Арбузова Наталья Ильинична

Можете звать меня Татьяной

Можете звать меня Татьяной

Наталья Арбузова

Контакты

E-mail: natarbuz@mail.ru

Изменить прошлое

Ужель совсем нельзя испечь иного торта?

- Ужель нельзя испечь тебе иной судьбы?

Наталья Арбузова, «Мы все актеры»

Я предпринимаю трудную попытку переписать свою жизнь в другом варианте, практически при тех же стартовых условиях, но как если бы я приняла какие-то некогда мною отвергнутые предложения. История не терпит сослагательного наклонения. А я в историю не войду (не влипну). Моя жизнь, моя вольная воля. Что хочу, то и перечеркну. Не стану грести себе больше счастья, больше удачи. Даже многим поступлюсь. Но, незаметно для читателя, самую большую беду руками разведу.

К спинкам двух кроватей привязана бельевая веревка. На ней прогнутая потрепанная книга «Гуси-лебеди», в довольно крепком переплете. Таня качается на самодельных качелях. Недокормленное тельце еле прижимает книжку к веревке. Иной раз книжка и соскользнет. Комната узенькая, просвет между детскими кроватями невелик, но для качелей четырехлетнего ребенка в самый раз. В окне ничем не заслоненное небо – блеклый голубец. Туда и глядеть. Безобидное небо: бомбить Москву перестали. Качается белый свет вместе с качелями. За спиной, за маминой кроватью – стена со сложной мозаикой из пятен от раздавленных насосавшихся крови клопов. Можно различить сказочные фигуры. Выше висит пейзаж Похитонова «Морской отлив в Нормандии» - тоже блеклый голубец. Малиновая бархатная рама, щадимая клопами. В углу напротив образ святой Анны – ангела Таниной бабушки, ныне покойной, Тани не увидавшей. Опять блеклый голубец, малиновый бархатный оклад, и клопы не осмеливаются. Грязно, скудно, голодно, унизительно. Сотворенное человеческим талантом остается единственным прибежищем. Вот на Лермонтове Таня не качается. Чтит. Читает. Встряхивает головой, поет чисто и правильно: «По камешкам, по желтому песочку протекала быстрая речка. В быстрой речке гуляют две рыбки, две рыбки, две малые плотички. А слыхала ль ты рыбка, рыбка-сестрица, про вести наши про речные?» Танина сестрица Лена, года на полтора постарше, сейчас придет со двора. Кончится Танина воля. Таня спешит покачаться, отталкиваясь ногами в драных чулках от полированных подошвами половиц. Мать в комнате рядом листает книгу с золотым обрезом «Паж Наполеона». Мать не натаскана на борьбу с житейскими трудностями. Охота на бабочек, начавшись в семнадцатом, будет длиться и длиться.

Сестра Лена со двора – Таня во двор. Меркнет день на верхушках терпеливых тополей. Отец – заводской инженер – прошел домой, не заметив дочери. Становится холодно. Соседка вытирает у Тани соплю, бранит Танину мать резкими словами. Но теперь, по прошествии многих десятилетий, Татьяна может сказать с уверенностью: всё, что она вообще получила, получила от матери. С материных крылышек пыльца.

Двух лет – фьють – как не бывало. Таня уже бегает не спросясь через трамвайную линию на бульвар. Пленные немцы ставят бульвару тяжелую чугунную ограду – сколько металла в победившей стране! Горка выкопанной земли выросла возле акаций, усыпанных бедными желтыми цветочками. Таня становится на нее, смотри поверх стандартной грубо-ажурной решетки. На Таню, чуть приподнявшуюся, слетает явственное ощущение бесконечности жизни. При ней и остается. Окрыленная открытием, что жизнь нескончаема, Таня бежит уже не через улицу, а через площадь в сквер у бензоколонки. Там новое чудо: лиловые ирисы. У каждого сквера сторожиха: поливает и бдит. Сколько суровых женщин в отвоевавшейся стране. А сорвать хочется, черт его знает почему. Унести, присвоить и (Таня еще не знает) до времени сгубить. Поняв тщету желания, Таня спешит через площадь (машин-то нету) в ближний свой сквер у аптеки. Вдруг небо – усмиренное небо, повидавшее победный салют – становится устрашающе желтым. Люди прячутся в аптеку, и Таня – как все. Прижавшись носом к стеклу, видит в изумленье: деревья сквера поднялись в воздух, показав корни. Немного повисев таким манером, упали кто куда. Это уже разрушительная сила природы. Не перечь Ему - неведомо кому.

Таня натягивает резинки на ручку чугунного утюга – пытается сделать арфу. Ничего не получается. Но при советской власти принято нести искусство в массы. Репродукторы из чужих окон нежно возглашают: «Мои стада, не буду вам оградой – без пастыря бродить вы суждены». Таня едет в пионерлагерь от отцовского завода. Чистит зубы, стоя ногами в речке – хорошо, холодно. Перекинула полотенце через плечо, пошла из утра в летний день. Поет под баян худрука: «Уж вечер, облаков померкнули края».- «Ой, си!» - говорит худрук с радостным испугом.

В Москве теперь у Тани вроде сестры Валя Разгонова. Отец Вали – научный сотрудник музея Ленина. О Ленине в семье предпочитают не говорить. Валя уговорила Таню пойти в математический кружок при университете. Сама тут же перестала ходить, а Таня осталась. Стоит на галерее, уставилась в квадраты пола – там, внизу. Пропустила занятие кружка. Сколько времени прошло? может быть, целая вечность, а может, вода не успела вытечь из кувшина. Но математика-королева успела убедить Таню в своей исключительности. В любой науке ровно столько от науки, сколько в ней от математики. А в дальних своих разделах математика подобна Эйфелевой башне: стройна и бесполезна. Пока что.

У Таниного отца в картонном пенале диплом дармштадского политехнического института на немецком и в русском переводе. Herr Elias Winogradow aus Viatka прослушал курс профессоров таких-то и таких-то. Оценки (в двенадцатибальной системе): детали машин – весьма похвально и т.д. А Таня уже на мехмате МГУ. Постоянно в состоянии транса. Бесконечность – заваленная на бок восьмерка. За ней - трансфинитные числа. За далью даль. Преподаватель доказывает несчетность отрезка – Таня впадает в неописуемый восторг. Бесконечность вовне и вглубь. Стихи Таня пишет давно, но математика переплюнула поэзию. Живая, растущая. Когда у Льва Толстого («Детство и отрочество») брат Николенька поступил в университет, там изучали какие-то синусы. Математика – непрерывно конструируемый каркас для описания мира. Для объяснения, предсказания и предвиденья. И московская математическая школа достойна сугубого уваженья. Через тридцать лет профессор, читавший теорию информации, вспоминал: была на мехмате девочка, ни на кого не похожая – ни на до, ни на после учившихся. С большим чернильным пятном на малиновом шерстяном сарафане. Так это Таня и была. Таню приглашают в аспирантуру философского факультета. Чем заниматься? проблемами пространства и времени. Ну конечно. С охотою и удовольствием.

С любовью обстояло сложнее. Она встречает Таню криво-косо. Взрослую свою жизнь Таня начинает не с того конца. Еще в математическом кружке рядом с Танею сел его руководитель – молодой человек красивый, умный и самоуверенный. Положил руку ей на колено. На следующем занятии Таня села не с краю. Но на первом курсе он встретил Таню в пустом коридоре. Быстро оглядел, каково она переменилась, огладил по всем по этим изменениям. Таня молча разминулась с ним по левому борту и ушла. Потом, когда Таня уж получила рекомендацию в аспирантуру философского факультета, он подошел к ней в открытую. Положил руку ей на плечо. Сказал: «Я тебя выбрал. Ты станешь моей женой». И Таня подчинилась. Несмотря на всё прочитанное, у ней сложилась личная, невесть откуда взявшаяся концепция. Темным силам, бушующим в человеке, надо бросить кость. Так стае волков, преследующей сани, выбрасывают что попало. Дамский шарф – пусть разорвут. Таня выбросила волкам себя. И еще приговаривала: «Не нужно, чтобы муж приносил тебе тапочки. Стерплю мужа тирана, лишь бы дети получили сильные гены для предстоящей трудной жизни». Вот такие сложные мысли роились в Таниной голове. Поистине на философском факультете Тане самое место. Туда ей и дорога. Но замуж-то она вышла без любви. Стало быть, впереди тот еще взрыв. Вырвет ее с корнем, подержит- подержит в воздухе и швырнет. Костей не соберешь.

И вот ввели в семью чужую. Там Тане не обрадовались. Дочь беспечной матери, она за собой следить толком не умела. Успешная семья Проталиных занимала по Таниным меркам огромную квартиру в сером доме на Покровском бульваре. У семьи имелась дача, машина, домработница. Всё это Тане было в диковинку. Над домработницей за глаза посмеивались: она сыр ест как хлеб. Что же говорили про Таню в ее отсутствие? Уж про Таню было что сказать. Не приобретенье, отнюдь не приобретенье. Красивый Танин муж Вячеслав охотно принимает участие в перемыванье ейных косточек. Дескать, никогда не знаешь, когда лучше потерпеть – днем или ночью. Бульвар за окном застыл в ноябрьском скорбном молчанье, и ни одна собака не поднимет ногу на стандартную чугунную ограду, напоминающую Тане ее неласковый дом. А в новой семье разговорчивый отец-профессор, по специальности гидродинамик, всегда обращается к Тане с издевательской интонацией: «моя сладенькая». Что ж, слышит Таня из кухни, где моет посуду, если она ни в чем ином не хороша, стало быть, хороша в постели. Вячеслав хмыкает. Таню еле научили мыть тарелки с обеих сторон. Поначалу мыла только рабочую поверхность. У домработницы Нюры вечно что-нибудь болит с тех пор, как в семье появилась Таня. Мать Вячеслава преподает марксизм-ленинизм. Считает, что по окончании философского факультета Таня пойдет по ее стопам. Видно, к математике девчонка оказалась неспособна. Свекровь строга к Тане и сладенькой ее вовсе не считает. Только кот, огромный, по прозванью «батюшка кот» любит Таню. Не отходит, греет пушистыми боками худые Танины ноги. «Нет, вы посмотрите на ее ноги», - кипятится свекровь. У Тани вострый слух, всегда был. Прокручивает в простой мясорубке куриное мясо для котлет – велели – и глотает слезы. Вот наконец белая-белая зима ложится. Всё немножко посветлеет. Когда в квартире никого нет, Таня поет. Стучится старая седая соседка по площадке. «Что, мешаю?» - «Нет, очень хорошо. Я преподаю в Гнесинке». Таня благодарно кивает, но пригласить старушку зайти не решается.

Весной на даче примерно как в раю. Таня неумело копает, зарабатывая волдыри на нервных руках несостоявшейся арфистки. Ничего лучше не придумала, как сесть погреться на выключенную электроплитку – старую, керамическую, с открытой спиралью. Керамика раскололась на кусочки. Старшие, включая Нюру, смотрят на Таню с нескрываемым презреньем. Блажная. А в глубинах Таниного зябкого существа уж зародилось новое существо. Тоже радуется тайным зреньем лиловым крокусам и желтым нарциссам.

У Тани хороший руководитель по аспирантуре. Дает ей читать умные книжки по философии. Иные вышли до революции, иные в двадцатых годах. Позже ничего не переводили и ничего разумного не издавали. Отстали на полвека от философской мысли Запада. Таня это чувствует и все более уклоняется в физику. Свекровь одобряет, мужу всё равно. Таня успевает написать фактически физ-мат диссертацию, а защищает ее как философскую уже родивши сына Андрея. Таню оставляют преподавать математику на физфаке. Физфак был шибко бериевский, и следы остались. Людям не дают опубликовать полученные результаты. Иногда дело кончается суицидом. Но Таня всего этого не замечает. Дома Нюра ворчит: на нее навязали Андрейку. А Таня – Таня влюбилась первый раз в жизни. Идет по Садовому кольцу, наступает на решетки, из которых растут живучие тополя. Поет довольно громко: «Мама, мама, это я дежурю, я дежурный по апрелю».

Рожденье сына сняло печать, коей Таню с юности запечатала жизнь. Безразличная к дерзкому мужу, она тянется мов тополя из чугунной решетки к другому человеку. У того есть имя – Евгений. Стоит ли он нонешних Таниных волнений, завтрашних жертв? не стоит. Числится на физфаке в лаборатории, еле держится. Вот-вот вылетит. Отца нет, мать работает дворником в Столовом переулке у Никитских ворот. Живет с сыном в коммуналке – у них одна небольшая комната. Терроризирует соседей «из бывших», пользуясь своим высоким дворницким положением. Хорош вариант для Тани-то.

В лаборатории пусто. Довольно неказистые демонстрационные приборы, находящиеся в ведении его, Евгения Любкина. Сидят вдвоем, некстати влюбленные друг в друга. По апрелю отдежурили, май на исходе. Отстоял светлый май, приглашая без устали плясать вкруг майского дерева. Неловкая Таня уж носит второго ребенка, с начала апреля носит. Хорошо, что от мужа – с этим обалдуем Евгением еще не спозналась. Дома ждет глазастый Андрейка. Тане нужды нет. Ей до лампочки, по барабану. Хоть кол на голове теши. Что творится на свете? ерунда какая-то, Байда, несуразица. Евгению уже под тридцать. Он старше Тани, но не умнее. «Пойдем, - говорит, - я докажу, что люблю тебя». Тащит Таню к бассейну с бездействующими фонтанчиками. Прыгает в мелкую воду – намочил только брюки по колено. Фартовые суконные клеши – служил четыре года во флоте, не поступивши с первого разу в университет. Ну и зачем, спрашивается, прыгал? бедная девчонка и так по уши. Идут, оставляя мокрый след на асфальте: с брюк течет. Пришли на Воробьевку, смотрят на Москву с птичьего полета. Тоже мне нашлись Герцен и Огарев. Целуются. Спускаются пониже, и тут на холодной траве Таня тоже доказывает, что любит Евгения – дворового пса от Никитских ворот. Бедой трясешь, Таня.

Родила второго сына, назвали Павлом. Вышла на работу чик-в-чик после декретного отпуска, усердная и миловидная. Проталины прибавили домработнице Нюре жалованья, та всё равно ворчала. Завкафедрой возмущался вслух: «Нет, вы только подумайте! тихо пришла, уже с ребенком. Думали – отстрелялась. А она опять родила и является как ни в чем не бывало». И весна опять за свое – сияет и сияет. Евгений из лаборатории уволился, но устроился на биофаке. Приходит с университетским пропуском, списал новое Танино расписанье. Ждет ее возле аудитории. Вот и она, тоненькая мать двоих сыновей Татьяна Ильинична Виноградова, ассистентка кафедры математической физики. И невысокий плечистый Евгений Любкин ей с ходу: «Пойдем на Воробьевку». – «Женя, я не могу. Распрощаемся, забудем». – «Ах, так? ну, я настучу твоему Вячеславу, что второй сын от меня». (Знает расписанье лекций Вячеслава, списал. Знает дом на Покровском бульваре, подъезд. Провожал однажды Таню, она ему и окна показала. Найдет, коли захочет. А он, собака, захочет.) «Женя, это будет неправда. Мы с тобой… ты со мной в конце мая, а сын с начала апреля». – «Вот и сейчас начало апреля. Идем». Идут. Солнце светит им в спину, с юго-запада. Тени их держатся за руки. Но чем-то Таня Евгению там на Воробьевке не потрафила. И он всё равно заявился к Вячеславу с обещанной ложью, да еще со вчерашней воробьевской новостью. Началась гроза. Гремело и сверкало, хлестало по стеклам. Гневался Тот, кто с корнем вырывает деревья. Таня сидела в соседней комнате с Павликом, засыпавшим у ней на руках, и дрожала мелкой дрожью – зуб на зуб не попадал. Между двумя грозовыми раскатами слышала обрывки разговора. Вячеслава не так просто было взять на пушку. «Ну и чего, собственно, вы хотите? забрать одного ребенка? или обоих? с матерью или без?» - «Я ничего не хочу. Хочу, чтоб вы знали правду». Ба-бах! Ударило совсем рядом. Не называй правдой смесь правды с ложью. «Ну, тогда мы закончим беседу, с вашего позволенья». И выпроводил. И ничего не сказал жене Тане. Родителей Вячеслава в момент страшных разоблачений дома не случилось. Поехали отпереть и просушить дачу. Похоже, Вячеслав им так ничего и не сказал. Таня ждала – тряслась три дня. На четвертый муж объявил ей: они вступают в кооператив.

Квартира была трехкомнатная, в уже готовом доме на проспекте Вернадского. Пока под окнами пусто, но березки-рябинки уж посажены. Ждите-пождите: вырастут, станут стучать ветками в окна. Деньги дали старшие Проталины, уставшие от внуков. Вячеслав нанял приходящую няньку на те дни, когда у Тани занятия. Сам стал частенько пропадать из дому. Впрочем, это бывало и раньше. Но тогда он стеснялся властных родителей, теперь почувствовал себя свободней. О визите Евгения Любкина вроде как забыли. И вдруг в первые дни декабря разразилась гроза. Настоящая. Темным ранним вечером сверкнуло и отъехало к горизонту с глухим ворчаньем. Раздался звонок в дверь. Таня укладывала детей, открыл Вячеслав. На пороге стоял Евгений. Твердо решил не дать «ей» спокойно жить, как живут порядочные люди. Почему – бог ведает. Такой характер унаследовал от неизвестного отца. Вячеслав пригласил его войти, усадил и спросил: «Что нужно?» - «Повидать сына». – «Павлик спит». Тут Павлик как на грех заплакал, испугавшись второго удара грома, поближе. Евгений Любкин двинулся в детскую. Вячеслав сгреб визитера в охапку и без особого труда выставил на лестницу. Послышались долгие наглые звонки. Соседи выглядывали на площадку. Скандал. Вячеслав терпел полчаса, потом вышел и «начистил морду».

На следующий день Евгений встретил Таню у дверей аудитории перед занятием. Сказал, что придет к ней завтра днем. Все расписания занятий Вячеслава и Тани – вот, пожалуйста, у него. Если Таня Евгений не примет, он начнет звонить. Пусть выглядывают изо всех дверей молодые кооперативные матери. Таня Евгения приняла, и не единожды. И чем нахальнее становился Евгений Любкин, тем необъяснимо крепче жалась к нему несчастная девочка. Ну, так что же впереди? В третий раз разразилась гроза. Разъяренное небо раскалывалось пополам. Таня шестым чувством уловила угрозу. Муж, поменявшись часами с другим лектором, отпирал дверь. Спокойно подождал, отвернувшись, пока оденутся. Заговорил тихо, чтоб не разбудить спящих среди дня сыновей. Приговор был мягким. Он оставляет квартиру Тане с Евгением. Первичный, основной взнос сделан. Остальное, рассрочку, пусть они тянут сами. Алименты Вячеслав будет платить на обоих сыновей, но видеть их пока не хочет. Подразумевалось: до тех пор, как случайно слюбившиеся разойдутся. С тем собрался и ушел.

И стала Таня прибегать на занятия с расцарапанным в кровь лицом. Чтоб мужик царапался – это надо поискать. Няньке платить стало нечем. Мальчиков отдали в ясли. У Тани начались бюллетени. Бегала по урокам, когда только могла. Евгений посидел с детьми разок и отвез их, кашляющих, к своей матери. Та уж пошла на пенсию. Потом Таня возила – на троллейбусе. На такси не наскребалось. Андрейка спрашивал: «Почему троллейбус такой глинный?» В его голове перемешалось: «Неглинная улица… недлинная улица». Троллейбус и вправду был длинный – с поворотной площадкой. А мать Евгения Любкина оказалась женщиной крупной и сердитой, как сторожихи скверов из Таниного детства.

Евгений обнародовал свой план. Будем жениться, ты меня пропишешь. Только сперва роди мне ребенка. «Но ты же… ты же говорил, что Павлик твой…» - «Я не уверен». (А коли не уверен, зачем мужа с женой разлучал, Ванька-ключник, злой разлучник? Жили б они на Вернадского, детей растили. Стерпится-слюбится. Кой черт тебя за язык тянул, скажи на милость?) Таня и родила б ему. То-то увязла бы в бедах. Но, по счастью, не получалось. Евгений стал пропадать из дому, как раньше Вячеслав. В один прекрасный день объявил, что подруга его беременна. Какая подруга? – Марина. А ты думала, ты одна на свете? И весенний первый гром скатился с ясного неба. Это уж как повелось, так и ведется.

Свалил Евгений. А развод с Вячеславом уж был оформлен. Осталась Таня одна как перст, не считая двоих младенцев. Вячеслав же скорехонько женился на мадьярке, и шасть в Венгрию. Таня ему разрешенье на выезд подписала. Евгению Таниных несчастий всё было мало. Он не только что ославил Таню по университету, но добрался до ее родителей. Те выслушали с сердечным сокрушеньем, но ничего в помощь дочери не предприняли. Явился Евгений на всякий случай и к старшим Проталиным. Однако тут его сразу спустили с лестницы. Ну зачем Евгению понадобилось топить девчонку? чтоб оправдаться перед людьми? или перед самим собой? Стали все обходить Таню стороной. Не вляпаться бы в ее беды. И потянула хрупкая Таня двоих детей да трехкомнатный кооператив. Ничего, тянет-потянет, авось вытянет. Вытянулись березки та рябинки во дворе. Уж и дети пешком под стол не ходили. Таня всё таскала их как котят в музеи, в консерваторию. Снимала с них валенки – гардеробщики ворчали* «Ты, дочка, точно к деду в гости приехала». А на Таню припала нервная болезнь. Подходя к советскому прилавку, репетировала про себя: двести грамм диетической колбасы… двести грамм диетической.

Ну, а полегче-то будет? Что-то уж совсем жалко ее становится. Конечно, будет. Не всё ей мучиться. Профессор-астроном, к которому Таня в аспирантские времена ходила на спецкурс, заприметил ее в вестибюле, помахал рукой. Поздоровалась, заикаясь. Худая, глаза ввалились – в чем душа. Сжалился, взял ее к себе и.о. старшего научного сотрудника в ГАИШ – астрономический институт имени Штейнберга. Еще дал ей преподаванье на астрономическом отделении, тогда уже физфака. Доколе астрономия была наукой умозрительной – числилась на мехмате. Ставши экспериментальной, перешла к физфаку. От радости у Тани сразу прошло заиканье. Ходила по коридорам ГАИШа, смотрела через цветущие на подоконниках гераньки в диковинный сад. Яблоки сыпались на асфальт, хорошие сортовые яблоки – а Таня давно уж ела за детьми одни шкурки. Люди были немного странноватые. Вестимо дело: звездочеты. Тане в самый раз – она сама не лучше. Взберется, легконогая, по винтовой лестнице на крышу ГАИШа (как бы его не переименовали теперь в ГИБДДеш). Со стороны главного здания МГУ прожектора подсвечивают ночные облака. Вот и купол с телескопом. Дежурный разрешает посмотреть в небо. К Тане на Вернадского теперь частенько залетает с ночевкой ее легкокрылая мать. В такие дни Таня подолгу околачивается в ГАИШе.

Директор ГАИШа сочиняет и охотно исполняет авторские песни. Оттого в ГАИШе что ни вечер, то дым коромыслом. В фойе перед актовым залом кто-то играет на скрипке. В сорок восьмой аудитории, где на стенах светящиеся изображения галактик – пивной фестиваль с душещипательными советскими песнями. В двадцать шестой – сборище поэтов. Читают кто во что горазд. Таня медленно оттаивает. Сыновья под сильным влиянием Таниной матери стали эльфами. Бездонный взгляд, загадочная улыбка. Таня приносит им из библиотеки ГАИШа старинные звездные атласы с античными фигурами, в кои вписаны созвездья. Летними ночами в окна Таниной квартиры с попутным ветерком со стороны Кунцева и Немчиновки залетают феи. Сменяют Танину мать, поддерживая в мальчиках проявившееся эльфическое .начало. Таней очарованы ее студенты, она же очарована астрофизикой. Тане тридцать, она готовит раннюю докторскую. А провожает ее домой с Университетского проспекта восемнадцатилетний юноша. Ему позволено нести Танину сумку с книгами. Здесь всё начинается с другого конца, не так, как складывалось до сих пор. Тане сейчас самой восемнадцать, как ни крути.

А что, и защитилась в тридцать два года. На физ-мат. Разрешили, учитывая фактическое содержанье ее кандидатской. Судьба балует Таню. Она наконец приблизила к себе студента Николая Веткина – тому стукнуло двадцать. Дети пошли в школу – хитро: Андрейка с небольшим опозданьем, Павлик со значительным по тем временам опереженьем. В один класс пошли. Соседка водит их вместе со своей девочкой. Жизнь, стерва, ты – полосатая зебра.

Таня просыпается по утрам – вся розовая, точно розовая жемчужина. Будто озаренная встает. Собрала детей, отправила в школу – бегут весело, точно резвые жеребята. Таня подходит рано к ГАИШу с тыльной, парковой стороны. Белые ветреницы цветут, какие у нас севернее Серпухова не встречаются. Это анемон с тонкими лепестками. Мутовка листа построена так же, как цветок. Чудо средней полосы, напоминающее о курских, орловских рощах. Таня присела на толстую завалившуюся березу. Как ей удалось взять в руки свою никудышную жистенку? диво, да и только. Была такая мямля, вот-вот ее раздавит груз забот. Надо же, выкарабкалась. Надолго ли? Компания чуть видных фей села ближе к комлю на ту же березу. Одна, две, три – четыре феи. Соловей запел средь бела дня на тонком прутике клена. Когда Тот, с кем не спорят, снова положит перед тобою пустой билет – держись. Пусть несчастье пронесется над тобой точно поезд над девочкой, рассыпавшей грибы.

Таня по-прежнему водит детей в консерваторию, немного обтрепанная, да и дети не шибко нарядные, но на хорошие места. Николай ходит с ними. Странно ходит. Садится в другом ряду. Здоровается с какими-то пожилыми дамами, выгуливающими в фойе разномастных юных внучек. С Таней тоже здоровается, хоть с нею пришел. Дорожит своей безупречной репутацией. Два года добивался Тани – не боялся, что их увидят вместе. Теперь спохватился. Но Таня вся в музыке и странностей Коленькиного поведенья не замечает. Такие ей глаза дадены: видит всё в благородном свете.

Дети умнее Тани и талантливей. Кажется, уж куда? но так оно и есть. Красивы – все норовят их сфотографировать. Потом один и тот же снимок появляется с изрядным интервалом времени в разных газетах. Таня послала сыновей в пионерлагерь МГУ. Сама ездила – пусть ездят и они. Вернулись благополучно, еще и похорошели. Надо бы лучше, да некуда. Звонит Тане тамошний руководитель кружка умелые руки. «Вы знаете, что у вас гениальные дети?» - «Знаю», - спокойно отвечает Таня. Они у него сконструировали вертящуюся башенку с лампою внутри и прорезями в гранях, создающими на стене движущиеся фигуры. Феи умыкают ребятишек по ночам через форточку и аккуратно доставляют к утру обратно. Отсюда все успехи.

Николай Веткин той порой окончил физфак, пошел работать в академический институт. Стал отдаляться от Тани. Через год отпочковался совсем. Следствие было таково: Таня долго не могла слушать музыки. Ей казалось – музыка ее предала. И стихи, и живопись – всё, что они с Николаем вместе любили. Кабы не вмешательство фей, росли бы Андрейка с Павликом вовсе серыми. Но Танина мать - верховная фея, не иначе. Оставаться с детьми-школьниками она милостиво соглашается. Младшие феи ей незаметно прислуживают. Таня их видит, однако помалкивает.

Наконец мать отпускает Таню зимой в горы. Тридцатишестилетняя Таня рехнулась от такого зрелища и в итоге привезла домой инженера почтового ящика Михаила Шапкина, на шесть лет старше ее самой. Мать Михаила до пенсии работала уборщицей в пединституте. Отец – слесарь, беспардонный гуляка, помер. Похоже, Таня второй раз наступает на те же грабли. Приходит Михаил не сразу – месяц постеснялся. Вот, скажут, притащился. Прежде чем поцеловать Таню, целует мальчишек. Похоже, искренне. Щеки Николая ввалились и изнутри целуют друг друга. Рост высокий, вид чахоточный. Как потом узнаёт Таня, случайно найдя медицинскую справку, туберкулез в открытой форме был, сейчас кой-как залечен. Но у Тани дурных предчувствий нет. Поезд прошел, не снеся ей головы. Новая любовь пришла за ней. Иду! Подожди, я мигом.

В квартире на Вернадского три окна выходят на одну сторону. Таня и сыновья высовываются одновременно из трех узких форточек, когда ждут Михаила. Любят его втроем. Михаил просит Таню всякий раз звонить ему на работу, если ее вечером не будет дома. Не привычная докладываться, Таня вообще перестает ходить куда бы то ни было. Живет одной любовью. Сухой бы корочкой питалась, чистую б воду я пила, тобой бы, милый, наслаждалась и вечно счастлива была. Феи, блюдите мальчиков. Сама Таня очень много теряет как личность в этой своей четвертой по счету любви, если ее блестящий брак можно почесть за любовь. Ничего не попишешь, такова расстановка сил.

Какой у Тани страх остаться одной! Закрался в подсознанье. Теперь она не хочет перемен. Ездит в коляске серо-голубого Михайлова мотоцикла и чувствует себя осчастливленной. Плывет в байдарке с ним и сыновьями по реке Луже – под радугу, под радугу. Терпит его ограниченных друзей, их пошлых жен. В ГАИШе у ней лаборатория, аспиранты. Но Таня в основном работает за них сама – кроткая Таня, так легко подпадающая под чужое влиянье. Михаилу всё в диковинку, что осталось от Таниной эльфической природы. «Откуда в тебе столько своего?» - удивляется. Таня снова пишет стихи, прячет их от Михаила. С самой свадьбы не писала. Тогда как отрезало. Что заложено по ошибке в женщину – пропадет. Таня стряпает в летней кухоньке на «участке» Михаила. Дощатый домик-будка принадлежит Михаилу формально. Ставил вместе с братом, крановщиком Лешкой. Комнатка одна. Михаил с Таней на сеновале, Лешка с гражданской женой Ниной внизу. Там еще и Нинина племянница – продавщица продмага Эльвирка. Втроем обсуждают Таню, та слышит каждое слово. Ей не впервой. Рохля, неумеха. А дети? дети в лагере. Феи их оберегают, взрослые на них дивятся.

Михаил поговаривает о женитьбе. Таня упирается – отколь вэялось упрямство. Понимает, что ее гениальным сыновьям такой отчим к худу. Михаил честно признает: «Конечно, я должен лишить тебя того, чего ты сама добилась». Что есть, то и есть. Дубровка возле бывшей деревни Хорошилово, ночные фиалки в березовой рощице. Прежние друзья забыли Таню. Раздружились, раззнакомились. Дети читают Диккенса, Таня пишет – в стол. Михайлова собака Найда ощенилась. Обрадованные Андрейка с Павликом сидят на крыльце со щенками в объятьях. Висячие ушки, крупные черные пятна на белых тельцах. Потом Таня носит щенков на работу и всем навязывает. Последним пускает самого крупного. Он получает в приданое брошюру «Охота со спаниелем». В неинтеллигентной жизни есть свои радости.

На работе лафа. Космический бум еще продолжается. Астрофизика в почете. Танины аспиранты защищаются, она получает профессорство. По-прежнему не смеет лишний раз рта раскрыть перед крановщиком Лешкой. Тот шпыняет Таею: не дожарила, пережарила. Да, женщине ум дается в издевку. И талант тоже. Есть ли он у Тани – непонятно. Во всяком случае у нее есть бумажка, что умна. Без бумажки человек букашка.

У Михаила сын Димка от распавшегося брака, на три года постарше Андрейки. Однажды уезжают в горы впятером. Провожает разведенная Михайлова жена Валентина. Взглянула на Таню с правого бока. На правой Таниной щеке тотчас явилось красное пятно и держалось сутки, по истечении коих Таня заболела непонятной горячкой. Таня не защищена. Валится с ног от одного взгляда. Этот ген нуждается в охране. В красную книгу его. Вырезали, выкорчевали. Теперь поди восстанови.

Таня берет сыновей в ГАИШ, показывает в телескоп звезды. Крутит глобусы Марса и Венеры. Не надобно и планетария. Решено: дети пойдут по стопам матери. Так-то проще. Феи явно одобряют Танину задумку. Устраивают в парке ГАИШа шествие со светлячками – торжественно несут огоньки еле видными руками. А музыка, музыка! Она стекает с деревьев, разливается по дорожкам. На Андрейке с Павликом колпаки звездочетов, на Тане солнечная корона. Эта семья из трех человек – любимцы Оберона и Титании. Как бы мальчиков не похитили нонешней летней ночью. Но выходит молодой сторож ГАИШа, поэт Кирилл Рагозин. Обходит с колотушкой сад и кладет конец представленью. Останавливает для Тани такси, открывает дверцу и отправляет домой троицу посвященных. Запирает на ночь ворота, идет укладываться спать на диван, презревши телевизор, хоть вот он, пожалуйста. А утром, обходя дозором свои владенья, видит странный след. Будто огромный змей вылез из-под земли, долго волочился по траве и ушел обратно в недра. Ну, дела. Кирилл крестится и спешит сдать дежурство тете Зине. Никому не рассказывает – за ним и так идет слава фантазера. Хороши и стихи его:

Не доплюнешь – я затру.

Стервы тоже носят тру.

Здесь, в ГАИШе, сплошное волшебство. Созвездья благоприятствуют Таниной деятельности. А там, на сцене ее любви, разыгрывается обычная советская комедия. Михаил везет Таню на пикник лаборатории почтового ящика. Сейчас сказали бы – на корпоратив. У Михаила уже в наличии старый горбатенький запорожец – подымай выше. Михайлов завлаб говорит с Танею «по душам» - отчего нейдет за Михаила, зачем не берет его к себе. Ну конечно, почтовый ящик жмется, не хочет давать Михаилу жилье. Таня отшучивается: «Михаил Петрович еще молод, ветрен, ненадежен». Завлаб прищучивает. Нет, Таня не отступает. Молодец, держится. Ты лучше голодай, чем что попало ешь, и лучше будь одна, чем вместе с кем попало. Кабы Пушкин не был барином Алексан Сергеичем, а просто Алексашкой, младшим зятем Арины Родионовны, уж она бы его гоняла. Тут не до стихов – увернуться бы от тумаков.

Дети еще и рисуют. Хорошо, тонко. Но астрофизике всё же не изменяют. Рисованья у них никто не отнимет. Это называется хобби. Феи точат им карандаши. Появляются акварель, гуашь и, наконец, масляные краски. Ни в какую художественную школу не ходят. Ученики фей. Ради Таниных мальчиков подземный змей себя потревожил. Не пустяки. Сидят втроем на Вернадского. Снежинки падают за окном – чудо симметрии. Кристаллы воды. Таня запекает в духовке рыбу (всё же кой-чему выучилась) и поет большую песню Шуберта «Пастух на скале». Разве что без кларнета. Пока еще мир против нее не ощетинился. Музыка вернулась. Мальчики заканчивают школу.

На физфак они поступили легко. Тане их готовить почти не пришлось – таково были умны. А беда ходила рядом. Михаила забрала Эльвирка: у ней была квартирка. Бой-баба, оторви ухо с глазом, и недотепу Таню ох как не жаловала. Всем бы обидела, всё бы отняла, если б только могла. Танины сыновья долго спрашивали: где? где? Наконец поняли – где, и притихли. Потом закрутились со своими подружками и думать забыли. Тане сорок два. Ее профессорство – курам на смех. Только кассирша плачет, выдавая ей зарплату. Поливает слезами советские купюры (не довеку им ходить). Для мужчин кассирше денег не жаль, а для Тани жалко. Крановщик Лешка бывало наставлял Таню: «Вдарь лучше по женской части». В те годы самая распространенная семейная пара была учительница и шофер. Да и учительница была та еще. Танина сестра Лена – редко виделись - поступила на филфак пединститута. Так ее однокурсница и подруга из «Записок охотника» кроме «Бежина луга» ничего не читала. Зато Лена как вышла замуж за инженера конструкторского бюро, как родила одну дочь (уж и ту выдала), так и не разводилась, сидела смирно. А Таня что натворила? Ровно Наташа Ростова, соблазнившаяся на ухаживанья Анатоля Курагина. Напрасно, Таня – от добра добра не ищут. Боюсь, не выправится ее судьба, и кроме удачных сыновей у ней ничего нет. Докторская эта псу под хвост.

Тут феи, роившиеся точно пчелы в парке ГАИШа, сели на поваленную березу держать свой легкомысленный совет. Не такой уж и легкомысленный, скорей довольно дельный. Играя опадающими с яблонь лепестками, они говорили друг другу так. Мальчики Андрейка и Павлик из эльфов становятся мужчинами. С ними уже меньше забот. Возьмемся за Таню: еще можно что-то сделать. И занялись ею. За три месяца их попечения Таня настолько похорошела, что Евгений Любкин, увидавши ее на автобусной остановке, сказал вслух: твою мать! Таня Евгения не заметила и похвалы не расслышала. Так просто женщина не хорошеет. Она хорошеет для следующего романа.

Всё ж немножко феи присматривали и за тинэйджерами Проталиными. Андрейка сразу после приемных экзаменов познакомился с вежливой Верочкой, только что поступившей на искусствоведческое отделение филфака. Собрались втроем в Крым: Андрей. Павел. Вера. Отец девочки – настоящий хороший художник – пригласил (чтоб не сказать вызвал) Андрейку к себе. Торжественно поручил ему Веру и взял с него слово вернуть ее в родительский дом такой же, какой он ее отпускает. Весьма разумно.

Своя палатка у Тани появилась во времена байдарочных походов в компании Михаила. В Крым с чужой палаткой Таня и мальчики уже ездили. В Крым с палаткой – значит, в Коктебель. Там богемная вольница. Но Таня отпустила. Если девочке разрешили – то парням и подавно. Что имеем, тем и рискуем. У Тани сейчас только они, дети. Посадила троих ребятишек в вагон, перекрестила отходящий поезд. Поехали. Целая гирлянда прозрачных фей свесилась с верхней полки.

Какая чудная земля кругом залива Коктебля –

Колхозы, гля, совхозы, гля, природа.

Но портят эту красоту сюда приехавшие ту-

неядцы и моральные уроды.

Спят тунеядцы под кустом, не занимаются трудом,

Ни спортом, гля, ни спортом, гля, ни спортом.

Рубашки драные на них, одна девчонка на троих

И шорты, гля, и шорты, гля, и шорты.

Рубашки на парнях были стираные-перестиранные, но не драные. Они, как дон Кихот, чиненого не носили: Таня была не настолько хозяйственна. Редкий кустик, под которым можно было поставить палатку, они нашли. Девчонка была одна на двоих. Из этого, как мы потом увидим, вышла неурядица.

Кимерия. Одинокое деревце возле могилы Волошина. Карадаг, заросший кизилом. Скала-парус, торчащая из воды. Бухта Барахта, куда можно пройти только морем, босиком, задрав штаны повыше. Нависшая скала, под которую дождик не капает. Не надобно и палатки, довольно спальников. Мидии, коих можно хошь варить, хошь жарить. Палатка Танина старенькая, плохонькая. Стоит, никто на нее не льстится. А ребятишки ночуют в бухте под скалой. Едят всевозможные блюда из мидий, приправленных кизилом. Вера с Павликом пытались залезть на виноградник – сразу поймали. Пришлось Андрейке изображать секретаря комсомольской организации и прорабатывать ребят на месте. Ходили через виноградники в Старый Крым – помянуть Грина. Город спрятался в низине, еле нашли. Обратно ехали на автобусе. На остановке, пока ждали, их так застыдили за шорты, что стали красны точно раки.

Вера с Павликом. Это сочетание будет встречаться все чаще. Девочка старше Павла на полгода, но смотрит постоянно в его сторону. Павел – повторение Тани в мужском варианте. Мягкий, застенчивый. Почему его, почему не Андрея? тот и выше ростом, и бойчей, и красивее. Не могу знать, но так было. Ведь познакомился с девчонкой Андрей. Выдержал нелегкую аудиенцию у ее отца. Андрей в конце концов старше Веры на год (чуть-чуть округляю). Вот и поехали в Крым. Что касается меня, то я опять гляжу на вас, а вы глядите на него, а он глядит в пространство. Павел не смеет встретиться глазами со своими спутниками. У Кортасара в сходной ситуации братья убили женщину, чтоб не пролить кровь друг друга. Но тут криминальный вариант отпадает: Андрей дал слово доставить Веру к отцу в целости и сохранности. Из Крыма к Тане вернулись взрослые сыновья с омраченными братскими отношениями.

А что же феи? проморгали, увлеклись. Торчали в коктебельском доме творчества и думали больше о Тане, чем о только что вылупившихся птенцах. Феи сидели на перилах волошинского дома, болтали ногами, поминали Таню незлым тихим словом. Да, умна. Да, талантлива. Но на беду разучилась менять мужчин по своему усмотрению и, к сожалению, ждать тоже не умеет. Берет что попало. Что придется. Что совсем ей не подходит. Ну ладно. Уж мы, феи, за нее возьмемся. И в итоге проглядели ребятишек. Могли бы быть и повнимательней. Днем феи укладывались спать в дурманящие крымские маки, Андрей же с Павлом устраивали дуэль на скалах, как в фильме «Ultima Tule». Лезут по опасной отвесной каменной стене – Вера ждет обоих наверху. Первой показывается голова Андрея, но самый буйный восторг вызывает появление макушки Павла.

Приехали, живы и невредимы. Феи носятся по комнатам квартиры на Вернадского. Вот мол мы какие. Хвальбушки. До проспекта Вернадского добралась Вера. Первым делом перемыла все подоконники. В доме убирались Андрей с Павлом, они о подоконниках не подумали, а Таня как всегда витает. Теперь она вроде бы и не спешит найти себе нового партнера. Или так уж нескоро у нее получается.

Тянется нудный роман с Борисом Гутманом. Таня ездит на Пироговское водохранилище, где у Бориса катер. Ночует с ним рядом в желтой палатке (не в желтой подлодке) и говорит о вещах возвышенных. Уж и сентябрь, все трое ребятишек пошли учиться – Вера к себе на истфак, мальчики к себе на физфак. Тут наконец Танин роман дополз до своего апогея. Она ходит пешком в его однокомнатную квартиру, неинтересную, как он сам. Торопись не торопись – Тане в любовном плане еще ничего хорошего не доставалось. Опять феи прохлопали. Да полно валить на фей. Таня сама не подарок. Ее пристроить – замучаешься.

Отца Таниного уж положили в сырую землю. Мать всё такая же пичужка, с жидкими косицами, обвязанными вкруг головы. Вызывает выросших внуков по любому поводу. Колбаса упала промеж заклеенных рам – приезжайте доставать. А то хуже: сломала изящную руку, просвечивающую у запястья. Внуки водят на лечебную гимнастику – с двух сторон под локотки по скользкому нечищеному тротуару. Она же хвастается перед врачом их красотою. Для нее всё игра – и болезнь тоже игра. Старые русские «из бывших» трудно (не скажу – скудно) живут, но легко помирают. За белыми облаками ихний белогвардейский рай. Как бездумно жила, так бездумно уснула – и не проснулась. Стало быть, и феи не вечны. Эльфы взяли ее с двух сторон под локотки и увели. Ушла на пуантах.

Ребята отучились уже год. Слава богу, весною на Вернадского появилась девочка Ирина, высокая и смелая, с факультета журналистики. Тоже первокурсница, на год моложе Андрея. Для него девочка. И трагедия рассосалась. Рановато еще для трагедий. Так и поехали в Крым вчетвером. Танина палатка вместила. А Таня поехала с Борисом и его другом Гришей на Ахтубу. Ее байдарка, ихняя палатка. Так вот, когда в ейной байдарке парни поплыли на тот берег к рыбакам, их в легкой качке притерли бортами два катера. Обратно идучи байдарка на глазах у Тани затонула. Парни выплыли. Но за те секунды, когда головы скрывались под водою, Таня ощутила: Борис ей не дорог. Он один из многих. Заменишь – не заметишь. Чудовище, а не женщина. Через пару часов спокойно мыла за парнями миски. Вода уходила от нее, Таня бежала за ней вдогонку. Там, наверху, целый каскад электростанций. То спустят воду, то подберут.

Андрей-Павел-Вера-Ирина возвратились вполне определившимися. Младшему из четверых – Павлу – исполнилось восемнадцать. Заговорили о свадьбах. Из детской – под венец. Таня разрешения не дала. Те две пары родителей благословили. Причина простая: у детей намечались дети. Да что они, сбесились, акселераты чертовы? Пошли Андрей и Павел примаками в богатые семьи. Вроде той, в которой сами уродились. Юные жены родили каждому по сыну. Назвали Петром и Сергеем. Богатые деды-бабки повздыхали, потужили и наняли нянек. Так что все четверо юных родителей продолжали учиться.

Монстр Татьяна жила одна в трехкомнатной квартире на Вернадского. Недоутопленный Борис, подсознательно чуя Татьянино равнодушие, вскоре слинял. Кто любит, тот любим – а Таня не любила. В черной книге своей отметил ее Купидон. Не строй теорий смолоду. Дофилософствуешься. Лучше уж – с головою в омут, как Андрей с Павлом. Несчастные родители дочерей. Им отдуваться. А эгоистка Татьяна отплясывает на сборище однокурсников в ресторане «Прага». Легко, красиво – откуда что взялось. Была всю жизнь куда как неловка. Растормозилась, дрянь этакая. И подсыпался к ней человек, которого она вовсе не помнила. Записал ее телефон. Всё как водится. Явился – не запылился. В открытые окна квартиры на Вернадского пахло летним дождем. Гостя звали Александром. Был собой хорош, только глаза беспокойно бегали. С первого свиданья заявил: жить надо вместе, иначе всё скоро развалится. И Таня покорилась, как бывало, хоть и с некоторой опаскою. Свобода женщины оплачивается одиночеством.

У этого Александра Македонского были свои достоинства. Хорошая внешность, умная речь. Он понравился давним Таниным интеллигентным друзьям – вместе ездили летом в Эстонию. Светлые северные дни, пока ничем не омраченные. Он, Шура, разбирался в хорошей современной музыке. Знал и любил китайскую, японскую многовековую культуру. Литературу, поэзию в особенности. При всем при том тихо садился Тане на шею, копил деньги на третью официальную женитьбу и рожденье третьего ребенка. Немного эксплуатировали Таню и в прежних любовных историях. Сама была работяга со скромными запросами. Ее шея так и просила: сядьте. В конце концов Шура обменял с доплатою комнату, отсуженную у второй жены, на однокомнатную квартиру. Женился на молодой приезжей женщине. Родил дочь, назвал Улитою. Кроме денег, перетаскал у Тани, интеллигент хренов, много хороших книг и пластинок – это еще не всё. Таня дважды видела его. Один раз бежал в детский мир, заботливый отец (по третьему заходу). Другой раз стоял ждал поезда в метро на станции Кропоткинская в стащенной у Тани колонковой шапке. На Тане прочно лежало проклятье. Только чье? Вячеслава? Евгения, который, будучи сам кругом виноват, всегда винил кого-то другого? Вряд ли Вячеслав, скорей Евгений тут наколдовал. На него похоже. Танин злой гений – Евгений. Против него, ведьмака, все феи бессильны.

Сыновья учились некоторое время у Тани. Она им нарочно ставила отметки пониже, чтобы другие студенты не обижались. Всё равно Андрей с Павлом понимали, какая редкая умница мать. Было с кем сравнить – иные преподаватели ей в подметки не годились. Богатые сваты, наскучив писком ранних внуков, быстро организовали юным родителям по двухкомнатной кооперативной квартире. Никчемную презираемую Таню не тронули. Прозвали «бесполезной бабушкой». Обе ребячьи квартиры были вблизи Таниной. Бесполезная Таня приезжала туда на недавно купленных жигулях. Смущенно опускала глаза перед красивыми невестками, совала свои бесполезные подарки. Девочки были одинаково хороши собой. Всё равно глаза Андрея во время общих посиделок обращались к Вере. Ничего поделать с этим было нельзя. Оттого и получалось, что Вера взрослела, поверив в собственную неотразимость – обгоняла Ирину. А феи – они конъюнктурщицы, феи. Забирались в Танину сумку, оставались у Павла с Верой, а на Ирину – ноль внимания. Но Ирина держалась неплохо. Комплексы непутевой свекрови на нее не перешли. На факультете журналистики ошивалось много куртуазных юношей из привилегированных советских семей.

А уже перестройка на носу. Четверо ребятишек только-только успели окончить вузы, ан глядь – Горбачев на троне. Еще безобидно – ускорение, и только. Вселенная сама расширяется с ускорением, то и удивляться не приходится. Мальчиков взял в аспирантуру Танин благодетель, что приютил ее, заикающуюся, некогда в ГАИШе. Он сильно постарел. На те отметки, что Таня ставила сыновьям, ему было наплевать. Он знал: яблочко от яблоньки недалеко падает. А уж Таня – яблонька с золотыми яблочками. Скоро, скоро обесценятся все дипломы. Уборщиц в фирмы будут нанимать не иначе как с высшим образованием. Но Тане до фени. Таню настигла последняя в ее жизни реализовавшаяся любовь. Действительно любовь, а не просто так.

Весенний вечер, парк ГАИШа просыпается к ночи. Шевелится, полнится птицами. Таня отпирает ворота, выезжает на своем жигуленке. Целый ворох фей катается на створках ворот, пока Таня открывает-закрывает. Едет, еле соображая. Ей немного подальше: поменяла свою трехкомнатную на Андрейкину двухкомнатную и взяла на себя его дальнейшие выплаты. За трехкомнатную на Вернадского всё уже выплачено. С Павликом аналогично поменялись Верины родители. К счастью, у Павла с Верой теперь тоже Юго-Запад: Университетский проспект. Танин жигуль так к ним и бегает. Павел – продолжение Тани, а она справедливостью никогда не отличалась. Не ее добродетель. Сейчас едет к себе домой, на Ломоносовский. Хлопает ушами. У Тани завелся молодой сотрудник, имеющий обыкновение сдергивать с нее самовязанную шапочку-колпачок со словами: «Это у нас такая игра». Имя ему Игорь, или Гарик. На двенадцать лет моложе Тани. Ее волшебное число. Одинаковый знак по восточному календарю. Таня от своего возраста всегда отстает. Родившиеся через полный двенадцатилетний цикл после Тани оказываются ей духовной ровней. Скорпион-скорпион, кролик-кролик. Таня беззащитна как кролик, неустроенна душой как скорпион. Нет, сейчас как раз устроена. Редкий отдых от постоянного внутреннего одиночества.

Приходит день – да будет он благословен – когда Гарик спрашивает: «Не пойти ли нам, Татьяна Ильинична, по углам парка – взглянуть, цветут ли там уже лесные анемоны?» Таня заливается улыбкой, и надолго. Наконец отвечает: «Конечно, пошли». Такой же, как Таня! такой же, как сын Павел. Из своих. Господи, как их мало. Как Тане трудно с самой собою – непростой. Воспитание чувств. Вот так давно надо было любить. Спохватилась, когда ей за сорок пять (баба ягодка опять). Какая ягодка? слабенькое дитя войны с жидкими волосенками и вечной худобой. Взяла то, чего ей не полагалось. Ой, уронишь, не удержишь. Не каркай, судьба, раньше времени. Каркнешь, когда время придет. А пока каждый угол парка цветет.

Кто сказал – нельзя дважды войти в один и тот же поток? кому нельзя, а кому можно. Эх, кобы Волга-матушка да вспять побежала. Кабы можно, братцы, да жизнь начать сначала. Параллельная моя жизнь в параллельном мире допускает петли. Вернулись времена Николая Веткина. Только теперь Таня боится за привалившее счастье. Едет с Гариком в троллейбусе, смотрится в зеркало и видит свое искаженное страхом лицо. Можно ли любить такую не просто сомневающуюся в себе, а твердо знающую свою никому ненужность женщину? Сзади на сиденье та еще парочка. Чистенький мужчина с неглупым лицом дает деньги грубому и безобразному. Говорит с нескрываемым презреньем: «Купи себе хотя бы приличную одежду». Ну и дела.

Окружающие Таню сотрудники видят как на ладони ее роман – ей никогда ничего не удавалось скрыть – и негодуют. Молодые женщины наперебой стараются отбить миловидного способного Игоря. Пока не получается. Феи вьются воздушным хороводом вокруг Тани с Игорем, экранируя их от чужих посягательств. А Танины сыновья, что они думают? да ничего не думают. Им хотя бы дома выяснить отношения. Неравносторонний у них выходит четырехугольник. Видят: мать с кем-то вдвоем топчет осенние листья. Помахали издали. Успели окончить аспирантуру и защититься до девяностого года. Напрасно старались. Финансирование ГАИШу почти полностью отменили. Игорь уехал во Францию, осел в Марселе. Написал Тане одно письмо- тогда эпистолярная эпоха еще не закончилась. Потом женился и замолк. На том Танина амурная карьера оборвалась. Сосчитайте да семи – и баста.

Татьяна не посерьезнела, но сообразила купить на гибнущие деньги домишко в Купавне, у самого Бисерова озера, на осушенном болоте. Низкий участок зарос люпинами трех цветов: белым, розовым и лиловым. Хорошо, комары Татьяну не любили, а то съели бы живьем. Часть фей переместилась к ней в Купавну. А больше никто на такое сырое место не льстился. И полюбилось Татьяне озеро с чайками и берегом, укрепленным бревнами. Разбойный лес, где ночевали вповалку приезжие таджики. Непонятный забор посреди леса, скрывающий нечто, никак себя не проявившее, сколько Татьяна ни ходила мимо. На работе денег не платили и делать было нечего, хотя по всему миру росло и крепло торжество персонально компьютера. Татьяна свыклась с одиночеством и стала писать прозу. Только этого не хватало. Куда тебя несет, бедолага?

У Татьяны на руках застряли деньги, а купить уж было ничего нельзя. Дача подороже ей не попалась, а эту отдали почитай задаром. Вообще она никогда толком не знала, сколько у нее денег. Долларов не любила, а рубли всё меняли обличье. И вообще Татьяна считала: деньги нужны для того, чтоб о них не думать. Привычки сохранила с голодного детства. Сейчас догадалась доплатить за свой (Андреев) двухкомнатный кооператив. Верины родители последовали Татьяниному примеру, доплатив за свой (Верин-Павлов). Но с блажной Татьяной обе пары сватов по-прежнему предпочитали не общаться. Во всяком случае, мертвые деньги сбросили, и все квартиры оказались выплачены. Ура. Татьяна радовалась своей комариной будке, любовалась на буйные люпины, купалась в темной воде, вылезая по склизким бревнам крепления. Отдала последние остатки денег строгому Андрею. Продолжала дружить со всегда восторженным Павлом. Рисовала Пете с Сережей целые саги про гномов. Как хранят под землею бочки – те с золотом, те с квашеной капустой, постоянно путая их. Как ходят с лампами по подземным коридорам. Тень покойной Татьяниной матери тоже иногда появлялась в конце туннеля, со спины, лампа освещает жидкие седые косицы и фосфорицирующие крылья. Это можно видеть, но нельзя нарисовать.

Чем живы? Все четверо молодых пошли преподавать в школу. Единственное место, где платят. Парни физику, Вера историю, Ирина литературу. Татьяна неумело вела хозяйство на три дома, вырывалась в ГАИШ по вечерам, когда у невесток кончались уроки в школе. Богатые сваты уехали – Верины в Германию, Иринины в Америку – и затаились. Оставили дочерям по старому жигуленку, итого стало три. Квартиры, дачи продали, чтоб как-то обустроиться на новом месте. Татьяна кропала свою прозу, пока мальчики были в школе. Вносила уже при них в компьютер и солила, как гномы капусту. Летом ютились всемером в Татьяниной комариной будке. Кстати: комары напрочь исчезли. Должно быть, феи уговорили их не сживать со свету эльфического семейства. Были ли соседи? Может, и были, но никак себя не обнаруживали. Татьяна ездила в магазин на своем жиуленке. Андрей содержал его в порядке, и всё шло своим чередом. Выживали, благо не успели нарожать много детей. Спали на двухэтажных кроватях: дети внизу вдвоем, валетом, парни наверху, Татьяна внизу, девочки над нею. Феи качались самым отчаянным образом между нарами.

Какие концерты устраивали по вечерам феи на топких берегах озера! Давно не показывавшиеся Титания с Обероном восседали на кривых пнях как на золотых тронах. Вежливо спорили друг с другом, чей эльф будет Петя, а чей Сережа. Наконец пришли к соглашению. Феи настраивали скрипочки величиной с ноготок. И начиналось. Из лесу выходили немногочисленные зайцы, прядая мягкими ушами. Приходил единственный тощий волк, сильно смахивающий на собаку и давно уже питавшийся костями с помойки. Растерял всю свою волчью гордость. Жизнь такая. Съешь этих троих зайцев, а дальше что? Уж лучше так. Хоть видимость есть. Да, феи играли божественно. И пели не хуже. Сам Оберон трижды хлопнул в ладоши. Четверо молодых танцевали павану, и Титания подарила Вере с Ириной по золотой брошке. Утром брошки вдруг пропали, будто вовсе не бывали.

Феи развернули хозяйственную деятельность. Татьянин участок был крайний. Глубокая канава для стока воды окружала его. В одно прекрасное утро осушительные канавки оказались подальше, сетчатый забор подвинут и заодно подлатан. На освободившейся от поэтичных люпинов земле (их и так осталось много за забором) уже росла клубника. Не гнилая, в сыром-то огороде. Крупная, крепкая, с темными крапинками глубоко утопленных в мякоть семечек. И усы, усы через дорожки, посыпанные песочком. Ну, несколько ягод досталось эльфам – много ли им нужно, эфемерным созданиям. Татьяна ездила на машине за козьим молоком. С тех, кто пришел пешком, баба брала дешевле. Кто приезжал на машине – с тех подороже. Справедливость во всем. Коза действительно существовала, но хитрая баба, ее хозяйка, таскала бидонами молоко из бочки и продавала за козье. Хлебали натуральное молоко с фермы, давя крупную клубнику.

Между Петей и Сережей разница была в две недели, и похожи они были больше, чем Андрей с Павлом. Между ними, двоюродными, еще никакая кошка не пробежала, и они дружно спали, не брыкаясь, доколе не разбудят. В одно не менее прекрасное утро, чем то, когда забор подвинули, они проснулись не в будке, а в двухкомнатном домике. Феи попрятались, словно и не они. Татьяна получила свою комнатушку. Не потому, что профессор – об этом она давно забыла – а как глава семьи. Семеро по лавкам – это не шутка. В большой семейной комнате сами собой возникли стол и те самые лавки, по коим семеро. Двухэтажные кровати были сохранены. Теперь мальчики спали внизу по одному, а родители их наверху. Уютно. Глянешь вниз – там сынишка твой свернулся калачиком.

В Татьяниной комнатке как по щучьему веленью появилась узкая кровать с деревянными спинками (такие стояли в советских гостиничных номерах), а также задрипанный письменный стол, при нем кой-какое кресло. И Татьяна писала, писала прозу. Вряд ли плохую - феи такого не допустили бы. Никто об этих Татьяниных занятиях пока не знал, кроме ее друга профессора Хлумова Владимира Михалыча. Он вел в ГАИШе интернет-журнал и литературную студию. Гладил много старшую его Татьяну по головке и рекламировал. Но она свои писанья в интернет не больно-то давала. Слишком много там всякого хламу, не в обиду будь сказано хорошему человеку, редкостному подвижнику Владимиру Михалычу.

Петя с Сережей в детсад не ходили не пришлось. Пошли в школу в шесть лет - на дворе тогда стоял лютый восемьдесят девятый год. На улицах разбой, в магазинах пусто. Сидели за одной партою, получали на двоих один пакет с продуктами. Это благодарность за разрушенье берлинской стены. В их школе преподавали все ихние родители. Преподавали в старших классах, за своими ребятами присматривали урывками. Тогда учительствовали все кому не лень. Математику и физику вели инженеры из развалившихся почтовых ящиков. Историю - бывшие референты бывших райкомовских шишек. Но феи и в этом бедламе сориентировались. После уроков учили мальчиков игре на фортепьяно (школьном, кой-как настроенном, но в присутствии фей звучавшем вполне прилично). Плату брали ровно нарезанными листами исписанных тетрадей. Если на клочке попадалась отметка (любая), такая деньга принималась за целую неделю занятий. Деньги строго пересчитывались, класс запирался изнутри, и начинались занятия. Но прежде всего похлебать в столовой горохового супа. Не жили – выживали. Настал и денежный обвал. А у Татьяны ничего не было, ага!

Петя с Сережей умней Татьяны, Андрея и Павла. Человечество движется к прогрессу, как же иначе. Одним умом и живем. Но финансирования умнице профессору Хлумову не давали шесть лет. А то бы он Татьяне уж что-нибудь да уделил. Умницы феи той порой настрополились доить козу обманщицы-бабы, пока хозяйка с бидоном лезла без очереди за молоком с фермы (ферма еще существовала). Эльфы носили Татьяне трехлитровую банку козьего молока ежедневно. Как носили? по воздуху, по воздуху. Ветерок поддерживал банку под донышко. Летом Петя с Сережей после школьного горохового супа и немецких подачек приходили в себя. Купались в озере. На двух старых жигулях выезжали на дальний песчаный пляж, где не было помоек. Научились плавать все – уж феи научат. Вера с Ириной сами стали похожи на фей, словно в них вселились гены Татьяниной матери. А Петя с Сережей давно эльфы. На головах у них венки из белых кувшинок. У Веры с Ириной на шее такие же ожерелья до пояса. Наше озеро. Когда на обратном пути проезжают позорные помойки, Татьяна велит детям зажмурить глаза и заткнуть носы. Откуда у местных жителей такая любовь ко всякой грязи? Оказывается, славный город Железнодорожный с другого бока соседствует со знаменитыми люберецкими полями орошения. Их уже нет, но остался курган, где захоронен мусор. Производит впечатление. Нехорошее соседство.

