чего от такого ждать? Верно уж, с новым директором надо держать ухо востро.

В эту минуту она вспомнила испорченную накануне фотографию. Стало грустно.

За окном принялась куролесить поземка, замело. Ветер расшалился, и стало ясно, что к ночи разыграется метель. Как долго теперь ждать весны…

Грусть, коснувшись сердца воспитательницы Августины, побрела по коридорам спящего замка и не нашла ничего лучшего, как заглянуть в спальню старших девочек, да и обнять одну из них – ту, что сегодня ну никак не могла уснуть! Варя Коммунарова не умела находить источник внезапно нахлынувшей грусти – лежала, завернувшись в колючее одеяло, и слушала завывания ветра. Впрочем, источник мог быть любым – ссора с ребятами, грубость учителя или воспитателя, несправедливость. Источник этот теперь грозил разрастись до громадных размеров самой черной тяжелейшей тоски. Давящая безысходность загоняла Варю в воспоминания. Но это была ловушка. Она знала – вспоминать нельзя, будет больно. Но куда деться от завываний вьюги за окном, от звуков бьющего в стекло снега, от одиночества пленника, замкнутого в мрачном холодном замке? А там, в воспоминаниях, было тепло. Там было солнце, лето, новый бревенчатый дом, где пахло стружкой, герани на окнах и сибирский пушистый кот Васька. Но самое главное – там была мама!

В тот год в коммуне появилась целая улица новых ладных бревенчатых домиков – один к одному. С высокими крыльцами, балкончиками на чердаках, с жестяными петухами-вертушками на крыше. Они с матерью получили дом одними из первых. Бригада матери – все женщины – принесли подарки: кто ситцу на занавески, кто самовар, а кто-то приволок котенка – серый пушистый комок. Вот этому живому подарку они с матерью радовались больше всего. Они мыли окна в новом доме, а котенок хватал их за пятки, носился за солнечным зайчиком, а потом свалился с подоконника в ведро с водой. То-то шуму было!

А после они с матерью сидели в обнимку на крыльце, укутавшись одной на двоих шалью, и пели. Сначала Варины – пионерские, а потом и материны, про любовь…

…По лицу Вари уже давно бежали соленые потоки. Чтобы не зареветь в голос, она кусала край простыни. Не помогло – тоска оказалась намного сильнее, не отпускала. Эта горючая печаль о матери, спрятанная на самое донышко, в самые дальние глубины души, выползала, когда хотела, и справляла свой пир, не считаясь с девочкой. А ведь она еще старалась не разбудить соседок! Проснись хоть одна, тоска перерастет во всеобщий рев, вой, истерику… В спальне – двенадцать круглых сирот!

Варя изо всех сил старалась избежать этого. Она нарочно вспоминала самое веселое, например, как они с матерью однажды отправились кататься верхом в луга и напугали колхозного пасечника. Или же как мать учила дочь плести венки из одуванчиков, и ее, Варю, ужалила оса, и она…

Варя не смогла удержать подступившие вмиг рыдания. Она уткнулась лицом в подушку, подавляя рвущуюся наружу тоску. Из груди вырывалось какое-то дикое сдавленное мычание. Она грызла подушку, мяла ее, заливая слезами – злыми, отчаянными, безысходными. Добрые сильные руки матери, ее запах, тепло ее родного тела – то, что, оказывается, необходимо человеку как воздух, по какой-то злой воле отнято у нее! А она теперь, кажется, и дышать-то не может, и как быть? Кому рассказать, кому пожаловаться? Как вырваться из этого замкнутого круга?

Когда девочка обессилела от рыданий и затихла на мокрой – хоть выжимай – подушке, в спальне стала отчетливее слышна метель. За окном все так же равнодушно и заунывно выл ветер…

Ветер свирепствовал, чувствуя полную свою безнаказанность и силу. Темнота ночи не могла утихомирить его, бросив в лапы пронизывающего ветра убогий дощатый город, обнесенный несколькими рядами колючей проволоки, над которым, казалось, повисло несколько лун. Когда ветер, пометавшись в вышине, бросался на землю и притворялся усмиренным, наверху сквозь пелену снега проступали желто-синие пятна света от прожекторов. Полосы, отбрасываемые этими лунами, освещали ряды бараков. Прожектора никогда не спали. Они рыскали своими ослепительными языками, старательно вылизывая поочередно то пространство за пределами лагеря, то ряды колючей проволоки, меж которых неторопливо бродили сторожевые собаки.

Ветер не мог долго притворяться присмиревшим. Он вдруг срывался, взлетал, продолжая дикий танец, подбрасывая кверху целые потоки мокрого снега. И вновь барачный город погружался во тьму. Стоял апрель, но зима не сдавала своих позиций. Днем отступала, впуская признаки тепла, давала снегу осесть, распускала лужи на утоптанной территории лагеря, но по ночам пробиралась в лагерь и продолжала свой пир.

Барак к утру совсем остыл. Сон арестанток, спавших на грубо сколоченных нарах, больше напоминал бредовое забытье. То и дело кто-то стонал, кто-то всхлипывал во сне, кто-то бормотал невнятное. Лица женщин, изможденных непосильной работой, преждевременно состарились.

Они все казались лицами старух – посеревшие, высохшие, покрытые сетью морщин.

Соня не могла спать – мучила боль в ногах. Распухшие колени казались чужими, ступни нестерпимо кололо иголками, малейшее движение приносило острую боль. Соня старалась не стонать, чтобы не разбудить других.

Накануне улеглись поздно – в бараке царило оживление.

Как правило, после работы все с ног валились, а тут событие – привезли новеньких. Их было двое.

Учительница из бывших, ясное дело – попала за происхождение. Вторая – медичка, врач из Москвы, политическая. Стали знакомиться. Окружили, конечно, в первую очередь медичку, стали болячки показывать. А новенькие все еще в шоке. Понять не могут, куда попали. В бараке разит прелой одеждой, мочой, карболкой. Учительница из дворян побледнела, застыла как памятник, смотрит на всех испуганно. Жалко Соне стало ее. Вспомнилась Зоя Александровна с ее строгими утонченными манерами, со стихами и затаенной грустью. Часто теперь ночами Соня вспоминала свою жизнь, отдельные, будто выпавшие из памяти эпизоды. Улетала она из барачного смрада и тьмы в эти наполненные светом времена и рада была затеряться там…

Медичка сразу углядела Сонины больные ноги, приподнятые на возвышение из свернутого ватника. Подошла, потрогала.

– Почему вы не в больнице? – спросила она. – Вам непременно в больницу нужно. Само не пройдет.

Позади нее раздался грубоватый смешок.

– Больница, милая моя, для людей. А здесь, как вы понимаете, враги народа!

Медичка испуганно оглянулась. На нее смотрела с верхних нар Раиса Зыкова, бывшая работница обкома, занимавшая когда-то большой пост, а теперь, как и все, носившая пришитый на спине и рукавах длинный лагерный номер.

– Здесь вам, милейшая, не Арбат, а лесоповал.

– Я обращалась, – отозвалась Соня, – и в больнице лежала. Не помогает.

Зыкова сверху зло хмыкнула. Она попала в лагерь позже Сони и поначалу держалась обособленно. Считала, что в массу истинных заговорщиков и врагов попала по ошибке. Позже стала общаться и поняла, что виноватых в бараке практически нет. Ошибка приобретает гигантские размеры.

Зыкова оказалась нормальной бабой, только немного более злой и прямолинейной, чем другие.

– А чем у нас в больнице лечат? Два лекарства от всего – аспирин и карболка! – не смолчала Сонина соседка.

Пока Зыкова ворчала и ворочалась наверху, Соня заметила, что учительница-дворянка слишком пристально смотрит на нее.

«Наверное, я похожа на привидение», – невесело усмехнулась про себя. Но новенькая уже шла навстречу, и глаза ее сверкали непонятной для Сони радостью.

– Вы ведь Софья Круглова? Я узнала вас!

На них обернулись сразу несколько человек. Соня непонимающе уставилась на женщину. Она ее не знала.

– А вы-то ее откуда знаете? – свесилась сверху Зыкова. – Землячка, что ли?

– Да что вы! У меня дома вырезка из газеты с вашей фотографией хранится. Я учеников на экскурсию в вашу коммуну привозила. О вас же слава гремела по всему краю! Ну помните, мы весной приезжали, вы еще нам трактор демонстрировали и мастерскую показывали по изготовлению обуви…

– Извините, не помню. Много туда приезжало…

– А я вас помню. Я еще тогда тему для сочинения в классе дала: «Идеал строителя коммунизма». Так все девочки о вас написали, так вы их… потрясли…

Учительница запнулась, наткнувшись на несколько пар глаз, которые с непонятным выражением взирали на нее.

– А… почему вы здесь? Что случилось? – не отставала учительница.

– Что в душу к человеку лезешь? – оборвала ее Зыкова. – Не видишь – больная она. Не до разговоров.

– Я просто хотела…

– Прикрыли их коммуну. Разогнали поганой метлой. Потому что не коммунарки они оказались, а скрытые монашенки и удумали свергнуть социализм. – И Зыкова засмеялась нехорошим смехом.

Соня не выдержала:

– Перестань, Рая. Что ты, в самом деле… Человек от души, а ты…

– Да терпеть не могу я этих правильных дамочек с розовыми соплями! – взвилась Зыкова. – Прямо Вера Павловна из романа Чернышевского! Ах, коммуна! Ах, мастерская! Ах, передовое хозяйство!

Зыкова слезла с нар и закурила самокрутку. Едкий дым пополз от нее. Учительница закашлялась.

– Коммуна ваша была обречена, – резко заявила Зыкова. – Это ведь поначалу действовал бухаринский призыв: «Обогащайтесь!» Однако НЭП постепенно зашел в тупик. В двадцать девятом нам в обком указание пришло: курс на всеобщую коллективизацию. Никаких коммун, одни колхозы. Коммуна ваша товарно-денежные отношения с государством имела. Колхозы-то можно и на трудодни посадить, а коммуне за товар платить надо было. Не вписывалась она! Ясно? Вот ее и закопали. Чтобы не высовывалась! Что тут непонятно?

И Зыкова снова засмеялась. Смех ее перешел в надрывный затяжной кашель. Соня отвернулась. Ей было все равно. Сейчас она хотела всего лишь придать удобное положение ногам, чтобы боль хоть немного отпустила. А учительница, как оказалось, не ушла. Она потрогала Сонины валенки и ахнула:

– Да они у вас мокрые! Нужно посушить.

И потащила валенки к печке. Соня закрыла глаза. Зыкова натужно кашляла с верхних нар. Самокрутка, обычно выручавшая ее, уже не помогала. На соседних нарах Сонина соседка Зина, укладывая соломенный тюфяк, что-то тихонько напевала. Она и в лагерь-то за песни попала – частушку исполнила про вождя всех народов.

Соня окликнула ее. Зина уселась напротив, кивнула.

– Что? – участливо спросила Зина. – Обратно письмо почитать?

Соня кивнула.

Осторожно достала из-за пазухи смятый зачитанный листок бумаги – письмо от родителей.

Письмо было послано на любимский адрес Вознесенских и только стараниями Маши не затерялось, нашло адресата и много дней и ночей согревало Соню своим теплом.

«Дорогая наша дочь Соня! – писал отец размашистым крупным почерком, каким всегда вел толстую амбарную книгу. Не знаю, свидимся ли, когда и потому прошу: прости и не поминай лихом. Живи, как Бог подскажет».

В этом месте Зина прервала чтение и украдкой глянула на соседку. По щеке Сони ползла одинокая слеза. Зина вздохнула и продолжила:

– «Устроились мы с матерью неплохо. И здесь живут люди, в основном охотники-чалдоны. Кругом тайга, край богатый, но необжитой. Мы с матерью живы-здоровы, чего и вам с внучкой желаем. Занимаемся мы, дочка, огородом, садом, выводим новые сорта морозоустойчивых яблонь. Охотники ходят к нам за семенами».

Зина прервалась, крякнула:

– Ишь! Каков батька-то! Не пропал…

– Он у нас такой, – улыбнулась Соня.

– Подумать только! – встряла сверху Зыкова. – Его в тайгу упрятали, в Тмутаракань, а он и там огород развел! Во мужик… С охотничьих стойбищ к нему за семенами ездят! Вот на ком деревня держалась… Поразогнали…

– «Ребята с нами не поехали, побоялись. Разъехались кто куда. Не видала ли кого? Как и где они устроились?»

По мере того как Зина подбиралась к концу письма, лицо Сони менялось. Оно словно освещалось изнутри, озарялось умиротворением и покоем.

– «Хотим с матерью узнать, как дела у тебя и Вари. Будем ждать письма. Напиши, как там наш дом в Останкове. Часто снится ночами. Передай низкий поклон отцу Сергию и матушке Александре.

Остаемся твои родители Данила и Варвара Кругловы».

Соня сложила письмо, поцеловала мятую бумагу и убрала. Ей тоже часто снился дом. Во сне она приходила туда с маленькой Варей, искала родных, но никого не могла найти. Это были тяжелые сны.

В записке Маши, вложенной в родительское послание, была весточка о дочери. То, что Варя в Буженинове, рядом с Асей, несколько успокаивало Соню. Ей хотелось думать, что у дочки все хорошо. Очень хотелось так думать.

…Под утро барак совсем выстыл. Соня дрожала, хотя лежала в одежде. Короткий сон не принес отдыха. Вот, кажется, едва забылась, и тишину разбил первый удар по стальному рельсу. За первым ударом последовали другие – стальные рельсы противно зазвенели по всей территории. Заскрипели замки, захлопали двери бараков.

Превозмогая себя, измотанные, не отдохнувшие, женщины поднимались со своих нар, чтобы успеть собраться до прихода охраны.

Распахнулась дверь, впустив внутрь клубы холодного пара, вошел надзиратель.

– Копаетесь, суки? – с ходу заорал он. – Выходи строиться!

Это был Красавчик, прозванный так за уродливый шрам через все лицо. Соня с первых нот его голоса определила, что Красавчик с похмелья, и потому особенно зол. В такие дни он становится просто зверем.

Соня осталась лежать, чувствуя, что даже ступить на больные ноги сегодня не в состоянии.

– Тебе, Круглова, особое приглашение?

– Я больна, – отозвалась Соня. – Встать не могу.

– Что?! – Надзиратель подошел поближе. Сдернул одеяло. – Опять? Месяц назад в больнице валялась, понравилось?

– Ног не чувствую, – сказала Соня, – идти не могу.

– Что ж, прикажешь тебя на руках отнести? – издевался Красавчик. Оставшаяся дежурить по бараку Зина с тревогой наблюдала за их диалогом.

– Хоть на руках, хоть волоком, – устало отозвалась Соня. – Только не ходок я нынче.

– Вон как ты заговорила, кулацкое отродье… – зашипел надзиратель. – Карцера захотелось…

– Врача бы позвать, – не выдержала Зина.

Красавчик приблизился к ней и наотмашь ударил по лицу. Зина отлетела к печке.

Развернувшись, Красавчик тяжело зашагал к выходу.

Зина кинулась к Соне, помогла подняться. Ноги у той распухли, не влезали в валенки, пришлось надорвать войлок сзади. С трудом втиснула.

В барак вошли два охранника.

– По ком тут карцер плачет?

Оттолкнули Зину, подхватили Соню, поддали прикладом под ребра. Она сразу повалилась под ноги охранникам. Подхватили, поволокли. Бросили в холодную сырую камеру. Вместо нар – доска не шире сорока сантиметров. Превозмогая боль, Соня кое-как забралась на эту доску. В обед ей принесли кусок черного сырого хлеба и кружку холодной воды.

К утру ноги не только распухли, но и посинели. Соня то впадала в забытье, то выходила из него, чтобы вновь ощутить всю глубину своего безнадежного состояния. Иногда она вдруг чувствовала особенно острую работу мысли. В такие мгновения она пыталась решить для себя вопрос: почему? Почему ее жизнь повернулась так чудовищно, где она допустила ошибку и Бог оставил ее? Нет, поняла она, наоборот. Это она, Соня Круглова, оставила Бога. Она, некогда певшая в церковном хоре, славившая Христа и непорочную Мать его, слушавшая проповеди отца Сергия о смирении, не захотела перетерпеть гнев отца, отреклась от него, отгородилась. А если бы перетерпела тогда? Как повернулась бы ее жизнь?

Утром в карцер явилась комиссия – замначальника лагеря по режиму и начальник отряда. Соня поняла – пришли убедиться, что она умерла. Но она еще была жива. И даже могла говорить.

– Что, Круглова, на работу выйдем? Или опять саботируем?

– Я больна, – еле слышно ответила Соня, не подняв головы.

– Так и запишем, саботирует работу. Плохо, Круглова. Посиди еще.

Дверь захлопнулась, тишина обступила заключенную.

Она провалилась в забытье. Ее разбудили гортанные крики журавлей. Крики эти были радостны и знакомы и напоминали праздничный перезвон колоколов. «Журавли не могут быть, рано им», – решила Соня и стала думать, что это колокола. Звуки не таяли, вот они превратились в стройную беспрерывную музыку. Теперь уже она поняла, что это не журавли, а именно колокола Троицкой церкви звонят, что на рву. Так умел звонить только Володя. Он любил по праздникам создавать красный звон. В пасхальную ночь по окончании службы, когда в весеннем небе только начинает зарождаться малиново-золотистая заря, город будили торжествующие звуки. Музыка колоколов лилась в пространство. Маленькие дискантики в этом звоне были похожи на весенние ручьи – торопились, догоняя октаву и тенор, а голосистые альты едва-едва успевали им вторить, и все это смешивалось в одну радостную гамму. В эти минуты она, Сонечка, до слез любила воскресшего Бога, а с ним – весь мир. Центром этого мира был Володя, вызванивающий на колокольне.

Соня поднялась. Она вдруг почувствовала легкость во всем теле, ноги не болели. Ее звал далекий праздничный звон. Стены исчезли. Вдалеке белели чистые стволы берез, и казалось, звон шел оттуда. Она легко шагнула и пошла навстречу небесной музыке.

С приходом нового директора жизнь в «Красных зорях» изменилась.

Изменился прежде всего сам ритм детдомовской жизни.

Планерка проходила за пять минут, без демагогии. Педсоветы теперь проводились без пререканий и голосований – по-военному оперативно. Все приказы по «Красным зорям» вывешивались в нижнем холле, напротив входа.

Любой входящий мог по сводкам доски приказов увидеть всю сложную и насыщенную жизнь «Красных зорь».

Трудовые наряды в колхоз, дежурства по коровнику и конюшне, по кухне, собрания учащихся, расписание кружков, списки нарушителей дисциплины. Стала выпускаться газета «Зорька», у которой были свои корреспонденты.

Перестроил новый директор и работу пионерских отрядов.

– Пусть в каждом трудовом отряде работает свое пионерское звено, – заявил директор, понаблюдав марши юных ленинцев по спортплощадке. – Нечего пионерам замыкаться на себе и жить эдаким избранным кругом, пусть идут в народ и подтягивают за собой остальных.

Пионервожатой Нюре ничего не оставалось, как подчиниться, даже не заикнувшись, что придется теперь переиначить всю с трудом налаженную работу, буквально поставить с ног на голову. Пирата побаивались.

В октябре тридцать пятого Варю Коммунарову приняли в комсомол.

Ячейка долго спорила в прениях, но в конце сошлась на том, что достижения в спорте и военном кружке позволяют Варе претендовать на звание комсомолки. Устав девушка знала назубок и в политической обстановке разбиралась.

Получив комсомольский билет, Варя летала по «Красным зорям» с горящими глазами. Она жаждала быть первой во всех важных делах.

К очередной годовщине смерти Ленина детдомовская «Синяя блуза» готовила поэтический спектакль. Библиотекарь Вячеслав Иванович не жалел сил на репетициях, которые затягивались допоздна.

Варю взяли в «Синюю блузу» за ловкость и хорошую речь. Нужно было многое уметь, чтобы не выбиваться из стройного ритма, – четко делать движения, быть сильным физически, чтобы суметь держать товарища в пирамиде. Да к тому же громко то хором, то врозь читать стихи.

Без Бога, без барина

Каша заварена:

Кашу не лаптем черпать,

Даешь черпак!

Давят мозги черепа;

Мысли – стада черепах.

Революция – стихийная сила,

Если нет у нее русла.

Но русло – было.

И мысль по руслу текла.

Особенно приятно было выкрикивать раскатистый звук «Р-Р-Р», а также звонкое «З-З-З» и неоспоримое «Д»!

Варе ужас как нравились строчки, доверенные ей читать единолично, как говорил Вячеслав Иванович, соло:

Мы в твоем русле,

Ленин!

Да, Ильич, годы прошли недаром,

мозг страны развился и окреп.

И теперь

мольба к иконам старым

не откроет дверь

в самодержавья склеп.

Дверь забита навсегда.

Да…

Она всегда чувствовала холодок между лопаток, когда читала это.

Варя оказалась самой высокой из синеблузников, и ей доверили взмахивать красным сатиновым полотнищем, когда все остальные, построенные в пирамиду, хором вещали:

Мысли

твоей,

Ленин,

наш миллионный салют!

Годы

– ступень

к ступени —

лестницу

строят твою!

Мыслям

твоим,

Ленин,

мы

не дадим

остыть…

На вершине на плечах парней стояла Рита Землянская и держала портрет Ильича. А Варя взмахивала полотном, как знаменем.

И пускай

зеленеют просторы,

и пускай расцветает земля,

и горластых фабрик моторы

воздух

гамом веселым сверлят.

Из кулис в это время подсвечивали красным фонарем, чтобы получился «мороз по коже».

Во время репетиции в зал заглянула Августина. Встала у окна, наблюдая работу синеблузников.

Варя помнила тот давний разговор на уборке гороха. Часто думала о нем. Августина тогда сказала: «Ты мне интересна».

С тех пор Варя почувствовала, что это важно, чтобы кто-то тобой интересовался. Нет, не кто-то, а именно она, Августина.

Эта воспитательница была непонятна Варе – своей молчаливой строгостью и какой-то дворянской несовременной повадкой она существенно отличалась от других взрослых. Варя искала ее одобрения. Видя, что Августина заинтересовалась репетицией, девушка вовсю старалась:

Пулями об жесть

Бились вопли:

Нечего есть!

