Сергей Андреев-Кривич

МОЖЕТ СОБСТВЕННЫХ ПЛАТОНОВ…

Юность Ломоносова

Глава 1. ЗАГАДОЧНАЯ ЛИ ЭТО СТРАНА — РОССИЯ?

Капитан Мистроувех повел по берегу подзорной трубой; опустив трубу, он заложил руки за спину и стал задумчиво смотреть на проходившую по левому борту землю. Россия. Русские берега.

Дул свежий ветер, попутный, судно шло ходко, хотя количество парусов и было уменьшено; нос резал раскатистую, с белым гребнем, волну, сек зеленоватую с примесью желтизны морскую воду, кипевшую и пенившуюся по обе стороны корабельного носа; за кормой шли чайки, с рассвета повисшие позади судна.

Вот она, Россия.

В русский порт капитан голландской бригантины приходил впервые. Сейчас, когда уже скоро судно войдет в Северную Двину и пойдет по ней в Архангельск, Мистроувеху снова припоминаются те разговоры, которые он вел в Амстердаме.

Готовясь к отплытию в Россию, он не раз беседовал о неведомой ему стране со своим амстердамским другом.

Старший друг Мистроувеха считал Россию загадочной страной. Мистроувех так не думал.

Грея ноги у камина, обложенного зелеными глазированными плитками, друг Мистроувеха неспешно рассказывал ему вечерами о России, которую он знал давно, приходил туда много раз на кораблях, бывал в Архангельске, Москве, Петербурге. В Москве прожил не одну зиму в Немецкой слободе, жил в Немецкой слободе и в Архангельске[1].

Впервые он побывал в России еще пятнадцатилетним мальчиком. То был тысяча шестьсот шестьдесят седьмой год. По лицу старого моряка скользит улыбка. Он вспоминает свою давно ушедшую молодость. Теперь ему семьдесят пять.

В последний раз он был там три года назад. В Петербурге. Его последнее плавание. Больше по морям он уже не ходит. Тысяча шестьсот шестьдесят седьмой, тысяча семьсот двадцать четвертый. Много воды утекло. Все раньше в России было иным. Как же все это случилось?

— Петр, шкипер Петр, — повторял Мистроувех.

Петр. Все сделал он. Все очень просто. Нет никакой загадки. Мистроувеху все ясно.

— Петр — великий человек. Но так ли все было просто?

И старый моряк барабанил пальцами по подлокотнику кресла.

Однажды они вот так сидели у большого, в рост, камина. Уже упали сумерки. Свеч не подавали, и комната тонула в сумраке, багровом от догоравшего в камине жара. По стенам, увешанным старыми картинами в тяжелых золотых рамах, стлались тени. Дремавший в своей клетке попугай иногда во сне сердито ворчал. За окнами в сумраке различались черепичные амстердамские крыши, над ними вились вечерние дымки.

Пошевелив длинными медными щипцами, на которых были вылиты узоры, жар в камине, старый моряк добавил, не торопясь:

— Петр сделал много.

Собеседники помолчали.

— Много. Но вот Петр победил шведского короля Карла XII под Полтавой, одержал большую победу над шведским флотом при Гангуте. Кто с ним был? С кем вместе он одержал свои победы?

— У Петра были хорошие помощники, смелые, — отвечал Мистроувех.

Старик медленно шевелит угли в камине. Литые раскаленные куски распадаются, вспыхивают синим огоньком, огонек бежит по изломам, шевелит рыхлую кромку пепла.

— Были помощники. Смелые, умные. Так.

Старый моряк помедлил, потом добавил:

— Были солдаты и матросы.

Выбив трубку о ручку кресла, Мистроувех сказал безразлично:

— Да, конечно. Солдаты и матросы. Они подчинялись. Дисциплина.

— У шведов тоже была дисциплина, — неспешно отвечает старый моряк.

Мистроувех от неожиданности быстро повернулся к своему собеседнику.

Тот продолжал:

— Что-то поднялось вместе с Петром. Что?

Мистроувех отвечал:

— Были государства — сколько их было? — которые поднимались волей и умом полководца, правителя. Он умирал — и…

Старый капитан соглашался. Были такие государства. Умирал полководец — падало и рассыпалось созданное им. Но — были и другие. Россия — загадочная страна.

Слева остался мыс Керец. Идет холмистый беломорский берег, вспенившийся зеленью далекого леса, отделенного от моря песчано-глинистой прикрутостью, на которой у воды узкий припай из песка, присыпанного мелким, истертым водой камнем. У мыса Полтаминского в прибрежном песке и глине выело водой и ветрами высокий безжизненный обрыв, по краю которого вцепились в почву, вошли в осыпь деревья, повисли над морем, держат землю туго переплетшейся путаницей корней.

Идет по Двинскому заливу бригантина.

Снова лесистый берег: сосна, есть и береза, по прибрежным крутизнам мельтешит кустарник. У мыса Куйского — опять голый обрыв, потрескавшаяся красная неживая глина.

Вскоре морской гористый берег начинает припадать, снижаться, от него вытягивается узкая бугристая Никольская коса, идущая к югу на семь верст. За ней лежит Сухое море. Позади косы, на материке, лесистые горы, над ними выдалась плоская вершина — Апица. Близится Архангельск.

Бригантина идет к Березовскому устью Северной Двины, к двинской дельте, которая рассыпалась у морского края. Острова, кошки — будто намололо их водой. Между островами петлят устья: Никольское, Пудожемское, Мурманское, Березовское. Двинская дельта протянулась почти на сорок верст.

Вот и остров Мудьюжский. Видно: бежит по нему гряда низких холмов, плотно обсел ее лес. Вон — мелкая береза, крученная и ломанная северными холодами, пришибленная к земле — ползушка. Там — болота, частая, низкая кочка.

У Мудьюга идущие в Архангельск заморские суда берут лоцмана. Остановившись затем у южного конца острова для таможенного досмотра, там, где лоцман указал положить якорь, бригантина после предъявления бумаг брандвахте[2] пошла вверх по Двине, по Березовскому устью, по которому корабли обычно идут к Архангельску.

Близится остров Линский. Опершись на четыре раздвинутых в стороны бастиона, стала на нем выложенная белым камнем крепость. К северу она вышла равелином, который хищным треугольником залег впереди куртины. Равелин присоединен к крепости подъемным мостом[3]. Крепость обходит водный ров. Над северо-западным бастионом, на высокой деревянной башне, полощется флаг. Насторожившись над низким речным берегом, крепость стережет Двину, Архангельск, ход в Россию.

Вынув изо рта трубку, Мистроувех показывает ею толмачу[4] на крепость.

— Новодвинская крепость, — отвечает тот.

Распорядившись взять рифы[5], лоцман изменил немного курс между двумя рядами указывающих фарватер лоц-бочек[6], которые подбивала речная волна. Он поясняет толмачу: недалеко мель. И затем лоцман рассказывает хорошо известную всему Поморью историю.

…Иван Рябов, Дмитрий Борисов. Их захватили в плен шведы. Когда война со шведом шла. Заставили вести корабли своей эскадры, пробравшейся под чужими флагами, по Белому морю. Хотели идти в Архангельск и тот город добывать. Не прошли. Что? Крепость отбила? Нет. Крепость тогда только еще начали строить. Иван Рябов, Дмитрий Борисов. На вот эту мель они посадили шведские корабли. Воровским обычаем, под чужими флагами, английскими и голландскими, пришло этих кораблей — сила: четыре великих корабля да два фрегата и яхта. У Мудьюга они заночевали. Утром русские отправились на корабли для досмотра. Стоят, значит, голландские да английские суда. Пушки спрятаны, борты закрыты, солдаты затаились. Купцы стоят. Ну, отряд наш на один из кораблей — для досмотра. Тут его и в плен. Когда уже дело шло к вечеру, два шведских фрегата и яхта пошли вверх по Двине — все так же, воровским обычаем, под чужими флагами.

— Ну, реки не знают, — продолжал свой рассказ лоцман, — потому Рябову и Борисову, которых с собой взяли, шведы и приказывают: ведите. Теперь вот ты и думай: чем же это брать Рябову и Борисову? Ежели тут тебе еще и мушкет под нос для понятности? Пошептались они промеж себя. Повели. Вот тут, где крепость теперь стоит, воинские люди наши находились: стеречь шведа. Опять на корабли досмотр. Только незадача для шведа вышла. Уже трап нашим подали. А тут вдруг наш солдат и видит: лежат на палубе шведские солдаты, кто за что прячется. Наши назад. Все открылось. Пальба началась. Шведы Рябову и Борисову: быстрее ведите, потому очень торопимся. Ведут. Только разве они лоцманы настоящие? Какие же они вожи? Вот прямо супротив крепости один шведский фрегат да яхта возьми и приткнись к мели. Другой фрегат, что сзади шел, шведы словчили остановить. Да, брат, — вздохнул лоцман, — тут и случилось. Поставили это Рябова и Борисова рядом — и из фузей в них. Только до смерти убили одного Борисова. А Рябов прикинулся будто мертвый. Тут уж у шведа хлопот! Потому наши в них из пушек. Шведы в наших. Так вот поболе двенадцати часов пальба и шла. Дело-то шведское плохое. Фрегат и яхта сохнут на мели, а другому фрегату, что на мель не нашел, на вольной воде остановился, тому руль отбили, вроде как курице хвост. Видя он, швед, изнеможение и пагубу, в малых шлюпках на тот фрегат, что на вольной воде. Фрегат тот и давай бог ноги. К своим, что у Мудьюга остались, приплыл, руль ему наклеили — и домой шведы восвояси — Толмач перевел Мистроувеху рассказ лоцмана.

— Капитан спрашивает, — обратился к лоцману толмач, — что Рябов и Борисов не понимали, что им за такое дело, что нарочно на мель навели, расстрел?