Время смягчилось. Андрей с Павлом вернулись в ГАИШ. Сидят ловят сигналы из вселенной. Авось поймают. У Михалыча сидят. Взял Михалыч, сжалившись, к себе и Татьяну. На него, обожаемого, работали теперь все трое: Татьяна, Андрей. Павел. Деньги были невелики – прямо скажем, маленькие. Зато дружба. Сидели в такой комнатушке, что просто стыдоба. Половину пространства занимали гудящие шкафы, назначения коих лично я не поняла. но излученье от них шло, и явно скверное. На третьи сутки шкафы исчезли неведомо куда, а на стене появился огромный экран, всю прелесть которого Михалычев коллектив оценил гораздо поздней. А пока вели умные разговоры и радовались тому, что кричать в шуме устаревшей техники больше не приходится. Петя с Сережей были уже в шестом классе, и невестки Татьянины перешли работать в редакцию детского журнала. Решили, что сыновья их теперь сами разберутся. Напрасно решили. В классе образовалось в какой-то момент двойное лидерство, и вышло большое мордобитие. Поначалу всех участников потасовки исключили из школы. Снова пришлось феям вмешиваться. Синяки и кровоподтеки как по мановению жезла исчезли. На другой же день мальчики смирно сидели за партами, а эльфы заглядывали в окна, под которыми распускались долговязые клены.

Распускаются они и в заколдованном парке ГАИШа. Татьяна разговаривает в фойе актового зала со своим аспирантом, надевшим берет на бронзовую голову Штейнберга. Михалыч получил многолетний грант! Занялся очаровательной проблемой. Чтоб вы поняли, скажу попроще. В компьютерной сети синхронизируются наблюдения одного и того же объекта, сделанные в нужное время различными обсерваториями по всему миру. Они накладываются друг на друга и оттого многократно усиливаются. Никакой тебе Хаббл не даст такого результата. Стало видно ранее недоступное. Всё это еще проецировалось с Михалычева компьютера на большой (чуть не в полстены) экран. Победно комментировалось сидящими на диване. Настали веселые времена. Михалыч летал в командировки то на Канарские острова, то к себе же на Дальний Восток. Брал с собой то Андрея, то Павла.

Феи рассудили на большом совете, что негоже молодым ученым Андрею и Павлу Вячеславичам спать на втором этаже дачных нар. Когда в очередной раз Татьянина семья приехала к Бисеровому озеру (три жиуленка везли), на расширенном еще раз клубнично-люпиновом участке стоял двухэтажный дом, а в нем одноэтажные кровати для всех семерых, у каждого своя комната. А феям – беседка в саду. Беседуйте сколько душе угодно. У фей, я думаю, есть душа. Не совсем такая, как у нас, но всё же.

А что же Татьянины писанья? Она лет пять как нашла на даче дешевый рассыпающийся тираж первой своей книги – ничтожной доли написанного. Стыдно феям сделать столь мало. Но уж такие были времена. Особо не раскошелишься. Еще у Татьяны набралось несколько публикаций в альманахе «Дворянское собрание», из них одна удачная. Тогда у дворянского собрания имелся особняк позадь музея изобразительных искусств, ранее принадлежавший институту марксизма-ленинизма. На фронтоне барельеф с тремя профилями, четвертый явно сбит. Выезжая, коммуняки сняли паркет и дверные ручки, а в зале оставили гору своей макулатуры. Новые арендаторы жечь не стали – вывезли. Парк был полон фей самого благородного происхождения, а среди всякой шушеры, набившейся в собранье, имелось несколько человек настоящих. Их сразу было видно. В парке падали гладкие каштаны, и всегда какой-нибудь оказывался в Татьянином кармане. Кто их туда подкладывал?

В общем, Татьяну с небольшим литературным багажом уж лет пять как приняли в один из союзов писателей. Господи, как туда прежде рвались, в тот единственный, советский. Теперь брали кого попало, соревнуясь, кто больше наберет, и чести в таком вступлении было мало. Выгоды тоже никакой. Кабы не феи, всё они же, Татьяна бы здорово поиздержалась, издавая свои книги. Но феи постепенно и в этом поднаторели. Татьянины книги стали выходить ежегодно в хорошем издательстве, в хорошем издании. Просачивалось кой-что и в хорошие журналы. И в интернет – без Татьяниного ведома. Иной раз случалось, кто-то благосклонно о Татьяниных опусах отзывался. Но всё шло через пень-колоду. И было ясно, что она съесть яблочка с этой яблоньки не успеет. Чисто альтруистическое занятие.

Из ГАИШа на пенсию вообще никого не гнали. Сидели люди абсолютно ненужные. Мышей не ловили, мышей не топтали, и никто их не трогал. Был даже такой великодушный Вадим, который выполнял за них работу. А Татьяну, доктора-профессора, Михалыч держал за милую душу. У него теперь шло международное финансирование, и ему был сам черт не брат. Да и Татьяна была умница. Частенько Татьяна вела за Михалыча его литературную студию, когда тот смотрел в своей комнате за два шага на большом экране футбол. Выходил когда счастливый, а когда и злой. Такой был ярый болельщик. А то сидел, дрожа от азарта: похоже, вспыхнула новая сверхъяркая. Не сейчас, конечно. Сколько-то миллиардов лет назад. Только сейчас до нас дошло, как до жирафа по шее. Черные дыры жрут без зазрения совести ни в чем не повинные звезды. Темная материя, темная энергия. И еще надо следить за метеоритами, чтоб вовремя успеть расстрелять, пока не врезался. Какая непростая стала астрофизика. А феи знай радуются: во-он звездочка упала. У Татьяны получилась чертовски интересная старость. Петя же с Сережей, окончив свои одиннадцать классов, решили стать дизайнерами. Тоже мне придумали. Это всё феи. Нельзя же требовать, чтобы вся семья занималась двойными звездами.

Михалыч разводился, женился опять. Заимел внука в Италии, родил сына моложе этого внука. Писал картины маслом, прозу в компьютере. Рычал на молодых сотрудников, кормил их и заодно пришлых поэтов (среди которых попадались люди очень одаренные). Играл на гитаре, пел хохлацкие песни – таково жалостно. Был глубоко и жарко верующим. Любил Достоевского до безумия. Мог сам, казалось, упасть в припадке, когда, распечатав из интернета, читал его своим шизнутым друзьям. Играл на ГАИШной сцене Фому Опискина, и его сбрасывали в партер с риском для жизни. Издевался над Татьяной, подолгу носившей давно вышедшие из моды вещи. Ну что вы нацепили? В его же костюме главную роль играли подтяжки. Стал грузен, гневлив, но отходчив. Самыми близкими людьми для него считались товарищи по рыбалке – еще одна страсть. И хороши были его компаньоны по ужению рыбы. Чего стоил один Андрей Журин – тонкий, красивый, талантливый, элегантный. А руки! а жесты! Вроде простая семья из-под Коломны. Но Михалыч таких находил. Широк получился Михалыч, не грех бы и обузить.

Татьяна была старше всех в лаборатории Михалыча и в литстудии. Старела, усыхала, общалась в основном с младшими. Появились дизайновые девочки: Маша Петрова и Аня Сергеева. Повадились на опекаемую феями дачу. Татьяна оставила молодых разбираться и поехала в переделкинский дом творчества. Колония вымирала естественным путем. Помещения сдавались то якутским летчикам, то дорожным строителям. По привычке, приобретенной у Михалыча в ГАИШе, Татьяна и тут взялась вести литературный салон. Иной раз приходило человек пять. Читали всё одни и те же. Если у Михалыча выручали авторские песни Андрея Журина, то здесь старинные романсы в неподражаемом исполнении поэта-публициста с трудным характером из Кенигсберга. Феи, раз и навсегда к Татьяне приставленные, переселились в Переделкино. Сердца четырех, оставшихся на берегу Бисерова озера, их сейчас не интересовали. В темном высоком переделкинском парке феи сидели на скамье, прибитой прямо к стволам сосен. На одной скамье длиной в полтора метра их умещалось две дюжины. Феи прозрачны и не всякому видны. Татьяне показывались урывками, посылая воздушные поцелуи. Вечерами под большим балконом феи слушали романсы и водили хороводы.

Ну что, Петя и Сережа скоро женились на своих Маше с Аней. Родители девочек, чуя, чем дело пахнет, купили из молодых да ранним по двухкомнатной квартире. Не знаю, подбросили ли им феи денег, но обеим супружеским парам положили в колыбель по дочери. Внушили назвать Лизой и Соней. Елизавета Петровна, Софья Сергевна. Обещали крестницам блестящее будущее. Слепой сказал: посмотрим. Ах, как мне хочется, чтобы посулы фей сбылись. Думаю, Татьяна натерпелась на два поколения вперед – как минимум. Сама была разиня, ничего не поделаешь. Еще и прабабушкой стала в свои шестьдесят четыре. Такой же никчемной, какой была бабушкой. Однако изо всех сил помогала Андрею и Павлу Вячеславичам делать докторские по астрофизике. Вячеславичи офигенно талантливы, но формальным требованиям удовлетворяют туго. Ничего - спереди подтащили, сзади подпхнули – защитились. Кажется, феи тут были не при чем. Они роятся в парках и далеко во вселенную не дерзают. Ну хорошо, в парках. А что они делают зимой? Как же. Загодя улетают, несомые стаей журавлей. Не прихватили бы они с собой однажды Татьянину душу. Мы Танину душу несем за моря, где солнцеву зыбку качает заря. К тому идет. Когда это будет? не знаю. Как прикажет Тот, с кем не спорят.

Что было и чего не было

Татьянин прадед Федор Илларионович Зёрнов взял имение Островки Костромской губернии в приданое за женою Марией Степановной, урожденной Островцовой. Поехал же туда, когда сыну Алексею сравнялся год и освобождение крестьян уж состоялось. Едва успели стереть пыль с письменного стола в кабинете, Федор Илларионыч засел писать историю царствования императора Николая Первого, а жене сказал, указывая на сына: «Мари, убери его он всё звуки производит». Был уверен, что округа кишит разбойниками и ездил в Кострому не иначе как с заряженным пистолетом. Жена про себя считала его трусом. Сама же в городской шляпке смело ходила по окрестным селам, где ее помнили еще дитятею. Разбиралась, что к чему, и очень скоро разобралась, тем более что в тот же год получила огромное по тем временам наследство. Благодетельствовала направо и налево, крестила младенцев, отчего всех девочек называли Машами, а мальчиков Степашками. Церквей поблизости было с избытком - звон догонял звон. По церквам служили, по деревням жили – не тужили, называя себя по привычке крестьянами господ Островцовых. А затворник барин Зёрнов был вроде как не при чем.

Одним из героев повествованья является барский дом в Островках. Дом из снов, в котором не все комнаты известны. Когда Алешу Зёрнова в следующий раз привезли в Островки, ему уж было десять. Пошел бродить по дому. Дом казался (оказался) очень большим. Даже, пожалуй, бесконечным. Семейные портреты смотрели Алеше в спину. Оглядывался – нет, не шевелятся. Но в лицах меняются, едва лишь отвернешься. Меняются и местами. Вон, тот господин в бархатном камзоле переместился поближе к даме с медальоном. Скосил глаза в ее сторону и – весь обожанье. Мебель. Зачехленная, а если потянуть на себя чехол – там поблекшая шелковая обивка в цветах. И цветы на глазах раскрываются, благодарные, что в кои-то веки взглянули. Дом живой, ждущий участия, грезящий о былых празденствах. На зиму уедем в Москву, и дом задремлет, забудется грустным сном.

Пока еще воля, француженку из Москвы не привезли. Алеша в блузе с отложным воротничком разгуливает по парку, покуда не позвали. Позовут- тогда разрушится весь этот зеленый мир, принявший Алешу за своего. В дуплах столетних дубов истлевают любовные записки. Липы смыкаются сплошным навесом над обомшелыми аллеями, хранящие чьи-то не смытые дождем следы. Тихо, безлюдно. Прошлая жизнь ушла, будущее неведомо. Навстречу Алеше идет высокая белая дама. Не дошла, растворилась в солнечном свете. Вот распахнулось окно мезонина. Оттуда выглянул молодой человек в парике, бросил на дорожку конверт. Окно захлопнулось, и никого за стеклами. Алеша подошел туда, где только что лежал конверт. Кленовый лист – и все. Пытался сосчитать комнаты в доме. Не получалось. Анфилады зацикливались, убранство покоев менялось, пока он свершал обход. Некто шел впереди, напевая по-итальянски, как иной раз матушка. Не она, нет. Юноша с высоким ломким голосом. Алеша прибавит шагу, но никак не настигнет молодого певца. Вон и лист с нотами на полу. Поднял – а он рассыпался в прах. Прошлое не давалось в руки. И одиночество Алеши, столь любезное ему самому, никого не беспокоило. Он не пытался посвятить матушку в свой тайный опыт. Тем более отца, с головою ушедшего в исторические изыскания.

Иной раз матушка сажала Алешу с собою в коляску, надевала ему на голову полотняный картузик и везла в деревню. Оставляла в избе у крестьян, сама шла дальше пешком, повязавши платочек вместо городской шляпки. Алеша выходил во двор, слушал разговоры домашней птицы. «Кто, кто это такой чистенький?» И норовили измазать. В сумерках сеней вставал высокий-высокий, тянул к Алеше руки. Скорей в горницу. Старуха лежит на печи, уже всё путает. «Степанушка, барчук…» Вспомнила Алешиного дедушку Степана Васильича Островцова. Сколько же ей лет?. не меньше ста, должно быть. Иконы глядят сурово. Алеша поспешно крестится, не то высокий поймает в сенях. Алеша обходит избу кругом. Наличники удивляют резьбой, занавески узором. Всё петушки, петушки друг за дружкой. За избой лопухи. Заглядывает в колодец - там отражается звезда. Только успел отскочить – из колодца встал тако-ой! И канул в воду. Подошла босоногая девчонка с ведром, уставилась на Алешу. Алеша шаркнул ножкой. Девчонка хмыкнула и закрыла лицо подолом. Алеша тоже зажмурился. Заскрипел ворот, шлепнулось об воду ведро. Закачалось, зачерпнуло. Когда Алеша открыл глаза, девчонка уж переливала воду в свое ведерко. Жур-жур-жур. Понесла, отставив левую руку.

Из ближней избы выскочил парнишка лет девяти, помоложе Алеши. Испугался – и шасть обратно. Алеша пошел за ним, зашел в избу. Девчонка лет десяти качала люльку, в которой сучило ножками голое дитя. Было натоплено, хоть стояла летняя теплынь. Испуганный малец выглядывал из-за ситцевой занавески. Свеча горела перед иконами с такими же суровыми ликами, как и там, где Алешу признали за Степанушку. Алеша снова шаркнул ножкой, всем вместе – девчонке, брату ее, люльке и образам. Сказал: «Алексей». Парень понял, о чем речь, и прошептал: «Ермолай». Алеша подал ему руку, и вышли вместе на волю из жаркой избы. На воле жужжали пчелы, Ермолашка отогнал их веткою. Лес чернел вдали, четкой полосою отделяя небо от земли. И земля, и небо были равно таинственны. Облака строили легкие башни и сами же их разрушали. Алеша вынул из кармана талую конфету и протянул Ермолаю. Ермолай сразу есть не стал, а спрятал куда-то за пазуху. Подумал, подумал и дал Алеше оттуда же из-за пазухи деревянную струганую куколку. Алеша принял с поклоном. Можно считать – дружба завязалась. Коляска подъехала, маменька зовет. Ермолай остался поглазеть, как кучер подсаживает Алешу на подножку. Марию Степановну по деревням никто не боялся. Звали «простой барыней». «Это твой новый друг?» - спросила маменька. «Да», - отвечал Алеша и показал деревянную куклу. Маменька благосклонно кивнула.

Приехала из Москвы мадемуазель Морель, говорила с Алешей по-французски. Алеше весело было чувствовать иной ход мысли. Найдет туча – тяжелая туча над полем. Француженка скажет: «Il va tomber des cures» - «Сейчас с неба посыплются священники». Но маменька всё чаще брала Алешу с собой в деревню. И ход мыслей Ермолаюшки был не менее чужд и интересен. Вот. значит, как отливают испуг и снимают порчу. В деревню – как в чужую страну. Два языка, два народа. Алеша баловался, переводил стихами по-французски:

У попа была собака,

Он ее любил.

Она съела кусок мяса,

Он ее убил.

И в землю закопал,

И надпись написал, что..

Получилось:

Monsier le curé avait un chien,

Quۥ il aimait bien.

Le chien a mangé un morcau de viande,

Et monsier le curé lۥ a tué

Oui, lۥ a tué et lۥ a enteré

Et a ecrit sur sa tombe, que…

Приехал из Москвы же и учитель Николай Андреич. Повторял с Алешею древнюю историю. Алеша, вечно в шалостях, сочинял немедля такие вот вирши.

Царь Крез со дней счастливых детства

Имел порядочные средства.

Солон, ученый академик

К нему приехал для полемик.

И Крезу он, приблизясь, рек:

«О Крез, пустой ты человек.

Ведь деньги не продлят наш век»

Царь Кир давно бесился с жиру

И с войском бегал он по миру.

«Где Крез? – кричал он. – До зарезу

Хочу напакостить я Крезу».

Всё в этом мире прах и тлен,

И скоро Крез попался в плен.

Туга веревка, меч остер,

И Креза взводят на костер.

Чуть огнь коснулся панталон (коих тогда не носили),

Он закричал: «Солон, Солон!»

Кир любопытен был всегда.

«Как, почему, зачем, когда?»

Крез рассказал ему всю повесть.

Заговорила в Кире совесть.

Он слезы кулаком отер

И приказал тушить костер.

Папенькины исторические опусы были, наверное, не умней. Сейчас Федор Илларионыч описывал крымскую кампанию, участником коей он, человек сугубо штатский, не был. Папеньку навещал чудаковатый профессор казанского университета Лев Дмитрич Олонецкий. Его резкий голос застаивался в доме и после долго звучал в пустых комнатах. «Ваше мнение… ваше мнение, уважаемый Федор Илларионыч…» Алеше папенька своего мнения никогда не высказывал. Утром Алеша входил поздороваться, целовал руку отца и, выйдя, тотчас о нем забывал. Дом и сад как его продолженье целиком поглощали Алешу. По ночам он слышал музыку, доносившуюся из залы. Вставал в ночной рубашке, на цыпочках спускался по лестнице. В зале при Алешином приближенье мерк свет, но музыка еще витала под высоким потолком, и чадили неведомой рукой погашенные свечи. Люстра поднималась в темноте уже при Алеше. И чуть слышные шаги ножек в бальных туфлях еще шелестели в соседних покоях. Таинственная жизнь дома не прекращалась. Алеша подбирал длинную рубашку, поднимаясь к себе наверх. Дом ожил для него одного, лично ему хотел нечто поведать.

В деревне сенокос. Матушка зовет Алешу посмотреть со стороны на крестьянский труд. Вставали до света, не завтракали. Сонный кучер уж запряг молодую лошадку. Вот они, мерно движущиеся в утреннем тумане фигуры. Коси, коса, пока роса. Роса долой, и мы домой. Ты пахни в лицо, ветер с полудня. Сидели на меже, Ермолайка принес крынку. Солнце росу высушило, косари унялись. А у горизонта великан всё машет, машет косою – ладит зацепить колокольню.

В Москве жили теперь на Собачьей площадке в каменном особнячке, поменьше деревенского дома. Особняк достался в наследство от покойно Степана Васильича Островцова. Зёрновский дом в Трубниковском сейчас занимала вдовая тетушка Вера Илларионовна Стольникова. Алеша в островцовском особнячке получил мансарду.. В окне ворковали голуби, и клены тянулись, спешили накрыть мансарду своей кроной. Алеша выдержал приемный экзамен в гимназию. К Федору Илларионычу хаживали профессора из университета, терлись головами о шелковые обои, прислонялись к росписям с галантными сценами. Алеша не был вхож в ученое собрание и весьма тому радовался.

Городской дом семьи Островцовых был для Алеши не менее притягателен, чем тот, деревенский. Здесь не то чтобы являлся, но постоянно присутствовал призрак Степана Васильича Островцова. Только для внука Алеши, не для зятя-историка и его нудных коллег. Дедушка Остовцов сидел спиною к Алеше в кресле, писал гусиным пером. Подойти Алеша не решался, только быстро проходил мимо двери. Когда шел однажды с папенькою, голова дедушки Островцова прикинулась диванной подушкой, а гусиное перо колебалось в старинной высохшей чернильнице. Однажды, проходя пустой залой, Алеша слегка наступил на шлейф тоненькой юной особы. «Я нечаянно, ваше изящество» - сконфуженно извинился Алеша. Нет никого, только оконная занавеска спустилась низко на паркет.

У тетушки Веры Илларионовны, урожденной Зерновой, Алешу принимали с распростертыми объятьями. Нетерпеливая маменька, завезя Алешу в Трубниковский, отправлялась по лавкам. Старая зёрновская экономка Пелагея Федотовна подавала чай и всё твердила: «Вы, Алексей Федорович, родились здесь…» Алеша не уверен. Должно быть, край, где он появился на свет, далеко отсюда. Люди там рождаются с широко открытыми глазами и сразу видят то, что от других сокрыто. Пелагея Федотовна сливочками, ванильными сухариками и яблочной пастилой старалась связать Алешу с землею. Не получалось. Привычный зёрновский дом при появлении Алеши тоже начинал оживать и полниться голосами. Старый слуга Денисыч, три года покойный, уж заглянул в столовую. И только лишь тетушка обернулась, спрятался за портьеру. Обыденный мир смыкался с запредельным, и снежная крупа за окнами шуршала, шуршала.

Одному гимназическому товарищу, Мише Полозову, Алеша рассказал о тайнах зёрновского дома и островцовских владений. Тот пожал плечами. «Воображенье, милый мой, воображенье. Пиши, у тебя получится». Но писать уж пробовал – выходило слишком просто. Запредельный мир на кончике стального пера не умещался. В него нужно уйти целиком, откликнуться на его зов, поддаться его воздействию. А возвратишься ли? и каким? Чудесное ходит рядом, но открывается избирательно, редко кому. Не дай мне бог сойти с ума, нет – лучше посох и сума.

Вербная суббота теплилась, огоньки разбредались по арбатским переулкам, колеблемые вешним ветерком. Пришла и пасха, зазвонила в полуночный час. Пошла крестным ходом вкруг церкви, где Пушкин венчался. Тут всё ясно, прописано. Чудо воскресения Христова свершилось тысячу восемьсот семьдесят лет назад. Тому много свидетельств, и прикосновение к чуду изменило ход мировой истории. Человек всей душой противится смерти. Попрать ее, попрать. Сливаются в восторге голоса. Воскресение твое, Христе спасе, ангелы поют на небеси. И распускается листва, и сердца раскрываются.

Алешин мистический дар никому не интересен. Что там ему привиделось, пусть помалкивает, чьи голоса услышал – не разглашает. Не то плохо будет. А тайное знание даровано ему только-только, года не прошло. Новичок он на этом поприще. Десятилетний провидец, что с нами будет завтра? Да, я что-то вижу. Вижу, как почти с рожденья моего охотятся за государем императором, как за диким зверем. Почему – черт их разберет. Не вышло… шесть раз не вышло… и вот – на седьмой раз – успех злого дела. Оставьте меня, не допытывайтесь. Я еще мал.

Вот уже и не мал – семнадцатилетний студент юридического факультета московского университета. Сирень цветет по всему городу, а виденья отрока Алексея, никому не поведанные, сбываются и сбываются. Бомбисты по своим норам, в Москве и Санкт-Петербурге, начиняют адские снаряды. Что худого сделал им государь Александр Второй? Прекратил без потерь Крымскую войну, освободил крестьян. Правда, продал Аляску, чтоб расплатиться с дворянством. Но иначе и нельзя было. Зато присоединил к России Приамурье и Дагестан. Кто вечно раскачивает лодку, не желая России добра? и тогда и сейчас. когда я, Татьяна, внучка Алексея Федоровича Зернова, это пишу?. Юноша Алексей уж видит ясно кровавую гибель Александра Освободителя и его супруги. Видит и храм на крови в Санкт-Петербурге. Кого предупредить, к кому воззвать? Светлая юность Алексея Зёрнова омрачена предчувствием. И оно оправдывается, когда Алексею уже двадцать один год.

Большая доля островцовского наследства положена в банк на имя Алексея до его совершеннолетия. Он ездит в дом Щегляевых – там сестры Софья, Наталья и Анна. У Татьяны сохранился девичий дневничок средней из девиц, Натальи. Ах! он дал котильонный бантик Ане… Разочарованье. А вчера у нас был Коля Савинков. (Главный эсер-террорист, убивавший по идейным соображениям, часто непонятным. Однажды лишь оступился – убрал любовника своей жены. Всё тайно, всё сходит с рук. Организация.).А молодой Алексей Зёрнов сватается к семнадцатилетней Ане, разбив, сам того не зная, сердце Наташи. Поет голосом, не лишенным приятности:

Я ль виноват, что тебя, черноокую

Больше чем душу люблю.

Женится с благословения родителей и селится в Островках весьма основательно, уезжая в Москву лишь на зиму. Но дар прозрения его покинул, и островцовский дом закрыл для него потайную дверь свою. Так часто бывает с людьми, вступившими на стезю взрослой жизни. Или-или. Жена родила Алексею Федорычу двоих сыновей и пятерых дочерей, младшей из которых была Ирина, Татьянина мать. Ей и достался драгоценный дар, уплывший из рук отца ее.

Ирина лежит в кроватке с широко открытыми глазами. Няня Марфуша крестится: «Господи, да что ж это дитя спать-то будет когда или нет?» Старый островцовский дом ходит ходуном. Молодые Иринины сестры и брат Володя (брат Саша еще не родился) прогнали призраки прошлого и заполнили дом будущим. Бездетная тетушка Софья Сергевна уж положила в банк крупную сумму на имя каждой из внучек до их совершеннолетия. А год на дворе 1905ый. Конечно, «простых господ» Зёрновых по старой привычке с островцовских времен любят и не подумают обидеть. Алексей Федорыч оставил без сожалений юриспруденцию и всецело посвятил себя имению. Весь в матушку Марию Степановну. Друг детства Ермолай Пронин у него управляющим. Выучился, оперился. Попробовал бы кто тронуть Алексея Федорыча – Ермолай глотку перегрызет. Да никто и не пытается. Господа бомбисты зря стараются. Ой, не зря.

Липа отцвела. Няня Марфуша, старшая сестра Ермолаюшки, водит Ирину за ручку по аллее. Не говорит дитя. Только смотрит так, будто видит больше других. И, наконец, произносит с укором: «У, камень!» Это большой валун торчит из земли. Няня Марфуша спешит обрадовать барыню Анну Сергевну. От черноокой красы Анечки Щегляевой мало что осталось после рожденья шестерых детей. И седьмой на подходе. Сорокалетняя женщина высохла, в волосах ранняя седина. На веранде накрыт стол, высокие букеты гладиолусов в вазах. Ирину как именинницу сажают посреди стола. И все радуются. Две старшие барышни уж обручены. Вот они, счастливые пары: Ольга с Юрием Скурским, Надежда с Гришей Шермазановым. Смеются, беспечные. А дитя уж видит камень преткновения на их пути.

Кончается северное лето. Уезжают в Москву на поезде. Кондуктор спрашивает Анну Сергевну, подавая руку барышням и иже с ними: «По счету принимать прикажете?» Все в этих краях уж знают зёрновскую семью. В Москве живут в Трубниковском. Старый зёрновский дом перешел к Алексею Федорычу после смерти тетушки Веры Илларионовны. Двухлетняя Ирина ходит по нему на нетвердых ножках – исследует. Вот тетушка Вера Илларионовна вышла к ней из своей опочивальни, погладила по головке. Вдруг пропала, будто вовсе не бывала. Это няня Марфуша, привезенная из Островков, заглянула в комнату. Ирина сразу, с рожденья, живет в двух мирах. В том, куда пришла и в том, откуда пришла. Где все-все. ушедшие и еще не явившиеся. В общем, почти по Метерлинку. Вполне в духе времени. И поздняя осень завывает в печной трубе: у-у-у.

Наконец Ирину, уже шестилетнюю, ведут в художественный общедоступный театр на «Синюю птицу». Большой ремень с пряжкой сваливается на платьице. Старшая сестра Вера одергивает Ирине подол. Няня надевает на девочку пальто, капор, ботики. Берут извозчика из Трубниковского в Камергерский. Лошадка припечатывает копытами чистый снежок. Вот оно, блекло-зеленое здание в стиле модерн. Как внутри сумрачно, таинственно. На сцене брат с сестрой и ожившими предметами дома ищут синюю птицу счастья в тех мирах, откуда родом Ирина.

Мы длинной вереницей

Пойдем за синей птицей…

Но лишь оставишь запредельный мир, птица тускнеет. Ирина не видит впереди для себя счастья. Сестра Вера сидит рядом с ней. Она только что достигла совершеннолетия, распорядилась оставленным ей наследством. В частности, съездила в Италию. Написала стихи по-итальянски, до сих пор хранящиеся у Татьяны в диване. Но Ирине не гулять под пиниями Рима. Счастье не дастся ей в руки. Его проглотит всемирная беда – русская революция.

А пока – лето в Островках. Костромская земля, некрасовские места. Глянь-ка на эту равнину и полюби ее сам. Ирина уж любит умудренной детской душой. Сейчас отец посадил ее впереди себя на белую лошадку по имени Ивчик, тихо едут межою. Вот она – нещедрая родная земля. Вернулись. Дома сестра Вера играет на рояле двенадцатую рапсодию Листа. Дошла до любимой своей фразы. Прервала игру, сказала: «Напишите, напишите это на моей могиле». Не напишут. Никому уж это будет не нужно. Придет иная жизнь, лишенная прежнего изящества.

Ирину музыке не учили. Была хоть и с прекрасным слухом, но гаммы играть ленилась. Уж началась война четырнадцатого года, и мать, Анна Сергевна, сказала: «Лучше отдать эти деньги на раненых». Что и сделали. Ирину определили в так называемую швейцарскую гимназию. Французский и немецкий надо было знать при поступлении. Итальянский учили уже в гимназии, английский за отдельную плату. Поэтому английским с Ириною занимался отец: деньги нужны для раненых. Ирина успела окончить лишь четыре класса гимназии, но писала по-немецки изложение «Песни о нибелунгах». А экстравагантная сестра Вера отучилась в Германии на курсах садоводства. Писала в Островках весенние дождливые стихи:

Вернулись мы в родимый край

В холодный, мокрый месяц май.

Сады цветут, лягушки квачут,

Над ними тучи горько плачут

И соловью, пока поет,

Вода за шиворот течет.

Из труб льет дождик заунывно.

Но без надежды жить противно.

Сам Гриша думал точно так,

Когда вступал в законный брак.

Итак, надежда и терпенье.

На днях наступит вознесенье.

Ирина в легкой кисее

Предстанет любящей семье.

Ее племянники толпами

Засыплют пышными цветами,

И сам барометр-идиот

На семь делений вверх пойдет.

Племянников было уже пятеро. Юрий Скурский, уходя на войну вольноопределяющимся, оставил на руках жены своей Ольги трех дочерей. Гриша Шермазанов с женой Надеждою родили сына и дочь. Вскоре молодые отцы оказались в Белой Гвардии. Юрий Скурский из Крыма отплыл в Турцию. Там с тоски по России сыграл револьвером в русскую рулетку – и конец. Гриша Шермазанов эмигрировал в Сербию. Надежда выправила медицинскую справку о том, что дочери необходимы морские купания, и через Ригу с обоими детьми уехала к мужу в Сербию. Вскоре Алексея Федорыча вызвали в ГПУ и задали не пустой вопрос: «Как вы относитесь к власти советов?» Татьянин дед отвечал: «Нет власти аще не от бога». Пока отпустили. Однако ж имение Островки, полное тайн, отобрали. Жил в Костроме, давал уроки. В двадцать втором голодном году к восемнадцатилетней Ирине посватался инженер с немецким образованием Илья Евгеньич Виноградов, на двадцать четыре года ее старше. Отдали.

Думали - будет носить молодую жену на руках. Этого не случилось. Вскоре супруги уехали в Харьков, Илья Евгеньич работал на паровозостроительном заводе. Город был, вообще говоря, русский, но Ирина пела дома хорошо поставленным сопрано:

Вiють вiтри, вiють буйнi,

Аж дерева гнуться.

Ой, як болить мое серце,

А сльозы не льються.

А потом и вовсе:

Там, в высоких теремах,

На железных на замках

Взаперти сидит одна

Мужа старого жена.

Караульщики кругом,

Сторожами полон дом.

Брови соболиные,

Речи соловьиные.

Брови были соболиные, это точно. А речи вести было не с кем. И, как это часто бывает с началом взрослой жизни., счастливой или несчастливой, дар прозренья оставил Ирину. Как потом выяснилось, не навсегда. Сейчас впереди темно. Стерпелось, но не слюбилось. А терпеть Татьяниной матери еще долго, целых восемь лет до рождения первого ребенка. Мягкие харьковские зимы, грустные украинские песни:

Ой ты дiвчина заручена,

Чого ти ходиш закручена?

Ой, знаю, знаю, за ким страдаю,

Тiльки не знаю, с ким жити маю.

Через рiченьку, через биструю

Подай рученьку, подай другую...

Переехали в Москву в двадцать девятом году. Купили кооператив – две смежные комнаты без ванной, арка вместо двери. Третий этаж пятиэтажки на Малой Тульской улице. Илья Евгеньич сам припер на горбу плохонький деревянный стол. Тут и родилась первая дочь Анна. Первое радостное событие в браке. Вернулся, вернулся дар прозрения к Ирине. Но что увидала – никому не рассказала. Илья Евгеньич нанял вечно в себя погруженной жене сразу двух помощниц: кухарку Домну Иванну и няньку Васёну. Деревня нищала, прислуга стоила дешево. Обе деревенские женщины любили маленькую Аню. Весною Илья Евгеньич нанимал грузовик и перевозил всех четверых в деревню Ржавки. Там семья Башковых сдавала семье Виноградовых половину избы. Деревенский мальчик Коля Башков говорил мечтательно: «Чеснок пахнет колбасой». Привозимая Ильею Евгеньичем колбаса была городским гостинцем. Инженеры в цене. Индустриализация.

Что ж ты, Иринушка, увидала? скажи мне, Татьяне, своей еще не явившейся дочери. – Я увидала себя другую, словно рождение первенца сняло печать, коей была запечатлена. Увидала себя ждущей любви. Всё вокруг озарено ожиданьем. Светлы июньские ночи, рано подает голос первая утренняя птица. Еще. еще одна- и вот уж целый хор славит чудо жизни. Ветер летит с Балтики, там ночи еще короче. Краткие ночи любви, я вижу вас впереди. Но кто же придет и откуда?

Ветреный день, Ирина идет краем поля. Она свободна, муж приедет лишь в воскресенье. Дома две женщины смотрят за Аней, да и та сейчас спит. На ногах у Ирины белые парусиновые тапочки, выбеленные мелом. На ней полотняное платье с мережкой. Ветер лепит его к ногам. Задумалась, опустила глаза и пришла прямо в чьи-то объятья. Юноша лет двадцати, высокий, светлые волосы ежиком, загорелый. В парусиновых мелом выбеленных туфлях, широких хлопающих полотняных брюках и полотняной косоворотке с коротким рукавом. Держит Ирину за плечи, не отпускает, и ветер лепит его широкие брюки к ее ногам. «О чем вы задумались? вы меня не видели? а я давно иду вам навстречу. Должно быть, уж несколько лет».

На самом деле ему. Борису, уже двадцать три. Окончил лесной институт, назначен сюда лесничим. Живет здесь, в Малине, у местной старухи Дарьи. Теперь они вместе, Ирина и он. А что будет осенью? может, ее и не будет вовсе, осени. Время вернется вспять, и наступит весна. Пока короткой ночью Ирина крадется в башковскую баньку. Ты любишь меня? – Люблю и буду любить. Женщины. Домна Иванна и Васёна, подозревают, однако не выдадут. Женщины всегда на стороне влюбленных. Старый муж, грозный муж им чужд. Ирина открывшимся взором видит много беды впереди, но отгораживается от плохого. Детство было безоблачным, после горе и голод. Черная полоса несчастливого брака, и вот – сиянье любви. Могла бы и не узнать, что это такое. Теперь узнала и светится потаенным светом.

Осень всё же пришла. Муж погрузил пожитки на грузовик. Где же любовники будут видеться? Негде. Нет квадратных метров для счастья. Всюду натыканы люди, как семечки в спелом подсолнухе. Ирина ходит с ним, ненадолго приехавшим, по дворам, подняв воротник пальто. Целуются в подворотне. Дождемся лета. Не дождались. Командировочный муж уехал зимой в Конотоп. Обезумевшая Ирина ночью впускает Бориса и скрывает в супружеской постели. Просыпается девочка – входит нянька Васёна. Ирина молчит, отвернувшись к стене. Воровская любовь. Один срам. Весною Ирина рожает еще одну дочь, Оленьку. Но проклятье падает на ребенка. Живет лишь год, умирает от дифтерита. Сурово молчат Домна Иванна и Васёна. Ирина прячет глаза. Каково любить в этом скудном мире? То-то же.

Наведывались родители из Костромы. Ирина крестила и Аню, и Олечку. Тогда еще было не страшно, потом уж нельзя. Полегонечку начинались репрессии. Муж сменил работу и спрятал свой немецкий диплом. Притворяется самоучкой. Бориса перевели куда-то в Воронежскую губернию сажать лесозащитные полосы. Расставались легко. После смерти Олечки как отрезало. Домна Иванна и Васёна ушли работать на фабрику. Ирина взяла дочь Аню и с нею поехала погостить в Кострому. Здесь, в нищете родительской, к ней и вернулись прежние провидческие способности. Незаметно, не обременительно. Сначала она увидала все обстоятельства смерти Юрия Скурского и рассказала его дочерям. Указала на человека, который мог подтвердить догадки. Вдова белогвардейского офицера достала сохранившееся письмо, тайком полученное от мужа. – там всё сходилось. К Ирине начали обращаться. Она не спешила в Москву. За нею приезжал муж и отбыл ни с чем.

Романовская Кострома. Алексей Федорыч помнит празднование трехсотлетия дома Романовых. Ирина описала всё, что произошло с великой княжной Анастасией и подтвердила подлинность основной претендентки на ее имя - той, что удостоилась доверия вдовствующей императрицы. И опять, как некогда отцу Ирины Алексею Федорычу, самой Ирине некому было поведать своего откровенья. А женщины шли и шли к Ирине. Всех заботили простые вещи: верность мужей, возможность их удержать.. Постепенно Ирине стала видна обратная, приземленая, мелочная сторона любви. Да, так обстоит дело. Но иным открывается тайна, и почиет на них тишина. Волга текла мимо белого костромского кремля, омывая душу Ирины и вселяя в нее покой. Я узнала любовь, я расплатилась за любовь. Теперь я свободна. Оставляю свою неуемную паству и возвращаюсь в Москву.

Удивительно! но дар, презренный и сразу же утерянный Ириною, вернулся к отцу ее, постаревшему Алексею Федорычу. Пугливый это дар, обретается и теряется непредсказуемо. И пошли к старику Зёрнову вереницы костромских женщин с нехитрыми приношеньями, обеспечившими родителям Ирины в ее отсутствие столь же безбедную жизнь, как и при ней. Ирина же водворилась в мужниной квартирке. Инженер-«самучка» взял строптивой жене приходящую домработницу. Ирина читала французские книжки, привезенные от родителей, и жила в вымышленном мире.

По Москве гулял террор. Пожалуй, французские книги девятнадцатого века издания были самыми безопасными. Советские могли стать крамольными в любую минуту, если автор арестован. Люди избавлялись от книг – на всякий случай. В разгар террора несовременная Ирина родила угрюмому мужу еще одну дочь – Елену. И вдруг Ирину постигло небывалое счастье. Узнав со смертью Оленьки горечь потери, боготворит дарованное дитя. Всё до Ирины доходит с опозданьем – восторг любви и сумасшедшая радость материнства. Спи, обласканное дитя. Проклятье на тебя не распространится, тебя не коснется дыханье запредельных миров. Ты чудо, зло не тронет тебя, бессильное перед чудесным. Тебе улыбнется завтрашний день, и облака полетят точно ангелы. Ты жизни моей неудачной не повторишь, я брошусь наперерез. Я не отдам тебя холодному лысому мужу, как выдали меня против воли в тяжелый год. Ты будешь любима. Недополученное мною я всё передам тебе.

И тут некстати – снова беременность. Ирина не хочет другого ребенка, она целиком посвятила себя Елене. Илья Евгеньич строго сказал: «Аборт делать – портить здоровье». Но втайне надеется: будет наконец сын. А родилась Татьяна. Мать ее будто не видит, спихнула на няньку. Такою вот нежеланной Татьяна вступила в мир. В деревне Ржавки стояли летом цыгане, Ирина беременеи всё глядела на них, и девочка вышла смугленькая. Только пошла ходить – и началась война. Дед с бабушкой умерли в Костроме, не увидавши внучки. Бомбежки… какая уж тут прислуга. Старшей дочери Ане одиннадцать лет, по-деревенски будет няня. Таскает в бомбоубежище маленькую Танюшу. Непризывной отец сбрасывает с крыши зажигалки. Как немец близко – того гляди досягнет. Но бог миловал.

Нестиранное белье, собранное в бак перед уходом прислуги, простояло не менее пятнадцати лет. Встроенный кухонный стол был забит неописуемо грязной довоенной посудой, пока Татьяна не выросла и не взялась за него. Ирина отключилась от реальности надолго и прочно. Революция, война – всё, что случилось на ее веку – лишь отдаляло Ирину от временной земной жизни. Она помнила, откуда пришла, и знала, куда уйдет. А там нет ни печали, ни воздыхания. Пока что Ирина получала иждивенческую карточку. Кончилась война. Какое-то время катались на деревянных тележках безногие, отталкиваясь от тротуара деревянными кастетами. Потом пропали. Ирина догадывалась – не добром они исчезли. В клубе «Коммуна» показывали цветной фильм «Падение Берлина». Люди стояли в очереди за билетам. И звучала музыка Шостаковича:

Весенним прекрасным днем

О счастье давай споем,

О счастье, о весне

В нашей солнечной стране.

Страна была солнечной по определению, но неласковой к Ирине. У Ирины были богатые родственники с щегляевской стороны – со стороны покойной матери Анны Сергевны. Двоюродные братья Ирины Андрей Владимирович и Федор Владимирович оба были профессора, и с опустившейся после войны семьей Виноградовых отношений не поддерживали. Разве что продали единожды какие-то детские вещи. Татьяна, уже взрослая, увидала дядьев на четверть часа в день похорон отца. А так – нет.

Ирина Алексевна, исхудавшая, усохшая, очнулась матерью трех дочерей. Летний день, бульвар, ведущий от Даниловского рынка к Калужской заставе. Цветут, одуряюще пахнут липы. Все скамейки заняты. Вон, вон, встают! Таня, беги. Худенькая Таня со всех ног бежит занимать скамью. Села посередине, раскинула руки. Подходит мать с белым кружевным воротничком вокруг загорелого треугольника шеи. Семнадцатилетняя Аня в пестро-синем платье. Девятилетняя Елена в прозрачном сарафанчике из щегляевского дома. Таня опускает тонкие руки на голубую сатиновую юбочку и сажает своих. Генералы с лампасами тянут ровно вальдшнепы в академию. Аня провожает их зачарованным взглядом. Жизнь дочерей волей-неволей возвращает Ирину к реальности.

Маленькая обезьянка Таня, нежеланная и неухоженная, вышла не из роду, а в род. Смуглая, но не в цыган, а в щегляевскую родню. На групповых фотографиях получается с серым лицом. Умница в деда Зёрнова. Пишет стишки по-русски и по-французски. Ирина Алексевна гордо ходит к учительнице французского языка Лидии Даниловне Негри, разговаривает с ней по-французски. А Танюшка за их спиною дразнится:

Notre institutrice madam Negri

Nۥaime pas de plésenterie.

Elle est toujours très sévère

Et gronde les pauvres écolières.

Ирина с Таней даже приглашены в гости к однокласснице Варе Леоновой. Идут при параде в Духовской переулок. Лето, пух летит с тополей, сбивается у тротуара в белые перинки. Рядом кладбище, вороны перебраниваются друг с дружкой. Ирина с Таней лезут на второй этаж старого-престарого деревянного дома. Александрина Леонова встречает гостей на пороге, говорит с Ириной по-французски. Сажает на старый-престарый бархатный диван, над которым висит в золоченой раме портрет юной итальяночки. Видно, здесь жили и до революции, никуда не уезжали. Муж Александрины – инженер (аналогия). Александрина потчует гостей пересоленными котлетами. «Леоновские котлеты» еще долго будут поминаться в семье Виноградовых. У цыганюшки Тани голос, это уже известно. Александрина просит ее спеть. Таня поет со всей серьезностью:

В терему своем высоком

Вдаль глаза ты проглядела.

Друга ждешь ты дни и ночи,

Горько слезы льешь.

Когда Таня уже в пятом классе, у них в школе объявился необычайно певческий десятый класс. Из дома пионеров ездит руководитель хора заниматься с ними. Заглядывает в Танин класс и забирает ее с урока на репетицию. Шутит: «Поем-то мы из пятого в десятое».Той порой приехал из Костромы дальний-дальний родственник семьи Островцовых. Переночевал одну ночь на полу в тесной виноградовской квртире и… посватался к Ане, только что окончившей пединститут. Расписались по-советски, и добрый молодец увез молодую жену в Кострому. Чего на свете не бывает. Умер Сталин. Народ давился проститься с тираном, и тяжелые черные тучи неслись поверху над коллективно рехнувшимися людскими толпами.

Один умер, другой родится. Ещк красивая Ирина стала бабушкой – Аня постаралась. А что ж Елена, любимица материна? непонятно с чего лютует и бьет Танюшку. Елена окончила школу с золотой медалью, так же как и Аня. Танюшке учиться в школе было почти нечему: Аня на ней оттачивала свое педагогическое мастерство. Елена поступила в энергетический институт и очень скоро вышла за русского приезжего из Молдавии. Прописала мужа в виноградовскую квартиру и разменяла ее по суду. Илья Евгеньич Виноградов – пенсионер, иждивенка Ирина Алексевна и студентка мехмата МГУ Татьяна попали в коммуналку. Три пьющих рабочих семьи, ихняя интеллигентская – четвертая. Ад кромешный. И в этом аду, не благодаря, а вопреки, к Ирине вернулся прежний провидческий дар. За окном завывал оголтелый февраль. Танюша мыла пол – у нее были такие вот каникулы. В коридоре дрались. Угрюмая соседка Вера по прозвищу Грейс Пул обвиняла соседку Галю в краже. Пропала шерстяная кофта. Не иначе как Галя снесла ее к своей сестре за три квартала. «Поди обыщи», - оправдывалась Галя, более слабая и потому уже вся в синяках. В тесную прихожую вышла Ирина и сказала в перерыве между криками: «Кофту Вера забыла на работе. Висит в шкафчике под номером тридцать четыре в большой раздевалке со стенами, окрашенными месяц назад». Женщины стояли в изумленье. Молчанье длилось несколько минут. Потом разошлись по комнатам. На следующий день Вера принесла кофту. Вечером двери комнат распахнулись. Грейс Пул, держа кофту на вытянутых руках, повторяла только: «Нет, вы подумайте…»

Опять потянулись к Ирине женщины из соседних домов и с фабрик, где работали жилички этих домов. Где вчера был мой муж? Куда пропало мое обручальное кольцо? Ирина на всё давала ответ. Муж вопрошающей выпивал с зятем Олегом на Олеговой кухне, пока дочь вопрошающей ходила в парикмахерскую делать перманент. Кольцо провалилось в раковину, лежит в коленце. Надо призвать слесаря и аккуратно достать. Не забыть почистить зубным порошком- кольцо пролежало там год. Женщины считали, что Ирине надо обязательно носить мелкие деньги, не то дар исчезнет. Правы они были или не правы, но у Ирины кой-что скопилось. Тут умерла старая вузовская преподавательница Нюта Экеблат. Ее фамилия в переводе со шведского означала «дубовый лист». Давным-давно, когда отец Нюты погиб на русско-японской войне, ее, сироту, поддерживал Алексей Федорыч Зёрнов. Нюта оставила Ирине по завещанию кой-какие деньги. Собравшись с силами, семья Виноградовых купила двухкомнатный кооператив в Отрадном на улице Санникова, первый этаж.

Жаждущие ответа на житейские вопросы добрались и туда. Образовалась новая клиентура, и семья худо-бедно жила. А Илье Евгеньичу уж было восемьдесят. Ирина видела, как растет у него опухоль, но оперироваться он напрочь отказывался. Пришла и смерть, не преминула. Как нежен он стал перед смертью к Татьяне - к той что была пущена на свет по его настоянию. Татьяна тихонько пела ему. С тем и ушел. Пусть ему там поют ангелы.

Татьяна окончила университет, пошла работать в институт гражданской авиации. Вышла замуж за летчика. Родила сыновей-близнецов. Жила возле речного вокзала. Ирина осталась одна. Ходила пешком в ботанический сад, гуляла по задворкам, где течет ручей и цветут желтые ирисы. Видела, как дорожку перебегает из канавки в канавку мокрая нутрия. Как тяжело взлетает лебедь, долго разбегаясь, будто самолет, стуча по асфальту широкими лапами.

Летчик Татьянин погиб. Похоже, не написано ей на роду быть счастливой. Ирина в воспитании внуков участия не приняла. Жила в другом измерении. Ей уж было за шестьдесят. Блуждала вещей мыслью там, куда уходят, откуда черпала и черпала. Но практиковала всё меньше и вскоре прекратила вовсе. Дар, пронизывающий наш мир нечувствительно для большинства людей, опустился на Татьяну. Так просто это не дается: Татьяна стала небрежной матерью. Чувство вины не покидало ее до конца дней. Зато к матери Татьяна ходила и ходила. Там. на Санникова, в воздухе пахло волхованьем. Прощались – седая мать глядела в окно, Татьяна ее крестила. Всё вперемешку.

Татьяна преподавала теорию вероятностей и теорию надежности на отделении безопасности полетов. Смотрела все фильмы о катастрофах, выслушивала. разбор полетов. Уходила на зады, к Головинским прудам, садилась на единственный утащенный из учебного здания стул и погружалась в виденья. Скоро стала предсказывать, где обретут черный ящик и что в нем содержится. Предсказанья сбывались. Не знаю. не знаю, легко ли это. Закрываешь глаза – а перед тобою всё горят и горят самолеты. Научилась Татьяна и предупреждать катастрофы. Говорила, какой вылет нужно задержать и где искать неисправность. Всё подтверждалось. На Татьяну стали просто молиться. Шептались: это покойный муж ей «оттуда». Летчики суеверны. Будешь суеверен.

Мартовский день в Отрадном. Блики солнца играют на стенах Ирининой квартиры. Освещают очень неплохой морской пейзаж кисти Алисова и портрет Татьяниного прадеда – историка Федора Илларионыча Зёрнова. Приехала из Костромы Анна. Сидят: Ирина, Анна. Татьяна и ее дети - Петр и Павел. Татьяна говорит: «Зрю четыре времени года. Се весна, се лето, се осень, се зима». И Павлик повторяет задумчиво: «Се весна, се лето, се осень, се зима». Непростые дети растут у Татьяны. Ирина теперь ими заинтересовалась. Всё непростое – ее. У Елены, у любимицы, дочь Ксения. Та попроще.

Татьяна видит и неудачные запуски космических ракет. Но, как часто бывает в этой семье, некому сказать, некого предупредить. А предстоящее снятие Хрущева Татьяна увидала во всех деталях за год до самого события и побоялась сказать кому либо, кроме матерь. Исполнилось в точности. Начала пророчествовать и Анна в Костроме. Ей приснилось, как умирают подряд несколько генсеков, гроб за гробом. Никому не рассказала, только записала на бумажку и несколько раз вставила в текст дату сна. Бумажку хорошенько спрятала. Семейный ген провидчества проявился во всех, кроме сызмальства зацелованной Елены. Иринина неумеренная любовь взрастила обыкновенную мелочную женщину.

Летний день в ботаническом саду. Муравейники огорожены сетками. Нас никто не оградит, топчи – не хочу. Ирина выходит в розарий. У роз экзотические названия. Все цвета, от белого до черного. Когда-то давно расцвела Иринина жизнь, ненадолго. Она шла тогда краем поля в Ржавках, пачкая белые тапочки о траву. И встречный ветер гнал к ней человека, что дал ей украсть у судьбы немного счастья. Больше нам не положено. Иринушка, а безоблачное детство? Да, это было, не спорю. Но революция всё перечеркнула. Завистливо очернила каждый светлый день. Мы не имели права быть беззаботными. Ирина нюхает розу – бесплатно, слава богу. А забирается в ботанический сад через пролом в стене – там, на задах, где царят золотые ирисы. Таким же манером возвращается домой. Но сорвать ирис – ни в коем разе. Он принадлежит саду. Сад шевелится, шепчет – не велит.

Осенним утром на мостике возле Головинских прудов стоят тридцатилетняя Татьяна в светлом плаще и высокий худой летчик. Листья плывут по воде, мокрый лист ветром прилепило к Татьяниному плащу –так и не отстает. Не отстает от Татьяны и летчик Вадим Сугробов – зовет замуж. «Ну что ты заладила – погибну я, погибну. Я уже не летаю, видишь – преподаю. Знаешь, кликуши в том, что касается лично их, всегда ошибаются (это правда). Вбила себе в голову – не написано мне на роду ничего хорошего. Тоже нашлась Ванга. Я ничего не боюсь. Я тебя люблю». И тут ветер сильным рывком относит тучи – туда, туда, к востоку. Невысокое солнце ударяет ярким лучом в лицо Татьяне, и золотой кленовый лист вцепляется ей в волосы. Порыв ветра бросает ее в распахнутые руки Вадима – сопротивление сломлено. Татьяна выходит замуж, уже с пятилетними сыновьями. И сразу теряет свой провидческий дар. Это уж как водится. Что-нибудь одно. Счастливые не кликушествуют. Кликуши не блаженствуют. А Петр-Павел рады. Запускают игрушечные вертолетики и примеряют летную фуражку, проваливаясь в нее с ушами.

Ирина приняла эстафету от дочери, как в этой семье повелось. Поначалу она видела только прошлое, о котором никому, даже дочери, не поведала. Видела мать Владимира Ильича Ленина, фрейлину при дворе женолюбивого императора Александра Второго и его любовницу. Узнала, что ее, беременную, выдали за симбирского дворянчика-гомосексуалиста Илью Ульянова, коего тотчас возвысили. Ирине пригрезилось, будто государь император Александр Третий посетил в равелине приговоренного к смерти брата своего Александра Ульянова. Еще того хуже: будто чиновник Илья Ульянов изнасиловал отрока Владимира Ульянова. Выходило, что кровавая русская революция – трагедия семейная. О, где ты, новый Шекспир! приди, опиши.

Опять потянулись к Ирине женщины с вечными женскими заботами. Но теперь дело стало серьезнее. Ирина видела притаившиеся опухоли, даже по фотографиям. Женщины несли мятые деньги – Ирина их складывала в чулок, после клала в сберкассу. Всё завещала обожаемой обидчице своей Елене – и деньги, и кооперативный пай. Позднее, приватизировав квартиру, завещала ее той же Елене. А неблагодарная к матери даже не заглядывала. Непостижимы тайны любви, и материнской тоже. Служи – не выслужишь. Лишь даром можно получить. Кликуша о себе самой никогда не знает. В печени у Ирины капсула, там зреет ОН. К врачам Ирина никогда не ходит. Говорит: хочу помереть, как помирают деревенские старухи. Не на операционном столе.

Сейчас Ирина плывет от Татьяниного речного вокзала по каналу Москва-Волга в Кострому к Анне. У Ирины хорошая отдельная каюта с окном прямо на воду. Ирине семьдесят, Анне сорок пять. Анна рано схоронила мужа, рано выдала замуж единственную дочь Марину. Только что у Марины родился сын Игорь, Иринин правнук. Ныне отпущаеши раба твоего по обету твоему? нет, еще не пришло время. Вот уж выплывают из канала на простор речной волны. Июнь, день долог. Из рождений и смертей состоит наша жизнь, промежуток краток. Окно каюты открыто, и брызги достают до Ирининого лба – смывают мысли о бренности. Еще солнце к закату не клонится, еще весел луч на полу каюты. Осиянные берега проплывают мимо. Какая ты, Волга, сильная. Символ, а не река. Сколько в тебе небесных дождей, сколько талых снегов. Сколько холодных ключей, сколько малых ручьев. Ты собираешь дань с бескрайней русской равнины. Ирина выходит на верхнюю палубу – и видит сплошные водохранилища. Реки как таковой нет. Только в ее воспоминаньях.

Десятилетние Петр-Павел в это время катаются на велосипедах в парке возле речного вокзала. Дубровка, неровные дорожки, влажный ветерок. Павел останавливается, Петр подъезжает к нему: «Что?» - «Знаешь, я увидел бабушку. Она сидит в шезлонге на верхней палубе и смотрит на воду». – «Да что ты, теплоход уж давно ушел». – «Я видел. Первый раз со мной такое». – «Ладно, верю. Только никому не рассказывай. Отправят в психушку, чего доброго». Дружно едут дальше. Солнце садится, играет на спицах велосипедов. Еще один ясновидец. Ну и семейка. Просто оторопь берет.

Ирина пытается под Костромою найти Островки. Но на их месте теперь военный аэродром. – была довольно большая равнина. Удобно. Ирина ходит по окрестным деревням. Кто-то из стариков помнит «простых господ» Зёрновых. В Костроме Ирина забредает в краеведческий музей. Здесь целый стенд посвящен ее деду – историку Зёрнову. Ирина разглядывает пожелтевшую фотографию дедова кабинета в имении Островцовых. По деревням сохранились семьи с фамилией Островцовы. Так записывали отпускаемых на оброк мастеров по печному или какому иному делу. Ирине ясно видятся сумрачные аллеи уничтоженного парка. Вон бабушка Марья Степановна идет с рукодельной корзинкой посидеть на любимой скамье – там открывается взору равнина до горизонта. Земля Островцовых. Аэродром.

В деревне Лыково осталась церковь. Ирина идет к ней. Подходит ближе – креста нет. Склад. Входит в церковь. Старуха-приемщица ее впускает. Тут ссыпаны остатки прелой прошлогодней картошки, стоят весы. Пахнет затхлым. «Господи, неужто зёрновская барышня? А я из крестьян господ Островцовых, Марья Лыкова, ваша ровесница буду. Бабушки вашей крестница». Фреска, изображающая страшный суд, снизу подгнила, облупилась. Всё равно страшно. «Нету усадьбы, барышня. Разобрали дом, выкорчевали сад. Вона какие там самолеты стоят Бонбондировщики». – «Марья, я уж не барышня, а вдова. У меня правнук в Костроме родился, Иорь». – «Ну, с богом, с богом. Там и крестите. Тут церквей не осталось, сами изволите видеть».

Крестить Игоря Анна не захотела. «Нет сейчас в этом смысла. Сами молодые не венчаны. Только лишние деньги. Ты вот была венчана, а была ли счастлива?» - «Молчи, Анна. на. Не вороши прошлого. Тебя и Олечку покойную крестила, а Елену с Татьяной нет. Тогда к церкви и подойти-то боялись. Времена такие были». – «Небось, как война началась, живо спохватились. Еще опомнятся. Я как в воду гляжу. И Елена пойдет креститься, и Татьяна. Взрослые люди будут босыми ногами в тазике стоять, а батюшка их макушку поливать и спрашивать, отрекаешься ли сатаны». – «Ну, Анна, у нас у всех в крови – видеть прошлое и будущее. Не знаю. хорошо ли это. Но что есть, то есть».

Ирина задумалась над кроваткой спящего правнука. Ей ясно видится: юность его придется на бурные времена. Немножко не доносить ему обязательного пионерского галстука до столь же непременного сейчас комсомольского билета. Всё это канет в лету. Несказанно прекрасная страна распадется. Ирина так мало вкусила от ее красоты. Будем голодать, при своем-то богатстве, и принимать подачки. Станем на всё соглашаться, ибо спорить не хватит сил. Yes, yes. Мир будет радоваться, всё русское войдет в моду. Но не надолго – скоро покажут зубы. А до того – краткая эйфория. Вспомнят запретных поэтов, вытащат курам на смех обломки дворянских семей. Займутся домом Романовых, Колчаком и Деникиным. После вылезут толстосумы. Заполонят, испохабят что только возможно. Деньги уйдут в чужеземные банки, а правнук Игорь уедет в Америку. Америка переманит умы, бо своего не хватает. Будет печатать деньги, править без милосердия и посмеется всласть. Власть.

Ирина взбирается по обомшелой лестнице на лыковскую колокольню. Отсюда военный аэродром виден как на ладони. Недосмотр начальства. Вот и ракеты. Какие там бонбондировщики. Подымай выше. Вдруг всё исчезло. Парк, белый дом, увитый плющом. Теннисная площадка. Девушки в длинных юбках, блузках с широкими рукавами держат ракетки. Мяч полетел. Летит через поле, стукнулся в стенку лыковской церкви. Марья снизу зовет: «Барышня, вы спускайтесь. Не дай бог увидит кто в позорную трубу, целое дело затеет». И наважденье кончилось. Только ракеты, ракеты на устрашенье свету.

Ирина спустилась вниз. держась за стенку. Марья сидела скрючившись и тихонько постанывала. «Что, Марьюшка?» - «Да поясница, барышня. Жить не дает, проклятая». – «Конечно, в этакой сырости». Ирина приложила обе ладони к Марьиной пояснице. Христос с потолка строго смотрел на Иринино дерзанье. Марья встала. «Прошло, барышня. Разогнулась, и как не бывало». Сделала несколько шагов по осклизлому полу. «Чудеса, барышня. Ну, если с молитвою…» Оглядела картофельную мерзость и сказала торжественно: «Пора закрывать храм». Заперли ржавым ключом. «Пойдемте, барышня, к нам в Лыково. Бабушка ваша, бывало, всё по избам ходила. Помянем ее. Пусть ей земля будет пухом».

Лыково еще держалось. Многих переселили в центральную усадьбу совхоза, однако старики не сдавались. Купили пустые развалюшки и горожане. Без оформленья, на честном слове. Но Ирина уж знала: узаконят эту покупку. Так Марью и уверила. Сердце щемило, как взглянешь на крепкие бревенчатые срубы, видавшие Ирину девчонкой. Палисадники с мальвами и золотыми шарами, некрашеные колья заборов. Обязательная рябинка у калитки, а крыльцо… «Осторожно, барышня, тут доски на ладан дышат». Ирина присела за стол, потемневшая иконка на вышитом полотенце смотрела ей в спину. Марья пошла в огород за редискою, а пришла с соседом Степаном. Еле притащился на подламывающихся ногах. «Тоже бабушки вашей крестник. Сделайте милость, барышня, наложите руки». Ирина оглянулась на икону, глубоко вздохнула и прижала ладони к стариковским коленям. Дед дрыгнул одной ногой, потом другой. Прошелся по избе молодецким шагом. «Даже не верится. Точно новенькие». – «Ну, Степан, садись за стол помянуть твою крестную». Степан легко сел на скрипучую лавку. А в дверь уж заглядывала еще одна Марья. Несла крынку молока и жесткие пряники из сельпо. Посадили и ее. Про свою болезнь она обещала сказать после. Когда сидели в палисаднике, шепотом призналась: мается животом. Ирина перекрестила лоб, больше для присутствующих, и огладила Марьин живот. «Прошло, барышня, ей-богу унялось!»