Нечего грызть!

Нечего жевать!

Буржуи слопали!

Кончена жисть…

Пора околевать…

Синеблузники выкрикивали слова. Варя то и дело бросала взгляды на Августину. Трудно было понять по лицу воспитательницы, нравится той исполнение артистов или же что-то не устраивает. Приходилось обходиться догадками.

Когда подошла Варина очередь выкрикивать строчки, она даже немного покраснела от волнения и едва сдерживаемого восторга:

Все народы сомкнули плечи

и идут,

к руке рука.

А у мира —

глаза человечьи

и нахмуренный лоб слегка.

Варе отчего-то показалось, что Августина морщится. Наверное, у Вари не хватило звонкости и напора, которых требует Вячеслав Иванович.

Варя с беспокойством взглянула на взыскательную зрительницу. Нет, она определенно морщится, думая, что этого никто не замечает. Может, у нее просто что-то болит? Или директор поругал? Он может.

Впрочем, не успела Варя подумать, увидела и директора. Стоит себе у дверей и тоже потихоньку наблюдает репетицию. И к тому же, как и она, Варя, косится в сторону Августины. Послушает немного текст – и оглянется на окно, у которого та замерла.

Вячеслав Иванович репетировать при директоре явно стесняется. Нервничает. Сейчас объявит перерыв. И точно:

– Пять минут перерыв и приготовиться на финальную часть.

А сам – прямиком к директору. Варе было ужасно интересно, что же скажет директор по поводу спектакля. Но тот лишь поинтересовался:

– Это чьи стихи?

– Пролетарский поэт Ярослав Родняр написал, – с достоинством ответил библиотекарь. – Сила!

Директор пожевал губами, оглянулся на Августину и негромко предложил:

– Может, лучше бы уж Маяковского?

Вячеслав Иванович, кажется, слегка обиделся за пролетарского поэта. Даже не побоялся возразить директору:

– Маяковского мы уже ставили, а этого нет. Чем же плох Родняр?

Директор неопределенно пожал плечами и усмехнулся краем рта.

Августина подошла к Варе.

Девушка с замиранием сердца ждала замечания. Но Августина лишь сказала:

– Варя, к тебе пришли.

– Кто? – Девушка встрепенулась, глаза ее недоверчиво сверкнули.

– Гость. Вернее, гостья.

Вдруг в этих глазах плеснулась надежда, а потом – боль. Варя мимо Августины вылетела в коридор. Никого. Пролетела в холл. Там, под портретом супруги Ильича, Надежды Константиновны, сидела женщина, которую Варя знала. Увидев, что вспыхнувшие надежды не оправдались, Варя не сумела скрыть разочарования.

– Опять вы? Зачем вы ко мне ходите? – насупилась и отвернулась к окну.

– Варя, мы с тобой не чужие, – ласково начала женщина. – Я сестра твоего отца.

– Я не знала отца. Он пропал без вести, – отчеканила Варя строго.

– Да… Но ведь у него остались родные. Неужели тебе не хотелось бы…

– Это вы-то родные? – развернулась Варя, и глаза ее – яркие, большие, выразительные, недобро сверкнули. – Попы? Да если хотите знать, я из-за вас здесь оказалась! Маму из-за вас арестовали! Это вы к нам в коммуну приехали и все испортили! А вас никто не звал! Все из-за вас!

– Что ты, Варя! Опомнись, девочка. – Маша Вознесенская дрожала, видя, как на лице Володиной дочери проступают пятна гнева. – Мы – твоя семья. Твои бабушка и дедушка хотели забрать тебя, когда все случилось, но тебя им не отдали. Так уж получилось…

– Вот и замечательно! У меня теперь другая семья. Это комсомол. Ясно? И не надо сюда больше ходить.

Маша, все еще не теряя надежды пробиться сквозь стену, разделяющую ее с племянницей, совала той в руки бумажный кулек с пирожками.

– Что это?! – отмахнулась Варя, как от заразы. – Что вы мне тут суете?

– Варенька, но ведь сегодня Рождество…

– Рождество? Я комсомолка и такого праздника не знаю, – холодно закончила она, развернулась и ушла.

А Маша осталась стоять со своим кульком и стояла так, пока к ней не подошла Августина.

– Что же это будет, Ася? Что с ними будет?

Августина без лишних слов поняла, что имеет в виду подруга. Что будет с этим поколением, что будет с их детьми – Владиком и Сережей.

Маша до вечера не могла отойти от встречи с племянницей. И ночью, уложив детей, подруги сидели при свечах и продолжали вести свою беседу:

– Ася, скажи, как вы их здесь воспитываете? Почему она такая непримиримая?

Августина покачала головой:

– Варя хотя бы честная. Она – дитя своего времени, Машенька, что поделаешь… К тому же – юношеский максимализм. Оставь ее в покое. Ты ничем ей не сможешь помочь.

– Мне странно слушать тебя, Ася! Ведь она не чужая нам. Это наши дети! Она – веточка семьи. Неужели тебе все равно?

– Не все равно. Я делаю для нее все, что могу. Она такая же, как все дети. Душу из-за нее рвать на части я не собираюсь. И тебе не советую.

– Ася, но они ведь безбожники! Все – безбожники! Представить страшно. Если бы папа знал… Неужели и своего сына ты отдашь им?

Августина помолчала, глядя, как дрожащее пламя свечи трепещет на морозном узоре темного окна.

– Я стараюсь на это смотреть по-другому. Главное, чтобы Владислав вырос порядочным. Можно привить десять заповедей и без церкви. Ему не обязательно знать, кто их проповедовал и зачем. Главное, что их дала ему мать.

– И нашим, и вашим, – усмехнулась Маша. – Ты думаешь, что безбожник может быть порядочным человеком?

– Не знаю! Я не знаю, – отбивалась Августина. – Ты ждешь от меня подвига, а я слабая, понимаешь? Я не готова к подвигу, не хочу, чтобы мой сын был изгоем в обществе. И не смотри на меня так! Да, я мечтаю, чтобы он стал уважаемым человеком и занимал положение в обществе!

– Да ты посмотри, Ася, на тех людей, кто занимает сегодня положение, – качая головой, продолжала Маша. – И что делает с людьми это общество!

– И как же быть? Отказаться от общества? Противопоставить себя? Вот ты сама подумай: сегодня ты водишь Сережу в церковь, читаешь ему Библию. Что с ним будет, когда он пойдет в школу, когда придет время вступать в пионеры?

– Вот как Господь решит, так и будет, – спокойно отозвалась Маша. – А как же иначе? Что скажет Митя, когда вернется и увидит, что я вырастила атеиста? Нет, это невозможно.

Асе нечего было возразить. Конечно, Маша – кремень. Никто прежде не мог заподозрить в кроткой, ласковой Манечке столь мощную внутреннюю силу и безмятежное бесстрашие. Возможно, Маша перешагнула черту, за которой вера становится сильнее инстинкта материнства? Но кто знает, так ли это? Жизнь нас проверяет всегда неожиданно и порой изощренно.

Помолчали, слушая треск свечи. Дети спали, уложенные валетиком на единственной койке. Владик спал клубком, Сережа – разметался во сне. Два ангела.

Маша сказала, глядя на огонь:

– Знаешь, одна моя приятельница из пансиона, Нина, вот так же не имела никаких известий от мужа, его арестовали в тот год, когда и Митю. Так вот, недавно она мне письмо прислала. Уезжает к мужу на поселение.

– Нашелся?!

– Да! Представляешь, он был в лагере, а после его определили на поселение где-то в Сибири, она так счастлива…

– Ну, вот видишь…

– Да! Я и не сомневаюсь! Я только об этом мечтаю. Мы с Сережей сразу поедем к нему, немедленно. Я только этим живу, Иннуся… Ведь ни одного письма, ни одной весточки… От папы хоть из ссылки письма приходили, а от Мити…

– Все будет хорошо, – горячо заверила Августина. – Вон Кругловы живут в Сибири и не жалуются. Там, говорят, хорошие люди.

– Да, я жду. Я только этим живу… Ах, Инночка, милая, я такая эгоистка! – спохватилась Маша, схватив подругу за руки и тревожно вглядываясь ей в глаза. – У меня хоть какая-то надежда, а ты… Прости меня, прости, прости!

Августина обняла подругу, улыбнулась, кивнула на детей:

– Я для него живу.

– Да! Да, я тебя понимаю. Алешка бы гордился тобой. Ты такая…

В это время в коридоре раздались шаги. Кто-то прошелся, тяжело ступая, остановился напротив двери. Постоял.

Подруги замолчали.

Этот кто-то потоптался возле двери, затем осторожно постучал. Августина открыла дверь. На пороге стоял директор.

– Вы что-то хотели, Павел Юрьевич? – спросила, потому что он сам молчал, переминаясь со здоровой ноги на костыль.

– Не спится, знаете, – как-то виновато замялся директор, взглядывая то на Августину, то на Машу. – Вот, увидел под дверью свет. Может быть, заглянете к старому холостяку на чай? У меня варенье имеется… Извините, не знаю вашего имени-отчества…

– Мария Сергеевна, – представилась Маша.

– Ну так как? Мария Сергеевна, Августина Тихоновна?

Августина опешила. Не нашла ничего лучше, чем поспешно отказаться, забормотав что-то невнятное, извиниться и пообещать непременно рассмотреть его предложение в другой раз.

Капитан Флинт стушевался, отступил и поспешно удалился, что-то уронив в темном коридоре и наделав шума.

Подруги уставились друг на друга.

– Подслушивал? – предположила Августина.

– По-моему, он на тебя глаз положил, – возразила Маша. – А ты с ним очень грубо обошлась.

– Не говори глупостей. Он вообще странная личность. Вынюхивает все что-то. Выпытывает мои взгляды на разные вопросы. На разговоры вызывает.

– Ну а ты что?

– Говорю с ним только по делу. Сейчас, Маша, лишнего слова нельзя сказать. Шварца – умницу – арестовали! Слепцова создала группу содействия ГПУ. Можешь себе такое представить?

Маша покачала головой. Сказать на это было нечего.

Августина давно стала придерживаться изобретенного ею самой правила: не вдаваться в идеологические вопросы, а просто делать порученное жизнью дело.

И делом этим на данный момент она считала воспитание детдомовцев. Впрочем, слово «воспитание» мало подходило к тому, чем доводилось ей заниматься.

Ежедневно приходилось следить за тем, чтобы старшие не отнимали у младших еду, чтобы сильные не били слабых, чтобы драчуны не покалечили друг друга в приступах внезапной ярости. Меняла мокрые простынки по утрам у особо невезучих, стараясь делать это тактично, без лишнего шума. Отмывала свою группу по субботам в помывочной, намыливала грубой пеньковой мочалкой многочисленные спины и плечи, оттирала грязные шеи и уши. Конечно, строго следила, чтобы не нахватали вшей. А если таковые все же заводились, то мазала голову бедолаги керосином и отдавала кастелянше белье на кипячение. Впрочем, для безопасности всех воспитанников, независимо от пола, в малышовой группе брили под ноль. В средней группе девочкам разрешались короткие стрижки. И только в старших классах допускались волосы до плеч. Одной только Варе Коммунаровой, по просьбе той же Августины, разрешили оставить косу.

По негласному уговору Варя приходила в баню в тот момент, когда Асина перемытая орава отправлялась к кастелянше сдавать грязное.

Для Вариной косы Августина приносила из флигеля сырое яйцо и стакан домашней простокваши.

Пока воспитательница плескалась в душевой, Варя ухаживала за волосами: намыливала яйцом, делала маску из простокваши. Разговоров обычно они не вели – обе порядком уставали от галдящего общества «Красных зорь». Это было молчаливое общение. Но однажды Варя все же задала тот вопрос, который хотела задать давно.

– Вы как-то сказали, что я напоминаю вам двух человек. Это мои родители?

– Да. Соня и Володя.

– Вы дружили с ними?

– С Соней. Володю тоже знала с детства.

– Чем же я похожа на маму? Какая она была в юности?

– Она была – огонь. Однажды мы с Машей пришли к ней в гости, ее дома не оказалось – ушла с мамой и братьями в поле. Мы знали, где это, пошли. Смотрим – по краю поля мальчик скачет. Да так лихо, покрикивает и пятками коня по бокам лупцует. Решили, что это Кирьян развлекается, Сонин младший братишка. Стали звать: «Кирька, где Соня?» Конь развернулся – и в нашу сторону галопом. Пыль до небес!

Подъехал всадник, смотрим, а это никакой не Кирьян, а Соня! Нарядилась в братнину одежду и скачет. Она всегда наравне с братьями, бывало, и по деревьям, и вплавь, и верхом…

– А отец?

– Володя был красавец военный. Выправка, манеры, благородство. Маша бы тебе лучше о нем рассказала. Замечательный был человек.

– Офицер царской армии, – задумчиво произнесла Варя, расчесывая свою тяжелую косу.

– Так ведь другой-то армии не было тогда, – улыбнулась Августина. – Отечество защищал с честью, ордена имел. Трусом Владимир не был никогда, ты можешь гордиться своим отцом.

Варя ничего не ответила. Разговор этот происходил возле помывочной, на развилке двух тропинок – между флигелем и замком, в ясный весенний вечер.

В один из таких вечеров, на стыке света и сумерек, когда Ася возвращалась к себе, у флигеля столкнулась с Капитаном Флинтом. Он медленно шел от оврага по тропинке и делал вид, что не заметил ее. Когда она приблизилась вплотную и на тропинке не осталось места – должен был кто-то уступить другому дорогу, он сказал:

– Не желаете, Августина Тихоновна, соловьев послушать?

Она взглянула на него удивленно. Он глаз не отвел, и она увидела, что он несколько напряжен.

Она пожала плечами:

– Я их из своего окна каждую ночь слушаю. Думаю, что и вам, Павел Юрьевич, тоже слышно.

Он постоял, помялся, не торопясь уступить ей дорогу, и не слишком решительно возразил:

– Соловьев приятней слушать вдвоем.

Она заметила, что чувствует он себя не в своей тарелке и, похоже, злится сам на себя за то, что завел с ней этот разговор.

– Думаю, вы обратились не по адресу, – ответила Августина и так взглянула на него, что он молча отошел в сторону. Она торопливо двинулась к флигелю.

Наступила весна тридцать шестого. Здесь, в Буженинове, эта весна казалась такой же, как десятки других весен – наполненных запахами вспаханной влажной земли и сосновых молодых иголок, птичьим разноголосым гомоном, суетой строящихся гнезд. Лишь стрекотание трактора на колхозном поле напоминало о том, что теперь вокруг сплошная коллективизация, а не просто смена времен года.

Старшеклассники готовились к выпускным экзаменам.

А накануне Первомая в детдом прибыло пополнение. Грузовик привез партию детей – чистеньких, хорошо одетых и хмурых. По их лицам Августина сразу определила – столичные. Встречать новоприбывших высыпали детдомовцы. Стояли и наблюдали, как новички не без помощи физкультурника выбираются из грузовика, как озираются, натыкаясь на любопытные и порой недоброжелательные лица детдомовцев. Новые дети тесной кучкой сплотились вокруг высокого худого мальчика с умным лицом и вдумчивыми глазами. Мальчик держал в руках небольшой чемодан. В руках остальных детей были саквояжи или просто узелки.

К Августине подошел директор и попросил помочь разобраться с документами вновь прибывших. Пока Августина принимала у сопровождающего документы, во дворе замка произошел небольшой инцидент. Едва новенькие двинулись вслед за физкультурником, кто-то из парней подставил высокому мальчику подножку, тот растянулся во весь рост, чемодан стукнулся о каменный парапет, раскрылся и высыпал на лужайку все свое содержимое. Окружающим явилось «богатство» мальчика – пара аккуратно сложенных рубашек, несколько книг и фотография в рамочке. Фотографию сразу же поднял оказавшийся поблизости Чернушка, что-то сказал, и парни рядом заржали.

Когда Августина обернулась на шум, то увидела схватившихся в драке мальчишек – новенький с Чернушкой катались по траве, щедро лупцуя друг друга кулаками. Пока взрослые разнимали дерущихся, девочки собрали рассыпавшиеся вещи, сложили в чемодан. Высокий новенький мальчик, взъерошенный, с оторванной пуговицей на форменном школьном пиджаке, стоял и отряхивал пыль с брюк. Варя Коммунарова подошла и отдала ему фотографию.

– Это твои родители?

Мальчик взял снимок, уложил его в чемодан.

– Тебе-то какое дело? – хмуро бросил он Варе.

– Ты не думай, у нас не все такие придурки, как Чернов, – не обиделась девушка. – У нас и комсомольцы есть.

Мальчик как-то странно взглянул на нее, усмехнулся и пошел догонять своих.

Августина не любила канцелярию – та размещалась в подвале замка, и даже летом в ней было сыро и прохладно. А сейчас, весной, так и вовсе озноб пробирает, пока сидишь среди высоких стеллажей с одинаковыми серыми папками личных дел.

Напротив нее за широким столом, забранным зеленым сукном, сидел директор и просматривал дела вновь прибывших. Просмотрев очередную папку, он крякал, что-то мычал себе под нос, качал головой.

Августина открыла дело успевшего подраться нового мальчика. Мохов Вадим, шестнадцать лет. Отец, бывший представитель советского торгпредства в Финляндии, осужден по статье пятьдесят восьмой. Мать – переводчица. Осуждена по той же статье. Старший брат, бывший студент Московского университета. Исключен из комсомола и университета.

Вот оно что… Мальчик из московской элиты, современная золотая молодежь.

Табель Вадима – сплошные пятерки. Характеристика из школы довольно сдержанная. Начитан, интеллектуально развит. А какую характеристику напишешь члену семьи изменника Родины? А ведь, пожалуй, именно таким видела она своего Юлиана в будущем. Начитанным, умным, благородным. Наверное, он был бы похож на этого мальчика. Как жаль…

– Сплошные дети врагов, – вздохнул директор, забирая у Августины очередное дело. На миг их пальцы соприкоснулись, она поспешно убрала руку, а он – свою. Папка с делом шлепнулась на стол.

«Зачем он меня сюда привел?» – с досадой подумала Августина. Могли бы проверить дела в кабинете директора, а затем лишь переместить их в канцелярию. Здесь, кроме сырости и холода, еще эта двусмысленность ситуации – они вдвоем, наедине перебирают бумаги. Как заговорщики. Может быть, он хочет разведать, что она обо всем этом думает? Проверяет ее?

Она почувствовала протест и досаду. Да, она встревожена! По количеству детей, ставших детьми врагов народа, можно представить, сколько самих врагов! Создается впечатление, что врагом может оказаться каждый. Уберечься от доноса завистливого соседа, коллеги по работе? Как? Да и возможно ли уберечься?

Поднялась, будто размышляя о своем, прошлась вдоль стеллажей, добрела до большой, написанной на квадратном клочке картона букве К.

Коммунарова Варвара.

Открыла серую папку.

«Год рождения 1919-й. В графе отец – прочерк.

Мать – Круглова Софья Даниловна, дочь высланного кулака.

С осени 1918-го состояла в женской сельскохозяйственной коммуне «Революция», организованной на базе бывшего монастыря. Привлечена в составе группы за контрреволюционную деятельность.

Осуждена по статье…»

Августина захлопнула папку. Она почувствовала озноб.

– Августина Тихоновна, до каких пор это будет происходить?

– О чем вы? – несколько испуганно спросила она.

– О детях. Я ничего не понимаю, – продолжал он, поднявшись и двигаясь вдоль стеллажей. – Эти аресты, эти благополучные дети, рассованные по заштатным детдомам… Что происходит?

Он смотрел на нее и ждал чего-то.

– А вы не боитесь говорить со мной на эту тему? – спросила она в лоб.

– С вами – нет.

Она вдруг увидела, что перед ней обыкновенный человек, и его слабость даже показалась ей симпатичной.

– Когда-то давно в этом же замке у меня на глазах арестовали хозяйку имения, – вспомнила она. – Арестовали по ложному доносу. Это было еще при царе. Так вот, семья развалилась. Ребенок погиб. И вот теперь это как повторяющийся кошмарный сон – только у нас не меньше сотни таких семей, таких несчастных детей. Что ж, мы делаем для них что можем… Возможно, в этом есть какой-то смысл.

Он внимательно посмотрел на нее, собираясь что-то возразить, но, передумав, уткнулся в бумаги. Некоторое время они молча листали папки.

– А вы, Августина Тихоновна, о своем ребенке часто задумываетесь? Он среди детдомовцев растет…

– Что вы хотите этим сказать? – насторожилась она.

– Вашему сыну нужен отец, – не поднимая головы от бумаг, сказал он. – Мальчику без отца никак нельзя.

Ей нечего было ему возразить. Это было неожиданно.

– Да, конечно, лучше для мальчика, если он растет рядом с мужчиной. Но знаете, даже отец, который умер, способен воспитывать.

– Да, конечно, память – большое дело, но твердая рука…

Ей сразу показался тягостным этот разговор.

– Что же, прикажете мне пуститься на поиски отца для Владислава?

– Зачем же на поиски? Вы оглядитесь вокруг, Августина Тихоновна. Может быть, нужный человек… рядом?

Он смотрел в стол, скулы его потемнели, на руке, поправляющей шнурки канцелярской папки, выступили темные вены.

«А ведь он ухаживает за мной», – осенило Августину. Кроме удивления и досады, она не почувствовала ничего.

– Я огляжусь, – пообещала она и сложила папки в аккуратную стопку. – А с этим что прикажете делать?

– Расставьте, пожалуйста, по алфавиту, – сухо попросил он и вышел.

Варя на заседании комсомольской ячейки предложила взять шефство над новенькими.

– Мы должны помочь им влиться в коллектив и освоиться на новом месте! – убедительно вещала она, и ее поддержали.

Больше всего ее почему-то беспокоило, что может подумать новенький взрослый мальчик об их доме после столь недоброжелательной встречи со стороны детдомовских. Мальчик был очень умным. Уже после первых уроков в школе стало ясно, что подготовка у парня гораздо выше, чем у новых одноклассников. Он свободно изъяснялся на трех языках кроме русского, учась в девятом, свободно решал задачки за десятый класс. Он ей казался очень печальным и одиноким. Варя часто замечала его стоящим у окна в коридоре между башнями. Иногда он попадался на глаза в парке или у реки. И всегда он бродил в одиночестве, что-то читал или же записывал в мятой старой тетрадке.