— Как же это не понимали? Только что же — в свою землю врагу путь указывать? Поди и у вас того не водится. Что? Воинские люди? Нет. Иван Рябов — служебник Николаевского Корельского монастыря. У острова Сосновца его взяли шведы. А Дмитрий Борисов из тех, которых обманом шведы взяли у Мудьюжского острова. Переводчик он, Борисов. Из мещан. Да. А добудь швед Архангельска, может, вся война повернулась иначе. Ведь поди ж ты: что один человек или там двое могут сделать из наших простых! Правда, больше, когда беда приспеет. Тут нашему брату вроде почета больше. Выручай, мол, хлопцы, тысяча рублей вам не цена!

Проходят двинские берега. Близится Архангельск. Мимо бригантины, идя к морю, проплывет то лодья, то коч, то шняка. Мистроувех смотрит на проходящие суда, на речные берега. Ему опять вспоминаются амстердамские беседы.

Да. Русские победили Карла XII. Но — одной смелости и воинского духа мало. Не вечно же народ в войне. И что важнее: война или мирное дело? Одной ли войной живет государство? И только ли победой? Победа-то, кроме всего, может еще и глаза застить. Победа… Петр умер. Два года тому назад. Посмотрим, что удержится взятое его победой. Дальше. Он не спорит. Россия и в мирном деле преуспела при Петре. При Петре. Увидим, как дело пойдет дальше. И потом — самое важное. Что нужно народу для его мирного дела? Без чего это дело не живет своей собственной жизнью? Науки! Есть они в России?

И Мистроувех вопросительно смотрел на своего собеседника.

Тот отвечал уклончиво:

— В России не было и многого другого. Науки — дело трудное. Чтобы в них преуспеть, нужно время.

— Петр правил долго.

— Петр учредил в России Академию наук.

— В ней все ученые — иностранцы, — отвечает Мистроувех.

— Пока.

— Пока?

Нет! Только у того народа есть будущее, который способен рождать собственных Пифагоров, Архимедов, Аристотелей, Платонов. Великих ученых, писателей, художников.

И Мистроувех отрицательно качает головой.

Нет!

По-осеннему шумело море, когда в сентябре голландская бригантина покидала Россию. Когда она вышла из Березовского устья на взморье, капитан Мистроувех долго в подзорную трубу рассматривал уходящие вдаль берега.

Он пробыл два с половиной месяца в России. Многое ему довелось повидать. Нет, он не изменил пока своего мнения. И вряд ли когда его изменит. Только у того народа есть будущее, который… Был Петр. Его больше нет. Есть ли у него преемник? В государственном деле? И не только в государственном. В деле просвещения? Такой, который способен был бы стать в один ряд с гениями человечества? Мистроувеху вспоминается Архангельск. Отсюда, что ли? Преемник? Мистроувех усмехается. Эта усмешка долго не сходит с его лица.

Навстречу с моря идет судно. То вздымаясь на серой осенней волне, то падая в длинный водяной раскат, оно точно идет по курсу, хорошо держит полные паруса. Капитан смотрит на него в подзорную трубу. Гуккор — с широким носом, двумя мачтами, круглой кормой. Впереди, на бушприте, отлетели в сторону, держатся наотмашь, бойкие кливер и стаксель. Выставленные на фок-мачте и грот-матче прямые паруса полны ветром[7].

Мистроувех обводит подзорной трубой гуккор, на мгновение взор его задерживается на фигуре стоящего на руле и ведущего судно молодого кормщика и затем безразлично скользит дальше, даже не остановившись на выведенном по борту названии гуккора.

Опустив трубу, капитан сейчас же забывает о гуккоре, о стоящем на руле таком молодом еще кормщике — хотя и пятнадцать ему всего еще лет, но отец его, бывалый помор Василий Ломоносов, спокойно доверяет сыну вести судно. Опять Мистроувеху на память приходит то, что он говорил в Амстердаме. Собственные Пифагоры, Архимеды, Платоны… Дала их Россия? Есть они там? Будут? И предавшийся своим мыслям капитан отрицательно качает головой.

Нет…

Почему ошибся капитан бригантины?

Глава 2. «ЖИТЬ НАДО НЕ НАЧЕРНО, А НАБЕЛО»

Прошел год. Наступил май, середина. Ломоносовская «Чайка» пошла в новое плавание.

Большая двинская вода спала, река посветлела, легла в берега.

По песку разбросан обломанный и обтертый льдом выкидной лес-плавун, лежат на песке спутавшиеся корнями лохматые пни-выворотни — обросшие гривами поднявшиеся со дна чудища, водяные, безжизненно теперь покоящиеся на суше; обсохла нанесенная в половодье на кусты прибрежного ивняка трава, повисла на ветвях, листве.

Отчалив от крутого берега Курополки, на котором стоят сбегающие избами к воде деревня Мишанинская, соседняя Денисовка и другие небольшие куростровские деревни, идет по Двине на Архангельск ломоносовский гуккор. На Архангельск и дальше — к Белому морю и за Святой нос, в океан. Новый мореходный год, 1728, начался.

Вся Двина в парусах. Прямые паруса круто выплескиваются с реев[8], полны ветром, будто взлетают над судами; косые — отточенные ножи, врезающиеся в небо. Идут по реке суда.

Начинают они идти по Двине в середине мая, спускаясь от Вологды, проходя мимо Холмогор и Курострова, и идут весь июнь, держа путь к Архангельску: дощаники, струги, карбасы. Змеятся, тихо сдаваясь по течению бревенчатые гонки — соединенные между собой вереницей плоты. Ведут их умудренные погонщики, осторожно загребающие громадными потесями и гребками — правильными веслами, выставленными спереди и сзади гонки; зорко следят погонщики за тем, чтобы не «высушить» плот — не посадить его на мель. Пройдет хлебный плот, сундуки которого набиты сыпью — зерновым хлебом. За ним увидишь видиль — обведенный перилами плот; плывут на видиле в Архангельск дрова.

По левому борту осталась Курья, погост[9] с церковью, идут двинские берега, то устланные под угором[10] дресвою[11], то тонким лезвием врезающиеся в воду песчаными отмелями.

В последней раз вспыхнул весенний солнечный свет по влажной гряде Палишинского ельника. Речная излучина, поворот — и родной берег пропадает за порослью уже набравшегося листом прибрежного голенастого ивняка.

Не в первый уже раз идет с отцом в море Михайло Ломоносов. И давно Василий Дорофеевич Ломоносов решил, что хороший у него помощник растет, смелый, толковый, умелый. Спокойно он доверяет сыну стоять на руле, вести судно.

На Северной Двине в пятидесяти верстах выше Архангельска, у Косковой горы, замыкается идущая сверху большая дуга, по которой текут ее воды. Разливаясь на этой дуге выше Косковой горы по рукавам-полоям, Двина идет ими между поднявшимися островами. Протекши через гряду островов, а также между матёрой[12] и островной землей. Холмогорка, Курополка, Матигорка, Быстрокурка, Ровдогорка, Богоявленка, снова сливаются, и у Косковой горы двинские воды вновь текут одной рекой.

Снова Двина идет одним потоком через матёрую землю, и по всей речной ширине в ветровую погоду опять от края до края катится одна шумящая волна. Двина у гряды островов раздалась широко, верст на двенадцать. Один из островов расположился как раз напротив Холмогор, стоящих в семидесяти с небольшим верстах выше Архангельска. На этом острове, называвшемся в старинных грамотах Великим, находилась Куростровская волость, или Куростров.

В Куростровской волости двадцать с лишним деревень облегли покрытую ельником Палишинскую гору и сомкнулись вокруг нее в кольцо. Деревни, или околодки, спускались со взгорий посреди чернолесья[13] к низмине; дома прибрежных деревень доходили до песков, которые намыла Двина. У Палишинской горы в числе прочих деревень и стояла деревня Мишанинская. Здесь восьмого ноября 1711 года и родился Михайло Ломоносов.

Одновременно с «Чайкой» пошло на море немало холмогорских и куростровских поморских судов.

Тихо на судах. Идут поморы на трудный и опасный морской промысел. Что впереди? Как-то вернутся они домой? Ведь почти каждый год бывает, что, не встретив среди возвратившихся куростровцев или холмогорцев мужа, или отца, или жениха, вскинет высоко руки и зарыдает жена, или дочь, или невеста…

Думается идущим на море о своей жизни и судьбе. Но больше, чем кто-либо другой, думает об этом Михайло Ломоносов. Ему шестнадцать — семнадцатый, не так и много, но повидать, испытать и передумать ему довелось немало.

Уже шесть лет ходит он в море. Чем дальше, тем больше нравится ему нелегкий поморский промысел. Может, это и все? Вся жизнь? Все для него решилось?

Вот об этом и думает сейчас молодой помор.

Опершись на планшир[14] локтями, Михайло смотрит на бегущую волну.

Как готовились в плавание, отец сказал ему: «Оглядывайся, Михайло, получше в дело всматривайся. Годик-другой — и женить тебя. Невесту тебе подберу. Лета мои уж такие, что подумать надо, кому хозяйство передавать. К жизни-то делом прирастаешь».

Отец прав. Делом.

Что еще говорил отец?

«Мы, Ломоносовы, вековечные здесь, в Двинской земле. Вон об Артемии Ломоносове, что при Грозном еще царе жил, по старым памятям знают у нас. Ну, а никогда в нашем ломоносовском роду того, чего достиг я, не бывало».

Хозяйство Василия Дорофеевича пошло от общего ломоносовского, во главе которого долгие годы стоял самый старший Ломоносов — Лука Леонтьевич. Но прошло время — отделился Василий Дорофеевич. Размежевали они старинный ломоносовский надел пахотной земли, поставил Василий Ломоносов свой дом и стал сам по себе, своим разумением, счастья и прибытка искать. Минул недолгий срок — пошло его хозяйство в гору. Состроил Василий Дорофеевич новоманерный гуккор. Большое по здешним достаткам дело. Глядят, бывало, на ладное ломоносовское судно куростровцы и похваливают: добрый корабль. А хозяин при этом довольно промолвит: «Помалу в труде достатка прибывает».

Вот стоит перед Михайлой его отец. Крепкорукий, смелый. Со всяким делом справится, не сдаст перед любой опасностью.