Ну и что теперь будем делать? Еще один Степан, малость помоложе, запряг единственную в деревне лошадь и отправился в Кострому доложить Анне Ильиничне, что матушка ее погостит малость у Марьи Лыковой. Какие подробности он прибавил от себя, неизвестно. Но с ним на телеге приехала из города некая Стеша – целый букет болезней. Ирина и с ними справилась. В сумерках, бродя вкруг лыковских огородов, пыталась унять смятенье. О господи, зачем ты мне дал новый дар? тяжел был и дар прозренья. Так сетует Ирина и видит: за нею идет давно умерший отец ее. Тихо говорит ей: «Всё к лучшему, дочь. Прими служенье». Сказал – и исчез. И только месяц рогатый в небе.

Пошла к избе. В вымирающей деревне лампочку Ильича всё ж не отключили. Светится Марьино оконце-невеличка, подмигивает острому месяцу. Роса ложится, пахнет лопухами и крапивой. Ирина вошла в горницу. Марья какая- то беспокойная. «Что, Марьюшка? опять болит?» - «Нет, барышня. Батюшка ваш покойный заглядывал, Алексей Федорыч. Поклонился на все четыре угла и пропал. К чему бы это?» - «А к тому, Марья, что надо мне здесь еще пожить, пока лето стоит. Может, еще кто болящий подъедет. Такое, вишь, мне служенье определено».

В Костромской губернии равнина, недаром захваченная под аэродром – большая редкость. А то всё леса да сусанинские болота. Что осталось вне аэродрома, то засеяно, засажено совхозом. Всё равно хорошо, даже ошметки былого. Лыковская опоганенная церковь, зеленеющее поле – колосится озимая рожь. Ирина идет межою в деревню, смотрит на кучевые облака. Перепелка вспорхнула из-под ног. И обгоняет Ирина старика, не то чтоб очень древнего, однако постарше ее. Не спешит старик, но и не отстает, дышит Ирине в спину. Обернулась – отец ее, Алексей Федорыч. Говорит спокойно: «У Островцовых разные бывали дары. Может и я, Алексей Зернов, мог лечить наложением рук, только вот не попробовал. Сегодня попробую. Не попробую – сделаю. В тебе зреет опухоль. Сейчас я ее устраню. Не станут тебя резать, и умрешь спокойно, как тебе и хотелось. Служи островцовским крестьянам до осени. После – свободна». Уже мало похожий на Алексея Зёрнова старец покрутил костлявой рукой по Ирининому животу, повернулся к ней спиной и припустился прочь так шустро, что скрылся из виду за считанные минуты.

Пришла к избе. Солнце садится, в стеклах отражается, слепит глаза. У калитки старенькая легковушка – газик. В горнице сидит осанистый дядя в сапогах. Марья стоит перед ним как лист перед травой. Усталая Ирина присела на скамью. Серьезный мужик серьезно и начал: «Ну вот что. Нам шаманство это ни к чему. Руками тут орудуете, наговоры наговариваете». Марья молчит, возражать не смеет. Видать, большое для нее начальство. «И прежних хозяев нам не надо. Эко диво – островцовская барышня. Помирать пора, а всё барышня». Тут Ирина возмутилась: «Помру, когда время придет. Вас не спрошусь. Поживу в деревне до осени, там уеду в Москву». Москва произвела на сердитого впечатленье. Он встал и сказал уже потише: «Скатертью дорожка». Шагнул через порог, пригнувши голову. На улице не сразу, но завелся мотор, и газик отчалил. Ирина даже не спросила Марью, кто таков. Отца покойного повидала, а тут какая-то шишка на ровном месте.

Уж лето близилось к концу. На задичавшей яблоне во чистом поле поспели мелкие горчащие яблоки. Рябинка у калитки закраснелась, крапива зацвела сорной пыльцой и перестала стрекаться. Тут привезли к Ирине в коляске мотоцикла девочку – та глубоко поранила пятку битым стеклом. Ирина подстелила клеенчатую скатерку, положила больную ногу на высокие подушки. Промыла водой и водкою, натолкла в рану мытого мятого подорожника. Прилепила сверху чистый лопух. Кровь всё текла по ноге с загрубевшей коленкой. Струйкой текла. Марья Лыкова и мать девочки стояли над душой. Ирина осерчала. Дунула, плюнула поверх лопуха и заговорила наугад:

Нил дунул, плюнул – лопух завял.

Нил дунул, плюнул – нейдут кровя.

Нил затворил – ему не перечь.

Заговорил Нил: кровям не течь.

Откуда что взялось – кровь под лопухом свернулась. Марья с матерью девочки переводили глаза с излеченной ноги на целительницу. Та поклонилась и пошла прочь из избы. Тоже мне нашелся Гришка Распутин в юбке. Когда, обошед задами остатки деревни и немного успокоившись, возвратилась, девочку уже увезли. Марья, заикаясь, поведала Ирине: Нил действительно существовал, Марьин дед о нем рассказывал. Нил заговаривал кровь, а что еще мог – дед от малолетней Маши утаил.

Осень дунула, плюнула – Ирина перебралась в Кострому к дочери Анне. Правнук Иринин Игорь заметно подрос. Анна проговорила, вздохнувши: «Ладно, крести. Не то люди осудят. Говорят, ты у нас знахарка». – «А ты кликуша, - засмеялась Ирина. – Обе мы хороши. Ты права, с крестом спокойней». И окрестили будущего гражданина штата Техас Джорджа Рогожкина в белой церкви с узкими оконцами по православному нашему обряду. Восприемницей от купели была мать той девочки, что летом пятку стеклом пропорола. Врачуй дальше, матушка Ирина. Никто о тебе худого слова сказать не посмеет. А этот, на газике? да ну его, нехристя. Уезжала Ирина поездом в ветреный октябрьский день. Провожала одна Анна. Нет, неправда. Провожала добрая слава. Провожала островцовская земля, притаившаяся под бетоном военного аэродрома. Провожал призрак господского дома с колоннами, тени столетних лип. И летел за составом теннисный мяч, посланный из прошлого девичьей рукой. Летел, покуда не растворился в холодном тумане.

В Москве Иринина дочь предательница Елена давно оставила государству комнату в коммуналке, что получила путем размена, выселив мать в коммуналку же. Они с мужем и дочерью Ксенией жили в трехкомнатном кооперативе. Богатые нефтяные семидесятые годы – эпоха кооперативов. Могла бы Еленушка и не трогать мать с места. Ладно, всё хорошо, что хорошо кончается. Кроткая Татьяна со вторым мужем Вадимом Сугробовым жила у речного вокзала так тихо и дружно, что о ней и сказать-то было нечего. Зато о сыне ее Павлике ой много чего можно было сказать. Дубровка у речного превратилась в его родовой парк. Павлик повадился туда ходить один – брат записался в авиамодельный кружок. Иной раз вся их авиамодельная компания заявлялась в Павликовы владения. Жужжали, крутились на веревочках самолетики. Павлик смотрел ради вежливости, а видел лишь, как кружились в воздухе темные пожухлые листья дубов, ему принадлежащих. Расступались перед Павлом аллеи, и белел барский дом, полный сокровенных воспоминаний. Кому там бабушка Ирина в будущем завещает тогда уже приватизированную квартиру – тьфу и ногой затереть. Павлу досталось островцовское наследство. Ихние гены. И стихия стиха захватила Павла.

Смуглый отрок бродил по аллеям, у озерных грустил берегов. Смуглым Павел был в мать, в Татьяну. Петруша – тот посветлее. Грустил Павел не у озерных, а у речных берегов. Но что настроение у него было пушкинское – так это точно. Непростая островцовская наследственность в данном конкретном случае проявилась еще и таким образом. Отчим у Петра-Павла был что надо. Среди людей опасных профессий плохих парней не встречается. Касается и летчиков, и шахтеров. Но, кто что ни говори, Петруша рос сугробовским мальчиком, а Павлиик островцовским. Через три поколения пробился росток. В дуплах дубов у речного вокзала хранились лично для Павлика рассыпающиеся послания из прошлого. Он повторял отрочество прадеда своего Алексея Федорыча. Тому гимназический товарищ посоветовал: «Пиши, мой милый». Не осмелился. Писать стал Павлик.

Ты, слово, было вначале. Все смыслы в тебе, все оттенки. Если что вообще сохранится, то сохранишься ты. Народы исчезнут, сменятся цивилизации. Будут гореть библиотеки, уйдут под воду целые города. Но выплывешь, сохранишься в неожиданных списках и воцаришься снова ты, слово, свидетельство нашей души о страданьях, надежде, победе над тленьем. Нет ничего на земле более хрупкого – более сильного. Звучи же в тиши, слово отрока. Прячьтесь в дуплах дубов новые свитки – и ваше время придет. Небес невесомые сферы запишут откровения слов – наших снов о бессмертии. Не верьте тому, кто скажет, что мы не вечны. Беспечно пишите, выгоды не ища.

Ирине семьдесят, Павлику десять. А получилось – самые близкие люди. Ирина рассказывает внуку, что ждет Россию. Через пятнадцать лет не станет прежней страны. Будет стрельба и танки в Москве. Не твое, милый Павлик, дело. Уедем мы в Кострому, там русским духом пахнет. Нет, нам не спрятаться, бабушка. С нами всё это случится, я вижу не хуже тебя. Мои у речного дубы – основа моей судьбы. Останусь здесь, разделю российские беды.

Осень, Ирине восемьдесят. Вдоль улицы Санникова дует такой холодный ветер, точно прилетел с земли Санникова. Павел оставил речной вокзал брату Петруше, живет у бабушки. Ни в какую Кострому они не уехали, хоть уж проклевывается перестройка, и вот-вот начнут сбываться их коллективные предсказанья. Петр и Павел оба на втором курсе. Петруша в институте гражданской авиации, где преподают мать и обожаемый отчим. У Петруши в группе одни парни. Павел в литинституте имени Горького, у него в группе одни девчонки. Женщины в Отрадном пронюхали об Ирининых способностях и ходят к ней нескончаемой процессией.

Сидит, мнется. Теребит подол, совсем как деревенские девушки. Смотрит не на Ирину – смотрит в окно. Что там за окном? такие же девятиэтажные дома да утренний свет, поздно проснувшийся. Тетушка Ирина, я вам материно колечко принесла. Раскрывает ладонь – кольцо блеснуло чуть потемневшим золотцем. Кольцо, кольцо, ко мне! Но Ирина качает головою, взглядом отодвигает колечко подальше от себя на девичьей ладони. Она знает, зачем бедняга пришла. В другой руке девушки уж явилась фотография. Простоватый парень, открытое лицо. Шофер. Ирине ничего рассказывать не надо. Понимаешь, милая, приворот добром не обернется для того, кого хотят приворожить. Тем более для твоего Славы. Разобьется где-нибудь на дороге. Я вижу даже где. Он ведь водит камаз в Ригу. Так что… Тетушка Ирина, откуда вы всё знаете? Зоечка, я сама не пойму. Открывается мне, будто третьим глазом гляжу. Надень перстенек на средний палец и не снимай. Кто тебе кольцо на безымянный палец попробует переодеть – а кольцо соскользнет - пусть сам его с полу и подымет. Тогда между вами выйдет любовь. Тетушка Ирина, а можно я вам руку поцелую? Нет, нельзя. Иди с богом и о Славе больше не думай. Я тебе его из головы убрала. Ушла Зоя по скользкому утреннему ледочку. Ирина в изнеможении опустилась на диван. Была кликуша, была знахарка – стала колдунья. Не увидала, сотворила Зоино будущее. Трудно было. Разве Ирина просила для себя такого? само навязалось.

Два года минуло – снята опала с церкви. Звон летит ввысь, земля с небом братается. Людей ровно как прорвало – добиваются крещения. Ирина достала золотой крестик своего детства, надела. Сейчас уйдет от нее чародейство. Не ушло. Ирина двигает взглядом стрелки часов. Пойти во владыкинскую церковь, поговорить со священником? да нет, они все набраны наспех. а прошлое у них поганое. Перекрестила лоб, посмотрела на часы – стрелки сдвинулись назад. И то неплохо.

Петр-Павел уже на четвертом курсе. Весна царит повсюду, и у Головинских прудов, и на тверском бульваре. Петруша нашел девочку у себя в институте. Двумя курсами моложе, на отделении прикладной математики. Зовут Любой, у ней честные светлые глазки. Невеста. Стоят на мостике, где некогда выясняли отношения Татьяна с Вадимом Сугробовым. Ива цветет, в воде желтая пыльца. Павла взяла себе дерзкая девочка Лариса из его же группы. Она пишет правильные посредственные стихи. Цапнула Павла лишь потому, что единственный парень в группе. О свадьбе речь нейдет – она себе еще найдет. Но домой к себе водит, ложится с ним в постель. Ох, неладно. Ирина знает, а отворожить Павла боится. Это дело опасное.. Хотя из Зоиной головы она вроде бы убрала шофера Славу? Но это было так, внушение. С Павлом о его сердечных делах и заговаривать нельзя.

Пришел и голодный восемьдесят девятый, и бурный девяностый. Всё сбывается, что Ирине когда-то привиделось. Не видать бы, не знать бы. Петруша женился на своей тихонькой Любочке. Живет у тещи-поварихи, работает в домодедовском аэропорту. Родил дочь Женю. Жизнь идет, никуда не денешься. Павла давно бросила его единственная Лариса. Павел преподает в школе литературу. Поэт, называется. Более чем скромно. Как только началась приватизация квартир, алчная Иринина дочь Елена засуетилась. Помогла матери всё оформить, и сразу – бух! дарственную на свое имя. Получилось, Ирина прописана у дочери. Молчаливый Павел ушел жить к Татьяне и доброму отчиму Вадиму. Живут, ладят.

Ветреный день у речного. Завернули холода – дуб распускается. Двадцатисемилетний Павел ходит, трогает темные стволы. Где дупла, в которых таились посланья из дедовских времен? закрылись, затянулись. Ему, Павлу, самому предстоит связать нити прошло и будущего. Когда-то рассохнутся дубы, обнажат его записки. Сейчас преподаванье – его служенье. Павел исполняет предначертанное с рвением. Подростки в разношерстной одежонке слушают Павла с открытыми ртами. Оказывается, у нас был не только Пушкин. У нас много чего было и еще много чего будет. Слушайте Учителя, Учитель знает.

Уж и по Белому дому отстрелялись – всё как по писаному. Ирине под девяносто. Лежит на диване сухонькая, легонькая. Все запястья насквозь просвечивают, все косточки на висках видать. Женщины отрадненские кругом нее усердствуют. Стряпают. пол моют, стирают. Слушают, что ждет их самих и всю их родню. Иной раз Ирина махнет им прозрачной рукой уйти в другую комнату, останется с одной из них посекретничать. Ранняя весна, окно еще заклеено, за стеклом чирикает оголтелый воробей. Молодая женщина смотрит в пол так пристально, будто видит насквозь подвал. «Ну что, Катя?» (Откуда она мое имя знает?) «Нету, бабушка Ирина, у меня детей. Шестой год замужем». Ирина долго молчит. Беда ей знакомая. Собирается с мыслями. «Ты вот что, Катя. Открой шпингалеты и рвани со всей силы заклеенное окно. Бумага треснет, окошко отворится – тут мне говорить». Распахнулось окно, дунул чистый воздух. Ирина возьми да крикни: «Нил весну впустил, тебе понести! Ладно, можешь закрыть». – «Бабушка Ирина, а кто такой Нил?» - «Не знаю, я с ним на свете разминулась. Не поминай попусту его имени, не надо».

Иной раз сидят наедине с Павлом. Ушли хлопотливые женщины, оставив их наедине. «Ты видишь, Павлик, островцовский наш дом и парк?» - «Как сейчас вижу, бабушка». – «Будут у тебя дети, передашь им свое тайное зрение. Женишься ты в сорок два года, уж без меня, на восемнадцатилетней девушке». – «Да мне тоже так видится. Только, боюсь, не будет она счастлива. Повторит твою жизнь». – «Нет, не повторит, а перепишет набело. Будет любить тебя и твоих троих сыновей. А чем кормить семью, особенно не пекись. Бог даст день, и бог даст пищу». – «Ты в НЕГО веришь, бабушка?» - «Да нет, до конца не верю. Так, к слову пришлось». Друг покойного Татьяниного деда Алексея Федорыча, известный врач Захарьин, был завзятым атеистом. Однажды в трудный момент жизни на глазах у Татьяниного деда он перекрестился. «Ты ж не веришь», - сказал ему в изумленье Алексей Федорыч. Доктор Захарьин робко оглянулся и отвечал: «А ну как есть…» Веришь, не веришь, а идешь в запредельные миры. Идешь, Иринушка, неуверенной поступью. Пусть тебя встретит несказанное сиянье. Пусть всё окажется паче твоего чаянья. Перешагни, не бойся. Ну же.

Вымощено вымыслом

Правозащитник Вадим Леонтович держит за грудки собрата поэта Чарли Кордона. Говорит со свойственной ему страстностью: «Нет, Шарль, ты прочтешь». Добился своего. Шарль проел прозу Татьяны Виноградовой. Немолодой, непробтвной, обыкновенной тетки. Очень хотелось дать ей пинка. Пошли они на. Красивый, пьющий, неотразимого очарования Шарль не терпел вблизи таких. Они ему портили аппетит во всех областях жизни. Но одна фраза в тексте зацепила Шарля. Человек настроения, он распорядился напечатать прозу в альманахе «Пролог», финансируемый неким бизнесменом ради известности Александра Кордона, Шарлева сына. Кто кого из двоих Кордонов переплюнул обаянием – женщины спорили. Склонный к разводам и разрывам Чарли Кордон не знал сына до двадцати шести сыновних лет. Некая дама, общавшаяся с обоими, вычислила без труда их родство по отчеству сына. Свела их. Оказались очень похожи (сын повыше ростом) и равноталантливы. Влюбились друг в друга. Сын молодыми силами вытащил отца, коему до се удача не сопутствовала.

Алексей Царев, выпускавший номер, говорил с Татьяной неласково. Это не римейк? не люблю римейков. Могли бы дать новую дискету. Еле открылась. И вот в музее Маяковского презентация номера. Кругом здания ЧК. Пугающий двор. Музей с приколом. Пандус уходит под крышу. Наверху угрожающе висит ножная швейная машинка. Фойе в подвале, там нарочито наклонные стулья, принайтовленные к полу. Коммерческий директор маленькой компании расположился на столике с номерами альманаха. Идут туго. Да здесь никого и нет, кроме авторов, хоть висит афиша. В зале полумрак, голая кирпичная стена, железные перекрытия. За сценой комнатушка – там огромное фиктивное фортепьяно с высоченным стулом, на который никто не дерзает залезть. Низкий стол, на нем Чарли-Шарль-Карл устраивает пиршество с колбасой, баночной селедкой и оливками. Но Татьяна туда зайти не решилась. И вот она читает наизусть свою прозу. У авторов – их сегодня мало, человек двадцать – вытягиваются лица. Тут Алексей Царев начинает хвалить. Ему это напоминает Гессе. Ну ладно. Гессе так Гессе.

На следующем заседании присутствует Александр Кордон. Он проходит, глядя прямо перед собой и никого не видя. И спонсор, сказали, здесь. Татьяна его не разглядела. Народу – на всю аудиторию. Ведущая Юлия Троицкая нехотя дает слово Татьяне. В этом номере Татьяны нет, но порядок таков. Она уже автор. Пришла – читай. Заслышав Татьяну, срывается с места сотрудник «Литучебы» Игорь Олегов. Покупает чохом в импровизированном ларьке все экземпляры Татьяниной рассыпающейся книжонки и вертается в зал. В перерыве дает Татьяне номер своего телефона. Она кобенится. Ей журнал кажется несерьезным. Дает в ответ номер своего телефона. Игорь удивлен: «Обычно авторы сами нам звонят». Откуда в аутсайдере столько гонора? Наконец Татьяна решается зайти в артистическую. Пить не пьет, но ест с жадностью. На то есть причины. Худа, бедна, голодна. Женщина, сидящая у стола, смотрит с осуждением. Игорь Олегов уже ушел. Татьяне объясняют: ему надо позвонить. Звонит. Завязывается долгая дружба.

А в подвале музея Маяковского, еще на этаж глубже зала, двое Кордонов поют хорошими голосами украинские песни. Когда из музея выгоняют (уже поздно), пьют на холоде, режут колбасу на подоконнике. Другой раз идут в кафе, после через двор в мастерскую некоего художника. Чарли Кордон и сам художник. Но этот, хозяин огромной мастерской в центре Москвы, едва мазнет в углу холста синюю несуразицу – и доволен. И жена его туда же. Все стесняются сказать, что плохо, плохо. Тут ничего и нет. Король-то голый. А у самоучек, пытающихся писать реалистично, выходит топорно. Те же, кто действительно могут держать кисть в руках, но не имеют возможности создать собственный бренд, от безнадежности и безденежья уходят в индустрию подделок. В литературе сложно, однако чуть получше. У самого Чарли Кордона хороши и стихи, и проза. Можно похвалить и посильней, будет правда. Хотя никто кроме сына для него пальцем не шевельнул. Конъюнктура. Кстати, и подделки своего рода в литературе присутствуют. Романы для женщин из американской жизни под английскими фамилиями – рукоделье наших искусниц. Получается дешевле, чем переводить. Псевдоним. Никто ничего против не имеет. Но чувствительные читательницы принимают за чистую монету. Одна ловкая дама обманула издательство. Придумала несуществующую болгарскую писательницу и опубликовала свое под маской переводчицы. Дело выгорело. Валят, как на мертвого. А куда изящны были мистификации прошлого. Черубина де Габриак, Луиза Лалан. Повести Белкина. Козьма Прутков, наконец.

Чарли Кордон грубит Татьяне по поводу и без повода. Ей только ленивый не нагрубит. Ты-то что тусуешься? старая женщина, сидела бы дома. Это пятнадцать лет назад. Что бы он сказал теперь. А рядом с Чарли загорелая Ирина Тредиаковская. У ней в паспорте пять официальных разводов. Приглашает Татьяну к себе на «дачу», в деревню Коновязево. Татьяна едет с тяжелой тележкой консервов. На автобусе, мимо бело-голубых колоколен, напоминающих гжельский фарфор. Собралась надолго, простая душа. Оказалось – дом у дороги. День и ночь идут лесовозы со стороны Касимова и Тумы. Ирина в комнате, Татьяна в сенцах на досках. Изба дрожит от проезжих тяжелых машин. Ирина только что поменялась. Еще не оформила до конца обмен. Неудачно поменялась. Но в глубине сада есть столик, там можно писать. Сама Ирина спит до трех часов дня и бранится, когда Татьяна стучит на кухне посудой. Крепко бранится.

Ходят купаться на бетонный котлован. Кругом пусто, но Ирина требует, чтобы обязательно в купальнике. Говорит: пойдут по деревне разговоры - де у тетки Ирины всякое непотребство. После Ирина идет писать на компьютере свою прозу о превращении Муму в человека. Соседка сидит на крыльце, шепчет: «Нынче Казанская грозная…» И в подтверждение идет чернущая туча. Татьяна бродит вдоль осушительной канавки. Видит: русалка на ветвях сидит. Без купальника. И чтоб нырнула в канавку или спряталась за куст – такого нет. Сидит, как будто так и надо. Татьяна развернулась – и скорей во двор. Бог ее знает, русалку, что у нее на уме.

Ирина на крыльце пишет, пишет в ноутбук. Говорит новость: уезжает оформлять обмен. Оставить Татьяну здесь одну не может. Люди скажут: еще не купила, а уже сдает. Всего два дня прожила Татьяна у Ирины. Пошла искать пристанища. Не здесь, где дома при дороге трясутся. По пустынному асфальту мимо котлована. Похоже, тут сто лет не ездили. На обочине домик – чистенький, голубой, за новой изгородью, под мятущимися березами. Выглянул хозяин с лицом доморощенного философа. Сказал: не нужно мне. Пошла вглубь деревни. Оказалось – деревня мертвая. К крылечкам не подойдешь: заросло колючим кустарником. Зашла сзади. Стены проломлены, полы провалились. Электричество давно отключено. Люди уехали. Уехала и Татьяна с консервами, которые разборчивая Ирина отказалась есть. В Москве позвонила даме, у которой обычно останавливался Вадим Леонтович, наезжая из Костромы. В Костроме у него квартира на улице Нижняя Дебря. Сам поднял трубку. Говорит: «Русалка! подумаешь! У меня деревня называется Русалки. Там на каждом шагу. Я сейчас туда, не на свою Дебрю. Поехали со мной». И легкая на подъем Татьяна собралась в минуту.

Как они добирались! От станции на грузовике. Приехали. Изба нахолодала, отсырела: озеро рядом. Деревни как таковой нет – обычное дело. Один дед Юра (так его все приезжие зовут) зимует. Затопил печь, тут же и прилег. Налили ему. «Дед, а ты русалку давно видал?» - «Водяницу? водяникову дочку? да недавно. В ночь на прошлую пятницу. Сошел с крыльца, а она сидит на иве. Даже не пошевельнулась. Тоненькая такая, и будто светится. Я назад в избу от греха. Старику еще ничего, а молодого утопит». – «Ну, дед, я тебя не намного моложе. Года на четыре, не больше». – «Тебе виднее. Не считал, врать не буду». Тут Татьяна встряла. «Дед, а женщин они как?» - «Не любят. Может, и не утопит, а напугать напугает». Дед Юра посидел сколько прилично и ушел. Поели, убрали. Вадим улегся за занавеской. Подал оттуда голос: «Пойдешь смотреть русалок?» - «Пойду. Я за этим приехала». – «Смотри, нашим не рассказывай. Засмеют». И замолк. Татьяна выждала немного, накинула телогрейку, выскользнула в дверь.

Полнолуние. На луне тайные знаки. Озеро дышит в топких берегах. Татьяна в мыслях с Гоголем никогда не расстается. Если она вообще писатель, то ведет свой род от Гоголя. Ему, Гоголю, не боявшемуся вымысла, кланяется. Вон там, на дереве… шевельнулась, будто рукой поманила. Татьяна шагнула туда – нога увязла в трясине. Назад, пока твердь рядом. Вот как они нас, женщин, любят. Скорей в избу, сушить башмаки на печке. Вадим окликнул ее: «Ну что, пойдешь еще? то-то». Ни за что. Утром разглядела – лес стоит вкруг озера, деревня к берегу прижата. Как грузовик вчера проехал – диву даешься. А говорят, земля перенаселена. Вот она, лесная пустынюшка. Град Китеж на дне. В костромских болотах Иван Сусанин отряд поляков погубил. Или это тоже вымысел? Никто кроме потомков Ивана Сусанина о том не поведал. Как зыбко всё.

Конечно же. Татьяна не удержалась и по приезде в Москву рассказала всё Чарли Кордону, который за последний год сильно усох и стал похож на сдувшийся шарик. Пиджак хлопал от быстрых движений по его спине. Чарли всегда был на взводе, а тут загорелся еще пуще. Присадка украинской крови в нем взыграла. Хочу видеть! Обычно обидчивый Вадим Леонтович сразу позабыл все стычки с Шарлем-Карлом. Едем. Машину повел прямо от Москвы скептик Кордон-сын. Мотивы его участия пока оставались неясны. Так вот, они не могли найти дороги к озеру. И никаких тебе деревень окрест. Медвежий угол. Позвонили современному деду Юре на мобильник. Тот вышел навстречу, и всё образовалось. Но уж дед Юра домой не пошел. Печь истопили – он на нее залез и слушает, что умные люди неразумного скажут. Ишь что удумали: русалок снимать. Первая же съемка – вышла чистая пленка. Деду объяснили, что бывает и наоборот. Вроде ничего нет, а на пленке – богородица у колодца. Из этого колодца после воду брать не решались. Говорят – святая. А тут языческая нечисть. Тьфу.

Противоречивый Александр Кордон при всем своем скепсисе всё же надеялся поймать за хвост ирреальное. Но Вадим, лучше знавший местную нежить, достал с чердака крепкую веревку. Обвязал младшего Кордона тройным узлом и прикрепил к столбу крыльца. Месяц пошел на убыль, но видно еще неплохо. Вон сидит как ни в чем не бывало, рыбий чешуйчатый хвост свесила. И не совестится добрых людей. Александр начал к ней с камерой подбираться поближе. Авось на сей раз получится. Наши следили в тени под стеной за каждым его движением. Похоже, он попал в поле притяжения озерной девы. Бросил камеру – хорошо. не в топь – и рванулся к ней. Так рванулся, что ВЫДЕРНУЛ СТОЛБ и поволок по земле. Нечистая сила – она сильна. Все ринулись вослед. Дед Юра упал на столб тощим легким телом. Его потащило. Вадим догнал, плюхнулся сверху всей своей мужской жилистой тяжестью. На Вадима пала Татьяна, на Татьяну Чарли. А в озере темно. И есть ли там на дне рад Китеж – неизвестно. Вытянули Александра с топкой мели. Выстирали, высушили, благо печь еще топилась. Камеру нашли, подобрали. Глянули в ту сторону, где сидела ундина – ничего и никого там нет. Га-лю-цинация. Вот те и деревня Русалки. И опять пустая пленка.

Хотели наутро уезжать. Дед Юра так и не отлучался. Хотите. говорит, я вас в лес свожу? Лесного дедушку посмотрите. – А покажется он нам? – Если будет на то его соизволенье. Только уж этой, камеры то есть, не берите. – А мы его на мобильник. – Ну, попробуйте… посмотрим, что он вам исделает.

Лес тоже был местами сухой, а местами топкий. Кой-где белые камни выступали, точно грибные круги. И мох, мох. «Вон он… со спины. Теперь видите – это не леший. У лешего спины нет. И он на человека мало похож. Пальцы не те… растопырки. Глядите, глядите… уходит». Чуть сгорбленный старичок не обернулся. «А где он живет?» - «Где ему жить… ему и жить-то не надо. Одно слово – нежить». Стали выходить из лесу – не находят дороги. «Вот… вы его даже не фотографировали – только поглядели ему в спину – а он вам уже тропинку скрыл. Не ходите за мной… не любопытствуйте… Его это место, не ваше». Вышли где-то совсем на другой берег озера. Стали обходить – топко. Ну уж терпите. Пришли поздно, затопили печку, сушатся. Вот вам и лесной дедушка. А дед Юра за свое. Водяницу видали? водяникова дочка. Это он, водяник, Александрушку в воду тянул. Еле отбили. Его не хотите вызвать? Только мобильники оставьте в избе. Ладно, с утра пойдем.

Утро получилось хмурое. Над озером дымка. Нас пятеро. Должно быть, водяник нас уже видел, сосчитал, оценил наши силы. Ох, утащит. Дед Юра сказал: «Надо ему что-нибудь бросить. Не камешек, что-нибудь стоящее». Бросили севшую батарейку от будильника. Водяник на нее не клюнул. Пока думали, чего нам не жалко, далеко-далеко показалось нечто. Показалось и скрылось. Не лохнесское чудовище, нет. Голова, явно голова вроде человеческой. Дед Юра шепнул: «Айда домой, пока беды не вышло. Видели, и будет с вас». А озеро называется Бездна.

В общем, Кордоны уехали на своей машине, солоно или несолоно хлебавши. Во всяком случае съемка не состоялась. Не пытайтесь заснять нечисть – ничего не выйдет. Приехала молодая жена Вадима Олеся с сыном. Татьяна перебралась к деду Юре. Осталась гостить у водяника. Бездна ее засасывала. Появились еще свои дачники: Алексей Царев с женой Тамарой только что купили за гроши избу в Русалках по наводке Вадима. В воздухе запахло музеем Маяковского и альманахом «Пролог». Электричество, как ни странно, было. Ради каких заслуг деда Юры – Татьяна так и не разобралась. Алексей Царев засел за ноутбук верстать очередной номер альманаха. Вадим латал избу Алексею. Татьяна брала в лесу малину под пристальным взором лесного дедушки. Но, кажется, тот Татьяну принял за свою. Она была далека от общечеловеческих стандартов. Дед Юра, по-видимому, тоже находился с лесным дедушкой если не в родстве, то в свойстве. Как жил дед Юра, чем жил? своим хозяйством да тем, что дачники привезут. Тамара нашла песчаный бережок и отважно купалась в озере. Доила двух дедовых коз, лазала в курятник за яйцами, подкапывала дедову картошку. Дед же ловил рыбу – лодка недвижно стояла серед озера. Татьяна пристроилась на корме, силясь разглядеть дно Бездны. Напрасно. Ходила рыба, удивлялась леске и от любопытства попадала на пустой крючок, а после на сковородку.

Русалок теперь Татьяна видела каждую ночь. И по нескольку. Они ее тоже признали за свою. Не манили, не пугали. Татьяна разделась у Тамариной песчаной бухточки, бултыхнулась и поплыла прямо на луну. В воде почувствовала: у нее русалочий хвост. Вышла на берег – нет, босые озябшие ноги. Пошла наутро в лес и заплуталась. Так заплуталась, что и про ягоды забыла. Выходит пятый раз на одну и ту же поляну с кругом белых камней. Устала, села в середине круга на мох. Потеряла ощущение времени. Стемнело – ей ни к чему. Тут слышит: кричат свои, ищут ее с фонарями. Оказалось - была в двух шагах от дома.

«Дед Юра, окромя лесного дедушки обыкновенный заурядный леший здесь есть? Не дедушка же меня водил. На него не похоже». - «Ты, мать, сама себя водила. На лешего не греши. Его тут никто не видел. Лесной дедушка – да, наш. А чтобы леший… сама хороша». Никто не видел. Татьяна стала первооткрывательницей. На другой же день после этого разговора в лесу за четверть часа набрела на грибной круг камней. Стала посередине, аукнула. Оглянулась – у ней за спиной ОН. Шерстистый, с растопыренными пальцами. И сразу исчез. Побежала домой – легко вышла к дому. Деду Юре Татьяна пока не сказала. Сам как-нибудь увидит.

Фотографировать нельзя. А рисовать можно? Здесь в Вадимовом доме перебывало много художников. Татьяна нашла чем и намалевала детский рисунок. Пусть потом Чарли Кордон перепишет по-своему. Тот, легок на помине, приехал. Сын привез. Оставил отца у Вадима и через два дня назад. Чарли сел писать маслом лешего, но получался скорее врубелевский пан. Нужно самому видеть. Покажется ли ему леший, раз уж объявился в здешних местах? Его лешачье дело. Захочет- мелькнет ненадолго в чаще. Шарлю больше и не надо. Пошли, Татьяна, его посмотрим. Хоть какой-то прок от тебя будет.

На Татьянино везенье они «сад камней» отыскали сразу. Встали в середине круга, спиной к спине. Татьяна боязливо аукнула. Тут на Чарли из кустов глянула такая рожа, что он закрыл глаза. И на Татьяну из других кустов пялится такая же точно. А может, та же самая. Или их здесь развелась целая банда, или он, леший, вездесущий. Свят, свят, свят. Бежим скорей, Чарли. Не с нашим проворством лешего ловить. Как бы он сам нас не поймал. Вышли к дому – и на том спасибо.

Ну уж Чарли его написал. Больно гадкого- таким кузнец Вакула черта намалевал. От Гоголя Татьяна ни на шаг. Даже думает по Гоголю. Дед Юра уверовал в лешего и больше с Татьяной не спорит. Ты, мать, уже и с лешим поладила. А Чарли больше в лес не ходит. Леший прознает про его, Шарлево, художество – отомстит. Так запутает, что свои и с мобильниками его, Шарля, не отыщут. Концов не найдешь. Мобильники мобильниками, а нечисть всё еще функционирует. Надежней бы крестом оградиться, да рука не подымается. Ну, Чарли, давай. С правого плеча на левое. – Отстаньте, мракобесы. – А в нечисть веришь. - Как не верить, когда вот она, кругом.- Место такое. Пустынюшка. Удивительно, что мы зверья не видим. Татьяна ходит по грибы, по ягоды и не боится.- Ну, Татьяна вообще блажная. - Полно тебе, Чарли. Ты ее совсем заклевал.

Вишь, зверя они не встречали. Татьяна их просто полошить не хотела. Лиса бежала впереди Татьяны по тропе и свернуть даже не подумала. У кого курятник, тому лиса гостья нежелательная. А медведь выглянул из лесу серед бела дня прямо возле жилья. Козы паслись на лугу, привязанные к колышкам подале друг от друга, чтобы не путались веревками. Уж ты батюшко ведмедюшко, ты не тронь мою козу-деркзу. Почему они все при Татьяне высовываются? за пустое место ее почитают? Нет уж, пришлось деду Юре сказать. Что поделаешь? лес кругом. Обнесли луг изгородью. Может, медведь постесняется. А трава из земли так и прет – заговоренная полянка. Русалочьи владенья.

Уехали в Москву на алексейцаревской машине. Все, кроме Вадимовой семьи и деда Юры. Алексей с Тамарой, Чарли, Татьяна. В Москве проявилось на пленке всё , что снимали, чего не снимали и чего даже не видели. Хоровод русалок, водяник по пояс, леший во весь рост, лесной дедушка с кроткой улыбкой и крупный медведь. Приписали чудеса Татьяниной аномальной личности и зауважали ее. В почтительном молчанье темный зал музея Маяковского, набитый до отказа, внимал отчету Алексея Царева о пребывании делегации от издательства альманаха «Пролог» в деревне Русалки. На экране демонстрировалось такое, что и не снилось. А это не монтаж? – Не монтаж, маловеры. Если вы не верите, пожалуйста – проверите.

За стеною по ночам

Татьяна никогда не отличалась предусмотрительностью. Сдала комнату женщине из Белоруссии с грозной профессией «судебный исполнитель», а та как сквозь землю провалилась. Татьяна зашла в комнату. Стол и стулья завалены толстыми книгами, явно приготовленными для распространения. Связки по двенадцати томов. Тяжелые – каждым томом можно человека убить. Кто-то их издавал, кто-то издание финансировал. Татьяна открыла наугад один том. В предисловии было сказано: здесь собраны действенные молитвы, исцеляющие от конкретных болезней. Татьяна прочла на выбор одну страницу посередине. Господи спаси и помилуй мою селезенку. Господи, спаси и помилуй мою поджелудочную железу. И так на тысячу с лишним страниц. Что, это на двенадцать томов? нет, слава богу, тут двенадцать экземпляров. Немного полегче. Женщина бросила свое сокровище и смоталась на две недели к себе в Белоруссию. Вернулась с новыми шедеврами: десяток столь же объемистых книг. Татьяна разглядеть их не успела – жиличка съехала. Ведь кто-то поверит, будет перечислять свои внутренности перед иконою. Дивны дела твои, господи.

Итак, первый опыт сдачи жилья оказался неудачным. Татьяна уже не работает, а иметь свои деньги хочется. Зачем, Татьяна? ведь ты всю жизнь о достатке не пеклась. – Ездить буду. Теперь есть такая возможность. Трудно удержаться. – Куда, милая? – А хоть бы на Тенерифе. – Ишь ведь что удумала.

Въехала новая квартирантка. Из Питера. Переводчица с норвежского. Молодое лицо, молодые глаза, круглые плечи. Совершенно седая голова, стриженная коротким ежиком. Почему она так собою распорядилась, чтоб обязательно в Москву – Татьяна не выясняла. Зовут ее Катарина, и никак иначе. Одно имя сулило чудо. Чудо не замедлило явиться. Когда Татьяна вошла в восьмиметровую комнату, сданную Катарине, комната оказалась (показалась) вдвое больше. Не поверила глазам, вышла в коридор. Кухня, коридор, большая Татьянина комната не изменились. Но вселенная Катарины секунды явно расширилась. Вместо продавленного дивана, от которого отваливался вниз прессованный картон, стояла трехспальная софа с подушками. В углу комнаты поставлен на попа надутый надувной матрас на две персоны как минимум. На стуле аккуратно сложено использованное постельное белье – довольно много. Здесь ночевали. Кто? Татьяна не слыхала, чтоб дверь отворялась, а слух у нее был как у филина. На письменном столе, кроме телевизора, расположились черные африканские божки вроде тех, что Пикассо воровал из Лувра. В шкафу вместо платьев Катарины стояли прислоненные друг к другу картины странного содержания. Такая живопись дело обычное, но где одежда? словно и не надо. А сам шкаф? он разросся до неприличия, старый Татьянин шкаф. Из шкафа через щель стала видна вся Татьянина комната. Из Татьяниной же комнаты ничего не видно. Лишь Татьяна под присмотром Катарины и ее призрачных гостей. А они – нет. Интересное кино.

Татьяна поспала днем, когда Катарина отсутствовала, обделывая свои таинственные дела. Ночью легла лицом к безопасной стенке и напрягла свой недюжинный слух. Голосов она различила много – более шести. Потом их стало меньше: кое-кто ушел. Ушел иди улетел? в общем, удалился. Утром Татьяна полезла в интернет и там среди переводчиков с норвежского Катарины не обнаружила. А ведь паспорт Татьяна видела своими глазами. Существует такая Катарина. Существует, практикует какую-то магию, однако с норвежского не переводит, нет. Разве что древние руны, смысл коих неясен непосвященным. Получается – Татьяна поселила у себя колдунью. Какая удача!

Катарина исчезала на весь день. Татьяна изучала ее комнату. Была уверена, что Катарина об этом знает, но удержаться не могла. Африканские божки уж вытеснены скифскими идолищами. Стекла комнаты трижды сменили цвет. Только изнутри, с улицы они смотрелись по-прежнему. Деньги в положенный срок Катарина клала на кухонный стол. Татьяна, не долго думая, поехала в Турцию. Оставила Катарине записку, причем ошиблась насчет своего возвращения на два дня - вполне в ее, Татьянином, духе. Вернусь двадцать пятого мая. На самом деле в документах черным по белому написано: двадцать третьего мая. Жила полных двадцать дней в диком месте под горою, над которой то и дело гремело. Плавала далеко, выбиралась назад по натянутому канату. Вернулась поздним вечером двадцать третьего мая, как и было в бумагах прописано. Втащила с грохотом на второй этаж дешевый красный чемодан. К ручке была привязана ленточка из жидких косиц покойной матери (не то оберег, не то знак, чтоб не перепутать багажа, хотя вряд ли у кого еще найдется столь дешевый чемодан). Открыла дверь, из-за которой слышалась хорошая музыка. Остолбенела, войдя в непомерно расширившееся пространство квартиры номер шесть. Целая анфилада комнат представилась ее изумленному взору. Голоса, мягкие звуки шагов. Татьяна ступила на порог первой комнаты – и всё исчезло. Она стояла в угловой восемнадцатиметровой с балконом. Чистенькой, но привычной. Катарина распахнула дверь в свою комнату и приветствовала хозяйку, не выказав никакого удивления по поводу ее нежданного приезда. Тахта, и вправду новая, занимает почти всю восьмиметровку. Окно, освещенное тусклой якобы энергосберегающей лампой на те же сто ватт, вымыто, однако цвет стекол обычный, то есть никакой. Спокойной ночи. Катарина. (Беспокойной ночи, колдунья.)

Татьянина жизнь стала меняться. У сыновей и внучек какие-то сногсшибательные успехи: премии, гранты, стипендии. Появились и почитатели Татьяниного весьма спорного литературного таланта. Все наперебой предлагали куда-то ее отвезти и что-то ей привезти. В метро услужливые молодые люди буквально вырывали у нее из рук тележку. Всё Катарина. Ее штучки.

Пришел к Татьяне ее младший сын Павел Вячеславич. Молодой профессор, молодой дед, красивый, как бог. Катарина выглянула из комнаты – кто такой? и сделала стойку. Кошачьим шагом проследовала на кухню, где Павел ел борщ. На Катарине было другое лицо. Неотразимое. Татьяна не в шутку испугалась. Мало того, что она любила невестку Веру. Главное, Павел Веру любил. Но тут налицо было колдовство. Катарина подтянула тяжелые катапульты и осаждала крепость Павловой верности. Татьяна почувствовала свое бессилие. Ничего не придумала лучше, чем позвонить с балкона сыну Андрею. На год с небольшим старше Павла, выше ростом и еще красивей. Да-да, может такое быть, еще красивей. При всех тех же регалиях. Молодой дед, молодой профессор. И, не в обиду ему будь сказано, изначально готов изменить своей жене Ирине. Примчался – тоже на своей машине. Их, машин, сейчас по две – по три в семье, и стоят они друг на друге.

Представьте себе – сработало. Всегда бы Татьяне так везло. Разрулила ситуацию. Ай да Татьяна. Переиграла колдунью. Точно подсолнечник, Катарина послушно поворачивала точеную голову вслед за Андреем. Тот ходил по Татьяниной комнате и жестикулировал в ораторском азарте. Павел молча забился в угол. Всё как по нотам. Не колдуй, и на тебя найдется управа.

Вышло гораздо сложнее. Андрей раздвоился. Его обыденная сущность мирно спит в супружеской постели, для пущей убедительности иногда переворачиваясь с боку на бок. Другая, ирреальная сущность присутствует по ночам в материной шестой квартире. Татьяна различает голос Андрея средь голосов непонятно чьих. Должно быть, людей, на которых некогда положила глаз Катарина. Ее ликующий смех перекрывает весь хор. Набедокурила и рада. Ах она чертовка. Чтоб ей ни дна ни покрышки. Другая хозяйка давно б ее выгнала. Правь свой шабаш в другом месте. Но Татьяна сама без винта. Во-первых, ей интересно. Она не прочь бы с ними пообщаться. Во-вторых, новый Андрейка уйдет вместе с Катариной. Вряд ли Катарина его отдаст. Уж не услышит Татьяна ночью милого мягко Андрейкиного выговора. А сейчас… сейчас так хорошо.

Явь незаметно переходит в сон. Татьяна видит свою восьмиметровую комнату, превращенную в залу. Играют в неизвестные Татьяне игры. В углу сидит Павел, недвижный, с выражением счастья на лице. Как, когда он сюда попал? Татьяна не заметила. Она бросается во сне к Павлу. Павлик… – Женщина, я тебя не знаю. И Татьяна просыпается в слезах. Но в передней висит Павлова куртка с вешалкой-цепочкой. Татьяна пришивала. Сомнений нет – его. Висела некоторое время, потом исчезла. Приотворить Катаринину дверь Татьяна боится. Вдруг Катарина еще там. Однако время идет – Катарина не появляется. Наконец Татьяна решается, заглядывает в щелку. Никого. Комната как комната. Только вот тахта немного великовата. А так всё как обычно.

Не удержалась, вошла следующей же ночью. На ней было пристойное платье, тут же превратившееся в вечерний туалет. Еще не успела поднять глаз от своей удлинившейся юбки, как поняла: ее приняли, допустили. Комната пульсировала. То возвращалась к обычной восьмиметровой площади, и в ней сидели лишь Катарина, Андрей, Павел. То вдруг всё становилось величественным: светлая зала, плавно движущиеся фигуры, ее. Татьянина, стать, облаченная в подходящий случаю наряд. Только сыновья да раз и навсегда помолодевшая Катарина не менялись. Прекрасное трио, не нуждавшееся в украшении. Татьяна про себя горячо молилась нечистой силе, не замечая в том нелепости. Катарина, оставь мне сыновей такими как сейчас до конца моей жизни. Уже недолго. Сделай. Пусть я вижу их каждую ночь в ореоле твоего волшебства. И Катарина ответила вслух на Татьянину мысль: «Да, оставлю. Оставлю, покуда сама останусь. А это уж зависит не от меня и тем более не от вас, Таня. Это вообще зависит. Ce depende». И всё исчезло. Татьяна стоит в коридоре перед закрытой дверью, и свет у Катарины не горит. На худых плечах Татьяны болтается домашний халат. Легла. Поначалу ее била лихорадка, потом отпустила. Спи по ночам, Татьяна. Довольствуйся тем, что сыновья за стеной. И то уже много. Не лезь куда не звали, не знай чего не надо.

Страдания молодых дизайнеров

Татьянины внуки Петр Андреич и Сергей Павлович, по наущению фей дизайнеры, окончили вуз в 2000ом году. До своей синхронной женитьбы, последовавшей в 2002ом, они перебивались с хлеба на квас, раскручивая чужие сайты. Жен их звали соответственно Мария и Анна. В общем, у двухголовой Марианны обе головы были практичные. И скоро Петя-Сережа получили от некоего миниолигарха заказ по благоустройству территории одной из резиденций этого некрупного аллигатора на Усовской ветке. С пригорка забор спускался почти до самой Москвы-реки. На обрыве уж возвышалась восьмиугольная беседка. Привезли и пушечку для праздничных салютов. Нужно было придумать внутреннее убранство беседки, включая мозаичный пол из полудрагоценных камней. Не разворуют: денно и нощно дежурит охранник да сигнализация работает. Место для пушечки давно выбрано, постамент из бетона отлит. Следовало придумать облицовку постамента (из тех же камней), а также вместилище для бутафорских ядер. И – полная конфиденциальность. Парни сам заказ и условия его выполнили. Хозяин не скоро удосужился приехать, но остался доволен, заплатил с размахом. Так что когда родились почти одновременно Татьянины правнучки крестницы фей Лиза и Соня, деньги на прожиток были. Олигарх олигарху lupus est, однако заказы у юных отцов появились, один другого курьезней. Часть фей, прежде опекавших Татьяну, по непостоянству своему оставили ее, прабабушку, тихо стареть, и откомандировались в распоряжение Петра-Сергея. А помощь Татьяниным внукам была необходима. Аллигаторы платят за выдумку. Кому как не феям ее явить.

Однажды к Сергею Павловичу припожаловал некто с мрачной фамилией Замогильный и заявил: заказы будут идти только через него. Так – значит так. И двоюродные братья стали работать в его замогильной фирме. Шеф здорово смахивал на упыря: очень красные губы и жесткий взгляд, смущавший собеседника. Работать пришлось больше. Мотались по подмосковью и, не разглашая тайн, обустраивали олигархов. Сколько же их тут угнездилось! Заборы, заборы в два с половиной человеческих роста. Какие ходили деньги! Где раньше бабушка их Татьяна щипала в поле горошек, теперь частные владенья. Не с табличкой, не с предупреждением private, но обязательно загорожено: ни проехать, ни пройти и ничего не видать.

Кузенам Петру и Сергею пришлось оформлять свадьбы. Делать, что упырь прикажет. Рисовать арки, увитые цветами, пирамидки из бокалов, торты в виде кораблей. Деньги женились на деньгах. Пока наши двое ребят все издевательства терпят. Похожи Петр и Сергей наперекрест, не на отцов, а на дядей. Такое частенько наблюдается. Сергей Павлович пошел в Андрея Вячеславича. Ростом высок, взглядом прям, волосом кудряв, в поступках смел. Петр же Андреич скорей напоминает Павла Вячеславича. Ростом немного пониже Сергея, волосы слегка волнисты. Взор всегда потупит и глазами ни с кем не встретится. Мягок и уступчив – до поры. На каком-то рубеже встанет намертво – пяди не сдаст. Татьянины феи жалуют обоих, полагая, что каждый по-своему хорош. Татьяна тех же мыслей. Ну куда они смотрят, эти феи? мальчикам давно пора уходить от Замогильного. Высосет и выбросит. Те ли это феи, что служили верой и правдой Татьяне? она, право, теряется. Феи так прозрачны – не отличишь друг от друга. Не заморачивайтесь пустыми вопросами.

Жен Петра-Сергея Машу и Аню можно было бы спутать. Обе белокуры, коротко стрижены, востроносеньки и востроглазеньки. Татьянину разросшуюся дачу на Бисеровом озере, где спознались с Петром-Сергеем, сразу же после свадьбы презрели. Живут всё лето в коттеджах своих родителей под Звенигородом. Их родичи знакомы и дружны, участки рядом. Бывший ведомственный поселок офицеров охранных войск. Пахнет гулагом. В сараях навалены никому теперь не нужные телогрейки и штаны, некогда недовыданные зэкам. Там же, на этих дачах, пасутся Татьянины правнучки Лиза и Соня. Их-то легко различить. Даже и не опишешь, какие, но разные. Изменчивые, с мерцающей улыбкой. Ну что, феи при Татьяне всегда роились, как пчелки. Их, фей, сосчитать никто не пытался. Так что целый рой фей отлетел под Звенигород. Невидимые для сватов Андрея и Павла, опекают маленьких принцесс. И девочки растут точно на Татьянином озере в зарослях люпинов. Не схожие меж собой, обе напоминают Татьянину мать в разных ее ипостасях. Ген таился и проявился. Так всегда. Вырезают, выкорчевывают – восстанавливается у них же, вырезавших, под носом. Вылезает, где не ждали. Пятилетние девчонки поют нежными голосами то, что пела их житейски неприспособленная прапра. От Татьяны слыхали? ой ли. скорей от фей. Неужто не пропадет, останется? Молюсь, чтоб сохранилось. Кому молюсь? смешно. Титании, Оберону? Дела Татьяниных фей не по церковному ведомству проходят.

Петр и Сергей таки ушли от Замогильного. Пришвартовались вроде бы намертво к ничем не прославившемуся рядовому олигарху Юрию Викторовичу Пятакову. Несмотря на столь мизерную фамилию, деньгами он ворочал преизрядными. Его именье располагалось в непосредственной близости от дач Петровых-Сергеевых тестьтещ, что и сыграло решающую роль в согласии наших дизайнеров перейти под пятаковскую руку. Подозреваю, что Юрий Викторович происходил из тех же конвойных чинов. Был из того же теста, что и тести Татьяниных внуков. У нас половина населения сидела, другая половина стерегла. Так или иначе, парни получили постоянное жалованье. Новорусский вельможа был любитель всевозможных затей. Летом – альпийские газоны, туи, стриженные под статуи. Зимой – ледяные замки, санные горки. И фейерверки, фейерверки. Купил молодым общий коттедж при выезде из города и затих, созерцая содеянное. Облезлая Татьяна теперь могла и летом видеть облагодетельствованных Пятаковым внуков. А феи парней не оставляли . Им фейерверки самое то. И альпийские луга для них самое место. Маки, маки, едва удерживающие всегда готовые осыпаться тонкие лепестки. Маки, вместилище невесомых фей.

Карнавалы, маскарады. Это всё тоже на Пете-Сереже. И вдруг прекрасной летней ночью из-под венецианской маски знакомые красные губы. Замогильный! как он сюда проник? список гостей у Сергея. Значит, есть у Замогильного еще одна, не замогильная фамилия. А как вообще его зовут? очень просто: Адольф. Адольф Иваныч Замогильный. будем знакомы. Он своего имени нимало не стесняется. И Сергей бежит предупредить босса. У того по замыслу наших дизайнеров маска тигра и полосатое трико, обтягивающее круглый-раскруглый живот. Босса нигде нет. Распоряжается балом молодой бойкий мажордом Артур Непросыхаев. Не верьте его фамилии. Он абсолютно трезв, пьет только для протокола. А ночь, ночь! не просыхает роса, полный месяц словно мелом начищен – так и просится в кошелек. Но где же хозяин празденства? Петр натыкается не в темноте – темнота изгнана светом китайских фонариков – на нечто мягкое. Господи! врача, скорей врача. Несут тело в дом. Праздник шумит, в небо поднимаются наполненные дымом шары. Ничтожная ранка на шее. Переливание крови… немедленно. Бледность покидает лицо. Дыханье восстанавливается. Искать, искать венецианскую маску. Исчез. Неужто они, Петр с Сергеем, привели за собой вампира в дом незадачливого успешного олигарха Пятакова? не хочется верить. Сами-то они радением фей невредимы. Феи носятся по парку. В крошечных масках похожи на стрекоз.

Неугомонный и завидно крепкий здоровьем Юрий Викторович Пятаков многодневной гулянки не прекратил. Усилил личную охрану внутри своих владений. Провел срочное дознание с помощью частного детектива, кто и как под венецианской маской в костюме арлекина просочился к нему в парк. Всё известно, всё записано. Приглашенье и костюм были посланы некоему деятелю шоу-бизнеса по фамилии Закулисный. Где он? вчера насмерть заеден упырем у себя в постели. Валялся-нежился белым днем, а костюм, сшитый по мерке, висел наготове. Чисто русское убийство – это я его написала. Костюм, документы, ключи от машины и сама машина – оприходованы убийцей. Адольф же Иваныч Замогильный, дважды подкрепившись таким образом, отбыл в Турцию. Уж прибыл а Анталью, прошел паспортный контроль и нигде покуда не всплыл. Что, кровь богатых людей вкуснее, нежели кровь людей обыкновенных? или питательней? скорей второе. Так или иначе, Петру-Сергею пришлось с пятаковского двора уходить. Хоть они в случившемся неповинны, но хвост за собой привели несомненно. И феи отлетели к Татьяне на Бисерово озеро в ожидании дальнейших событий.

Востроносеньких женушек рассказами о вампире Петр-Сергей пугать не стали. Стойко выдержали упреки в потере постоянной работы. Востроносенькие были умом востры, да и связями обросли. Не сами, по родителям. Так что скоро Петр-Сергей получили места в доме моделей «Эксклюзив». Марии-Анне не слишком хотелось внедрять молодых мужей в среду длинноногих манекенщиц. Но – пришлось, ничего не поделаешь. И скоро уж Татьянины феи прятались в лихо загнутых полях дамских шляпок, катались на развевающихся полах летних пальто. А семидесятилетняя Татьяна по утрам не осмеливалась встать, доколе не уйдет новая строгая жиличка Наталья. У той никаких чародейских свойств, зато полно хозяйственных навыков, и Татьяну она третирует.

Верховный жрец в «Эксклюзиве» звался Юлиан Портнов. Думаю, прадед его был портняжкой, дед закройщиком (выбился), отец по меньшей мере директором швейной фабрики. Не удивительно, что Юлиан Борисович художественным вкусом не обладал, но полагался для верности на целый штат молодых дизайнеров, оставляя за собой последнее слово. Оно разумным никогда не бывало, и в данный момент фронт едва не оголился. А махина работала – на честном слове и на одном крыле. Бывает. В такое вот сомнительное предприятие Петр-Сергей без оглядки втравились. Но какой бы нормальный человек их, не имеющих никакого опыта в проектировании одежды, взял?

И чудо сотворилося. Последний умученный Портновым дизайнер уехал за границу. На его очень и очень неплохих разработках Петр-Сергей начали не с нуля. Они научились представлять Портнову два практически равноценных варианта коллекции. Портнов величественно выбирал один из них, раскритиковав другой. Петя-Сережа кивали с серьезным видом. Никто мешал им использовать отвернутые идеи для следующего показа. Ничтожная маскировка – Портнов ничего не замечал. И дело пошло. Феи относили Татьяне приглашение на очередной показ, а также прилично-шикарное платье. Она приезжала под видом журналистки в мерседесе из тыквы. Присутствовала тайно – единственная из членов семьи истинных дизайнеров. Портнов все поздравления принимал самолично, относя на свой счет. На него обрушился коммерческий успех, превзошедший все ожидания. Одного он боялся: лишь бы не переманили этих, этих двоих. Умеренно осыпал их деньгами и полностью лишал заслуженной славы. Татьяна вспоминала ибсеновского строителя Сольнеса.

Топ-модели Юлиана Портнова повели себя странным образом. Они стали одна за другой уходить в бессрочные декретные отпуска. Кто был в том виновен – осталось тайной. Во всяком случае, не Татьянины внуки. Вместо исчезнувших появились новые, необычайно грациозные, вознесшие портновский бизнес на недосягаемую высоту. Тут, пожалуй, я могу открыть секрет. Татьяны феи, принявши человеческий облик, вышли на подмостки во всем блеске своего обаяния и придуманных Петей-Сережею нарядов. Феи посылали с подиума в зал воздушные поцелуи, адресованные лично Татьяне, а высокая публика, поклоняющаяся высокой моде, ловила их на лету.

Востроглазенькие Мери-Энн были вполне довольны деньгами, медленно, но верно сыплющимися из портновского рога изобилия. Они по природе своей были не жадны. Просто осторожны, а это не наказуемо. Должен же кто-то в семье быть реалистом. Востроносенькие даже прониклись уважением к Татьяне, регулярно отдающей им отчет о новых коллекциях «Эксклюзива». Посетили после долгого перерыва, теперь уже вместе с дочерьми, легендарную Татьянину дачу. Лиза-Соня отведали знаменитой «клубники эльфов», вымазались ее соком. Татьяна была на седьмом небе. Держа за ручки Лизу-Соню, позволила им склониться над озером и отразиться в его воде, после чего девочки стали еще больше походить на фей, своих крестных. Отраженье правнучек Татьяна долго видела в озере, пока сильный ливень не смыл его.

И всё-таки наших теневых дизайнеров сманили. Предложили большие деньги. Парни не думали переходить – им и так неплохо. Похвастались в простоте женам: вот де как нас ценят. Жены постановили: предложенье принять. Речь шла о доме моделей «Ариэль». Глава фирмы сейчас находится в Турции, занят заключеньем договоров на поставку тканей. Как его зовут? Альфред Ильич Замкадный. Дизайнеры нужны срочно. Нет, до приезда хозяина Петр-Сергей ничего подписывать не станут. Подписали как миленькие. Жены настояли: не упустить бы. Тут и босс явился. Боже праведный! Как похож на Адольфа Иваныча Замогильного! Он? нет, не он. Год, месяц, число, место рожденья не совпадают. Шире в плечах. Но губы, губы! И эта издевательская схожесть имен. Господи! почему зло так серийно? кто их, кровососущих, штампует? Заявить бы куда следует. Попробовали было – сразу споткнулись. Деятель шоу-бизнеса Закулисный числится умершим от инфаркта. Юрий Викторович Пятаков встретиться с Петром-Сергеем не пожелал. Отказать «Ариэлю»? но договор подписан. Неустойку платить не из чего. Продать что-либо не позволят. Зло ходит следом, наступает на пятки. Всё равно не даст толком реализоваться. Иной раз примет обличье востроносеньких жен, а уж тестьтещь – постоянно.