Варе казалось, что она придумала, как помочь парню, сделать так, чтобы он почувствовал себя своим в «Красных зорях».

Варя разыскала Вадима все в том же отсеке башни. Сидя на подоконнике, он что-то писал в своей тетрадке, держа ее у себя на коленях.

Увидев девушку, захлопнул тетрадь и обдал ее холодом светлых глаз.

– Я не помешала?

– Ну а если помешала? – ответил он с вызовом и несколько высокомерно взглянул на нее. – Дальше – что?

– Я по поручению комсомольской ячейки, – не обращая внимания на явную грубость, продолжала она.

Парень слегка усмехнулся, повернулся так, что ноги его, прежде упирающиеся в откос окна, теперь свесились.

– Что понадобилось от меня достопочтенным комсомольцам?

Варя уже начинала жалеть о том, что притащилась сюда со своей помощью. Не нужна ему никакая помощь. Но теперь отступать уже было поздно.

– Это правда, что ты говоришь по-испански?

– Ну, допустим.

– Мы хотим поручить тебе составить письмо от имени «Красных зорь» детям-сиротам воюющей Испании. Выразить нашу солидарность. Они приехали в Советский Союз и живут в детских домах, как и мы.

Вадим пожал плечами:

– Я не знаю, что написать им.

– Разве ты не сочувствуешь детям Испании?

– Я сочувствую детям Испании, – с нажимом ответил он. – Но больше меня заботит мой собственный брат, с которым нас разлучили насильно! – Он смотрел Варе прямо в глаза. – Меня больше заботят мои письма к брату, которые я отправляю, но которых он не получает, как, впрочем, и я не получаю от него. Я знаю, что он пишет! Не может не писать, но я не получаю его писем. Может быть, ты знаешь почему?

Варя невольно отпрянула от него на полшага, потому что его взгляд буквально толкал ее.

– Не знаю.

– И не лезьте ко мне со своими поручениями! Я не комсомолец! Меня исключили. Тебе лучше держаться подальше от таких, как я. Ясно?

– Ясно. – Варя наморщила лоб. Она не обижалась. Не позволяла себе обижаться. Давно ли она сама вела себя не лучше, чем Вадим? Каждый способен оступиться, а потом – исправиться. – Ты, наверное, думаешь, что я не понимаю? – спросила она. – А я понимаю тебя. У меня тоже мама… арестована. И сначала…

Вадим взглянул на нее по-новому. С проблеском интереса.

– Сначала меня тоже исключили из пионеров, и я злилась. Но потом я… изменила линию поведения, и меня приняли в комсомол.

Вадим очень внимательно смотрел на нее и слушал. Варе начинало казаться, что она вот-вот достучится до него. Еще немного – и лед тронется.

– А мне не нужен никакой комсомол, – тихо, но твердо сказал он. – Все это туфта.

Варя машинально отпрянула. Ей в лицо будто водой плеснули – показалось, должен разразиться гром, такие чудовищные слова не могут остаться безнаказанными.

Но ничего не произошло – в темном коридоре они были одни. В это время суток здесь никого не бывало. Внизу звонили на ужин.

– Это лишь политические игры, для того чтобы управлять молодыми людьми, как марионетками.

– Что ты такое говоришь! – задохнулась Варя. Она изумленно смотрела на Вадима.

– Ну иди, донеси на меня, – усмехнулся он. – Я говорю то, что думаю. А ты решила – раз тебя приняли, то тебе всё забыли?

– Что – забыли? – не поняла Варя. – Я ничего плохого не делала!

– Это не важно. На тебе, как и на мне, – пятно, понимаешь? Куда бы ты ни пошла после школы, за тобой последует твое личное дело с клеймом «член семьи врага народа». Тебе нигде не будет покоя! Поняла?

Варя с ужасом смотрела на Вадима.

– Каждый твой поступок, каждое слово будут под прицелом.

– Но я не сделаю ничего такого…

– А твоя мать делала… такое? – Спросив, Вадим не ждал ответа. Он продолжал: – Мой отец – самый честный и порядочный человек. Никогда не поверю, что он изменник. Мама всем делала только добро. Они – лучшие. Я знал многих в нашем доме, кого арестовали, они все были замечательные люди.

– Ты жил в Москве?

– Из нашего окна Кремль было видно.

– О-о-о… Ты видел товарища Сталина? – ахнула Варя.

– Несколько раз.

– Какой он?

– Человек как человек. Обычный.

– Какой ты счастливый! – выдохнула Варя.

Вадим спрыгнул с подоконника.

– Дура ты, Коммунарова.

И ушел.

И никакого шефства над новенькими не получилось. Вадим оставался сам по себе, и Варя, издалека наблюдая за ним, сделала заключение, что его слова не расходятся с делом. Он действительно не проявляет интереса к общественной жизни и предпочитает сидеть где-нибудь с книжкой или гулять в одиночестве в окрестностях замка. Это казалось ей в корне неправильным поведением, и она считала необходимым поговорить с ним, переубедить, да все как-то не получалось. Она вечно была занята.

Разговор случился только летом, перед самым выпуском. В «Красных зорях» намечались спортивные состязания. Варя участвовала в женском троеборье – бег, плавание, метание гранаты.

Гранаты, конечно, были не настоящие, деревянные, выточенные в столярных мастерских, но метнуть такую было ничуть не легче, чем настоящую. Нужно было попасть в цель.

Варя не забыла, что Вадим обозвал ее дурой. Нельзя сказать, что она затаила обиду – нет. Но ей ужасно хотелось доказать этому столичному выскочке, что они здесь тоже не лыком шиты и кое-что умеют.

Она пришла на состязания с решимостью во взоре и ни разу не взглянула в сторону зрителей, которые толпились вдоль песчаных дорожек, забранных веревкой с флажками. Когда она бежала, то не видела никого – все зрители слились для нее в единую живую полосу, до которой ей не было дела.

Дистанцию Варя прошла с хорошим результатом. Когда стояла на спортплощадке возле ящика с «гранатами», то позволила себе краем глаза коснуться зрительской массы и сразу же увидела Вадима – он стоял несколько на особице, сбоку – прислонившись к березе, наблюдал соревнование.

Одет он был, как все другие детдомовские парни, – в серый форменный костюм, но сразу же явно выделялся среди всех прочих осанкой, манерой собирать руки на груди и привычкой склонять набок голову.

Впрочем, ветер мимолетных замечаний лишь пронесся в Вариной голове и совершенно улетучился, когда она увидела поднятую руку физкультурника. Гранаты метнула точно – все до одной залетели за натянутую веревку – линию обороны воображаемого врага.

Оставался заплыв.

Он проводился на реке, недалеко от замка. Участники разделились на берегу, в самом широком месте, выстроились на расстоянии. По взмаху физкультурника бросились в воду. Варя плыла, чувствуя азарт и страстное желание победить. Она не торопилась, желая правильно распределить свои силы. Кто-то из девочек опередил ее, но она знала – спешить нельзя. Нужен запас сил на обратный путь, чтобы вернуться первой в исходную точку.

Вот участники повернули обратно. Варя видела впереди желтую полосу прибрежного песка, когда вдруг почувствовала резкую боль в ноге. Мышцу свело. Это была неприятность, которая могла все испортить. Варя попыталась ущипнуть себя за сведенную икру – не помогло. Она отстала. Случилось это на самом глубоком участке, теперь нужно было сконцентрироваться, собраться, чтобы просто благополучно доплыть до берега, не закричать беспомощно: «Тону!» Какой позор!

Когда Варя выбралась на берег, все участницы заплыва уже стояли возле физкультурника и вытирались.

– Что стряслось, Коммунарова? – спросил Федор Николаевич, едва сдерживая досаду.

– Ногу свело.

Физкультурник в сердцах махнул на нее рукой.

Толпа хлынула к замку. Варя осталась сидеть на песке. Ей никуда не хотелось идти. Слезы душили ее. Она повернулась спиной к замку и стала смотреть на воду. Она смотрела, как бежит река, и упивалась своим провалом, пока не услышала совсем рядом:

– Эй! Возьми.

Она обернулась. Вадим протягивал ей полотенце. Не дожидаясь, пока она что-нибудь скажет, бросил ей на колени льняную грубую ткань и сел неподалеку на поваленную корягу.

– А ты молодец, – небрежно бросил он и кинул в воду камушек. Камушек сделал несколько «блинчиков» и утонул, оставив круги на гладкой поверхности.

Она только шмыгнула носом. Меньше всего она нуждалась сейчас в его сочувствии. Она никого не хотела видеть.

– У тебя прекрасный бросок, и дистанцию ты бежала грамотно, – продолжал он. – Тебе нужно заниматься.

– Я занимаюсь.

– Я имею в виду профессиональные занятия. У тебя данные.

Она недоверчиво покосилась на него.

– Ты-то откуда знаешь?

– Да уж знаю.

– Ногу вот свело…

– Это кальция не хватает. Питание неправильное. Творог нужен.

– Все-то ты знаешь, – усмехнулась Варя. Она отошла в кусты, переоделась. Вадим все сидел и бросал камушки.

– У меня брат – спортсмен. В Москве для спортсменов специальные стадионы, бассейны. И я немного занимался спортом. В основном – лыжами.

– У нас в Буженинове зимой на лыжах тоже катаются, – откликнулась Варя. – Снегу много. Ты сможешь заниматься.

– У вас тут красиво. Столичному человеку могла бы понравиться такая сельская идиллия.

– Могла бы?

– Ну да. Если бы это не было ссылкой. Свобода – самое главное.

– А мне кажется, что самое главное – жить во имя чего-то, – осторожно возразила Варя. – Во имя идеи. И еще лучше – совершить подвиг.

– Подвиг? Но подвиг можно совершить, только будучи свободным. Насильно ведь на подвиг никого не толкнешь…

Они шли по аллее, не приближаясь к замку. Варя слушала и понимала, что да, Вадим прав. Но это была какая-то странная правда. Неправильная и опасная.

И она не умела спорить с ним и потому лишь слушала.

Они обогнули флигель, овраг с рябиной и вышли на поляну в преддверии хвойного леса. На поляне, встав на четвереньки, ползал шестилетний сын воспитательницы, Владик. Недалеко от него стояла корзинка – мальчик собирал землянику. На Варю вдруг напало веселое настроение. Смехотунчик.

Она подбежала к мальчику, затормошила его, закружила по поляне, чем совершенно смутила. Владик заметно подрос, из младенца превратился в мальчика-дошколенка. Сам он, конечно же, ощущал себя совсем взрослым и потому счел необходимым принять самый серьезный вид, отойти на безопасное расстояние от Вари и подать руку для пожатия подошедшему Вадиму.

– Влад, – обратилась Варя к мальчику, пряча смешинки за серьезностью тона. – Вот мы с Вадимом поспорили. Скажи нам, что в жизни главное?

И оба взрослых детдомовца уставились на ребенка в ожидании какого-нибудь потешного высказывания.

Владик некоторое время исподлобья смотрел на них, и только убедившись, что в тоне не кроется подвоха, серьезно ответил:

– Главная – мама.

И тогда смешинки у Вари в глазах медленно растаяли. И, встретившись с ней глазами, Вадим тоже погрустнел. А Владик еще некоторое время наблюдал, как эти двое молча бредут к замку. Пришли такие веселые, а ушли совсем грустные. Когда ребята скрылись за выступом флигеля, мальчик продолжил свое занятие.

Спустя несколько дней в учительскую ворвалась Слепцова, потрясая потрепанной ученической тетрадью.

– Вы только послушайте… этот пасквиль!

Все, кто находился в учительской, повернули головы на ее истошный крик. Она победно и многозначительно оглядела удивленные лица коллег и начала:

– Цитирую: «Если бы случилось чудо и ожил Ленин, то, думаю, он ужаснулся бы, увидев то, что сейчас происходит. Самых умных, образованных, интеллигентных людей хватают и прячут по тюрьмам. На руководящих постах – серость и посредственность. Ценятся только винтики, личная одаренность никому не нужна…»

– Кто это… Кто у нас мог написать такое? – ужаснулась Нюра.

– И думать нечего! Мохов! – Красная и возмущенная Слепцова трясла перед лицом бумагой. – Развели рассадник антисоветчины! А между прочим, при мне такого не случалось!

– Тамара Павловна, откуда это у вас?

– Откуда? Дежурный нашел на подоконнике! Дожили! Сюсюкаемся с ними! Они у нас под носом заговор скоро устроят!

– Так уж и заговор, – слабо возразил физкультурник. – Вы уж того… не преувеличивайте.

– Вам этого мало?! – изумилась Слепцова, брызгая слюной на физкультурника. – Тогда дальше послушайте: «Происходит что-то страшное. Опасность не в тех, кого сажают, а в тех, кто это осуществляет. Я уверен, что коммунизм такими методами построить невозможно».

– Может, не Мохов? – осторожно возразил кто-то. – Почерк сверить нужно.

– Сверим, сверим, – злорадно пообещала Слепцова. – С этим разберутся где нужно.

Не оглядываясь на коллег, она летела наверх, в кабинет директора.

Через минуту опасные листки лежали на столе озадаченного Капитана Флинта. Педколлектив толпился в проходе и ждал. Директор перебрал листки, отбросил их на край стола. Досада проступила на его загорелом лице, когда он это сделал. Он словно хотел сказать: «Ну зачем вы мне это принесли? Только этого сейчас и недоставало!»

– Федя, Мохова Вадима ко мне, – негромко бросил он.

– Нам собраться в учительской? – немного торжественно и скорбно поинтересовалась Слепцова.

Директор поднял глаза на коллег. С некоторым удивлением во взгляде задержался на Слепцовой и поморщился. Августина вдруг догадалась, что у него болит нога.

– Ступайте работать, товарищи! – с трудом скрывая раздражение, приказал директор. – Дети без присмотра!

С этой минуты закрутилось… Привели Вадима. О чем с ним беседовал директор – не слышала ни одна живая душа. В комнатах устроили обыск. По тумбочкам искали бумаги, просматривали тетрадки, но ничего антисоветского больше не нашли. На следующее утро на пятиминутке объявили: Мохову – пять дней карцера.

Тамара Павловна не сумела скрыть изумления:

– Пять дней карцера за… поклеп на Советскую власть? – Она оглядела коллег. – Ну, знаете…

Директор взглянул на нее устало. Сегодня в его взгляде не было того задора и напора, которых обычно бывало в переизбытке.

– Давайте не будем превращать муху в слона, – морщась, сказал он. – Парень озлоблен, потерял семью. Можно понять… И я попросил бы вас, коллеги, не выносить сор из избы.

Он впервые не приказывал на пятиминутке, а просил. Это было необычно, и все молчали. Слепцова молчала, поджав губы, физкультурник – с интересом. Равнодушного молчания не было. У Августины вдруг шевельнулось что-то вроде симпатии к Капитану Флинту. Он попал в сложную ситуацию и пытался достойно из нее выйти. По крайней мере она была полностью на его стороне. Хотя молчание коллег было скорее похоже на затишье перед бурей.

Первая не выдержала Слепцова:

– Не выносить сор из избы – это значит скрыть от компетентных органов то, что у нас завелся юный контрреволюционер? Я правильно вас поняла, Павел Юрьевич?

Она говорила и ритмично покачивала головой, будто отбивала такт.

– Да какой он контрреволюционер, – махнула рукой Тучкова. – Помилуйте, Тамара Павловна… Так, обиженный ребенок.

– Ребенок? – взвилась Слепцова. – Разрешите не согласиться с вами. Это сейчас он ребенок, а года через два он и бомбу подложит… Не буду уточнять – куда.

– Да уж… – встрял физкультурник. – Ну а сообщим мы в органы – неприятностей нам с вами… выше крыши!

Директор молчал. Августине было понятно это его молчание. Слово оставалось за ним. И теперь любое волевое решение ему может дорого обойтись.

Выслушав коллег, он тихо, но твердо сказал:

– Работаем в обычном режиме. – А потом добавил: – Подождем.

Ждать пришлось недолго. Следователь из города прибыл на другой день. Стало ясно – в коллективе стукач. Впрочем, это мало кого удивило.

Следователь долго сидел у директора, затем спустился в подвал и пробыл там до обеда. После отправился по классам беседовать с воспитанниками.

Когда Варя Коммунарова поднялась к директору, у него в кабинете уже находилась Тамара Павловна, и они беседовали. Варя решила подождать, устроилась на краешке стула, а несколько секунд спустя в приемную из коридора вошла Августина в сопровождении следователя. В руках у воспитательницы была серая папка со шнурками, на которой было напечатано «Мохов Вадим Александрович».

Августина быстрым взглядом окинула Варю, что-то мелькнуло в ее глазах, чего девушка не сумела понять, поскольку была занята своими мыслями и предстоящим разговором с директором.

– Ступай, Коммунарова, вниз, жди меня у входа. Я уже иду.

Августина говорила так, будто они давно с Варей о чем-то уговорились и будто Варя сюда нарочно пришла, чтобы найти воспитательницу. Девушку досада взяла – Августина ничего не понимает! Она, Варя, должна все объяснить директору, а заодно следователю про Вадима, какой он умный, добрый! Она готова взять на поруки, и все такое…

Видимо, волнение отразилось на лице у Вари – следователь с интересом взглянул на нее. У него были цепкие и пронзительные глаза.

Варя открыла было рот, но Августина повторила тем тоном, с металлической твердой ноткой, которого Варя не посмела ослушаться:

– Ступай, Коммунарова. Я скоро.

И, не спуская с Вари глаз, постучала в дверь и вошла в кабинет.

Варя прикусила губу и вышла. Она спустилась и остановилась возле больших дверей главного входа – некогда с любовью изготовленных искусным резчиком и покрытых лаком, а теперь – обшарпанных и избитых понизу башмаками.

Августина действительно спустилась вслед за Варей, не заставила ждать. Сделав знак девушке, торопливо пошла по тропинке к флигелю.

– Августина Тихоновна, зачем вы меня позвали? – ворчала позади нее Варя. – У меня, между прочим, срочное дело к директору.

Августина не отвечала, и Варе на миг показалось, что та прочитала все ее мысли. От этого стало неуютно.

Владик играл возле флигеля, когда заметил приближающуюся в обществе Вари мать. По своему обыкновению, мальчик спрятался за поленницу, чтобы затем, выскочив оттуда, напугать.

Но мать, странное дело, не зашла во двор, а прошла дальше, к оврагу, и остановилась у рябины. Они о чем-то разговаривали с Варей и даже не искали его глазами!

Владик опустился в траву и ползком двинулся в сторону рябины. Придется спрятаться за кустами и оттуда выскочить в подходящий момент.

Мать с девушкой так были увлечены разговором, что не заметили его передвижений.

Он подобрался совсем близко и хорошо слышал все, о чем они говорили.

– Он не враг! – говорила Варя, то и дело взмахивая рукой. – И никакой не заговорщик, а просто мыслит неправильно! А его судить будут как преступника… Этого нельзя допустить.

– С этим ты собиралась идти к директору? – спросила мать. Владик увидел, как она пытается закурить, ломая спички. Он давно не замечал, чтобы мать курила. Доктор запретил.

– Ну я же с ним говорила. С Вадимом.

– Ты читала, что он писал?

– Нет, но я догадываюсь. Он говорил мне о своих взглядах. Я знаю, что он имел в виду и почему все это писал. Его нужно убеждать и перевоспитывать, но не сажать в тюрьму. Понимаете?

– Понимаю, – сказала мать, выпуская дым в зеленые гроздья неспелой рябины. – А ты о себе подумала, Варвара?

– О себе? Да потому так все и происходит, что все вокруг только о себе и думают! Когда маму арестовали, никто за нее не вступился, а если бы вступился, то, может быть, все было бы по-другому!

Мать ничего на это не ответила, а только затянулась и, глядя мимо девушки, спросила:

– Значит, ты решила рассказать следователю и директору о своих разговорах с Моховым? О том, что ты знала о его убеждениях, но молчала… Так? – Мать говорила неторопливо, то затягиваясь, то выпуская дым.

– Ну да. Извините, Августина Тихоновна, мне нужно торопиться.

– Да, да, – рассеянно отозвалась мать. Она будто бы уже переключилась с разговора на что-то свое, то, что было далеко от Вари, Вадима и всех детдомовцев. Владику показалось, что сейчас она вспомнит о нем и позовет. Вот тут он и выскочит из кустов! – Сейчас пойдешь, только помоги мне в одном деле, пожалуйста. Мне без посторонней помощи никак не справиться, – сказала мать, и, к разочарованию Владика, повела девушку в сторону от тех кустов, где он так удачно затаился!

Мать повела Варю к погребам, которые находились за огородами. Эти два погребка – их и поварихин – были приспособлены для хранения картофеля и капусты. Сейчас оба пустовали и стояли открытыми – проветривались.

Что понадобилось матери в пустом погребе, Владик додуматься не мог и потому немного высунулся над кустами, чтобы все увидеть.

– Там, внизу, канистра с керосином и рядом – бутыль, – объясняла мать. – Налей бутылку, пробкой заткни и тогда поднимайся.

Владик не переставал удивляться забывчивости матери – какой в погребе керосин? Керосин всегда хранился в кладовке во флигеле. Кто же будет хранить керосин в погребе рядом с картошкой? Провоняет ведь!

Он уже поднялся, чтобы внести в эту сумятицу определенную ясность, и изумился: едва девушка скрылась в погребе, мать захлопнула тяжелый сосновый, обитый одеялом люк и накинула скобу! Одним движением повернула ключ в замке и уселась сверху.

Это уж было ни на что не похоже. Владик рот открыл.

– Не стучи и не кричи, – устало сказала мать, поправляя волосы. – Не выпущу, пока следователь не уедет. Поняла?

Владику не было слышно, что отвечает матери пленница, но у него отчего-то защипало в глазах, и он поднялся с травы.

Мать сразу его увидела. На лице ее не отразилось обычной радости, а выступило что-то вроде досады.

Мать поднялась и пошла навстречу сыну.

– Не плачь, солнце мое. Так надо, – обняла и горячо зашептала в макушку. – Не плачь!

– Она хорошая! – только и сказал он, не в силах справиться со слезами. – А в погребе страшно!

– Если я ее сейчас выпущу, сынок, с ней случится беда.