Однажды шли они по осеннему уже океану домой. К ночи стал крепчать ветер. С гребней волн рвало белую пену и стлало ее полосами. Убрали обычные паруса, подняли штормовые[15]. У румпеля[16] стоял Михайлин отец и двое еще помощников. Гуккор то взлетал высоко вверх, то рушился со всего маха вниз; корпус его гудел. Вдруг налетел шквал, ударил в паруса, судно опасно наклонилось. Василий Дорофеевич успел бросить в поставленный на гроте парус большой поморский нож, а затем, хватаясь за штормовой леер[17] и за такелаж[18], рискуя сорваться в море, быстро добрался до фока и бросил во второй штормовой парус топор. Прорезанные паруса силою ветра разодрало на части, гуккор выровнялся. Когда ветер поутих, поставили запасные штормовые паруса. Чуть ли не сутки метал океан «Чайку», и ни на минуту не отошел от руля отец, не пил. не ел, и спас и людей, и судно. «Чайку» уваливало ветром в сторону обрывистого мурманского берега. Все находившиеся на судне понимали, что это значит. Нанесет на берег — гибель. Хорошо запомнилось Михайле лицо отца в свете бившегося во все стороны фонаря, склоненное над маткой[19], мокрое от водяных брызг, серое, каменное. Только тогда снял отец с румпеля впившиеся в дерево руки, когда вогнал судно в узкое скалистое горло губы.

Что же: в жизни своей отец крепок. Но только ли в отцовской жизни мера?

Перед отплытием отец говорил еще: «Ныне я, сам знаешь, при особом еще занятии. В „Кольском китоловстве“[20] состою и к Груманту[21], на китовый бой хожу. В прошлом году, когда туда на корабле „Грото-Фишерей“ ходил, на всякое довелось наглядеться. Не без опасности дело. В этом году туда же на китобое „Вальфиш“ пойду. С кораблем всякое случается. „Грунланд-Фордер“, к примеру, помнишь?»

Об этом все хорошо знали. Несколько лет назад «Грунланд-Фордер», принадлежавший «Кольскому китоловству», разбился у Зимнего берега[22]. Все люди погибли.

«Ну, и с гарпуном около кита, знаешь, непросто. По морскому делу и с жизнью, и с смертью запросто. Ты же мне наследник. Ну, это так, про всякий случай. А вот что хочу тебе сказать: пора уже тебе к делу полностью поворачиваться, руки на него класть. Делу нашему ломоносовскому ход должен быть».

Припоминается Михайле и то, что говорил Лука Леонтьевич Ломоносов, которому Михайло приходился внучатым племянником.

Лука Ломоносов отличал Михайлу и не раз с ним беседовал. А рассказать ему было про что. И повидал немало и узнал он много, старый беломорский кормщик, водитель судов.

Много ходил по Двине, Белому морю и океану Лука Ломоносов, много он провел кораблей и у гряды опасных беломорских луд, и по костливым салмам[23], где того и гляди наткнешься на камни, и по бурной волне. Было ему что вспомнить. Хотя бы то, как вел он большой трехмачтовый корабль в тот год, когда после прошлогоднего поражения под Полтавой особенно злобились шведы. Из Архангельска в Колу. Тяжело груженный хлебом корабль. Доверили старому кормщику трудное и опасное дело. Не дойди судно до Колы — пропасть бы гарнизону тамошней крепости.

«…Откуда народ русский здесь на Двине, в Поморье, о край земли взялся? — рассказывал Лука Леонтьевич. — От Господина Великого Новгорода ранее всего объявился. Ветер-то, что с той стороны доходит, как у нас зовется? Шелоником Ивановичем. С реки Шелони, из новгородских земель, долетает. А в старинах[24] про что вспоминается? Про Новгород в них поется. Коим ветром заносило сюда во времена досельные? Шли сюда именитыe новгородские люди, а еще пробирались ватаги и тех, кто попроще, наш брат. Ну, боярам да купцам жизнь сладкой была и на старом месте. Потому — глянут они тут по сторонам, мошну принабьют, а там и домой и ну оттуда править да указывать. А наш брат здесь на землю и садился, облаживал себе жизнь. И случилось — возьмет да не поладит с боярами новгородскими и купцами. Шел сюда народ и сам собой. Залетал кто молодец-молодцом на жизнь повольнее. Кому у себя доли не хватало — тот тоже шел. А позднее и из других земель сюда прибивались. И на чем народ здешний замешан? На твердом духе, на своей воле, прямоте да крутом нраве. И голова должна была быть на плечах крепкая, чтобы все понять и в чем не оплошать. И во всяком уменье сдавать не должен был. А то, гляди, на старом месте раззоришь, а тут не совершишь. А здесь трудом поднимались. Само-то в рот по тутошним местам не падает. Кто в море пошел — поморами те прозвались. Вот так, Михайло, и сбился мужик наш. Глянь: глаз не прячет, смотрит прямо, в беде не сдаст, рука мозолистая и ухватистая, на работе лежит твердо, голова непоклонная».

Разговор этот между дедом Лукой и Михайлой случился, когда шли они все на гуккоре по Двине. Было это три года тому назад.

Дед Лука долго смотрит на Двину, на пробегающие по ней гребнистые волны.

«Большая Двина, река наша, вольная, — прерывает он молчание. — Вот слушай еще. В кое-то лето пала на землю на русскую беда. Татаровья ее воевали. Завоевали. Стоном стонала земля русская. Так вот, Михайло, та неволя татарская над нами не была. Избыли одну беду, другая поднялась. Право крепостное над мужиком. У нас же не бывало его. Может, спросишь — откуда про жизнь старую знаю? Про то каждый должен знать. От одного к одному идет, так и ведется. И ты запоминай. Около старших набирайся. Другим потом передашь. Не без роду, без племени. Вот, стало быть, мужик-то наш каков здешний. По воле больше своей ходит. К тому привычен. Вот и ты: по себе и бери. Поднимешь — твое. И обида сердце чтоб тебе не грызла. Бывает, Михайло, и так: счастье твое пройдет мимо тебя, рядом, а ты его не заметишь. Жить надо не начерно, а набело. Не думай, что живешь ты — и к жизни своей только еще примеряешься, а потом, примерясь, ловчее с ней справишься. Нет. Двух жизней на земле человеку не жить, потому в одной своей не ошибайся. А как свое не исполнится, душа в человеке навсегда надорванная остается. Каждому угадать себя надобно. Как жить после меня будешь, вспоминай, что старый говорил. Пригодится».

Прошло еще немного времени и когда ему перевалило уже за восемьдесят, умер дед Лука, самый старый Ломоносов, отходив свое по земле.

Идет на Архангельск «Чайка».

Вот уже с далеко видными монастырскими церквами показалась за придвинскими лесами Лявля. Недалек и Архангельск.

Ветер утих, паруса повисли на реях. Гуккор идет теперь по лесине, сдается по течению. Лесина, небольшая елка, спущенная с носа на веревке, плывет впереди судна; очень легкая, она держится на стреже[25], обозначая ее и предохраняя таким образом от опасности сесть на мель. Стоя у руля, Михайло ведет «Чайку» точно по лесине.

— Эй, помор, с пути не сбейся, — подойдя к сыну, говорит отец.

Это Василий Дорофеевич так, шутит. Он знает: не собьется Михайло, не посадит судна на мель. Понимает дело. В верные руки перейдет нажитое им, Василием Ломоносовым, добро.

— Что задумчив?

— Деда Луку вспомнил.

Михайло рассказал, что именно он вспомнил.

— Правильно говорил дед Лука. В одной своей не ошибайся. В жизни. Оно, деда Луки-то сказ, как раз к тому, о чем я с тобой говорил. Еще понятнее объясню. Припомни-ка, на каком таком судне, когда впервые ты на море пошел, мы все, дед Лука, я и ты, на Колу шли?

— На этой вот «Чайке», — не совсем понимая вопрос, отвечает Михайло.

— А чья эта «Чайка»?

— Твоя, тятя.

— А был ли у деда Луки когда такой корабль?

— Нет, не было. На чужих судах он больше кормщиком ходил. Никогда такого большого корабля у него не было.

— Вот это ты и запомни.

Василий Дорофеевич оглядывает свой гуккор, смотрит на крепкие мачты, на добротные паруса из толстой парусины, прочные реи, хорошо притянутые брасами[26], на поблескивающую свежей смолой палубу, на набитые ванты[27] смотрит внимательным хозяйским глазом и улыбается. Примет Михайло от него да и дальше пойдет. Куда? Во что? Как-нибудь он и об этом ему скажет. Попозже. Еще рано. Надо ему и самому многое до конца обдумать и Михайлу подготовить.

«Одна ли это правда, деда Луки и отцовская?» — думается Михайле. «К жизни-то делом прирастаешь», — вспоминает он отцовские слова. Каким же делом? Отец промышляет по мурманскому берегу и в других приморских местах треску, палтуса, другую рыбу. Из найму возит разные запасы, казенные и частные, из Архангельска в Пустозерск, Соловецкий монастырь, на Колу, на остров Кильдин, на реку Мезень. И все дело? Это вся жизнь? Нет ли большей?

А отец тоже думает. Вот эти книги, над которыми сидит теперь Михайло зимами: «Арифметика» Магницкого, «Грамматика» Смотрицкого. Пусть. Даже лучше это. От этих книг еще легче к тому, что для него придумал, пройдет.

«Чайка» подходит к Архангельску. Выплывает справа громада Гостиного двора. Будто выровненная и длинная каменная глыба приникла к берегу, протянулась по нему крепостными стенами, над которыми встали башни. Вот высокий Раскат, главная башня. От нее в стороны плечами идут стены, в конце которых стоят две наугольные башни. И башни и стены хмурятся амбразурами, смотровыми окнами. Кажется, что оттуда кто-то смотрит недоверчиво и зорко. Гостиный двор — и торговое место и крепость. Повернув от Двины, стены идут в глубь берега, где соединяются еще одной стеной, над которой поднялись три башни, две наугольные и средняя — также Раскат. Раскатами обе башни именуются потому, что в них сделаны раскаты — площадки для пушек. Шестнадцать лет строился Гостиный двор, с 1668 года по 1684, и встал на берегах Двины громадиной, на диво современникам.