Плечи у Замкадного шире, чем у Замогильного? Петр-Сергей скоро убедились, что плечики у Альфреда Ильича подложные. В Турции занят был делами? что-то долго он был занят. Его правая рука Степан Подхватов создал компанию «Ариэль» практически без него. Еще манекенщиц не набрали. Ах, не набрали? так вот вам наши (феи). Оне оставили Юлиана Портнова и вскоре обставили. Увели всех заказчиков. Фирма Замкадного (Замогильного) расцвела и процвела. Петр-Сергей даже разглядели улыбку на его разгладившемся лице с неестественно красными губами. С волками жить, по-волчьи выть. Неправда ваша. Не для улыбки эти губы.

Что делать? кому открыться? Открылись Татьяне. Татьяна не удивилась. Наморщила лоб, стала думать. Пока у вампира ремиссия. Увлечен бизнесом. Асан хочет крови? нет, Асан хочет денег. Есть немного времени на размышление. Жил на берегу озера Бездна в деревне Русалки Костромской губернии бок о бок со всякой нечистью современный дед Юра – номер мобильника у Татьяны цел. Жив ли? ему теперь должно быть под девяносто. Сейчас проверим. Ответил дребезжащий как у дьячка тенор. Повеяло свежестью с болотистых отмелей. «Татьяна? помню, матушка. Ну да, упырь. У нас давно не было. Последнего мой дед видел. Нет, бог миловал. Так тезку моего Юрия Пятакова не насмерть? Значит, твой Юрий сам теперь может. Был с ним грех, не было – это дело другое. Главное – столкнуть их лбами. Кто кого. А мы посмеемся».

Хороши смешки. Бизнесмен на бизнесмена. Кто кому горло перегрызет. Благословясь, послали олигарху Пятакову по электронной почте сообщенье. Хорошенькое дело – электронный адрес упыря. Нечистая сила устояла против натиска цивилизации. Такое вот сообщенье. Глубокоуважаемый Юрий Викторович! Прокусивший ваше драгоценное горло господин Замогильный под фамилией Замкадный ныне управляет домом моделей «Ариэль». Можете придти и сами убедиться. Посылаем вам приглашенье на показ, имеющий состояться 16 апреля 2010ого года, в 19.00, по такому-то адресу.

И что вы думаете? пришел под конец. Уселся в первом ряду, как было задумано. Сильно располнел, и губы стали подозрительно красны. Однако Петр-Сергей его сразу узнали. А модели-феечки по подиуму каблучками топ, топ. И уж господин Замкадный вышел на поклон, ведя с двух сторон подъятыми руками Татьяниных внуков. Двое красногубых встретились взорами. Искра проскочила будто шаровая молния между их набычившимися лбами. Подхватов – не шестерка, скорей валет – метнулся наперехват. Ему обожгло рыжие волосы. «Кто, кто пригласил?» – зарокотал Замкадный, отступая чуть ли не за МКАД. «Они… они» - валет указал на Петра и Сергея двумя пальцами, точно делая им козу. «Уволить… расторгнуть…» - и скрылся за кулисами, не успев вспомнить заеденного им же господина Закулисного.

И уволили, и расторгли. И заплатили им же, уволенным, неустойку. Только сгиньте с глаз долой. Петр-Сергей с повинной явились к Юлиану Портнову. Но скандал создал молодым дизайнерам скандальную известность. Отныне Юлиану Борисовичу пришлось волей-неволей всегда выходить на поклон, держа с двух сторон за руки Петра и Сергея. Публика неиствовала в аплодисментах, перешептываясь: «Это те самые…»

Татьяна с внуками, шустрыми невестками и девчонками, уже школьницами, совершила паломничество под Кострому на озеро Бездна, в деревню Русалки. Разрешила Лизе-Соне взглянуть с лодки неуемного деда Юры на их, девчоночье, отраженье в неподвижной воде, после чего юные леди приобрели странную привычку сидеть на деревьях, свесив бледные ноги. Но рыбьих хвостов у них никто не видел, я ручаюсь. А вот танцевать обе Татьянины русалочки стали так, что говорить об этом можно было бы бесконечно. Но умолкаю.

Жизнь с ним намудрила

Мещанские улицы. Дом сохранился в первоначальном виде. Внутри такие длинные переходы из жилых комнат в кухню – набегаешься. Коридор со ступеньками. Татьянин друг Сергей Сидоров таскает на руках свой мотороллер чезетта, задевая им о стены. Иванов. Петров, Сидоров. Сидоровых много. Этот, потомственный мещанин, живет в дедовском доме. После революции деда, лавочника, вызвали в ЧК. Немножко побили и вытрясли всё золотишко. Ощипали и отпустили. Сын побитого лавочника был инженер. Лицом тонок, очки как пенсне. В книжном шкафу Ницше, Шопенгауэр и Отто Вейнингерт. Умер от рака, как все порядочные люди. Не в лагере, нет. Сергей пошел в деда. Крупный, курносый, басовитый и явно некрасивый. Любит Брюсова – Брюсов свой. Он на самом деле не Валерий, а Василий – сын пробочного фабриканта. «Вася, почем нынче пробки?» - кричали ему из зала грубияны футуристы. Сергей читает с чувством наизусть:

Я жрец Изиды светлокудрой,

Я был воспитан в храме Фта,

И дал народ мне имя «мудрый»

За то, что жизнь моя чиста.

Чиста и жизнь Сережи. В альбоме фотографии девушек в платьях из ситца. Подписаны имена: Лида. Люда. У Сережи две сестры, обе старше его. Нина родная, Ирина на самом деле двоюродная. Сережин отец Алексей Петрович воспитал дочь расстрелянного брата как свою. Не всё так уж гладко обошлось на Мещанских улицах. Нина вылитый Сергей в женском варианте – дедовы гены. Ох, лучше б иначе. Чувствительна и некрасива. Ирина больше похожа на Алексея Петровича, чем родная дочь. Видно, бабушка Сергея была лицом потоньше. У Ирины и жизнь полегче, у одной из всех троих. Не унывает, а если когда и воздохнет – никто не слышит. Это со слов Сережи, Татьяна Ирины не видала. Татьяна берет у Сережи почитать философские книжки из шкафа его покойно отца и ведет с Сережей умные разговоры. Соседний дом поэтичней Сережиного. От веранды остался лишь дощатый настил, выдвинутый в сад. Похоже на сцену для игры чеховской «Чайки». А. простите, сортир вынесен в другую сторону, попросту над выгребной ямой. Татьянин друг поэт некогда писал:

Хожу, брожу по улицам Мещанским -

Геранью опечатано окно.

Еще глоток такого постоянства,

И выберу я что-нибудь одно.

Постоянство в характере Сережи несомненно присутствует, однако не востребовано. Он робок с женщинами, и кончается тем, что его берет на абордаж какая-нибудь нахалка. Сам понимает положенье вещей и не жалуется. Татьяне, встретившись с нею в горнолыжном лагере: «Видишь, какие кругом девушки… они налетают коршуном. Лишают нас свободы выбора. Что поделаешь – эмансипация. Р-раз и на матрас. А где же ухаживанье?»

Сережа как все шпыняет Татьяну. В какой-то трудный момент Татьяниной жизни: «Что это ты зеленая и вся в прыщах?» На самом деле он хороший друг. Заядлый турист, дает Татьяне палатку, когда она ездит в Крым с сыновьями. (О Крым, Крым! ты теперь снова наш. Я тебя выпросила обратно. Крым.) Еще ставит крепления на лыжи и Татьяне. и мальчикам. Берет их троих в байдарочные походы, хоть товарищи и ропщут против такого балласта. Работает Сережа в почтовом ящике, у которого дурная слава по части вредности. Зато палатки, байдарки, рюкзаки – бери не хочу. Всё казенное. Даже не перечислишь всего, в чем он помог Татьяне. Вешает занавески в новой квартире, и прочее, и прочее.

А Татьяна свинья. Сережа простодушно ищет, кто ему за деньги сделает математическую часть кандидатской диссертации. Будто не понимает, что в этом вся соль. Татьяне бы сделать ему даром. Ей раз плюнуть. Нет, она кого-то находит, не очень умного. Защитился таки Сережа, хоть и поздно. Совет-то закрытый. Там что угодно пройдет. Сережа хороший товарищ не только Татьяне, он вообще хороший товарищ. Почему ему не везет с женщинами – загадка. Должно быть какое-нибудь простое объясненье, но Татьяна сама тупа по этой части.

Почтовый ящик дает теперь защищенному от всех напастей Сергею Сидорову однокомнатную квартиру на Войковской. Татьяна героически разъедает вместе с ним в пустой комнате прокисший торт «Наполеон». А Сережа начинает водить от турклуба в воскресные дни целую стайку одиноких женщин в походы по подмосковью. Дети у этих дам выросли, делать дамам нечего. Сергей высокий, подтянутый, непьющий. Квартира, кандидатский диплом. С лица не воду пить. С ума сойти. Ходят с видом первооткрывателей по дачным лесочкам. По помойкам, по помойкам.

И вот одна из женщин, Аня, пригласила Сережу на свой день рожденья. Каково же было его удивленье, когда он оказался единственным приглашенным. Сидел скованный, вел себя так, ровно его заставили сделать нечто неприличное. У Ани целая этажерка забита тонкими книжонками стихов издававшихся в то время многочисленных авторов – карликовых звезд. Сережа, интеллигент во втором колене, полистал – просто плохо или очень плохо. А всё же лед тронулся, господа присяжные заседатели. Но прошел целый год – ах. как долго он тянулся для Ани – пока сошлись. И сразу Аня закрыла для Сережи двери. Сказала: только брак. Мне не нужен мужчина, который сегодня пошел сюда, завтра туда. Это Сережа-то, которому новая связь далась бы с таким трудом. Но и брака он почему-то страшился. Стучался в двери, царапался. Аня ответила, рассматривая в глазок Сережино опухшее от слез лицо: «Не могу открыть. У меня здесь другой». Соврала.

Расписались. Щука таки проглотила премудрого пескаря. Сережа радовался прощенью как дитя. Пригласил Татьяну знакомиться. Поздняя осень. В двухкомнатной! квартире Ани на Самотеке плохо топят. Аня показывает из-под длинной юбки короткие валеночки. «Бабушка, бабулечка!» - ликует Сережа. Аниному внуку два года. Молодые живут отдельно. «Пока отделываемся подарками. Так, шубка…» - практично рассуждает Сережа. Нашел свое счастье, еще и сохранил персональное жилье на Войковской, чтоб было куда отступать. Уступка Ани. Условие Сережи. Иначе он в ЗАГС не шел.

Господи, какой ненавистью обернулась мещанская свадьба! Сережа обвиняет Аню в том, что она оформила липовую инвалидность, связавши врачихе кофту. Вряд ли это так просто. Аня огульно обвиняет Сережу в изменах. Уж кого-кого, только не его. Сережа теперь ходит по воскресеньям писать маслом на природе эскизы с группой художников. Художниц! одних женщин. Опять они. Им некуда приткнуться. Вступают в общества защиты животных. Заделываются ревностными церковными прихожанками. И всё напрасно. Не могут понять: не хватает не мужчин, но мужской потенции. На них, единожды в жизни родивших, не напасешься. У мужчин давно образовался невроз и женобоязнь. Утратили чувство полноценности. Осталось только пить. Поздняя стадия развития цивилизации белой расы. Издержки женской эмансипации. Нечего удивляться, что желтая и черная расы берут верх. О Марианна, Марианна, ты будешь кофе с молоком. У нас свои узбеки, у них свои алжирцы. Жгут автомобили в предместьях Парижа. Это будет много позже. Сережа с Аней расстались в смиренные брежневские времена.

Сережа пишет маслом тоже и с фотографий. Ну и что? а Шишкин? его Крамской изобразил с большим старинным фотоаппаратом на ножках. Фетровая шляпа, скрещенные ноги в сапогах. Оперся на штатив. Сережа пишет уже неплохо. И тут на него как буря налетает следующая женщина. Не женщина, а ходячее несчастье. Потом Сережа скажет: «Наверное, Аня меня прокляла». Татьяна даже не знает имени новой его беды. Она, Татьяна, звонит Сереже. В ответ: «Гы-ы! зачем тебе понадобился Сергей Алексеич? иди гуляй». А Сергей Алексеич пропал. Исчез через неделю после свадьбы. Завербовался на Дальний Восток.

На Дальнем Востоке пушки молчат, ребята молодые скучают без девчат. Скучают без девчат, не ноют, не ворчат - палубу драят и письма строчат. Но труден быт в колонии Сережиного почтового ящика. На светлый океан нет времени взглянуть. И прибилась к Сереже третья, последняя в его жизни женщина Галина. Когда носочки постирает, когда пирожок испечет. Удрал-то Сережа от безымянной мучительницы три года назад, даже не оформив развода. Не до жиру, быть бы живу. Теперь вернулся со страхом и с новой женой. Татьяна не знает, как Сережа выпутался. Знает только, что всё само собой устаканилось.

Не надолго. Грянула перестройка. Сережин почтовый ящик возле Гражданской как-то удачно переключился на внедренье сотовой связи. Вместил в свои таинственные корпуса центральный офис Билайн. Сережа засел за компьютер - седой клерк. Бывшая сотрудница Сережиной лаборатории красавица Наталья Чернышова, на которую он бывало не смел взглянуть, пошла в офис уборщицей. Изменившийся под давленьем обстоятельств Сережа беспечно говорил Татьяне: «Что ей стоит тряпкой помахать. У ней первый разряд по трем видам спорта». Потом стало голодно. Сережа вычислил, что самая дешевая еда – картофельный суп из мясных костей. Попробовал с Галиной – ничего, есть можно. Поехал с заслуженным рюкзаком воровать с поля картошку. Поймали его, жалкого, испуганного. Долго срамили, потом отпустили под честное слово, что никогда, ни за что.

Сережина сестра Нина постарела, поутихла в своем неизбывном одиночестве. Работает в музее восточных культур у Никитских ворот. Устраивает там по грошу, по грошу хорошие концерты силами студентов консерватории. Татьяне вход бесплатный. Сестра Ирина вырастила в одиночку сына. Он иногда ездит вместе с Сережею по воскресеньям играть в волейбол близ той же исхоженной вдоль и поперек Усовской ветки. Там-то как раз собираются одни мужчины. Жилистые инженеры, всю жизнь протрубившие в почтовых ящиках. Порядком истрепанные, теперь же списанные за ненадобностью. А однополярный мир всё равно не получился. Роль международного полицейского требует большей справедливости, чем нежели было проявлено Соединенными Штатами. Возродится, грозно воспрянет, ощетинится наша пресловутая «оборонка». Устрашит ближних и дальних. Перестанут наконец вытирать об нас ноги. Но это уже будет без них, волейболистов.

Чужие горести

Виктор Гюго написал целую книгу стихов «Искусство быть дедом». Татьяна искусством быть бабушкой не овладела. Но искусством быть старой пришлось овладеть. Тут практически нет выбора. Тебя ставят перед фактом. Всё в ней протестовало. Пеппи Длинный Чулок учила Томми и Анику сказать так: «Я пилюльку проглочу - старой стать я не хочу».Дайте, дайте мне эту пилюльку! где она? Есть люди. не созданные для старости. Старый Пушкин… нонсенс. Но кричать бесполезно. Мандельштам кричал: «Откройте! я не создан для тюрьмы!» В тот раз Максимилиан Волошин его вытащил. А что было потом?

Тюрьма старости захлопнула за Татьяной свои тяжелые двери. Ладно, где наша не пропадала. Мы с горем поспорим, нам старость нипочем. Он, Роберт Бернс, до нее и не дожил. Татьяна сидит на балконе, вкруг нее вьется хоровод персонажей. Какие реальны, какие вымышлены – поди разберись. Вон, вон… держи, держи! мелькнул новый. Как тебя зовут? не слышу, скажи громче. Не хочешь? ну и говори сам за себя. Меня зовут… Тут Татьяна призадумалась. Как корабль назовешь, так он и поплывет. Дадим ему время на размышленье. Татьяна Толстая с Дуней Смирновой выясняли в эфире, кому труднее жить – тетенькам или дяденькам. И пришли к выводу, что дяденькам. От них все чего-то ждут, сказали дамы. Ну вот, он открыл рот. Меня зовут Олег Дементьев. Стоило так долго думать. Этих Олегов хоть пруд пруди. Но от данного конкретного Олега Татьяна ждет многого. Олег Борисович Деменьтьев, ты попал в сеть Татьяниной фантазии. Уж она тебя распишет как размажет.

Родился в сорок седьмом. Помоложе Татьяны, что не трудно. Отец военный прокурор. Жили на набережной напротив Красного Октября, откуда пахло шоколадом. Не в нужде мальчик вырос. Дед по отцу старый большевик, дача на Челюскинской. Огромный участок, бревенчатая баня, закуток для шашлыков. Птички-синички да кружевные елки. Мать научный работник, шибко партийная. Олежка-подросток, спортивный и упертый, в хрущевские времена замкнулся и набычился. Собирался поступать в институт международных отношений. Пыхтел, готовился. Как гром с ясного неба – родители развелись, дед вторично женился. Всем было не до Олега. Парень не поступил и загремел в армию. Но – в ГДР.

Тихая, прижатая к ногтю ГДР особо ни на что не надеялась. Но Олег был весел - вырос, возмужал и пел с энтузиазмом «Drum links zwei drei, drum links zwei drei…» Вернулся уже членом партии и стал думать, как жить дальше. Решил поступать в Плехановский экономический. Тогда был довольно задрипанный вуз. Это потом он расцвел пышным цветом. Даже песенка пелась в перестройку: «Бухгалтер, милый мой бухгалтер!» Олег, задним умом крепкий, понял: идеология тоже своего рода козырь. И вженился в высокопартиййную семью. По окончании института был распределен на работу в горком партии. Там, вишь ли, понадобился экономист в промышленный отдел.

А кругом жизнь шла по-брежнему. Нефть отчаянно дорожала, на прилавках универмагов появились импортные тряпки. Завелись валютные магазины «березки». Цензура утомилась, люди издавали за государственный счет неплохие книги. Что поталантливей – то шло за рубеж, и тоже не всегда автор попадал за решетку. Раз на раз не приходится. Олег немножко писал стихи, немножко рисовал. Но главное – любил Ленина до посинения. Все любили, а Олег особенно. Умный человек был Ленин. От заученных убеждений Олег не откажется и через сорок лет.

И всё полетело к чертям собачьим. Уже и сын был. и серьезный Олег всерьез писал стихи на трехлетье сына. Но был июнь, еще легкий, не умученный жарою. Он порхал по тонким осинкам, и те звенели листвой. (В Татьяне погибла пейзажистка, вы заметили? Когда-то в пионерлагере она написала маслом на картоне одинокое дерево у обрыва. На том дело кончилось.) Так вот, Олег шел мимо пруда. День был воскресный. И неожиданно всё в нем воскресло. У пруда на подстилке – старом советском стандартном покрывале – лежала худенькая, хрупкая фигурка в сплошном желтом купальнике. От нее шло излученье юности. Юности, которую Олег как-то скомкал, не обозначил. Что-то однажды расчислив, куда-то упрямо лез. Хоть бы только сейчас не упустить. И он, зашоренный горкомовский работник, подошел к девушке с повадками нимфетки. Совершеннолетняя Лолита знакомства не бежала. Щелчком согнала бабочку с острого плечика и представилась: Регина. Ей, оказывается, уже восемнадцать. А выглядит на тринадцать. Олег прилег одним бедром на подстилку. Осины закружились над головой, точно как у оператора Урусевского в сцене смерти героя, фильм «Летят журавли». (Или голова закружилась?) Это и была смерть. Та, прошлая жизнь кончилась, пошла новая, неведомая. Счет веди от долгого июньского дня.

Регина внимательно выслушала про горком, про жену, сына, тестя. Оценила ситуацию и решила про себя: он крепко стоит на ногах. Обойдется без тестя. Сам из того же теста – партийный по определению. Не как тринадцатилетняя и не как восемнадцатилетняя рассудила. Оказалась расчетливей Олега. Увидала: он проглотил крючок. Рассказала о себе, что сочла нужным. Не поступила в инженерно-физический. Сейчас фиктивно работает у мамы в конструкторском бюро. И жестким взглядом поставила стенку между собою и Олегом. Только развод. Только брак. И никаких гвоздей. Олег записал домашний телефон Регины – мобильных тогда еще не было – и пошатываясь побрел к тестю на дачу. Как он увидит своих, ставших ему чужими, как вынесет это зрелище? Птичка уронила белую капельку на его загорелый локоть. Ну да, как птички на дереве – так они будут жить с Региной. Кто их, одержимых любовью, к себе пустит? кому нужна эта вакханалия? Не сообразил, что одержим только он. Про Регину такого не скажешь. Но у него вышибло последний ум, оставшийся после усиленных занятий спортом. Забыв стереть птичкин подарок, брел через июнь, и в голове было только одно.

Буря разразилась страшная. Жена унесла из дома метрику сына, чтобы процедура развода застопорилась. Тесть сразу вышиб Олега из производственного отдела горкома и перевел в сопровождающие стукачи при туристических поездках за рубеж. Авось проветрится, забудет эту, неизвестную по имени. Олег повидал мир – спасибо, спасибо. Низкий поклон обозленному тестю за прекрасную Индию. За поездку в Египет, по-глупому, в самое пекло. Думал: сломается кондиционер в автобусе – ведь мы все подохнем. Всё равно чудесно. Сфинкс с отбитым носом – это нужно видеть! Но тесть своего не добился. Зятек да, загулял, но Регины не забыл, а она была холодна и настойчива. Смолоду. А что было бы потом…

Этого «потом» еще надо достичь. Да, развелся, потратив на развод пять лет жизни и много нервов. Да, женился. и пять лет был несусветно счастлив – с оглядкою. Регина продолжала проявлять не по годам изощренный ум. Дотерпела до загса, после пустилась во все тяжкие. С лихвой наверстала упущенное. Французский характер был у девочки. Конечно, Олег подспудно чувствовал положение вещей. Жили у матери Олега. Уже не на набережной, а в какой-то по размену доставшейся ей квартирке. Матушка ненавидела первую Олегову жену и того ради потеснилась – в отместку. А после пришел к власти Горбачев, и Олег вылетел из горкома. Стал шестеркой при партийной верхушке. Бегал подбирал теннисные мячи. А бегал хорошо, и собой был хорош, не подкачал. Но Регина оказалась еще и честолюбива - такая роль мужа ее не устраивала. Оскорбляла ее, понимаете ли, гордость. Регинины измены выплыли наружу. Мать Олега возроптала. А он молчал.

Еще бодался Ельцин сначала с Лигачевым, потом с Горбачевым, а уж Олег потерял и свое место шестерки, и молодую жену. Стоял октябрь. Поехал на электричке к даче тестя. Бродил точно безумный вкруг пруда, где встретил ЕЕ. Листья плавали в воде, кружились в водовороте возле плотины. Очень хотелось утопиться. Но, представив себя утопленником… бр-р-р. Ветер свистел то-оненько и словно издевался. Господи, сколько Татьяна знает таких историй. Человек бросил первую жену, вторая бросила его. Мера за меру.

Работу он нашел легко. Покуда шестерил, обучался всяким дзюдо-айкидо: велели. Вообще был спортивно талантлив. Устроился тренером по восточным единоборствам – это вошло в моду. А вот с женщинами… Он теперь их намеренно завлекал, долго вампирил энергию и отшивал, не доведя дела до конца. Нащупал такую стратегию. Мстил всем за ЕЕ вину. За тот легкодыханный июньский день, будь он трижды проклят, когда потерял голову. Теперь копил силы – неведомо для чего. Мировой революции вроде не предвидится. Стал похож на Мефистофеля. О сыне вообще забыл, чуть тому исполнилось восемнадцать. И сын забыл о нем – там давно уже был отчим, не чета Олегу.

Облегченье пришло неожиданно. У одной из бесцельно соблазняемых им женщин на стене висела гитара. Если ружье висит на стене, оно должно выстрелить. Взял в руки, вспомнил два-три давних урока. И вдруг женственность этого предмета смягчила его. La chitarra… Владелица инструмента тут же его отдала. Она готова была отдать что угодно – до такого градуса довел ее осатаневший Олег. И скоро песни полились, как с гор порой весенней струи. В Олеге обнаружился новый талант. Таланты как грибы: нашел один – ищи рядом. Про юного Рихтера думали, что он станет художником. А режиссером он стал – это точно. Когда ставил на декабрьских вечерах «Поворот винта» Бриттена, то из конца зала, не садясь, вытянув обе руки, держал своей силой обеих девочек – исполнительниц почти заглавных партий Майлса и Флоры.

Бардовское теченье сильно изменилось с шестидесятых - золотой его зари, когда Татьяна переписывала в тетрадку: «Ну пожалуйста, ну пожалуйста, в самолет меня возьми, на усталость мне пожалуйся, на плече моем усни. Руку дай, сводя по лесенке на другом краю земли, где встают как счастья вестники горы синие вдали». Миновал и тот смешной период, когда собирались «кусты» на лесные сборища. Теперь в любой кафешке вход за деньги на бардовский вечер. Грушинские фестивали, фу ты ну ты. Но Олега новое его увлеченье сразу изменило. Олег, жесткий Олег, стал писать лирические песни. Почти романсы. И романы, романы закрутились. Ему было всего сорок пять, и красоты он в то время был неописуемой.

Кто-то, Татьяна не помнит кто, высказал здравую мысль: «Если бы я был красавцем, я бы умер от истощения». Нет, с Олегом случилась другая беда – та, что постигла героя Томаса Манна. Олег схватил серьезную заразу и сразу попал в лапы официальной медицины, не в пример упомянутому герою. Татьяна увидала его тогда. Он стал черен лицом точно земля и глядел волком. С гитарой более не появлялся, ровно она была виновна в новом витке его несчастий. Сочинял короткие, резкие, человеконенавистнические стихи. Писал маслом, иной раз неплохо. Ходил на курсы – учился рисовать с натуры обнаженку. Всё-таки мощный был человек. Не падал, держался. С Лениным за спиной ничто не страшно. А Ленина у него никто не отнимет. Вцепился, не отдавал.

Похоронил мать, остался один в квартире. Вновь освоил нехорошее ремесло вампирить энергию у обезумевших от одиночества женщин. Сохранил спортивную выправку и значительную долю своего былого обаянья. Влюблял в себя и мужчин, хотя тут уж Татьяна ничего толкового поведать не может. Но факт есть факт. Родит же корявая советская действительность существо с таким странным набором свойств. Дотянул до пенсии, очень ей обрадовался. Поехал в бесплатный санаторий, по-видимому, уже с совершенно чистой курортной картой. Февраль в Анапе. Лучше, чем летом – синева, синева, и такие летят облака, глаз не оторвешь. Специально для художника, как по заказу. На обоих заливах зимуют лебеди. До того хороши – не надо никаких женщин. Всё равно приехал весь в женщинах. По привычке отбивался, лягался что твой лось. Не отбился. На его сильную волю нашлась другая сильная воля. Сто лет одиночества кончились, Happy end. Оказывается, самое главное - вовремя сдаться.

Какую мораль извлекла Татьяна Виноградова из столь запутанной истории? Ее ответ Татьяне Толстой: да, не все горести достаются тетенькам, на долю дяденек тоже кой-что остается.

Рем

На мне, Татьяне, много вины накопилось. Какой. перед кем – знаю, не скажу. Единственный способ оправдаться – хорошо писать. Напишу посредственно – уйду виноватой. Верней всего, так оно и будет. Когда случилось петь Дездемоне – а жить так мало оставалось – о чем она спела? об иве, зеленой иве. Willow, green willow. Мне всегда хочется петь о зеленой земле. Земля, ты наше дурно хранимое сокровище. Каждый ландыш - Берендеево чудо.

В конце апреля, кода ландыши только высунулись острой стрелкой из земли, у Татьяны на даче вдруг прорезался сосед. Столько лет жили, никого рядом не видели, а теперь пожалуйста. Ивы зеленели, осыпав пушистые вербные шарики в желтой пыльце. Сосед сидел на склоненной иве с удочкой в руке прямо возле Татьяниной земли. Рыба здесь никогда не плескалась. Рыбная ферма – да. была, там, за озером. А чтоб кто-то удил… И тут сосед на глазах у Татьяны вытащил что-то очень крупное. Татьяна сразу поняла. что сосед непростой. Чудеса, раз начавшись в ее жизни, не прекращались. Сосед, обернувшись к Татьяне, сказал: «Не удивляйтесь. Вода стояла очень высоко, и часть рыбы с фермы ушла через дамбу. Перепрыгнула, если хотите. Так что сейчас надо удить не покладая рук. Дать вам удочку?» Да. конечно, Татьяна не упустит такой возможности. Насадил ей на крючок какую-то хрень, и Татьяна ахнуть не успела – уже рыба. «Жерех», - авторитетно заключил сосед. На вид ему – соседу, не жереху – было лет шестьдесят. Чуть моложавей Татьяны. Появился он очень кстати. Внуки, женившись отчалили к сватам на дачи под Звенигород. Сыновья с невестками наезжали порой, но отпуска предпочитали проводить где-нибудь в Черногории. Татьяне скучно с самой собою никогда не бывало. Но от такого соседа отказываться грех.

Соседа звали необычно – Рем. Ладно, пусть будет Рем. Пригласил Татьяну на экскурсию по своим владеньям. Что сразу удивило – участок Рема был не меньше Татьяниного, дважды увеличенного ее придворными феями. Что, кроме них с Ремом тут никого нет, и можно двигать границы куда угодно? Но ее участок крайний, а за Ремом дальше чья-то земля. Правда, никаких признаков жизни ее владельцы не подают. Или Рем подвинул ее, Татьяну, вместе с двухэтажным домом и клубникою? Спросить Татьяна побоялась. В доме у Рема сетевой газ. Откуда? из недр земли высунулся газопровод? его тут отродясь не было. Татьянины феи готовили на электроплите, а на счетчик слегка дули, и он показывал что велено. Да и вообще готовки стало мало.

На границе Ремова участка с буйным люпиновым полем возвышалась препорядочная горка. Татьяна и Рем взошли на гору. Странная картина открылась взору. Никаких участков дальше не было. Как Татьяна покупала здесь дачу, прежнюю, тесную, дешевую? почему не посмотрела хорошенько кругом? это только она могла. Сыновья? сыновья в нее, тоже витают. Остальных же членов семьи заморочили раз и навсегда Татьянины феи. Но Рем – Рем просто находка. Он уже жарил рыбу – пахло очень вкусно. Сели обедать. По столу ходила ручная чайка и клевала рыбу с тарелок. В открытую дверь сунул голову волк, последний в округе волк-люмпен, который шарил по помойкам, ища кости. Рем поделился с ним рыбой – ее было много. С Ремом интересно, это уже ясно. Татьяна оставила на время свою писанину и погрузилась вместе с новым приятелем в зеленеющую жизнь озерных берегов.

Они, берега Бисерова озера, загажены практически только в одном месте – по перпендикуляру к станции Купавна. Лютые помойки Татьяна всегда обходила лесом, таинственным лесом, где ей иной раз встречались люди явно недобрые. Посреди леса шла просека с огоньками. Взлетная полоса, или посадочная – для инопланетян, наверное. Седой Рем разбегался по этой просеке и взлетал. Ну, немножко, чуть-чуть. Как он жил всё то время, когда Татьяна о нем не знала? лучше не спрашивать. Кто ему ворожит? А ландыши уж расцвели и звенели вовсю. Если б только у Татьяны на участке (у Рема тоже) – по всему лесу. То ли такой был ландышевый год, то ли волнами накатывали чьи-то чары.

Немножко Рем о себе рассказал. Его выгнали с работы ровно в шестьдесят. Не продлили контракта. Работал в почтовом ящике над суперсерьезным проектом и постоянно нарушал в мелочах режим секретности. В тюрьму не посадили – время мягкое. Просто выгнали вон, взявши десять подписок о неразглашении. В уединенье, без помех за полгода он додумал проблему до конца и потихоньку, не трезвоня, начал применять. В чем состояло его достиженье – Татьяне предстояло увидеть самой. Задавать вопросы не в характере Татьяны. Но в голове они так и роились. Кто те, что жили в прежней Татьяниной будке? кем доводятся Рему? Почему нет других соседей? были и все вышли? Что Рем хозяин здешних мест – сомненья не вызывает. Если бы не захотел, и Татьяну бы сюда не пустил, и не показался бы ей. Ну что ж, лучше поздно, чем никогда Подружимся, а там посмотрим, что будет. Во всяком случае, хуже не станет. Татьянины феи не исчезли, но Рема избегали. Несовместимость явно присутствовала. Когда наведываются Татьянины сыновья с невестками (чаще Павел), Рема не видать. Рем явился Татьяне, лично ей - большая честь. Властелин озера, леса и посадочной полосы. Однако мил, услужлив. Татьяну тоже ни о чем не расспрашивает – тактичен. А Татьянина жизнь ох непроста. Не по всем пунктам можно отчитаться.

И однажды ОНО зависло над посадочной полосой. Повисело пять минут, потом исчезло в ночи. А Рем поутру не пришел. Не было его с неделю. Потом заявился, спокойный и приветливый, безо всяких объяснений. Татьяна – молчок. Правильно Рем выбрал себе знакомую. Тишком, молчком – у Татьяны появился сетевой газ. Когда выполз из-под земли? но плита уж стояла. Сыновья, приехавши, решили, что так и надо. Давно пора газифицировать поселок. Поселок? сходили бы посмотрели на полное отсутствие поселка. Люпиновое поле – белый, розовый, сиреневый люпин. Наш трехцветный флаг.

Ходили на дальний высокий берег, откуда летят чайки (чай, примечай, отколь чайки летят). Неожиданно Рем обмолвился: «Сверху земля такая зеленая…» Татьяна не ответила. Поняла – ответа от нее не ждут. Она понятливая, Татьяна. Оценив ее умное молчанье, Рем продолжал: «Земля уникальна. Ее необходимо сохранить - не только для нас, ее вообще необходимо сохранить. Для всех». И замолк. Кто эти все, нуждающиеся в существовании зеленой планеты, он не уточнил. А чайки кричали и нахально таскали рыбу с фермы. Ферма была уже недалеко. Татьяна шла за Ремом необъяснимо быстро и без устали. От него исходила направленная энергия – у Татьяны даже волосы потрескивали.

Ландыши отцвели, на стебельках завязались ягоды – они потом покраснеют. Земляника цвела умильными белыми цветочками, ее тоже будет много-много. Зеленая земля слушалась Рема. Похоже, он вышел на контакт с теми, кто осуществляет глобальный мониторинг. ОНО, по свидетельствам различных людей, зависало над паршивыми объектами, источающими радиацию и всякую дрянь. Высшее командование нашей военной авиацией запретило докладывать о встречах с летающими тарелками. Не верило. Военно-морское ведомство, напротив, приказало описывать происшествия такого рода незамедлительно и подробно. Дело в том, что тарелочки постоянно висели с обоих боков наших судов-авианосцев, не без основания.

Ивы свешивались зеленым пологом над Ремовым бережком. Появились и утки – никогда их здесь не водилось. Посидели на яичках где-то в укромном месте и поплыли, повели за собой целую флотилию утят. Селезни плавали особливо, щеголяя ярко-синим пером на каждом крыле. Сделали свое дело и успокоились. Лето красовалось вовсю – погожее, щедрое. И тут ОНО снова явилось за Ремом. Он понадобился. В какой роли? как гид по зеленой планете? или как единственный представитель человечества, сумевший выйти с ними на связь? На сей раз Татьяна не была так ошарашена и прекрасно опознала якобы неопознанный летающий объект. Тот ли, что уже побывал здесь, другой ли – он опять повисел минут пять и растворился в темноте. Рем отсутствовал недели две. Земляника сошла, утята подросли и попрятались под бережком. Деклассированный волк уж привык брать кости у Татьяны из рук, когда вернулся Рем. По-прежнему играли в молчанку. Но вид у Рема был озабоченный. Надо думать, мы крепко напакостили по части экологии. Наша помойка на наиболее доступном берегу Бисерова озера – прообраз того, что мы делаем с зеленой планетой. Единственной во вселенной, во всяком случае очень ценимой ИМИ - неведомо кем.

Было бы смешно, если б безработный пенсионер выступил в печати, по телевиденью, в интернете с заявлением о том, что видел сверху. Большое фигурное пятно на воде возле байкальского целлюлозного комбината сфотографировано со спутника – это всем давно известно. Но ведь не с летающей тарелки, которой вообще нет. Есть, есть! Татьяна дважды видела. Ну, Татьяна тоже не очень нормальная. Старые женщины любят пиариться. Даже не старые, просто одинокие. Соврут – недорого возьмут. Вспомните фильм «Двенадцать разгневанных мужчин». Ту свидетельницу отцеубийства, что потирала переносицу, привыкшую к очкам. Она «видела» акт убийства сквозь окна вагона проходящей мимо надземки. В общем, Рем и Татьяна не делились с общественностью своими наблюдениями – малыми у Татьяны и значительными у Рема.

Лето кончалось. Пожухли листья зеленых ив, посохли люпины за оградой, ландышевые ягодки стали краснеть. . Рем исчезал еще дважды, но Татьяна проморгала визит НЛО. Прилетали в другое время – проспала. Однажды Рем сказал ей: «Вам, верно, пора в город». Это было равносильно приказу. Собралась и уехала. Зато весною вернулась пораньше – ведь запрещения не поступало. Ивы еще цвели пушистыми серыми комочками с желтым налетом. Невдалеке стучали топоры, визжали пилы. Татьяна без приглашенья отправилась к Рему. Навстречу ей вышла высокая женщина лет сорока, представилась: «Велемира Ремовна». Татьяна молча ждала. «Видите ли. отец распорядился, чтоб его заморозили для будущего. Очень удобно. На двести лет. До тех пор, я надеюсь, найдут рецепт бессмертия. Стареть он не согласился». Татьяна повернула голову туда, откуда доносился строительный шум. «Ах, да. Люди наконец стали брать участки на болоте. Лето выдалось на редкость удачное. Земля просохла, и комары, местный бич, сгинули. Наши с вами участки, сказали, не тронут, а там, дальше, дают по шесть соток». Татьяна без лишних слов ушла к себе. Стареть она тоже была не согласна. Старость унизительна.

Не путай конец и кончину

Татьянина мать видит сон: ходит по темной деревне, спрашивает, где тут живет Прасковья Сердюкова – ее покойная нянька. Ей отвечают: ступай. ступай… тебе еще рано. Оказалось – не рано. В самый раз. Вскоре она ушла. Такой непростой человек, как Татьянина мать, просто так, бесследно, не исчезает. У Татьяны на сей счет своя теория (принимать не обязательно). Татьяна считает: вообще говоря, чтоб остаться, надо что-то нерядовое сделать. Где остаться? в ноосфере? Татьяна не знает - еще не додумала. Но делать надо, и с тщанием. А некоторых оставляют просто так, за душевную прелесть. Как раз тот самый случай. Кто решает, быть или не быть человеку после смерти? И на это у Татьяны есть кой-какие соображения. Не зря после мехмата ее взяли в аспирантуру философского факультета. Вот, извольте слушать. Окружающий мир пронизывает нечто неуловимое для наших пяти чувств. Кричит наш дух, изнемогает плоть, рождая орган для шестого чувства. Нечто недоступное всегда рядом с нами, но очень редко проявляется. Так, коснется иногда. Коснулось доисторического человека, изобразившего на стене пещеры мамонта. Непросвещенная душа первого художника где-нибудь да витает. Темная энергия, темная материя – не темны. Просто останутся для нас непостижимы, пока мы сами не изменимся. Не судите строго графоманов. Они старались, они лезли.

После смерти матери у Татьяны в голове появился своеобразный навигатор. Он работал не всегда, но включался по мере надобности. Поверни голову налево… там машина. Голос был не материн, совсем другой. Но Татьяна ни минуты не сомневалась: это новая сущность матери. Татьяна забыла строку из французской песни, что пела мать. Честно забыла, не для эксперимента заказала. И тот же чужой голос продиктовал ей недостающие слова. Значит, не только навигатор, но еще и ноутбук – записная книжка. Похоже, Татьяна столкнулась с новой технологией бессмертия, еще не известной науке. Она вглядывалась в лица сыновей и внуков, пытаясь понять, слышат ли они что-нибудь подобное. Нет, никакого смятения в глазах своих близких Татьяна не увидала. Похоже, мать умерла для всех, кроме Татьяны. Так тянулось годами.

И Татьяна начала страстно просить незнакомый, не материнский голос: «Возьми меня, возьми к себе. Не подвергай унижению поздней старости. Избавь от грядущих страданий. Не дай повиснуть всей тяжестью на родных». Скрипучий голос отвечал настоятельно и подробно: «Ты должна отдавать себе отчет, что можешь исчезнуть бесследно. Отсюда я тебя заберу, а туда не втащу. С тобою сгинет не только то, что составляет тебя самое, но и мое, в тебе записанное!» – «Возьми… рискнем вдвоем… ты всегда была бесстрашной». В это мгновение неизведанное из темной части вселенной дунуло на Татьяну. Мобильник долго звонил. Сын Павел приехал, призвал врача. Тот констатировал факт.

Там, незнамо где, решили: Татьяне быть. Она стояла внутри рисунка Боттичелли к «Раю» Данте. Явственно подумала: «Это не Боттичелли прозрел, что тут делается. Это его рисунок приняли под кодовым названием – «Рай». Деревья высоки и тонконаклонны. Смутные фигуры движутся в отдаленье. Два вывода напрашиваются. Во-первых, Татьяна сохранила способность мыслить. Во-вторых, похоже, имеется и ад. Татьяна вспомнила всех потрясший фильм Росселини «Открытый город» (у нас «Рим – открытый город»). Священника сопротивления заставили присутствовать при пытках. Он прорицает палачам на латыни: их ждет ад. Текст на латыни же приведен крупным планом на полкадра. Истязатели прекрасно поняли. Ужаснувшись, вжимаются в стену. Ад должен существовать после такого фильма. Дайте нам еще немного времени (по космическим меркам) - мы населим своей фантазией темную часть вселенной.

А матери не было. Напрасно Татьяна обращалась к ней в мыслях. Звучавший голос умолк. И никто близ Татьяны не терся. Неужели Татьяна осталась, столкнув мать в небытие? неужто не гулять им вдвоем по райским садам? Придется самой разбираться.

Значит, вот это рай. Геенны огненной Татьяна видеть не хочет. Черт с ним, с Дантовым адом. С Татьяны довольно живописи на церковной стене. Уж как изобразили ад простодушные богомазы, таким он и стал. Бойтесь. люди. Не бог создал нас по образу и подобию своему, а мы в простоте душевной придали ему облик седобородого старца. На самом деле всё сложней. Когда математика Гельфанда вызвали в КГБ, он сказал обиженно: «Мне пора о боге думать». Татьяна и думает. Дурочка, надо было подумать раньше. Когда бог по душу послал, тогда думать поздно. Бог послал… да ты сама напросилась. Неизреченное тебя приняло. Скажи спасибо. Нет, продолжает ораторствовать. Вы только послушайте. Бог – это бренд. Для протестантской Америки непреложный, как Микки маус. Более ханжеской нет страны. Пусть каждый творит свою религию. И не надо ее никому навязывать. Татьяна, тебя бы посадить на корабль Мейфлауер и отправить в колонии нового света. Ты всю жизнь была робкой рохлей. Откуда такая прыть? Сектантка хренова. Ты что. не помнишь полумрак наших церквей, запах горелго воска, склоненные головы впереди стоящих? не слышишь скороговорки молитвы? А земля? ты ее забыла? сколько времени прошло, не знаешь? или здесь нет времени? Отлетела ты к родному краю, и земной весны тебе не жаль? Тебе лучше в картинке Боттичелли, чем среди оживших теплых сосен, истекающих смолой? Райские птицы? что-то они не поют. А синичку ты помнишь, что клевала за стеклами сальце с вязальной спицы? радовала твоих сыновей? сыновей-то помнишь? Туманные фигуры здешних философов к тебе ни на шаг не приблизились. Скорей обратно к земле. Если только тебе позволят.

Позволили. То есть не совсем вернуться, но взглянуть разрешили. Чем Татьяна смотрела – непонятно. Нездешним оком. Никаких признаков тела у нее не было. Во всяком случае, моргнуть глазом она не могла. А земля была до боли хороша. Никакой рай с ней не сравнится. И свет, и звуки, и запахи – всё обалденное. Говорят, мы загадили землю. Нет, наших сил не хватило. Пакостили, пакостили, но сколько еще осталось. Просто мы не умеем жить вдали от цивилизации. А она нас предала. В знаменитом фильме Антониони «Красная пустыня» Моника Вити водит сына гулять вдоль дымящих труб завода. Укладывая спать, рассказывает о черной девочке, плавающей в безлюдном море. Антипод «Красной пустыни» - японский фильм «Легенда о Нарояме». На маленьком острове люди оторваны от мира. Их немного, трудно образовывать пары. Впереди у них смерть на священной горе. Кого-то это устраивает, кого-то нет. Мы хотим обязательно сбиться в кучу. И получается индустриальная пустыня. Подъезжать к большому городу через заводские предместья всегда страшно, будь то Москва или Таллинн. А что делается внутри этих зданий! прообраз ада. Не Татьяна. я сама ездила на байкальский целлюлозный комбинат. Человек, который должен следить за приборами, вбегал в зал на минутку и, проверив, выскакивал. Оставаться долее было свыше человеческих сил. Ну, Татьяна, мой двойник! что ты там увидела на цветущей земле? – Россию увидела. Петляющие равнинные реки… они никак не могут решить, куда им течь.

Скоро Татьяна увидала и сыновей. Должно быть там, в боттичеллиевском раю, время текло незаметно. Андрей и Павел свыклись уже со случившимся и заняты как усердные звездочеты своей астрофизикой. Сидят в одной комнате, уставились оба в компьютеры. В парке ГАИШа (астрономический институт имени Штейнберга) легкодыханный май. Какой-то студент производит урочные съемки допотопным прибором. Татьяна знает назначенье прибора, а я не знаю. Она тихонько шепнула в тесноту рабочей комнаты сыновей, заставленной чисто бытовыми предметами – диван, холодильник: «Я здесь». Андрей как торчал в компьютере, так там и остался. Павел вскинулся, быстро взглянул в окно. Ничего не увидел, кроме цветущих яблонь. Потом заметил маячащего студента, узнал его. Отвел глаза от обманчивого стекла – призрак в него не стучался. Рассеянно вспомнил фильм «Грозовой перевал». Но голос шепнул опять: «Там рай… я видала». Павел, внимательно посмотрев на Андрея, пошел в коридор. Постоял возле подоконника с цветочными горшками. Растения были явно довольны жизнью - им тут нравилось. Голос проявился не сразу. На Татьянин был похож с небольшой натяжкой. Кажется, новая технология бессмертия набирала обороты. «Андрей меня не услышал. Я остаюсь в тебе». Павел хорошенько тряхнул головой и вышел в парк искать укромного места. Поднялся по замшелым ступеням. Зашел за ближайший купол. Сел на его асфальтовое основанье, свесил ноги в желтые лесные цветы. Далеко-далеко звучало позднее меццо-сопрано матери: «…и улыбалась ему, тихие слезы лия, тихие слезы лия».

Татьянины внуки, дизайнеры Петр Андреич и Сергей Павлович, тоже занимали вдвоем одну комнату в доме моделей «Эксклюзив». В неприятном соседстве с ними находился кабинет взбалмошно хозяина Юлиана Портнова. Парни были заняты решением несложной задачи: как представить ему, Юлиану, практически одинаковые эскизы, чтобы он. Юлиан, один забраковал, а другой принял. Кого-то пожурил, кого-то похвалил. Орел или решка. В окна ломилась вызывающе бесчеловечная современная архитектура. Каждый офис готов был бесстрастно поглотить живое существо, что само лезло ему в пасть, и столь же бесстрастно выплюнуть в конце рабочего дня. Татьяне, после отрадного рая и не менее утешного парка ГАИШа, стало не по себе среди этих стеклянных сталагмитов. Можно было бы назвать торчащие здания и более крепким словом. Татьяна тихонько позвала: «Петя… Сережа…» Сережа что-то свое профессиональное сказал Пете. Но Петя будто не слышал. Напрягся, вытянул шею к окну. За окном плыли погожие облака-кучки, подчеркнутые снизу точно по линеечке. Татьяна опять прошептала – не губами, губы отсутствовали: «Петя, это я, Рысь». Рысь – было ее домашнее имя. Она даже подписывалась мордочкой с кисточками на ушах. «Ты меня слышишь… значит, меня приставили к тебе. К тебе и к дяде твоему Павлу Вячеславичу». Петр очнулся от ступора. Взялся за карандаш, изобразил в блокноте что-то из ряда вон выходящее. Ну, Юлиан это как пить дать зарежет. И Петя нарисовал в альбоме Сергея нечто подобное, не хуже.

Татьянины правнучки Лиза и Соня небрежно сидели за одной партой. За столиком, конечно. Им было на вид лет по десяти. Не должно было пройти столько времени. Или Татьяна года два проваландалась в раю, а ей показалось – полчаса? И как она за одно утро всех умудрилась облететь? Похоже, к ней теперь все земные законы не относятся. Татьяна еще ничего не промолвила, а ее девчонки уже завертелись. Учительница поглядела в их сторону поверх очков. Притихли. Но обе, обе среагировали. В Татьянином аномальном времени урок тут же кончился. Лиза и Соня оказались на улице. Их ждала в машине молодая бабушка Вера. Тюльпаны цвели одноцветным партером возле ворот. Татьяна прошелестела поверх цветов, погладила – не руками, неведомо чем – две головки. Девочки хором сказали: «Рысь!» Вера их позвала. Они сели в машину.

Татьянина короткая командировка на землю закончилась. Каким-то отстраненным зреньем она увидела себя в раю. Вытянутая фигура, увеличенные глаза. Это уже хоть какое-никакое тело. В общем, даже похоже. И мать, мать рядом! Тоже высокая. Не девяностолетняя. А так, лет сорока пяти. Такой Татьяна ее разглядела в разумном отрочестве. Еще одно доказательство того, что рай мы творим себе сами. Все постарались, а больше всех Данте. Но мать молчит, и Татьяна не смет к ней обратиться. Тут всё отдельно. Прозрачно-призрачные фигуры гуляют, как в Юрмале на закате. Зрение вынесено из тел, если можно назвать эти тени телами. А голоса на земле охраняют близких от бед.

Татьяна неустанно топтала ногами райскую траву, которая тут же за ее спиной распрямлялась. Научилась вести с матерью безмолвный разговор о том, что видела на земле. Земля по-прежнему интересовала их больше рая. Ангелы? ангелы несомненно были. Но ни одно из человеческих представлений об ангелах не было принято за удовлетворительный образец. Да. они реяли. Да. у них вроде бы существовали крылья. Во всяком случае, Татьяны иногда касались какие-то перья. Да, их влиянье было куда сильнее влияния фей, всю жизнь опекавших Татьяну. Во всяком случае, когда Татьяну в очередной раз отпустили (допустили) на землю, все ее годами валявшиеся в редакции книги вышли. Имя ее если не гремело, то и не затерялось. Абсолютно неспособная к какому-либо пиару, Татьяна основательно потеснила обвившуюся вкруг вершины олимпа обойму писателей. Какие-то знаки того, что Татьяну ждет посмертное признанье, были и раньше. Непохожесть на остальных. Все так, а она иначе. Бывают патологические выбросы – ведьмины метлы на соснах. Но тут было здравое сильное ответвление от ствола. Случай редкий. Но запоздалый успех пришел к Татьяне намного позднее чем я пишу эти строки, Лизе и Соне уж было лет по восемнадцати, так что они тоже могли бы ветвиться.

Если бог даст свершиться седьмице десятой, ранним не будет тогда смертный конец для людей. Татьяну бог прибрал, по ее же настоятельной просьбе, в семьдесят с хвостиком. На совершеннолетие правнучек ей было бы за восемьдесят. Ну и что хорошего? букет болезней. Ее послали на землю весной. Весна была бурной. Ветры как нанятые продували простор. Татьяна оказалась в редком березняке, на уходящем вниз склоне. Мужик вел корову. Наст проваливался под копытами на полметра, да и под сапогами хозяина тоже, хоть и не так глубоко. «С восьмым мартом вашу корову», - вежливо сказала Татьяна. «То-то что с восьмым мартом», - обрадовано отвечал мужик. По всему похоже. мужик ее, Татьяну, увидал, хотя сама она своих рук-ног не видела. Россия как Россия, словно Татьяна и не отлучалась. Если кликнет рать святая – кинь ты Русь, живи в раю, я скажу: не надо рая. дайте родину мою. Да нет. вон и забор трехметровой высоты на том берегу реки. Эта корова – раритет.

В общем. Россия была вполне узнаваема. Прошу любить и жаловать. Дурацкий праздник восьмое марта, придуманный Розой-Кларой Люксембург-Цеткин, прижился в народе за семьдесят лет советской власти. День неприкрытого ухаживанья за женщинами. Велемир Хлебников возгласил, что грядут времена коровьих и конских свобод. Так почему бы и не поздравить корову с восьмым мартом, если впереди у нас скотская эмансипация. Новенькое солнышко, только что возвращенное похитителем крокодилом, щедро сияло. Снег был синий, как у Юона на картине.

Лиза с Соней так вместе и поступили в РГГУ (российский гуманитарный университет), бывшее здание ВПШ (высшей партийной школы) возле Новослободской. От ВПШ там осталась строгая пропускная система. Одно время РГУ финансировал Ходорковский. и у преподавателей была высокая зарплата. О Ходорковском до сих пор говорят с придыханьем, хотя нефтяники (их-то я хорошо знаю) откровенно называют его убийцей. Что Татьяне пропускные автоматы? по большей части она бестелесна. Вот и ее девочки. Сидят на лекции по английской литературе. Вертят из бумаги таких птичек, которых можно дергать за хвост, и они машут крыльями.

Будь Татьяна сейчас жива, она бы еле таскалась. Но, обитательница рая, она легко вылетела вслед за девочками после лекции, которая тут же в ее нереальном времени окончилась. Увидала. как сели в маленький красный автомобиль и поехали в ее, Татьянину двухкомнатную квартиру на Ломоносовский. Девочки по-современному жили отдельно от родителей. Вот и Татьянины хоромы. Как здесь всё изменилось. Ясень перерос шестой этаж. Обтаявший снег на балконе покрыт семенами-висюльками. Девочки что-то нехитрое стряпают. Пришли бойфренды. Они учатся и работают. Зовут соответственно Алексей Лизин и Василий Сонин. За просто так денег давно не платят. Работа, по Татьяниным представлениям, адская – в метрострое. Учатся на подрывников. Окончили филфак МГУ. Татьяна оплакивает их жизнь. Зримые слезы из незримых глаз капают на стол. Все четверо смотрят на потолок. Вроде не течет - не последний этаж. Хорошо, что у девчонок есть квартира. Это уже кое-что. О свадьбах речь нейдет. Какие к черту свадьбы.

Девочки не почувствовали Татьяниного присутствия. Восприимчивость детства кончилась. Татьяне бы навестить Павла и племянника его Петрушу. Они-то ее слышали. Но Татьяну занимало другое. На следующий земной день наведалась под землю и предупредила Алешу: «Убери руку… сейчас упадет балка». Балка упала рядом с отдернутой Алешиной рукой. Вечером он шепотом рассказывал Лизе: «Понимаешь, у меня появился внутренний голос. Предупреждает об опасности». – «А там опасно? = спросила Лиза. «Дура», - подумал Алексей. Скоро Татьяна увидела: ребятишки перегруппировались. Алеша пришвартовался к Соне, Вася к Лизе. Теперь уже Соне Алеша рассказывал, как слышал предупрежденье неведомо откуда. Соня делала большие глаза. А собственно, кто их контролирует? знает, кто в какой комнате лег? никто, кроме Татьяны, а она не в счет. Может быть, сейчас так принято, Татьяна просто отстала. Феи, феи, где ж вы. феи? феи, феи. это ж я. Почему не блюдете моих девчонок? ваших крестниц? Вы же сулили им сияющее счастье. Где оно, феи? Но феи от нонешней Татьяниной ангельской сущности попрятались. Ино дело святость, ино колдовство. А ведь когда-то здесь, на Ломоносовском, у Татьяны снимала комнату колдунья Катарина. В этой комнате колдунья у меня жила одна. Тень ее еще видна у порога в новолунье. Давно это было. Обеленная душа Татьяны отвергает любое ведовство.

На крыше ГАИШа стояли Татьянины сыновья. Красивые, успешные, говорили о бренности и о вечном. Павел с жаром утверждал: жизнь после жизни существует. Но о том, что слышал голос матери, умолчал. Андрей, агностик, рассеянно отвечал: да. возможно. Внизу, на двух ГАИШных скамейках, что смотрят друг на друга, снег почти стаял, а вокруг еще держался твердым сугробом. Татьянина душа, оставив сыновей, слетела вниз, послушала обрывки прежних разговоров, здесь звучавших. Они случайно записались где-то в ноосфере.

Михалыч в прежней своей комнате громко ворчал на кого-то новенького, Татьяне незнакомого. Из прежних остался один незаменимый Женя, что играл на фортепьяно «Зеленые рукава» и рассказывал по телевизору о Михалычевых далеко идущих планах. Татьяна выждала момент, когда Михалыч закончит очередную укоризну, и торопливо, пока он не начал следующей, произнесла: «Это я… меня ненадолго отпустили…» Михалыч вскочил, как ошпаренный, заорал на весь ГАИШ: «Вы… вы пришла!» - и вылетел в коридор. Привыкшие к его чудачествам подчиненные облегченно вздохнули и занялись текущими делами. А Михалыч под дверью махал руками, обнимая пустой воздух. Татьяна поцеловала Михалычеву лысую макушку и отлетела к сыновьям на второй этаж.

Сыновья любили ГАИШ, также как все его обитатели. Надо ли, не надо ли – приезжали сюда, благо близко, и проводили время вдвоем с часу дня до позднего вечера. Значит, так им было лучше. Михалыч получил наконец от университета трехкомнатную квартиру поблизости (хоть просил двухкомнатную) и ошивался в ГАИШе, если не был в командировке. В ГАИШ приходили студенты астрономического отделения из университета, и Михалыч-Андрей-Павел читали им лекции. Сейчас как раз Андрей распинался в сорок восьмой аудитории. Павел наедине с самим собой рисовал в компьютере что-то очень похожее на боттичеллиевский рай. «Павел, там так и есть», прошептала Татьяна. Сын ответил ей совершенно спокойно: «А я теперь вижу всё, что видишь ты». Стало быть, современные технологии бессмертия совершенствуются. На всякий случай Татьяна заглянула в сорок восьмую. Открывать дверь (пугать студентов) не пришлось. Проникла. Позвала: «Андрей! подай мне знак, что слова мои услышаны тобою!» Нет ответа.

Теперь к внукам, Пете-Сереже. Они по-прежнему работают на Юлиана Портнова, сидят в одной комнате, посмеиваются над хозяином. Не бегают по Подмосковью. как голодные волки. Хорошая вещь стабильность. Только бы босс не разорился. Авось насмешки Пети-Сережи его не сглазят. Татьяна окликнула из коридора: «Эй, ребята! вы без Рыси не соскучились?» На этот раз среагировали оба. Бросились к двери, стукнулись лбами. «Рысь! ты где?» - «Я здесь, со мной можно разговаривать». – «И столов вертеть не надо?» - «Ничего не нужно. Отключите компьютеры, как бы они не зависли. Я уже в комнате». – «Там… там есть?» - «Ну, вы же меня слышите. Значит, есть. Но гарантировать нельзя. Всё очень зыбко…» Город за окном давил на Татьяну. Она чувствовала: надо скорей отсюда.

Я анахроничная спиритка. И где только набралась? «…и что верные вести оттудова получила графиня Блудова?» Хорош источник. Так или иначе, Татьяна снова в раю. Рай изменился за время ее отсутствия. Или она попала в другую область рая? Что-то похожее на библейский эдем до грехопадения человека. Безымянные авторы Книги создали его своим воображением. Они жили практически в пустыне. Их пастушеская жизнь вращалась вкруг колодца. Возле него Иаков встретил Рахиль. Благополучие измерялось количеством скота. Чечевичная похлебка была лакомством, за которое можно отдать первородство. Сад, огромный цветущий оазис – предел их мечтаний. Ветхозаветный эдем безлюден. Татьяна без одежд, как и положено. Ей лет двадцать от силы. Несовершенна, совершенством никогда не отличалась, но сойдет. Гуляют и животные небесной красоты, сотворенные хиповатым Алексеем Хвостенко – песня его без упоминания авторства использована в фильме «Асса». Одно как рыжий огнегривый лев, другое – вол, исполненный очей, третий золотой орел небесный, чей так светел взор незабываемый. Всё, что мы придумали, может записаться и где-то воплотиться. Татьяна проходит прозрачными воротами – и теряет эдем. Недолго радовалась.

На землю, на землю. Там светлый июнь. Вот и Татьянина дача на низком берегу Бисерова озера. Стараниями фей разросшийся дом заметно обветшал. Должно быть, феи за ним не смотрят. Отбились от рук. Любимая невестка Вера, жена Павла, хозяйничает: подрезает усы клубнике. «Вера, это я, Рысь!» Услыхала. Вскочила, бросила резак, расплылась в улыбке. И будто играет в жмурки – топчется по грядке, ловит пустой воздух.

Татьяна решила призвать фей к порядку. Что за дела – умница Вера гнет спину. А на что целый штат фей? Татьяна вышла лунной ночью на люпиновое поле. Острый месяц качается в небе, ночные бабочки расправили темные крылышки. «Титания! Оберон! отзовитесь!» Милостиво явились. Хранят молчанье. «Ваши величества! отчего вы оставили заботами моих близких, чуть только я убралась со свету? Они довольно беспомощны… это такой ген, его нужно лелеять. Андрей, Павел. Вера… Ирина еще ничего». Не отвечают. « Ваши величества! потусторонний мир вам не чужд. Я видела горние страны. Кланяюсь вашему ночному могуществу. Пришлите легкокрылых, пусть хлопочут всюду, где окажутся мои близкие». Сдержанно кивнули. Аудиенция окончена.

Ирину, жену Андрея. Татьяна застала, когда та вела машину – ехала на дачу. На заднем сиденье уже набилось десятка два фей – переговоры с их величествами увенчались успехом. Не будучи вполне уверена в своей бестелесности, Татьяна прижалась к стенке. боясь помять фей. Когда машина остановилась у светофора, Татьяна шепнула на ухо невестке: «Ирина, ты везешь на дачу Рысь». Ирина повертела головой, точно отгоняя комара, но ничего не отвечала. Приехали вместе с феями. Как те взялись за дело! Не на глазах, конечно. Однако к утру дом был уже покрашен, крыша перекрыта, погода исправлена. Ни ветерка, и отраженья сосен в воде вытянулись по стойке «смирно». Давно бы так. А эти четверо, Лиза-Соня-Алеша-Вася, или Лиза-Соня-Вася-Алеша, на дачу не едут. У них свои разборки. Не заглянуть ли Татьяне самой к ним на Ломоносовский?