И Владик увидел, что глаза у матери грустные и влажные.

Она обхватила его голову ладонями и заговорила торопливо, словно заговаривая ранку:

– Все будет хорошо, сынок. Скоро пойдешь в школу, будешь большим и сильным. Мы вернемся в Любим, у нас будет отдельная квартира.

– Мы заведем кота, – подсказал он, поскольку этот план уже не раз обсуждался в деталях.

– Ты научишься играть на гармони… И на других инструментах.

– Купим мне настоящее ружье, – подсказывал Владик, поскольку этот пункт мать обычно почему-то пропускала.

Она кивнула и прижала сына к себе.

– А Варя? – вдруг спросил он. – Что будет с Варей?

– Варя скоро получит свидетельство и сможет уехать. Будет работать и учиться. Выйдет замуж… У нее тоже все будет хорошо, сынок.

Мать поцеловала его в обе щеки и заторопилась на свою работу.

Владик вернулся во двор, но играть уже не мог – его так и тянуло к погребу.

Подошел, послушал.

Внизу шмыгали носом – Варя плакала.

– Кто здесь? – спросила она.

– Это я, Влад. Тебе там страшно?

«Сердится», – подумал он.

– Ничего не страшно. Ты можешь меня открыть?

– Не-а.

– Матери боишься?

– Ничего и не боюсь. Ключа нет.

Помолчали. Потом Владик посчитал нужным сообщить:

– Ты не плачь. Мама сказала – у тебя все будет хорошо.

– Да уж! – зло ответили снизу. – Твоя мать скажет!

– Ты скоро получишь документ и станешь совсем взрослой, – вздохнул Владик. Ему совсем не хотелось, чтобы Варя уезжала. Он промолчал про это. И про «замуж».

– Документ! – усмехнулась Варя. – А кроме документа, имеется еще серая папочка со шнурочками. Там все про меня написано, и она кругом за мной следом поедет. Вот уж точно – «все будет хорошо»!

Владик понял, что с серой папочкой связано что-то плохое для Вари.

– Какая папочка?

– Бумажная, каких полно в канцелярии. На каждого человека своя папочка.

Владик представил, как бумажная папка садится самостоятельно на телегу и, погоняя шнурками кобылу, едет по дороге. Ему стало смешно.

А потом – стыдно за свой смех. И он спросил:

– А что там, в этой папочке?

– Ничего я тебе не скажу. Ты еще маленький и не поймешь.

Владик обиделся. Мать ему всегда повторяла, что он большой и сильный, а тут…

– Я не маленький, – буркнул он. – Я уже читать умею. Печатными. Осенью в школу пойду.

Но Варя на это ничего не ответила, и он, посидев возле погреба немного, заскучал и отправился к замку.

Черная блестящая машина стояла не у ворот, как час назад, а сбоку, у черного хода. Владик хотел подойти поближе и рассмотреть машину получше, но застеснялся водителя. Поэтому он забрался на скамью у конюшни и стал оттуда любоваться автомобилем. За дощатой стеной фыркали лошади, жевали овес. Водитель черной машины курил у открытой дверцы, посматривая на собственное отражение в стекле. Он совершенно не замечал Владика, и не было никакой надежды, что шофер скажет что-то вроде: «Мальчик, а не хочешь поближе подойти?» или же: «Мальчик, садись за руль, нажми на гудок!»

Тогда Владик забрался на спинку скамьи, дотянулся до перекладины, поддерживающей крышу, и повис на ней. Не он один облюбовал это местечко – висеть и раскачиваться любили младшие детдомовские мальчишки, но теперь у них был ужин, и перекладина перешла в безраздельное владение Владика.

Вот тут уж водитель заметил его, повернулся и, кажется, собрался что-то сказать, но… Дверь черного хода открылась, вышел приезжий гражданин с портфелем, а за ним – Вадим Мохов со своим чемоданом в руках. Вслед за Вадимом появился солдат с кобурой на боку. А уж после всех показался директор. В руках у него была серая канцелярская папка со шнурками. Он передал ее гражданину, а тот положил в свой портфель.

Владика поразила эта процессия: Вадим, обычный детдомовец, поедет на блестящей черной машине вместе со взрослыми важными людьми!

Директор, кажется, завидует Вадиму, потому что его, директора, с собой не берут – при нем нет чемодана.

Вот тут мальчик не удержался – спрыгнул с перекладины, приблизился к машине и громко спросил:

– Вадим, ты уезжаешь?

Вадим – бледный и серьезный – ничего не ответил. Зато важный гражданин обернулся, взглянул на Владика сверху и задал обычный вопрос:

– Мальчик, ты чей?

– Мамин.

– Ну так и ступай к своей маме.

И после этого гражданин строго, если не сказать неприязненно, взглянул на директора, будто тот виноват, что позволяет маленьким мальчикам путаться под ногами взрослых.

Владик обиделся. Он неторопливо обошел машину, делая вид, что ему вовсе не интересно, что туда садятся Вадим, солдат и гражданин с портфелем.

И вдруг рука Капитана Флинта поймала податливый кулачок Владика и крепко сжала в своих тисках.

Мальчик охнул, попытался высвободиться, но железная рука не отпускала.

Он снизу взглянул в лицо директора и увидел жесткий подбородок в колючках проступающей щетины и кадык на горле, неприятно вздрагивающий.

Директор держал Владика, пока машина не выехала за ворота и не скрылась в пыли проселочной дороги.

Мальчик вжал голову в плечи, ожидая неминуемой взбучки, но, едва пыль за уехавшей машиной начала оседать, рука директора сама собой разжалась, Владик вырвался и убежал. Добежав до флигеля, он осторожно обернулся – Капитан Флинт не гнался за ним, а курил на том же месте и посматривал в сторону тропинки, по которой торопливо шла мать.

Увидев мать, Владик выскочил на тропинку, не боясь больше грозного директора. Он знал – при матери тот не посмеет хватать его за руку!

Но вот досада – в эту же самую минуту мать окликнул директор, и она остановилась как раз посередине. Владик ждал, страстно желая, чтобы мать подошла сначала к нему, а уж потом, если ей так уж необходимо, – к директору. Но он видел, что мать колеблется. Еще бы, ведь директор ее начальник, и она его, поди, побаивается.

– Мама, там же Варя ждет! – громко и сердито напомнил он.

Мать жестом подозвала сына, молча достала из кармана ключ, вложила ему в ладонь и тихонько подтолкнула в сторону погреба. И приложила палец к губам, приказав молчать. А сама как ни в чем не бывало повернулась и пошла по направлению к директору. А тот, когда она подходила, совсем не злился, а даже, как показалось Владлену, застеснялся. Поспешно выбросил свою папироску и сапогом ее затушил. И свой френч стал одергивать зачем-то. Станет или не станет жаловаться матери на Владика?

Впрочем, дожидаться было некогда. Мальчик что есть духу помчался отпирать погребную пленницу.

Варя больше не плакала. Сидела на перекладине деревянной лестницы, опустив голову на руки.

– Ну что там?

– А Вадим уехал. На красивой черной машине.

Варино лицо исказилось. Владику показалось, что она совсем не рада за Вадима. Девушка выбралась из погреба и, даже не сказав мальчику «спасибо», побрела к замку.

В конце июня в «Красных зорях» проходили выпускные торжества. Сначала в красиво украшенной транспарантами и флагами столовой выпускникам вручали свидетельства об окончании школы. После был концерт, который для старших приготовили малыши. Затем в нижнем холле устроили бал. Принесли из учительской патефон и стали танцевать. Детдомовские парни танцевать не умели, поэтому девушкам приходилось вальсировать с преподавателями. В холле царило оживление, все улыбались и шутили.

Варя Коммунарова не танцевала. Она одиноко стояла у окна, прижав к груди свое свидетельство и две похвальные грамоты, и смотрела куда-то поверх голов своих танцующих подруг.

Августина, глядя на нее, вспомнила свое лето 1915 года. Грусть и озабоченность тех дней показались ей зряшными. Ведь она была молода, ее любили, и многое было в ее власти. Ах, если бы сейчас все вернуть!

Она подошла к девушке:

– Поздравляю тебя, Варя.

Варя скользнула по ней холодным взором – не простила погреба. Пожала плечиком – с чем, мол, тут поздравлять?

– Ты обязательно должна танцевать. Ведь это твой праздник, он не повторится.

– Хорошо, – безо всякого выражения сказала Варя. – Подержите, пожалуйста, мои документы.

Она отдала Августине бумаги и прямым ходом направилась к директору. Пригласила на танец самого Капитана Флинта!

Тот, пожалуй, слегка растерялся, но танцевать все же вышел. Августина не без интереса наблюдала: как же он выпутается? Ногу свою он потерял в Гражданскую. Какие уж тут танцы…

Вместо того чтобы неуклюже вальсировать, директор остановился посреди зала, подал девушке руку и предоставил ей кружиться вокруг себя. А сам учтиво поддерживал и улыбался. Затем директор ловко передал выпускницу физкультурнику, но другие девушки уже подбежали к нему, пришлось покружить каждую. Он случайно встретился глазами с Августиной и виновато-смущенно улыбнулся: вот, мол, озорницы, куда от них денешься?

И она улыбнулась в ответ. Как будто это было совсем естественно – в полном зале найти друг друга глазами и понять без слов.

Варя, похоже, развеселилась – танцевала, пока библиотекарь не устал ставить одни и те же пластинки и не объявил антракт. Выпускники стали уговаривать старших пойти встречать рассвет. Владик крутился тут же, спать его отослали поздно, когда танцы закончились и все собрались гулять. Поскольку мать дежурила, оставили его ночевать в верхнем холле на диванчике. Но легко ли уснуть, зная, что мать и другие на ночной прогулке?

Владик лежал на диванчике под портретами вождей и думал о Варе. О том, что вот наконец Варя получила свой документ и теперь уедет от них. Но… как же серая папочка? Мысли о ней не давали покоя с того самого дня, когда Варя попала в погреб.

Размышляя о том о сем, Владик совсем расхотел спать. Взял со стола керосиновую лампу, спустился на первый этаж, прошелся по нижнему холлу. Странное чувство овладело им – он один в замке не спит! Даже сторож Михеич дремлет в столовой. Даже дежурных воспитателей не видно – спят. А он, Владик, совсем не хочет спать.

Мальчик спустился под лестницу и толкнул дверь. Она поддалась и открылась.

– Мне совсем и не страшно, – уговаривал он себя, держа перед собой лампу и осторожно спускаясь по каменным ступеням. – Я только загляну и сразу вернусь.

В подвале было темно и сыро, пахло плесенью и прелой бумагой. Владик огляделся. Сбоку увидел две закрытые двери, а впереди – сплошную, от пола до потолка, решетку с тонкими металлическими прутьями.

Прутья, конечно же, крепкие, но между ними вполне может просочиться такой небольшой человек, как Владик.

Не долго думая мальчик поставил лампу на пол по ту сторону решетки. И без особого труда пролез сквозь нее. Он оказался в канцелярии, меж длинных стеллажей с одинаковыми серыми папками. Оставалось найти букву «К», которую Владик хорошо знал. На «К» начинались – КОЗА и КОШКА. Это была очень знакомая буква. Не то что «Ю» или «Ф».

Он деловито обошел стеллажи и остановился перед буквой «К».

Картонка с буквой торчала высоко. Пришлось подставить стул, поставить лампу, а затем уж вскарабкаться самому.

Он перебирал папки. Читая надписи по складам, Владик понял, что задачу он себе задал не из легких. Карпов, Казарин, Капустина…

Увы, он не знал, что «Коммунарова» начинается с «Ко».

Владик добрался до конца первого ряда, когда легкий шорох по соседству заставил его замереть.

Мальчик осторожно покосился на соседнюю полку, боясь оглянуться. Может быть, показалось?

– Привидений не бывает, – строго сказал он себе. – А больше в подвале никто не живет.

Его голос странно прозвучал в пустом помещении. Но все же он немного приободрил сам себя и продолжил поиски. Если Варю так огорчает эта папка, то пусть она сама решит, что с ней делать. Хоть выбросит, хоть в реке утопит. Он достаточно взрослый, чтобы сделать для нее такую малость – забрать из канцелярии и принести ей папку. Вот завтра позовет ее в сторонку, достанет из-за пазухи серую папку и небрежно спросит: она? Варя, конечно, обрадуется, полезет с поцелуями, но он только плечом дернет и отойдет, дескать, какой пустяк…

Только он успокоился, шорох повторился.

На этот раз Владик быстро повернулся и сразу встретился глазами с большой серо-коричневой крысой. Крыса сидела на соседней полке и маленькими внимательными глазками смотрела на него.

Владику показалось, что он громко закричал. На самом деле из горла вырвался лишь слабый сип. Мальчик слетел со стула, уронив при этом лампу, бросился к решетке и, не помня себя от ужаса и омерзения, вылетел наверх.

Тем временем на берегу ждали рассвет. Предутренний туман клубился в низинах. Ночь уже шла на спад, небо на востоке светлело. Выпускницы стояли дружной стайкой у реки и пели. Парни курили, не прячась.

Библиотекарь декламировал Маяковского. Августина сидела на траве и так некстати вспоминала другую ночь, другой рассвет здесь же, в Буженинове. Вспоминала и удивлялась странной спиралевидности собственной жизни.

Жизнь зачем-то вернула ее сюда, будто урок, данный когда-то, не был усвоен до конца и пройти его предлагалось заново.

Странным образом она, не оглядываясь, могла держать в поле зрения директора и знала, что с кем бы тот ни говорил сейчас, все же неизменно бросает взгляды в ее сторону, ищет глазами. И в какой точке относительно ее он теперь ни находился бы, она чувствовала его местонахождение.

Она снова была здесь, в Буженинове, но теперь ощущала себя совершенно иначе, чем двадцать лет назад. Да, у нее не было той молодости и запаса жизненных сил, как в ту пору, но странное дело, теперь она ощущала в себе властную уверенность зрелой женщины и осторожно проверяла это новое качество на Капитане Флинте. Хотя в душе трепетала никчемная заоблачная мысль – если бы вместо неуклюжего директора здесь вдруг появился бы Лев… Впрочем, расправляться с заоблачными мечтами она давно научилась и потому, когда прямо над головой раздался хрипловатый голос директора, поднялась и обернулась к нему с приветливой полуулыбкой.

– Августина Тихоновна, не хотите ли пройтись немного?

Почему бы не пройтись? Ночь такая теплая, вот только разве что комары…

Она взяла его под руку, и вдвоем они неторопливо двинулись вдоль реки, в клубы тумана, в заросли высокого разлапистого папоротника. Некоторое время оба молчали.

Где-то в зарослях пробурчал козодой. Потом вдруг бесшумно подлетела и заверещала сова, совсем рядом. Августина вздрогнула, а директор остановился и отвернулся к реке. Потянулся за папиросами, но передумал, неестественно взмахнул рукой.

– Я, Августина Тихоновна, очень неловко себя чувствую, – начал он, но, вздохнув, продолжил напористо и даже немного сердито: – Но все же скажу, раз решился. Вы мне нравитесь, Августина Тихоновна. Конечно, вы – дама, а я… мужлан неотесанный, но…

– Ну зачем вы так? – испугалась она.

– Да, да, не спорьте. И все же люди, бывает, разные могут… способны, знаете, дополнить друг друга. Хоть и разные совсем, а вместе, глядишь, – одно. Я закурю, можно?

Августина не успела ответить, он снова взмахнул рукой, вспомнил:

– Не буду. Вам же дым нельзя. Да и не хочу я, так, знаете, нервничаю.

– Да не надо нервничать, – попросила она.

Он волновался, и это не было неприятно ей. Она вдруг поняла, что устала быть одна. И что, возможно, она не такая уж и старая, если все еще нравится мужчинам?

Они отошли от всех довольно далеко. За рекой чуть порозовело небо, восход становился все очевиднее. Туман, поднимаясь от реки, казалось, решил спрятать все вокруг в свои сети.

– Я прошу вас, Августина Тихоновна, соединить, так сказать, наши судьбы…

– Вы что же, Павел Юрьевич, делаете мне предложение?

– Ну, я… Да, делаю.

Сказав, директор шумно выдохнул и отвернулся. И сразу увидел огонь. Сквозь туман он едва пробивался, но все же сомнений не оставалось – что-то горит в стороне замка.

– Мать-перемать! – тихо выругался директор, широкими шагами двинулся назад, бросив Августине: – Пожар у нас, кажется.

Остальные тоже заметили неладное со стороны замка и с криками бежали навстречу.

– Замок горит, Павел Юрьевич!

– Владик, – выдохнула Августина и бросилась вперед других напрямик к замку.

Когда подбежала ближе, увидела – дым вырывается из нижних окон, поднимается вверх, закрывает собой окна второго этажа, ползет к верхнему.

Из окошек подвала рвется огонь. Трещат стекла, сверху бросают вещи.

Сторож Михеич выводил сонных перепуганных детей черным ходом. По пожарной лестнице тоже спускались люди. Кто-то выкидывал из распахнутого окна второго этажа одеяла, подушки, одежду.

Августина, задыхаясь от быстрой ходьбы, подлетела к замку и первым делом разыскала своих воспитанников. Они, завернутые в одеяла, стояли кучкой у конюшни вместе с воспитательницей Зиночкой.

– Зина, а где Владик?

– А разве он не с вами? – удивилась та. – Я его не видела.

Августина нашла среди детей самого смышленого.

– Костя, ты видел Владика?

– Его с нами не было.

– Всех детей из замка вывели! – Зиночка старалась перекричать шум пожара. – Он где-то здесь, может, в конюшне?

В конюшне беспокойно ржали лошади. Из коровника выводили коров и телят и гнали в луга, подальше от пожара. Ни в коровнике, ни в конюшне сына она не нашла.

Побежала к дверям замка, но Михеич преградил ей путь:

– Куда?! Лестница горит, не пущу!

– У меня сын там!

– Кого?! – сердито оттолкнул ее старик. – Нету тама никого!

Она вспомнила про лестницу черного хода, что вела в башню, метнулась туда и сквозь дым услышала:

– Куда?! Назад!

Ее догнал Оришко, грубо оттолкнул от входа, рявкнул:

– Назад, к детям!

– Там Владик, – тихо сказала она и отодвинула его руку.

– Назад! – повторил он и уже с лестницы добавил: – Я сам!

Но она опередила его, взлетела по лестнице наверх, пока он, прихрамывая, с трудом поднимался.

Дым заполнил собой все пространство, из-за него было не видно ни зги. Глаза нестерпимо резало, а дышать становилось все труднее. Августина закрыла нос и рот полой жакета, но это мало помогло. Преодолев первый пролет лестницы, она мучительно закашлялась, пытаясь сквозь кашель выкрикнуть имя сына.

Чертыхаясь и матерясь, ее догнал директор, толкнул к выходу, что-то сказал, но она не расслышала.

– Владислав! – громко и повелительно прокричал он, но вместо ответа они услышали, как где-то с треском отвалилась оконная рама и со звоном разбилось стекло.

Оришко схватил Августину за руку и потащил за собой. Он широко шагал, западая на протез, и распахивал все двери.

– Владислав! – кричал в проем каждой, но ответом был лишь жуткий шум пожара.

В холле второго этажа, куда они приближались и где Владик должен был ночевать, явно кто-то был – слышалась возня и глухое бормотание.

Августина прибавила шагу, опередила директора, первая достигла холла и увидела стоящую на табуретке завхозиху Петровну – та снимала со стен портреты вождей. Августина бросилась к дивану, заглянула во все углы.

– Брось, Петровна! – заорал директор. – Быстро уходи!

Огонь с лестницы уже подбирался к холлу, сквозь дым невозможно было разобрать, что творится в правом крыле. Да и огонь перекрывал туда дорогу. Правое крыло было прочно отрезано от них пожаром.

– Зинаида Петровна, вы моего сына здесь не видели? Он ночевал на этом диване…

Завхозиха с немым остервенением сдирала со стены портрет Луначарского.

– Никого не видала! Дети в чем были повыскакивали. Добра-то, добра пропало! До добра-то казенного никому дела нету…

– Быстро вниз! – заорал директор и подтолкнул Петровну к выходу. Затем он оборотился на Августину и железным тоном приказал: – Ты тоже – вниз! Ты за детей головой отвечаешь, поняла?

Но Августина в эту минуту была не способна воспринимать приказы. Она кинулась назад, к пожарной лестнице, чтобы попасть в башню. Петровна обхватила портреты и, причитая, потащилась к выходу. Директор, чертыхаясь, двинулся за Августиной.

Двери помещений третьего этажа все были настежь. В библиотеке орудовал Слава – в распахнутое окно выбрасывал книги.

Дымом заполнены все щели. Она кричит, но на ее крик никто не отзывается.

Она почувствовала знакомый приступ удушья и прижалась к стене. Пытаясь вдохнуть, она широко открывала рот, но только приступы кашля сотрясали ее измученное тело.

– Господи ты Боже мой! – Директор подхватил ее на руки. – Слава! Да брось ты свою макулатуру! Тут человеку плохо!

Сквозь дым и треск Слава и Капитан Флинт тащили ее черным ходом вниз, туда, где толпились дети, вмиг снова ставшие бездомными.

После неудачного посещения канцелярии Владик наверх не вернулся. Забыв обо всем, он пулей пролетел к входной двери, которая по случаю выпускного торжества осталась незапертой. Его не испугала ночь, он стремглав несся по тропинке к своему убежищу. Но, взлетев на крыльцо флигеля, мальчик вспомнил, что матери дома нет. Тогда, не долго думая, он пробежал к сараю, где всегда держался живой теплый дух и бывало особенно хорошо и уютно. Нашел шерстяной бок козы Муськи и улегся рядом с ней на теплое сено. Муська не удивилась ночному вторжению. Она ровно сопела, изредка вздрагивая. Владик пригрелся у ее теплого бока и вскоре крепко заснул.

Детство тем и хорошо, что способно собою закрывать, как дырки, многие неприятные впечатления. Сон совершенно увел Владика из ночного приключения, тщательно перемешал явь и сновидение, успокоил и запутал так, что, проснувшись утром от настойчивого блеяния Муськи, он не помнил ровным счетом ничего из событий прошедшей ночи. Он не понимал, как оказался в сарае, не понимал, почему плачет мать и отчего так сердит взгляд Капитана Флинта, отчего охает и причитает повариха, и откуда они все разом свалились на его голову. Смущенного и удивленного не меньше других, мать как маленького вынесла его на руках из сарая.