Это был самый большой Гостиный двор Московского государства XVII века.

Флаги всех стран мира, корабли которых бороздили дальние моря, реяли у архангельского Гостиного двора. Отсюда шел за море весь хлеб Московского государства, назначенный для вывоза, весь русский смольчуг, кожа, щетина, сало, поташ, русские драгоценные меха: соболь, горностай, бобер, куница, выдра, везли отсюда даже нефть и многое другое, что слала за моря Московия, отрезанная от других, сообщающихся с океаном, морей, кроме Белого. Русский товар, назначенный в заморский отпуск, шел сюда со всех концов России, от всех ее границ, собирался по рекам, большим дорогам, проселкам, тянулся через междуречные волоки, чтобы погрузиться потом на насады, карбасы, дощаники, которые принимала Двина. Поднимались же по Двине суда, принявшие с иноземных кораблей английские, французские, барабантские сукна, сахар, пряные коренья, чернослив, лимоны, писчую бумагу, нитки, иголки, бархат, медь красную в брусках, вина — Ренское, Канарское и другие; по Двине же везли на Русь оружие, в котором так нуждалось ведшее многочисленные войны государство.

Заморский торг по Двине начался еще при Грозном и только по ней и производился вплоть до того времени, когда был основан Петербург и когда Россия связалась с Западом по Балтийскому морю.

Василий Дорофеевич смотрит на Гостиный двор, на реку.

— Наши-то помаленьку собираются. Готовятся к торгу. Сколько заморских судов придет сей год? Эх, не то теперь стало. Раньше-то кораблей, из-за моря пришедших, сколько тут стояло? И не протиснешься. В несколько рядов. И тут, у Гостиного двора, и вон там напротив, у Кегострова. В тысяча семьсот пятнадцатом пришло их двести тридцать. Ведь что привалило! А теперь не то. В прошлом году пришло всего сорок пять. Вряд ли поболе будет их сей год. А почему? В Петербург идут. Там нынче главное морское дело вершится с другим главным российским вместе.

— Главное российское там? — спрашивает Михайло.

— Там. Да и у нас мало ли?

— Главное-то все-таки там.

В Архангельске пробыли недолго. Взяв поручения на компанейском дворе «Кольского китоловства» к директору китоловства бранденбургскому торговому иноземцу Соломону Вернизоберу, постоянно жившему в Кольском остроге, гуккор «Чайка» пошел на Колу.

Минуло два месяца.

Китобой «Вальфиш» делал последние приготовления перед отплытием из Кольского острога к Груманту, и вместе с кандалакшенином[28] Степаном Крыловым и иноземцем Аврамом Габриэльсом, которые также в этом году должны были участвовать в китовом бое, готовился к выходу в океан Василий Ломоносов. «Чайка» же, груженная уловом рыбы, шла к Архангельску. Разгрузив рыбу, она направилась к Курострову. Наступала сенокосная пора. Уходя на китобойный промысел, Василий Дорофеевич распорядился, чтобы Михайло справлялся бы в сенокосную пору уже сам, хозяином.

Шел июль. Уже несколько дней взметывались и быстро летели беломорские ветры, бурлили Двину и проносили в вышине полные грозой дымчато-фиолетовые тучи. Они набегали на солнце, на потемневшие двинские воды; на ельники и высокие цветущие травы с шумом лились дожди.

Случалось, гроза грохотала в полнеба, а другая оставалась ясной, и г стороне, у края горевших светлой каймой облаков, летела на землю светлая гряда солнечных лучей.

Еще не отшумит дождь, еще глухо стучат капли о покрывшуюся пузырями реку, а уже встают широкие северные радуги, прорезавшие светом уходящие вдаль тучи.

Иногда грозу проносило стороной, и лишь слышно было, как в идущих волнами тучах у горизонта бурлил гром, и видны были в облаках молнии — полосы рваного узкого раскаленного железа.

В этот день гроза как быстро налетела, так быстро и ушла в сторону, унесши курящиеся облака. Опять солнечный свет вспыхнул над придвинскими еловыми лесами, повисшими над рекой с высоких берегов. Пронизанные дождевой влагой высокоствольные ели на солнце будто стеклянные; никнут под тяжестью влаги их ветви. Ветер несет на реку лесной послегрозовой запах. Снова низко над водой рассыпались ласточки-береговушки, укрывшиеся на время дождя в своих земляных норках, пробуравленных ими в обрывистых берегах. За кормой гуккора ныряющим полетом идет волна чаек.

На высоком берегу, справа, видны уже Холмогоры, слева блеснули ели Палишинского ельника. Скоро «Чайка» пристанет к родному берегу.

На гуккоре шумно. В плавание Василий Дорофеевич уходил обычно не один, а с товарищами. Некоторые из них сейчас на борту. Их радует встреча с родным краем. А Михайло опять задумчив. Сколько раз во время плавания вспоминалось ему то, что говорил когда-то дед Лука. Вот и теперь он припоминает: «Как свое не исполнится, душа в человеке навсегда надорванная остается». «Двух жизней на земле человеку не жить. Потому в одной своей не ошибайся».

Не ошибайся… Один раз он уже ошибся.

Глава 3. ЖИЗНИ НЕ БОЯТЬСЯ

Прокосив полосу до того места, где луг упирался в присадистый частый кустарник, Михайло отер пучком осоки запорошенное мокрой крошенной травой лезвие косы, вскинул окосье на плечо и пошел к дороге, которая вела в Мишанинскую.

Открывшаяся после покоса земля отдавала сыростью. От корней тянуло застоявшейся винной прелью и сладким духом почвенных соков. Поднявшееся уже высоко июльское солнце провяливало длинные ряды срезанной травы, лежащей на пожне[29]. Надо было кончать на сегодня сенокос. Роса уже сходила.

У дерева при дороге, где в холодке рылся маленький ключик, вскипавший узенькими штопорками, Михайло напился, вытер губы широким рукавом холщовой рубахи, смахнул соленый пот. который каплями струился по лбу и ел глаза, и сладко и устало потянулся, распрямив наломанную при косьбе спину.

Когда Михайло шел уже по речному берегу в виду своей деревни, из-под нависшего над рекой угора вышел старик.

Идя по отмели, где нога вязла в валком песке, он устал и, взойдя наверх, к земляному срезу, поросшему низкой травой, пестревшей мелкими ромашками, остановился, снял шапку, отер ею лоб и шею. Потом старик оперся на высокий посох и стал разглядывать стоявшие вдоль берега деревенские дома. Ветерок с реки шевелил седые волосы, выбивавшиеся из-под шапки. На рубахе, осолоневшей от пота, была положена длинная заплата, от плеча к плечу, там, где холст распался от дорожной испарины. Протершиеся на коленях штаны были обшиты мешковиной, грубо, мужской рукой, схваченной толстыми нитками. За спиной на двух веревках спадала котомка. Опершись на посох, старик смотрел на деревенскую дорогу, безлюдную, пройденную вошедшими в землю колеями от колес.

Около избы, стоявшей у околицы, сладко дремали куры, прикорнувшие у изгороди и зарывшиеся в песок, а рядом с ними уставился недремлющий зоркий петух, над которым вздымался густым цветастым фонтаном хвост. В холодке блаженно растянулась патлатая собака. Увидев старика приоткрытым на всякий случай глазом, она подняла голову, мотнула спросонья длинными лоснящимися ушами, хотела даже приподняться и, может быть, пролаять, да только зевнула и, избоченясь, чеснула левой задней ногой за ухом и опять лениво развалилась, закрыв глаза. Пасшаяся у обочины овца уставилась на пришельца стеклянным стылым взглядом, обдумывая что-то существенное, но так, видимо, ничего для себя и не решив, она жевнула губами раз, жевнула два и отошла в сторонку.

Михайло смотрел на стоявшего к нему спиной старика, одетого в гуню[30]. Какого такого далекого путника привела к ним его странническая судьба?

Старик повернулся.

— Дедушка Федор!

— А, Михайло! Он, он. Федор. Дед. Признал ли сразу?

— Да малость ты…

— Верно, верно. Уж два с половиной года, как ушел отсюда, странствую. И в стужу, и в мокредь. Был хорош, а стал, верно, еще красивше. Ну, тебя первого встретил. Оно и хорошо. Родная душа.

Дед снял мешок, приставил его к дереву, сел подле.

— Вздохнуть малость. По песку идучи, ноги зашлись. Садись, Михайло, потолкуем. Узнать, что нового-хорошего содеялось тут.

Старик и Михайло сели.

— Прибрел вот, ногами исходил земли сколько. Шел — думал: чем-то она встретит, родимая сторонка. А повидать хотелось. Может, в последний раз. Тебе-то здесь как? Не узнали ли, что ты в старую веру вдался?

— Узнали…

— Вон как! — встревоженно взглянул дед Федор на Михайлу. — До начальства не дошло ли? Беда может стрястись.

— Нет, не стрясется.

— Как повернуть. Указ о нашем брате, кто в истинной старой вере, знаешь?

— Знаю.

Михайло хорошо знал об этом указе. Казнить смертью перекрещивающихся в старую веру, бить кнутом тайных раскольников и их укрывателей… И другое такое же.

— Как повернуть… — повторил дел. — Хотя отец твой прожиточный[31]. К таким подобрее. Не для всех закон по одному вышел.

Старик внимательно и как-то печально осмотрел выдавшиеся к реке дома, взглянул на привязанные к кольям лодки, втянутые носами на берег; одна лежала вверх дном, поблескивая подтекшей под солнцем смолой. Потом он обернулся, приставил к глазам ладонь и, пройдя взглядом по реке и Нальострову, долго рассматривал Холмогоры, тянувшиеся по высокому берегу, на разбросанные по ним церкви, высоко вознесшие золотые кресты. Он смотрел на эти кресты, но так и не осенил себя крестным знамением.