Феи и на Ломоносовском появились. Набралось даже слишком много. В воскресный день сидели на открытом окне. Татьяне пришлось их потеснить. Колокольный звон донесся прямо с неба – церквей рядом не было. Пора, пора уходить. Бок о бок с колдовством ей не годится. Но Татьяна медлила. Две новости. Парней перевели в центральный офис метростроя. Белые воротнички – сидят за компьютерами. Деньги платят, но работа скучная. Зато безопасная. Татьяна нюхом чуяла: беда ходила рядом. Еще: объединились по-прежнему. Лиза-Алеша, Соня-Вася. Хорошо ли. плохо ли - по крайней мере, родителей пугать не будут. Татьяна прокричала, улетая: «Ребята! я вас проведала!» Все четверо повернулись к окну. Высунулись, сталкивая прозрачных фей. Но ничего не увидали, за исключением долговязого ясеня.

И понеслась душа в рай. В православный рай, если можно так выразиться. В тот, что соткан из надежд наших предков. Вот теперь и птицы райские поют на ветвях невиданных древес. К Татьяне приблизилась ее мать. Уж она-то всегда издевалась над официальной церковью. Ходила по комнате, напевая на мотив итальянской песни (Обухова ее пела): «Паки, паки, съели попа собаки - если б, если бы не дьячки, разорвали бы на клочки». Или еще. на мотив из «Веселой вдовы»: «У попа-то рукава-то, батюшки! Ширина-то, долина-то, матушки!» А вот и материн отец, знакомый Татьяне только по фотографиям. Тоже посмеивался над духовенством. Позвав на обед архиерея, предупреждал, видя такую необходимость: «Владыко, вы на закуску-то больно не налегайте, будет еще пять блюд». На что тот отвечал: «А ты меня не оговаривай - я и закушу, и пообедаю». Очень милосердно со стороны неведомо кого, что их. насмешников, сюда пустили. Да и сама Татьяна… ей тут тоже не место. Вон художник Нестеров. Татьяна его узнала, но поклониться не посмела. Этот верил. Годы воинствующего атеизма сменились временами истерического православия, и теперь столь любимое мною-Татьяной «Видение отроку Варфоломею» красуется на обложке школьного учебника.

Уж и не знаю почему – может, потому, что сама попросилась в смерть – Татьянина загробная жизнь складывалась несколько необычно. Она. не в обиду никому будь сказано, моталась промежду раем и землею. В следующее свое посещение земли Татьяна решила повидать внучатых невесток Марию-Анну. Август, месяц ливней звездных. Дамы, в которых превратились востроносенькие девочки, живут в коттедже, некогда подаренном их мужьям крупно крошившим олигархом Пятаковым. Не совсем на Рублевке, но рядом. Дамам еще нет сорока. Очень ухоженные и, прямо скажем, красивые. Остались похожи, как в молодости. Стали известными визажистками. Работают немного – в элитном кругу. Татьяна застала их за хорошим занятием: наводили макияж друг другу, куда-то, видно, собираясь. Окликнула: «Мария-Анна! Анна-Мария! услышьте меня, я издалека!» Не услыхали. Татьяна взмахнула белым рукавом, и вся косметика с лиц обеих женщин исчезла. Перед Татьяной предстали те же востроглазые девушки, что некогда повадились к ней на дачу. Только немного располнели. Как Мария-Анна удивилась! Стали краситься опять, но ничего не получалось. «И не получится, мои милые, пока вы меня не услышите». Раньше Татьяна не знала за собой такой вредности.

Угроза, как ни странно, подействовала. Услыхали. Голос был точно Татьянин. Технология бессмертия ушла далеко вперед: Татьяна видела и рукава свои, и руки. Ног еще не видала. Дамочки испугались – совсем немножко. Сказали: «Полтергейст. Бабушка Рысь. она! Бабушка, ты не можешь сегодня пойти с нами к Любовь Иванне на журфикс? Мы тебя вызовем, ты будешь отвечать на вопросы. Это произведет впечатленье!» Татьяна подула на головы Марии-Анны, растрепала прически и улетела.

Татьяну вытолкнуло в странную область рая. Коммунистический, не то социалистический рай, придуманный в «Мистерии буфф» Маяковским. Обитатели рая, очень похожие на шахтеров в крымском санатории, говорили как по писаному: «Это хорошо. что сегодня дерево мандаринится, а то вчера были груши – невкусно и не полезно». Просила я вас: не выдумывайте, остерегитесь. Зафиксируется в ноосфере и, глядишь, реализуется. Народу в раю было много – толпились на желтых дорожках у синей водицы. Одеты в сетчатые майки, стрижены под одну гребенку. Реки, что на русской равнине долго думали, куда им течь, здесь текут через шлюзы куда прикажут. Задумчивая платоновская девушка в светлом платье читает книгу, изредка отрываясь от нее, чтобы сделать наставления детям. Те, должно быть, успели умереть пионерской смертью от скарлатины еще до изобретения вакцины. Сколько же еще отсеков у рая? Татьяна заторопилась на землю.

Оказалось, на земле уж настал неласковый ноябрь. Но Татьяна родилась в ноябре и ничего не боялась. Подумаешь, у синей водицы в сетчатой маечке. За окнами квартиры на Вернадского облетели березки-рябинки, ровесницы дома. Сырое воскресное утро. Андрей с Ириной дома. Прозрачные феи дремлют на листьях комнатных растений с неизвестными Татьяне названьями. Татьяна прочно уселась в пустое кресло. Теперь она видела себя полностью – технический прогресс в проблеме бессмертия. Попробуем, авось получится. «Андрей, Ирина, я Рысь - услышьте меня». И она дотронулась рукою до Андреева колена. Андрей вздрогнул. «Ирина, что это было? кто здесь?» Татьяна взяла его руку, стала водить ею по столу, выписывая: «Рысь». Андрей встал, пошатываясь. «Ирина, со мной неладно. Позвони нашему психологу. Такое чувство, что кто-то водит моей рукою…» Осечка. Татьяна не стала дожидаться психолога и отлетела.

На сей раз увидала себя в суровой Валгалле викингов, куда валькирии уносят души погибших в бою. Как же холодно на северном небе. Стала невидимой – у нее получилось. Земля внизу камениста. О скалы мрачные дробятся с ревом волны и с белой пеною крутясь бегут назад. Воины совершают набеги на своих же соплеменников, вырезая всех мужчин, включая младенцев в колыбели. Подрастают те, что уцелели во чреве женщин. По рассказам матерей идут в пределы убийц своих отцов и там учиняют такую же резню. Мягкие славяне однажды решили: давай пошлем к варягам, пускай придут княжить. От столь жесткого гена пошли самые высокие роды наши. Татьяна поглядела на обагренных кровью обитателей Валгаллы, на темные тучи, ходившие у ней под ногами. Кто задумал мне всё это показать? и кому поведаю? Скорей на землю. Ясно одно: мы переполнили вселенную своими фантазиями. Веками создавали мифы. В них живем, туда умираем.

Татьяна ходит с сыном Павлом по бульвару на Университетском. То есть Павел ходит, заложивши руки за спину, Татьяна витает рядом. «Понимаешь, Павел, мне демонстрируют воплощение разных представлений о рае… мы по уши в иллюзиях». Павел кивает. Идут-летят в ГАИШ. Сидят у Михалыча на диване. Разговаривают втроем. Возмужавший Женя и новенькая девочка за компьютером не вникают в суть отрывочно разговора, основной участницы коего не слышат. Михалычу уже сеиьдесят, но он всё носится по обсерваториям мира. Первый нестойкий снежок лежит на ступенях ГАИШа. Курят, дымят в сад не знающие куда себя девать знакомые Татьяне люди. Она ускользает, покидает чуть присыпанную снегом землю.

Мусульманский рай сразил Татьяну наповал. Гарем, живописанный Домеником Энгром. Бедняжка Татьяна никогда не отличалась телесной красотой. Стушевалась, сделалась невидимой. Гурии возлежали в эротичных позах, и правоверные мусульмане пытались перейти по узкому мосточку через огненный ров, простирая к ним руки. А благочестивые мусульманки, что купаются в серых комбинезонах с капюшонами? они куда попадают после смерти? Вопрос остался открытым. Татьяна покинула это воплощение вожделений – вернулась на землю.

Вернулась в ту же раннюю зиму. Не чувствуя холода, летала по грустному парку ГАИШа, срывая с яблонь скукожившиеся листья. Заглядывала сыновьям в окошко, бросала пригоршни снега в стекло. Время остановилось. Ей явно не хотели показывать старение и уход любимых. Некто непознаваемый проявлял к Татьяне особое милосердие. Она проникала в комнату сыновей, слушала их разговоры. Иногда вставляла пару слов, слышных только Павлу. Наконец настал день, когда Павел прямо сказал брату: «Мать здесь, я ее вижу». Неожиданно Андрей ответил: «Да, да, ты прав, она рядом». Стена, отделявшая Андрея от Татьяны, рухнула. Он услыхал уже забытый голос. Всё бы так было, всё бы материализовалось, что рождает моя склонная к мистике голова. Татьяна прокричала: «Прощай, Андрей!» - и попала в последний свой рай, рай Эмира Кустурицы. Как в гениальном фильме «Подполье», от земли отъезжал остров. Удалялся, а солнце светило прямо на него. Там танцевали, танцевали, войдя в раж, все умершие. Руки-ноги Татьяны сами попали в ритм, и она присоединилась к пляшущим.

Калитка

Бывают ли эльфы женского рода? На Татьянино счастье, один экземпляр нашелся. Когда ушла Татьянина мать, при жизни несомненно фея высокого ранга, рядом с Татьяной возникла Карина. Прозрачные крылышки трепыхались за худенькой Каринкиной спиной. Трепыхались и светились. Возраст - на двадцать лет моложе Татьяны. Мать – ссыльная армянка неописуемой красоты. Отец – конвойный офицер в чинах. Сей несчастливый брак кончился тем, что бедная женщина спилась, рано осиротив Каринку. Откуда у Каринки-эльфа еще и мощный мозг? армянский ген, наверное. Непростая Каринка потянулась к непростой Татьяне. «Уматерила» ее, осыпала подарками и заботами.

Карина везет Татьяну в Переделкино. Дорогой плачет и рассказывает, рассказывает. Есть что рассказать. Карина устроила себе ту еще жизнь. Металась меж двумя мужчинами, и оба ее не стоили. А эльф ей не встретился. Что касается Татьяниных сыновей, о знакомстве с ними разговор никогда не шел. Запретная тема. Вот – живет, меняет профессии. Сочиняет – стихи, прозу, песни. Поет, играет на гитаре и фортепьяно. Пишет маслом. Учится всюду по полгода – то в ГИТИСе, то в литинституте. Быстро разочаровывается. В Переделкине Карина поет на балконе под гитару свои трогательные песни – про фронтовую медсестру, про юную мадонну. Интеллигентные девяностолетние старики замечают Татьяне: «Какое милое существо!» - «Да, милое, и очень мною любимое». Справедливость вообще есть ли на этом свете? На последние отблески Каринкиной молодости должен выйти из глубины переделкинского парка эльф в натуральную человеческую величину и подать Каринке двумя руками золотую корону. Около Татьяны такие вещи случаются. У нее нездешняя энергетика.

За мерзкой горелой помойкой дома творчества, не доходя котельной – остатки фундамента недостроенного здания, заложенного перед самой перестройкой. Татьяна когда-то собирала на руинах малину и видела таинственную калитку. Из нее, похоже, тоже выходили по малину. Калитка поначалу была не заперта. Но, увидавши в малиннике Татьяну, калитку заперли. Вот из этой калитки однажды вышел эльф в человеческий рост. Не рискуя сломать ногу в кирпичном лабиринте, перелетел через помойку, подошел к заднему крыльцу старого корпуса. Воскресенье. Возле крыльца играют в нарды двое узбеков. Живут в подвале при женах-уборщицах, сами работают на стройке в Сколкове. Эльф сложил крылышки, обогнул дом, пройдя стройными ногами над безобразными железными крышками подвальных окон. Потом взлетел на большой балкон и встал возле бельевой веревки, наблюдая следующую сцену. Татьяна возлежала на сдвинутых мягких дерматиновых креслах. Каринка сидела рядом, читала Татьянину книжку и критиковала ее за счастливый конец. Не жизненно. Ходульно. Конечно – разве такое бывает? А между тем счастливый конец в ее собственной бестолковой жизни не исключен.

Эльф припрятал крылышки под рубашку, подошел к дамам. Попросил разрешения сесть. Уселся в вертящееся офисное кресло и заговорил так, словно доподлинно знает, о чем речь. И обложки книги у Каринки на коленях не видно, и про авторство Татьяны дамы не упоминали, и вслух Каринка не читала. Тем не менее эльф назвал героев книги, фигурирующих на последней странице, по именам, и заявил, обращаясь к Татьяне, что именно такой конец и должен быть, она права. Дамы даже не удивились. Само лицо эльфа, руки, жесты, голос казались столь необычны, что на предмет разговора уже не хватало удивленья. Дальше всё разыгралось как по нотам. Молодой человек, простите, молодой эльф разговаривал со старшей дамой, явно желая познакомиться с младшей. Каринка никогда не выглядела на свой возраст, как. впрочем, и Татьяна до недавнего времени. Между ними было много общего. Общительный эльф назвал свое человечье имя, отчество, фамилию и даже возраст, коего никто не спрашивал. Илья Иваныч Соболев. На двенадцать лет моложе Каринки. Татьянина ситуация. Ей всегда оказывались духовной ровней люди того же знака по восточному календарю, но на двенадцать лет моложе. Татьянины возлюбленные еще были и скорпионы (Татьяна – скорпион). Через четверть часа двое эльфов уже гуляли по парку. О чем говорили – мне не известно. После эльф исчез в свою калитку, а Карина побежала к Лидии Иванне продляться. У ней было оплачено всего два дня. Хотела попеть вечерком на балконе (уже пела) и посидеть денек с Татьяной (посидела).

Читатель, меня так и клонит в сторону от реальности. Реальность жестока и несправедлива. Кто ее чурается – правильно делает. Эльф, извините. Илюша Соболев, назавтра появился из интригующей Татьяну калитки вовсе без крылышек. Терпеливо перешагнул через провалы между останками неосуществленного строения. Спокойно поднялся по помпезной советской лестнице. Застал дам на балконе в прежних позах. Поклонился обеим, но пригласил проследовать с ним одну Каринку. Та встала с готовностью, отложила Татьянину книгу. Покрутила головой, распушив волосы, и направилась к лестнице. Во дворике чужие девочки катались на велосипедах, одни и те же, ежедневно. Никаких писателей не было. Ни более-менее стоящих, ни вовсе позорных. Их тут набралось тех и других всего по десятку. Остальное – рабочие, строящие Сколково, или же гостиничный контингент. Никто из имеющихся в наличии двадцати писателей не видел, как Илья с Каринкой шли меж деревьев, обходя помойку, к тайной калитке. Замок щелкнул при приближении Ильи, дверца отворилась.

Те же сосны. Нет, не те же. Покачиваются, словно в танце. Поверху ходит ветер, а у нас безветрие. Гамаки как у нас возле ресторана. Нет, не как у нас. Привязаны высоко – туда можно разве лишь на крыльях залететь. Вон и несколько фигур в гамаках. Прозрачные крылья, прижатые сеткой, хорошо заметны. Обиталище человекообразных эльфов. Это рядом с нами-то, в двух шагах от корпуса. Мы скатились так низко. Девочка, катаясь на велосипеде, поет из Генделя. Татьяне стыдно перед ней за то. что звучит с нашего балкона. Оголтелая графоманка хорошо поставленным на райкомовской трибуне голосом не спросясь у Татьяны-ведущей читает целую поэму о собаке, предотвратившей крушение поезда. Уровень стихов – младшая группа дома пионеров того периода. И еще укоряет Татьяну, что та не дала ей прочесть второго опуса. Муж графоманки тоже хорош. Столь же громко поет безвкусные советские песни и еще ждет, что Каринка заранее разучит к ним аккомпанемент. Кого только напринимали в союзы? и кто напринимал? что с нами творится? как можно такую срамотищу допускать?

Можно ли выйти замуж за эльфа? почему бы и нет? Дюймовочка ведь вышла. Каринка сейчас официально разведена. Правда. она, разведенная, вернулась к мужу. Окончательно разочаровалась в человеке, к которому дважды уходила. Разочарование – ее бич. Муж, про которого я, свинья, сдуру брякнула что он Каринки не стоит, в действительности вел себя при разводе на редкость благородно. Купил Каринке квартиру, полностью взял на себя заботы о третьем сыне, только что получившем паспорт. Каринку в сердцах побил, но не до смерти. Теперь Каринка живет вместе с мужем и младшим сыном, делая всё что хочет. Такова расстановка сил. Эльфу Илье ситуация известна, как и содержание читаемой Каринкою книги. Он не нашей ограниченной человеческой природы. Каринка до Ильи чуть-чуть не дотягивает, но оно и к лучшему. Не будет задирать нос.

У эльфа Ильи Соболева есть паспорт. И прописка – вот здесь, на улице Роберта Рождественского. Напротив здания, назначения коего никто не знает. Татьяна было спросила в простоте. Ей отвечал охранник: «Музей космонавтики». Больше всего похоже на огромный бункер. Окон не видать, а котлован за забором рыли долгонько. Живший ранее в доме творчества приблудный массажист говорил, что разведал – чей, но сказать боится. Опасается за свою жизнь. Эльфы живут в соседстве с мафией. Про писателей я молчу, это уже и не писатели. Ладно, а у других эльфов есть паспорта? нет, но если понадобится – будут.

Татьяна присутствует на весьма странной церемонии: в ЗАГСе кроме нее одни эльфы. Впрочем, Каринка тоже не совсем человек. «Илья Иванович Соболев! добровольно ли, обдуманно ли ваше намерение взять в жены Карину Анатольевну Краскову?» - «Да». – «Карина Анатольевна Краскова! добровольно ли, обдуманно ли ваше намерение взять в мужья Илью Ивановича Соболева?» - «Да». И так далее. Выйдя из дворца бракосочетаний, эльфы (их тут добрая дюжина) распускают крылышки, подхватывают Татьяну с Каринкою и беспрепятственно летят над равнодушным Юго-Западом в Олимпийскую деревню, к Каринке, в пустующую квартиру, подаренную при разводе щедрым мужем.

Какие стихи стали получаться у Каринки, какие песни! Пела как птичка, эльф подыгрывал ей на маленькой арфе. На ее маленьком балконе в заброшенном цветочном ящике зацвели розы. «Илья, ты посадил?» - «Нет… а разве розы нужно сажать?» Розы не нужно сажать, детей не нужно рожать. Илья не понимал, зачем это Каринка всё время ездит к младшему сыну Мише (ему четырнадцать). Думал – ездит к бывшему мужу Вадиму. И по-своему обижался. Дулся, извлекал из арфы жалобные звуки. Каринка ходила (ездила) еще и на работу в свой центр гештальт-психологии. Занималась семейными проблемами обеспеченных людей. Сейчас модно. Сапожник без сапог! у ней самой всю жизнь семейные проблемы. Эльф Илья не мог взять в толк, к чему всё это. Необходимое можно иметь без труда. Братья-эльфы принесут, только скажи. Необходимым он считал немногое. Каринка начала понимать, как тяжело было ее мужу, намертво приземленному трудяге Вадиму с нею, эльфом женского рода. А Вадим никак не комментировал новой Каринкиной любви и продолжал помогать по любому поводу. Один раз прибил – и довольно. Справедливость- сложная штука. А родом Вадим был из поморов, родился в Архангельске.

В Исландии существованье эльфов признается на государственном уровне. Прежде чем что-либо строить, надо получить официальное заключенье: на данной территории нет жилищ эльфов. Выглядят дома эльфов как нагромождение камней. А что под камнями – поинтересоваться нельзя. В Переделкине эльфы поселились сравнительно недавно: писательский поселок имеет свое начало. Здесь когда-то порхала настоящая поэзия. Теперь эльфы – затворники. Однако Каринка с Татьяной обе проняты на делянке соснового бора за железной калиткою. Исландские эльфы не страшатся мороза. У наших если снежок и лежит отдельными клочьями, то так, пригретый мартовским солнцем. А за забором темный декабрь. Бункер стоит для страховки, на всякий случай. Хозяин никогда не приезжает, охрана всегда на месте.

Эльф Илья иной раз играл в переделкинском ресторане на большой арфе. Ресторан тогда еще принадлежал сыну Инны Чуриковой и назывался «Дети солнца». Интерьер в стиле ретро. Граммофон, старинная пишущая машинка. У входа росли подсолнухи. Сейчас хозяин сменился, ресторан называется просто «Солнце», арфа исчезла вместе с граммофоном и подсолнухами. А играл Илья Соболев с тонкостью раннего возрожденья. Татьяна слушала внизу на скамейке.

Успехи были в основном у Каринки. С Татьяной, похоже, эльфы ничего сделать не то что не хотели, а просто не могли. Стара собака стала. Допускали в свою компанию – и на том спасибо. Качалась в высоко подвешенном гамаке, ела нежные персики. Сок капал вниз на шелковую травку. Частенько Татьяна оказывалась единственной гостьей эльфов. Каринка ездила на Грушинские фестивали, получала там первые премии. Ее приглашали во Францию, в Англию на психологические конгрессы. Присвоили звание почетного оксфордского профессора, надели мантию и четырехугольную шляпу с кисточкой. При всем при том Каринка не пляшет под Илюшину дудку. Продолжает опекать подростка Мишу, пока Вадим ездит по делам своей виноторговли, а дела отнимают у Вадима уйму времени. Татьяна дивится: откуда у Каринки берутся силы. В Каринкином эльфсемействе тоже проблемы – они ходят за Каринкой по пятам. Эльф Илья теперь не просто дуется – отлетает из Олимпийской деревни в Переделкино. Подолгу отсутствует, но всегда возвращается. Должно быть, женщина-эльф большая редкость.

Ну да, женщина-эльф. Только наполовину. Каринка жмется к людям. Пытается вытащить на люди эльфа Илюшу. Вот они с Татьяной везут Илюшу в ГАИШ – астрономический институт имени Штейнберга. Там знаменитый профессор Владимир Михалыч Хлумов ведет поэтическую студию. Илюша поет под арфу староирландскую балладу. Очень хорошо поет. Но сразу становится заметно, что друг Михалыча по рыбалке поэт Андрей Журин тоже похож на эльфа. Те же тонкие руки, те же неподражаемые жесты. Оказывается, грань между людьми и эльфами довольно условна, и Каринка это видит. В уме ей не откажешь. Всё-таки люди теплые существа. Очень многие, и в том числе Каринкин разведенный муж Вадим. Решено: Каринка возвращается к мужу. Снова маятник качнулся в сторону Вадима. Никакого штампа о браке с Ильей Иванычем Соболевым в Каринкином паспорте не осталось. Ровно корова языком слизала.

А эльфу ничего не нужно сообщать. Эльф и так всё знает. Татьяна в августе подошла к переделкинской калитке, та была открыта. Старая женщина в сарафане брала малину на развалинах. Поглядела на Татьяну и ушла, не заперев за собою. Татьяна выждала немного, потом приоткрыла дверцу. Дворик. Другая женщина, еще старше, ползает по дорожке с ходунками. Облупившийся дом, огород. Бедность. Татьяна захлопнула дверь, перешагнула через канавы и пошла не глядя по дымящейся помойке.

Татьянины опусы

В огороде бузина, у Киеве дядька

Дайте выговориться. Начну издалека и не со своего.

Директор народных училищ

Имел пятерых дочерей.

Из них было двое страшилищ,

Страшнее подводных зверей.

Уродством и злобой блистая,

Супругов они не нашли.

Колючим репьям подражая,

До осени злобно цвели.

Сердечный их мир не тревожа,

К ним шли вечера коротать

Кузен их ученый Сережа

И Гриша, чувствительный зять.

Они говорили о жизни

И ждали тех светлых годин,

Вернемся когда к дешевизне

И будет побольше мужчин.

В теченье беседы свободной

Высокий внося идеал,

Директор училищ народных

О школьных делах толковал.

И слушал Сережа учтиво,

Порой находя что сказать.

Под лампою, в позе красивой

Дремал непочтительный зять.

Директора дочки сидели

И ждали, когда все уйдут.

Потом забирались в постели

В одиннадцать двадцать минут.

И с грустною думою в сердце

Мечтали во мраке ночном

Одна – о красивом венгерце,

Другая – бог знает о чем.

Дело происходит на орловщине, ровно сто лет назад, в войну. Девятьсот пятнадцатый год. Венгерец пленный, его забросило сюда успешное наступленье наших войск в Галиции. Не вечно нам невезенье. Теперь выясняется, что фактически Россия войну выигрывала и должна была получить Босфор и Дарданеллы. Вместо того отдали туркам двуглавый Арарат, приведя армян в бешенство. А ведь это Юденич шуганул турок в пятнадцатом году, да, да. тот самый который.

Террор великой французской революции затмила, заслонила слава Наполеона. И до сих пор – марсельеза, четырнадцатое июля. Но десятилетиями длившийся террор русской революции кой-чему научил мир. Что с богатых, успешных надо драть высоченный налог. Что безработным нужно выдавать неплохое пособие. Не то будет как в России. Нет уж, увольте. Россия всем показала, чего нельзя допускать ни в коем разе.

А венгерец Иштван и вправду отличался красотой. У двух упомянутых сестер Татьяниной матери жизнь сложилась паршиво. Не были они страшнее подводных зверей – это тетушка Вера как всегда шутит. Были собой хороши. Анечка до осени не доцвела, ушла молодой в тяжелое время. Вера в те годы пародировала Игоря Северянина:

Пшенокаша с картошкой, пшенокаша без масла.

Удивительно пучит и бурчит в животе.

Зажигаю коптилку, но коптилка погасла.

Натыкаюсь на двери и сижу в темноте.

Она еще долго насмехалась над чем придется. До ежовщины, до ареста и расстрела директора народных училищ, весьма любимого просвещаемым им народом, Вере случилось лечиться в крымском санатории и описать в иной раз свойственной ей манере следующее происшествие.

«Некий петиметр италийский, порядком фашистов побивши, в чужие земли укрыться поспел, где молодой, честного поведения девке усердные куры строить начал. То сия девка, в одну зело холодную ночь озябши и про то вслух выразивши, италиец ей свое одеяло с услужающею послал. Поутру же, пропажу неотложной части кустюма усмотревши и в разуме своем усумнившись, не с одеялом ли оную отдал, про то с превеликим ужасом и натугою услужающей растолковать потщился. Однако русского диалекта нетвердо знал, и услужающая, не вострого ума бывши, в парадное зало вошед и к девке честного поведения приблизившись, ей внятно ото всех присутствующих персон произнесла: Чаятельно, сударыня, италиец утвердительно знать желает, не в вашей ли постели утерявшиеся подштанники оного обретаются. Каковым вопросом присутствующим изрядный смех причинила, а молодой, честного поведения девке немалую конфузию достала».

Судите сами, в каком это году. Муссолини в юности был коммунистом и порядочным трусом. Жил где-то в Швейцарии. Опекала его русская еврейка-интернационалистка, много старше и смелее. Когда успел стать дуче и антисемитом? Про свою наставницу никогда не упоминал, и мы помалкивали. Замалчивали всё, что нам не на руку. Петиметр – маленький хозяйчик, может быть, владелец магазинчика, наверное, даже и не еврей. Слово фашизм от фацесты, пучка прутьев, символа италийского. Немецкие же камрады именовали себя наци. Мало нас учили этим пучком прутьев. Сейчас нацизм на Украине, и поляки, всячески насаждавшие майданную власть, сокрушаются: ах, ах, они объявили героем Бендеру, который вырезал польское население.

Косово отделялось от Сербии – надо было бомбить Сербию, воспротивившуюся сепаратизму. Испытывать на сербах беспилотное оружие, попадая по больницам и роддомам. А для сербов Косово всё равно что для нас Куликово поле. Только мы на Куликовом поле победили, а сербы на Косовом все полегли. Анна Андревна Ахматова переводила из сербского эпоса:

Брось вязанье! ни один из милых

Твоего вязанья не износит.

Там, на Косовом кровавом поле

Полегло всех Юговичей девять.

Для сербов Юговичи – как для нас Рюриковичи. Гриша, чувствительный зять, успел с женой и детьми эмигрировать от красного террора в Сербию. Их там приняли с любовью. Татьянины двоюродные после погибли в сербском сопротивлении. Когда долбали Сербию, мне, Татьяне, было стыдно, что мы не в силах ее защитить. И только умница Эмир Кустурица с мусульманским именем и славянской фамилией снял справедливый фильм «Жизнь как чудо». Спасибо ему.

Теперь всё наоборот. Новороссия, наспех проведя референдум, отделяется от фашиствующей Украины. Значит, надо бомбить Новороссию, поставлять «летальное оружие». И только год спустя после аварии неохотно расследуется, кто же сбил пассажирский боинг над Донецком. Английского журналиста, самостоятельно еще под обстрелом изучившего эту проблему, по приезде в Англию задержали, держали и запретили дальнейшие выезды к месту событий.

В России десятилетиями выкашивали всё лучшее. И что же? Александр Первый повелел казакам вести себя великодушно при взятии Парижа. Повиновались. Кроме того, что прикрикнули: «Бистро!» в кабачке, где им наливали, в иных бесчинствах замечены не были. Советские же солдаты после взятия Берлина дали себе волю, ничего не скажешь. И лишь один офицер осмелился подать рапорт о чинимых массовых насилиях. «Это право победителей», как сказала мать отвернувшейся девочке в фильме «Германия – бледная мать». Дайте России восстановиться. Дайте взойти культурным растениям, не стойте над душой. Вступаем в эру Водолея, а сие есть знак России. Но это, конечно, досужие измышления.

Аннексия Крыма. Поди объясни Джейн Псаки, кто такой Потемкин Таврический. «Это что, царь?» - спросил кузнец Вакула, глядя на осанистого человека, стоящего подле царицы. «Куды тебе царь, - шикнули на него запорожцы, - это сам Потемкин. В лучшем случае Джейн Псаки слыхала про броненосец «Потемкин». Поди объясни, как во время севастопольской обороны Лев Толстой, воюючи, писал «Севастопольские рассказы». Про Льва Толстого слыхали? А про Алексея Константиныча Толстого наверняка нет. Он там тоже воевал, лежал в холерном бараке, выжил, к нашему счастью. Про Тютчева тоже не слыхали? он написал два стихотворенья во хвалу дипломату Горчакову, успешными переговорами сохранившему нам Крым. Горчаков. Горчаков… славная фамилия, знакомая всем, кто любит Пушкина. А в Ялте дом Чехова. Про Чехова, должно быть, слыхали. Уж что-нибудь, искаженное, шло на Бродвее, я думаю. Перекоп, между прочим, вместе с красными брал Нестор Махно – недолгий их союзник. Потом – налево застава, махновцы направо, и десять осталось гранат.

Белогвардейский офицер Николай Туроверов рассказал, как оставляли Крым, и конь его плыл за ним. Стрелял, но рука дрожала.

Мой денщик стрелял не мимо –

В кровь окрасилась вода.

Уходящий берег Крыма

Я запомнил навсегда.

Из Маяковского:

Глядя на ноги, шагом резким

Шел Врангель в черной черкеске.

Трижды землю поцеловавши,

Трижды город перекрестил.

Под пули в лодку прыгнул. «Ваше

превосходительство, грести?» - «Грести».

А потом Иван Шмелев, «Солнце мертвых». Красный террор в Крыму. Волосы встают дыбом. Общая картина бегства белых из Крыма – выдумка Маяковского:

Мужчина даму бьет в морду,

Солдат полковника сбивает с мостков.

Беспорядочная погрузка была не в Севастополе, а в Новороссийске. И, конечно, не такая. Маяковский вообще любил выдумывать:

Сегодня с денщиком. Ору ему «Эй,

Наваксь штиблетину, чтоб видеть рыло в ей».

И, конечно, к матушке. А он меня к моей,

К матушке, к свет, к Елизавете Кирилловне.

Плохо же он знал русского офицера, да и солдата тоже. Доктор Пирогов во время севастопольской обороны сказал: «Наши солдатики прекрасно умеют умирать, но не умеют жить». Есть за нами. Самого доктора Пирогова солдаты почитали за чудотворца. Несут на носилках в лазарет тело. «Куда ж вы его, братцы, несете? ведь он же без головы». (Голову несут отдельно.) «А к доктору Пирогову несем, он пришьет». Простодушие и упрямство.

Татьянин отец перед революцией приехал в Россию с немецким дипломом и работал за золото у бельгийцев на Луганском паровозостроительном заводе. Никакой Украиною там не пахло. Когда князь Владимир нас крестил, а Илья Муромец ему служил, язык был один – русский былинный:

Ах ты, волчья сыть да й травяной мешок,

Что ты на корзни, собака, потыкаешься?

Много позже из областей Австро-Венгрии пришел прекрасный, столь любимый мною украинский язык. Знаем наизусть не только всего Шевченку, но еще и Лесю Украинку. А кто выкупал Шевченку из крепостных? Жуковский да Кипренский.

Обидели вас коммуняки? устроили голодомор на Украине? А нас они не обижали? травили газами крестьянские бунты на тамбовщине. Вас Екатерина Вторая обездолила?

«Madame, при вас на диво

Порядок расцветет, -

Писали ей учтиво

Вольтер и Дидерот,-

Лишь надобно народу,

Которому вы мать,

Скорее дать свободу,

Скорей свободу дать».

Messieurs, - им возразила

Она, - vous me comblez», -

И тотчас прикрепила

Украинцев к земле.

А наших при ней никуда не прикрепляли? Задумала возродить кораблестроение как при Петре Первом, ее кумире. Но тот сам на верфи топором стучал, да и под конец недолгой жизни смертельно простудился, спасая тонущего матроса. Теперь, когда церковь снова в силе, принято Петра хулить. Конечно, ведь он упразднил патриархию. (А сам был жарко верующим.) Татьяна бывало смеялась, что скоро в университете нельзя будет преподавать профессору, не бывающему у исповеди. А Петра – его никому не отдала. И не подступайтесь. Так вот, екатерининский вельможа крестьян-корабелов ставил на работу за час до восхода солнца и отпускал через час после его захода. От зари до зари. Если же кто, не вынеся, бежал – брали в тюрьму жену его, и детей, и родителей. Томили, доколе беглый не сыщется. Общие беды у нас с вами, как ни крути.

Вы были зажаты между Россией и Польшей. Каково вы ладили с поляками – читайте «Тараса Бульбу». Не хотите? перевели на украинский язык и забыли? А между тем Гоголь – лучшее, что вы дали миру. Выкупил из книжных лавок и сжег первый свой прошиллеровский опус «Ганс Кюхельгартен». (Жечь любил и позже, на беду.) Написал «Вечера на хуторе близ Диканьки», похвалившись своей Малороссией. Позже так же поднял на руки и назвал принцессой свою Молдову мой современник Ион Друцэ.

После раздела Польши лишь Австро-Венрия могла исподтишка пытаться отторгнуть Малороссию от России. Кстати, первый из военных подвигов Суворова – усмирение польского восстания. Кстати же, в укор Маяковскому, о традициях отношений между российским офицерством и солдатами. Генералиссимус Суворов перед битвой на колени становился, кланялся солдатам – братцы, не выдайте. И не проиграл ни одного сраженья. Солдаты перед боем надевали чистые рубахи – в смерть, как на праздник. И этот плясовой ритм у Твардовскоо в потрясающей хрестоматийной «Переправе»:

Кому память, кому слава,

Кому темная вода.

Ах, хорошо. Зря Анна Андревна Ахматова не оценила. Воистину, есть упоение в бою. Поэтесса Инна Кабыш утверждает:

Никакая родина не стоит

Тех, кто умирает за нее.

Всё не так, прямо противоположно. Мой народ, его язык, его вера – крупнее меня. Нужна, может быть, и я, постольку-поскольку. Но бесчестья отечества не потерплю. Хотите меня вешать – вешайте. Вот вам веревка. Я разговаривала с парнями из Ивано-Франковска. Они так и сказали: «Придем ТУДА – будем вешать». И мой любимый старший друг подтвердил с удовлетворением: «Да, кого-то будут вешать». Никогда ему этого не прощу. Не дам вешать ИХ, рабочую косточку, двадцать пять лет кормившую своим трудом с глузду зїхавшую Украину. Брошусь наперерез.

Может, главы самопровозлашенных республик немного и смешны. Луганский похож на бывшего партработника. Донецкий в тельняшке рубаха-парень, душа нараспашку, оторви ухо с глазом. Однако что можно было сделать в такой спешке. Просил же их хитроумный одиссей Путин: не торопитесь, подождите с референдумом, не время. Но, вдохновленные примером осчастливленного, ликующего Крыма, не послушались. Крымчаки же говорят со слезами: не ждали, не надеялись, что когда-нибудь…

Смешно, что харьковчане так оберегают памятник Ленину. Но сейчас надо прикусить язык. Пускай распинаются Зюганов с Жириновским – это их звездный час. Зарабатывают политический капитал. Но если бы – а вдруг, чем черт не шутит? – прошло абсолютно понятное для всего цивилизованного мира изменение конституции в сторону федерализации, то ушли бы и умеренный Харьков, и запуганная Одесса. А тех, кто давит рубль изнутри (есть какое-то названье, быки или медведи, словом, те, кто играет на понижение), ищейка Путин поймает и схватит за рукав. Уж Путин выпутается. Пришел к власти – живо вычислил кого надо. Посадил Гусинского на три дня в тюрьму. Тот поел рыбы – ему не понравилось. Уехал вместе с Березовским – тут и инфляция кончилась. Пока пусть наши воспитанные в СССР люди дежурят по ночам у памятников. Есть в России красный пояс – Татьянина орловщина, Воронеж. На Украине – красный меридиан. Ничего, перемагнитятся. Лишь бы с Россией, лишь бы подальше от нацистского безумия.

Сейчас, похоже, столица Украины не Киев, а Львов. Обожаемая мною гуцульщина. «Тени забытых предков» Параджанова. Гуденье длинного рога на горных пастбищах.

Вiвцi ж мої, вiвцi

Вiвцi та з отари,

Хто ж вас будє пасти.

Як мене не станє?

Татьяна ходила на лыжах близ Славьска. Видела пустые хутора: люди ушли через границу. Пакт Молотова-Рибентропа. Никогда не бывает одной правды – всегда две. Как аукнется, так и откликнется. Но это бендеровцы жгли Хатынь. А теперь Лукашенко еще заикнулся, чтоб ему за молочные продукты Россия платила в долларах. Да этих необеспеченных бумажек Америка напечатает сколько угодно, и еще припугнет очень реальной военной силой, чтоб вызвать паническую инфляцию. А страдает Европа. Первый массированный натиск на Россию не прошел. Не помог и сланцевый газ. Мелкие компании отработали кредиты и прекратили существованье. Путин болел, вертелся, как уж, но ни третья мировая, ни гражданская внутри России не состоялись. Мы удержались на краю.

Моя младшая подруга Маринка напомнила мне о Соломоновом суде. Та была истинная мать, что отказалась разрезать ребенка и уступила его лжице. Как Маринка недавно радовалась Крыму! Она из крымских армян, чохом выселенных в Сибирь. Теперь, испуганная, готова отдать Крым обратно. Вернуть Украине, которая то воду им перекрывает, то электричество отключает. Интересно, что бы сейчас сделала Украина с населением Крыма, впусти мы ее туда. Нет, не получится. Шиш вам, бесноватым. Не плачь. Маринка.

Господи, что у нас за история! Но ведь и в Англии еще при Елизавете Первой было не сладко. Диккенс в толстой истории Англии для юношества всегда заключает сцену казни словами: «Но он вел себя у эшафота мужественно».

Так весело, отчаянно

Шел к виселице он!

В последний час

В последний пляс

Пустился Макферсон.

Анна Болейн сказала у плахи: «Я прошу прощенья за свои грехи у господа бога, у всемилостивейшего короля и у народа Англии». А наш Иван Грозный сватался к Елизавете Первой, ее дочери. Соображайте время. Кстати, наш Ельцин, уходя, с экрана попросил прощенья у народа за причиненные ему страданья. Было за что просить, и Анне Болейн, и нашему Ельцину. Не знаю как Анне Болейн, но Ельцину за искреннее раскаянье семь грехов простится. Не ждите от меня связной речи – слишком взволнована. Я же предупредила:

В огороде бузина,

У Киеве дядька.

Татьяна разваривала с киевлянами. Они ей: «Мы на работе общаемся по-русски, а документы пишем по-украински». – «Вам самим-то не смешно?» Двадцать лет назад Татьянина знакомка, академик медицины, родом с Украины, женщина неописуемой красоты, что плавала в плоскодонке по реке Суле, маша одним веслом направо и налево – поехала в Киев погостить у сестры. Сестра с мужем при первой же встрече стали толкать националистические речи. Гостья послушала пять минут и оборвала их: «Поддерживаете? поддерживайте, ваше право. Но передо мной-то вы зачем устроили этот спектакль? уж я-то знаю, что вы думали всю жизнь». Те сразу осеклись. Заметьте: в смятении чувств я то обращаюсь к разуму читателя от своего лица, то от Татьяниного. Это Апполинер так писал, у него научилась. Но мы с Татьяной одно целое. Просто имя ее – лишняя степень свободы для меня. Так нас и принимайте. Упоминать же поименно порой вовсе неизвестных людей научилась ни много ни мало у Данте Алигьери.

Вспоминали мы тут Англию. Уж англичане-то понимают, что для нас значит Крым. У них в Лондоне стоит памятник ихним погибшим при осаде Севастополя. Этот стратегически лакомый кусочек, ключ к проливам Босфор и Дарданеллы, всегда всем хотелось иметь. И мы, несчастные, вынуждены были по милости Никиты Сергеича Хрущева, арендовать Севастополь у Украины – курам на смех. Смешные балы дворянского собрания в Москве девяностых годов субсидировались из Севастополя черноморским флотом. Господа офицеры приезжали танцевать. Дворянский Севастополь! он так и остался у меня в памяти.

Дворянство малороссийское всегда говорило по-русски. И родители Гоголя, и Иван Иваныч с Иваном Никифорычем, и даже старосветские помещики. (Бог не даст такого попущенья…) В церковной книге по-русски записано: «У помещика Яновского родился сын Николай». Позднее этот Николай стал именоваться Гоголь-Яновским, позже просто Гоголем. Считал себя русским. И какой же русский не любит быстрой езды? Да разве найдется на свете такая сила, которая бы пересилила русскую силу? Во дни Турбиных гетман Скоропадский не знал украинского языка, адъютанты его не знали и все его офицеры тоже. Когда же профессоров киевского университета принудили читать лекции по- украински, это был тихий ужас.

Существовали понятия Великороссия и Малороссия. Цари писались «царь Великия, Малыя и Белыя Руси. Большевики Великороссию как таковую похерили, а Россию обкорнали. Границы провели недолго думая. Им бы всё ездить в бронепоезде да сидеть вцепившись в Смольном. Мне, Татьяне, только что сказали хуже меня говорящие по-украински киевляне: «В чужой монастырь со своим уставом не ходят». Они же признали, что я говорю по-украински без акцента. Извините, это наш монастырь. Киев всегда был нашей общей святыней. Алексей Степаныч Хомяков торжественно вещал:

Вы откуда, богомольцы,

Собралися на поклон?

Я от Ладоги холодной.

Я от синих волн Невы.

Я от Камы многоводной.

Я от матушки Москвы.

Слава, Днепр, седые волны!

Слава, Киев, чудный град!

Мой дед составил биографию Алексея Степаныча Хомякова. Я в детстве сушила цветы на страницах этих внушительных стихов. Я, Татьяна, дружила с графом Николай Николаичем Бобринским, правнуком Алексея Степаныча Хомякова, прямым потомком Екатерины Великой. Сиживала у него в гостях в библиотеке МГУ на Моховой. Не мне воевать с вами, малороссы.

Бывали у нас войны лишние, напрасные, не стану отрицать очевидного. На сопках Манчжурии:

Нет, никогда я не увижу вас.

Я буду жить в тоске глубокой

Вдали от милых глаз.

Подвиги на пустом месте:

Сами взорвали «Корейца»,

Нами потоплен «Варяг».

Была финская война – захотелось отодвинуть границу от Питера. Принимай нас, Суоми-красавица. Стукнулись об линию Маннергейма, полковника российской императорской лейб-гвардии, знавшего эти места как свои пять пальцев. И в Питере же, когда смерть стояла рядом, Анна Андревна Ахматова возвысила свой трагический голос:

Мы знаем, что нынче лежит на весах

И что совершается ныне.

Час мужества пробил на наших часах,

И мужество нас не покинет.

Не страшно под вражьими пулями лечь,

Не горько остаться без крова,

Но мы сохраним тебя, русская речь,

Великое русское слово.

А с ней до семи лет мать разговаривала только по-французски. Семья была небогата, и девочку готовили в гувернантки.

Ему, великому русскому слову, служу я, Татьяна, не за страх, а за совесть. Ему отдам последние силенки. И я понимаю тех донецких-луганских, коих бьют, когда они попадают в руки украинских силовиков. «А, так ты еще по-кацапски розмовляешь?» Заставляют петь украинский гимн и кричать «хай живе незалежна Украина». Мы же отправляем самолетом из мучимой Новороссии женщин и детей на Дальний Восток, где на каждого русского приходится по двадцать китайцев. Вернемся когда к дешевизне и будет побольше мужчин, авось либо пробьется вытравленное хорошее семя. Какой из нашего родного хохла европеец? и смех и грех. У них уже новая междоусобица: Киев-Днепропетровск, Порошенко-Коломойский. В НАТО им рановато – туда пускают лишь тех, у кого внутри нет вооруженных конфликтов. Зашумело Гуляй-Поле по всей Украине. Переведи меня через майдан.

Ну, а если Европа, то пусть она будет

Как иззябшая лужа жалка и мелка.

Взвалить себе на плечи нацистскую Украину – мало чести. Уж лучше поладить с Россией. Кто-то из наших императоров, не то Александр Второй, не то Третий, говаривал: «У России не может быть друзей, она слишком велика». И теперь, когда от нее столько отстригли, она всё еще велика. Ольга Бергольц в те сороковые-роковые написала: «Русский народ выиграл войну своей привычкой к лишениям». Вечные мы лишенцы. Выдержим, выдюжим. А помрем – так сквозь землю прорастем. Всё, выговорилась. Не судите строго неразумную Татьяну. Писано в тяжелый март 2015ого года.

Вызываю огонь на себя

Хорошим или плохим человеком была Татьяна, пока как-то еще участвовала в общественной жизни, судить не мне, но вам. А вот что у ней рано обнаружился редкостный дар восстанавливать против себя людей, так это точно. Зависть? завидовать было нечему, такое предположенье сразу отметаем. Непохожесть – да, непохожесть явно присутствовала. Влетало ей по делу и не по делу. Думая о своем, она прилежно глядела в рот учительнице истории, очень полной офицерской жене по прозванию корова Хатор. Та говорила мрачно: «Чего смотрищь? ждешь, когда ошибусь?» Таня, полсекунды подумав, куда лучше девать глаза, устремляла их на кончик указки. Горе-злочастие, привязавшееся к Таниной семье много раньше ее рожденья, уделило и ей изрядную долю. Многоликое мировое зло то и дело высовывало свои рожки рядом с нею. А защитной энергетической оболочки у ней, похоже, вовсе не было. С ее незаросшей толком макушки энергия утекала, точно с острия громоотвода. Соси не хочу. Мало что оставалось-доставалось ей самой. «Акка Кнебекайзе! Акка Кнебекайзе! белый отстает». – «Скажите белому, что лететь быстро легче, чем лететь медленно». – «Акка Кнебекайзе! Акка Кнебекайзе! белый падает». – «Скажите белому, что лететь высоко легче, чем лететь низко». И как-то интуитивно Татьяна нащупывала траекторию. Летела за стаей, к которой, вообще говоря, не принадлежала.

Когда готовила раннюю докторскую, времени практически не было. Бегала по урокам, поднимая сыновей, выплачивая за кооператив. Тогда еще жили без компьютеров, нужно было аккуратно заклеить опечатки перед ксероксом. Партсекретарша факультета Тамара Приструнилина загоняла Татьяну на политзанятие и не ленилась посидеть рядом, следя, чтоб не стригла из ненужного печатного текста букв и не клеила в единственный экземпляр диссертации, а слушала с тщанием. Дождавшись, когда мучительница отвернется, Татьяна вместе с папкой как коза влезала в аудитории на ряд выше. Но Тамара тут же свистящим шепотом: «Виноградова! кончайте стричь! вы мешаете своим шумом выступающему». Татьяна убирала ножницы в деревянный пенал (косметичек еще не было), доставала линейку и бритву. Бесшумно вырезала буковки и целые слова, клеила пристающие к пальцам фрагменты. Мучительница покидала в бешенстве аудиторию. В девяностом первом году Татьяна встретила Тамару Приструнилину в коридоре и простодушно спросила: «Вы уже сдали партбилет? все сдают». – «Я не член партии, товарищ Виноградова», - отвечала та. И надолго исчезла.

Обнаружилась в кабинете министерства высшего образования, куда Татьяна поплелась выцыганивать хоздоговор, чтоб подкормить отощавших коллег. Теперь товарищ Приструнилина, приструнив Татьяну, занялась раздачей слонов – ведала фондами хоздоговоров для высших учебных заведений. Татьяна видела, как Тамара входила в свой кабинет, поклонилась Тамаре, терпеливо просидела перед безмолвной секретаршей до конца рабочего дня оной, но - так и не вызвали. И Тамара Приструни-Татьяну так и не вышла из своих дверей. Несколько дней дежурила Татьяна в приемной, покуда не поняла: кабинеты сообщаются изнутри, и Тамара уходит другим коридором, через другую секретаршу. Все бывшие партработники оказались на хлебных должностях – такова была особенность нашей бархатной революции.

Какова бы ни была причина – мировое зло ходило за Татьяной по пятам. Слабенькая, но дерзкая, она постоянно навлекала на себя беду. В прекрасном катаевском рассказе «Сморгонь» о войне четырнадцатого года солдаты при затишье постирали подштанники и развесили на загражденье. Противник пристрелялся по белью, и беспортошные всё прокляли. Татьяна белого флага не выкидывала, но по ней разве что слепой не пристрелялся. Лупили и лупили, по десять раз в одну воронку.

Линии руки. Татьяна серьезно проштудировала три ксероксные книжки. Там были ладони Цезаря, Наполеона. У Бонапарта линия судьбы тянулась до самого кончика пальца Сатурна. Есть красивая новелла Цвейга. Наполеон плывет из Египта, где уж достаточно натворил дел. Английский флот стоит наготове, чтоб его, не дай бог. не пропустить. Наполеон говорит капитану: «Чего ты боишься? ты везешь Цезаря». Облако прикрывает судно, и оно бесшумно проскальзывает под носом у англичан. Левая рука – предопределение, правая – свершение.

Так вот, у Татьяны на левой руке есть короткая, рваная линия судьбы. На правой вообще никакой. Обрубочек, нагло прижатый линией жизни.

Человек с украденной судьбой. Была уготована не пущая, и ту жизнь сглотнула, не поперхнулась. Теперь надо отдуваться, что-то после себя оставить, перепрыгнув в аудитории жизни на целый ряд выше, пока никто не держит с двух сторон, точно в игре «Кольцо, кольцо, ко мне!» Перехитрить, переиграть свою судьбу? кому это под силу? уж не такой простофиле, как Татьяна. Психолог-переводчик, который имел несчастье присутствовать при пытках, говорил Татьяне: «Никогда не слушайте того, что человек говорит о самом себе». Как я, Татьяна. должно быть, заблуждаюсь относительно качества своей писанины. А какова вообще судьба человечества? сохранится ли письменность? или наша культура сгорит, точно александрийская библиотека? Мы послали во вселенную золотой диск – кому? Я всё упорней склоняюсь к гипотезе Циолковского: мы не венец творенья, и наша музыка для несравненно высших существ ценна не более, чем для нас скрип кузнечика. Раздавят - не заметят. Но нам на это начхать. Делай что должно, и будь что будет. Бесстрашно встанем в шеренгу графоманов, и пусть нас расстреляют позором.

Татьяна даже удостоилась отрицательной рецензии в журнале «Знамя» - несколько строк, редкая честь. Получила письмо с отказом напечатать за личной подписью главного редактора. В других журналах просто бросали назад через стол не глядя. Но долготерпенье – национальная черта русского народа – было присуще Татьяне в высокой степени. Продолжала кропать, и писанья ее вызывали такое же отторженье, как она сама. Раскрывалась в слове со всей прямотой, вовсе не подходящая обществу. Уж лучше б помолчала – сошла бы за умную. Все графоманы вот так-то. Хотят самовыразиться, а там, внутри, неинтересно.

Первая рассыпающаяся книжка Татьяны называлась «Пока дают сказать». Спешила, милая, пока общественный строй не сменился. Нет, свобода слова осталась. Даже, пожалуй, больше, чем сейчас на Западе. Антипутинские программы на телевиденье идут, кто-то их финансирует. Мировое зло ходит за Путиным, ровно за самой Татьяной. Не нравится он им – неведомо кому. Наверное, белогвардеец в глубине души. Грезит о великой России. А с лица спал. Футболки с его изображеньем предприимчивые люди изготовляют, но никто не носит. Ну и трудно же было постаревшей Татьяне таскать на помойку свою первую книжку. И морально, и физически. Ее осталось много, и пропылилась она основательно на шкафу за пятнадцать лет. Но упрямая дурочка повторила в хорошем переплете всё с таким трудом выношенное и с таким трудом выброшенное. Надеюсь, из мусорного контейнера хоть кто-то книжонку взял. Дорогие товарищи потомки! пощадите, не стреляйте в пианиста. Играет как может, и не играть тоже не может. Исповедальная проза. Исповедальнее некуда. Самое время исповедаться.

Кустюшкина мать

Собиралась помирать.

Помереть не померла,

А только время провела.

Как, однако, хочется думать: де я опередила свое время. Я де срастила прозу с поэзией. Они у меня протягивают друг другу руки, ни дать ни взять творец и его творенье на потолке Сикстинской капеллы. (Не слушайте, не слушайте того, что человек говорит сам о себе. Читайте Дарью Донцову – вернее будет.) А хочется быть самой себе критиком. Благожелательным, разумеется. От других не дождешься. Сейчас критика продажна – вижу простым глазом. Одни и те же люди о мертвых говорят разумно и объективно, а о живых – уши вянут. Хвалят недостойное без зазренья совести. Мне случилось попасть на презентацию книги олигарха по фамилии Пугачев. Был двойной заслон, проверка документов по списку. Пришли известные люди, хвалили с кафедры. Из всей прозы за весь вечер процитировали одну фразу: «Он повернулся невыразительным затылком». Больше никто ничего из авторского текста не зачитал. Зато похвал хватило на два с половиною часа. После ели, ели. Столы ломились от разносолов. И мне перепало - по ошибке. Я не из их стаи, мне с ними не клевать. Товарищ будущее! похорони меня без почестей под грудой бумажного хлама в братской могиле графоманов, только не унижай до положений «платника» в толстом журнале. Издавать книги – да, нужно. На интернет никакой надежды – большая свалка. Кто-то выложил туда две моих книги. Пускай, всё же реклама. Но сама я пальцем не шевельну. Мой друг и ровесник художник Валера Валюс говорит: «Это снобизм. Тебе нужно, чтобы тебя читали? интернет – прямой к тому путь. И современный». Он вообще очень современный, Валера. А я нет. Книга. Тишина библиотек.

Еще давно, выйдя на балкон переделкинского дома творчества, Татьяна случайно ловит обрывок разговора о себе. Такая ненависть просто так, без причины? ой ли? Надо заслужить. И впервые в ее голову закрадывается мысль: «Я тружусь не зря. Работаю будущему. Эта злоба – благой знак». Что ж, будем и дальше дразнить мировое зло. На краю разверстой могилы выстроим иную судьбу взамен упущенной. Должно быть, то было поприще хорошего математика. Колмогоров лично перевел меня в конце второго курса на свою кафедру. Осенью сразу послал в Вильнюс на конференцию по теории вероятностей. А я уж носила под сердцем. Как грустно он посмотрел, когда стало заметно.

-Qu’as-tu fait, ô toi que voilà

Pleurant sans cesse,

Dis, qu’as-tu fait, toi que voilà,

De ta jeunessé́?

Сейчас, скрюченная, иссохшая, вижу сильных, красивых, умных внуков. Это они рвались к жизни. Через два поколения, но прорвались. Будущее управляет настоящим, зарубите себе на носу. И не смейте сетовать. У меня уже сейчас, в июне пятнадцатого года, одиннадцать правнуков – восемь мальчиков, три девочки, и это далеко не конец. Такой взрыв что-нибудь да значит. Через несколько поколений может явиться гений. Жизнь дает шанс. Шерлок Холмс, взглянув на семейный портрет в доме сэра Генри, сказал Ватсону: «Степлтон тоже Баскервилль». Ген таился и проявился. Вылез и выдал. Кстати, дед мой учился в московском университете на математическом факультете, а после писал поэмы. Мать не хотела меня, четвертую, рожать, но отец настоял. И ген восторжествовал. Будущее своего добилось. Не вздумайте ему перечить, ничего не выйдет. Оно правит нами. Ваше величество будущее, вверяюсь вашему суду. Готова ответить головой за всё мною написанное. Молчанье. Стою перед замком – мост поднят, ворота опущены, и ни одного выстрела оттуда, из узких бойниц.

Татьяну не исправишь

Татьяна всю жизнь бравировала: «На войне как на войне. Умел родиться умей помереть!» Когда же дело дошло до старости, оказалась невероятно, неимоверно труслива. Феи от нее отлетели – она им стала неинтересна. Ходить за Татьяной практически было некому. Умная актриса Алла Демидова когда-то сказала с экрана: «Если можешь – делай сам, не можешь – служи другим». Татьяна всю жизнь тщилась делать сама, другим же не служила. Хорошо ли делала сама – это еще вопрос. А вот что другим не служила – это факт. Теперь некому и ей служить. Служенье – великий подвиг. Вот из Гессе, «Путешествие в страну востока». Они там всё шли, шли неведомо куда, и кто их вел – неизвестно. Но был один человек, который всем служил. Ну просто ноги мыл. В одну прекрасную ночь он исчез. И всем стало ясно, что именно он их вел. Сразу сделалось понятно, куда идут, какой взыскуют истины. Роль безымянного вождя была исчерпана. Потому исчез.

Так вот. Татьяна, дрянцо этакое, служить людям не умела. Всё ходила стороной, пряталась по закоулкам. И когда пришла немощь, все попрятались от нее. Татьяна вспоминала Жана Вальжана. Тот умирал – рядом стоял кувшин воды. Мариус и Козетта, для которых он так много сделал, забыли о нем, занятые своим собственным счастьем. А она, Татьяна, неизмеримо меньше сделала для своих близких. Не удивительно, что о ней забыли. Татьяна ломала голову. как ей прожить остаток жизни. От страха стала хуже писать. Хуже некуда. Тут увидала своего ровесника, совсем уж рассыпающегося, и устыдилась, перестала дрожать, как побитая собака. Давние подружки феи тотчас о ней вспомнили, и всё пока что разобралось. Главное – не трусить. Остальное приложится.

Какая же прелесть в мире! Соленое чистое море. Так бы омыть берега земли своими слезами. Крепко за землю держатся сосны. Так бы в нее вцепиться, и в небо тоже тянуться. Как бы придумать легко и быстро с землею проститься и поглядеть на нее оттуда – не знаю откуда. Она хороша. Как бы с собою взять любимую музыку, живопись книги и фильмы. А тело – ненужное тело оставить здесь, чтоб оно надо мною больше не издевалось. Пустые мечты. Сейчас надо учиться тому, чего никогда не умела. Учиться служить другим. Пытаться облагодетельствовать человечество своей писаниной – пустое дело. Канет без отклика. Брошенный в пруд камень и то дает какой-то всплеск. А тут никакого. Служить, служить тем, кто рядом.

И такая возможность будто бы представилась. Внучатые невестки Мария-Анна, живучи в коттедже близ Рублевки, заделались модными визажистками и уступили Татьяне воспитание дочерей Лизы-Сони. Девочкам было лет по шести, Татьяне семьдесят. И что вы думаете? верная себе, Татьяна спихнула всё на безотказных фей и села писать детские книжки Лизе-Соне на вырост. Они случайно сохранились, передо мной теперь они. Я приведу их без сокращения, чтоб вы могли судить, что у Татьяны получилось. Вряд ли ей придется еще марать бумагу. Уже подают нам голоса те журавли, что отнесут за моря Татьянину душу. Итак, Татьянину произведения (измышления) для детей.

Послушайте про Сонечку

Жила-была девочка, иногда хорошая, иногда плохая, по-разному. Ее звали Соня. У нее был брат Лев, на полтора года постарше. Полтораста лет назад существовала детская книжка «Сонины проказы». Всё, до чего дети сами не могли додуматься, было в ней подробно описано. Похоже, речь шла о нашей будущей Соне.

Бабушка прислала Льву и Соне баночку земляничного варенья. Сели друг против друга с большими столовыми ложками. Лев сказал: «Я старше тебя, и умнее тебя, и больше тебя люблю земляничное варенье. Поэтому, когда ты съешь одну ложку, я съем две». Соня кивнула и съела одну ложечку. Лев продолжал: «Я старше тебя, и умнее тебя, и больше тебя люблю земляничное варенье. Поэтому, когда ты съешь одну ложку, я съем три». – «Хорошо», - ответила Соня и съела две ложки. Лев всё не мог успокоиться: «Я старше тебя, и умнее тебя, и больше тебя люблю земляничное варенье. Поэтому, когда ты съешь одну ложку, я съем четыре». – «Ладно», - отвечала Соня с полным варенья ртом. Нетрудно догадаться, чем дело кончилось. Баночка уж была пуста, а Лев всё говорил, говорил.