Еще больше он удивился, увидев в парке настоящую пожарную машину и пожарных в касках! А на что похож был замок! Вчера еще совершенно целехонький, теперь он был неузнаваем! Подкопченный со всех сторон, без окон, в потоках стекающей пены! О, какая досада! Оказывается, он безнадежно проспал все самое интересное, тогда как другие мальчики видели весь пожар от начала до конца и даже помогали тушить его!

Владик был обескуражен, подавлен, он был огорчен до слез. Нужно ли говорить, что после пережитого разочарования он не мог общаться с ребятами, так героически тушившими пожар, и избегал попадаться на глаза Варе? Ведь во сне он пытался ей помочь и видел себя героем, а наяву проспал все на свете, да еще где? В сарае, под боком у козы… Какой стыд!

Насупленный, он покрутился возле пожарной машины, а после ушел к флигелю, где в одиночестве провел остаток дня.

В этот день детдомовцев кормили во дворе. Еду привезли из колхозной столовой. Решался вопрос ночлега и всего дальнейшего существования «Красных зорь». Замок изнутри весь выгорел, имущество сгорело полностью. Говорить о восстановлении детского дома было самонадеянно, и Капитан Флинт угрюмо молчал, изредка лишь отдавая необходимые распоряжения.

Под ночлег приспособили пустующую церковь, служившую колхозу зернохранилищем. Урожай пока что не собирали, и это оказалось кстати. Набросали свежей соломы, улеглись. Все устали за длинный суматошный день, и потому быстро угомонились. Варя оказалась в углублении, сбоку от купола. Она видела яркую луну в узком проеме верхнего окна и не могла заснуть. Луна смотрела прямо на нее, и казалось, заглядывала прямо в ее душу, знала все сокровенные мысли, и от этого становилось неуютно и тоскливо.

«Что? – как бы вопрошал сизо-желтый глаз ночи. – Сгорели документы, а тебе и на руку? А еще комсомолка! Личное для тебя важнее общественного? Материальный ущерб «Красных зорь» не огорчает, потому что лично тебе ничего в этом доме не жаль. А все потому, что твое свидетельство и паспорт остались целехоньки в кармане Августины. К тому же две грамоты. А ты и рада. Несознательная ты, Варвара!»

Заснуть, щурясь от яркого лунного света, было невозможно. Варя поднялась, передвинула самодельную подушку из одежды на другую сторону и оказалась лицом к стене. Стена – с картинками, хоть и несколько поврежденными по краям – куски старой штукатурки были вытерты, а местами – отбиты. Прямо перед ней оказалась нарисованная молодая женщина с младенцем на руках, в красной с голубым накидке. Лицо у женщины было совсем молодое. Если бы не младенец, Варя решила бы, что художник изобразил девушку вроде Вари. Видно было, что девушке-женщине печально, но печаль эта не о личной своей доле. Ее глаза, живые, ясно проступающие сквозь трещины штукатурки, с сочувствием смотрели на Варю и не упрекали ни в чем, а лишь говорили: «тяжело тебе? Но и мне тоже тяжело. И другим. Я тебя понимаю. Не бойся, ты не одна. Я с тобой».

Это было странное ощущение. Варя не могла оторвать глаз от стены. Лунный свет падал на старую фреску, делая краски особенными, таинственными, а само помещение и спящих в нем людей – в дымке, будто нарочно отодвигая их от Вари, оставляя ее наедине с прекрасной незнакомкой.

Варя не заметила, как уснула. И был ли это сон? Впервые за много-много дней с тех пор, как увели ночью ее мать, она заснула умиротворенной, словно кто-то близкий принял часть ее забот на себя. На другой день Варя вместе с другими выпускниками уехала в город, где все они должны были выбрать себе ФЗУ для получения специальности. Но Варя не хотела в ФЗУ, в Ярославль. Собрав нехитрые пожитки и захватив документы, она села на поезд, следующий в Москву.

А в Бужениново нагрянула комиссия. Смотрели обгорелые лестницы замка, заглядывали в помещения, говорили с детьми и преподавателями. Комнату директора во флигеле занял представитель райкома. В комнату эту вызывали всех по очереди, люди выходили оттуда красные и взволнованные. С первого вопроса товарища из райкома Августина поняла – ищут виновного. Кто-то должен отвечать за пожар.

Как проходил вечер? Кто за что отвечал? Где была она? Что делал директор?

– Вот ваша завхоз показала, что директор не хотел выносить из огня портреты революционных деятелей… Это правда?

– Что? – Августина уставилась на него. – Какие портреты? Он детей спасал! Ни один ребенок не пострадал на пожаре. Ни один!

– Вы свободны, – сухо оборвал ее райкомовец. – Позовите товарища Оришко.

Директор – хмурый, издерганный – курил на ступеньках крыльца. Молча сапогом затушил окурок, проковылял мимо нее.

Она осталась на крыльце. В пустом флигеле гулко раздавались голоса на повышенных тонах – директор защищался от напора райкомовца. До нее доносились слова «вредительство», «диверсия» и другие, не менее неприятные и злые. Она осталась одна во флигеле – Владика забрала к себе Маша, а повариха-соседка еще днем уехала на подводе в город. Августина должна была собрать вещи, чтобы назавтра быть готовой к отъезду. Но она стояла в гулком коридоре, ловя обрывки злого разговора. Вдруг почему-то на миг представила, что вспыльчивый и решительный Капитан Флинт не выдержит каверзного тона и набросится на райкомовца с кулаками. Только когда услышала шаги в комнате Флинта, нырнула к себе, прислонилась спиной к двери. В окно увидела, как райкомовец удаляется к замку, возле которого стоит машина с заждавшейся его комиссией. Машина заурчала, проехала по усыпанной гравием дорожке и скрылась. Из комнаты директора не доносилось ни звука. Чем кончился разговор? Что теперь будет? Чего ждать?

Пойти постучаться и спросить? Нет, конечно, она не пойдет. Это нетактично. И тем не менее совсем не проявить человеческого участия?

Она в раздумьях мерила шагами комнату, не без тревоги прислушиваясь к звенящей тишине за стеной. Время шло, тревога нарастала. Она подоила козу, вернулась – тишина.

Наконец Августина не выдержала – осторожно постучала в дверь.

– Войдите.

Капитан Флинт сидел у распахнутого окна. На подоконнике стояли початая бутылка водки и граненый стакан.

Не ожидая увидеть такую картину, Августина молча остановилась на пороге.

– Присоединяйтесь, – широким жестом пригласил Флинт. Заметив, что она остается стоять, махнул рукой: – Не стесняйтесь, Августина Тихоновна. Я теперь уже не директор. Все. Предложено покинуть пост. Не-до-гля-дел…

Она молча прошла в комнату, взяла со стола второй стакан, налила до половины. Капитан Флинт с интересом наблюдал за ней. Зажмурившись, она опрокинула в себя содержимое стакана. Слезы брызнули из глаз, она шумно выдохнула, взмахнула рукой, прижала пальцы к губам. Капитан Флинт поднялся, глядя на нее тяжелым взглядом. Забрал стакан из рук, поставил на подоконник.

– Иди сюда…

Она повиновалась – шагнула навстречу. Он сгреб в охапку, обжег дыханием, ладонью больно сжал грудь. Пуговицы, кружевной воротничок, пояс на талии – все мешало, все было не к месту. Он развернулся вместе с ней, прижал к стене, задрал подол, сжал руками ягодицы, зарычал ей в плечо. Трясущимися руками она освобождала его от ремня, расстегивала галифе, стараясь ни о чем не думать, совсем ни о чем. Ни о его протезе, ни о распахнутом настежь окне и незапертой двери. Он взял ее прямо так, впечатав в дощатую стену, не сняв сапог, – с яростным торопливым напором.

После они некоторое время молча стояли, ждали, когда выровняется дыхание.

– Разденься, – попросил он.

Она молча отстранила его и вышла. Принесла свежее белье, застелила постель. Все это время он стоял у окна и смотрел на нее.

Разделась и легла. Слушала, как возится с одеждой Капитан Флинт, как стукнул, упав, костыль…

Они лежали рядом и молчали. Ночь за окном свистела на все лады. Осторожно закапал по листьям дождь.

– Я буду работать рядовым учителем в школе. Но у меня есть дом в городе. Останешься со мной?

– Останусь.

Она слушала его дыхание и думала: не одна. Он сильный и не трус, а это главное. В нем сейчас ей виделось что-то простое, земное и настоящее. Твердость, надежность, защита. Только сейчас, лежа рядом с грубоватым бывшим своим начальником, она по-настоящему поняла, как она устала. Устала быть одна. В одиночку тащить этот непосильный груз страхов и забот, тягот и надежд. Бесспорно, они нужны друг другу.

Вместе они выстоят. Она привыкнет, она будет стараться. Ведь вдвоем легче устроить дом, который ребенок сможет назвать отчим…

Каждое лето, в грибную пору, отправлялась Маша Вознесенская на могилку отца Федора. Походы эти, как правило, сочетались со сбором грибов, и никому в голову не приходило, что Маша отправляется за несколько десятков верст поклониться праху убиенного свекра.

Летом тридцать седьмого года, в начале августа, Маша взяла с собой в поход Сережу и Владислава. Часть дороги они проехали на попутной телеге, затем пересекли колхозное поле, где ровно высились суслоны, сложенные из снопов сжатой ржи. Вошли в лес.

Запахло сосновой смолой, хвоей, листьями. Солнечные блики падали на кустарник, заросли черничника. Кое-где на кочках краснела пунцовая брусника. Мальчики живо радовались находкам, удивлялись, то и дело вырывались вперед, увидев что-то интересное.

Маша предавалась своим думам, любовалась природой, вспоминала, как всей большой семьей они ходили по грибы. Мальчики всегда забегали вперед, старались найти грибную поляну, соревновались – кто больше соберет. А они с Ваней, младшие, шли с родителями неторопливо и часто находили целые поляны, пропущенные братьями.

Маша давно заметила, что лес и храм чем-то сродни. Только в этих двух местах последние годы она отдыхала душой, бывала сама собой. Здесь ее отпускала ненадолго ноющая боль о близких, не покидающая никогда.

И если дома, в городе, мысли эти спотыкались порой о чужие сочувствующие, а порой и недоброжелательные взгляды, то здесь казалось, что деревья без слов понимают.

Маша посмотрела в высокий просвет меж сосен и запела один из любимых псалмов. У нее появилось чувство, что папа и Митя должны чувствовать в этот миг, что она думает о них.

Мальчики мелькали меж высоких кустов, перекликались, показывали друг другу особо красивые подберезовики или подосиновики.

Ближе к вечеру вышли к большому селу. На возвышенности, открытая взору, стояла церковь. Маша перекрестилась и поклонилась церкви, радуясь, что та не пострадала, стоит как раньше. Правда, прежде бы в это время на колокольне звонили ко всенощной, и звон – мелодичный и радостный – разносился бы по окрестным полям, созывая народ на службу. Теперь колоколов не было, но службы велись, Маша знала это. Сюда ходили люди издалека, ходила и Филипповна, старуха из деревни Огарково, близ которой похоронили отца Федора. Эта бабулька и ухаживала за могилкой, и свечки за упокой отца Федора в церковь носила. Маша познакомилась с ней в один из своих осенних походов да и стала заходить всякий раз, бывая здесь. Сегодня она, как обычно, собиралась навестить Филипповну, отнести грибов, справиться о здоровье. Миновали село, небольшой лесок, показалось Огарково. Сбоку, у перелеска, извивалась прозрачная шустрая речка. Маша поднялась на пригорок и безошибочно, по начинающим краснеть гроздьям, нашла то, что искала. Меж берез, едва приметный, выступал могильный холм с простым деревянным крестом – некрашеным, в трещинах от времени и непогоды. У края могилки росла невысокая крепкая рябинка.

Владик в столь дальнем походе участвовал впервые и был очень рад, что его взяли с собой. Он набрал полную корзину коренастых крепких грибов и теперь горел нетерпением соорудить себе удилище для ночной рыбалки. Но тетя Маша не позволила. Напомнила, что у них имеется еще одно дело.

Но когда подошли к могиле и мать Сережи начала креститься и петь псалмы, Владик совсем растерялся. Особенно неловко ему сделалось, когда Сережа тонким голоском стал вторить матери. Конечно, тетя Маша отсталая и крестится по-старому, по привычке. Но Сережа-то? Наверное, боится мать. Получалось, что они двое будто заодно, а он, Владик, будто бы лишний.

Он насупился и сел на траву, спиной к могиле, лицом к реке. Но сидеть было скучно. Он поднялся и побрел в сторону смешанного леса, где надеялся выломать себе подходящее удилище. Прошел довольно далеко, но хорошей ветки сразу не нашел, а потом увидел просвет меж деревьев и решил глянуть – не река ли там делает поворот? Может быть, здесь местечко для ловли и получше, чем у самой деревни?

Он вышел на открытое место и оказался на краю длинного извилистого оврага. Ни реки, ни даже ручья овраг в себе не скрывал. Но зато покатые бока его оказались сплошь усыпаны брусникой. Сколько здесь было ягод! Пунцовые барашки крупной брусники заслоняли зелень листьев. Поляна манила взор. Владик кинулся было, чтобы позвать тетю Машу и Сережу, но потом решил набрать ягод в кепку, чтобы показать – вдруг не поверят.

Он спустился в овраг – в глазах пестрело. Никогда прежде не доводилось ему напасть на такое богатство. Он успел набрать первую горсть, когда почувствовал, что на него сверху кто-то смотрит. Оглянулся. Наверху, на краю оврага, стояла старушка в надвинутом по самые глаза темном платке и, опираясь на клюку, наблюдала за Владиком. Он продолжил было свое занятие, но старушка окликнула его, Владик нехотя оторвался от ягод.

– Поди-ка сюда, милый, – позвала бабушка, и мальчик послушно вскарабкался по склону.

– Здравствуйте, бабушка, – вежливо поздоровался он.

– Ты чей будешь?

– Любимский, – с достоинством отвечал он. – Вознесенский Влад.

Ему очень хотелось добавить про себя: пионер. Но рано было вступать в пионеры. Можно было добавить про маму и еще сказать, что отец воевал с басмачами и умер от ран, но тогда пришлось бы рассказывать и про отчима, у которого вместо ноги костыль. Но говорить про отчима Владлен не любил. И он ограничился сказанным.

– То-то, что любимский. Наши-то, огарковские, все знают, что в этом овражке ягоду брать негоже.

– Нельзя? – Владик вытаращил на нее удивленные глаза. – Почему же?

– А потому, милок, что место это непростое. Тут люди схоронены. Кладбище тутоньки.

– Кладбище? – поразился мальчик, недоверчиво оглянувшись на овраг. Ничем это место не напоминало кладбище, на котором были похоронены отец его и бабушка. Он на всякий случай отошел от края оврага.

– Как их, сердешных, закопали тут, дак с тех пор кажный год ягод в этом месте пропасть. Только наши ребятишки ее не берут, знают все. Это кровь убиенных из земли выступает…

Старушка пошла в сторону деревни, и Владик отправился за ней. Ягоды, те, что успел собрать, на всякий случай высыпал в траву. И тете Маше решил про овраг не говорить. И Сереже не говорить, за то, что тот крестится, как старик.

Однако старушка его опередила. Когда он вышел на берег речки, бабушка уже беседовала с тетей Машей, а та называла ее Филипповной и даже обнимала.

– Внук вернулся с армии, – хвасталась Филипповна, – хозяин теперь в доме. На все руки он у меня мастер! И скорняк, и сапожное дело знает, с голоду бабушке не даст помереть. К нам вечерять приходите, он ребятишкам и удочки наладит.

* * *

Старушка не обманула. Внук ее – веселый молодой мужчина – не только снабдил мальчиков своими удилищами, но – вызвался показать место, где хорошо ловятся окуни. Наевшись у Филипповны горячей картошки с молоком, отправились рыбачить.

Солнце садилось за лесом. Горьковато пахло дымом от костра и рекой. Мальчики закатали штаны повыше колен, зашли в воду, каждый на свое облюбованное местечко. Ноги быстро притерпелись к холодной воде. Приятно рыбачить на закате! Зеленые борозды водяного лютика стелются по течению. Мягко щекочут пятки. Поплавок скачет по струистой зыби, слепящей глаза, и все чудится поклевка.

Сначала повезло Сереже, Владик заволновался, но вскоре и он вытянул из воды трепещущую серебристую рыбку. Вот тут началось! Мальчики едва успевали вытягивать одного за другим окуньков и плотву, ревностно подсчитывая, у кого больше.

После ухи Маша прилегла у костра, а мальчики решили продолжать рыбачить, пока не кончится клев. Но вероятно, рыбы тоже уходят спать. Клев пошел на убыль. Было решено продолжить рыбалку на рассвете, когда клев бывает что ни на есть лучший. Сережина мать спала, укрывшись тужуркой, а им совсем не хотелось спать. Тогда Владик рассказал Сереже про брусничный овраг. В темноте это было страшно, и Сереже захотелось рассказать в ответ тоже что-нибудь не менее страшное, и он вспомнил историю из Библии, которую читала мать, про Каина и Авеля. Как брат убил брата.

– Это как сказка и потому – неправда, – сказал Владик. – А про овраг – правда.

– Каин и Авель – тоже правда, – возразил Сережа. – Это было, только очень давно. И не в России.

– А вот и не было!

Они стали бы спорить и даже поругались бы, не привлеки их внимание светлая точка, движущаяся вдалеке по проселочной дороге. Светящаяся точка росла, и вскоре ее приближение окрасилось звуком движущейся машины.

Фары приближающейся машины горели в ночи, как два глаза страшного чудища. Мальчики, не сговариваясь, вскарабкались на пригорок и оттуда стали наблюдать. Им вскоре стало понятно, что в деревню прибыл фургон из города. Но зачем?

Машина, притушив фары, вползла в село и остановилась примерно посередине, возле магазина.

– Пошли посмотрим?

Ребята сиганули с пригорка, перебрались через речку и стали задами пробираться к магазину. Ночь была уже не совсем похожа на ночь. Северные ночи короткие – не успеет стемнеть, как тут же начинает сереть, и вот уже туман плывет от реки, и ночь переходит в зыбкое молочное утро. Серая, размытая полуночь делала предметы и строения странными, незнакомыми. Приехавшая машина тоже была серой, без окошек и с потухшими фарами почти не была видна в клубах тумана. Из-за кустов смородины в чьем-то огороде мальчики наблюдали, как из машины выскочили двое военных в красивой темной форме и постучали в окошко ближайшей избы. Пару минут спустя из избы вышел мужик, на ходу натягивая пиджак, и потрусил впереди военных.

Как хотелось Владику подобраться поближе, чтобы разглядеть форму военных, знаки отличия и оружие. Но ведь заругают! Оставалось наблюдать издали.

По всему выходило, что военные проводят какую-то важную операцию – настолько слаженно и безмолвно они действовали. Мужчина в пиджаке привел военных к одной избе с резными наличниками, постучал. В избе зажгли свет, открыли дверь. Военные вошли и вскоре вышли вместе с высоким крепким мужиком-крестьянином. Сзади на крыльце сдавленно завыла баба. Ее втолкнули назад, закрыли дверь избы. Машина, не включая фар, дала задний ход, подползла. Сзади открылись дверцы, фургон поглотил крестьянина. Военные двинулись дальше. Еще из двух изб вывели мужиков и проводили до серой машины. Лица у сельчан были растерянные и хмурые. По всему было видно, что приезд городской машины был полной неожиданностью и никому радости не принес.

Мальчики начали зябнуть. Они собрались было повернуть назад, к реке, но вдруг военные направились к крайней избе, куда Сережа и Владик заходили ужинать. Мальчики подобрались поближе. Военные так же вошли в избу и вскоре вывели внука Филипповны. Сама Филипповна, простоволосая, в длинном, как саван, белом балахоне, выбежала вслед за военными на крыльцо и что-то кричала вслед, спускаясь с крыльца. Ее больные ноги плохо слушались, и пока она ковыляла, внук оказался у фургона, а один из военных обернулся и сделал движение в сторону бабки, останавливая ее. Толкнул ли он старую, или же она сама не удержалась на ногах, поскольку клюки в руках не оказалось? Только когда внук Филипповны оглянулся, увидел бабку в пыли, у ног военного – жалкую, старую, беспомощную. Парень дернулся в сторону бабки, но его остановили, коротко ударили под дых и так – согнутого пополам – запихнули в разинутую пасть фургона.

Машина заурчала и двинулась. Филипповна подняла голову и, растрепанная, седая, в светлых просторных одеждах, стала раскачиваться из стороны в сторону – больше похожая на призрак, чем на сельскую бабушку, каких привыкли видеть мальчики.

Вид Филипповны, выступающей из тумана, – простоволосой, качающейся, простирающей руки вслед уходящей машине, привел мальчиков в такой трепет, что они живо, не сговариваясь, помчались огородами к реке, перепрыгивая через длинные гряды моркови, сигая между капустными кочанами, путаясь в картофельной ботве. Перебравшись через речку, они разбудили Машу и, вытаращив глаза, перебивая друг друга, рассказали ей о случившемся. Маша приказала сидеть тихо и отправилась в деревню и была там долго, а когда вернулась, уже припекало солнце. Рыбачить не хотелось, тянуло в сон. Но женщина велела ребятам собираться, и, наскоро позавтракав, они отправились в обратный путь. Шли теми же местами, но вчерашняя красота почему-то не очаровывала, попадающиеся грибы не радовали. Мальчики то и дело спотыкались на кочках, а Маша вся ушла в свои мысли. Она пыталась молиться, но мысли о ночном происшествии вторгались в мелодичный ряд молитвы, отвлекали.

Что же это? – думала она, уходя памятью назад, к первому в их доме аресту. Это был восемнадцатый год – тревожный и беспокойный. Но были ли после того более спокойные? Для их семьи уже не было. Но ведь и для города, и для окрестных деревень – тоже. Будто Гражданская война до сих пор не кончилась. Только ведется она теперь ночами, с безоружными людьми. Что могло случиться в Богом забытом Огаркове, чтобы там арестовали сразу нескольких здоровых молодых мужчин?