— Когда-то в этих храмах праведные молитвы возносились. А теперь…

И старик отвернулся.

— Родимая сторонка. А не к сердцу. Так на тебе за старую веру не взыскалось?

Как ловчее сказать деду Федору, что он старую веру оставил? Ведь дед-то его в нее и обратил.

— Как же узнали?

— Случилось.

— Ну, подумавши, и расскажи.

Из-за поворота показался деревенский сосед Ломоносовых Иван Афанасьевич Шубный.

— О, дедушка Федор!

— Он и есть. Не ошибся.

— Как пожаловал к нам?

— На тройке с бубенцами да с колокольцем.

Шубный оглядел вдрызг истрепанные дедовы сапоги, побуревшие, с загнувшимися крючком носами, взглянул на истомленное лицо деда, изборожденное глубокими морщинами, встретил его усталый взгляд и сказал:

— А тройка-то что же — под горой?

— Кони пристали малость. Всю дорогу чуть не вскачь.

— Не любишь ты нашего брата, никонианина.

— От вашего брата уж сколько добра мы видели. Много благодарны.

— Где побывал? В Пустозерск дошел?

— Дошел.

Шубный подумал.

— Значит, в Пустозерске был.

— Сказал — был. До самой реки до большой, до Печоры дошел. Там, при Пустом озере, Пустозерск и стоит. Поглядел я в том городе на место одно. В глубину срубы бревенчатые там врыты были. Будто избы в землю спущены. А выхода оттуда нет — замок. Тюрьма земляная. Сколько лет в тюрьме той люди изводились.

После двух ссылок, сибирской и мезенской, в Пустозерск в 1667 году был сослан глава раскола неистовый протопоп Аввакум — в «место тундряное, студеное и безлесное». Вместе с ним «с Москвы в Пустоозеро» были отправлены его сотоварищи, двоим из них, «распопу Лазарю и Епифану, что был старен», отрезали по куску языка. Аввакум, Лазарь, Епифан и четвертый ревнитель старой веры симбирский протопоп Никифор были заключены в Пустозерске в выстроенную для них «тюрьму крепкую». В апреле 1668 года к ним присоединился пятый узник — «раздьякон Федька».

Не унялись ссыльные. Продолжали свою проповедь старой веры.

Тогда в 1670 году Лазарю, Епифану и Федору «за их речи» еще урезали языки, кроме того, Епифанию отсекли на руке четыре пальца, Федору же отсекли руку «поперег ладони». После этого всех ссыльных посадили в земляную тюрьму, в два сруба, опущенных в землю. Так в земле они и просидели до страшного дня — до четырнадцатого апреля 1682 года.

С оглядкой рассказывали пустозерские старики, все видевшие, о случившемся в этот день.

…Сложили большой костер из смолистых бревен, подложили соломы. Осужденных по ступеням взвели на его вершину. Привязали к столбам. А потом читали присланный из Москвы указ. Ничто не смогло заставить протопопа Аввакума, попа Лазаря, инока Епифана, дьякона Федора отказаться от старой веры. Когда читавший указ произнес, что все четверо будут сожжены «за великие на царский дом хулы», голос его зазвучал особенно сильно. Костер подожгли. Народ снял шапки, стали креститься, все замолкли. Пламя быстро заструилось по смолью, по соломе, зазмеилось в поленьях. Лишь один из Аввакумовых соузников закричал, когда огонь стал палить одежду, жечь руки и лицо, выжигать глаза. Аввакум повернулся к нему и стал что-то говорить. Тот умолк. Сам же Аввакум не произнес ни слова, хотя горел медленно.

Дед Федор, Шубный и Михайло молчали. Представлялся им тот далекий день. Жизнь уже оставила мучеников. Их тела повисают на веревках. А когда веревки истлевают, трупы клонятся и медленно сползают на пылающие бревна.

Первым заговорил Шубный.

— Эх, старый. Знаем и мы про все, что ты там слышал, в Пустозерске. Мученики. Знаем. Сами там бывали. Вон Михайло на гуккоре на отцовском туда ходил. Что хорошего. Людей сожгли. Только ты, по свету ходивши, ничего другого не увидел? Кроме беды?

— Любишь ты, Иван, в прю вдаваться. Чуть старика увидел, сразу же ему и вспрос. А я тебя тоже спрошу: радости много ли? А?

— Не так уж. Но если на беду на одну смотреть да ей утешаться, руки у тебя на дело легко ли подымутся?

— И пущай не подымаются.

— А оно, дед, не так просто. Ежели руки на дело не подымутся, то как, к примеру, хотя и в грешном сем мире да все же прожить, крышу поднять да хлеба промыслить?

— Два года с половиной по земле вот сейчас хожу, а до того и еще чуть не всю жизнь. И крыша находилась, и хлебом христова странника не обидели.

— A y того, кто тебя на пути странническом приютил и накормил, откуда все это?

— Э, Иван, поймал, поймал старого. Умен, Иван. Понимаешь, к при-меру, что курица на двух ногах ходит, а баран на четырех. На мякине тебя не проведешь. Стало быть, я чужим потом?

— По одному по-твоему весь свет божий не проживет.

— Хитер, хитер. Свет божий — говоришь. А только ли он один тот, что округ нас? А?

Что было отвечать Шубному? Ведь в это верили и ревнители старой веры, и «никониане».

— Но и здесь, однако, прожить. Жизни будущей дожидаясь.

— Настоящей, — строго и сумрачно сказал дед Федор. Да.

Он постучал посохом о землю, подумал.

— Здесь прожить. О хлебе позаботиться. Трудом взять. Так говоришь.

И тут Федор вытянул руки, большие, крестьянские, с узловатыми пальцами, которые обросли жесткими, как рог, ногтями.

— Работу видели? — спросил он, показывая руки Шубному.

— Ничего не скажешь. Видели.

— С самых еще малых лет руки к земле приложил, бог весть с какого времени в воде морской соленой и речной пресной они немало пополоскались. А с шестнадцати годков я в Соловецкой обители обретался. По обещанию. Богоугодным трудом искупить грех свой и заслужить всепрощение. Трудился. Отдыха не знал. А вот когда беда там стряслась, руки и опустились. Сердце к трудам боле не лежит.

Деду Федору было без двух восемьдесят. Еще в совсем молодых годах он ушел в Соловецкий монастырь и стал бельцом; бельцы или готовились стать монахами, или же просто селились в монастыре, не принимая монашества. Федка Савинов пришел в монастырь замаливать свой грех. Он стал трудником. В числе других трудников он работал на огороде, строил, возил, валил лес, заготовлял дрова, сено, ловил рыбу. Трудникам давали одежду, кормили их, но платы за работу им никакой не полагалось.

Прошло два года. Новый трудник усердно искупал грех. Но срок, который он назначил себе, еще не подошел. Не пришло ему еще время уходить из монастыря. И вот начались в Соловецком монастыре те события, которые потрясли всю Россию.

— Так, говоришь, беда в Пустозерске стряслась, — обратился к Шубному старик.

— Опять говорю: людей сожгли. Что хорошего. Беда и есть.

— А может, Иван, не беда, а радость великая?

Шубный сумрачно и недобро посмотрел на старика. Михайло тоже кинул взгляд на него.

— Хмуришься, Иван. Не хмурься. А тебе, Михайло, задумываться не пристало. Те подвижники огненным крещением крестились на жизнь вечную. Муку приняв, в рай приняты были, от бренной сей жизни отойдя.

И дело их святое от той их кончины укрепилось. Вот ты говоришь: мученье. А мученый-то да от муки преставившийся, думаешь, слаб? Его мучение попусту и сгинуло? Нет. Мученого-то дело, может, покрепче от муки той делается. Покрепче, чем того, кто верх берет силой. Оно в сердце и душу стучится и наставляет в добре да подвиге. У мученого над головой венец терновый сияет, и свет того венца одним надежда и опора, другим — страх. Исус, сын божий, чем взял? Мукой.

— А только ли мученого дело на свете живет? И если оно самое главное, то не вольготно ли от того мучителю? Может, то, что ты, дед, говоришь, ему помога?

— Ох, никонианин. Забыли вы, никониане, писание[32]. Отверглись. Что в деяниях апостолов сказано? Сказано: многими скорбьми подобает нам внити во царство небесное.

— Это и есть самый верный путь?

— Никонианин…

Но что же случилось в Соловецком монастыре?

На крепкие засовы были заложены 22 июня 1668 года все неприступные ворота крепости-монастыря. Не чужеземные войска подступили к стенам Соловецкой обители, к «месту украинному и порубежному», к крепости, что стояла у северных пределов русской земли, оберегая ее с моря, не их боем приготовились встретить соловецкие затворники. Подступило к монастырю царское войско. Привел его присланный из Москвы стряпчий Игнатий Волохов.

Склонившись к пушкам, наведя пищали, взяв в руки мушкеты, зорко со стен и башен наблюдали за непрошеными гостями соловецкие бунтовщики.

Бунтовщики!

Да, знаменитый на всю Россию Соловецкий монастырь бунтовал.

После того как войска расположились на Соловецком острове, в монастырь был отряжен сумский стрелец Афанасий Рогов — объявить о присылке царского указа. Стрельца пропустили, выслушали и сказали, чтобы с царским указом в монастырь жаловал бы сам стряпчий Волохов, что привел царское войско, а для охраны и бережения брал бы с собой пятерых стрельцов.

Волохов не пошел.

На следующий день опять отправился стрелец Афанасий Рогов. Его опять впустили, снова выслушали и объявили, что пусть, мол, Волохов берет семерых стрельцов да еще полуголое, своих помощников. И не сомневался бы: в стенах обители будет безопасен.

Волохов отправился, прочитал царскую грамоту.

Ее выслушали, отказались принять и так распалились, что Волохова и пришедших с ним выгнали.