Земляничное варенье приехало от бабушки Валентины, которую все звали Валечкой. Всю жизнь проработала медсестрой и отчества себе не выслужила. Лесная земляника росла у нее прямо в огороде. Огород лишь на словах был огород, на самом деле не огорожен, а отделен от соседей канавками, где жили комары. Сама Валечка жила в дощатом домике и звала его будкой. Комары любили кусать Левушку и Сонечку, потому что все дети вкусные. Валечка щедро мазала внуков зеленкой, вспоминая свой белый халат. Сонечке быстро надоело. Она решила показать Валечке, каково это быть вымазанной до ушей. Решила и сделала. Утром по раннему солнышку Валечка вышла в огород. Неленивые соседи уж работали совсем рядом – участки были маленькие. Вместо приветствия стали молча разглядывать худенькую Валечку. Та забеспокоилась, стала одергивать юбку и проверять, не надет ли фартук наизнанку. Побежала в дом смотреться в зеркало. Всё ее небольшое личико было аккуратно расчерчено зеленкой. Сонечка притворилась спящей, а Левушка уверенно сказал: «Она… ее почерк».

Ну что вы прикажете делать с таким братом? Сонечка прилежно чистит зубы, а Левушка через канавку рассказывает соседскому мальчику Косте, какая она дрянь. Костя чуть старше Левушки. Вежливо выслушал, изобразил на лице негодованье. Как только Левушка отвернулся, Костя улыбнулся щербатым ртом и тихонько свистнул Сонечке, что уж стояла на крыльце. Сонечка услыхала. Перепрыгнула через канавку, и двое озорников с заговорщическим видом скрылись за кустами малины. Пойдем, я тебе что-то покажу. Сонечка про завтрак даже не заикнулась, и двое ребят огородами, огородами пустились в лес. Сосны пахли смолою, росли просторно, образуя поляны, точно палаты дворца. Вон, видишь? – Ничего не вижу. – Ставь ногу сюда.

Система у Кости была разработана, ни один сучок не подломился. На развилке сосны набит помост. Не Костей, какими-то взрослыми парнями, что жили здесь и ушли. Над помостом сооружен навес, стенки шалаша сплетены и гибких веток. На полу мягкий лапник. Бутылки, стаканы – еще от прежних постояльцев. Вода, еда – это уже Костиными заботами. Даже пирожки бабушки Валентины – она вчера угостила Костю. Валечка всегда обо всех думала хорошо и даже не подозревала, что у мальчишки на уме. Позавтракали в компании хохлатых лесных птичек. Костя размахивал руками, рассказывал истории про разбойников, которыми полон лес. Время шло, и грозовая туча тоже шла. Сверкнуло, загремело совсем рядом. После предупрежденья ливануло. «Крыша не протекает»,- заверил Костя. Но через минуту оба были мокры до нитки. Бежали домой, теряя сандалии. Падали, сбивали коленки. Добежали. Нырнули – каждый в свою будку.

Сонечка лежала, ее била дрожь. Левушка ходил как ученый кот по цепи и бубнил: «Доигралась». Валечка выслала его за занавеску, села у ног Сони. Стала читать как по писаному из детской книжки полуторовековой давности. Такая у нее была память – ей не нужно было видеть перед собой текст. Знала от своей бабушки, а у той уж точно было отчество, и фартука ей никогда не приходилось повязывать.

Жил на свете зайчик юный, легковерный и простой.

Он не хаживал далёко от норы своей родной.

Свет и люди незнакомы были зайчику тому,

Жил в довольстве, без заботы он в родительском дому.

Раз пришло ему на мысли на чужбине побывать -

Посмотреть людей хотел он и себя им показать.

Чемодан мать уложила, подарил часы отец,

И вот в дальнюю дорогу наш пустился удалец.

Раз проходит он по роще и на дерево глядит.

Видит он: с осанкой важной ворон-птица там сидит.

Зоркий глаз, и клюв изрядный, и такой почтенный вид!

Знать, магистр ли художник. Вот бы с ним заговорить!

Но магистр ли художник, только не был гордецом

Этот ворон. С нашим зайцем скоро сделался знаком.

Даже очень подружились и пустились вместе в путь.

А когда пригрело солнце, зайчик вздумал отдохнуть.

Вот проснулся. Время к ночи, смотрит сумрачнее лес.

Где ж часы его и платье? с ними друг его исчез.

Зайчик плачет и горюет. «Как теперь идти домой. –

Говорит он, - все там будут насмехаться надо мной.

Без часов, без денег, платья и лишась от горя сил».

В это время кто-то сильно зайку за ухо схватил.

Посмотрел - пред ним собака, говорит ему вот так:

«Полно плакать, не печалься, ты ведь малый не дурак.

Мы артисты, музыканты, и медведь наш дирижер…».

Тут Соня провалилась в жаркий сон. А когда очнулась, зайчик уж вернулся домой и хвастался перед родными.

Но всего старался боле я свой ум образовать

И талант свой несравненный. Да, могу концерт я дать.

По столу, усевшись важно, начал барабанить он.

Стали тетки и кузины так кричать со всех сторон:

«Ах. как мило, как прелестно! чтоб такой талант иметь,

Стоит ездить заграницу, стоит денег не жалеть».

Как только Соня выздоровела, они с Костей пошли проведать свое убежище. Оно было потрепано грозой, пришлось восстанавливать. В разгар работы с ужасом увидели: внизу стоит Лев и ехидно улыбается. К вечеру Валечка уже всё знала. Утром она собрала узелок с пирожками и скромно сказала: «Я готова». Костя прихватил с чердака свою самодельную веревочную лестницу, и завтракали на сосне уже втроем, а пристыженный Лев не появлялся. После завтрака Костя сказал: «Валечка, у нас здесь принято рассказывать истории. Вчера рассказывал я – про разбойников. Сегодня вы должны рассказать – на новенького». – «Да, я не против. Только я хотела бы знать… разбойники – они здесь есть?» Кроткая Валечка даже не спросила, рассказывала ли Соня что-нибудь на новенького. «Разбойники? конечно. Лес кишит ими». – «А кого же они грабят? наши огурцы им, наверное, не нужны». – «Если в лесу есть волки, стало быть, есть и зайцы. Разбойники грабят проезжих купцов». – «Костя, сегодня я расскажу вам историю. Но завтра мы отправимся на поиски разбойников». – «Хорошо, Валечка, обещаю. Так про кого же история?» - «Про шпачка». – А кто это?» - «Это скворец. Ну. слушайте». Сонечка давно уже молчала. Она думать не думала, что у нее такая бабушка. Онемела от восторга и вся превратилась в слух.

«Жил на свете старичок, и был у него ручной шпачок. Старичок был одинок. Часто ходил по комнате, вздыхая: «Господи. господи. что с нами будет…» И шпачок тоже выучился говорить: «Господи, господи, что с нами будет». Тогда старичок научил шпачка на вопрос – ты чей? отвечать: «Старичка». Частенько старичок подходил к шкафчику, наливал себе рюмочку и обращался к шпачку: «За компанию». И шпачок тоже стал говорить – «За компанию!» Когда старичок умер, соседи выпустили шпачка на волю. Летела мимо стая старых и опытных шпачков. Наш шпачок попросился к ним – ему отказали. Летела стая молодых и неопытных шпачков. Они нашего шпачка взяли с собой.

В той стране был царь, а у царя был раб, хитрый и безжалостный. И сказал царь: «Пойди, мой раб хитрый и безжалостный, налови мне к ужину жирных шпачков. Пошел раб хитрый и безжалостный, раскинул сеть, рассыпал приманку. Летела мимо стая старых и опытных шпачков. Увидели приманку, подлетели поближе. Заметили сеть и полетели дальше. Летела стая молодых и неопытных шпачков. Увидали приманку, сели и запутались в сети. Раб хитрый и безжалостный поклал их в мешок, взвалил на плечо и понес. Вдруг слышит, кто-то в мешке вздыхает: «Господи, господи, что с нами будет…» - «Чей это голос?» - «Старичка». – «Как ты сюда попал, нечастный?» - «За компанию!» Испугался раб хитрый и безжалостный, решивши, что сгреб в мешок какого-то старичка. Бросил мешок и убежал. Мешок развязался, шпачки вылетели на волю. Но с той поры стали опытными и в сеть больше не попадались». - «Бабушка, откуда ты всё это знаешь?» - «От моей бабушки к твоей бабушке. Четыре поколения до тебя». «Я тоже запомнила с одного раза. Тут так построено, что само запоминается». Когда пришли домой, Лев сидел за ноутбуком. Обед съел, посуду вымыл. Был тих, вежлив и смирён. «Лев, пойдешь с нами искать разбойников?» - спросила Соня. «Пойду», - неожиданно согласился Лев.

Утром Лев шел во главе экспедиции, нес рюкзак с провизией и сам нашел сосну с шалашом. Свой парень. Наверх не полез, а обернулся к Косте. «Ну?» - «Пошли наугад. Пусть разбойники сами нас ищут, если им нужно». Прошли еще немного. Костя принюхался и сказал: «Пахнет жареным. Надеюсь, они не людоеды». Тут из всех кустов выскочили полуголые дикари и закричали: «Анаконда!» - «Почему анаконда?» - невозмутимо спросил Лев. Но Валечку с ребятишками схватили в охапку и потащили в сторону от тропинки к костру. «Зажарят», - мелькнуло в голове у Кости. Однако у костра сидела молодежь в футболках и с гитарами. В отдаленье стояли палатки на растяжках. Жарились обыкновенные свиные ребра на шампурах. Оказалось, «Анаконда» - это ежегодный двухдневный туристический слет. Забыв о бабушкиных пирожках в рюкзаке, ребятишки обгрызали свиные косточки и истово пели:

Возьмемся ж за руки, друзья, возьмемся ж за руки, друзья,

Чтоб на пропасть поодиночке.

Валечка тоже пела – ее голос выделялся. Попросили спеть соло. Ко всеобщему удивленью, она спела:

Пуля капитану, петля атаману,

Остальной команде камень привязать – и в воду!

А пока мы живы, ищем мы наживы,

И на то, что будет, трижды наплевать – тьфу!

Сонечке оставалось только молчать. Бабушка заткнула ее за пояс. Оказалась супербабушкой.

Разбойников в этот субботний день уже не искали. К вечеру приехали родители, Сонины-Левины и Костины. Скучные люди, проводящие свои дни в каких-то офисах. «Левушка, что делают в офисах?» - спрашивала Соня. «Сидят за компьютерами», - пожимал плечами Лев. «Но и ты всё время сидишь за компьютером. Значит, у нас тут тоже офис?» - «Стало быть, так», - заключил брат. В воскресенье вечером, чуть только отчалили родители, Соня написала большими буквами на стекле: ОФИС. И Валечка не стерла до самой пятницы.

Разбойников пошли искать в понедельник. Самый подходящий день для разбоя. Взрослые все уехали, на дачах остались старый да малый. Тут только и разбойничать. Но разбойники отдыхали. Они лежали в не очень популярном углу леса, на так называемой малой поляне, к которой не вела ни одна тропинка. Валялись на овечьих шкурах, задравши кверху ноги в хороших ботинках, и глядели в небо. Верхушки сосен качались, дятел упорно долбил один из стволов. Наши четверо присели на две свободные шкурки. Костя задал прямой вопрос: «Вы разбойники?» Тот, у кого были самые лучшие ботинки (должно быть, главарь), вздохнул: «По необходимости». – «И кого же вы грабите?» - «Да, видите ли, они сами находятся. Вот, нос мой чует, что в рюкзаке у того парня (он указал на Льва) пирожки с капустой. Раз уж вы так хотели видеть разбойников, считайте, что пирожки уже наши». Лев без возражений достал пирожки и выложил их на Валечкину салфетку. Не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Вчера угощались свиным шашлыком, сегодня пришлось отдать свою еду разбойникам. Зато настоящим. Не всякий мальчик может похвастаться, что видел их. Лев был рад, что перестал быть занудой. Быть хорошим не всегда выгодно.

«А где же вы живете?» - спросила Соня. Она наконец обрела дар речи. «Тс-с-с, - сказал главарь, - это тайна. Но за такие хорошие пирожки я вам, пожалуй, покажу наше убежище. Видите ли, поначалу мы ночевали на сосне». – «На нашей сосне?» - не удержалась Соня. «Ну, чья сосна, это спорный вопрос. Если вы ее нашли, пусть будет ваша. Вообще говоря, шалаш устроен так, что снизу его не видно». – «Я залез так, без цели. Просто сучья удобно расположены», - смущенно признался Костя. «Ну так где же вы ютитесь теперь?» - нетерпеливо допытывалась Соня. «Много будешь знать, скоро состаришься» Главарь поклонился в сторону Валентины. «Простите, я не хотел вас обидеть. Просто с языка сорвалось. А пирожки были высший класс, Ну, пойдемте».

Вход в землянку был замаскирован на совесть. Ни один грибник его бы не заметил. Да они сюда и не забредали. Почему – непонятно. Но эту сторону леса никто не любил. Спустились. Зажгли керосиновую лампу. «Где вы еще керосин берете?» - не унималась Соня. «Не задавай много вопросов, девочка. Нам нужно – мы найдем. Садитесь. Теперь я угощаю». Какая ветчина у разбойников! «Сами коптили», - гордо поведал главарь. «А поросенка где взяли?» - «Помолчи, девчонка. Не твое ребячье дело». Костя ветчины даже не попробовал. Глаза у него горели в полутьме, как два фонарика. «А вы нас возьмете в свою шайку?» - «Кого? и эту маленькую поганку, и бабушку?» - «Да вы их не знаете. Соня поколотит любого мальчишку. А бабушка не бабушка, а Валечка, и живет с нами на сосне». – «Ну, в нашу группировку, или, как вы говорите, шайку, мы вас не возьмем. Но разрешим здесь бывать. У кого из вас есть мобильник?» - «Только у Валечки». Валечка вытащила из-под блузки висящую на шнурке легонькую моторолу. «Поскольку я разбойник, я мог бы мобильник у вас отобрать. Но уж так и быть, давайте я запишу вам свой номер. И записал: Сашка Ножик, 8(903) 569-00-37. Валечка в свою очередь продиктовала Сашке: Валентина, 8(903) 947-42-81. Проверили – связь работает. Номера честные.

Вышли из землянки, завалили вход. Сашка стал знакомить гостей с хозяевами.

А и с кем ты воровал, с кем разбой держал,

Еще много ли с тобой было товарищей?

Я скажу тебе, надёжа православный царь,

Я скажу тебе всю правду, всю истину,

Что товарищей со мною было четверо.

Сонечка с восторгом рассматривала при свете дня самого Сашку и четверых членов его банды. Всё было как должно быть. У Сашки не хватало одно глаза и двух пальцев. Бородатый Иван носил на голо тело дырявую джинсовую жилетку. Молодой Леха заткнул за широкий пояс длиннющий пистолет. Плечистый Гришка отрастил усы, а джинсы обрезал по колено. Долговязый Вова шепелявил, доставал откуда-то из недр своей куртки нож и смотрелся в него как в зеркало. Лев шепнул Валечке: «Может, позовем их в гости?» Просто не узнать было Льва. «Да я и сама подумала. Только куда? на сосну? или на дачу?» - «Конечно, на дачу. На сосне они и без нас жили». – «Саша, как же вы там на сосне не промокли? – спросила Сонечка. – Мы в первый же день попали в грозу». - «У нас был тент, девочка. Мы его забрали уходя». – «Можете называть меня Соней». – «Соня, Валентина. А парней как?» - «Лев, Костя», показала Сонечка. – «Все ваши внуки, Валентина?» - «Нет, Костя сосед. В общем, мы вас приглашаем на дачу. Взрослые уехали. Не знаю, что они там делают в своих офисах». – «Да мы хоть сейчас, мадам. Ваши пирожки…» - «Еще остались. Можете звать меня Валечкой. Я привыкла».

Ну и процессия была! девять человек, Лев во главе, Леха с пистолетом последний. Хорошо, никто не встретился. Могли заиками остаться. Пирожков дома оказалось даже больше, чем должно быть по Валечкиным расчетам. Не могу объяснить, как это получилось, но именно так и было. Наверное, учитывая необычность ситуации, потрудился домовой. Не наверное, а точно. Едва сели на лавки за садовый столик, Сонечка, подавая тарелки, обнаружила, что за столом не девять, а десять персон. Вот он, тихонько пристроился с краю – косматый, лохматый и черный. Одет в холщевую рубаху косоворотку и холщевые портки. Ноги (лапы) босы. «Знакомьтесь, это наш домовой», - не растерялась Сонечка, хоть сама впервые его видела. Валечка, та замечала иной раз: кто-то ближе к ночи лезет по приставной лестнице на чердак. Но она привыкла ничему не удивляться. Лезет – значит, ему нужно.

Домового звали Ерофеич. Он время от времени опускал руку (лапу) под стол и доставал еще что-нибудь. Ну, маринованные огурцы или моченые яблоки. Сонечка заглядывала под стол – там ничего не было. Дети перешептывались. На чердаке живет, Валечка говорит. То-то я слыхала шаги над головой. Ходит и ходит. У Кости тоже есть бабушка. Но ей про Ерофеича говорить нельзя, она взрослая. Ее зовут Анна Сергевна. Обязательно полезет на наш чердак прыскать святой водичкой. Косте не доверит, велит ему стоять внизу - держать лестницу. Про разбойников вообще никому рассказывать нельзя: пойдут в милицию заявят. Мне сейчас стыдно, что я мазала Валечку зеленкой – она одна такая не взрослая. Больше не буду. А я не буду на тебя жаловаться, Соня. Никому, даже Валечке. Мир? мир.

Разбойники ушли поздно вечером, насовав в карманы пирожков. Всё-таки они разбойники, не следует забывать. Взрослая бабушка Анна Сергевна наконец вспомнила про Костю и позвала его домой. Он пошел с видимой неохотой. Ерофеич незаметно удалился на чердак. Валечка не разрешила детям его беспокоить, а то еще уйдет в другой дом. Да куда же он от тебя, Валечка? с тобою так хорошо. Действительно, неплохо. И на следующее утро явились разбойники. Был еще только вторник, до приезда родителей оставалось много времени. Разбойники честно признались, что грабить им стало некого. У богатых людей хорошо защищенные коттеджи, высокие стены, охрана. У таких вроде Валечки разве что кабачки утащишь, посаженные за забором. «А поросенок?» - спросила Сонечка. Разбойники насупились. Она сказала бестактность. «В общем, раз ваш Ерофеич такой проворный, пусть он нас снабжает, пока еще лето. Придет осень – там посмотрим. А мы будем как порядочные работать на участке».

Но как у порядочных не получилось. Всё что-нибудь да украдут. Привычка. Валечка заявила: «Так не пойдет. Сидите у себя в лесу, а мы будем к вам ходить с тележкой провизии, если Ерофеич не подведет». Ерофеич не подвел. Управлялся и по дому и по участку. А девять человек дружно играли в разбойников у костра близ землянки. Только с приездом родителей всё затихало. Костя уходил к Анне Сергевне, Ерофеич к себе на чердак. Валечка крутилась у плиты, Лев не вставал из-за компьютера, Соня прилежно учила английский. Уж когда она была хорошая то очень хорошая. А Лев – тот и в самом деле был старше и умнее Сони. Но кто из них больше любил земляничное варенье, это еще вопрос. Ерофеич на всякий случай заготовил его побольше. Земляника, кроме Валечкиного огорода, росла и возле разбойничьей землянки.

Казалось, лету не будет конца. Но запасливые разбойники всё же кого-то пограбили: у них появилась зимняя одежда. Они простодушно хвастались ею перед новыми друзьями. У Сашки – тулуп с грызанным собакою рукавом, сапоги из оленьего меха и заячья ушанка. У Ивана – валенки и съеденная молью большая женская шуба с капюшоном. У Лехи дубленка с дырой подмышкою, городские ботинки на меху и вязаная шапка. У Гриши зимнее пальто с меховым воротником, лётный шлем и молодежные кожаные сапоги огромного размера. У Вовы милицейская шинель старого образца, суконный колпак и армейские ботинки.

Хороши же они были, когда надели обновки, чтобы похвалиться. «Как же вы пережили прошлую зиму?» - допытывалась Сонечка. «Почем ты знаешь… может, мы пришли оттуда, где не бывает зимы». – «Приплыли с островов Океании», - шепнул Левушка. «Как же вы перезимуете в землянке?» - не унималась Сонечка. «А мы и не собираемся. Откроем чью-нибудь дачу, где есть печка, - подальше, в сторонке. Там и дождемся весны. Дрова рядом». – «Как жаль, что у нас нет печки», - вздохнула Валечка. «Зато у вас есть домовой. Кстати, где он зимует?» - «Спросим его», - предложила Сонечка. Ерофеич тут же вылез из Валечкиной тележки с продуктами. Такой маленький, игрушечный домовой. Вырос до человеческих размеров и объяснил присутствующим: «Когда взрослые Левушкины и Сонины родители перевозят Валечку с дачи в ее московскую однокомнатную квартиру, я забираюсь в тележку. В Москве живу на полатях, называемых нынче антресолями». «Ах, вот почему у меня с полатей постоянно пахнет жареной картошкой!» - всплеснула руками Валечка. «Нет, нам такой вариант не подойдет. Мы останемся здесь, на дачах. Номер телефона вашего у меня записан, так что ждите нас в гости, мадам», - поклонился Сашка. Тут забеспокоился Костя. «Вы в такой одежде по Москве не пройдете… вас арестуют». – «Чем вам не нравится мой тулуп, молодой человек? Немного покусан рукав, - некто натаскивал собаку задерживать вора. Но следы зубов почти незаметны. Так что ждите». Валечка кивнула в знак согласия.

Когда шагали от землянки домой с не совсем пустой тележкой, Лев шепнул Валечке: «Можно я загляну, как он там?» - «Нет», отрезала Валечка. Так и привезли домой Ерофеича. Не заметили, как вылез, вырос и залез наверх. Родители приезжали, уезжали, не догадываясь, что здесь творится. Это было свыше их понимания. Как их, родителей. звали? папа, мама, остальное неважно. Таким и Лев бы вырос, но ему не дали. Валечка, Соня, да еще и Костя вытащили его, не позволили стать занудой при компьютере. А ведь к тому шло. Теперь Лев даже попросил Валечку не брать его в город, оставить зимовать на дачах вместе с разбойниками. «Нет, в школу ходить надо, - решила Валечка, – другого пути я не вижу. Ты получаешь целый ворох знаний. Одни тебе пригодятся, другие нет, но об этом сейчас судить рано». Валечку надо слушать. Она зря ничего не скажет.

Земляничное время давно миновало, прошло и малиновое. Малины в лесу было так много, что ходили за ней как на работу. С банками, с бидонами. Сколько посуды возьмешь, столько и принесешь. Валечка ее толкла и засыпала сахарным песком, что поставлял Ерофеич неведомо откуда. Настало вишневое время. Трое ребят Валечкиными шпильками извлекали из вишен косточки. Получался джем, что гораздо веселей, чем вишневое варенье жуй-плюй. Валечка составляла банки пирамидами. «А.С». – Анне Сергевне, «род». – родителям, «разб». – разбойникам, «Вал». – себе, «Ер». – Ерофеичу. Считалось, что старше всех, и умнее всех, и больше всех любит варенье всех сортов именно Ерофеич.

В разгар заготовительной кампании случилась беда. Разбойники уж собрали Валечкину вишню и пошли собирать чужую на участке, где вроде бы никто не жил. Свет в окошке не горел по вечерам, из калитки никто не выходил. Вышел срам. В доме жил старичок, такой тихий, что его было не видно и не слышно. Но тут вышел и сказал: ай-яй-яй! Разбойники от неожиданности попадали с вишен, старичок кинулся их подымать. Позвал в домик, не больше Валечкиной будки. Смазал йодом разбитые коленки. «Чей это домик?» - спросил Сашка. «Старичка», - ответил попугай из клетки. Старичок выпустил попугая погулять. Тот уселся Вове на плечо, больно вцепившись когтями. Старичка звали Иван Васильич, попугая Робин. Робин тут же нагадил на Вовину куртку. Попугая водворили обратно в клетку, Вовину куртку отчистили водкою, что хранилась у старичка в шкафчике. Но ее было слишком мало, чтоб угостить пятерых бойких парней. Старичок всё ж налил всем по капле, сказал: «За компанию!» и выпил. Разбойники вежливо последовали его примеру. Старичок вздохнул: «Господи, господи, что с нами будет!» Потом перешел к делу: «С кем имею честь?» - «Мы, видите ли. разбойники, живем в лесу. Землян вишне. Валечка извинилась за своих пятерых подопечных. «Они, как бы это сказать, разбойн ка наша слишком далеко, чтобы мы могли пригласить вас к себе в гости. Однако есть выход. Мы проводим вас к госпоже Валентине, нашей покровительнице». И не мешкая пустились в путь. Вова нес клетку с попугаем. И опять, на ихнюю воровскую удачу, им никто не встретился.

Валентина приняла Иван Васильича по первому разряду. Трое ребятишек вели себя вполне прилично. Ерофеич который всегда всё слышал и делал свои выводы, слез с чердака и лично накрыл садовый стол своими черными лапами в безупречно белых перчатках. Попугая подвесили на уже обобранной вишне. Валечка извинилась за своих подопечных. «Они, как бы это вам сказать, разбойники. В моем доме ни в чем не видят недостатка. Но нужно когда-то и выполнять свое ремесло». – «Что вы, что вы, госпожа Валентина. Ведь они никого не зарезали. А вишня – бог с ней, с вишней. Ее и воробьи клюют». – «Вы очень любезны, Иван Васильич. Как я рада, что живем мы вблизи друг от друга. Будем теперь видеться».

И тут у ворот остановилась машина. «Господи! – всплеснула руками Валечка. – Ведь сегодня суббота. Господа разбойники не сообразили. Как на зло, на острове, откуда они недавно явились (как утверждает мой старший внук Лев), нет календаря. Это приехал мой сын с женой. Сейчас они увидят всю честную компанию и будут очень удивлены. Но домовой успел отвести родителям Левы и Сони глаза. Разбойники ушли через канавку соседним участком, унося попугая и уводя под руки Ивана Васильича. Стол опустел. Костя перепрыгнул через канавку же к бабушке Анне Сергевне. Ерофеич последним удалился на чердак, унося с собой белые без единого пятнышка перчатки. Когда родители вошли в сад, Левушка распечатывал с компьютера задания по английскому, Соня их выполняла, высунув язык от старания. Валечка убирала в шкаф банки с вареньем. Всё было в рамках приличия. Только попугай прокричал хриплым голосом, уже через два участка: «Пионерррская 8! Пионерррская 8!»

Сонечка не была бы Сонечкой, если бы не приняла к сведенью приглашения попугая. Чуть только родители уехали, ранним вечером, никому не сказавшись, она пустилась на поиски Пионерской 8. Конечно же, прихватила с собой побольше вкусной еды. Ерофеич еще настряпает. Недаром в Валечкиной московской квартире он жарит картошку на полатях. Спрашивать улицу было опасно, да и некого. Нашла сама. Номеров на домах не было, но голосок Робина Сонечка услыхала издалека: «Добрррый вечеррр! Добрррый вечеррр!». Как разбойники могли подумать, что в доме никто не живет – диву даешься. Сонечка просунула тонкую руку между прутьев забора, отодвинула задвижку, открыла калитку. «Иван Васильич» я к вам с гостинцами от Ерофеича». – «Входите, барышня. Сейчас сварю кофий». Сели. Робина выпустили из клетки, он тоже сел на свое высокое креслице. «Иван Васильич, а он не улетит?» - «Он довольно умный, барышня. Знает, что такое зима. Я увожу его осенью в Москву. Здесь не тропики».

Не успели допить кофия, с улицы послышались голоса: «Иван Васильич! это мы». Мы – Валечка. Лев и Костя. Опять припасы от Ерофеича. Валечка сварила еще кофию, сели пить по второму разу. Тут из-за калитки донеслось: «А без меня… без меня как же?» Ерофеич никак не мог просунуть лапу, чтобы открыть дверцу. Сонечка побежала впустить его. Вела по дорожке и нежно гладила, как страшилище из сказки «Аленький цветочек». «Ерофеич. А ты не превратишься в принца?» - «Увы, нет. Но ты же и так любишь меня…» - «Конечно, люблю». Ерофеич притащил с собой Валечкину тележку. Намек на то, что пора идти в лес снабжать разбойников. Посидел из вежливости за столом, потом сказал: «Знаете что? нет, не знаете. Я один схожу в лес к нашим друзьям, а вы сидите здесь». Только он эти слова вымолвил, от забора донеслось дружное покашливанье. Все пятеро разбойников, один другого живописнее, тут как тут, с пустыми пол,этиленовыми пакетами в каждой руке. Кабы не Ерофеич, прокормить пятерых здоровенных мужиков Валечке было бы не под силу. Вовремя он, Ерофеич, себя обнаружил.

Разбойники за стол не сели. Они развернули Костину веревочную лестницу наподобие гамака и предложили доставить Иван Васильича вместе с попугаем к себе в гости, то есть в землянку. Понесли его ради особой чести вшестером – шестым был Ерофеич. Валечка с детьми и тележкой едва поспевала за ними. И тут- то им встретилась старушка Суй Свой Нос. Конечно, у нее было имя-отчество. Но Костя столь удачно раз и навсегда ее прозвал, что Валечка боялась к ней так и обратиться: «Добрый вечер, госпожа Суй Свой Нос!» Старушка (имя пропустим) гневно воскликнула: «Куда это вы. разбойники. его несете?» И как она, сама того не ведая, была права, назвав разбойников разбойниками! «Что вы, что вы, - выступила вперед Валечка. – Это не разбойники, это рабочие, они у меня чинят крышу. Иван Васильич подвернул ногу, и я, медсестра, сейчас окажу ему помощь». Госпожа Суй Свой Нос была любопытна, но не умна, поэтому на первый случай удовлетворилась Валечкиным объяснением. Зачем нужно оказывать медицинскую помощь именно в лесу – таким вопросом она не задалась.

Третий раз пили кофий уже в землянке. Вы спросите, где же разбойники брали воду? из родника, конечно. Потому и кофий был отменный. Ну, а Ерофеичевы пирожки и того лучше. Но вообще-то уж стемнело, и время было не для кофия. У родника, под горкой разбойниками был выкопан прудочек, чтоб купаться. Как видите, не так уж они были и ленивы. В пруду к ночи заквакали лягушки. Соня спела им песенку, а Лев с Костей ей подквакивали.

Мы лягушки кваксы, ночь чернее ваксы, шелестит трава – ква!

Под ногами кочки, у пруда листочки, всюду синева – ква!

Красным помидором месяц встал над бором, гукает сова – ква!

Месяц лезет выше, тише, тише, тише, чуть-чуть-чуть едва: ква…

Месяц и правда встал над бором. Идти домой поздно. Валечка позвонила Анне Сергевне, что Костя ночует у нее (это бывало). Робина в клетке накрыли платком, чтоб молчал, и легли спать вповалку на овечьих шкурах. Сонечка было спросила: «Откуда столько шкур?» Но Валечка на нее цыкнула: «Не забывай – они разбойники».

Утром Иван Васильич заёжился и забеспокоился: «А как же зимой?» Разбойники пожали плечами. «Знаете что? у меня ведь печка. Я только обрадуюсь, если вы будете топить ее всю зиму. Просушите дом к весне». Соня шепнула Валечке: «А они пожара не устроят?» - «Надеюсь, у них хватит ума». Пошли всей гурьбой к Валечке. Опять на пути встала как вкопанная старушка Суй Свой Нос. «Ну, как больной?» - «Намного лучше», - отвечала Валечка. Пришли. Костя перепрыгнул к себе через канавку. Ерофеич тихо проследовал на чердак. Разбойники полезли на крышу – она и правда нуждалась в починке. Назвался груздем – полезай в кузов. Но, пока не вылез с чердака Ерофеич, ничего у них не получалось. В общем, починили. А старушка Суй Свой Нос уж стояла внизу – проверяла полученную информацию. Не ушла, всё совала свой нос, пока Ерофеич не напустил на нее ос. Убежала мелкими шажками, обмахиваясь обеими руками. Но в нос ее всё же ужалили. Не суй куда не следует. Иван Васильич стоял на крыльце обеими здоровыми ногами и качал головой. Попугай кричал, качаясь в кольце: «Ррремонт! ррремонт!»

А вот Анна Сергевна явилась. Такая обыкновенная – как все. Полная, в очках. Хочет, чтоб ей тоже починили крышу. Валечка посмотрела в сторону Ерофеича. Тот кивнул мохнатой головой. Вот была потеха, когда пятеро разбойников и один домовой сидели на крыше чистенького домика Анны Сергевны. Это, конечно, была любезность со стороны Ерофеича. Плату, естественно, сгребли разбойники. На что домовому деньги. Башмаков он себе покупать не станет – у него такие пятки, что в обуви не нуждаются. А разбойники ох как любят денежки. Их послушать – так они за паршивую тысчонку зарежут. Только что-то до сих пор никого не зарезали. Они всё же были не совсем настоящие разбойники. Но Сонечка ничего не замечала. Ей очень хотелось играть роль маленькой разбойницы. Мечтала о кинжале с надписью: «Соня- гроза дачного поселка».

Школа неумолимо приближалась. Вот приехали родители, похожие на всех людей, что ходят по улицам. Закрыли дачу, посадили в машину Валечку, Льва и Соню. Запихали в багажник сумки, в одной из которых угнездился Ерофеич, и поехали, потащились с черепашьей скоростью, терпеливо стоя в пробках. Разбойники неуклонно ехали вослед. Машина их была подобрана на свалке: не успела попасть под пресс. Как их не задержала милиция – для меня загадка. Но так оно и было. Родители привезли в свою трехкомнатную квартиру и детей, и Валечку (и Ерофеича). Валечку привезли потому, что назавтра родители отбывали в Америку на два года. Люли малина. Разбойники переночевали в своей развалюшке на колесах, и только лишь родители отчалили, явились не запылились. Валечка строго сказала: «Если будет от вас какой-либо беспорядок, я вас выставлю. Не посмотрю на Лехин пистолет. Мне, знаете, наплевать».

Как они старались! пуще Ерофеича. Ерофеич тоже старался. Он достал на всех пятерых приличное обмундирование и документы. Валечка устроила разбойников на работу рядом с домом. Сашку дворником – ему эта должность показалась наиболее почетной. Иван заделался водопроводчиком, но без Ерофеича не ходил, пока не освоил ремесла. Леха стоял охранником в продуктовом магазине, дав Валечке честное разбойничье слово, что воровать не станет. Гришка мыл машины при заправочной станции. Вова же мыл стекла казенных зданий, стоя в подвесной люльке. Вечером собирались вместе, садились играть в карты. Проигрывали друг другу заработанные деньги и отчаянно жульничали. Деньги с игорного стола таинственным образом исчезали. Их припрятывал Ерофеич про черный день. Почему соседи не видели всей честной компании – тоже дело лап Ерофеича.

А Лев с Сонечкой ходили в школу. Чистенькие, послушные. Лев увлекался компьютером, Сонечка делала вид, что любит английский. Костя приезжал в гости, играл в карты с разбойниками – на спички, денег у него не было. Все мечтали о лете. О бесконечно высоких соснах, о землянке. О роднике и запруде с лягушками-кваксами. А ведь еще была только осень. Месяца не прошло, как разбойникам наскучила честная жизнь. Они начали прогуливать и работать кое-как. Всех пятерых уволили. Иван Васильич сказал Валечке по телефону, где у него спрятан ключ. Ерофеич лично выдал прогульщикам заработанные деньги, и они поехали на своей развалюшке-машине зимовать на развалюшке-даче. Мобильник разбойники успели украсть у какой-то зазевавшейся на эскалаторе девицы. Теперь названивали Валечке, пока у них не кончились финансы. И тут с чердака Иван Васильича вылез его личный домовой. Черт их знает, почему они таятся не то что годами, а десятилетиями, и вылезают лишь в исключительных случаях. Домового звали Назаркой. Он с Иван Васильичем в Москву не ездил, а зимовал на даче. Сам топил потихоньку сосновыми шишками и щепой, запасенными на чердаке. Иван Васильич с дачи только-только съехал, то и остыть еще не успело. Так что домовой себя обнаружил не сразу. Разбойнички посмотрели-посмтрели и поняли, что домовой у Иван Васильича строгий. Дома спалить им не даст.

Назарка сразу распорядился, кому и что делать. Продукты поставлял, но чистить, варить – извольте сами. И за каждый промах – хворостиной, хворостиной. Разбойнички заскучали. Им не терпелось сделать маленькую гадость. Недолго думая, они пошли грабить магазин. Магазин был летний, зимой не работал. Разбойникам очень хотелось выбить стекла, но здравый смысл воспреобладал. Сашка отцепил от пояса огромную связку ключей и открыл замок. Из магазина всё было вывезено. Красть было решительно нечего. Напакостить хоть как-нибудь? себе дороже. Ушли ни с чем. Пошел снег и скрыл их следы. А дома Назарка, который всё знал, хорошенько их отстегал.

На другой день рано утром разбойники сбежали к доброй Валечке и снисходительному Ерофеичу. Машину свою драную они завести не сумели. Она здорово промерзла, а разбойники торопились. В электричке без билета они проехали, в метро их не пустили. Кое как, расспрашивая испуганных прохожих, пролезая под турникетами, они добрались. Лев с Соней как раз пришли из школы. Разбойников посадили за стол. Они жевали и сбивчиво рассказывали о нехорошем домовом Назарке. Ерофеич хмыкал, а про себя думал: «Вас только розгой и учить».

Вдруг как снег на голову нагрянули безымянные родители Льва и Сони. Хоть Ерофеич и отводил глаза добрым людям, всё же соседи забеспокоились. В родительской квартире было явно неладно. Не пожалели денег, позвонили в Америку. Ерофеич, услыхав в передней знакомые голоса папы-мамы, успел юркнуть на полати, но прежде сгреб со стола всю посуду в мойку. Разбойники правильно поняли ситуацию, наспех похватали свои куртки-шапки и ссыпались вниз по лестнице, пока родители звонили в милицию. Милиционер пришел, расспрашивал Валечку - та вывернулась. Сказала, что это рабочие. Предлагали сделать ремонт, но она отказалась. Тем временем Лев с Соней старательно домывали посуду. Момент был упущен - ничего не докажешь. А разбойнички уж ехали зайцем в электричке на дачу. Там было тепло – Назарка подтапливал. Ох, и выдрал же он всех пятерых! Терпели, что делать. Родители Льва и Сони переделали в Москве все порученные им по работе дела и улетели обратно в Америку. Прилетали не только из-за звонка соседей. Просто нарочно не предупредили, чтобы застать врасплох. Почти что получилось.

Весна начиналась рано. Дворники сбивали с крыш сосульки и сами сбивались с ног. Лев с Соней прилежно учились, чтоб не сердить лишний раз отца с матерью. И тут приехал на ободранной машине долговязый Вова – он один из пятерых умел водить. Повез Валечку, Льва-Соню и Ерофеича знакомить с Назаркой. Ерофеича приодели для такого случая и босого, мохнатого запихнули в машину. Никто их не останавливал – ни в Москве, ни на шоссе: Ерофеич постарался. Дорогу к дачам развезло, Ерофеичу пришлось машину толкать. Заодно узнали, какая у него силища - лошадиная. Назарка вышел им навстречу, за ним тянулись Сашка, Иван, Леха, Гриша. Так что последние сто метров машину чуть что не на руках несли. И наконец, грязные по уши, сели за стол.

Сонечка разглядывала Назарку. Он был не такой шерстистый, как Ерофеич, и больше походил на человека. Всё равно наш лучше. Милее Ерофеича не сыскать. Интересно, а нас со Львом Назарка будет хлестать хворостиной? Лично я плакать не буду. Надеюсь, Лев тоже не станет хныкать. Пока Сонечка изучала Назарку, Валечка звонила Иван Васильичу. Докладывала, как дела у него в доме. Иван Васильич кротко кивал головой, прижавши к уху мобильник. Про существованье Назарки он знал давно. Просто делал вид, что не знает. Его домовой был с характером. Вообще-то домовые редко у кого есть. Они приживаются там, где им нравится и у того, кто им нравится. Выходят из своего убежища, когда сочтут нужным. Не дай бог их беспокоить – уйдут.

В общем, визит удался: Ерофеич с Назаркой подружились. Ерофеич даже шепнул Назарке, чтобы тот Льва с Соней хворостиною не стегал. И Костю тоже, когда с ним познакомится. Назарка принял к сведенью. Выбирались из такого снега в основном силами Ерофеича. Назарка с разбойниками проводил их чуть-чуть, а дорога уже вся растаяла, такой яркий был день. Но Ерофеичу сил было не занимать. Добрались, и Вова уехал обратно. Доехал, как ни странно - Валечка позвонила, проверила. Лев с Соней так прочно засели за уроки, ровно это не они водились с домовыми и разбойниками. Изо всех сил старались быть хорошими.

Еще толком не обсохло, еще солнце гляделось в лужи, а беспокойный Иван Васильич уж поехал вскопать свой участок. Удивленный, позвонил Валечке. Назарка заставил разбойников копать не только землю Иван Васильича, но и Валечкину. У него небось не забалуешь. Прислал тощего Вову на чуть живой машине за Ерофеичем: пора сажать. Машина как по облаку проехала городом, но это уж было дело привычное. О семенах, о рассаде ни Иван Васильичу, ни Валечке беспокоиться не пришлось: всё явилось невесть откуда. Разбойники гнули спины, сажали. Не всё вам магазины грабить. Хотите огурчиков-помидорчиков? работайте. Да. с Ерофеичем было проще. Тот всё делал сам, а воспитанием трудновоспитуемых не занимался. И вообще можно было ничего не выращивать: бралось ниоткуда. Огурчики, помидорчики. Ерофеич поглядел-поглядел и уехал обратно к Валечке. На электричке! вы только подумайте! Босолапый и неграмотный.

Но огород был хорош, когда Валечка с детьми, и сними Ерофеич приехали – теперь всегда на Вове. Приехали довольно поздно, в мае. Иван Васильич звонил: торопиться нечего, всё сделано. Не сухая крапива торчала, а стройно стоял зеленый лук, и редиска, первая редиска сама лезла из земли! Разбойники имели вид умученный, но довольный. Назарка сказал им сурово: «Повидались - и будя. Марш в землянку, без вас тесно». Разбойники без возражений ушли, гуськом: Сашка впереди, Вова сзади. Прибежал Костя: «Одолжите нам вашего домового, а то мы не успеваем с посадками». Но ни Ерофеич, ни Назарка помогать не захотели. У них была своя таинственная жизнь, в которую они никого не впускали. Костя оставил Анну Сергевну возиться с землей и предался счастливым играм со Львом и Соней. В лес пока не пошли – сыро. Как там наши разбойнички? теперь о них заботился Назарка. И не забывал поучить их хорошим прутом. Валечка с детьми переночевали, включив электрокамин. Шерстистый Ерофеич спал как обычно на чердаке. На другой день к вечеру Вова пригнал машину, чтоб отвезти Валечку, детей и Ерофеича в Москву. Школа еще не закончилась.

Лев с Соней никогда не пытались рассказывать ребятам в школе о своих приключеньях. Никто бы не поверил. Сонечка присматривалась к подругам – вдруг у них есть домовые? У Лены? не похоже. У Кати? вряд ли. Так и таила про себя мысли о чердаках, о землянке, о шалаше на сосне. Иной раз казалось – а не во сне ли всё это привиделось? Слишком обыкновенной была окружающая жизнь. И Сонечка училась, училась, чтобы не выпасть из обыденной жизни. Выпадешь – назад уже не впустят. Станешь как украденная цыганами девочка. Навсегда она пропала под тенью загара. Будешь ходить по вагонам, петь под маленькую гармошку. Исхудает твое личико, обтреплется платье. Папа с мамой встретят тебя – и не узнают. Сонечка глубоко вздыхала и училась, училась. Год закончила на одних пятерках. Валечка не оценила Сониных успехов. Валечка жила в другом мире.

Когда Вова приехал за Валечкой и компанией перевезти их на дачу, Соня глазам своим не поверила. Машина стала как новенькая. Всё Назарка - силен оказался. Ему полагалось за печкой сидеть, а не автомобилями заниматься. Современный домовой скорее волшебник, чем просто домовой. Хорошо тому, у кого он поселится. Вова гонял свои жигули первого выпуска от Валечкиного дома к Иван Васильичу и в лес к товарищам. Наконец Валечка с Иван Васильичем, трое детей и двое домовых за два рейса отправились в лес. Разбойники успели нашкодить: украли в поселке козленка и жарили на вертеле. Назарка отстегал их покрепче. Очень он любил телесные наказанья. Но козленка всё же съели. И людям, и домовым понравилось. Плохие парни остались плохими парнями, и что с ними делать – непонятно. А лягушки уж квакали вовсю, и по-прежнему в эту часть леса никто не заходил, хоть сморчки уже пошли. Их тоже жарили, и тоже было вкусно.

Всё-таки без беды не обошлось. Пришел бородатый Иван, вызвал Костю за ворота. Анна Сергевна за Костей не очень-то смотрела. Поел у Валечки – хорошо, не поел – сам себе разогреет, когда придет. Будь у Анны Сергевны домовой, уж он бы ее наказал, не посмотрел на почтенный возраст. Бородатый Иван немного помялся и спросил: «Хотите пойти снами на настоящее разбойничье дело?» Костя поманил Льва и Соню. Втроем они решили: да, конечно хотим. Лев с Сонечкой оставили бабушке записку: «Мы ушли на настоящее дело». Костя не счел нужным докладываться Анне Сергевне и улизнул с Иваном. Машина ждала за поворотом. Детей усадили на колени Иван, Леха и Гришка.

Ехали долго. Приехали к одинокому коттеджу на просеке. Забор был высоченный, но колючей проволоки поверху протянуто не было. Вова встал на плечи к Гришке, Костю подняли и поставили на плечи к Вове. Костя увидел ухоженный сад и дорожку к дому. Вова подал ему веревку с узлами и велел крепко привязать к колышку. Привязал. «Теперь спускайся». Не успел Костя проделать полпути, как из-за дома выскочили две огромадные собаки и с лаем бросились на Костю. Непонятно, почему они раньше молчали, пока чужие люди шли к дому. Наверное, из вредности. Костя успел залезть на стену, когда собаки с недюжинной силой рванули веревку и оборвали ее. Все восемь человек бросились в лес, где была спрятана машина. Видели из-за деревьев: вышел охранник, выстрелил в их сторону. Скорей в машину – и драть. По дороге украли с чужого огорода целый букет зеленого лука. Вот вам и всё настоящее разбойничье дело.

Привезли детей домой и хотели скрыться. Не тут-то было: Назарка их уж стерег. Такой порки, как на сей раз, плохие парни еще не получали. Анна Сергевна вообще ничего не заметила, а Валечка шепотом расспрашивала Соню, как было дело. Сонечка делала страшные глаза и рассказывала - про коттедж, про веревку, про собак, про выстрел охранника. Валечка качала головой. «Ты, Сонечка, у меня как зайчик юный, легковерный и простой. Неужели ты не понимаешь, что купцы не ездят больше с обозами через наш лес? Кого грабить-то с пистолетом? Твои и мои разбойники – настоящие воришки, как тот ворон с изрядным клювом. На этот раз обошлось. Но дай мне честное ребячье слово, что больше ни-ни-ни». Соня дала слово. Выдранные разбойники преподнесли Валечке краденый зеленый лук. Она поблагодарила.

После позорного происшествия с коттеджем Назарка решил организовать для плохих парней нечто вроде исправительной трудовой колонии. Затеял перестроить дом Валечки, сделать его двухэтажным и отапливаемым. Материалы поставлял Ерофеич из никому не ведомых источников. Разбойники пилили и строгали, клали кирпичную печь – всё под чутким руководством Назарки. Старушка Суй Свой Нос целыми днями стояла руки в боки за забором. Анне Сергевне как всегда было безразлично. А дети носились кругом и давали самые фантастические советы. Стройка была закончена к середине лета - небывалая скорость. Когда приехали на краткую побывку родители, домовые спрятались, разбойники шмыгнули через участок Анны Сергевны, а Валечка врала как умела (она это хорошо умела). Будто приехал из Америки же разбогатевший человек, которому она, будучи медсестрой, спасла жизнь. Привез большие деньги, нанял рабочих и сам всё сделал. Анна Сергевна в разговорах не участвовала, а дети добавляли умопомрачительные детали. Старушку Суй Свой Нос никто спросить не догадался. Так и уехали приятно удивленные родители.

Назарка на достигнутом не успокоился. Пользуясь своим почти человечьим видом, особенно когда обуется, потому что ноги у него как у всякого порядочного домового были покрыты густой шерстью, Назарка изобразил из себя подрядчика. Забегал по поселку, предлагая всем взглянуть на новый Валечкин дом. Все согласились: хорошо. Назарка хотел было заставить разбойников перестрить дом Иван Васильича, но Иван Васильич отказался. Сказал, что любит свой дом таким как есть и собирается в нем спокойно доживать. Назарка если вообще кого слушался, то только Иван Васильича.

Скоро разбойники получили первый заказ. Назарка уверил заказчика, что бригада до октября управится. Работали, пыхтели – Назарке перечить не осмеливались. Нашлась таки на них управа. Ночевали в баньке у Иван Васильича, но особенно разлеживаться Назарка им не давал. Ели на ходу, что Назарка даст. А трое детей играли в лесу подле землянки. Ерофеич умудрился напустить в разбойничий прудочек карасей, смастерил три удочки и смотрел, как дети удят, изобразив улыбку на своем звероподобном лице. И опять никто-никто в этот угол леса не забредал. Лишь Валечка с Иван Васильичем рука об руку приходили проведать рыболовов. Ерофеич жарил карасей на костерочке. Ели-ели, а караси всё не переводились.

Плохие парни, конечно, хорошими не стали. Теперь пришел плечистый Гришка, поманил за ворота саму Сонечку. «Пойдете с нами на дело?» - «Нет, я дала Валечке слово». – «Ты дала слово насчет настоящего дела, а это будет не настоящее, так, маленькое приключенье». Сонечка долго колебалась, но уж вышли Лев и Костя. Сонечка написала бабушке записку: «Мы ушли втроем. Будет маленькое приключенье». Гришка увел детей за перекресток, а там уж дожидался Вова за рулем и вся компашка. Опять посадили детей на колени и рванули – черт знает куда. Видать, у разбойников были крепкие спины, раз они не боялись Назаркиного прута. И как только они от Назарки ускользнули! он им выходных не давал.

Приехали в красивейшее место. На дальней опушке большого леса разместился чей-то тайный огород. За плетнем краснела клубника – целая плантация. Разбойники дали детям большие корзины, пересадили их через плетень и велели собирать, а машину отогнали в лес, где и спрятались. Если поймают - то детей. Сонечка успела спросить, зачем им столько клубники. «Продадим на рынке», - буркнул молодой Леха. «Что-то мне это приключенье не нравится», - вздохнула Сонечка, когда плохие парни скрылись в чаще. «Давайте больше никогда их не слушать. Они неправильные разбойники». Мальчики кивнули, но собирать клубнику всё ж стали. Долго старались и всё ждали, что вот придет хозяин с собакою, застанет их. Но всё на сей раз кончилось благополучно. Заехали на рынок. Сашка там остался с клубникою, а детей отвезли домой.

Валечка погладила Соню по голове. «Ну, докладывай». И Соня всё рассказала. «Теперь мы уже сами договорились больше разбойников не слушаться. Только ты не говори ничего Назарке». Валечка не сказала. Не помогло. Назарка подкараулил Сашку, отобрал деньги, а уж какая разбойничкам была выволочка – можете себе представить. Назарке можно ничего не рассказывать, он сам всё прознает. Валечку за умолчанье не укорил: слишком уважал. На детей порычал, довольно страшно. Дети спрятались за спину доброго Ерофеича. Уж кому какой достанется домовой. Иван Васильичу достался сердитый и деловитый. За прогул рабочего дня Назарка заставил плохих парней трудиться до ночи. Слушались, возражать не смели. Заработанные разбойниками деньги Назарка аккуратно клал в ближайшую сберкассу – совсем не близко – на счета Валечки и Иван Васильича, пополам. Кстати, а есть ли у домового паспорт? захочет – сделает. Назарка себе документ выправил. На фотографии был такой скверный. Выучился водить обновленную машину и сам ездил с деньгами, Вове не доверял. Дома хранить тоже не хотел – с таким народом, как наши разбойники, держи ухо востро.

Уж и не знаю с какого боку, но слава пошла. Явилась старушка Суй Свой Нос и прямо к Назарке. У меня, дескать, украдено. Стала перечислять такое, чего у нее никогда и не было. Однако Назарку не обманешь. Выдал ей сколько-то денег и сказал мрачно: «Не суй свой нос». Подействовало - больше не приходила. Но разбойников Назарка всё же отстегал – для профилактики. Лишний раз не помешает. У них уж шкуры задубели и Назаркиных розг почти не чувствовали.

Жили в поселке и другие дети, но у тех были свои игры. А наши трое теперь держались друг за друга так крепко, что никто им больше был не нужен. Никто к ним и не лез. Нашим достались такие товарищи, что дай бог каждому. За всю жизнь не повзрослевшая Валечка, под стать ей Иван Васильич. Двое домовых да пятеро не совсем настоящих разбойников – чего еще желать? Лягушек, карасей? и этого добра хватало. Далеко-далеко казалась Москва, и школа, и тамошние правила. Их лучше строго выполнять, чтоб не привлекать к себе внимания и оставить простор для тайной своей жизни. Сонины-Левины родители, во всяком случае, довольны. Про Костиных речь вообще нейдет. Они раз и навсегда облокотились на Анну Сергевну. А та рада-радешенька соседству Валечки, которая и семерых внуков не побоялась бы смотреть. Тем более при наличии Ерофеича с его скатертью-самобранкой.

О домовых. Вот немецкая девушка жалуется:

Домовые наши злые-

Хлеб воруют по ночам.

С вечера положишь в кадку,

А к утру уж нету там.

Нет, наш российский домовой бывает видом неказист, ничего не поделаешь, но чтоб пакостить – этого не водится. А уж парочка Ерофеич-Назарка просто подарок. Назарка, правда, немилостив к разбойниками – но без того они бы совсем распоясались. Так на них хоть какая-то управа есть. Ведь не милицию-полицию звать. Это всё равно что ловить привидения. Наши разбойник из какой-то книжки вылезли, но измельчали. Хорошо - никого не режут, а воруют по мелочам, и то не всегда удачно. А Сонечке так бы хотелось увидеть истинных – сильных, опасных разбойников. И чтобы их главарь сказал: «Если хоть один волос упадет с головы этой девочки, я вас всех отправлю на тот свет».

Август притих. Пора заниматься учебниками. Сонечке не все Левины годятся – перемены, перемены. Выросла в основном Соня. Коричневую школьную форму давно отменили, какие-то синие юбочки. Не хочется в школу, ох, как не хочется. Ничего, по воскресеньям еще будем ездить на дачу. А Ерофеич оказался совсем не так глуп, как могло показаться с первого взгляда. Не только выучился грамоте, но и в точных науках преуспел. Лев ленится решать Сонины задачки – Ерофеич щелкает их как орешки. Не способна Сонечка к математике, что греха таить.

Назарка разрешает Вове возить Валечку с детьми, а так от него ни на шаг всем пятерым. Иван Васильич спокойно уживается в своем маленьком домике со всеми шестерыми, включая Назарку. Попугай что-то примолк. Должно быть, постарел - а был пострел. Ну, Робин много места не занимает. Но в воскресенье еще добавьте Валечку с детьми да Ерофеича. Тот всё просит Валечку уговорить Иван Васильича, чтоб позволил расширить дом. Ну конечно, если вы, Валечка, просите – я согласен. И за конец сентября – начало октября всё было готово. Роскошный двухэтажный коттедж, занявший почти весь участок Иван Васильича. А огородничать где? как где? возле землянки. Неужто вы думаете, что Назарка оставит плохим парням хоть одну свободную минуту? Попались, голубчики. Это вам не Ерофеич. Как бывают разные люди, так. оказывается, бывают разные домовые.

У Иван Васильича теперь паровое отопленье – старые чугунные батареи и котел на веранде. Печку оставили – для красоты. На подоконниках появились горшки с цветами, каким и названья-то нет. Для полной радости не хватает только Кости. Но тут уж ничего не поделаешь. Кроме Анны Сергевны у Кости всё же есть и родители - их лучше не трогать, пока беды не вышло. А Сониным-Левиным родителям контракт в Америке продлили. Ура-а-а! Довольно с нас школы. Если еще и родители приедут на нашу голову, не будешь знать куда деваться. Хорошо – у повзрослевшего Кости теперь был свой мобильник. Лева с Соней частенько звонили ему с Валечкиного мобильника.

Было воскресенье, конец октября. Валечка с детьми и Ерофеичем последний раз приехала на дачу. Не на свою – на теплую дачу Иван Васильича с незамерзающими батареями. Попугая не было, не было и клетки. Дети боялись спросить – а где же Робин? Видать, попугаи хоть и долговечны, но не вечны. Разбойники уж закончили стройку. Сидели тихие, на себя не похожие. Даже в карты не смели играть: Назарка запретил. Сейчас он где-то шастает с Ерофеичем, но в любую минуту может появиться. Валечка наверху помогала Иван Васильичу разбирать белье. Лев с Соней смотрели в окно на подмерзшую дорогу.

И вдруг – о радость! увидали Костю. Он знал, где Лев с Соней сегодня, и приехал - сделал им сюрприз. Привез книжку Стивенсона «Остров сокровищ», хорошо изданную, с картинками. Не надолго привез, только в руках подержать. Лев с Соней давно всё читали из интернета, а это не одно и то же. Дети втроем разглядывали картинки. Тут Соня обернулась на какой-то шорох и сразу толкнула обоих мальчиков. Разбойники встали и сделались выше ростом. Переменились в лице, на них сейчас были типичные разбойничьи костюмы – кожаные жилеты, рубашки тонкого полотна с кружевными манжетами. Богато инкрустированные кинжалы и пистолеты красовались у них за поясами. Разбойники стали такими, какими Сонечка мечтала их видеть. Сейчас скажут: «Если хоть один волос упадет с головы этой девочки…» Не сказали, лишь посмотрели на детей орлиным взглядом. Дети раскрыли рты и книгу оставили раскрытой на столе. Один за другим разбойники уходили в книгу. Последним исчез Сашка, и книга сама захлопнулась. Дети сидели молча. Все понимали, что стройотряда из их лесных братьев не получилось.

В комнату бесшумно вошли двое домовых. Им ничего не надо было объяснять, они всегда всё знали и так. Сонечка спросила, запинаясь: «Ну вы-то нас не покинете? а, Ерофеич?» Ответил Назарка: «Мы, конечно, совсем не уйдем, но показываться больше без особых на то причин не станем. Не вздумайте искать нас за печкой. Без пяти лишних разбойничьих ртов старшие вас как-нибудь прокормят. Вы растете, вырастаете из сказок. Я сказал всё». Сонечка уцепилась за Ерофеича: «Ерофеич, а ты что скажешь?» Но Ерофеич промолчал. Когда Валечка с Иван Васильичем спустились вниз, в комнате были только трое детей. Дети долго разглядывали картинки в прекрасно отпечатанной книжке и весь день были такими послушными, словно обе их школы пришли в дом Иван Васильича. Валечке с Иван Васильичем тоже не пришлось ничего объяснять. То ли домовые поставили их в известность, то ли, уходя в запечье, оставили им часть свей прозорливости.

Машина стояла во дворе, вымытая, готовая ко услугам, точно издевалась над старым да малым. Иван Васильич с Валечкой пошептались и сказали детям: «Машину мы загоним в гараж, благо он у нас теперь есть. Будет ждать, пока Костя первым получит права». Лев не утерпел: «А может, я получу первым». – «Поживем, увидим», - отвечал Иван Васильич.

Сонечка – лягушка путешественница

Ну, кто там у нас был? Сонечка – ей сейчас уже десять. Она довольно рослая. Ее брат Лев – ему уже двенадцать, но он выше Сони всего на пару сантиметров. Их друг и сосед по даче Костя – ему одиннадцать. Он так вымахал – на вид дают тринадцать. Четвертая в этой компании Сонина-Левина бабушка Валечка, бывшая медсестра. Маленькая, сухонькая, она стала, кажется, еще ниже ростом. В землю растет. По характеру – вечный подросток. Лев поначалу вел себя как ехидный ябедник. Однако Соня с Валечкой взяли его в оборот, и вышел отличный парень. У Кости тоже есть бабушка Анна Серевна, тетка для данной истории неинтересная. Родители у наших ребят совсем обыкновенные, их даже по имени-отчеству упоминать не стоит. А вот удачно приобретенного Валечкиного друга с соседней дачной улицы очень стоит упомянуть. Иван Васильич человек немногословный. Недавно похоронил единственного члена своей семьи – любимого попугая. Похоронил без шума и никому не пожаловался. О своей профессии никогда не упоминал. Оказывается, был учителем физики. Сонечка не встречала таких тихих и скромных школьных учителей. Стандартный учитель – мучитель.

Стояло долгожданное лето. Сонечка. прослышав о прошлом Иван Васильича, собрала в его просторном доме совещание. Хозяин посадил Валечку на почетное место и обратился к троим ребятам. «Ну и что вы хотели бы от меня услышать? Видите ли, современная физика шагнула столь далеко – нормальные люди ее не понимают. Я не намерен просвещать вас, дорогие друзья. Тем не менее, зная ваше бесстрашие, готов устроить для вас небольшую прогулку в пространстве и времени. Никто не заметит вашего отсутствия. Вы вернетесь через считанные минуты, такими же, какими покинули сей дачный участок. А что мы успеем повидать, заранее рассказывать не буду. Ну, решайтесь. Кто за, поднимите руку». Не сразу, но четыре руки поднялись.

Комната исчезла. Пятеро путешественников стояли на берегу моря. «Какое это море, Иван Васильич?» - спросил Костя. «Средиземное, мой мальчик, Средиземное. Кто из вас вообще не видал никакого моря?» Оказалось – Валечка. «Сейчас мы будем купаться. Валентина с Сонечкой здесь, поодаль я со Львом и Костей». Соня долго не мола выгнать Валечку из воды. «Ой. как хорошо, как хорошо!» - всё не умолкала Валечка, обсыхая на солнышке. Оделись, уселись все вместе. «А мы в космос полетим?» - поинтересовался Лев. «Куда вам в космос, вы еще и земли толком не знаете. Включая достойнейшую Валентину». «А что мы будем есть?» - не унимался Лев. «Сегодня у нас на обед кокосы и бананы. Мы отправляемся в Африку. Главное, смотрите, чтобы вас самих не съели. Наденьте ваши головные уборы. Я их предусмотрительно прихватил из зала заседанья». Иван Васильич нахлобучил свою полотняную фуражку и подал спутникам их дачные панамки.