В таких раздумьях встретила Маша утро пятого августа тридцать седьмого года, еще не зная, что в эту ночь по всей стране курсировали «черные воронки» и серые продуктовые фургоны, высматривая давно намеченные жертвы. Словно зверь, напившийся крови в страшных двадцатых, вновь возжаждал и поднял голову.

Каким-то своим женским чутьем Маша Вознесенская догадывалась, что и сегодняшний арест, и давний расстрел закобякинцев, и гибель отца Федора, и брусника в овраге, почитаемом огарковцами за священный, – все это ноты из одной мелодии, и они звучали у нее в душе, трепетали в сердце, заставляя вкладывать в слова привычной молитвы новый, окрашенный болью смысл. И она, на ходу вытирая слезы, повторяла: «Царица моя преблагая, надежда моя Богородица, защитница сирым и странным, обидимым покровительница, погибающим спасение и всем скорбящим утешение, видишь мою беду, видишь мою скорбь и тоску…»

Дошли до села. Вот вдалеке вчерашняя церковь на взгорке. Маша сняла рюкзак, опустила на землю резиновые сапоги.

– Отдыхайте, ребята, а я схожу в церковь. Не забоитесь одни?

– Чего ж нам бояться днем-то? – деловито отозвался Владик. По всему было видно, что предложение поспать ему понравилось. Оба мальчика тут же улеглись на теплую шелковистую траву и под равномерный шелест берез быстро сморились – бессонная ночь сказывалась.

Маша направилась в церковь, ибо жаждала душевного равновесия. Она торопилась, предвкушая, как ступит в прохладу каменного притвора, где по стенам синевато-сиреневая роспись ярославских богомазов, а дальше – строгий ряд знакомых с детства ликов – Богоматерь, Спаситель, Николай-угодник, Серафим Саровский… Войдешь, и будто в доме у родных очутишься. Тепло польется с икон тебе в сердце, и молиться станет легко и радостно.

Издалека увидела – у церкви толпится народ. Обрадовалась – служба будет. Подошла поближе и заметила, что возле церкви происходит что-то странное. По одну сторону, у колокольни, стояла запряженная одноконная телега. У телеги топтался милиционер и курил, то и дело посматривая на центральную дверь. Там шевелился народ – бабы сокрушенно качали головами, вздыхали и крестились, мужики толкались, пытаясь проникнуть внутрь храма, что-то гневно выкрикивая. Но в храм их не пускали – загораживал вход второй милиционер. Он старался казаться невозмутимым и молчал, отворачиваясь, как бы не замечая волнения мужиков.

Но вот и он, желая смягчить обстановку, обратился к сельчанам с улыбкой:

– До чего ж вы темный народ, мужики. Где он, ваш Бог? Нету Бога-то, научно доказано!

– Не мели языком-то, Емеля! – оборвали его из толпы. – Отпусти батюшку!

Милиционер вздохнул и отвернулся. Всем видом показывая, что не желает разговаривать с такой темнотой.

Маша троекратно перекрестилась на церковь, поклонилась и обратилась к молодой женщине, что стояла ближе других:

– Что-то случилось?

– Дак батюшку нашего забирают, – с горечью пожаловалась та. – На службу пожаловали и, народу не стыдясь, подступили. Где видано такое?

– Доброго-то человека под стражу, с ружьем, а хулиганам – нет ничего! – поддержали из толпы.

В эту минуту милиционер, стоявший у дверей храма, отступил на шаг и пропустил вперед себя сельского батюшку – низенького тщедушного старичка с добрым спокойным взглядом. Пропустив, двинулся следом, нависнув над ним грозной тенью.

Увидев попа, толпа зашевелилась, кто-то запричитал, кто-то, напротив, стал пробираться поближе.

– Ничего, дорогие мои. Все образуется, – донеслись до Маши слова священника. – Смиритесь и молитесь обо мне.

– Не отдадим! – крикнул кто-то. – Все отобрали, так хоть Бога оставьте, нехристи!

Толпа на все лады вторила кричавшему.

Сопровождавший попа милиционер побледнел и беспокойно огляделся. Стоявший у телеги бросил папироску и взялся за вожжи. Напряжение товарища передалось и ему. Толпа зашумела, придвинулась к своему батюшке. Со всех сторон потянулись руки к нему, то ли пытающиеся защитить, то ли дотронуться на прощание.

Батюшка повернулся к дверям, над которыми помещался образ Спасителя, перекрестился, поклонился в пояс и сказал:

– Простите меня, недостойного, братия и сестры, ежели что не так…

Кто-то из женщин громко всхлипнул и зашелся слезами. Кто-то заголосил.

Батюшка, тихо творя молитву, направился туда, куда указал ему сопровождающий милиционер. Но по пути милиционера оттеснила наседающая толпа. Увидев это, другой страж порядка двинулся навстречу батюшке и поспешно повел его к телеге, ограждая растопыренными руками от прихожан. Народу у храма собралось не менее двухсот человек – по случаю воскресенья пришли из близлежащих деревень. Настроение вокруг храма накалялось. Милиционер, зажатый толпой, кричал, потрясая над головой пистолетом:

– Разойдись! Стрелять буду!

Но из распахнутых дверей церкви неожиданно вывалилась толпа воодушевленных мероприятием комсомольцев. Они с энтузиазмом тащили наружу иконы, не осознав и не почувствовав покуда настроения односельчан. Вероятно, для них в церкви только что происходило что-то веселое, поскольку и они сами, и сопровождавший их молоденький третий милиционер весело смеялись и добродушно щурились, выскочив из полумрака помещения на солнечный свет. И по инерции, молодые и эгоистичные в своем настроении, не сразу поняли они, что происходит возле церкви. Кровь кипела у комсомольцев, хотелось результата своей деятельности немедленно, сейчас. Прикрывшись иконами, как щитами, комсомольцы продрались к столу, на котором в теплое время года ставили воду для водосвятия и яблоки в Яблочный спас, вскочили на дубовую его поверхность и свистом и криками привлекли к себе внимание.

– Эй, народ! – крикнул вихрастый парень с веснушчатым крестьянским лицом. Он держал в руках образ Сергия Радонежского. – Сколько можно жить во мраке? Кончай религию!

И со всего маху бросил икону на землю. Доска треснула, надломилась посередине.

Народ ахнул и на секунду умолк. Молчание это было нехорошим.

Молоденький милиционер первым почувствовал настроение толпы. Увидел своего товарища, зажатого плечистыми мужиками, стал бочком протискиваться к телеге. Комсомольцам не дали выступить – мужики стащили парня со стола.

– Чего глазеть на них? – крикнул кто-то из баб. – Отберите иконы-то! Попортют…

– Бей их! – подхватили мужики.

Началась потасовка.

Вмиг комсомольцы оказались в гуще рассерженной толпы. Иконы передавали по рукам, выносили из людской гущи, несли потихоньку к домам. Милиционеры, теряя пуговицы, продирались сквозь дерущихся сельчан, ругались, отбивались, угрожали, но их никто не слушал.

Тот, что недавно стоял у телеги, теперь погонял мерина вожжами, увозя батюшку прочь от церкви. Пыль стояла за телегой. Двум милиционерам все никак не удавалось выбраться из толпы – их толкали, не пускали, кричали на них и в конце концов вовсе оттеснили от дороги, как раз в ту сторону, где стояла Маша.

Ее коснулось горячее дыхание милиционера, когда он раскрыл кобуру и выхватил оружие.

– Всем назад! – срывающимся голосом завопил он. – Стреляю в каждого, кто сделает хоть шаг!

И выстрелил в воздух. Выстрел раздался у Маши над самой головой, она пригнулась и на миг оглохла. Увидела, как милиционеры, отстреливаясь, бегут прочь. Как толпа вмиг рассредоточилась и стала реже, но больше по территории. Комсомольцы скатывались с пригорка в сторону леса, уворачиваясь от летящих в них огурцов и камней. Толпа, улюлюкая, двинулась следом.

К Маше еще не совсем вернулся слух, когда она вдруг поняла: милиционеры, обнажив оружие, бегут к лесу! Как раз туда, где находятся сейчас Сережа и Владик!

Страх за детей мгновенно встряхнул ее.

Она рванула следом. Ей казалось, что ноги стали ватными, не слушаются – она не могла догнать милиционеров, убегающих от гнева разъяренной толпы.

Вдруг вся эта толпа, по-своему истолковав Машин порыв, рванула следом. Один из мужиков выхватил их стоящей неподалеку телеги оглоблю и понесся впереди других.

– Там дети! – кричала она, но ее не слышали.

Звуки выстрелов, крики баб и мат разозленных мужиков стояли в ушах. Она бежала среди других, понимала, что должна как-то остановить эту разъяренную массу, но не могла. Нужно хотя бы вырваться вперед. У баб, бежавших вровень с Машей, был вид самый безумный. Решимость и отчаяние загнанных в угол людей читались в их лицах.

Русская деревня, столь неподъемная на бунт и самозащиту, имеет способность в самый неожиданный момент загореться, как стог изрядно просушенного сена от тлеющего окурка. Задавленная продналогами, продразверстками, раскулачиванием и коллективизацией, измученная и вроде бы покорившаяся, она вдруг не пожелала стерпеть «малость» – посягнули на ее веру, подняли руку на всеми любимого батюшку!

Такой реакции мужиков никто ожидать не мог, а меньше всего – правоохранительные органы, что драпали сейчас к березовой роще.

Милиционер оглядывался и что-то кричал с перекошенным лицом. Маше казалось, что кричат лично ей, но она не разобрала слов.

– Дети… – пересохшими губами объясняла она.

– Стоять! Стреляю! – орал милиционер, хотя его товарищ, похоже, уже выпустил поверх голов всю обойму.

Услышала, но не остановилась, ведь она только хочет защитить ничего не подозревающих, спящих в траве детей. И только когда ее что-то с неимоверной силой ударило в грудь, она покачнулась, упала на колени и еще, не поняв всего, успела произнести первую строчку привычной молитвы: «Царица моя преблагая, защитница сирым и странным…»

Никто не объяснил толком, что произошло. Августина пыталась добиться объяснений в районной милиции, но тщетно. На все свои вопросы она получала однозначное сухое «несчастный случай». А потом муж, Павел Юрьевич, сказал:

– Не ходи и не спрашивай. Дело это политическое. Там работает комиссия НКВД.

– Тем более.

– Что – тем более? – остолбенел Павел Юрьевич. – Ты в своем уме?

Августина молчала.

– Подругу не вернешь, а нам еще сына поднимать!

– Она мне больше чем подруга.

– Ну да. Она сестра твоего первого мужа, ну и что?

«Как ты не понимаешь, – хотела сказать Августина, но не смогла говорить – слова застревали в горле. – Как ты не понимаешь, она – свет, на который я шла. Рядом с ней становилось тепло и ясно и хотелось вычистить внутри себя, в душе, чтобы сияло. И как так могло получиться, что в чужом селе, в толпе незнакомых людей случайная пуля нашла именно ее, Машу?!»

Но этих слов она не сказала, потому что видела – они Павлу не нужны. Он хочет скорее забыть эту историю, будто и не было. Непростой человек – Павел. Год прошел после пожара в Буженинове, события те отошли в прошлое. Проработав год простым учителем, Павел получил должность директора школы. Вроде бы все устроилось. Иногда, в хорошем настроении, он делится с ней школьными событиями, даже советуется о чем-то. В такие минуты и она рассказывает ему о воспитанниках, о детдомовских новостях. А бывает, вот как теперь, замолчит, насупится, ходит по дому чужаком. Может неделю молчать, она теряется в догадках – что сделала не так? Вот и в этот раз сказал, как отрезал. Тема была закрыта.

В суете похорон она не успела осмыслить и осознать истинную величину новой потери для себя. И только на девятый день после трагедии к ней пришло вдруг ясное сознание: одна. Она осталась одна в этом жестоком неустойчивом мире. И теперь некому излить душу, не с кем побыть собой и, как в детстве, поговорить о Боге, о снах и о небесных знаках. Она потеряла свое зеркало. Вместе с Машей ушла часть ее самой. Безвозвратно.

Это осознание на нее обрушилось в тот день, когда пропал Сережа. За суетой поминального, девятого, дня как-то все забыли о нем. Сначала он был на виду, вместе со всеми ходил на кладбище, положил на могилку матери собранные утром последние полевые цветы – ромашки и васильки.

А вечером хватились – Сережи нигде нет. Не видел его Владик, рыбачивший на Уче, не видели и соседские ребятишки. Побежали в дом на Троицкой – нет. К школе, к пожарной каланче, на Вал – мальчика никто не видел. Пошли на кладбище. Павел Юрьевич плохо скрывал раздражение. Августина видела, как тяжело ему шагать на костыле, предложила остаться. Они бы с Владиком и одни сбегали. Но он только молча отдувался и шел, оставляя за собой в пыли двоякий след: от сапога – крупный и нетвердый и от протеза – круглый и глубокий. Солнце уже катилось к закату, завершало свой круг позади Заучья.

Нужно было успеть до темноты найти мальчика. Опередив мужа, Августина подбежала к семейной ограде Вознесенских. Сережи здесь не было.

Она опустилась на землю, бессильно прислонила голову к свежему дубовому кресту. «Маша, Маша, что ты наделала? На кого оставила нас одних – меня, Сережу, отца Сергия, Митю? Что я скажу им, когда вернутся? Как я буду жить без тебя?»

От бессилия она готова была завыть, как деревенская плакальщица на похоронах.

Скрипнула дверь. На крыльце поповского дома замаячила женская фигура.

– В церкви посмотрите, – сказала Арина, выливая помои к забору. – Или уж теперь Божий храм-то стороной обходите?

Августина поднялась, взглянула на подошедшего мужа.

– Вряд ли, – неопределенно ответил он на ее немой вопрос.

Кругом обошли церковь, она оказалась не заперта. Внутри, в глубине, горели свечи. Сережа сидел на полу, обхватив руками колени, и, как показалось Августине, с кем-то разговаривал. Павел Юрьевич пожал плечами и вышел на воздух.

Она подошла к мальчику, обняла за плечи:

– Пойдем, Сережа. Уже поздно.

Мальчик с удивлением взглянул на нее, не сразу поняв, чего от него хотят. Но потом молча поднялся и послушно побрел за ней.

Уложив детей, Августина возилась на кухне. Она делала свои ежевечерние дела – убирала перемытую посуду, разливала по кружкам вчерашнее молоко и бросала в каждую по кусочку ржаного хлеба для закваски. Так всегда в доме Сычевых готовил простоквашу ее отец.

Затем вышла в спальню, сняла подушки с большой кровати, взбила их, положила в изголовье, поверх тугой крахмальной простыни ровно положила одеяло, отогнула уголок. Это был ее неизменный ритуал, не нарушаемый ни при каких обстоятельствах. Неизменность бытовых привычек давала ей жизненную устойчивость.

Муж курил на крыльце, ждал, когда она управится.

Оглянувшись на занавеску, за которой спали мальчики, Августина достала из шкафа свои иконы, поставила на полочку. Перекрестилась и прочитала молитвы. Вечернюю, «Символ Веры» и молитву о детях. Все как всегда. Только сегодня, читая свое вечернее правило, она не ощущала благодати. Чувство вины точило ее и мешало молиться. Она убрала иконы, накинула шаль и вышла на крыльцо.

Павел Юрьевич стоял у перил и смотрел на полоски заката, тающие за силуэтом собора.

– Я хотела поговорить с тобой, – осторожно начала она, не зная, к чему приведет этот разговор, и волнуясь.

– Ты озябнешь. Может, пойдем в дом? – сказал он.

– Нет, подожди. Мы должны подумать о Сереже.

– Я как раз думал о нем. Странный ребенок, ты не находишь?

– Странный? Нет, я не об этом. Мы с Машей были близкими подругами, и я… Я уверена, случись со мной то, что с ней, она не оставила бы Владика.

– У тебя никого нет. А у нее остались родственники. Кажется, брат, Артем, неплохое положение занимает. Почему бы ему не забрать племянника?

– Конечно, есть Артем, но я уверена, Сережа не захочет сейчас уезжать из Любима. Может быть… я подумала, что ему лучше было бы остаться у нас.

– Ты предлагаешь мне его усыновить? – Павел Юрьевич повернулся и уставился на жену.

– Но ведь они с Владиком двоюродные братья и к тому же друзья…

– Вот именно! – воскликнул Павел Юрьевич, взмахнув рукой. – Ты как будто слепая, Ася! Мало того что Влад на меня волчонком глядит, так появится еще один! Два волчонка – это, извини, уже стая!

Он достал новую папиросу и попытался закурить. Ветер мешал ему. Капитан Флинт чертыхался, ломал спички.

Августина промолчала. Эта ситуация была болезненна для нее, и она, как могла, пыталась сгладить острые углы. Да, Владик в штыки принимает отчима. Но разве его сложно понять? С рождения он не привык ни с кем делить мать. Сам по себе немножко бука, мальчик требует терпения. Она была уверена, что со временем ребенок привыкнет к мысли, что рядом с матерью должен быть мужчина. Муж и сын непременно подружатся.

Она надеялась, теплое отношение отчима к Сереже, другу детства, может в корне изменить ситуацию. Но Ася не представляла, как сказать об этом Павлу. Он злится, когда ему дают советы.

– Попытайся его понять, – начала она, но гневная тирада мужа тут же оборвала ее:

– Куда уж мне! Что, скажи, я делаю не так? Я веду себя, как любой отец, как мужчина. Что, прикажешь сюсюкать с ним?

– Ну, положим, сюсюканья он и сам не допустит…

– Ах, он не допустит, твой наследный принц… Вот что я тебе скажу, Ася: избаловала ты его. Ему не хватает строгости. Железной руки. И я как был с ним строг, так и буду. И еще: с одним упрямым парнем я, надеюсь, как-нибудь управлюсь. Но если их будет двое – не уверен. Так что давай закончим этот разговор. У Сережи есть родственники, кроме нас.

Павел Юрьевич с силой затушил окурок, щелчком отбросил его в палисадник. И вошел в дом.

Ночью Сережа проснулся от своего горя. Оно вот уже несколько дней будило его посреди ночи и не давало уснуть до утра. Но сегодня он сразу увидел: он не один. Что-то еще раньше разбудило Владика, и тот, сидя на своем топчане, смотрел в окно. Лицо его, мокрое от слез и бледное от луны, застыло в каком-то упрямом, отрешенном выражении.

– Ты плакал? – Сережа выбрался из-под одеяла и с ногами забрался к другу на топчан. – Почему?

– Я ненавижу его! Понимаешь? Ненавижу! – белыми от лунного света губами прошептал тот.

– Павла Юрьевича? Он тебя обидел?

– Я его просто ненавижу. – Лицо Владика исказилось в невыразимой муке.

– Не надо. – Сережа придвинулся к другу. – Зато у тебя есть мама. Тебе можно ее любить. Не плачь.

Владик придвинул к Сереже одеяло.

– Ты не слышал, а я не спал и слышал. Он не хочет, чтобы ты с нами остался. Мама просила, а он не позволил.

– Ничего, – утешал его Сережа. – Я у тети Арины жить буду. Она звала. Папу дождусь. За маминой могилкой ухаживать буду. А к тебе в гости ходить стану, а ты – ко мне. Не плачь.

Накануне 1 сентября Августина отправилась навестить Зою Александровну. Старенькая учительница жила, как и прежде, в доме своего отца, но занимала теперь всего одну комнату в верхнем этаже. Переступив порог этой комнаты, женщина попала в далекий, но одновременно такой близкий мир. У окна на тумбочке стоял тот самый граммофон, который отец Зои Александровны выставлял в окно по праздникам. На стенах в рамках висели фотографии учениц, различные гимназические выпуски, а также портреты самой Зои Александровны в молодости. Гладко зачесанные волосы, открытый доброжелательный взгляд, высокий ворот закрытого платья. Такой запомнилась ей Зоя Александровна. Конечно, годы изменили учительницу, но, однако, старость не портила ее. Пожалуй, слегка стерла краски, чуть нарушила безупречность осанки и сетью морщин, как вуалью, занавесила лицо. И только. В остальном это был тот же человек – негромкая речь, внимательный взгляд.

– Милая Инночка, вы даже представить себе не можете, как порадовали меня! Теперь ведь уж и в гости люди не ходят…

Учительница разливала чай, а гостья застыла перед фотографией на стене – решетки соборных окон, на фоне которых в три ряда – гимназистки в белых фартуках, преподаватели, священнослужители, начальница в пенсне – улыбки, надежды, тревоги…

– Зоя Александровна, я… я…

Она отвернулась от снимка, достала платок. Ей стыдно было признаться, что в гости к учительнице ее привело не желание вспомнить прошлое, а невыносимая боль новой потери, которую не с кем разделить.

– Я понимаю вас, Инночка. Вы плачете о своих подругах, не так ли? Софи, Мари… Их судьба трагична. Но это – судьба вашего поколения…

– Зоя Александровна, милая, за что?! Маша и Соня – лучшие! Честные, чистые, молодые. За что?!

– А императрица? А великие княжны, наследник? – спокойно возразила учительница. – Разве они не были чисты и молоды? Мне ли тебе говорить об этом? Мученичество – это не знак проклятия, это знак любви.

– Как вы спокойно об этом говорите… А я все время думаю – я так много видела вокруг себя крови, настоящих, ненадуманных страданий, что иногда кажется, сердце не способно вместить столько. Или разорвется, или – зачерствеет. Но речь не обо мне. Я вот о чем – возможно ли, что на этой крови когда-нибудь вырастет что-то светлое? То самое светлое будущее, ради которого вся эта каша заварена? И какова моя роль во всем этом?

– Ты говоришь о смысле жизни, Инночка… Этот вопрос рано или поздно встает перед каждым мыслящим человеком.

– Да, наверное. Вот вы, отец Сергий, матушка Александра – все наши старшие, это мне понятно. Ваша жизнь была – служение людям…

– Жизнь во все времена должна быть служением людям.

– Но вот вы. Я теперь говорю о вас. Вы воспитывали нас на высоких идеалах, любви к человеку, к Родине, к Богу… А как я могу воспитывать детей, если мои идеалы расходятся с теми, которые сейчас в ходу?

Зоя Александровна разлила кипяток в чашки, подвинула к гостье вазочку с вареньем.