Как ни ярились соловецкие затворники, но слово они сдержали. В монастырских стенах послов не тронули, вот только что выгнали. Однако со стен и башен вслед уходящим ударили пушки и мушкеты. Это не стерпел келарь Азарий, а вместе с ним служка Федюшка Бородин «со товарищи». А сосланный в Соловецкий монастырь бывший архимандрит Саввинского монастыря и бывший царский духовник Никанор благословил их на этот подвиг.

Так вот и началось в 1668 году знаменитое «соловецкое сидение». Семь с половиной лет «сидели», кончив самым страшным смертным боем, поднявшиеся против царя Соловки. И слухом о восстании полнился не только весь русский Север. Вся русская земля.

Восставшему монастырю всячески помогали окрестные жители, крестьяне.

В мае 1669 года из Москвы была отправлена царская грамота: «Ведомо нам, великому государю, учинилось, что из Сумского и Соловецкого монастыря, из усолий[33] и из иных мест всякие люди ездят водяным и сухим путем в Соловецкий монастырь будто для моления, а к мятежникам того монастыря, к старцам, привозят рыбу и соль, и хлебные, и всякие съестные запасы… А буде кто что хотя малое привезет, и от нас, великого государя, тем людям быть священнического и иноческого чину в ссылке в Сибирские городы и дальние монастыри, а мирским людям в смертной казни, безо всякие пощады».

Не пугливы были те, кто помогал соловецким повстанцам. Помощь продолжалась.

Только в 1668 году дело дошло до оружия. Но — не впервые шумели Соловки. Уже давно из Москвы сюда шли указы, которые отказывались здесь выполнять, отказывались подчиниться царской и патриаршей воле.

В 1653 году был разослан патриархом Никоном по церквам положивший начало расколу указ — «память» о том, чтобы земные поклоны заменить поясными и чтобы креститься не двумя перстами, а тремя — «щепотью», ненавистной для тех, кто решил остаться верным старой вере.

В Соловецком монастыре отказались выполнить этот указ.

С полным пренебрежением отнеслись в Соловках к «служебникам государева исправления», присланным сюда в 1657 году. Эти новые богослужебные книги взяли да и сложили, все восемнадцать, в монастырской кладовой, даже не переплели.

В 1667 году в монастырь из Москвы направили нового архимандритa, Иосифа. Его не приняли в монастыре, а приехавшего вместе с ним для увещевания старого архимандрита Варфоломея «мало не убили». «А клобук у меня на голове изодрали и волосы выдрали», — горькую правду сообщал в своей «скаске» Варфоломей.

Тут уж царь Алексей Михайлович распалился. Он отобрал у монастыря все села, деревни и промыслы и запретил пропускать в монастырь деньги и запасы. В ответ последовала из Соловков челобитная.

«А мы тебе, великому государю, не противны» — повинуемся, мол. Так было отписано в челобитной. Однако «непротивные» великому государю смиренные обитатели Соловков почему-то говорили о присылке на них «меча царьского», чего они, мол, покорно ждут. Пусть меч поможет «от сего мятежного жития преселити нас на оное безмятежное и вечное житие».

«Меч царьской» тогда и прибыл. Игнатий Волохов.

Соловки поднялись за старую веру, отказались подчиниться вводимым патриархом Никоном и царем Алексеем Михайловичем новшествам. Но оказалось, что не только в старой вере было дело.

Когда в непокорном монастыре речь зашла о восстании, перед приходом под стены монастыря Волохова, против восстания решительно выступили многие из тех, кто управлял монастырем. Священник Геронтий составил специальный приговор, «чтоб против государевых ратных людей не биться и монастырь не запирать». Он же, Геронтий, «о стрелбе запрещал». Восставшие посадили смущавшего их попа в тюрьму. Против сторонников восстания вскоре после отпора Волохову составился даже заговор. Его разгромили, заговорщиков посадили в тюрьму, а потом отослали к Волохову. Несогласия имели место и впоследствии. Однако монастырь стоял против царских войск, выстоял до конца, его взяли только военной силой, при взятии произошло жесточайшее сражение. Соловецкое стояние за веру превратилось в вооруженное восстание против царской власти.

Еще задолго до восстания начались эти несогласия.

Седьмого февраля 1663 года в церкви нарушился обычный ход богослужения. Присутствовавшие решили, что это намеренное отступление от старого порядка. Против служившего эту службу попа Геронтия возмутились. «Учинился о мне мятеж и гил[34] великой во всем монастыре», — писал Геронтий в жалобе и добавлял, что хотели его «побить камением» и что причинили ему большие неприятности. И вот оказывается, что весь мятеж подняли «мужики мятежники». Среди возмутившихся оказались слуги и трудники Григорий Яковлев Черный, Сидор Хломыга, Федор-токарь «со товарищи», больше десяти человек. Бывший еще тогда архимандритом Соловецкого монастыря Варфоломей разгневался: «По государеву указу приказано во обители ведать нам, а не Сидору Хломыге со товарищи».

Прошло три года с того времени, когда началось восстание. Отрезать монастырь, обложить его так, чтобы к нему нельзя было пройти или из него выйти, так и не удавалось. Монастырю и осажденным везли хлеб, доставляли рыбу, соль. Выходили на морской промысел из Соловков и монахи и бельцы. Шли сюда и новые защитники, со стороны, прослышавшие про ратное дело соловецкое. А с 1671 года начиная стали в их числе появляться люди совсем особого склада. Приходили они, тайком пробравшись лесными тропами, сторожко пройдя по дорогам.

«В монастыре, — сообщалось в одном из документов, — собрались и заперлись многие воровские и казенные люди карнаухие, и у многих руки сечены, и у редкого человека спина не жжена и кнутом не бита… Собрались солдаты и холопы боярские, из Дону и с Волги многие воровские казачишки».

Откуда же эти карнаухие — с отрезанным ухом, с сеченой рукой, жженой спиной, битые кнутом?

«Из Разина полку».

Крестьянская война, поднятая Степаном Разиным, начавшаяся в 1667 году, достигшая высшей точки развития в 1670 году и продолжавшаяся и после того, как Разина выдали изменники, закончилась в 1671 году. Восстание было подавлено. Взятых в плен казнили, секли им руки, отрезали уши, шел пыточный сыск. А те, кто не попал в руки правительственных войск, старались уйти подальше.

В монастыре до самого конца восстания оставался архимандрит Никанор, мятежник. В день, когда монастырь был взят, 22 января 1676 года, он попал в плен и был казнен. Во все годы «сидения» он возглавлял монастырь. Но в важнейшем деле собственно обороны главными в пору наивысшего подъема восстания были «мирские пущие завотчики». Избранные сотниками Исачко Ярофеев сын Воронин и Самко Васильев возглавляли всю оборону монастыря вплоть до конца восстания; они были признанными его руководителями. Беглый боярский холоп Воронин пришел в монастырь «из Разина полку», не ранее лета 1671 года. Самко Васильев был в монастыре уже при начале восстания. Воронин пал в бою 22 января 1676 года, в тот же день Васильев попал в плен, он был казнен. Среди «мирских пущих завотчиков», кроме Воронина и Васильева, называли еще Хрисанфко Бороду, Коземку Вараксу, Никифора Камышнина, Коземку Хромого.

И до 1671 года среди бельцов, а подчас и монастырской братии, случались разговоры, которые были не по духу монастырским правителям. Когда же в монастырь пришли разинцы и взяли верх, подчинили себе всех иноков и мирских людей, тогда пошли уж совсем вольные речи.

Случилось как-то одному пришельцу с Дона казаку Ивану Косому, которой с Разиным ходил в походы уже с 1667 года, побывал в Персии, говорить с усердным трудником Федором Савиновым. Было это после схватки, которая произошла при вылазке из монастыря.

Казака ранило пулей в ногу, Федор помог ему дойти, провел в ворота, когда бывшие на вылазке возвращались обратно в монастырь. Рана оказалась не тяжелой, кости не сломало, только по мясу прошло. Казак перевязал рану тряпицей. Потом они сели на бревно, и между ними завязался разговор.

— Слушай-ка, Федка, — говорил казак, — к вашим вот тут я приглядываюсь, какие вы, за что стоите, чем держитесь. Видел тебя в переделках. Рука у тебя крепкая, топор держишь. Да и на стене с тобой стоял. Из пищали стреляешь, с мушкетом тружаешься. Вот и хочу тебя спросить: за что так усердно бьешься?

— Как за что? За веру истинную. Как все защитники соловецкие.

— Это правильно. Без веры человеку не быть. А что твоя вера?

— Как что? Двумя перстами крестным знамением себя осенить, осьмиконечный крест едино чтить.

— И за то на смерть идешь?

— Мало ли?

— Слушай, Федка. Один на один говорим. За одно это кончину готов принять?

Федор даже встал и ступил шаг к казаку.

— Ты-то зачем к нам в обитель пришел?

— Ну, ну, горячий. В драку, что ль? Нехорошо, нечестно, видишь, рана у меня. Уважить надо. Ишь, — ухмыльнулся Иван Косой, — ручищи да плечищи. Медведя сломишь.

Казак кивком показал место поближе к себе.

— Сядь.

Федор сел.

— Постарше я тебя. И успокойся. Я ведь тоже за старую веру. Истинная молитва от двух перстов, а не от трех, от щепоти.

— Так. Блаженнии отцы Петр Дамаскин, Феодорит Епископ и премудрый Максим Грек повелевают нам креститься двумя перстами, а не тремя.

— Ага, вон оно как. Из какой глубины идет. Ты что же — грамоте умеешь?

— Умею.

— Ну так. И о кресте все знаем. Об осьми концах.

— От трех древ сложен. От певга, кедра и кипариса.

— Кедр и кипарис знаю что такое. Кедр и неподалеку, гляди, встретишь, а на кипарисы в Персии как был, нагляделся. Он вверх, кипарис, глядит, ровно игла, тонкий такой да узенький. Будто проткнуть что хочет. Вот на вашу ель северную походит. И скажи — какое важное дерево. А вот певг что такое?

— Певг — сосна.

— Тут просто. Сосна она сосна и есть. Простое дерево, а без него в таком деле великом не обошлось.