Только успели покрыть головы, как море пропало. Одни пальмы, пальмы, а с них сыплются кокосы – только успевай увертываться. Иные разбивались сами, их и раскалывать не пришлось. Бананов пока не нашли, но кокосовым молоком насытились до отвала. «Ой, как вкусно, как вкусно!» - ворковала Валечка. Соня засомневалась. «Иван Васильич, вы что преподавали? физику? а не географию?» - «Всё случалось, - уклончиво отвечал Иван Васильич. – Прогуляемся немножко пешком, если вы не против». Пошли, не без труда. Костя затянул:

День, ночь, день, ночь –

Мы идем по Африке.

День, ночь, день, ночь,

Всё по той же Африке.

А кругом только пыль от шагающих сапог,

И отдыха нет на войне солдату.

Иван Васильич вскоре сжалился и перенес всю компанию к первому поселению местных дикарей. Дикари высыпали навстречу – темнокожие, худые и курчавые. Один вышел вперед и неплохо заговорил по-английски. Объяснил, что сколько стоит. Принять участие в охоте на льва столько-то долларов. Пройти посвящение в охотники столько-то. Иван Васильич дальше слушать не стал и растолковал оратору на чистейшем английском языке, что он ничего не получит. Подошел другой дикарь и стал подсказывать первому на местном языке. Иван Васильич тут же перешел на местный язык и отбрил обоих. «Иван Васильич, - изумилась Соня, - на каком языке вы говорили? я поняла только слово доллар». – «Я разъяснил им на суахили, что съесть нас будет стоить тысячу долларов. Это неправильные дикари, Сонечка. Они уже развращены цивилизацией. Пойдем вглубь материка. Авось нам повезет больше».

Пойдем – было сказано фигурально. Иван Васильич перенес своих спутников пока что в африканскую саванну. Здесь царили животные. Белые туристы передвигались на автомобилях, наблюдая их жизнь,- конечно, за доллары. Валечка забеспокоилась. «Иван Васильич, все под защитою, а мы нет. Львы могут съесть нас, не заплатив ни единого доллара». – «Не беспокойтесь, уважаемая Валентина. Я успею среагировать на опасность и убрать нас подальше». – «Иван Васильич, а английский язык в школе вы не преподавали?» - не совсем к месту спросил Костя. «Бывало, бывало», - согласился Иван Васильич. Тут здоровенный слон повел себя агрессивно. Попросту говоря, он опустил голову, выставил вперед бивни и пошел в атаку. Иван Васильич перенес своих в сторонку, пока слон не успокоился. «Иван Васильич, такой вполне может раздавить автомобиль, если захочет», заметил Лев. «Нет, техники они побаиваются. Для них это предмет чуждый, лучше не связываться. Вот, кажется, хорошее дерево. Посреди саванны редкость. Посидим на ветвях и увидим безо всякого автомобиля, как ведут себя звери». – «Я сама не залезу», - смущенно призналась Валечка. Но Иван Васильич уж переместил и себя, и товарищей на толстую ветку дерева. Скорей всего, преподаванье в школе было для него лишь прикрытием, а был он на самом деле обыкновенный волшебник.

Звери вели себя по-зверски. Парочка львов нацелилась поймать антилопу. Бегают антилопы быстрее львов, и в затеянном деле необходима хитрость. Львица пугала стадо антилоп, выгоняя их к засаде, где залег гривастый лев. Улучив удобный момент, лев прыгнул на спину чуть отставшей антилопы. Валечка закрыла глаза, из-под смеженных ресниц текли слезы. Соня насупилась. «Я больше не хочу смотреть на звериную жизнь», - заявила она. «Увы, - возразил ей Иван Васильич, - люди делают то же самое, разве что не у тебя на глазах». И перенес товарищей в поселение очередных дикарей.

Первое, на что все пятеро обратили вниманье – тяжелые круги, продетые в губы женщин. Иван Васильич заговорил с жителями тростниковых хижин на их языке, близком к суахили, как он пояснил. Поревел: чем тяжелее круг в нижней губе девушки, тем она считается красивей. Женщины прилежно занимались своим туалетом, вмазывая в кожу яркие соки растений. Цивилизация еще не успела испортить членов этой общины. Не спрашивая денег. гостей накормили мягкой съедобной древесиной, срезанной с какого-то упавшего ствола. А вечером! вечером было такое! Горели костры. Отсветы пламени выхватывали из темноты ритмично движущиеся фигуры. Звучало пение – в нем всё было непривычно: и мелодика, и тембры голосов. Племя выпустило под своды леса столько энергетики, что хватило бы на десять рок-групп. «Что они так, каждый день? или только для нас?» - шепотом спросила Соня. «Нет, конечно, не ради нас, - успокоил ее Иван Васильич. – Их образ жизни таков. Им немногое нужно, чтобы быть счастливыми».

Гостей уложили спать в отдельной хижине. А утром они проснулись от рева машин. Выскочили, сделали несколько шагов – совсем рядом проходила дорога. По ней непрерывно шли тяжелые лесовозы. «Скоро от среды обитания наших хозяев ничего не останется, - вздохнул Иван Васильич. – Им придется уходить дальше в леса, но и это ненадолго. Цивилизация рано или поздно до них доберется. Давайте посмотрим, как выглядит современная цивилизация в ее крайних формах». И они в мгновение ока очутились в мире асфальта и небоскребов. «Где мы?» - ужаснулась Сонечка. «Разве не видишь? в Нью-Йорке», - отвечал Лев. Иван Васильич кивнул головой. Бледная Валечка обмахивалась пальмовым листом, оставшимся у нее в руках. «Войдем в вестибюль метро, там прохладнее», - предложил Иван Васильич. Едва зашли, в сумраке подземки к ним приблизились четверо рослых негров. Сбили пятерых слабаков в кучу и бесцеремонно обшарили их карманы. Иван Васильич не препятствовал - в карманах ничего не было. Гиганты отошли, разочарованные. «По крайней мере не съедят, - уверил остальных Костя. – Цивилизация имеет свои преимущества». – «Давайте всё же от нее подальше», - заключил Лев.

Подальше так подальше. Они оказались на таком маленьком острове, что Иван Васильич даже названья его не смог припомнить. Зато бананы здесь были в преизбытке. Пресная вода – пожалуйста. Чистейший ключ. Наелись, напились и разлеглись отдохнуть как ни в чем не бывало. Вскоре из-за ближайшей скалы вышел бородатый человек и спросил по-английски, что им тут нужно. Иван Васильич замялся: «Да так, собственно, ничего не нужно. Просто хотели показать ребятишкам красоты земли. Подходящее местечко, не правда ли? Позвольте полюбопытствовать, какова цель вашего пребывания на сем острове?» «Меня высадил на первый же пустынный берег капитан судна после того, как я перерезал глотку одному нахалу». Иван Васильич не стал выяснять, чем именно провинился человек, поплатившийся жизнью за неосторожный поступок или неосторожные слова. Просто переместил свою команду на ближайший остров.

Остров был невелик, зато у него имелось название – остров Спасения. Весьма обнадеживает. Бананов не видали, зато кокосов было много. Сами они в рот не падали, пришлось сбивать палкой. Пресная вода лилась узким ручейком с горы. Легли отдохнуть после второго завтрака. Тут к ним подошел очередной бородач и осведомился по-английски, что им здесь понадобилось. «Так, странствуем без цели», - решил быть кратким Иван Васильич. «Я застолбил этот остров, и всех, кто осмелится искать в моей земле клад, отправлю на тот свет». – «Что он говорит?» - спросила Валечка. Она одна не понимала английского. «Так, приветствует нас в своих владеньях», - не стал пугать ее Иван Васильич. Поскорей перенес подопечных уже на третий по счету остров.

У третьего острова названье было «Обезьяний». Но ни одной обезьяны пока не встретили. Нашли бананы, нашли источник пресной воды. Прилегли, но дремать уже не хотелось. Не прошло и четверти часа, как послышались голоса. «Какой это язык?» - поинтересовался беспечный Костя. Он не успел получить ответа – трое обросших и обносившихся мужчин стояли над головой. Костя вскочил, вскочили и остальные. Иван Васильич обратился к обитателям острова по-английски. Не поняли. По-французски, по-немецки тоже. Наконец, с итальянским Иван Васильичу повезло. Итальянцы ленятся изучать чужие языки. Предпочитают обходиться своим.

Дальнейший разговор шел между Иван Васильичем и оборванцами – остальные ничего не понимали. Иван Васильичу тоже было не просто. Во-первых, одичавшие мужчины говорили на сардинском диалекте, а он от итальянского литературного языка сильно отличается. Во-вторых, они, похоже, долго пробыли здесь и даже свое сардинское наречие здорово коверкали. В общем, через какое-то время Иван Васильич перевел своим спутникам следующее. Оборванцы здесь уже пять лет, как они утверждают. На самом деле, может быть, и больше. Зимы-лета в этих широтах нет, а в школе бедняги не учились и счет дням не вели. Они были матросами на судне, потерпевшем крушение, и остались живы. Что-что, а плавать они умели. Незадачливые сардинцы не просто рады видеть живых людей, но уверены - рядом, в соседней бухте, стоит суденышко, привезшее желанных незнакомцев. В этом они ошибались. Тем не менее Иван Васильич обещал помочь им.

Он велел каждому из оборванцев крепко взять за руку одного из ребятишек. Изумленные сардинцы молча повиновались. Через минуту все восемь человек были уже на каменистом плоскогорье Сардинии. Спасенные бросились обнимать доброго старика, наперебой спрашивая, какому святому он молится. Иван Васильич назвал для их успокоения сразу троих. После осведомился: они из одного селения или нет?. Да. да, мы земляки. Тогда скажите точно, куда вас доставить. Те хором прокричали какое-то варварское название. Но Иван Васильич понял. Скомандовал сардинцам снова уцепиться за детей и переместил всех вместе по указанному адресу. «Это детям, невинным детям помогают трое святых», - твердили осчастливленные оборванцы.

Придя в себя, сардинцы повели спасителей первым делом в местную церковь, а потом уж по своим домам. Молва о благополучно возвратившихся бежала следом. Жены оборванцев всплескивали руками. Дети их так сильно выросли, что счастливые отцы сами усомнились, пропадали они пять лет или гораздо дольше. Выяснилось – целых восемь. Собрались все в одном каменном доме: восемь человек прибывших, три подурневшие жены, великое множество их красивых юных дочерей и долговязых плечистых сыновей. Набились, точно пчелы в улей. Снаружи столпились возбужденные односельчане и галдели кто во что горазд. На столе появилось местное вино, а также козий сыр , вяленая рыба и лепешки. Иван Васильич не разрешил своим ребятишкам пить вино, чему сардинцы чрезвычайно удивились. Их дети, от восьми лет и старше, пили за милую душу. Спасители согласились погостить в селении три дня. Должны же они выслушать три мессы - в честь каждого из святых, что были опрометчиво названы Иван Васильичем. Хорошо – ему пришли на ум всего трое, а не пятеро.

Герои наши вернулись на обезьяний остров в полной уверенности, что теперь-то он безлюден. Купались, питались бананами, спали в хижине, выстроенной сардинцами. Счастье оказалось недолгим. Однажды появился вполне современный корабль, щеголяющий знаменитым пиратским флагом – черный с белым черепом. Глазастый Костя первым его разглядел. «Веселый Роджер», - констатировал он. «Сомалийские пираты», - определил Иван Васильич. Валечка перепугалась не на шутку: «Они потребуют выкуп с наших родных, и мне здорово влетит от сына и невестки». – «Можете не волноваться, дорогая Валентина, - заверил ее Иван Васильич. – Мы путешествуем инкогнито, и до ваших родных пираты никак не доберутся, равно как и до Костиных. Если хотите. мы можем отсюда улетучиться раньше, чем нежели корабль причалит». Дети немного посовещались в сторонке. «Нельзя ли нам поглядеть вблизи на настоящих пиратов, а потом уже улетучиться? – спросила Сонечка. – Если, конечно, они не прикуют нас к мачте. То есть не к мачте, мачты у них нет, а, скажем, к поручням». - «Ну что ж, сдался Иван Васильич, - айда».

Пираты оказались черными, как и предполагал Иван Васильич. Головы их были повязаны разноцветными платками. «Банданы», - уточнил Лев. Сонечке такие пираты очень понравились. Но не успел Иван Васильич выяснить, на каком языке сними разговаривать, один из пиратов ухватил Соню за плечо. Иван Васильич тут же удалил свою команду с судна. Уцепившийся за Сонечку пират, не будучи предупрежден, чтоб держался покрепче, сразу же выпустил плечо девочки и шлепнулся в воду – к счастью, недалеко от корабля. Его голова в ярком платке скоро показалась на поверхности. Друзья-пираты подогнали корабль поближе и не без труда втащили товарища на борт. Затем взяли курс в открытое море и вскоре исчезли из виду. Мои герои наблюдали всю эту сцену с обезьяньего берега, на который вернулись. Им здесь понравилось, и они не спешили покинуть остров. Отдыхать так отдыхать. С размахом.

Сидели на песке и обсуждали будущее. Сонечка высказалась так: «Мы очень похожи на одну семью. Думаю, можно было бы поженить Валечку с Иван Васильичем, а меня выдать за Костю. Конечно, когда мы вырастем». – «Увы, моя милая девочка, пока вы вырастете, меня уже может не быть в живых. С тех пор как умер мой попугай, мысль о краткости жизни меня не покидает». – «Как раз попугаи живут долго, даже до трехсот лет, я слышал», - заметил Костя. Рассуждения Сонечки о браке он пропустил мимо ушей. В это время на плечо Иван Васильича сел попугай, очень похожий на покойного Робина, которого все присутствующие знавали, а уж хозяин знал как облупленного. Попугай что-то сказал. «Это он на сардинском наречии, - обрадовался Иван Васильич. – Ничего, мы его переучим».

Итак, решено было взять попугая в Россию. Но возвращаться еще рановато. Валечка сплела для попугая просторную клетку из прутьев. Смастерила и кольцо, чтоб попугаю было на чем качаться. Назвали его Робином – однозначно. Лев часами учил попугая говорить: «Робин… Робин…» Каково же было всеобщее удивленье, когда попугай очень четко выговорил: «Ррроссия». Это был уже не сардинский попугай. Это был попугай нашенский. Попугая окончательно оприходовали. Он клевал кожуру от бананов прямо из рук Иван Васильича и никуда не думал улетать. Было решено сажать его в клетку только в моменты перемещения. Что будет дома – посмотрим. Нельзя позволить ему в московской квартире Иван Васильича летать свободно и пачкать где вздумается.

Лев сосредоточенно думал. Если Лев думает, он обязательно придумает что-то из ряда вон выходящее. «Давайте прикинем, зачем сюда плыли пираты. Остров не представляет никакого интереса. Конечно, они могли просто пополнить здесь запасы пресной воды. Но могли и спрятать тут награбленные сокровища. Если уже не спрятали». – «Лев, Лев, не увлекайся, - осадил его Костя. – На острове восемь лет жили сардинцы. Никакого клада в этой земле нет». – «Напрасно мы помешали пиратам. Надо было спрятаться. Они зарыли бы клад и уплыли, а мы потом откопали. Грабь награбленное – революционный лозунг». «Грррабь!» - прокричал Робин. Он делал быстрые успехи.

Иван Васильич тоже думал. Как сделать, чтоб не разлучаться на зиму с обожаемой Валентиной и е внуками? Жениться – безымянные родители Льва и Сони устроят не банкет, а бойкот. Поменять квартиру, жить рядом? это реальнее. Костю никак не пришить к подолу Валечки, у него тоже есть ничего в жизни не понимающие безымянные родители, еще и бабушка Анна Сергевна. Но пока им так хорошо всем вместе. И попугай. Робин Второй. Очень удачно вышло. Иван Васильич гладил мягкие перышки попугая. «Ррробин Вторррой! Ррробин Вторррой!» - кричал попугай на весь обезьяний остров.

Появились обезьяны. Где они скрывались до сих пор – неясно. Обезьяны вели себя нагло. Они ломали клетку Робина – Валечке всё время приходилось ее чинить. Добрались и до шалаша. Лев бубнил: «Кто знает, какие еще звери тут обитают». – «Тигры, конечно», - отозвалась Сонечка. «Между прочим, это идея», - обрадовался Лев. И начал с мрачными нотками в голосе учить Робина говорить: «Тигры…» Талантливый Робин освоил и стал кричать на свой манер: «Тигррры!» Подействовало. Обезьяны убрались в неизвестно где находящиеся укрытия. Лев с Костей починили шалаш, и затянувшиеся каникулы пока больше ничем не омрачались.

Однажды Иван Васильич поставил вопрос ребром: «Не пора ли нам покинуть этот остров? Боюсь, мы тут приживемся подобно сардинцам. Говорите, что еще вы хотели бы увидеть». - «Австралию, аборигенов», - не задумываясь ответила за всех Сонечка. Остальные спорить не стали. Попугая посадили в клетку – и вот уж они посреди австралийской пустыни. «Это австралийская зима, - пояснил Иван Васильич. – Мы в южном полушарии». Австралийская зима была не холодней нашего лета. А каково здешнее лето – лучше не думать. «Летом от жары самовоспламеняются испарения эвкалиптов, и бушуют лесные пожары, - сказал Иван Васильич. – Что касается аборигенов, то встретиться с ними сложно. Они бегают быстрее лошадей, уклоняются от общенья с белыми людьми и живут по своим законам, которые нам трудно понять». – «Смотрите, смотрите, кенгуру!- перебила его Сонечка. - И с кенгуренышем в кармане». Действительно, кенгуру, в отличие от аборигенов, не соблюдали дистанции, прекрасно чувствуя, что у этих людей нет оружия. Проносились совсем близко. «Ладно, увидим и аборигенов», - заверил своих Иван Васильич.

Селение аборигенов располагалось на опушке леса. Постройки были легкими, имущества почти никакого. Летом в любую минуту может налететь пожар. Пусто, один старик вышел навстречу. Иван Васильич заговорил с ним на его языке. «Иван Васильич, откуда вы знаете аборигенский язык? и вообще все языки?» – приставала Сонечка. Иван Васильич приложил палец к губам: «Тссс… это моя тайна». Выяснилось, что аборигену меньше пятидесяти лет, а точнее он не знал. Родился после большого пожара, это ориентир. Самый лютый пожар, как сказал своим всё знавший Иван Васильич, свирепствовал здесь полвека назад. Абориген был худой, сморщенный. старообразный. Попугай тут же повторил одно слово, произнесенное аборигеном. Не исключаю, что Робин был дальним родственником австралийских попугаев. По этой ли причине или по какой другой, но рано постаревший человек пригласил гостей войти. Предложил в качестве угощения съедобные коренья. Когда пришельцы насытились и накормили попугая, хозяин стал подробно отвечать на вопросы Иван Васильевича, а тот переводил. Дом и вся тварь принадлежит ему и одновременно всем родным жены его брата. Он сам имеет долю в охотничьей добыче любого родственника своей покойной жены. Нетрудно запутаться. Но таков свод аборигенских законов. Нарушать их ни в коем случае нельзя – если наживешь врага, тебя могут отпеть. - Как это? – Очень просто. Человек, желающий тебе зла, на далеком расстоянии исполнит магический танец, напевая соответствующие заклинанья. Ты падаешь с пеной на губах и очень скоро умираешь. – И у вас в селении такое бывало? – Да, конечно. Не сейчас, при моем отце. – То, что ты впустил нас в дом, не поставят тебе к кину? – Нет. Ты говоришь на нашем языке. И он тоже. (Хозяин указал на попугая. Хоть бы Робин не сболтнул чего лишнего. Но, слава богу, обошлось.)

Явились односельчане с бумерангами. Они добыли мясо некоего животного, названья которого Иван Васильич не разобрал. Поджарили на костре, поделились с хозяином и его гостями. Видно, свод аборигенских законов и это предусмотрел. «А где же женщины и дети?» - потихоньку спросила Сонечка. Иван Васильич задал тот же вопрос хозяину дома. Впрочем, тот был хозяином не единственным. Права собственности аборигенов европейцу трудно понять. Гостеприимный абориген отвел Иван Васильича с его товарищами к женщинам. Дамы недавно вернулись из леса и растирали принесенные коренья. Женщины аборигенки о красоте не думали – были так же худы и черны, как и мужчины. Детей было совсем немного. Всего в поселении Иван Васильич насчитал двадцать пять человек. Не густо.

Когда возвратились к мужчинам, те имели крайне озабоченный вид. «Огонь, огонь», - услышал Иван Васильич. Никакого запаха, кроме запаха костра и жареного мяса, Иван Васильич не чувствовал. Впрочем, обонянье у аборигенов обостренное. Сразу позвали женщин, привели детей, взяли в руки бумеранги. Потом обратились к Иван Васильичу: «Мы сейчас побежим на открытое место. Огонь будет здесь очень скоро. Уходите, спасайтесь». – «Но ведь сейчас зима, не должно быть лесного пожара». – «Это белые, они дурные люди, не соблюдают закона. Ради забавы пришли в лес, разожгли костер. Наши женщины видели, как они уезжали на железной машине». Ладно, по крайней мере белые уже в безопасности. Иван Васильич велел всем встать в круг и крепко взяться за руки, привязав бумеранги к поясу. Клетку с попугаем он повесил себе на шею. «Мы будем отпевать дурных белых?» - спросили аборигены. - «Да, да», - поспешно ответил Иван Васильич. Дым уже тянулся из леса – аборигены были правы. Пожар, Но наказать нарушивших закон необходимо, иначе последствия могут быть самые плачевные. Иван Васильич пересчитал людей, проверил, как закреплены бумеранги. И...

Аборигены чрезвычайно удивились, оказавшись на опушке совсем другого леса. Никаким пожаром тут не пахло. «Видно, твои предки были великие колдуны», - сказали они Иван Васильичу. Аккуратно сложили бумеранги и стали истово исполнять хвалебный танец в честь предков Иван Васильича. Мои герои не носили с собой никаких хайфонов – считали неуместным. Так что церемония осталась незапечатленной. А мужчины уж приступили к сооруженью незамысловатых жилищ. Женщины терли друг о друга сухие эвкалиптовые палочки и действительно вскоре развели огонь. Несложный быт до ночи был восстановлен.

В селении аборигенов пришлось погостить. Чествование предков Иван Васильича растянулось на несколько дней и требовало обязательного его присутствия. В противном случае могла случиться большая беда. Какая – аборигены даже боялись сказать. Иван Васильич повиновался. Он не хотел неизвестного зла своим друзьям-аборигенам. Когда его наконец отпустили, он попрощался с ними чин чином и перенес своих прямо в Сидней, утверждая, что в Австралии полно русских эмигрантов. Действительно, русскую речь на улице они вскоре услышали – им повезло. Русские приютили их на пару дней и наконец-то накормили нормальной едой. Бананов, сказала Сонечка, она наелась до конца жизни. Не зарекайся, Сонечка. Конец твоей жизни наступит еще очень нескоро.

Русские эмигранты почти ничего не знали об аборигенах, точно жили в другом мире. Действительно, аборигены с белыми до сих пор стараются не встречаться. Они очень упрямы на этот счет. Русские хозяева предлагали позвонить в Россию родным своих гостей. Но те отнекивались. Путешествие моих героев было нелегальным. Так что никаких звонков. Гости уплетали русский борщ, смотрели по спутниковому телевиденью русские программы и, вообще говоря, блаженствовали. Но недолго. «Хочу на Амазонку, - заявила Сонечка, когда хозяева вышли из комнаты. – Хочу видеть живую анаконду». Хозяева были очень удивлены, войдя в комнату и не застав там своих странных гостей. Бросились проверять, не пропало ли что. Всё было цело. В полицию решили не заявлять. Зачем разыскивать тех, чьих фамилий они даже не удосужились спросить. Исчезли вместе со своим попугаем, который не умел сказать «попка дурак» - уж это умеют все порядочные попугаи. Ну и бог с ними, ненормальными.

Амазонка была мутно-зеленой. «Совсем по Киплингу», - заметил Костя. Валечка боязливо спросила: «А анаконды умеют плавать?» - «Конечно, - отвечал Лев. Обыкновенные наши гадюки и то прекрасно плавают». В эту минуту на поверхности воды мелькнуло толщенное змеиное туловище, и высунулась страшнющая голова. «Ну, довольно, - сказал Иван Васильич. Хорошенького понемножку. Повидали анаконду, и будет. Еще не хватало, чтоб она обвилась вокруг кого из наших. Тогда мне пришлось бы переносить вас отсюда вместе с анакондой. А дальше что бы мы делали?». И мгновенно переместил своих поближе к людям.

Люди в данном случае были латиноамериканские индейцы, потомки майя и ацтеков. Они жили довольно оседло на краю джунглей. Дома их надежно закрывались от многочисленных змей и всяких там ягуаров. Увидавши белых, сошедших, как им показалось, с неба, приняли их за богов, появления коих давно ожидали. Иван Васильич заговорил с ними милостиво на их языке, «Я же говорила, он знает все языки», - ликовала Сонечка. Индейцы с поклоном повели богов в дом вождя. Убранство дома поразило моих героев. На постелях шерстяные покрывала, расцвеченные яркими многокрасочными узорами. На полу такие же ковры. Богатые пончо на людях. «Из чего они всё это делают?» - не унималась Сонечка. «Из шерсти ламы, - отвечал Иван Васильич. – Мы в верховьях Амазонки, Анды уже близко. А краски натуральные, соки растений». Желанных богов посадили за стол, на нем появились различные экзотические яства и напитки. Напитки Иван Васильич сначала пробовал сам. Некоторые отвергал, иные предлагал своим спутникам. Но мясо змеи ели все. Оно оказалось довольно вкусным.

После трапезы вождь обратился к Иван Васильичу – старшему богу – с нижайшей просьбой. Пусть всемогущий бог подарит жителям деревни источник огненной воды, какую пьют белые люди. Понимай – виски. Но тут Иван Васильич показал себя божеством непреклонным. Он строго сказал, что индейцам пить огненную воду нельзя. Боги запрещают и наказывают тех, кто ослушается. Вождь очень смутился и никаких просьб больше не выдвигал. А Иван Васильич, не будучи уверен, что настроение вождя не переменится, переместил своих подопечных прямехонько в Рио де Жанейро.

Карнавал не карнавал, но какое-то праздничное шествие им удалось увидеть. Бразильцы это любят. На помостах тащили размалеванные статуи святых и танцевали, танцевали впереди помоста и за ним. Энергичные движенья сопровождались столь же зажигательной музыкой и громом литавр. Трое наших ребятишек пустились в пляс, и Валечка чуть было их не потеряла. Но Иван Васильич выловил ребят из толпы и повел всех смотреть город. Город оказался довольно занятным. И опять они услыхали на улице русскую речь. Разбрелись наши люди по свету, чуть только открыли границы. И что им не сидится на родине. Шустрый Костя заговорил с русскими. Домой моих героев русские бразильцы не пригласили, но посидели с ними в уличном кафе и угостили местными сладостями. Спрашивали, как они сюда попали. Иван Васильич сочинил какую-то правдоподобную историю. Когда слушатели стали выяснять подробности, Иван Васильич просто исчез вместе со всеми спутниками. Их стулья за столиком опустели, а недавние собеседники сидели с разинутыми ртами, не зная что подумать. Решили: им повстречался ловкий иллюзионист.

«Ну, куда теперь?» - спросил Иван Васильич, сидя на широком пляже Капакабана и загребая песок обеими руками. «На Мадагаскар», - как всегда выпалила за всех Сонечка. Через минуту они там и очутились. Шли под пальмами, и Костя, неся клетку с попугаем на вытянутой руке, пел во всё горло:

Осторожно, друг, ведь никто из нас здесь не был,

В таинственной стране Мадагаскар.

«Не особо осторожно ты распеваешь. Рано пташечка запела, как бы кошечка не съела», - сердился Лев. «Хочу видеть крокодила», - гнула свое Сонечка. «Крокодила мы спокойно могли разглядывать на Миссисипи. Там специальные крокодильи фермы», - ворчал Лев. «Да? и зачем же их разводят? - удивилась Валечка. – На кожу для сумочек?» - «Нет, на мясо», - отрезал Лев. Иван Васильич поставил точку в споре: «Конечно, крокодила интересней наблюдать на воле. Главное не лезть ему в пасть. Он может выползти из воды и отлично бегать на своих коротких ногах». – «Мерзкое существо», - плевался Лев.

Заболоченная речка скоро встретилась на их пути. «Тут ему самое место», - определил Иван Васильич. Встали подальше, пристально глядя в воду. «Пожалуйста, вот и он. Крокодил собственной персоной», - сказал Костя. Из тины показалась длинноносая голова, вся в шишках. Блеснули маленькие злые глазки. Открылась зубастая пасть. Крокодил плеснул хвостом и выбросился на берег. Иван Васильич едва успел поднять свою компанию на пальму. «Ну что, подождем, пока он успокоится? - спросил Иван Васильич любопытную Сонечку. Древняя рептилия. Стоит поглядеть». «Нет, уж очень он гадкий», - отказалась Сонечка. Все вздохнули с облегчением. «Теперь хочу на Таити», - безо всякой логики объявила Соня. «Ну ладно, благо перемещаться нам не составляет труда», - сразу согласился Иван Васильич. Только Лев остался недоволен: «Что ж мы, тащились на Мадагаскар только ради этого чудовища?» - «Лев, Лев, не сочиняй. Мы не тащились. Мы попали сюда за считанные секунды и немножко прогулялись под пальмами. Ну, держите покрепче клетку с Робином». – «Покрррепче, покрррепче», - просил Рабин.

Они на Таити. Кругом столько попугаев, что у Робина пошла кругом голова. Он кричал: «Здрррастьте, здрррастьте!» - но его не понимали. Наконец замолк. Они пришли в таитянское поселенье. Сравнительно цивилизованное, надо сказать. Люди, темно-желтые, с прямыми черными волосами, были почти одеты. Женщины предпочитали яркие ткани. Пожалуй, приветливыми таитян нельзя было назвать. Приход белых людей их не удивил и не обрадовал. «Нет открытой враждебности, и то хорошо», - заметил Иван Васильич. Он попробовал поговорить с туземцами. Французский они явно поняли, но отвечать не пожелали. «Ну что ж. поговорим на их языке», - не сдавался Иван Васильич. Разговор всё равно не получился. Состав гостей был им неинтересен. Робин повторил пару местных слов за хозяином. Не произвел никакого впечатленья. «Пойдем купаться, - предложил Костя.- Надеюсь, здесь нет акул». «Так близко к селенью они вряд ли подплывут, - решил Иван Васильич. Пошли».

После купанья всем стало веселей. Нашли несколько расколотых кокосов, напились кокосового молока. Робину наловили жуков. «В конце концов, на Таити не так уж плохо, - смилостивился Лев. – Поживем рядом с неприветливыми таитянами. Они свое, а мы свое». Все согласились. С ночлегом проблем не было. Подстелили пальмовые листья, ими же и накрылись. Этого добра здесь было сколько угодно. Но всё же соседство недобрых таитян угнетало. Решили отсюда сматываться. Только куда? Выступил Костя: «Хочу почувствовать себя в открытом океане. На океанском лайнере. Чтоб волны выше бортов, и во-от такие альбатросы». Он расставил руки во всю ширину. А руки у Кости были длинные. Иван Васильичу мысль понравилась. «Только как мы объясним команде свое присутствие? или спрятаться в спасательную шлюпку?» Валечка план одобрила. Об остальных и говорить нечего.

«В каком мы океане?» - спросила Сонечка, высунув голову из спасательной шлюпки. «В Индийском, - ответствовал Иван Васильич. – Вот они и волны выше бортов. Не страшно?» - «Ни капельки», - приврала Сонечка. И как по Костиному заказу на корму спасательной шлюпки сел огромный альбатрос. «Они так далеко залетают», - прошептал восхищенный Костя. Лев вертелся и всё следил, как бы их не захлестнуло. Попугая накрыли брезентом, чтоб помалкивал. «Долго тут не продержаться, - предупредил Иван Васильич. – Даже если альбатрос станет носить нам в клюве сырую рыбу, мы ее есть всё равно не сможем». «Ну еще немножко, еще немножко», - просила Сонечка. «Хватит, - строго сказал Иван Васильич. – Пора и честь знать. Возвращаемся домой».

Домой – это для Иван Васильича означало в Россию. И замелькали перед его изумленными спутниками места неописуемой красоты. Байкал, глубокий и прозрачный, словно огромная чаша с живой водой. Выветрившиеся красноярские скалы. Дальневосточный берег с уютными бухтами. Сахалин, вытянувшийся, будто большая рыба. Южный Урал, поросший липою. Цветущие луга горного Алтая. Снежные вершины северного Кавказа. Таинственные ущелья в предгорьях. И реки, бесчисленные реки. Одни спокойно текли по равнине, другие низвергались с плоскогорья. А леса, леса! казалось, им нет конца-края. Песенная степь, ушедшая далеко-далеко за Волгу. «Неужели это всё наше?» - спрашивали восхищенные ребята. «А вы говорите – космос, - засмеялся Иван Васильич. – Вы не только земли еще не знаете, вы не знаете своей собственной страны». «Да я всю жизнь в поликлинике»,- оправдывалась Валечка. «Где бы лично вы хотели сейчас побывать, несравненная госпожа моя Валентина?» - спросил Иван Васильич, целуя Валечкину руку. «Да я … да я… - замялась Валечка, - я бы посидела над речкой Сухой Орлицей, на орловщине, откуда родом моя семья. На склоне холма, и чтоб за спиной березовая роща». – «Всё исполню», - поклонился Иван Васильич. Через минуту Валечка со своими любимыми сидела среди ромашек, смотрела с горки вниз на извилину реки и смеялась, смеялась. А Сонечка плела ей венок и примеряла на небольшую Валечкину головку.

«Ну что ж, коли вы нагулялись, вернемся к своим грядкам», - с грустью промолвил Иван Васильич. И мои герои увидели себя на Валечкиной даче. Солнце еще сияло высоко в небе. Анна Сергевна стояла за разделительной канавкой, уперши руки в боки. «Костя, ты пойдешь обедать или застрянешь у Валечки? Ой, Робин нашелся. И какая у него красивая клетка!» «Ррробин Вторрой», поправил ее попугай.

Хорошкола

Сломали пятиэтажки, выстроили дома, большие-большие и пестрые. Этот дом, про который пойдет речь, был буквой «г» и всё повышался, повышался лестницей. При доме построили подземный гараж, а на нем прогулочную веранду. На нее чужим детям входа не было, а только своим, из дома. Дети из пестрого дома в обычную школу не ходили, а ходили в «хорошколу» прямо около дома. Там их пас громогласный наставник Виктор Петрович. Водил гулять на бульвар, тренировал в физкультурном зале и во дворе. Отпускал домой лишь в девять часов вечера, когда родители уж пришли из своих скучных офисов. Но это только младшие классы. Старшие ребята тусовались на веранде, крутили ногами тренажеры и подтягивались на турникете. Хорошкола тоже была выстроена буквой «г», и внутри этого «г» размещался детсад. Так что серьезные родители из большого пестрого дома могли не беспокоиться и сидеть в своих офисах сколько положено. Конечно, дети любили своего Виктора Петровича, несмотря на то, что орал на них во всю глотку. Он выгодно отличался от офисных родителей.

Хорошкола была уж очень роскошной и, наверное, очень дорогой. Сквозь стекло виднелся такой холл, что от удивления дух захватывало. Веранда тоже не уступала. На ней года за три выросли препорядочные сосны. Как их посадили в бетонную крышу гаража? сложное дело. Веранда смотрела на хорошколу, хорошкола на веранду, и обе оставались собой довольны. По ночам на веранде горели круглые фонари, а в окнах хорошколы таинственный приглушенный свет. Люди из пестрого дома ночью на веранду не ходили. Хоть решетка с лестницы открывалась только ихним ключом, всё равно боялись лихого человека. Жизнь у них была неплохая, и они ею дорожили.

А если бы кто вздумал прогуливаться ночью между пушистых, вполне благополучных сосен, то увидал бы в окнах хорошколы странное движенье. Происходило оно в основном под потолком гимнастического зала. Человеческие тела терлись об потолок, точно воздушные шары. Увидал это четырнадцатилетний мальчик Алеша – он на веранду не был вхож, а жил в недоломанной пятиэтажке. По генплану ее должны были сломать и на ее месте копать двухэтажный подземный гараж. Но в последнюю минуту передумали и рыли глубоченную яму прямо под Алешиным окном. Как хрущевка не свалилась в яму, не треснула – одна из многих загадок этой истории. В результате пятиэтажка оказалась заперта между пестрым домом и хорошколой. Ломать ее уже не было никакого смысла. Выстроить узкую башню? навряд ли.

Вообще комната с балконом, выходившим на хорошколу, была не Алешина, а папина-мамина. Но папа-мама уехали на далекий «участок» - копать. Алеша же отговорился непомерными школьными заданиями и в одиночестве, без помех, думал о девочке с веранды, имя которой вчера услышал. Подруги крикнули ей: «Аня!» - и она отозвалась. Когда у предмета твоих постоянных мыслей появляется имя, это уже маленькая победа. Алеша стоял весенней ночью на балконе, с которого видна была хорошкола, а веранда только краешком. Если обернуться в сторону веранды и высунуться подальше – тогда увидишь решетку, лестницу и четыре сосны, темно-зеленые в белёсом свете фонарей.

Но сейчас Алеша глядел в окна спортзала хорошколы. Невесомые фигуры поплавали немножко под потолком, потом сели на пол вокруг одного человека. Сейчас их всех было хорошо видно. В центре сидел взрослый человек, а кругом подростки вроде Алеши. Человек поднял олову, и Алеша узнал в нем Виктора Петровича, к которому успел хорошо присмотреться за те полгода. что работает хорошкола. И имя-отчество много раз слышал: голосистые дети так его называли. Около Виктора Петровича сейчас сидели одни мальчики. Чему он их учит? летать? значит, может научить Алешу взлететь на веранду? А может быть, всё иначе – летать умеет один Виктор Петрович. Мальчики спят, растут, летают во сне. Это их сны. И мой тоже. Алеша ощупал себя, решетку балкона. Нет, он не спит. Его стало клонить в сон. Пошел лег, сразу уснул и летал, летал во сне. Висел под потолком, внизу стояла девочка Аня, и Алеша ей говорил: «Посмотри, это же так просто».

Другое было непросто. Непросто было поговорить с Виктором Петровичем с глазу на глаз. Подстерег, пристроился к Великому Магу, когда тот вел детей на бульвар. Дети шли парами и не думали шалить. Баловались все вместе по команде Виктора Петровича – кричали хором всякую чушь и вертелись волчком. Но сейчас было тихо. Виктор Петрович покосился на пристроившегося Алешу и процедил сквозь зубы: «Отставить». Алеша не отставал. Он прошептал довольно внятно: «Я видел. У меня балкон выходит на ваш спортзал». Тут Алеша почувствовал, что ноги его не слушаются. Он стоит посреди аллеи бульвара, колонна детей его огибает, а Виктор Петрович уже далеко впереди. С сильным магом вздумал поговорить Алеша. Не вышел номер.

Какие деревья еще остались возле забытой хрущевки, те распустили листочки. Таджики подметали чешуйки от лопнувших почек с дорожки, что вела от пестрого дома к хорошколе. Ветер долетал откуда-то с юга, где уж вовсю шумели рощи. Отец с матерью ворчали на Алешу: отбился от рук (а был чистое золото). Вздыхали в своей комнате с балконом: «Подросток… что делать». Я не возьмусь за плеть, стану коня жалеть. Повезло Алеше с ними. Но в школе дела пошли наперекосяк. Зачем мне школа, в которой нет девочки Ани? Какие-то Анны есть, но всё не те. И Алеша высовывался из окна своей маленькой комнатушки, что выходила прямо на веранду. Может, выйдет, покажется. Не выходила. Свет сошелся клином. И солнце рано уходило за пестрый дом.

Алеша шел из школы, ничего вокруг не видя, занятый своими мыслями. И чуть что не стукнулся о подбородок Виктора Петровича. Тот взял его за плечи, узкие плечи подростка. «Ладно, можешь приходить». И пошел, куда шел. К ночи, как уснули усталые папа с мамой, Алеша стал толочься у ворот хорошколы. Уж было двенадцать. Уж три часа, как разлетелись со щебетом питомцы Виктора Петровича. Но свет в спортзале не горел. Ага, зажегся. Тут же щелкнул замок, и ворота впустили Алешу. Впустила его и дверь хорошколы. Дорогу в спортзал он нашел сам. Но в зале никого не было.

Он сидел один на полу, поверху веял весенний ветер. Откуда – непонятно. Но уже через полчаса жизнь не казалась ему такой безысходной. Хорошо, когда тебя любят. Ну, а если не любят, если не замечают меня, торчащего в окне – значит, не сработало. Какая-то шестеренка в механизме судьбы отказала. Бороться за любовь – это только в старых советских фильмах. И тут он заметил, что давно уж висит под потолком. Что-то гнетущее отпустило его. Проснулся в своей постели. В то же утро – чистенькое воскресное майское утро – девочка Аня с веранды крикнула ему: «Мальчик, подай пожалуйста мяч». Поймала, но не ушла, а осталась стоять с мячом в руках. «Тебя как зовут?» - «Алеша». – «Я тебя знаю. У тебя окно на втором этаже, выходит прямо на веранду. А мое во-он там, на семнадцатом. Но я тебя вижу с лоджии. Подходи на лестницу, я открою тебе замок». Вот так отворились двери рая. А папа с мамой копали без него на далекой даче и сердились добрыми сердцами.

О чем станет разговаривать со своей любимой человек, которому месяц назад исполнилось четырнадцать? конечно, о школе. Не о березе же, чудом застрявшей между хрущевкой и высокой верандой. Ты не в нашей школе учишься, Аня. – Нет, меня папа возит довольно далеко. – Тебе там нравится? – Не очень. Родителям нравится. Элитарно, гуманитарно. (Просить, просить Виктора Петровича, чтоб Аня училась в нашей школе. Он всё может, Великий Воспитатель. И чтоб наша школа хоть немножко похорошела. Не как хорошкола, но хоть чуть-чуть.) Аня посмотрела время на своем айфоне и проговорила без лишних объяснений: «Мне пора. Давай запишем номера друг друга». Алеша достал из кармана самый дешевый, за восемьсот рублей мобильник, и они обменялись номерами. Аня помахала рукой и побежала, забыв выпустить Алешу. Ему пришлось перелезать через решетку с кольями. Но ведь на выход, не на вход.

Господи, сколько таких сюжетов! Принцесса и дровосек. Или какой-нибудь другой вариант. По идее хорошо кончаться не должно. Но Великий Маг Виктор Петрович… Его Алеша встретил в тот же вечер. Он, Алеша, шел, размахивая руками, и попал Великому Магу прямо в объятья. Тот сразу выпустил Алешу и буркнул: «Не сейчас. С сентября». И Алеша начал надеяться. Надеялся всё лето. Ани не было, ее куда-то увезли. В конце концов сдался и поехал на дачу – порадовать своих. Делал там самую тяжелую работу – откуда только силы взялись. Август, весь в плодах и в трудах, никак не мог уйти. Звонить Ане Алеша не стал. Вдруг она сама позвонит, то-то будет чудо.

Вот и первое сентября. Утомленные солнцем, пожухли тополя возле школы. А как школу отремонтировали – не узнать. Аня! Аня выходит из машины – отец привез, два шага ей не дали пройти. Отец развернулся и уехал делать деньги. Но это только первого сентября – потом Аня уже ходила пешком, так сама захотела. Алеша ждал у окна, одетый и собранный, когда она появится у решетки, через которую он однажды лез. Ссыпался кубарем со второго этажа, по-спринтерски бежал от подъезда и перехватывал Аню на углу веранды. Свои пожитки каждый нес сам в рюкзачке – сейчас с портфелями не ходят. На уроках сидели вместе, и Аня безбожно списывала у Алеши. Тот был счастлив выще головы. До поры. За всё нужно платить.

Дождливой октябрьской ночью Алеша проснулся ровно как от боя часов. Никаких таких часов в доме не было. Он, одетый, стоял перед воротами хорошколы, а дождик сеял и сеял. Ворота растворились, он вошел в здание, но почему-то ему было не по себе. Ведь он ничего мысленно не просил у Виктора Петровича, ему довольно того, что есть. В гимнастическом зале вокруг Великого Воспитателя сидели подростки. Маг указал Алеше место, тот повиновался. Дальше пошел какой то кошмар – предчувствия не обманули Алешу. Сознанье отключалось. Висели под потолком, бормотали какие-то заклинанья. И Алеша проговаривал те же фразы, не зная их смысла. В момент просветленья Алеша уцепился за гимнастическую стенку и громко сказал: «Виктор Петрович, отпустите меня. Я не могу». – «Хорошо, хорошкола тебя отпустит, но ты лишишься того, что я тебе дал». – «Посмотрим». Откуда взялась у Алеши такая дерзость – непонятно.

Он проснулся в своей постели от звона будильника и еле добрался до школы. Один, без Ани. После уроков Аня сказала ему: «Меня переводят в прежнюю школу. Родители не согласны больше мне потакать». – «Мы будем видеться?» - «Вряд ли». И тут в мозгу Алеши всплыла какая-то тарабарщина, что заучивали вчера. Он пробормотал ее. «Как ты сказал? повтори». «В другой раз». – «Негодный мальчишка! вот нарочно останусь здесь и буду у тебя списывать. Устрою родителям скандал». И на следующий день отец привез ее в простую, обыкновенную отремонтированную школу. Принцесса на горошине! Сейчас от нее достается родителям, но в будущем сцены придется терпеть Алеше. Если только это будущее наступит. А пока выглянуло октябрьское солнышко, желтые листья закружились на него глядя. Падали на дорожку, что вела из пестрого дома во внешний мир. Таджики усердно мели их.

Третий раз Виктор Петрович встретил Алешу в длинном узком проходе между верандой и пятиэтажкой. В такое темное время никому не улыбалось здесь оказаться. Но Алеша утратил чувство страха. Виктор Петрович посветил фонариком ему в лицо. Алеша зажмурился. «А ты оказался способным. Решил со мной потягаться? ну-ну». И оставил Алешу стоять столбом на месте, покуда он, Виктор Петрович, не покинет нехорошего коридора под окнами хрущевки. Наконец Алеша сумел сдвинуться с мертвой точки и пришел домой. За стеной тихо разговаривали терпеливые папа с мамой. Услыхав, что сын вернулся, погасили свет и замолкли. Береза постучалась в стекло. Алеша открыл на минутку окно, коснулся тончайшей ветки. Ей бы, песенной березе, полагалось стоять во поле, а не черт и где. Поддержат Алешу, не выдадут. Любовь это борьба, как ни крути.

Анин отец всё ж Алешу увидал. Аня объяснила небрежно: «Это мальчик, который хорошо понимает математику, а я ни бум-бум». Довод сочли достаточным. В простой школе всё попросту. Хоть ты и из пестрого дома, влепят тебе тройку, не выше. Алеша лез вон из кожи, но ниже четверки Аня не получала. И Виктор Петрович встретил их вдвоем, но никакой порчи на них не напустил. Пощадил. Уж какой был неприветливый ноябрь, но беда близко не подошла – пряталась по ночам в тусклых окнах хорошколы.

В сумрачный день под тучами Алеша довел Аню из школы до самой калитки. Она открыла замок, крикнула – до завтра - и убежала. Алеша посмотрел ей вослед. Двое парней, крутивших сильными ногами тренажеры, оставили свое занятие и вышли на лестницу за Алешей. «К богатым девчонкам подъезжаешь, вошь? рано начал». И высокий парень замахнулся. Алеша не думая крикнул какие-то бессмысленные слова. Парень пошатнулся и повалился прямо спиной на ступеньки. Товарищ бросился его поднимать – Алеша удрал. На углу, еще до поворота, его ждал Виктор Петрович. Взял за рукав, махнул туче – иди, иди. Туча послушно ушла, затих и ветер. «Милый мой, у тебя талант. Чтобы за час занятий…» - «Я не хочу. Я лучше пойду учиться восточным единоборствам, чем вот так». – «Как знаешь, как знаешь. Но меня лучше иметь другом, а не врагом». И исчез. Сквозь землю провалился. На другой день Аня сказала Алеше: «Я оглянулась и видела, как ты устроил Генке нокаут. Очень хорошо, не будет задаваться. Отца я всё ж попрошу – пусть крепко побеседует с Генкой». – «Не говори, я сам разберусь». – «Сделаю, как сказала».

Сейчас ребята все акселераты. Цветок расцвел, хрупкий цветок – не дышать. Слава богу, у Алеши изумительные родители. Уж приметили, но даже шептаться не смели. Ангелы, а не родители. Алеше есть в кого. Никакие Генки к Алеше больше не совались. Лег спокойный снег, и Аня с Алешей прямо по веранде ходили на лыжах. Неразлучные у всех на глазах, давно примелькались людям из пестрого дома и хрущевки. Единственная причина, по которой Анин отец не принимал мер – он знал, что впереди много времени, и всё еще сто раз переменится. Не хочет дочь, чтоб ее возили в школу – ну и не надо. Баба с возу – кобыле легче, даже когда бабе пятнадцатый год. Дури в ней уже предостаточно.

Алеша обычно разговаривал с Аней опустив глаза, глядя ей под ноги. Лицо крупным планом видел редко. Влюбился в силуэт на веранде, в рисунок застывших движений. Когда ходили на лыжах, всегда шел сзади. Кричал ей в затылок: «Поворачивай!» Впрочем, лыжи кончились. Снег на веранде остался в основном под стеной здания. Таджики вывозили его на тачках к решетке, чтоб он таял туда, вниз. Солнце предательски сияло, когда Виктор Петрович встал перед Алешей прямо у его подъезда, задрав голову. «На этом месте хорошо бы построить высокую узкую башню». Алеша промолчал, но про себя подумал: «Не в твоей власти».

Однако на следующий день вокруг их дома уж ходили двое парней с теодолитом, мерили. А в конце недели отец сказал Алеше: «Нас вызывали. Ломают. Предлагают ордер в Митино. Здесь домов для переселенцев не строят». Дома для переселенцев – какие они? во всяком случае, не пестрые. Мама говорит, квартира будет той же площади, чуть получше. Ну, электроплита, встроенный шкаф в передней. Ведь они, родители, знают, знают, что это значит для Алеши. Бежать к Великому Магу, умолять, чтоб отыграл обратно? «Я буду безропотно висеть под потолком, постигать черную магию, швырять людей спиной на лестницу»? Нет, он не пойдет кланяться. От событий минувшего года повзрослел. Справится.

Аня бросила невзначай, когда Алеша в субботу провожал ее из школы: «Вас ломают, выселяют в Митино. Всё уже известно». Алеша спросил, как тогда: «Мы будем видеться?» И она как тогда ответила: «Вряд ли. Доучусь до конца года, потом уйду в прежнюю школу. Отец вздохнет с облегченьем. Опять будет элитарно-гуманитарно». Алеша прямо и пристально поглядел Ане в глаза. Лицо было чужое, равнодушное. Аня тоже повзрослела – ей пора, она девочка. Раньше вырастают. Взрослый Алеша смотрел на чванную маленькую женщину. Войти на веранду не попытался, да она и не пригласила. Развернулся и ушел. Возле его дома. стояли трое важных мужчин, поднявши головы к обидно прекрасному весеннему небу. Алеша расслышал: «Башня, башня…» Ишь заспешили - в выходной день приперлись. Великий Злой Маг послал направленную мысль кому следует, и просить его пойти на попятный Алеша не собирается.

Башня имени одиннадцатого сентября. Алеша уж ненавидел эту немыслимую уродину. Интересно, если террористы взорвут ее, куда она рухнет? на веранду или на хорошколу? Алеша не узнает. Он не станет ездить из Митина караулить выросшую девочку. Застенчивый огонек, прежде вспыхивавший в ее глазах, погас. Пестрый дом окончательно принял ее в свое лоно. Алеша погрозил кулаком в безлюдный двор хорошколы, хоть, возможно, Великий Злой Маг и не был причастен к Аниной метаморфозе. Жизнь идет своим чередом. Алеша пришел домой и сказал родителям: «В Митино так в Митино».

Подходящий Витька

Витька рос, рос и дорос до того, что, с ним начали считаться. Нет, не папа с мамой. Они по-прежнему делали всё по своему усмотрению, а Витьке давали ценные указания. Витька уже пошел в пятый класс и мог по ряду вопросов обойтись без указаний. Но вот отметки приносил из рук вон плохие. И учителя, конечно, не собирались считаться с Витькой. Они говорили надменно: «Мы материал изложили, а если кто не понял – существует репетитор. Последнюю фразу Витькины родители пропускали мимо ушей. Дескать, и так сойдет. Но Витьку на всякий случай бранили – для профилактики. Товарищи-соученики тоже не очень считались с Витькой. У них были честолюбивые родители, репетиторы из числа своих же преподавателей и хорошие оценки. Маленькие люди учились у взрослых маленьким обманам.

Нет, с Витькой считаться стали совсем другие, безымянные и, боюсь сказать, бестелесные существа. Когда он дождливым осенним днем безо всякой охоты брел в школу, над ним будто плыл невидимый зонтик, и ни одна капля на него не попадала. Газовая конфорка сама выключалась, если немудрящий его обед собирался пригореть. Большая красная тройка в его тетради, помигав точно лампочка, деформировалась в пятерку. Да и саму тройку учительница ставила с таким видом, словно ей было жалко. Но домашнее задание было выполнено, с этим не поспоришь. Папа-мама не помогали, и задание было довольно бессмысленное, но в голове у Витьки посветлело, и сейчас он вполне соответствовал. По ночам видел сны вовсе невероятные. Созвездья неслись ему навстречу, а он только глазами моргал. Был бы он постарше, спросил бы прямо: «Кто вы, опекающие меня, не очень везучего?» Но стеснялся. Ведь ему было всего десять. И он принимал с молчаливой благодарностью неведомо откуда пришедшую помощь.

Но знать ему хотелось, и его желанье было исполнено. В воскресный день, пасмурный хуже буднего, родители занялись шопингом, то есть попросту говоря пошли по магазинам. Отцу понадобились кой-какие инструменты, а матери неизвестно что. Что попадется. Женщина, ничего не поделаешь. А за Витькой прилетели. Окно распахнулось, и нечто вроде рукава в аэропорту впихнулось в комнату. Витька ощутил себя на движущейся ленте, и его внесло в корабль. И полетели. Да так полетели, что уж не осенние тучи, а светящиеся галактики маячили в иллюминаторе. Набравшись храбрости, Витька спросил: «Вы здесь?» - «Да, здесь, только мы пропускаем свет через себя и оттого не видны». – «Почему вы выбрали меня?» - «Потому что у тебя, мальчик, мозги не замусорены. К счастью, ты никогда не выдержишь ихнего ЕГ. Чистый лист. Ты нам подходишь». – «А как же школа, учителя, тестирование?» - «Мы дадим тебе иные, еще никому не доступные возможности познания». Тут Витька проснулся. Оказывается, он задремал средь белого (серенького) дня. Рамы были закрыты, стекла забрызганы дождем.

Идучи наутро в школу, Витька дороги не заметил. Только сошел с крыльца – и уже в школьной раздевалке. Снял куртку – под ней светлый комбинезон с молнией, на конце молнии мигает огонек. «А не выгонят меня из класса в таком наряде?» - боязливо подумал Витька. Ему ответили внятно: «Ты под защитой». Проходя мимо учительской, увидел насквозь через дверь, как наводит макияж математичка Анна Сергевна, главная его мучительница. Не удержался, смазал ей тени под глазами. Получилось. В результате умучительница немного припоздала на урок. Сидящий рядом с Витькой Петя Глазков пялился на него и сразу получил замечанье, а Витьке ничего.. Да он и сидел смирно, только огонек с его комбинезона бегал по доске за мелом Анны Сергевны. А вдруг вчерашний сон был вовсе не сон? Уж очень много сегодня чудес. На перемене подумал: «У меня особая миссия». Вот такие необычные слова родились в его стриженой голове.

Это всё цветочки, ягодки поспели после уроков. Куртка Витькина с вешалки исчезла. На месте ее стоял торчком твердый, прозрачный и невесомый скафандр. Раскрылся, точно футляр для скрипки, и Витьку в него вложили, а как – он толком не понял. И понесло его безо всякого корабля мимо разинувшего рот охранника. Они, бездельники, теперь стоят возле каждой школы. Понесло над отделением милиции, куда Витьку однажды привели не по делу: дерущиеся разбежались, а он, зазевавшийся зритель, попался. В общем, понесло через тернии к звездам. Витьке оставалось только пошире раскинуть руки, как на картинке, быстренько взглянуть на стремительно удалявшуюся землю и запеть во всё горло: «Родина слышит, родина знает». Так надо.

Лететь было легко. Никаких перегрузок, никаких тебе усилий. Навстречу несся метеорит. Коричневый, угловатый, величиной с деревенский дом. Витька мысленно отвел его в сторону. Тот послушался. «Этак мне цены не будет, - подумал Витька. Смогу предотвращать мировые катастрофы. А в школу ходить не стану, и не надейтесь». Так, воображая себя спасителем человечества, рассекал он пространство. Красота звездного неба захватила всё его неизбалованное, нетребовательное существо. Он запел не очень правильно, но усердно:

На пыльных тропинках далеких планет

Останутся наши следы.

Тут Витьке на ухо сказали: «Хватит для первой тренировки». Он увидел себя в школьной раздевалке. Куртка висела на своем месте. Ни скафандра, ни комбинезона. На нем плохонькие китайские джинсы и свитер. Надел куртку, пошел. Домой добирался минут двадцать. Всё-таки земное притяженье – будто груз тащишь. Еле ноги волочил, отвык. Не всё так просто, оказывается. Захотят- помогут. Но просить нельзя. Сами должны догадаться, эти невидимые, светопроницаемые. Крепко держит земля, попробуй вырвись.

Он сидел дома, вертел глобус. Одни названья чего стоят. Азорские острова, Саргассово море. Проглянуло бледное солнце, осветило ясень под окном. Листья облетели, семена еще держатся – для птичек оставлены. Вон, клюют. Любая мелочь здешней жизни теперь до глубины души трогала Витьку. Он не думал раньше, что земля так беззащитна. Он вообще раньше не думал. Тыкал пальцем в клавиатуру компьютера, силясь угадать, какого из нелепых ответов на дурацкий вопрос от него ждут. Обычно не угадывал и не набирал нужного балла. Сейчас в голове у Витьки словно прожектор шарил, освещая дальние уголки мозга. Свободного мозга, не обремененного школьными знаниями и умениями.

На следующий день в школу его опять перереместили за считанные секунды. Вчера показали, что земля здорово притягивает – и пока дают передохнуть. Комбинезон на нем образовался новый, голубой как летнее небо. Лампочка горела на браслете часов, очень больших и явно не Витькиных. Петя Глазков посмотрел-посмотрел и пересел на другую парту. Учителя не возражали. Стали-таки считаться с Витькой. Давно пора. Но кто-то рядом всё же сидел. Прозрачный, создающий своими движениями легкий прохладный ветерок.

После уроков, минуя раздевалку, Витька вместе со своим невидимым спутником вышел прямо на крыльцо. Возле школы стоял обыкновенный личный самолетик, как в фильмах. Спущен трап, Витька поднялся – и уже летят. Летят над нагло торчащими башнями новой Москвы – десятилетний Витька иной и не знал. Сели на площадку чьей-то крыши, для посадки именно такого вида транспорта и оборудованной. Куда ни взглянешь – всё строят, строят. И машины стоят в пробках, плотно прижатые друг к другу. Между ними, найдя лазейку, проскакивают бойкие мотоциклисты – их развелось много. Ничего, у Витьки теперь есть самолет – все видели. А ведь прежде его мечты дальше мотоцикла не шли. Подлетело НЕЧТО. Забрало, унесло Витьку и, наверное, его не видного глазами наставника. Что было дальше с самолетиком, Витька не успел разглядеть. Остался ли он на крыше или вовсе исчез?

Летят. Луна совсем близко. Прилунились. Витьку вложили в скафандр и выпустили. А впереди идет ОН, и от его ног ложится дорожка для Витьки. Сделали несколько шагов – так, отметились. И уже на обратной стороне Луны, которую Луна нам не показывает. Витькин спутник говорит ему просто и понятно: «В твоей голове всё отпечатывается. Дома сядешь за компьютер, нажмешь «enter» и увидишь ее, обратную сторону Луны, на экране. Мы организовали прямую связь твоего мозга с компьютером – новая технология ввода. Распечатаешь – принтер тебе поставили. Что другое, а это ты умеешь. Вы все влюблены в компьютер». - «Он такой умница…», - прошептал Витька. – «Можешь похвалиться распечаткой в школе, я тебе разрешаю. Но вообще – из твоего компьютера прямой выход в нашу сеть. Ты у нас подопытный кролик. Ты идеальный приемник информации. Лишнего нет в твоей голове, это в данном случае главное».

На другой день в школе Витька хвастался картой обратной стороны Луны. Подошел учитель Олег Борисович, который у Витьки в классе не преподавал. Попросил позволения отксерить. Витька милостиво согласился. Петя Глазков хотел было подсесть обратно к Витьке, натолкнулся на что-то непонятное и ушел откуда пришел. Комбинезон на Витьке был зеленый, как та трава у дома. А лампочка горела прямо на лбу, точно у шахтера. Что думали обо всем об этом девчонки, Витьку не интересовало. Уж в их-то куриные мозги никто не вложит космической информации. Но Олег Борисович просил держать его в курсе. «Если ОНИ не против», - отвечал Витька. Кто такие ОНИ – Витька не уточнил. Он и сам-то толком не знал. Олег Борисович допытываться не стал, он уважал Витькину тайну.

После занятий у школы на этот раз стоял вертолет. Витьку впустили. Петя Глазков было сунулся, но невидимая сила его остановила, и трап убрали. Взлетели над школьным двором, где стояли, задрав головы, мальчишки. Девчонок Витька по-прежнему не замечал, хоть они там и толпились, любопытные. Пролетели над спокойно идущим домой Олегом Борисовичем. «Есть хоть один человек, который меня понимает», - вздохнул Витька. Опять с крыши, но уже с другой, их забрало ОНО. И – на Марс, на Марс. На красную планету. Выпустив Витьку в защитном скафандре и всё время самолично сопровождая, его прозрачно-прохладный спутник проговорил: «То, что приносишь в своей голове, можешь, распечатав, отдавать Олегу Борисовичу. Сразу распечатывай в двух экземплярах – один для учителя, другой для похвальбы». Витька благодарно кивнул внутри скафандра. У него в школе есть старший друг, это здорово. Родителям Витька решил не хвалиться, а то еще попробуют помешать. Почему до них еще не дошли новости из школы – загадка. Загадка и красная планета. Облетели ее всю. Витька старательно вбирал в голову увиденное. Невидимый сказал: «У тебя в компьютере будет объемное изображенье. Учителю подари просто две карты, с разных сторон планеты снятые. Мы же будем брать для своей сети всё полностью».