– Это вам, Инночка, подскажет ваше сердце. Кстати, у вас замечательный мальчик. Такой вежливый, всегда поздоровается. По-моему, они дружны с Сережей? Часто вижу их вместе.

– Да, это так. Бедный Сережа… Муж категорически отказался взять его к нам хотя бы на время.

– Ну что ж, всякое бывает. Возможно, со временем Павел Юрьевич смягчится. Ведь он тоже педагог… Вы по-прежнему работаете вместе?

– Нет. Муж считает, что супругам лучше работать в разных местах. После пожара ему предложили уволиться, и к лучшему – теперь он возглавляет среднюю школу. Он доволен новой работой…

– А вы?

– Я осталась в детском доме, мы перебрались из Буженинова ближе к городу, почти в черте его, но в лесу. Знаете, где это?

– Далековато вам ходить.

– Ничего, я привыкла. Зато теперь у Владика есть настоящий дом и полная семья.

– Инночка, позвольте задать вам вопрос? Конечно, вы много пережили, милая. Но вы молоды, любимы… Почему же в ваших глазах я не вижу… как лучше выразиться… отблесков женского счастья?

– Не видите? – улыбнулась Августина. – Это, наверное, потому, что разговор у нас с вами пошел такой… печальный.

– В самом деле?

– Да, да, у меня все замечательно, Павел Юрьевич хороший человек, и я рада, что мы встретились.

Августина вспомнила про чай, начала расхваливать варенье, и чуткая Зоя Александровна не стала развивать тему. Когда человек прячет глаза, не стоит лезть к нему в душу.

Ученица, в свою очередь, выпив остывший чай, спросила:

– Зоя Александровна, знаете, нас, гимназисток, всегда занимал вопрос… Можете мне не отвечать, если сочтете его дерзким, но я все же задам его. Вы пережили личную драму?

Зоя Александровна улыбнулась. Ответный ход ученицы развеселил ее.

– Неужели вы, дети, судачили обо мне?

– Ну, предположения строили.

– О да. Это была «личная драма». Он был видный государственный деятель, и, увы… он был женат.

– Всю жизнь вы продолжали любить его?

– Глупо, правда? Всегда есть выбор: выйти замуж без любви или же всю жизнь оплакивать несбывшееся. Признаюсь, иногда я раздумываю о правильности принятого однажды решения. Глядишь, сейчас у меня подрастали бы внуки, рассказывала бы им сказки…

– Но у вас столько учеников! Они – ваши дети и ваши внуки…

– Полноте, Инночка, не стоит меня жалеть или утешать. В старости ведь не столь важно – есть ли у тебя ученики или же внуки. Важнее другое.

– Что же?

– Чистая совесть. Да, да, не смотрите на меня так. Когда-нибудь вы поймете, что я имею в виду.

– А любовь? Она… забывается?

– Любовь? Нет, зачем же? Не забылась. – Зоя Александровна улыбнулась. – Но она уже не болит, Инночка. Болит только совесть.

Зоя Александровна вышла проводить гостью. Они шли по Социалистической, бывшей Дворянской, и посмеивались метаморфозам – любимские улицы были сплошь переименованы. Улица Карла Маркса соседствовала с улицей Карла Либкнехта. Наверняка, задумывая свои великие дела, эти два немца помыслить не могли, что их именами будут названы улицы далекого старинного русского поселения, по которым гуляют коровы и козы, оставляя за собой дымящиеся навозные лепешки, а по утрам бабы носят в корзинах белье на реку и бьют его колотушкой.

Прощаясь, Августина спросила:

– Зоя Александровна, а вы… вы так и не узнали, что стало с вашим возлюбленным?

– Где он сейчас? Нет, не знаю. Надеюсь, ему удалось уехать в первые дни переворота. Иначе – не смею даже предположить…

Августина расцеловала учительницу и дальше отправилась одна. Ноги повели ее на берег, к беседке. Она села на скамью и стала смотреть на воду. В реке отражались позолоченные кроны берез, а рябины на берегу отчаянно алели. Разговор с учительницей разбередил память. Увы, Ася должна была признаться себе: задавая вопросы старой учительнице, она искала ответов на свои, которые не могла задать никому. Больше всего на свете она сейчас хотела бы знать: что с ним? Где он сейчас?

А в эту самую минуту международный экспресс класса «люкс» летел сквозь осень из Финляндии в Россию, разрезая собой разноцветье придорожного леса. Золотисто-желтые березы, оранжевые осины, зеленые ели и красно-коричневые клены, словно сошедшие с полотен Левитана или Шишкина, мелькали за окном вагона, и два респектабельных пассажира, только что оживленно беседовавшие, одновременно умолкли, завороженные пейзажем.

За перелеском открылось поле, где рядами стояли суслоны потемневшей соломы, а за полем – желтый луг с извилистой рекой, позади которой в золоте деревьев пряталась полуразрушенная колокольня.

Господин, говорящий по-русски с акцентом, чешский хирург, был большим поклонником учения Маркса. Отправился в Россию, чтобы принять участие в строительстве социализма, и теперь был крайне возбужден близостью светлой цели. Дорогой много говорил и успел поделиться со своим спутником мечтами, взглядами и пристрастиями, узнав взамен только лишь, что попутчик его – эмигрант из России, не был на Родине более десяти лет и теперь едет по особому приглашению правительства для создания новых прекрасных станций метрополитена.

Чех взглянул на своего спутника затуманенным взором и спросил:

– Господин архитектор, готов поспорить – вы сейчас вспоминаете детство, проведенное здесь? Нянюшка, родительское имение…

– Не угадали, – с неохотой выныривая из своих дум, отозвался попутчик. – Я подумал об одной женщине, жившей некогда в этих краях.

– О-о… Да вы романтик!

– Я лишь хотел бы знать, как сложилась ее судьба.

Городская тюрьма в Архангельске оказалась переполнена, и новую партию заключенных – сплошь уголовников – поместили на ночь в деревянный угольный сарай, одиноко стоявший за территорией «колючки». Арестантов загнали в сарай, наглухо задвинули засов и оставили наедине с громко и грубо выражаемым недовольством. В сарае не оказалось не то чтобы наскоро сколоченных деревянных нар, но даже старой соломы, на которой можно было бы устроиться на ночь. Уголовники поорали, повозмущались, но, видя тщету своих усилий, стали устраиваться на ночь. Посреди сарая, на плоском, найденном здесь же неровном куске ржавой жести развели подобие костерка. Остатки угля и выломанные из пола щепки источали тепло для сгрудившейся вокруг огня касты уголовных авторитетов. Шпана в углу резалась в карты, грязно ругалась, курила и мечтала о жратве.

Загнанным в сарай арестантам не досталось не только мест в камерах, но и скудной тюремной пайки. Даже хлеба не выдали – напрасно ждали измученные долгим пешим переходом, вымотанные, голодные зэки. Кое-кто уже спал, когда визгливый голос карманника по кличке Шнурок противным дискантом ввинтился в дремотную тишину:

– Ба! Какие люди! Гля, да у нас тут поп шаманит!

И, скрутившись пружиной, Шнурок подпрыгнул и оказался напротив стоявшего на коленях бородатого арестанта, тихо шевелящего губами. Как мог священник оказаться в одной партии со шпаной? Единственный чужеродный элемент в этой серой массе, он немедленно привлек внимание уголовников – проснулись даже те, кто крепко спал. Посыпались шуточки про опиум, про непорочное зачатие и прочая, прочая.

Священник, углубленную молитву которого так бесцеремонно прервали, перекрестился, поднялся с колен и тут же оказался в центре внимания.

– А пущай он споет нам, – предложил кто-то. – Попы поют зычно.

– Нет, поп, ты лучше спляши. Уважь пацанов, устали.

– Барыню! – подхватила шпана, обрадованная нежданным развлечением.

– Барыню! – подхватили несколько голосов с разных углов темного сарая. – А мы тебе, дед, подпоем!

И кто-то завел мотив. Шнурок начал притопывать, толкнув батюшку несильно в грудь, как бы подбадривая, поощряя не стесняться, дескать, все свои.

Батюшка отвел руку Шнурка и сказал негромко, но твердо:

– Ни плясать, ни петь я не стану. А вам спать пора, завтра трудный день предстоит.

– Да ладно, Шаман, уважь публику, – бросил кто-то из уголовных авторитетов, греющихся у догорающего костра.

Но священник будто не услышал обращенных к нему слов. Повернулся и двинулся в свой угол, аккуратно обходя лежащих.

– Ты, однако, поп, борзеешь… Я же тебя щас урою…

Длинный худой Шнурок под улюлюканье шпаны нехорошо усмехнулся и покачал головой. Мол, все видели – я, мол, давал попу шанс одуматься.

– Пугать меня не надо, – спокойно возразил священник, устраивая под голову тощий дорожный сидор. – Думаешь, меня не били? Следователь на допросах бил, и надзиратели в лагере били. Всякое было. Но против совести я, сынок, давно ничего не делаю и тебе не советую. Ни под чью дудку не плясал и плясать не буду, Алексей.

– Чего? – обалдел Шнурок, оглядываясь. – Ты откуда мое имя знаешь, поп? Я его сам уж забывать стал! Мужики, да попик-то у нас засланный!

И противный голос извивающегося Шнурка снова сорвался на визг.

– Алексей – Божий человек, – повторил священник и улыбнулся, по-доброму взглянув на взвинчивающего себя Шнурка. – Сына моего так звали, покойного. Хорошее имя.

Уголовники с интересом посмеивались, наблюдая, чем закончится перепалка карманника с попом.

– Провидец, бля! – не мог успокоиться Шнурок. – Ну-к, поближе погляжу…

Но до цели карманник не добрался, его остановил окрик уголовника по кличке Ухват, которого Шнурок знал и, не без основания, боялся.

Вмешательство Ухвата лишило шпану развлечения, но прекословить не стали, поскольку знали – за Ухватом столько мокрых дел, что только малой части, которую раскопал следователь, хватило на пожизненный срок.

Шнурок поворчал, но все же вернулся в свой угол, к шпане.

– Спасибо, добрый человек, – сказал священник и дотронулся до рукава Ухвата. Тот повернул голову, дернул плечом:

– Какой же я добрый, батя? Ежели ты и вправду провидец, то должен знать, что человек я недобрый. Крови чужой на мне много.

– Не провидец я, а иерей. Должен уметь в душах читать, вот и все. В каждом человеке добрый живет, вот и в тебе…

– Да перестань, батя. Это я тебя благодарить должен. Ты же меня сегодня от смерти спас, думаешь, я тебя не запомнил?

Ухвату было тяжело говорить. Его бил озноб. Простуда, которую он подхватил в промозглом сыром вагоне, не отступала, а наоборот, все сильнее предъявляла свои права.

С утра их привезли на какой-то разъезд. Построили и погнали. Он еще тогда почувствовал проклятый озноб и слабость, задыхался от быстрой ходьбы. А охранники подгоняли: «Ходу! Ходу! Шевелись!»

Стал спотыкаться от слабости, шататься. Брел кое-как. Однако почувствовал – поддерживает кто-то за локоть. Глянул – старик рядом идет. Удивился – что ему до меня?

Шел Ухват, качался, чувствовал – силы на исходе. А по бокам колонны овчарки, охрана с автоматами. Упади – разбирать не станут, как и что, – пришьют на месте. Да и пусть. Что было в ней, в жизни-то? Грабежи, убийства, разгул и вечный страх попасться. Стоит ли цепляться за такую жизнь? Даже если и выживешь, что ждет впереди?

Подумал так, а старик говорит:

– Духом не падайте, дойдем с Божьей помощью.

Шел в забытьи, дороги не разбирал, поскользнулся и упал. После падения сознание прояснилось, и понял Ухват, что конец. Погиб. Ряды заключенных разомкнулись, обошли упавшего, а старик остался стоять. Порядок известен: последний ряд пройдет, и охрана, замыкающая колонну, подойдет и, если зэк не поднимется, пристрелит и сообщит потом по начальству: «Убит при попытке к бегству».

Подошел лейтенант, толкнул ногой. Ухват слышал, как старик что-то втолковывает служивому, и тот, удивительное дело, не орет, не бесится. Убедительно говорит старик, даже как-то властно. Подняли лейтенант со стариком уголовника. А у переезда уже ждали серые фургоны. Погрузили арестантов и в город на закрытых машинах ввезли.

Так Ухвата старуха-смерть стороной обошла.

А оказалось, старик-то непростой.

– Как же, батя, нас с тобой лейтенант-то не пришил? Что ты такое ему сказал?

– Молился я дорогой, – охотно объяснил старик. – Все с Божьей помощью. Солдатик-то ведь тоже человек. Разнообразна и полна душа человеческая, и в каждой можно найти искру Божию и Любовь.

– А я ведь сам попович, батя. Повидал вашего брата, попов. Отец мой в Бога не верил, служил по расчету, деваться некуда было – профессия. Дома пил, мать гонял. Деньги таскал из церковной кружки себе на водку. Я и сам семинарию окончил. Да, не удивляйся. Только не верил никогда, лицемерием это считал. Презирал. По другой дорожке после пошел, как-то само собой получилось. Закрутило… Попов с детства не люблю. А сегодня… Что-то есть в тебе, отец… Настоящий ты и в самом деле веришь. Вот я и думаю – а вдруг есть он? Скажи мне, батя, как дальше жить-то? Как жить с тем, что я натворил, если все же есть он, Бог-то?

Батюшка ответил не сразу. Уголовник ждал.

– Справедливым будь с теми, кто рядом. Доброты своей не стесняйся, от Бога она.

По стенам сарая чуть слышно ударял несильный осенний дождь.

Во время неспешного разговора попа с Ухватом Шнурок не спал. От нечего делать он стал высматривать щели в стенах сарая, коих нашлось немало. Облазив сарай по периметру, он пришел к совершенно фантастическому выводу: их никто не охраняет. Это был невероятно счастливый для побега случай.

Не поверив собственной догадке, он разбудил шпану, а те, в свою очередь, подняли на ноги весь сарай. В несколько минут разобрали пару-другую досок в крыше и беспрепятственно, подобно муравьям, потекли наружу и растворились в ночи один за другим.

Последним покидал сарай Ухват.

– Давай вместе, батя. Что тебе здесь? Вишь, как подфартило!

Священник только головой покачал:

– Я не пойду. Да и ты бы не ходил, болящий, пропадешь.

– Ну тогда молись за меня, батя. Прощай.

И уголовник скрылся в ночи, а в отверстую дыру в потолке заморосил дождь.

Утром явилась охрана и, отперев сарай, обнаружила одного-единственного продрогшего арестанта.

Пытаясь загладить собственную халатность, охрана в спешном порядке решала, как быть с оставшимся бедолагой. Его напоили горячим чаем с хлебом, и теперь он сидел перед начальником особого отдела тюрьмы, на столе у которого лежала папка с делом заключенного.

– Вознесенский Сергей Владимирович, – провозгласил крепкий, средних лет военный и с интересом взглянул на заключенного: – Так отчего ж не побежали со всеми, Сергей Владимирович? Преступная халатность охраны, скажем прямо, была ведь вам на руку?

– Мне с бандитами не по дороге, – ответил священник.

Начальник помолчал, листая дело, покачал головой:

– Несколько сроков у вас, смотрю. Сначала – ссылка, затем – лагерь. И вот опять продлили. Упрямый вы человек, батюшка, как я погляжу.

– В чем же, гражданин начальник, мое упрямство? – удивился заключенный.

– В ссылке вы продолжали вести религиозную пропаганду. Вот здесь сказано – целую общину возле себя организовали, службы совершали. Так?

– Ну а как же иначе, ежели меня Бог на это дело поставил? У вас своя служба, у меня – своя. Люди в моем слове нуждаются, и бросить их я не могу.

– Вона как! – Военный покачал головой, усмехнулся. – Ну а в лагере что ж? Не одумались?

– Что вы имеете в виду, гражданин начальник?

– Хлебнули баланды-то, почистили парашу? Небось уголовники пайку отнимали? Было?

– Как не бывать? Человек слаб…

– Ну и что? Скажете – тоже люди? Нуждаются в вашем слове?

– А как же? – искренне удивился отец Сергий. – В лагере я познакомился с прекрасными людьми! С прекрасными… В Вологде у нас в бараке профессора были, инженеры, врачи. Когда профессора читали лекции, их слушали даже урки. Что вы! И они все нуждались в слове Божьем…

Начальник покачал головой:

– Удивляюсь я вам, Вознесенский. Вот тут в деле донос на вас от одного из ваших «прекрасных людей». Все подробно расписано, как вы в лесу литургию служили, как из черники давили «вино» для причастия… Просто поэма!

– Да, было. Благостные минуты. В лесу, а как в храме! – согласился старик, и начальник особого отдела снова покачал головой. У начальника был старый больной отец, возраста приблизительно этого зэка. К старости тот совсем выжил из ума, не узнавал внуков и невестку, стал отчего-то злым и всех подозревал в каких-то каверзах против своей особы. Боялся старик только его одного – своего сына и тихо жаловался ему на домашних, когда он приходил со службы и обедал. Находиться с отцом в одной квартире стало сущим мучением, и сам начальник часто размышлял об истоках этой старческой ненависти и маразма. Доктор ссылался на возраст и пережитые отцом потрясения – потерю жены и дочери. И вот перед ним другой старик. Разве этот не пережил потрясения? Ярославская епархия в минувшее десятилетие находилась под особым вниманием ГПУ-НКВД. Именно здесь был центр внутрицерковного сопротивления, не хотели ярославцы идти за новым, «красным» патриархом Сергием.

А этот горе-протоиерей еще и летопись вел, фиксировал речи опального патриарха Тихона. Как его должны были на допросах трясти! Вытрясали небось причастность к заговору. Не сознался. А в лагере? О! Там о церковников только ленивый ноги не вытирает, это дело известное. Так ведь улыбается и весь даже как-то светится старик! Все ему нипочем. А может, у него свой, особый вид старческого маразма?

Начальник захлопнул папку, завязал шнурки.

– Как же вы, батюшка, можете утверждать, что Бог существует, если вы лично его никогда не видели? Это какое-то задуривание мозгов. К чему? Людям о насущном думать надо, а вы им – сказки. Ведь доказать-то вы ничего не можете!

– Математически вычислить Бога невозможно, так же как и доказать его отсутствие, – согласился арестованный. – Если бы это было возможно, то человечество давно привело бы эти доказательства. Господь познается только душой, духом человека. Притом если душа стремится познать Бога и это познание – милость Господа и дар его.

– Ну, допустим, вы познали его и, более того, он вас с определенной целью на землю послал. Ну тогда почему он спокойно взирает, как вы, извиняюсь, баланду лагерную хлебаете и унижения терпите? Или что это, по-вашему, тоже – особая благодать?

– А как же?! – воскликнул отец Сергий. – На все лишь надо взирать духовными очами, и все будет на пользу духа.

Начальник отдела встал, прошелся. С некоторых пор почки стали доставлять неприятности, это злило. Под форменным кителем приходилось носить связанную из собачьей шерсти жилетку. А ведь ему всего-то сорок пять! Что уж говорить об этом старике? Неужели не хочется старому сидеть тихо за печкой, в тепле? Небось кости болят, простатит мучает, желудок нормальной пищи требует… Ведь что, в сущности, значат наши убеждения, если на весах против них – тарелка горячего супа?

Он снова вспомнил своего отца, как тот немедленно появляется на кухне, едва кто-то из домашних звякнет ложкой о тарелку. Голод, пережитый в первые послереволюционные годы, так крепко врезался в сознание старика, что теперь он постоянно не прочь поесть.

– Власти вам дают шанс, Сергей Владимирович, надеются перевоспитать вас. Учитывая многочисленные просьбы вашего сына Артема Сергеевича, учитывая заслуги вашего покойного сына, комиссара Красной армии… Вам лишь нужно пересмотреть ваши взгляды или хотя бы не высказывать их открыто… Ведь вы пожилой уже человек, сгинете ведь в лагерях!

– Что ж, вы предлагаете мне на пороге вечности выпачкать душу предательством? – серьезно спросил священник и посмотрел на военного чистыми глазами.

Начальник поморщился. Он понял, что ведет бесполезный разговор.

Он подошел к окну и взглянул во двор. Тюремный двор жил своей обычной жизнью. Сновали тюремные фургоны, лязгали замки. Одну партию заключенных увозили для отправки в лагеря, другую тут же привозили, чтобы до отказа заполнить душные вонючие камеры.

Жизнь идет, а он приговорен ежедневно созерцать одну и ту же картину.

– На Соловках бывать не доводилось? – спросил, не оборачиваясь.

– Нет, не довелось.

– Ну так побываете. Завтра с пароходом отправляем партию заключенных. Думаю, оттуда вы уже не выйдете, батюшка. Прощайте.

Священник ничего не ответил, а когда начальник обернулся, то увидел, что зэк внимательно и как-то даже сочувственно смотрит на него. В глазах старика, только что веселых и чистых, кажется, собралась влага. Да, жаль бедолагу…

Проводив заключенного, начальник стал звонить домой. Еще с минуту у него перед глазами стоял образ старика, который, как он решил, испугался в последнюю минуту, услышав название «Соловки».

Ему было невдомек, что прозорливый священник, как это бывало с ним нередко в последние годы, вдруг отчетливо, картинкой, увидел будущее стоящего у окна человека – начальника особого отдела Архангельской пересыльной тюрьмы – предстоящий арест, пытки и этап, рудники и роковой обвал породы в шахте. Увидел и заплакал о нем.

Но начальник, конечно же, считал, что человек может плакать только лишь о собственной участи. Он позвонил жене и спросил, что у них сегодня дома на обед.

Летом 1939 года в Карловых Варах, старинном европейском курорте, подобрался довольно однообразный состав отдыхающих. Это были в основном немцы, в большинстве своем – военные с семьями. Офицеры несли службу, а по выходным ходили вместе с женами к бювету попить целебной водички. Военные любовались видами и даже брали экскурсии. Местное население настороженно наблюдало из окон за перемещениями незваных гостей. Черные пауки свастики развевались на площадях и под крышами домов, по брусчатке древних улиц маршировали фашисты.