— А о четырех концах крест — крыж, крыж латынския веры. О нем никто же от святых не воспомянул во едином слове, чтобы ему предпочтену быть истинному кресту господню. А царь чтит ныне крыж.

— Царь?

— Царь. А того не хочет знать, что во истории пишется. Когда пришла в царствующий град Москву из Царя-града царевна Софья к великому князю Ивану Васильевичу, а с нею пришел из Рима от папы посол и нес перед собою крыж, великий князь Иван Васильевич и преосвященный Филипп, митрополит Московский и всея Руси, и весь освященный собор, и царский синклит, и весь московский народ с тем крыжом к царствующему граду Москве подступиться не дали.

— Скажи, все знаешь. Учен.

— И тебе бы надо. Знать, за что стоишь. А еще и вот. В старых книгах писалось Исус, а в новых книгах выходу Никона патриарха против прежнего написано с приложением излишния буквы: Иисус. А нам не только страшно так в молитве сказать, страшно даже и помыслить об этом.

— От одной буквы и такой страх.

Федка нахмурился.

— Ну, ну, воин, не хмурься. Авось не испугаюсь. Скажи еще вот. Почему ты про то, что спрашиваю, вроде как по писаному говоришь?

— По писаному и есть. Наизусть с писаного выучил. Как окончится война наша, пойду в монахи. Раньше думал: отбуду свое по обету, уйду в мир, а теперь вижу — лучше в монахи.

— Двумя перстами, об осьми концах, крыж, — повторял казак. — А слыхал ты, что есть и бояре и дворяне, которые за то же?

— Значит, и те в праведной вере.

— В праведной, — процедил сквозь зубы казак. — А царь чтит ныне крыж?

— Да, царь.

— Стало быть, ты с крестом праведным против кого?

Федкa от неожиданности захлопал глазами.

— Задачу задал? — спросил казак.

Федка ответил зло:

— А почему он чтит крыж?

— А вот ты побывай у него да спроси. Посадит он тебя рядом, потолкуете вы по душам, да таково ласково тебе все и пояснит.

— Посадит…

— Ого! Монах! Монах! Злобиться-то монаху! Теперь вот что еще скажи: за что твоя молитва праведная от двух перстов?

— Как за что. За правду.

— А что правда?

— Как что…

— Так она перед тобой и сияет необоримая, или, может, поискать ее когда нужно? В миру-то, посередь людей.

Федор не отвечал.

— Нет ли и кривды?

— Бывает…

— Малость пособлю тебе. Ты откуда?

— С Двины я, с Курострова.

— А подале того на полдень бывал?

— Не случалось.

— Много земли в ту сторону лежит, много. Вот про бояр да дворян только что речь была.

— Слыхал. И сюда, в Соловки, приходили на богомолье.

— Какие они?

— А будто как и мы.

— Смиряются духом.

И вдруг казак добавил злобно:

— Надел волк овечью шкуру.

— Не любишь ты их.

Казак развязал кушак, повернулся спиной к Федке, высоко на плечи поднял рубаху.

— Вот это ты видел?

По обнаженной спине шли мясистые рубцы, краснели тяжи, стянувшие пробитую до мяса кожу.

— Чем тебя так?

— Плетьми.

Казак опустил рубаху.

— От боярина нашего благодарность за службу. Конюхом у него был. Да напоил как-то неостывшую лошадь, села она на ноги, а лошадь та любимая бояринова была. Вот и получил благодарность за службу. Чуть жив остался. Как встал да поправился — на Дон, в казаки. Не поймали.

— У нас бояр да дворян нету.

— А земли русской не только что у вас.

— Далеко.

— А спина моя тебе понравилась?

— Не понравилась.

— Ты по какому такому случаю здесь в бельцах, в трудниках, обретаешься?

— Грех на мне, — потупился Федка.

— Велик ли твой грех?

— По морю мы шли. Завязался нам противняк[35] да в силу вошел. Било нас море. Случилась беда. Коч наш о скалу. Все вплавь. А один в буруны попал, закружило его. Митька. Из нашей деревни. Друг-приятель. Я за ним в море. Под буруны. Покрепче я его. Первый по силе в деревне. Да схватили меня за руки, не пустили. Надо бы посильнее рвануться. Авось и вырвался бы. Ну, помедлил, а оно уже и поздно было. Крик Митькин последний не забуду, помирать буду. Замаливаю грех.

Казак хорошенько прокашлялся, выпрямился, повел плечами, поправил шапку и сказал басовито:

— Ежели, Федор, такой грех замаливаешь, чуешь, значит, что не один на земле живешь. Вокруг люди. Пройди всю землю русскую, далекую, нечужим оказался бы. Случись ты с нами, кто со Степаном Тимофеевичем на боях бывал, как по России-матушке мы шли, чуть не половину ее прошли, случись там, может, и ты правду какую для себя нашел. Выручать было что, было кого. Нашел бы ты ее, правду, от двух перстов да креста осьмиконечного не отходя.

— Не знаю, — хмуро ответил Федка.

С того дня еще суровее стал замаливавший свой грех Федор Савинов. Думал, прислушивался к разговорам.

Однажды он спросил Ивана Косого:

— Дядя Иван. Ты говоришь: бояре да дворяне. Неправду творят. А как они такую власть над мужиком взяли?

— А… Задело. Долгий разговор. Садись-ко.

— С чего начать? Слыхал ты, говорят: «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!»

— Слыхал.

— А об чем тут речь?

— Об чем? Как не удастся что, это и говоришь. Удивляешься, значит.

— А больше ты ничего не знаешь?

— Ничего будто.

— А когда Юрьев день бывает?

— Юрьев день бывает 26 ноября.

— Так вот, Федор Савинов. Деды говорили и отцы за ними. С их слов знаю. Выход об этот день был крестьянский, отказ. Мужику, что на боярской или дворянской земле сидел. Да. Сидит он, стало быть, на этой земле, в вотчине — тут тебе боярин, или в поместье — тут тебе уже дворянин, помещик. Дворишко мужику от хозяина земли идет — с той поры, как мужик у того боярина или помещика на землю его сел. А ежели не было двора — поставь его сам, дом сострой. Отвели тебе землю — паши ее, собирай хлеб, кормись сам и семью свою пропитай. Ну, конечно, не только эту землю тебе указали. Еще и хозяйская неподалеку указана. Ты ее тоже подними, с нее урожай собери и хозяину отвези. Он ведь сам не пашет, не сеет — где ему взять? Вот ты и уважь его. Идет год-другой-третий. Мир и любовь промеж боярина, или там помещика и мужика. Глянь — несколько лет и пробежало. Все мир и любовь. Почему им не быть? Кто же это сказал, чтобы от трудов твоих другому ничего не было? Однако зуд, может, у мужика. Захотелось ему от хозяина своего уйти. Ему и была на то воля. Выходи об Юрьев день, за неделю до него и еще в ту, что после этого дня. Две недели. Заране мужик договорится с каким другим боярином или дворянином, или, скажем, монастырем, которым уж вот как нужен мужик, потому справиться с землицей своей они никак без мужика не могут. Они за его выход от прежнего хозяина, за отказ, заплатят тому хозяину. Пожилым эти деньги прозывались. А иногда и сам мужик часть пожилого заплатит, а поднатужится — и все, может, внесет. Чудится это мужику, будто на новом месте реки молочные в кисельных берегах текут да в рот пряники медовые валятся. Сдал мужичишко двор свой, на телегу сел, семейство на нее посадил и на новое место, уж такое хорошее. Только непоседлив мужик. И вспадет ему на ум и с нового этого места куда в другое. Начинай все сначала. А потом вышел указ: нет тебе, мужику, Юрьева дня, выхода, отказа. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Вот оно что значит. А как то понимать? Просто понимать: порешили царь, бояре да дворяне, что у мужика такая любовь к хозяину своему, что и расстаться жалко. Ну, мужичок по глупости своей того не поймет — возьмет да и даст стречка, потому как Юрьева дня для него боле не стало. Он и раньше, сказать правду, бегал, пожилым своего хозяина обидя, а тут и еще чаще бегать стал. От жизни при земле хозяйской уходить, от хорошей. Кто в леса подавался, кто на Дон, кто куда. Боярину и помещику было право: бей челом, чтобы мужика стреканувшего искать. Пять лет им давалось для той челобитной. Прошло пять лет, не сыскали слуги царские мужика, засел он где, будто мышь в подполье, конец делу. Погорюй боярин или помещик малость, а права больше нету. Объявись мужик — руку на него уже не наложишь. Пять лет эти урочными летами прозывались. Одно время мало пяти показалось — накинули, потом снова пять стало. Так потихонечку-полегонечку и шло. А потом царь-государь наш Алексей Михайлович, пошли ему, господи, многая лета, уложил: нету урочных лет никаких. Хоть через сколько лет боярин или дворянин мужика сыщет — его. Так вот и уложено теперь: живи, мужик, при своем боярине или помещике вечно. И ты, и дети твои, и внуки. Хозяин он вам добрый навек. Да.

— Так-то не по правде. Каждому должна быть воля.

— Мужику-то она к чему? Может, он и не знает, что с ней делать? Так она зазря у него в руках и пропадет. Мужичонко сам по себе вдруг да ни к какому хорошему делу не пристанет? А тут ему отеческое наущение, жизнь у него за боярином или помещиком совсем спокойная. Не о чем ему и думать. Родился — о тебе забота, к счету тебя прибавили, живешь — тоже тебя не оставляют, преставился — тут только уж ничем пособить тебе боярин или помещик не может.

— Да. Это значит — по тому царскому уложению мужик, что за боярином да помещиком, вполне рабом стал?

Иван Косой взглянул на Федку исподлобья.

— Чего? Что, парень, сказал? Рабом? Почему же это мужику рабом быть? Рабом. Нет, парень. Постоять надо мужику за свое. Не раб он. Человек.

С монастырской стены, у которой расположились собеседники, сошел отбывший свой караул приятель Ивана Косого.

— Не лишний буду? Посидеть возле вас, покалякать. Об чем у вас тут разговор?