Родители наконец очнулись. Отец спросил строго: «Витя, что это за полеты во сне и наяву?» Сын пожал плечами. Не нашел ничего сказать кроме как: «Но отметки у меня стали хорошие. Правда, правда». Тут отцу позвонили по делу, он заволновался, стал обзванивать своих сотрудников, и разговор сам собой отодвинулся. А после ОНИ сделали так. чтоб разговор и не возобновлялся. Про борьбу с метеоритами речь пока не шла, но экскурсии по вселенной начались успешно. Процесс пошел.

Олег Борисович поблагодарил за марсианские карты. Пригласил Витьку к себе домой, показал ему глобусы Марса и Венеры. Разговаривал с ним как со взрослым – а Витька почти ничего не понимал. Но распечатки карт Венеры пообещал твердо. Учителя ставили Витьке завышенные отметки, впечатленные самолетом и вертолетом. Странный народ эти взрослые, попробуй пойми их. Отец увидел неизвестно откуда взявшийся принтер и сразу попытался распечатать с Витькиного компьютера какие-то свои бумажки. Но компьютер строго спросил: «Пароль?» С Витьки он такого не требовал. Отец оробел и отступил. Взрослые привыкли принимать запреты без возражений. Нельзя – значит нельзя. Его достаточно щелкала жизнь, чтоб он твердо усвоил слово «нельзя». Витька, недовоспитанный отрок, был еще по-детски бесстрашен.

Полетели на Венеру – вечернюю звезду. Олег Борисович уж показывал ее Витьке из своего окна, чуть небо открылось от тяжких туч. «Смотри, Витя, она голубая. Ее еще называют Веспер-звезда». Витька силился записать в свою голову счастливый вечер с умным другом, но это было не предусмотрено. Объем Витькиной памяти был нужен ИМ полностью. В ИХНЕМ космическом корабле Витька осмелел и сказал: «А я видел глобусы Марса и Венеры. Олег Борисович показывал». Витькин гид по вселенной сказал попросту: «Ага». То есть принял к сведенью. Честно говоря, Олег Борисович больше чем Витька подходил на роль спасителя человечества от метеоритов. Но ИМ виднее. А может, ОНИ сами охранят планету Земля, если посчитают нужным. Витька этим не заморачивался. Не его ума дело.

Венера показалась Витьке не такой интересной, как Марс. Всё же Марс мужчина, воитель, а Венера просто женщина. (Так Олег Борисович сказал.) Марс главнее и крупнее. Витька расхрабрился и спросил: «А где живут такие, как вы?» - «Да повсюду. Видимая часть вселенной ничтожна в сравнении с сокрытой от вас, таких несовершенных». – «А мы изменимся когда-нибудь? поумнеем?» - «Ты наверняка поумнеешь, если будешь внимательней. Не болтай, наблюдай». – «Говорит совсем как учителя в нашей школе, - удивлялся про себя Витька. Для меня старается, чтоб я его понимал». Витька летел в скафандре, изо всех сил разглядывая голубую планету. ТОТ летел впереди, управлял Витькой. От НЕГО исходили электрические разряды – Витька чувствовал их даже под скафандром. Нет, красивая планета. Правильно ее назвали Венерой.

Витьку на Землю прямо так, в скафандре, и вернули. Скафандр раскрылся и скрылся. На Витьке была обычная школьная одежда. Идти было легко. Лужи подмерзли и проламывались под ногами. В окнах светились телевизоры. Сумерки слегка попахивали бензином. Витьке уж не хотелось похваляться своими приключеньями. Хотелось остаться подольше на земле, такой обжитой и уютной. Дома он быстренько распечатал карты Венеры и понес обещанное Олегу Борисовичу. Тот жил от Витьки за две троллейбусных остановки. Решил рассказать ему всё – поделиться.

«Да, Витя, конечно, то, что ты пока приносишь, уже известно. (ОлегБорисович вертел двумя руками глобусы Марса и Венеры.) По-видимому, главное в эксперименте – отработать на твоем незамутненном мозге будущие генетические изменения человека. Сращивание его с компьютером. Компьютерная революция – прекрасно. Но генетическая еще предстоит». Витька сообразил только, что за него крепко взялись, и уж был не рад. Прозрачно-прохладный был теперь всё время рядом, дуновение от НЕГО шевелило Витькины волосы, и они потрескивали.

А Олег Борисович ходил по комнате, рассуждая: «Понимаешь, Витя, они явно могут превышать скорость света, что для нас является пределом. Существа, намного нас превосходящие. Константин Циолковский прозревал их существование. Ты первый, кто с ними встретился. Я тебе бесконечно благодарен за то, что поддерживаешь со мною связь». И пожимал Витькину обветренную руку. Витька загордился и перестал трусить. Всем бы такого учителя. «Олег Борисович, ОН здесь, я чувствую. Обратитесь к нему – вдруг он ответит?» - «Нет. Пока они сами не захотят со мною общаться, я не должен. Это слишком серьезно. И так мне много позволено». – «Олег Борисович, честно говоря, я открылся вам не спросясь. Мне было позволено только отдавать вам распечатки». И, дрожа от страха, спросил: «ТЫ не хочешь поговорить напрямую с Олегом Борисовичем?» - «Когда время придет, когда время придет», - отвечали ему. «Олег Борисович, вы слышали? ОН ответил». – «Нет, ничего не слыхал». – «А я слышал. ОНИ выйдут с вами на связь, когда время придет». – «Время придет – они выйдут на связь с нами со всеми. Только б мы чего не натворили до тех пор». «Ядерной войны?» - догадался Витька. Олег Борисович молчал. Первый неуверенный снежок падал за окном. Покружит-покружит, то ли ляжет, то ли испарится на лету. Земля становилась Витьке день ото дня милей. Даже школу он вспоминал без отвращенья. Пусть стоит, может, чему научит. Надо же понять, что представляет собой скорость света и кто такой Константин Циолковский. А тесты можно стерпеть, хоть даже Витьке видна их неуклюжесть. Молчанье затянулось. Прозрачный взял Витьку не за шиворот, а не пойми как, всунул в куртку и отправил домой. Ноги Витькины проскользнули над землею – лишь троллейбус мелькнул, отставая. И вот он уж в своей личной комнатушке – она у Витьки была, по счастью. Компьютер стоял новый, тоненький и, видно, очень шустрый. Сам открылся, выдал Витьке про скорость света и про Константина Циолковского, даже с портретом. Поощрил таким образом за благое намерение учиться.

Все планеты облетать не стали – отправились в дальние галактики. Витька выучил и слово «галактика». Компьютер сам объяснил ему, что это такое, и показал их - несколько штук. Витька хотел было просветить Олега Борисовича насчет галактик, но тот сам всё это знал. Витьке осталось только замолчать и почтительно склонить лопоухую голову. Неискушенного Витьку отдаленные галактики занимали примерно так же, как Марс и Венера. Но Олегу Борисовичу они были намного интересней. Он попробовал перегрузить через интернет содержание Витькиного тоненького компьютера в свой – не вышло. Зато неожиданно получилось снимать информацию в компьютер Олега Борисовича прямо с Витькиного мозга. Может, не всю. ОНИ не сочли нужным разговаривать с учителем, но включили его каким-то краешком в эксперимент. Право же, он того заслуживал. Витька обрадовался и тихонько запел в углу дивана Олега Борисовича, как всегда фальшивя:

Я верю, друзья, караваны ракет

Помчат нас вперед от звезды до звезды.

Олег Борисович взглянул на него с укором, и он затих. «Нам важней всего знать, Витя, - говорил Оле Борисович с таким волненьем, что очки упали на пол, Витька бросился их поднимать, - есть ли где кроме Земли живые существа. Наши давно пытаются поймать осмысленный сигнал, но дело ограничивается шумами». Кто такие эти «наши» - Витька не спрашивал. Он давно понял – Олег Борисович не один такой, у него есть единомышленники. Где-то окопались, смотрят в телескопы, ловят радарами непонятные шумы. Витька вырастет – тоже будет с ними, Олег Борисович его сам туда за руку приведет. Что за чудесная, интересная жизнь будет у Витьки. Размечтался. Надо математику на завтра приготовить, а то Анна Сергевна съест живьем. Ветер швырнул в стекло горсть сухого снега, словно предупреждал: «Не рвитесь на другие планеты. Здесь у вас жить еще кое-как можно, а там неизвестно что. Не будьте неблагодарными».

Олег Борисович прочитал Витькины мысли. Значит, ОНИ ему это тоже стали позволять. Витька ничего против не имеет. «Да, Витя, тут у нас пока сравнительно комфортно. Однако материки неуклонно сближаются. Когда они сольются воедино, климат будет резко континентальный – зимой чрезвычайно низкие температуры, летом отчаянная жара. Но это не при нашей жизни, не пугайся». Как не пугаться. У Витьки даже пот выступил на лбу. Его Земля, которую он видел в иллюминатор – и вдруг с ней такая петрушка. «Ступай домой, Витя. Уже поздно, на улице ни души. Родители, должно быть, беспокоятся. Ветер лютый, точно в Воркуте». Витька не знал, какой ветер бывает в Воркуте, но послушно засобирался. Вышли. Прозрачный спутник зажег у Витьки на лбу фонарь и за считанные секунды провел его через сухую метель.

И вот он настал, великий день. Прилетели в дальнюю галактику на обитаемую планету близ некоей безымянной звезды. Конечно, прозрачные давно тут побывали без Витьки. ИХ встретили весьма обыденно. Стояли, полностью видные Витьке, но довольно странные. Нечто вроде головы передвигалось на многих ногах. Ноги аборигены планеты задирали повыше, переступая через неровности каменистой поверхности. Не то живые луноходы, не то огромные крабы. Издавали высокие звуки различной длительности. Похоже на азбуку Морзе. Прозрачные отвечали на том же языке. Потом задраили люки и рванули в розовое небо. Крабы подняли ноги в знак приветствия, прощаясь. У Витьки в голове записались вся зрительная картина и весь тарабарский разговор. Пусть Олег Борисович посмотрит и послушает. Пусть попробует расшифровать, что говорилось. Ему надолго хватит, вместе с его учеными коллегами.

Олег Борисович долго бился, потерял сон и аппетит, стал худой как щепка. Витька не отходил от учителя, заглядывал ему в глаза, исходя сочувствием. ОНИ сжалились, послали Олегу Борисовичу в компьютер переводной словарь. Февральское солнце било в глаза, Витька чистил картошку для учителя, когда Олег Борисович прочитал торжествующим голосом: «Правда ли, что в галактике Млечный Путь существует обитаемая планета?» - «Да, действительно, в системе звезды Солнце на планете Земля есть жизнь. Мы установили контакт с обитателями Земли. Пока что уровень их развития невысок. Но мы пытаемся помочь генным изменениям обитателей Земли». И всё. Чисто деловой разговор. На сантименты времени не тратят.

Побывали еще в одной галактике, где прозрачные нашли сравнительно недавно обитаемую планету с водой и низко стелющимися зелеными деревьями. Там жили такие же прозрачные, но говорили они вполне внятно и словно на иностранном языке, напевая слова то выше, то ниже. Витькин спутник отвечал тем же. Когда всё это переписалось в компьютер Олега Борисовича, он чуть не спятил от радости. Обнаружилось, что в компьютер ему сбросили универсальную программу перевода, и текст высветился сразу. «Откуда вы сейчас летите? мы посылали за вами, но безуспешно». – «Временно базируемся в галактике Млечный Путь, звезда Солнце, планета Земля. Настройтесь по моим приборам и прилетайте тоже наблюдать мало изученный феномен. Обитатели этой планеты сконцентрировались на небольших участках суши, оставляя огромную территорию неосвоенной. Их города представляют собой любопытное зрелище. Тесно и душно. Не удивительно, что на них порой находит безумие, и они истребляют друг друга с помощью специальных механизмов. С ними предстоит долгая работа. Так что ищите нас там».

Олег Борисович метался по комнате, натыкаясь на различные предметы и маша руками точно ветряная мельница. «Видишь, Витя, скоро у нас могут появиться и другие межгалактические наблюдатели кроме твоего невидимого друга. Мы вызываем их недоумение своим нерациональным поведением». В открытое окно пахло распускающимся тополем. Витька жадно тянул ноздрями драгоценный земной воздух с безразличным названием «атмосфера». Пусть прилетают, пусть наблюдают. А он, вытянувшийся одиннадцатилетний Витька, поедет в деревню и будет купаться в речке Воря. В конце концов, девчонки тоже не такие уж дурочки. Пусть будут». Последняя мысль влезла в Витькину голову неведомо откуда.

Уже зацветали яблони, когда Олег Борисович повел Витьку к тем самым «нашим». Шли мимо нового здания цирка, мимо детского музыкального театра. И на всем пути яблони, яблони раскрывали белые цветы, не обращая никакого внимания на редко проходящий троллейбус. Витька первым увидел купола университетской обсерватории. Он понял: это то самое место, где закрепились на позициях «наши». Витьку приняли с должным уважением. В тесной комнатушке лысый человек с умными глазами усадил Олега Борисовича с Витькой на диван и позвонил «нашим». Пришли трое, сели на стулья и все обратились в слух. С флешки Олега Борисовича на большой экран в сопровождении соответствующих звуков проецировались все Витькины наблюдения. А Витька глядел в окошко – там, в саду, тоже цвели яблони, яблони, и это было само по себе чудом. Небольшой кружок посвященных с горячностью обсуждал долгожданную информацию. Решили пока дальше не разглашать. «Вас, Олег Борисович, поднимут на смех и задразнят Свифтом». – «А я, значит, Гулливер», - подумал начитанный Витька. – И Гулливеру еще сильней захотелось в деревню, к речке Воря. Не нужно ему скафандра, хватит с него трусов.

Видите ли, голова у Витьки была не такая уж пустая, как показалось прозрачным умникам – ошибаются и они. Про Гулливера Витька читал и даже запомнил автора. Насчет деревни он зря надеялся: его нашли и там. Сидел удил под ракитовым кусточком, а красно летечко босиком ходило в лугах за речкой. Летающая тарелка беспардонно уселась брюхом на луговую травку, и Витьку забрали. Слетали еще на какую-то планету, где жизнь, как показалась Витьке, была, но вся вышла. Остались прорытые каналы и водохранилища, высохшие, занесенные крупным оранжевым песком.

Вернули Витьку не на бережок, а в избу. Бабушка, такая милая, тихая, не похожая на нахальных москвичей, возилась в огороде. Удочка стояла у печки, пойманная Витькой рыбешка плавала в банке. На столе появился современнейший компьютер. Включился скайп, и Олег Борисович, заикаясь от волненья, заговорил с Витькой. «Понимаешь, Витя, там была жизнь, явно была. И, судя по всему, планета претерпела некогда глобальный пожар, выпаривший воду, уничтоживший всю растительность и квазилюдей» - «Олег Борисович, вы где?» - «Я у себя на даче, но связь с тобой мне установили. Витя, не жалей о прерванной рыбалке. Ты избранный, будь на высоте положения». Скайп отключился. Кот пришел за рыбешкой, избранный Витька отдал ему положенное и пошел помогать бабушке. Он был по природе своей человек любящий. (Как это будет на латыни?) Просто взрослые своим поведеньем не взывали к лучшим Витькиным чувствам, а жили пустой, с точки зрения Витьки, жизнью.

Бабушка, завидев внука, распрямилась над грядкой, обтерла руки о передник и улыбнулась той неподражаемой улыбкой, какую не заменит Витьке никакая избранность. Любить, любить землю. Не ту, круглую, видную из космоса. Ее, конечно, тоже. Но еще сладостней любить свою, русскую, не очень щедрую, на которой гнут спины одинокие, неизбалованные женщины. Бабушка окунула в ведро молодую морковку и протянула Витьке с той же драгоценной улыбкой. Витька захрустел морковкой, глядя вдаль за речку на некошеный луг. Трава распрямилась, точно и не ложилась на нее совсем недавно всей своей тяжестью страховидная летающая тарелка. И ветер гулял по высокой траве как ни в чем не бывало.

Лето уж перемигивалось с осенью – пора? не пора? Витька колол дрова, копал молодую картошку. Всё не мог придумать, что бы еще сделать такого, равного его любви к бабушке. Готов был своротить на сторону земную ось, только бы бабушке было хорошо и уютно. Но услуг такого рода от него не требовалось. Приехал за Витькой отец и увез – школа на носу. Там, в Москве, ждет Олег Борисович. Равнодушные родители не в счет. Опять к Витьке будет приставлен прозрачный сторож. В деревне он, прозрачный, почти себя не обнаруживал, если не считать непонятного появления компьютера с интернетом. Небольшой роздых заезженному Витьке дали. Олег Борисович чувствовал всю тяжесть свалившейся на Витьку ответственности и ревностно помогал ему с первых же школьных дней, вплоть до того, что делал с ним уроки. Долговязый тополь тоже понимал – осторожно постукивал ветками в стекло. И холодное дуновенье исходило от прозрачно монстра.

Да, действительно, учителя накинулись на Витьку точно ненасытные пиявки. Видно, решили, что от ученика, за которым посылают личный вертолет, пора поиметь хоть какую-то выгоду. К Витьке подошла на перемене девочка Маша. «Я знаю, где ты пропадаешь. Тебя готовят в космонавты. Сидишь всё время один за партой, словно отверженный. Я сяду с тобой, начну тебе помогать». Витька посмотрел в упор на настырную девчонку. Хотел ответить какой-то грубостью. Не суй свой нос в чужой вопрос. И вдруг разглядел: глаза у Маши совсем как у его бабушки. И улыбка такая же, обезоруживающая. Решил промолчать – ни да, ни нет. Что ж, села Маша рядом с ним, и прозрачный не воспрепятствовал. Видно, в Маше были задатки той самой всепобеждающей силы, которой отличалась незаметная, терпеливая Витькина бабушка. Из того же теста была Маша. Весь космический холод против такого мощного излучения тепла ничто. Где уселся инопланетянин – Витьку не интересовало. Да хошь бы и на подоконнике. За окном сияла вовсю звезда под названием Солнце, и желтые листья отливали золотом.

Из школы пошли вдвоем, и Витька, сам того не замечая, всё выболтал. Лично у Витьки появился третий любимый человек: Олег Борисович, бабушка и – Маша. Вот так, сразу. Маша. Длинные ноги, высокий лоб, внимательный взгляд. В голове удивительный порядок – у Витьки никогда такого не было. Мелкий дождик попробовал было испортить детям настроение – не сумел. Устыдился и прекратился. Маша была моложе Витьки на два месяца, но уже тянулась вверх. Рано – ей еще весной только будет двенадцать. Пришли к Олегу Борисовичу – он еще не вернулся домой. Сидели на мокрой скамейке. Витька усадил Машу на полиэтиленовый пакет, сам подтянул под себя куртку. Какая радость охватывает, когда заботишься о другом человеке. Витька почел бы за счастье позаботиться обо всем человечестве – отвести метеорит от земной орбиты, или что, или еще что.

И тут на пустынный двор Олега Борисовича опустился вертолет. Витька крепко схватил Машу за руку, и – о чудо! впустили обоих. Сели как всегда на крышу одной из безобразнейших новомосковских башен. «Смотри, Маша, вон там наша школа. Вот Москва-река, парк, колесо обозрения». Бесшумно подлетел прозрачный космический корабль. Посадил обоих, и рванули – видные друг другу и как будто ничем не защищенные. Слетали невиннейшим образом на обратную сторону Луны. Их даже из корабля не выпускали. Вернули обратно во двор Олега Борисовича. Тот уж пришел из школы. Принял Машу с учтивостью, дал ей свой мобильник позвонить домой. Маша поблагодарила и достала свой. «Мама, я задержусь. Мы смотрим фильмы про космос».

Олег Борисович рассуждал, как обычно помогая себе руками. «Если они хотят создать новую генерацию людей на Земле, то им понадобятся женщины. Ты, Маша, маленькая женщина. Они ухватились за представившуюся возможность. Будут растить из тебя то, что им нужно. Изменить случившееся вряд ли возможно. Ты сама вступила в круг избранных. Держись, девочка. И помни: я с вами обоими, опирайся на меня смело». Проверили Машин мозг. Хотели перенести из него в компьютер Олега Борисовича карту обратной стороны Луны. Высветилось: «Изменить запись от 12огооктября 1914ого года на запись от 20ого сентября 2015ого года?» Олег Борисович нажал «да». Машина карта оказалась яснее Витькиной. «У тебя хороший мозг, девочка. И, похоже, ты бесстрашна. Теперь нас трое в эксперименте». И отправился собственной персоной с большим зонтом провожать Машу домой. Витька в ожидании возвращения учителя пылесосил его холостяцкую квартиру. Пылесос притягивал со стола ученые записки хозяина.

Жизнь улыбалась Витьке. Он не понимал людей, которые разводятся. Витькин отец был женат вторым браком. Где-то у Витьки имелась взрослая сестра. Взрослая с точки зрения Витьки – восемнадцатилетняя. О ней никогда не упоминали, будто ее вовсе нет. Спрашивать о сестре у отца Витька не решался. Даже в имени ее сомневался. Лида? Лиза? Бабушка когда-то обмолвилась и тут же прикрыла рот рукою. Всё это казалось Витьке сплошным абсурдом. Добро бы отец был счастлив во втором браке, радовался сыну, занимался им. Но этого не было и в помине. Когда Витька женится, всё будет по-другому. Падали листья, устилая дорогу в школу, которая перестала казаться Витьке тюрьмой. Даже Анна Сергевна сдалась и поставила Витьке, как она сказала, твердую четверку. Информация из Машиной головы напрямую переписывалась в Витькину. Дело касалось не только математики. Витька явно видел Машино ликованье. И это он, он тому причиной. Он, замухрышка Витька, на полголовы ниже Маши, а умом неведомо насколько. И так будет всю жизнь, Витька ручается. Иначе и быть не может. Всё остальное сущая дрянь и никогда его не коснется.

Прошли те времена, когда прозрачные прикармливали Витьку ровно рыбку в пруду. Раскрывали над ним в дождь невидимый зонтик, выключали газ, когда еда собиралась пригореть, переносили его от дома в школу за считанные секунды. Теперь полностью завладели Витькой, стали использовать его в своих далеко идущих целях, не сообразуясь с его планами и желаниями. Маша для них была находкой. Сильный мозг, принимающий информацию без ограничения. Прозрачные вцепились в Машу крепко, а она, храбрая, жадно впитывала новые впечатленья. И новые планеты, которые посещали неуемные прозрачные тираны, теперь казались Витьке красивыми, ничуть не хуже обожаемой Земли. Если бы с Машей, то, в принципе, можно бы на них и поселиться. Кажется, прозрачные поймали Витьку на мысли. Увидали в детях будущих Адама и Еву. Привозили детей в безлюдные зеленые дебри. Находили же новоявленные прозрачные боги такие привлекательные планеты где-то у черта на рогах.

Машиных родителей пришлось усмирять. Заявились в школу, нашли Олега Борисовича и во всем обвинили его. Забивает детям головы всякой чепухой. И какое дело ему до девочки? даже не его ученица. Олега Борисовича вызвали к директрисе, но прозрачные боги не допустили его увольнения. Утихомирили и Машиных родителей. Дело спустили на тормозах. Полеты продолжались, и планеты выбирались самые заманчивые. Детей выпускали погулять в райские сады, где пели-заливались пестрые птицы. Олег Борисович был весьма озабочен. «Понимаете, мои юные друзья, они могут вас в один прекрасный день там оставить. Не хочу вас пугать, но такой вариант нужно тоже рассматривать». Пытался однажды сесть вместе с детьми в вертолет, но невидимая стена его не пропустила и даже отшвырнула. Упал, разбил очки, порезал щёку. Инопланетяне тоже бывают иной раз жестоки, особенно когда вторгаются в их замыслы.

Прозрачные извинились перед Олегом Борисовичем в свойственной им манере. Он, расцарапанный, встал и пошел к подъезду, пошатываясь, печатая по раннему снегу следы, наступающие друг другу на пятки. Ему в спину бибикнули. Обернулся. Перед ним распахнул дверцу роскошный мерседес. Сел. Бардачок сам открылся. Там лежали документы собственности и водительские права на его имя. Хотят загладить вину. Ну что ж, примем подарок. Сначала долго ездил один: не был в себе уверен. Наконец посадил обоих детей и торжественно повез в собрание посвященных.

Весна уж самозабвенно чирикала в парке вокруг университетской обсерватории. Обоим детям сравнялось по двенадцати – пора учить. На школу Олег Борисович особенно не надеялся – знал ее изнутри во всем несовершенстве. Глазастый лысый профессор в маленькой комнатушке поцеловал Маше руку и созвал «наших». Все трое явились, заранее предупрежденные. Дальнейшее было похоже на церемонию празднования совершеннолетия у каких-то островитян. Правда, никто не протыкал детям губы и не вставлял колец. Но с ними всерьез советовались, просили комментировать проецируемое на экран. Маша больше помалкивала, а Витька говорил до того разумно, что сам себя не узнавал. С тех пор как к нему прибилась Маша, он разительно поумнел.

Члены маленького кружка стали заниматься с Витькой и Машей. Астрофизика, антропология, генетика, археология, этнография, мифология. В свободные часы дети ходили по парку, осыпаемые лепестками отцветших яблонь, и оба думали о лете, всегда таком желанном, а теперь? Но мысли их прослушивались. Прозрачные боги устроили так, что Витькин отец отправился к Машиным родителям. Не сватом, не смейтесь. Просто убеждать их, чтоб отпустили Машу на лето к его матери в деревню. Там такой воздух, такое парное молоко! совсем как в рекламе молочных продуктов марки «домик в деревне». Да, Маша быстро растет, ей действительно не мешало бы окрепнуть. И Машины родители, недавно столь агрессивные, неожиданно согласились.

Не всякий человек на своем веку бывает счастлив. Кому-то дается, а кому-то нет. Так, слабое подобие. Витька был абсолютно счастлив в это лето, тринадцатое лето его нестандартной жизни. До одури счастлив. Каждая кувшинка на речке, каждая земляничка в лесу стали бесценным даром. Худая Маша в ситцевом сарафане сразу приглянулась бабушке. Две женщины, одна на закате, другая на ранней заре, спелись. Спелись в буквальном смысле слова. Сидя на крыльце, опустивши на колени длинные руки, выводили тонкими голосами:

Уж ты сад, ты мой сад,

Сад зеленый виноград,

Что ты рано цветешь,

Осыпаешься?

Что ты рано цветешь,

Осыпаешься?

Во далече ль, милый мой,

Собираешься?

Не надо никакого рая, оставьте, оставьте Витьку на его планете, о прозрачные боги! Здесь его рай, на этой скудной земле, лишь бы слушать родные песни. Но в сентябре пришел день, когда детей забрали прямо из школьного двора и в конце полета действительно оставили одних на умопомрачительно прекрасной планете. Космический корабль увеялся без предупрежденья. Оставили неизвестно на сколько времени – светило здесь не уходило за горизонт, но грело непрестанно и очень мягко. Наверное, планета была от источника тепла и света порядочно удалена, И, должно быть, обращена, подобно нашей Луне, к своему Солнцу одной стороной. Времени как бы не существовало, и никаких обещаний вернуться за детьми прозрачные боги не давали. Поганцы, проверяли своих избранников, смотрели, как они себя поведут. Конечно, какой-то прозрачный надсмотрщик с ними оставался, но втайне. А сентябрь на Земле только начинался, еще зеленый, но уже с легкой грустью. Астры всех оттенков цвели возле школы. Жалко Земли, жалко Олега Борисовича.

Витька с Машей поглядели друг на друга и увидели, что они уже подростки. В этом учебном году им исполнится по тринадцать. «Давай, ты будешь звать меня Адам, а я тебя Ева» - «Хорошо, Адам. Надо прежде всего найти воду». Осмотрелись. С невысокой скалы падал, сверкая всеми цветами радуги, чистейший водопад, образуя прозрачный ручей. «Если хочешь, Ева, можешь выкупаться под водопадом. Я отвернусь и подожду тебя здесь». – «Хорошо, Адам». И убежала. Вернулась с мокрыми волосами. «Вода теплая, Адам. Иди ты тоже купайся, а я буду глядеть во-он на то дерево». Когда пришел довольный Витька, с которого так и капало, отправились вместе к во-он тому дереву. На нем что-то росло и даже падало вниз. Попробовали – съедобно. Светило в золотистом небе как стояло, так ни на йоту и не сдвинулось. «Наверное, ночи мы не дождемся, Ева. Попробуем спать при свете». Получилось. Адам-Витька и Ева-Маша заснули сразу. Устали от свалившейся на них ответственности друг за друга. А когда проснулись – космический корабль уж приближался от горизонта, стремительно нарастая в глазах. Их взяли на борт безо всяких объяснений и приземлили прямо во дворе школы. Уроки уж начинались. К повзрослевшим ребятишкам вернулись их имена, и они бегом кинулись в класс. Успели. Уффф. Первое испытание прозрачных богов выдержали с честью.

Олег Борисович никогда не произносил фраз типа «Вот видите, я был прав». Это было не в его характере. Он вышагивал из угла в угол своей восемнадцатиметровой комнаты и думал вслух. «Они умеют управлять временем. Вас забрали от школы сегодня перед уроками, я сам видел. Вернули, по нашему земному времени через четверть часа, не больше. Вы успели слетать в отдаленную галактику, поесть, поспать, выкупаться. Только разве что испугаться не успели – за вами прилетели. Но это еще не конец эксперимента. Вы, мои храбрые робинзоны, должны быть готовы ко всему». – «А мы и готовы», - заверили учителя ребята. Олег Борисович указал им на тарелку со сливами. И сливы с подмосковной дачи Олега Борисовича показались им куда вкуснее плодов райского дерева. Олег Борисович уловил ребячью мысль и взял обоих в то же воскресенье к себе «на участок» в Икшу. Ребята осторожно снимали яблоки с отягощенных веток и складывали в ящики с соломой. Милое, привычное солнце клонилось к закату. Олег Борисович запихнул ребят вместе с ящиками в дареный мерседес и развез по домам. Проводил Машу на третий этаж хрущевки, неся ейные яблоки. Поставил ящик у дверей, позвонил и точно мальчишка ссыпался вниз, избегая встречи с Машиными привередливыми предками. А Витька сам волок выделенный ему ящик на второй этаж своей хрущевки.

В школе свой учебный год, в научном кружке астрономов свой. Весной тринадцатилетние ребята сдавали своим ученым друзьям настоящий экзамен. Разбирали все труднообъяснимые явления, указывающие на сошествие космических пришельцев. Каменные идолы на острове Пасхи, Стоунхэдж, пирамиды майя. Вспоминали древнеиндуистские легенды об огненных колесницах в небе. Подробно излагали теорию Константина Циолковского. Кто кого пересилит? Прозрачно-призрачные боги превратят ребят в новых Адама и Еву? Или товарищи Олега Борисовича сделают из них блестящих ученых? Нобелевская медаль выглядит неплохо. Одна на двоих. Виктор и Мария, по примеру супругов Пьера и Марии Кюри, будут работать вместе. Откроют новые возможности человеческого мозга. Найдут соответствующие гены и способы сделать их доминантными. В общем, научные работники университетской обсерватории предавались дерзостным мечтам. А двое подростков бродили по парку, любовались хрупкими белыми анемонами и были доверчиво открыты любому будущему.

Прозрачные боги той порой прослушивали весь разговор научного кружка университетской обсерватории. Прослушивали и в целом одобряли. Мозг Олега Борисовича давно был подключен к ихней сети. Через восприятие Олега Борисовича они слышали сказанное. Неплохо, неплохо. Можно, конечно, начать всё заново на другой планете и держать под контролем. Но можно пойти и по пути усовершенствования способностей жителей Земли. Обсуждение закончилось тем, что в следующий полет ребят взяли вместе с учителем.

Дело было так. Олег Борисович на своем знаменитом мерседесе поехал в деревню навестить своих ребятишек. Те проводили бездумные дни у Витькиной бабушки. Уж и деревня виднелась, как вдруг мерседес потерял управление. Буквально пешком авто потащилось по непаханому полю. Приковыляло к речке. На крутом бережке сидели наши двое. Витька закинул подальше хороший спиннинг, появившийся у него оттуда же, откуда мерседес у Олега Борисовича. Маша глядела за речку и рассеянно гладила кота – тот сам пришел, заждавшись рыбы. Ласточки летали низко – быть дождю. Кот дергался всякий раз вослед за ласточкой, но куда ему! Завидев знакомый мерседес, ребята вскочили. Витька быстренько смотал удочки. Кот недовольно крутанул хвостом. Космический корабль подлетел бесшумно и сел в колючие заросли сорняков. Неухоженная планета, ничего не скажешь. Люк открылся, дорожка расстелилась прямо к дверям мерседеса. Олег Борисович понял – его приглашают. Проследовал по дорожке – и в люк. Ребята за ним. Кот, не будь глуп, полез следом, но его откинуло вверх тормашками в крапиву. Он обиженно мяукнул, выбрался и стал вылизывать шкурку от носа до хвоста. А корабль уж взлетел. Земля исчезла из виду, Олег Борисович даже не успел указать на нее своим спутникам.

Все трое молчали. Ждали, когда заговорит с Олегом Борисовичем прозрачный бог. И он действительно заговорил, употребляя обычный лексикон Олега Борисовича. «Ваши юные ученики, Олег Борисович, вам более не принадлежат. Они задействованы в серьезнейших проектах. Но мы решили использовать вас тоже. Это должно принести пользу умственному развитию обитателей вашей отсталой планеты». Олег Борисович сдержанно поклонился в пустоту, выслушав сомнительный комплимент. А корабль уж садился, и его встречали. Высокие, словно идолища с острова Пасхи. Многорукие, ровно индуистский бог Шива. И третий глаз на макушке испускал в космос яркий луч. Вышли из корабля без скафандров. Воздух был разреженный, точно в горах. Небо темно-голубое, и звезды на нем видны в свете дня. Один из великанов протянул Олегу Борисовичу наподобие букета какой-то кактус. Олег Борисович осторожно взял подношение с вежливым кивком. Великан громогласно приветствовал пришельцев на отрывистом языке с избытком гортанных гласных. В ушах у каждого из наших зазвучал синхронный перевод. «Мы рады узнать, что планета Земля в системе звезды Солнце, галактика Млечный Путь, еще существует. Мы ее давно не посещали». Дышать становилось всё трудней. Прозрачные боги подтянули наших троих к люку. Старт! Великаны стояли неподвижно, простирая многочисленные руки вслед удаляющемуся кораблю.

Через минуту корабль уж приземлился на крутом бережку речки Воря. Кот еще лизал свой живот. Бабушка позвала от избы: «Идите домой, рыболовы». Космического корабля уж и след простыл, а мерседес услужливо отворил перед нашими все свои дверцы. Впустил троих, кота тоже не забыл, и бойко припустился по полю к деревне. Первое космическое путешествие Олега Борисовича прошло на пять с плюсом. Мало того, Олег Борисович так понравился Витькиной бабушке Антонине Матвевне, что волей-неволей остался надолго гостить. Не то гостить, не то работать. Будучи человеком совестливым, он вдвоем с Витькой перекрыл крышу, обнаружив при этом недюжинные способности. Не менее совестливая Маша той порой вымыла, выскоблила всю избу и начисто прополола огород. Солнышко танцевало в небе, птицы соревновались, кто кого перещебечет. Втроем любили кроткую бабушку Тоню, а вообще говоря – отраженную в ней Россию.

Как однако недолговечно земное счастье. За ними троими опять прилетели. Летающая посудина забрала их прямо на виду у бабы Тони. Что старушка при этом подумала – жестоких богов не касалось. Ей вернули любимых по земному времени через десять минут. Пусть будет довольна. Бедняжка даже не успела отыскать на полке валерьянку. Но всё же прозрачные догадались поставить в давно пустующий хлев племенную корову. Ее не тащил по воздуху вертолет, как в фильме «Мимино». Просто замычала, дала о себе знать – и все дела. Обыкновенное чудо. Значит, еще не конец света. Маша взяла чистое ведро и без лишних слов пошла доить корову. Олег Борисович с Витькой молча полезли на крышу. И не скажешь, что люди только что побывали в другой галактике.

Там, куда их умыкнули с бабушкина двора, можно было погулять без скафандра, но недолго. Воздух не разреженный, небо почти как у нас на Земле. Растут гигантские хвощи. Из их чащи высунулась голова какого-то завра. А что у него на уме – поди знай. Может, это тираннозавр. И наши трое поспешили к своей летающей тарелке. Их впустили, задраили люк, и – в родную галактику. Так-то лучше. Через минуту ребята с учителем уж обнимали с трех сторон худенькую бабу Тоню. Та ни о чем не спрашивала, только утирала слезы обвязанным кружевами платочком.

Кончался август, похолодала вода в речке. Деревенские говорят: олень выкупался… Есть и продолжение этой фразы. Олег Борисович позвонил по сотовому родителям Витьки и Маши. Взялся сам везти ребят в Москву. Пожалуйста, везите, об чем речь. По пути учитель болтать не разрешал, а прилежно смотрел на дорогу. Понимал, какую драгоценность везет. Первых представителей новой генерации человечества. А ребята глядели по сторонам. Наши леса неповторимы. Березняк смыкается в глазах, образуя одну большую непрочитанную берестяную грамоту. Ель сплетает зеленое кружево, от коклюшек ресниц не сдымаючи. Не надо нам гигантских хвощей, увольте. Только бы бабушка Тоня жила подольше – единственная просьба к прозрачным богам, если это действительно боги.

В школе хорошо и весело. Восьмой класс, Олег Борисович ведет у них физику. Устраивает открытые уроки, приглашает других преподавателей. Вызывает к доске то Витьку, то Машу. Демонстрирует их блестящие успехи. Злые, нехорошие учителя кусают себе губы, не зная что подумать. Ну ладно бы Маша. Но откуда у тупицы Витьки такие познания? Сейчас ЕГ можно сдавать по выбору – физику или иностранный язык. Витька с Машей конечно будут сдавать физику, если это правило до тех пор уцелеет. Черт с ними, с иностранными языками. Ребята такого наслушались, что учительнице английского и во сне не снилось. А уезжать за рубеж, учиться ли, работать ли Витька с Машей не собираются. Если их оставят на нашей планете, такой отсталой с точки зрения прозрачных богов – то только в России. Она тоже кой-кому кажется отсталой.

Возле университетской обсерватории по вечерам стояло розовое зарево. Это подсвечивали центральное здание университета, куда ученые друзья Олега Борисовича прочили Витьку с Машей. Прозрачные боги наконец включили членов кружка в эксперимент. Установили прямую связь их мозга со своей компьютерной сетью. Теперь все четверо – Юрий Иваныч, Юрий Петрович, Юрий Сидорович и хозяин комнаты Юрий Михалыч - могли мысленно общаться между собой, а также с Олегом Борисовичем, Витькой и Машей. Мысли четырех Юриев записывались в компьютер и высвечивались на экране. Смею вас уверить, это были весьма умные и дельные мысли. Настал день осеннего равноденствия – традиционный праздник в обсерватории. Михалыч подумал: пора. То же самое подумали остальные три Юрия. Витька с Машей и обожаемым учителем в саду подбирали последние яблоки. Ветер дул как нанятый, и вороны в розовом зареве большой крикливой стаей перелетали куда-то на Воробьевку. Почему им там казалось лучше, чем в парке обсерватории – их вороний секрет.

Пришли в комнату Михалыча, гордо неся десяток битых яблок. Четверо Юриев сказали вслух: пора. И все семеро посвященных направились в актовый зал. Там собрались работники обсерватории и студенты астрономического отделения физфака. Около старой движущейся доски университетского образца разместился белый экран, слегка покачивающейся на шнурке – октябрьский ветер задувал в приоткрытое окошко. Михалыч попросил слова. Сказал, что сейчас будет показывать со своего ноутбука запись космических путешествий известного части аудитории Олега Борисовича Фетисова и двоих его учеников – восьмиклассников пятьсот двадцать второй московской школы. И начал проецировать на экран обалденные кадры. Все весело смеялись, и по окончании просмотра председательствующий сердечно поблагодарил профессора Юрия Михалыча Хлумова за удачную праздничную шутку. «Монтаж был выполнен очень талантливо, Юрий Михалыч. Надеюсь, что ко дню весеннего равноденствия вы подготовите следующий фильм». Семеро переглянулись. Михалыч раскланялся, закрыл ноутбук и проследовал с остальными шестерыми в свою комнатушку.

Только один студент-неофит побежал за ними. Постучался, вошел в святая святых. Представился: Юра Пенкин. «Я понял, что материал подлинный. Умоляю – возьмите меня в свою компанию. Готов выдержать любые перегрузки». Олег Борисович пожал юношескую руку. «Ни о каких перегрузках речь нейдет. Вы, Юра, можете заходить в эту комнату, если Юрий Михалыч не против». Михалыч кивнул, скорее для студента – остальные и так знали его мысли. Олег Борисович продолжал: «У вас, Юра, будет специальное задание – готовить Витю и Машу (показал на ребят) к поступлению на физфак. Вы лучше нас всех чувствуете требования». Пятый Юрий заверил с жаром: «Я буду заниматься с ними постоянно». Олег Борисович вздохнул: «Ваши труды могут пропасть даром, если ребят оставят на одной из посещаемых нами планет. Невидимым богам ничего не стоит втянуть меня в люк, а моих спутников бросить одних, как уже случилось однажды». – «Я буду стараться не меньше, зная о такой возможности», - тихо ответил Юра Пенкин. Так у Витьки с Машей появился еще один старший друг, которого они сразу полюбили за восторженный нрав и веру в чудеса. Младшего Юрия прозрачные боги очень скоро наделили всеми теми же способностями, что и четверых старших Юриев. Видно, инопланетянам Юрочка тоже понравился. Какие треволненья из этого вышли, увидим потом.

В деревню к бабушке Тоне летом поехали, кроме четырнадцатилетних Витьки-Маши, Олег Борисович и… студент Юра. Четверо в одном мерседесе. Корова Зорька исправно доилась, сено появлялось на сеновале само собой. Студент Юра полез на сеновал спать, и всю короткую ночь ему снились райские птицы. Утром Юру разбудили деревенские петухи. Воркованье лесного голубя донеслось из чащи – бабушкина изба стояла на краю деревни, под лесом. Лучше, чем в раю. Юра выглянул с чердака в маленькое оконце. Речка рисовала по равнине причудливый, не поддающийся истолкованию узор. Хорошо! Бабушка Тоня приняла Юру в качестве третьего внука. Маша уж давно ходила во внучках.

Юра слез с чердака по приставной лесенке. Распахнул воротца сеней, побежал умываться у колодца. Олег Борисович уж выгнал корову Зорьку по заре на луг – ему не спалось. Правильно не спалось. Только успели позавтракать – за ними прилетели. Неймется инопланетянам. Забрали всех четверых. Бабушка Тоня сокрушенно глядела из-под руки, как ее желанные гости один за другим исчезают в люке космического корабля. Телевизор у бабы Тони в избе работал, и она всего насмотрелась. Так – значит так. Уже было, и обошлось. Матушка царица небесная, к тебе в небо летят. Не оставь их своим попеченьем, заступница. Дети хорошие, а учитель – тот и вовсе святой.

Но почти святого учителя вернули через десять минут вместе с Витькой, а остальные двое где? Олег Борисович прятал глаза, и Антонина Матвевна из него еле вытянула: двоих ребят оставили пожить на цветущей планете, там вроде как в раю, а людей нет. Про себя догадывался: «Видать, божества решили, что из четырнадцатилетнего Витьки Адама не получится, скорей из восемнадцатилетнего Юры. А четырнадцатилетнюю Машу на роль Евы утвердили. Долетались, называется». Витька ходил маялся, корова мычала, точно ее резать собрались. Олег Борисович думал и не мог придумать, что он скажет Машиным родителям. Юрка – тот хотя бы совершеннолетний. У него родители где-то в Чите, ему дали общежитие. Казнить его, Олега Борисовича, мало. На самом деле чем он мог помешать упорным инопланетянам? Его с Витькой затянуло в люк, а тех двоих отсекла прозрачная стена.

Той порой Юра с Машей озирались вокруг. Планета очень похожа на Землю. Светило, названья коего им не удосужились сообщить, перемещается по небу подобно нашему привычному Солнцу – слева направо. Деревья больше всего напоминают пинии Рима на картинках. Плоды – плоды были. Но есть их не хотелось. Хотелось парного молока. Подошло животное, очень напоминающее козу. Поглядело на Машу с издевкой, подставило вымя. Явилось и ведро из прозрачного стекла. Маша вымыла руки в очаровательном ручье, что бежал по камешкам, по камешкам. Стала доить квазикозу, та по-прежнему ухмылялась. Чуть брыкнула полное ведерко и ушла. Молоко показалось вкусным, немного сладковатым. Юра принялся строить шалаш. Маша сказала: строим второй, поодаль – для меня. Она не хотела играть в игру «Адам и Ева», а Юра о далеко идущих планах инопланетян не догадывался. Достраивали шалаши уже темной ночью, под звездами, только Большой Медведицы и Ориона не видали. Другие созвездия в этой части вселенной. Переночевали всяк в своем шалаше, а утром за ними прилетели.

Приземлились на лугу, где всё еще паслась огорченная корова Зорька. Инопланетяне высадили бестолковых – по своим меркам - пассажиров с позором, и драть. Дьяволы межпланетные. Юра с Машей ринулись к своим. Захлебываясь, рассказывали про пинии Рима, про ручеек в каменистом русле. Про квазикозу, прозрачное ведерко, сладкое молочко. Про настоящую ночь, иные созвездья, самодельные шалаши. Олег Борисович отметил про себя с большим облеченьем: «Сорвали мои ребятишки хитроумные замыслы расчетливых богов. Посрамили их, прожектеров. И они, прозрачные, уязвимы».

Пришла осень, хоть ее никто не звал. Витька с Машей пошли в девятый класс. Студент-второкурсник Юра занимался с ними не за страх, а за совесть. Лысый востроглазый профессор Хлумов лично экзаменовал ребят по общеобразовательным предметам и остался доволен. Ходил с Витькой-Машей по обсерваторскому парку, ловя на лету кленовые листья, и мечтал вслух об их блестящем научном будущем. И тут прямо посреди двора, на газон с увядшими георгинами приземлилось ОНО. Откинуло вниз дверцу люка, коснувшуюся тротуара. Засосало внутрь Михалыча вместе с вцепившимися в него ребятами, захлопнуло люк и – вертикально вверх.

Михалыч удостоился редкостной чести: с ним сразу заговорили. «Профессор Хлумов, вы назначены старшим по программе совершенствования способностей обитателей планеты Земля. Их умственный уровень нас совершенно не устраивает. Ваша зависимость от времени, убогий порог скорости передвижения, которую вы ограничили скоростью света. Всё это позавчерашний день. Возраст вашей популяции солидный, но достижения смешны». Михалыч слушал отповедь спокойно. Про себя думал: «Посмотрим, посмотрим, что вы сможете нам предложить. А браниться всё-таки не следует». Голос из пустоты продолжал: «Мы сейчас встретимся с более развитым существом, контакт с которым будет для вас сохранен. Пока что наблюдайте и делайте выводы». Витька с Машей сидели как на иголках. Чтобы при них читали мораль умнейшему Михалычу – дикость. Но раз Михалыч терпит – значит, так надо.

Шлепнулись с размаху на небольшую площадку для вертикальной посадки. Вышли без скафандров. Их встречало лишь одно существо, столь быстро меняющее обличье, что описать его было бы затруднительно. Наконец оно стабилизировалось и приняло вид обыкновенного, правда, очень красивого мужчины. «Дышите без опаски, достойнейший профессор Хлумов, и вы, его юные ученики, не бойтесь дышать. Перед вашей посадкой мы создали комфортные для вас условия, в частности, обеспечили привычную вам атмосферу. Всё сказанное на борту далеко не соответствует истине. Вами сделано немало. Не исключено, что именно у вашей популяции есть шанс достичь, извините, нашего уровня. Я засек ваши координаты и теперь буду лично прилетать к вам в таком виде, какой вам удобен. Получил задание и намерен его исполнять». И стал опять меняться на глазах. Вот сейчас перед Михалычем и ребятишками не он, а она. Незаметная женщина, очень похожая на консьержку, что сидит в вестибюле обсерватории возле доски с ключами. «Господи, теперь будет бродить между нами, неизвестно с каким заданием, а мы его-ее и не узнаем», - подумал Михалыч. Но взгляд его приковали горы со снежными вершинами, внезапно выросшие на горизонте. Вокруг посадочной площадки запестрели тюльпаны, маки и альпийские цикламены. Но долго любоваться не дали. Втянули в люк, задраились и стартанули.

Приземлились там же, откуда взлетали – на вянущий газон обсерваторского парка. Воробьи-синички разлетелись в испуге. ОНО исчезло. Вошли в здание. Михалыч взглянул на доску с ключами. Вахтерша Елена Васильевна заявила: «Конечно, скорость света для вас не предел». Михалыч в ужасе посмотрел на нее. «Что, что?» - «Я говорю, вы ключа не сдавали». Михалыч, держась за голову, шел с Витькой и Машей по длинному коридору. И кто, спрашивается, глядел им в спину? Витька громко шептал: «Я тоже ясно слышал. Маша, а ты?» - «И я…» Юрии Иваныч-Петрович-Сидорович вкупе с Олегом Борисовичем ждали в комнатушке. Обессиленный Михалыч плюхнулся на диван. «Теперь у нас инопланетный наставник, который может принимать разные обличья. Сейчас он вселился в нашу консьержку. Или подменил ее. А куда, скажите, девал настоящую?» Пойти посмотреть не решились. Но когда Олег Борисович собрался отвозить ребят, они прошли мимо «Елены Васильевны», и она буркнула обычным голосом? «Хлумов ключ не потерял? с него станется». – «Нет, нет», - поспешил ответить Олег Борисович.

Приближался день осеннего равноденствия. К Михалычу явился кто-то из его студентов (фамилии Михалыч не упомнил) и сказал тоном приказа: «Обязательно покажите в актовом зале фильм. Настаивайте на подлинности». Михалыч похолодел: «ОН…» На диване сидел Юра Пенкин. Когда ОН вышел, Михалыч спросил Юру: «Как его фамилия?» - «Я его не знаю», в смятении отвечал Юра. В ноутбуке Михалыча оказался уже смонтированный фильм. Юра с Машей на необитаемой планете. Михалыч с Витькой-Машей на планете изменчивой. На бледное октябрьское солнце за окном внезапно надвинулась тень. Несколько мгновений было темно, затем тень сдвинулась, и слабое осеннее солнце снова открылось. Не предсказанное солнечное затмение. Сотрудники обсерватории выскочили в коридор. «Вы видели? вы видели?» Все видели, сфотографировали постадийно, но никто не мог дать объяснения.

Праздновали осеннее равноденствие. В этот день происходит посвящение в студенты первокурсников астрономического отделения физфака. Вошел Михалыч со свитой. Все приготовились увидеть гвоздь программы. Михалыч, прежде чем включить ноутбук, сказал с сугубой серьезностью: «Материал подлинный. Не вздумайте усомниться». Но с первых же кадров в зале раздался дружный смех. Выскочил Юра Пенкин и, силясь всех перекричать, заорал: «Это было, было!» Зрители захохотали еще пуще. «Адам! где твоя Ева?» Маша покраснела, хотела убежать, но Олег Борисович удержал. Досмотрели до конца. Директор обсерватории лично поблагодарил профессора Хлумова. «Особенно хороши были кадры с нашей вахтершей. Отличный розыгрыш. Такого удачного праздника без вашего участия, профессор, не получилось бы». Михалыч с друзьями важно прошествовал к себе. По дороге консьержка, не отлучавшаяся с поста, заметила Михалычу: «Кажется, они безнадежны». Михалыч не поднял на нее глаз.

Кто безнадежен? только наши сотрудники или всё человечество? Михалыч чувствовал неисполнимость возложенной на него миссии. Не преодолеем мы земных законов физики, коим учим студентов, не станем равными богам. Желтый лист, прилипший к стеклу, печалился вместе с Михалычем и всей его компанией. А изменчивое чудо более не появлялось. Похоже, оно в намерениях своих оказалось столь же изменчивым, как и в своей внешности. Но старшинство в группе избранных за Михалычем сохранилось. Теперь прозрачные боги старались подловить минуту, когда Михалыч выйдет на крыльцо – провожать Олега Борисовича с ребятишками до дверцы мерседеса. Приземлялись и затягивали в пасть своей тарелки всех четверых. Юру Пенкина игнорировали.

Снежинки уж порхали – Михалыч раздетый вышел как всегда провожать. ОНО село рядышком с чуть присыпанным снежком мерседесом. Заглонуло четверых и ринулось куда его иллюминаторы глядят. Припланетилось где-то в неизвестной Михалычу галактике, высадило людей и улетучилось. Что за манера. У Михалыча дома молодая жена и сын ходит во второй класс. Хоть бы сказали, вернутся или нет. Небо немного белесое, но дышать можно. Зеленая растительность, не деревья, а что-то вроде буша. Высокий кустарник. Местные бушмены вышли обнюхать пришельцев. Неодетые, в коротеньких юбочках из соломы. Всем, даже и Михалычу, стало жарко. Поскидали кто что мог. Бушмены оказались длинноруки и держались не очень прямо, часто хватаясь руками за землю. Лба почти нет, и бровей нет. Шерстистая грудь, и кудрявые волосы на голове торчат вверх на четверть метра. Огромные ноздри, и всё нюхают, нюхают, кто к ним пожаловал. Связной речи тоже нет. Так, несколько звуков. Э-э-э. О-о-о. Щщщ.

«Что будем делать?» - спросил Михалыч более искушенного Олега Борисовича. «Пожалуй, у нас на Земле таких отсталых племен не встретишь. Но ситуация довольно простая. Попробуем что-нибудь им дать в знак нашего дружелюбия. Ну, скажем, одежду». И он протянул вышедшему вперед бушмену свою куртку. Тот взял, сказал: «И-и-и». Тон был миролюбивый. Далее разыгралась басня «Мартышка и очки». Бушмен прилаживал куртку наподобие штанов, суя ноги в рукава. Цивилизованные пришельцы расценили это как зачатки стыдливости. «Представим себе, что мы миссионеры», - сказал Михалыч спутникам. Снял с себя крест (простенький серебряный) и попытался надеть бушмену. Голова не пролезала. Расстегнул, хотел чин-чином застегнуть на шее бушмена. Не вышло – шеи почти что не было. То есть просто не было. Голова стояла на плечах как влитая. Бушмен крестика не взял – рука заняты манипуляцией с курткой. Остальные семеро бушменов стояли поодаль. Витька шепнул: «Не подзывайте их, не надо». Михалыч надел свой крест. Первая миссионерская попытка не удалась. Михалыч издали начал показывать семерым бушменам, сохраняющим неподвижность, как нужно креститься – с правого плеча на левое. Бушмены копировать жестов Михалыча не стали, а приблизились и потянулись к лежащей не земле одежде – двум подростковым курткам и Михалычевой жилетке. Пришлось отдать.

Всем не хватило, стали раздирать с изрядной силой. Пришельцы смотрели со страхом. Прикидывая, что стоит дикарям разодрать на куски их самих. Четыре рукава и три безрукавки – как раз на семерых. Кто-то сунул в рукав ногу, кто-то руку. Из безрукавок упорно хотели соорудить штаны. В конце концов один прикрыл себя сзади, а двое спереди. «Ну что ж, - заявил Михалыч, - пора пойти поглядеть, чем они смогут нас отблагодарить». И смело двинулся в ту сторону, откуда явились бушмены. Его товарищи – за ним.

Жилища у бушменов не было. Огня, похоже, тоже. Курящий Михалыч достал зажигалку, поджег пучок соломы и соорудил из хвороста костерок. Восемь дикарей уставились на огонь словно зачарованные. Но огонь шустро побежал по сухой траве. Наши четверо поскорей его затоптали, а бушмены резво топтались в сторонке. «Пожалуй, зажигалку я им не оставлю. Спалят свою сухую планету». Вышли из кустарника на открытое место – бушмены за ними не последовали. Боязливо прятались в кустах. С такими сильными богами лучше дела не иметь. Светило без названия клонилось к закату – правда, в другую сторону, не как наше солнце. Значит, планета вращается иначе. Становилось холодно. Куда бушмены прячутся ночью – непонятно. Разжигать огонь более не решились. Уж очень сухо. Слава богу. ОНО летит. Село, открыло люк, впустило. Закрыло дверцу, взлетело. И вот уж они, раздетые, стоят около мерседеса. «Б-р-р. Скорей полезайте, ребятишки. Мы не самая отсталая планета, убедились?»

Летом поехали к бабушке Тоне в прежнем составе: пятнадцатилетние Витька-Маша, перешедший на третий курс Юра и вождь – Олег Борисович. Михалыч с семьей снял целую избу рядом. Ах, если б знала его жена Люся, чем это чревато. Коли все останутся живы, посмотрим, согласится ли она на следующее лето ехать в деревню Лубки. Думаю, не поедет и мужа не пустит. Прозрачные застали наших врасплох, когда Михалыч, трепеща от азарта, вытаскивал из речки небольшую щучку. Витька самозабвенно удил рядом, Олег Борисович с Машей любовались успехами друзей. Люся сыном Ваней и помощником Юрой обирала малину в заброшенном чужом огороде. Тарелочка по своему обыкновению села прямо на бережок. Подобрала четверых и растаяла в безоблачном небе. Щучка обрадовалась, сорвалась с крючка, опрокинула хвостом общий бидон. Вся пойманная двоими маньяками рыба разбежалась по траве и благополучно скакнула в речку. Не попадайтесь больше, наученные горьким опытом.

Боги удостоили Михалыча беседы. «Расширение возможностей так называемых людей, ваших соплеменников, профессор Хлумов, не будет возможным, пока они не примут всерьез сделанных им сообщений. Изменим стратегию. Попытайтесь поднять уровень тех инопланетян, что стоят на ступень ниже вас». – «Опять к дикарям, - подумал Михалыч. – Ничего себе на ступень. По нашим меркам, на добрую сотню космических ступеней. Хорошо, если не съедят. Но возражать прозрачным богам – всё равно что плеваться против ветра».

Высадили наших четверых на неведомой планете и бросили. Но научный интерес пересиливал страх. Первое впечатление – дышать можно. Сколько же в отдаленных галактиках миров, в принципе пригодных для нашего переселения. Если потребуется, конечно. И если будет возможным к тому времени. За небольшим горным плато, где ОНО садилось, сразу же начинались густые джунгли. Из джунглей выдвинулось огромное стадо… кентавров. « Что ни дольше летаю, то больше убеждаюсь: все мифы имеют под собой основание, - проговорил изумленный Олег Борисович. – Но вообще-то кентавры довольно воинственны». Присмотрелись: Кентавры, но не совсем. Четыре шерстистых ноги растут из мощного таза. Торс возвышается в центре этой конструкции. «Весьма устойчиво и рационально», - заключил Михалыч. Лицо четвероногих квазикентавров можно было назвать лицом довольно условно. Глаз только один. «Полифемы», - шепнул разительно поумневший Витька. «Опять миф», - прибавила Маша. Остальное как у нас, лишь пропорции иные. Рот до самых до ушей – хоть завязочки пришей.

Кентавры не только не пошли в наступление, но пали на все четыре колена, простирая руки к неведомым божествам. Издали восторженные крики: «Опайя! опайя!» Повели к пещере, где наши четверо увидали погасший очаг, сложенный из камней. Ну, Витька принес сухих сучьев, Олег Борисович пожертвовал листок ценнейших заметок из нагрудного кармана. Михалыч чиркнул зажигалкой, и огонь заплясал, отбрасывая блики на стены пещеры. «Опайя норо!» - уважительно сказал кентавр, украшенный венком из листьев странной конфигурации. Покинули пещеру. Кентавры показали потухший костер у входа. Разожгли и его, предварительно окопав кругом канавкою. Каменную лопатку кентавры выдали, после того как увидели: Михалыч ковыряет землю перочинным ножом. В общем, понимание было почти достигнуто. На Михалычеву голову возложили еще более пышный венок, чем тот, что красовался на голове у верховного кентавра. Миссионерских функций Михалыч выполнить не успел. Прилетело ОНО – двуногие боги удалились в небо, как и полагается богам.

Оказавшись на берегу речки Вори, Михалыч, скаженный, так горевал о потерянной щучке, что пришлось порыбачить еще. Но щуки не попадались. Люся позвала Михалыча обедать и очень удивлялась, что он без улова. «Витька, чертенок, брыкнул бидон», - оправдывался Михалыч. Юре, уже в бабТониной избе, потихоньку всё рассказали. Он очень сокрушался, что проморгал в малиннике очередное приключенье. Не будьте впредь таким галантным, Юра. Тоже дамский угодник выискался. Впрочем, его могли и не взять. Запрезирали после несостоявшейся игры в Адама и Еву.

Осень приходит с неизбежностью в наших широтах. Грозится, что так и будет приходить еще много тысячелетий. Витька с Машей идут в школу, встречный ветер треплет их волосы. Учителя теперь ставят им сплошные пятерки, не ожидая вознаграждения. Слишком очевидны успехи этих двоих. Десятый класс, еще будет и одиннадцатый. Долгое время не время, если оно миновало. Пришла и весна – солнце в лужах. Ребятам уже по шестнадцати. Витька говорит: «Давай поженимся. В шестнадцать уже расписывают». Маша смеется: «Ты же еще растешь». – «Да я буду расти до двадцати пяти. Ты до тех пор выйдешь за другого». – «А вот и нет». Похоже, прозрачные боги разочаровались в Витьке. Он хочет променять свое избранничество на обычную человеческую жизнь со штампом в паспорте. Ну и что ж, у Михалыча тоже есть этот штамп. Тоже сказал. С Михалычем не равняйся. Михалыч сам по себе умен. А ты… Что ж, посмотрим, чем дело кончится. Еще проклятый одиннадцатый класс надо претерпеть. Придумали… делать им нечего. Во всяком случае, детство кончается. Кончается и наша история.

Content

Арбузова Наталья Ильинична Можете звать меня Татьяной

Можете звать меня Татьяной

Изменить прошлое

Что было и чего не было

Вымощено вымыслом

За стеною по ночам

Страдания молодых дизайнеров

Жизнь с ним намудрила

Чужие горести

Рем

Не путай конец и кончину

Калитка

Татьянины опусы

В огороде бузина, у Киеве дядька

Вызываю огонь на себя

Татьяну не исправишь

Послушайте про Сонечку

Сонечка – лягушка путешественница

Хорошкола

Подходящий Витька