Курортный сезон был в разгаре. Ежедневно в одно и то же время у бювета появлялась одна немецкая семья, которая вызывала у дам сочувственные взгляды и улыбку умиления. Семья состояла из трех человек. Старую фрау с покачивающейся, как у китайского болванчика, головой вез на инвалидной коляске респектабельного вида молодой человек. Рядом неизменно шествовала молодая дама с безукоризненной осанкой, в простого покроя скромном льняном костюме и маленькой соломенной шляпке. Семья не заводила знакомств, держалась особняком и потому вызывала у отдыхающих дам много толков. Например, кем приходится молодой фрау этот респектабельный юноша? Сыном он быть не может, у них разница в возрасте не больше десяти лет. Братом тоже, поскольку пожилая фрау слишком стара, чтобы приходиться ему матерью. Скорее всего молодой человек является для старушки внуком, а с молодой его не связывает родство. Возможно, она всего лишь компаньонка, поскольку имеет вид абсолютной старой девы.

Подобная забота молодого человека о своей бабушке не могла не вызвать слез умиления у дам, но бравые мужья охлаждали их пыл естественным вопросом: а почему такой здоровый и молодой немецкий юноша до сих пор не в составе армии? Фюрер нуждается в бойцах!

Впрочем, семья не слышала этих пересудов. Попив у бювета воды, они отправлялись на прогулку, выбирая тихие улочки с ровными пологими тротуарами, удобными для передвижения коляски.

Сегодня они решили гулять до самого обеда – погода стояла замечательная, не было изнуряющей жары, которая держалась всю последнюю неделю. Старая фрау, по своему обыкновению, молчала, покачивая головой. А молодая обратилась к молодому человеку с фразой, которая заставила его нетерпеливо покачать головой, еще не дослушав спутницу до конца:

– Петер, ты мог бы уехать во Францию под предлогом учебы и остаться там, пока…

– Тетя, мне скоро двадцать пять, сколько, по-вашему, я могу учиться?

Молодая фрау не повернула головы, она продолжала тихо говорить, сохраняя на лице улыбку приличия. Только порозовевшие скулы выдавали в ней скрытое волнение и тревогу.

– Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

Молодой человек осторожно оглянулся и продолжил, чуть склонив голову к своей спутнице:

– Да, я понимаю. Вы предлагаете мне бежать, бросив старую бабку, беспомощную мать, одинокую тетку…

– Обо мне ты можешь…

– Нет уж, тетя, давайте говорить начистоту. Предположим, я убегу и этим уклонюсь от мобилизации. На кого я оставлю семейный бизнес? На что станете жить вы трое? На мое жалованье солдата?

– Невелик бизнес! – нетерпеливо возразила женщина. – Мастерская по пошиву верхней одежды, которая обшивает теперь непобедимую армию. Они найдут, кого поставить вместо тебя, вот увидишь! Они отберут у тебя мастерскую, чтобы заполучить себе солдата. Твоя бронь ненадежна, Петер! Ты должен спасти себя, дорогой…

Молодой человек поморщился, ибо знал, что за этим последует, достал из нагрудного кармана безукоризненно чистый платок, протянул тетке.

– Тетя, не надо…

Но молодая фрау отвернулась, пряча слезы, которые были неизбежны.

Пожилая фрау забеспокоилась, взмахнула рукой и позвала молодого человека.

– Почему мы остановились, мой мальчик?

– Все хорошо, бабушка, сейчас продолжим прогулку. Взгляни, какой вид.

В глянцевых водах реки под мостом плавали утки. Отдыхающие бросали им хлеб с моста. По другую сторону реки вдоль домов маршировали солдаты. Они шли ровно, сапоги их блестели, и на пряжках ремней горело солнце.

– Вот вы, тетя, говорите, во Францию, – задумчиво произнес молодой человек, провожая взглядом шеренги немецких солдат, высоких и статных, как один, словно их подбирали по росту. – А я готов поспорить, что совсем скоро они доберутся и до Франции. Они будут кругом, тетя, помяните мое слово! От них не спрятаться.

– Ох, Петер, что ты такое говоришь!

В это время пожилая дама в каталке вновь проявила беспокойство – она зашевелилась, нетерпеливо замахала кулачком с зажатыми в нем перчатками, этот жест означал требование тишины. Молодые люди замолчали. Старушка напряглась, вытянулась вперед, вся устремилась в ту сторону, откуда исходил заинтересовавший ее звук. Молодой человек и его спутница переглянулись. Они не всегда понимали причуды старой больной фрау, но, однако же, относились к ним с должным уважением.

– Мама, что вы хотели? – наклонилась к ней женщина и поправила оборку у той на чепце.

– Неужели ты не слышишь, дорогая? Колокола звонят.

Женщина собралась было возразить, но вдруг ясно услышала вдалеке легкий веселый перезвон. Что-то далекое, давно забытое, волнующее было в этом звоне.

– Мама, этого не может быть, – пожала плечами женщина, но старая фрау требовательно и нетерпеливо стукнула кулачком по подлокотнику кресла:

– Петер, где-то поблизости должен быть русский храм. Отвези меня туда.

Молодой человек ничего не понял, он вопросительно воззрился на свою тетю – та лучше знала, какие заявления своей матери можно принимать всерьез, а какие следует пропустить мимо ушей, ибо давно уже действительное смешалось в голове этой несчастной с желаемым, легко подменяя одно другим и исключая только то ужасное, что отказывалась принять ее измученная душа.

– Возможно ли? – спросила сама себя молодая женщина и неуверенно указала в сторону улицы, из глубины которой раздавался перезвон.

Молодой человек покатил коляску в указанном направлении. Они миновали узкую улочку с островерхими черепичными крышами, завернули в один из дворов и, двигаясь все время на приближающийся чистый колокольный звон, вышли на небольшую площадь, обсаженную каштанами. В зелени деревьев прятался белый теремок православного храма с высокой колокольней и богато декорированным крыльцом.

Молодая женщина покачала головой, а мать трясущейся рукой перекрестилась и сделала знак ввезти себя в ворота.

В полупустом храме шла служба. Справа на возвышении стояли монахи в черном и пели. Стройные голоса их сливались, возносились под купол, заполняли храм, составляя незримое единение с трепещущим огнем свечей, блеском позолоты окладов икон и движением облаков, ползущих за узкими окнами в вышине.

Молодой человек вскоре утомился – он не понимал службы, не понимал языка, на котором она проходила. Он чувствовал себя усталым и раздраженным. Он видел, что бабушку растрогало пение – по ее дряблым морщинистым щекам бегут слезы, и тетя тоже плачет, и эти женские слезы его особенно раздражали, ибо они служили упреком ему, напоминанием об ответственности и о невозможности жить так, как ему хотелось, как мог бы жить он, будучи свободным или же имея в семье кого-то из старших мужчин, на кого он мог бы переложить часть заботы о своих женщинах – он любил их и стыдился одновременно. Это противоречие чувств душило его. Он вышел на крыльцо храма и стал ждать. Больше всего он сейчас злился на своего покойного отца, который не перенес эмиграции – стал пить, свалив весь груз забот на него, Петера. Свою слабость отец прикрывал тоской по Родине.

Служба закончилась, люди стали выходить из храма, а бабушка с тетей все не появлялись. Молодой человек вернулся в храм и увидел, что его тетя уговаривает бабушку покинуть храм, но та будто не слышит дочь и – что хуже всего – в упорстве своем перешла на русский язык, как это часто с ней бывало. Молодая фрау беспомощно оглянулась на племянника – оба понимали, что привлекают лишнее внимание. Ну вот, один из монахов, издали наблюдавший за ними, вдруг решительно направился в их сторону.

– Меня зовут отец Иоанн, я случайно услышал ваш разговор и не мог не подойти. Вы из России? – спросил монах по-немецки, переводя внимательный взгляд с одного на другого. Петер хотел было ответить что-нибудь резкое и однозначное и тем самым пресечь нежелательное любопытство, но тетя опередила его и вступила в разговор, объясняя, что когда-то давно им довелось жить в России, что старая фрау любит все русское, как, впрочем, и они с сестрой.

Монах, слушая, внимательно смотрел на каждого из них, и Петер заметил, что в глазах его появляется что-то…

– Фрау Марта? – вдруг спросил он, обращаясь не то к старой фрау, не то к молодой.

Обе с удивлением воззрились на него. Но каково же было их изумление, когда, обернувшись на молодого человека, монах добавил вопросительно:

– Петер?

– Но откуда… – ахнула молодая фрау, а старая сильнее затрясла головой.

– Давайте пройдем в сад, там есть место, где нам никто не помешает беседовать.

Вся группа переместилась в небольшой садик с увитой плющом беседкой, где разговор принял совершенно неожиданный оборот.

– Вы очень похожи на вашу матушку, – объяснил монах молодой женщине. – Вы – Анна?

– Нет, я – Грета. Анна – моя старшая сестра.

– Богу возможно все, но впервые он посылает мне подарок в виде такой встречи. Я ведь из Любима, старший сын отца Сергия. Его вы должны помнить.

– Неужели? Очень хорошо помню ОТЦА Сергия, – оживилась женщина. – У нас в гимназии он Закон Божий преподавал. Мы, гимназистки, его обожали. А вы…

– Владимир.

– Нет, вас не помню, но хорошо помню ваших братьев. Эмили была влюблена в Алексея.

При этих словах старая фрау оживилась, дотронулась до черного рукава собеседника:

– Крошка Эмили должна приехать на днях вместе с Богданом Аполлоновичем, – пояснила она. – Петер поедет их встречать на вокзал. Ты не забыл, Петер, что на днях приезжают твои отец и сестра? Мы должны успеть вернуться в Берлин!

– Мама, мы все об этом помним, – ответила за племянника женщина.

Петер наклонился к самому лицу старой женщины и стал терпеливо ей о чем-то говорить. Она улыбалась и покачивала головой, будто бы для вида соглашаясь со сказанным, оставляя за собой право думать совсем иначе. Совсем иначе…

На вопросительный взгляд монаха Грета сказала:

– Видите, что сделали с фрау Мартой потери? Петер – сын Анны, но мама считает его своим сыном, который погиб во время нашего бегства из России. Мой племянник, конечно, похож на своего дядю, даже характером, однако это сходство лишь ранит мальчика. Он хочет жить своей жизнью, а вынужден играть роль. Что поделать, старший Петер был любимцем в семье, и мама не смогла принять его смерти, как, впрочем, и смерти папы. Когда нам сообщили о том, что папу схватили как мятежника и расстреляли, мама перестала разговаривать, а потом у нее на глазах бандиты убили Петера, это было ужасно. Ее рассудок не смог этого вместить.

Женщина приложила платок к глазам. Молодой человек поднялся, давая понять, что им пора.

– Бедная Эмили, – вздохнула фрау Грета. – Жива ли она?

– К сожалению, я тоже не имею никаких известий из России, – признался монах. – Сердце мое осталось там.

Отец Иоанн проводил семью до ворот и на прощание вложил в ладонь старой дамы маленький образок «Взыскание погибших». Фрау Марта поблагодарила и прижала образок к груди. Пока семья не скрылась за поворотом, отец Иоанн стоял и смотрел им вслед.

Мощеные улицы Карловых Вар слушали поступь кованых сапог завоевателя. Первого сентября эти сапоги ступят в Польшу, и история закрутит спираль Второй мировой войны.

А в России, за тысячи километров, там, где осталось сердце отца Иоанна, с тревогой взирали в сторону запада…

Сентябрь удивил погодой – начался сильными заморозками и дождями, в огородах померзли плети огурцов и яркие мохнатые астры. Можно было подумать, что здесь, на севере Ярославщины, уже вступила в свои права длинная мокрая осень, но детдомовский сторож Михеич утверждал обратное – осень будет сухой и теплой, поскольку дикие утки, обитающие в заводях на Обноре, не улетают, а сидят на воде даже в холодный дождь, а это верная примета, что погода продержится и тепло еще вернется.

Обитатели «Красных зорь» очень надеялись на пророчества Михеича – осенью здесь своими силами запасали дрова, собирали и сушили грибы, ходили на болото за клюквой. Детский дом, переживший пожар, переезд и очередную смену руководства, благополучно прижился на новом месте – на лесной окраине Любима. Бревенчатые строения «Красных зорь» фасадами смотрели в сторону города, а тылами выходили в лес и представляли собой нечто вроде хутора. Как шутила повариха тетя Глаша, «встали к городу передом, к лесу задом», что, впрочем, не мешало кормиться одновременно и из города, и из леса. Учиться дети ходили в городскую школу.

Михеич не обманул – после холодной серой недели вдруг, как подарок, пришло бабье лето – яркое, теплое и сухое. После учебы дети вместе с воспитателями уходили в лес, а возвращались неизменно с добычей. Грибов уродилось такое множество, что тетя Глаша едва успевала развешивать их для просушки над плитой. Каждые выходные старший отряд проводил в лесу вместе со своей воспитательницей Августиной. И в последнюю субботу сентября дети собирались идти в лес, но из города приехал лектор и всех согнали в столовую, которая теперь, если нужно, становилась и актовым залом. Лектор ждал, когда все соберутся и затихнут, просматривал бумаги, а когда начал свою лекцию, Августина его сразу узнала. Это был Лелька. Конечно, он совсем не был похож на того Лельку, что ходил за ней тенью и выступал в любительском спектакле. Из романтического юноши с копной мягких золотистых волос он превратился в мужчину с довольно заурядной внешностью. Волосы куда-то делись, оставив надо лбом внушительные залысины; некогда нежные, будто бы девичьи щеки прорезали глубокие складки.

Она не услышала, как Слепцова представила лектора аудитории, и теперь пыталась вспомнить его отчество. Да нет, она ведь и не знала никогда его отчества. И имя-то полное запомнила только благодаря ассоциации с Блоком. А то – Лелька и Лелька.

Лекция шла о международном положении. Лелька вещал о том, о чем и без того твердили все газеты – 23 августа в Москве был заключен советско-германский договор о ненападении, а несколько дней назад, 28 сентября, он был дополнен договором о дружбе и границах. Между тем германские войска уже полностью захватили Чехословакию и теперь находятся в Польше, на границе с СССР.

– Разрешите вопрос, товарищ лектор?

Руку поднял Костя, воспитанник Августины. Он разбирался в политике лучше воспитателей, лектору сейчас можно было только посочувствовать – мальчик вырос умным и дотошным.

– Мы все знаем, что фашистская Германия – агрессор и поработитель. В газетах всегда писали, что фашисты – злейшие враги человечества, и вдруг с ними – договор о дружбе… Что-то я не совсем понимаю.

– Правильный вопрос! – как-то даже обрадовался Лелька и зашелестел газетой. – Молодой человек молод и горяч, как и полагается молодым, а руководство нашей Коммунистической партии действует мудро и без горячности. Договор о дружбе обезопасит СССР, свяжет руки агрессору.

– Я согласен – договор о ненападении. Но – о дружбе? – продолжал Костя. – Теперь, выходит, мы с фашистами – друзья?

– Что ты говоришь такое, Орлов? – зашикала на воспитанника Слепцова. Физрук покрутил у виска и укоризненно покачал головой.

Лектор снисходительно взирал на комсомольца. Но Августина заметила мелькнувшую неуверенность в его глазах. Собственно, эта неуверенность присутствовала там и прежде, в бытность их знакомства.

– Ну а что? – обернулся Костя. – Теперь англичане с французами выглядят единственными борцами против фашизма, осуждают политику Германии. А мы что же? Дружим? Как на наше поведение посмотрят порабощенные фашистами народы?

– А у тебя что, Орлов, там родня? – хихикнул кто-то.

Физрук стал утихомиривать детей, обрадованных возможностью похохмить.

– Радуйся, Орлов, что товарищ Сталин заботится о мире в нашей стране. Мы еще от Первой мировой не очухались! – подала голос Тучкова. И Ася подумала: вот уж точно!

А Лелька еще раз повторил о правильности и мудрости курса, избранного 23 августа настоящего года. Физрук поспешно выводил детей из столовой, дабы не задавали лишних вопросов, а Слепцова подозвала Августину.

– Вы, Августина Тихоновна, проведите работу среди своих воспитанников, больно уж разговорчивые стали.

Вот теперь и он обратил внимание и тоже узнал ее. А он, оказывается, не разучился краснеть.

– Августина Тихоновна, – повторил лектор вслед за Слепцовой. – Я рад вас видеть… здесь.

– Александр…

– Петрович! Александр Петрович. Я, знаете, не мастер лекции читать, но общественная нагрузка. Кружок политпросвещения, знаете ли… Приходится. Странно, что мы до сих пор не встретились. Живем в одном городе, а вот – не довелось.

– Да, не довелось, – согласилась Августина. – А вы теперь на железной дороге?

– Да, я путевой мастер. А вы – здесь… Замужем?

– Да. А вы?

– Да, я тоже… женат. Три дочки у меня. Старшая совсем большая, школу заканчивает. А у вас – мальчик?

– Сын, девять лет.

– Да… я вас видел издали. Моей младшей тоже девять…

Августина не знала, о чем еще с ним говорить, она чувствовала неловкость, словно была перед ним в чем-то виновата. А он улыбался и краснел, это было так на него похоже.

Они вышли на улицу, отряд Августины поджидал ее во дворе. Это были уже совсем взрослые дети. Им хотелось быть вместе, гулять, разговаривать, влюбляться и ревновать. А тут эта лекция, поход за грибами отменяется, а до обеда целых два часа…

– Августина Тихоновна, пойдемте в город! – в унисон запросились они. – Такая погода, уроков нет, ну пожалуйста!

– Ну что мне с вами делать? – спросила она и вздохнула: – Идемте!

Лектор, похоже, не собирался уходить. Он стоял у ворот и ждал.

– Вы, как я понял, – в город? Вот и славно, я провожу.

И они пошли. Странное дело – когда в сорок лет встречаешь человека, с кем был знаком в шестнадцать, моментально начинаешь чувствовать себя шестнадцатилетним и то и дело перепрыгиваешь из сорока в шестнадцать и обратно. И Августина становилась Асей и боялась, что это могут заметить ученики. Вероятно, что-то подобное произошло и с Александром Петровичем, поскольку он вдруг начал читать Блока, и это было уж совсем не к месту – лысеющий дядька с портфелем, бормочущий о незнакомке. Смешно.

Но лес, рыже-красно-золотой, был так красив, так одуряюще пахло прелой листвой с горькой нотой костра, что она простила ему неуместную сентиментальность и то, что он напомнил ей о Вознесенском и обо всем, что было тогда, и обо всех сразу. Впрочем, разве хоть на минуту она забывала? Они все жили в ее сердце и будут там жить всегда, пока оно бьется. А потом она станет жить в чьем-то сердце, и это как смена времен года.

Ребята заглушили Блока Маяковским – они читали отрывки хором, это была заслуга Вячеслава Ивановича.

– Наверное, они очень любят вас, – предположил Александр Петрович. – Разъедутся, станут письма писать?

– Обязательно! – весело ответил за нее кто-то из детей.

– Пишут, – согласилась она. – Вчера вот получила из Москвы письмо. Выпускница наша учится там, занимается спортом.

Она не стала рассказывать о Варе. Что, в сущности, знала она о Лельке, чтобы разговаривать с ним о том, что ей близко? Он давно не принадлежал ее миру, он был чужой.

Лелька хотел что-то спросить у нее, но к нему подошел Костя и стал задавать свои каверзные вопросы. Горе-лектор предпочел ретироваться и у Нижнего посада распрощался с ними, свернул к станции.

А детдомовцы отправились на Вал. Здесь занимались юные авиамоделисты из Дома пионеров. Они готовили свои планеры к полету. Августина увидела сына. Владик, полный серьезной важности, держал в руках свою модель, над которой трудился весь сентябрь. Сейчас предстояло впервые испытать ее, и мальчик волновался – полетит или нет? Он строго-настрого наказал матери не приходить на спортплощадку, где предстоит испытание, – боялся поражения. Она совсем забыла об этом и, вспомнив, поспешила увести ребят подальше. Они гуляли по аллеям, читали стихи по очереди и хором, пели и строили планы. И она подумала о том, что совсем неплохие выросли дети, хотя они и не похожи на них, прежних. Возможно, как раз ее поколение, ровесники века, и стали той жертвой, которая необходима истории, чтобы последующие поколения были счастливы? Тогда вот эти, молодые, может статься, и построят свое светлое будущее, о котором поют? А Владик? Будет ли он счастлив в этом таинственном будущем? Он просто не может не оправдать ее надежд, поскольку…

– Мама!

Она не успела додумать свою важную мысль, мгновенно обернулась на зов и увидела его радость, всем существом ощутила его восторг:

– Он летит, мама! Он летит!

Владик бежал за своим планером, который стрекотал мотором над спортплощадкой, покачивал легкими крыльями.

– Он полетел, мама, видишь?!

Планер миновал площадку, помедлил над невысокими молодыми деревьями липовой аллеи и, подхваченный порывом ветра, направился в сторону реки.

Августина, Владик, авиамоделисты и детдомовцы кинулись на берег. Планер кружил над рекой, рискуя упасть в воду. Что делать? Часть ребят побежала к мосту, кто-то предлагал взять лодку. Владик – бледный и серьезный – замер на берегу, не сводя глаз со своего детища.

Августина тоже не двигалась, наблюдая за самолетиком. Удивительное чувство, что это все уже когда-то было и так же казалось важным – овладело ею. А оно и было важным! И вдруг она загадала, глядя на разрезающий небо планер. То, что она загадала, пришло к ней мгновенно, заставило в другом ритме биться сердце. Теперь судьба загаданного желания целиком зависела от капризного самолетика. Только бы он не упал в воду! Люди на другом берегу, мальчишки на мосту, девочки вместе с воспитательницей – все застыли, ожидая развязки.

И в это самое мгновение в небе раздался гортанный протяжный крик.

– Журавли улетают!

Они летели клином – подросшие за лето, окрепшие. Впереди вожак – сильный и опытный.

Журавли делали прощальный круг над городом, курлыкая протяжно и грустно: «курлы-курлы…»

Забыв про самолет, дети махали вслед журавлям. А он, словно не выдержав соперничества с птицами, сделал зигзаг и упал в траву на самой кромке берега, у ног Августины.

«Сбудется!» – подумала она.

Печальные звуки прощания летели над городом, полем, лесом, рекой. Косяк удалялся и вскоре превратился в точку.

Content

Алина Знаменская
Рябиновый мед. Августина. Ч.3: Человек на коне. Ч.4: Страшные сны

Человек на коне

Страшные сны