— Да вот поясняю малому про жизнь за боярами да дворянами.

— А. Вон что. В толк берет? Ты ведь двинский? — обратился приятель Ивана Косого к Федке.

— Двинский.

— У вас по-иному. А я владимирский. За боярином жил. Только пустил это я ненароком красного петуха, спалил дом боярский, и вижу тут: не будет мне больше жизни хорошей от того боярина. В леса. А как Степан Тимофеевич по земле по русской шел да бой держал, я в его войско мужицкое. Незадача вышла, одолели нас. Самого-то Степана Тимофеевича изменщики выдали, с бою не взяли, руки коротки. Сказнили его посередь самой Москвы, на самой Красной площади. Ну, война кончилась — куда же мне? К боярину своему опять землю пахать? А вдруг да не примет? Ни к чему я ему… Я сюда, мощам угодников святых Зосимы и Савватия поклониться. Грехи замолить. А одним ухом слыхал: бои тут идут. Погляжу— думаю. Авось дело какое выпадет. Только, бывает, ночью не спится, думаю. В деревню бы свою. Хоть и никого там у меня теперь. Мальчонка оставался. Пятнадцать ему было. Боярин наш взял да приказал на конюшне его попотчевать. Как я ушел. Тот не стерпел кнута, помер. А жена с горя извелась, по сыну плакавши. Никого, говорю, там теперь у меня. Только бы с боярином и свидеться.

Рассказчик сощурил глаза, они стали узкие, жесткие.

— Сидим мы здесь за стенами крепкими, монастырскими, каменными, — продолжал он. — И думается: а вдруг бы перехлестнуло через стены? Пробирался я сюда, сколько прошел. Земля-то не в покое. Степан Тимофеевич от полудня шел. А как с полуночи что зашумит? Чего хитрого? Тогда — правды в поле поискать, саблей помахать.

— Правды можно и ближе искать, — хмуро сказал Федор. — В молитве и послушании. Вот здесь.

— А что ты здесь, Федор, не ошибиться — Савинов, делаешь?

— Богу молюсь.

— А еще чем не занимаешься? Приметил я — из пищали стреляешь да из мушкета.

— Стреляю, — нахмурясь ответил Федка. — Обитель божью обороняю.

— А в кого твои пули летят?

— Известно в кого. В противников истинной веры.

— А кто они?

— Известно кто. От Москвы присланы.

— А кто в Москве?

— Известно кто. Царь.

— Ну, Федор Савинов, дело бы для тебя нашлось и в другом месте. Разобрался бы.

Слушавший внимательно этот разговор Иван Косой смеялся:

— До той точки мы с Федкой уже доходили.

Семь с половиной лет стояли за свое Соловки. И кто скажет, как дело пошло бы дальше. Весь крестьянский Север следил за бунтующей обителью, слухом о соловецком «сидении» полнилась вся русская земля. В Поморье всюду бродили старцы — выходцы соловецкие и распространяли слухи о царе-гонителе, о духовниках и гражданских властях — слугах антихристовых, и о героях соловецких. Жители Поморья слушали эти речи и готовы были к восстанию против правительства. Но — изменой взяли Соловецкий монастырь.

Случился среди восставших предатель. Он указал, как проникнуть в монастырь. Царские войска ворвались в монастырские стены. Пощады не было.

Защитник Соловецкой обители Федор Савинов в день падения ее был в отлучке.

Еще по весне из Соловков вышел на рыбный промысел из монастыря отряд чернецов и бельцов. Среди вышедших был и Федка. А начиная с лета царские войска так обложили монастырь, что пройти в него обратно было уже невозможно.

Вот после того как пал стоявший против царских войск Соловецкий монастырь, и ушел в леса замаливавший свой грех трудник Федор. Ушел на много лет. Будто сгинул. В родной деревне его считали убитым. А он однажды объявился, пришел из дальнего скита. Но недолго пробыл в деревне. Опять пропал. Так и всю жизнь потом. Придет ненадолго, недобро оглядится вокруг, поспорит да и опять сгинет. Кругом были никониане. В отцовском доме он был будто чужой, к работе душа у него не лежала, его за то попрекали. Немил делался отчий дом. А потом умерли отец и мать, братья и сестры. Новые хозяева, внуки да правнуки отцовские, за дело взялись. Все реже и реже заглядывал в родную деревню дичавший и старевший странник.

— Прост ты, Иван, прост, — ответил Шубному дед Федор. — Глазу у тебя хватает только что вокруг себя обвести. А дале не видишь. Если мученого дело на земле самое важное, то не вольготно ли от того мучителю. Так говоришь. А мучителю-то где быть? Расплата-то ему какая?

— Ад ему. Только ад не соскучится ли ждавши?

— Смешлив ты, Иван. А может, от смеха и не все увидишь. Так вот на трудный твой вопрос ответ. Почему это я вроде чужим потом. В обители святой трудился. А как кончилось там все, кровью мучеников ее обагрили, так душа к трудам боле и не лежала. Да и нужны ли те труды?

Дед поднял глаза на Шубного, а потом еще раз спросил:

— Нужны ли?

И строго прибавил:

— То число знаешь?

— Знаю…

— Вот и знай. Когда антихристову царству на земле конец? Вон Михайло объяснит все еще лучше моего. Ивану-то, верно, известно, — обратился к Михайле дед, — что ты в старую веру, истинную, ушел. Поясни ему про то число — от истинной веры.

— Что пояснять? Сказал уж: сам знаю. Да ведь ошибались уже с тем числом.

Мало что ошибались. Михайло тебе пояснит. Ну-ка.

— Ошибались, дедушка…

— Что?

Еще до раскола, начавшегося в пятидесятых годах XVII века, шумел и волновался русский крестьянский мир. Невмоготу было мужику. Он и бунтовал, и присматривался к приметам, к знамениям, в чем-то, наугад, сослепу, ища избавления. Зло торжествует в мире — в этом все время беспрестанно и горько убеждался крестьянин. В 1649 году было издано «Соборное уложение» царя Алексея Михайловича, окончательно закрепостившее русского крестьянина. Горе свалилось на мужика. А тут наступил моровой 1654 год, в некоторых местах в этом году чума истребила целые деревни. Вслед за тем пошли голодовки 1655–1656 годов. Как раз в эту пору Никон вершил свою реформу, в это время были разосланы первые новопечатные книги. И горе, и суеверие, и мысль о бунте против бояр и помещиков — все сплелось в голове мужика. Случайно ли все совпало? Нет… А тут еще звезда хвостатая на небе объявилась. Знамение…

Зло торжествует в мире. Жадно слушали проповедников, которые говорили: род христианский наказуется за то, что многие пошли по следам «волка Никона». А кто он, Никон? Проповедники утверждали: антихрист. Ведь давно уже, когда Никону далеко еще было до патриаршества и когда, он, кстати, жил в Соловецком монастыре, один умудренный старец видел черного змия, который оплелся вокруг шеи Никона: «Змия черна и зело велика, около выи его оплетшася».

Зло торжествует в мире.

Но должен же прийти его царству конец?

Тогда умудренные в писании и стали высчитывать, когда тот год наступит.

Было выведено число: 1669.

В этом году наступит кончина мира.

В страдные для народа годы — моровой и голодные — проповедовал протопоп Аввакум. Эта проповедь длилась до страшного конца Аввакумова. Протопоп «кричал» против царя, патриарха Никона, против властей — он, Аввакум, защитник старого благочестия. Слуга дьявола не только Никон, но и царь. И к Аввакумовой проповеди, к речам о старой вере мужик прислушивался еще и каким-то вторым слухом. Власти, царь… Царь, от которого вышли всякие «кабалы» и «мучительства».

А кончина мира что такое?

Погибнет царство антихристово. А бессмертные души людей переселятся в другой мир. И там воздастся по заслугам. Кто попадет в рай? Тот, кто трудился и скорбел на земле. «Толстобрюхим» в нем не быть. Не быть в нем и царю! Аввакум так грозил Алексею Михайловичу, которому прямой путь «во ад кромешной»: «А мучитель ревет в жупеле[36] огня. На вось тебе столовые, долгие и бесконечные пироги, и меды сладкие, и водка процеженная, с зеленым вином! А есть ли под тобою, Максимиян, перина пуховая и возглавие?[37] И евнухи опахивают твое здоровье, чтобы мухи не кусали великого государя? Бедной, бедной, безумное царишко!.. Ну, сквозь землю пропадай… Полно християн тех мучить, давно тебя ждет матица огня!»[38]

В челобитной новому царю Федору Алексеевичу Аввакум писал о покойном Алексее Михайловиче: «Бог судит между мною и царем Алексеем. В муках он сидит, слышал я от спаса».

Ответом на эту челобитную и было распоряжение царя Федора: сжечь Аввакума и его соузников — «за великие на царский дом хулы».

Когда наступил 1669 год и конец миру не пришел, стали опять высчитывать по старым книгам. И решили: просто ошибка при подсчете вышла. Антихрист придет в 1699 году, кончина миру наступит в 1702. Подошел и этот срок. И ожидавшим конца мира казалось: как будто получается.

Хорошо запомнившие царя Алексея Аввакумовы последователи с тревогой присматривались к царю Петру.

Вернувшись в 1698 году из заграничного путешествия — куда отправился прежде всего он? Святыням поклониться стопы направил? Нет. Отправился он прямо к Анне Моне. В ее доме и был устроен пир в честь приезда царя.

Приехал царь, святыням не поклонился. Настоящий царь пропал без вести в «Стеклянном государстве» — пополз слух. А вместо него воцарился ожидаемый антихрист. И число сходилось…

Царь Петр еще больше утверждался в своих неслыханных новшествах. И тогда было решено. Вовсе он не пропадал в «Стеклянном государстве», не вместо него явился антихрист. Он сам — антихрист.

Кончина мира должна была наступить через три года после прихода антихриста. Прошли назначенные три года. Конца мира не было. Тогда среди так невзлюбивших Петра раскольников пошли самые разные толки. Всякий по-своему объяснял.

— Мы с тобой, Михайло, потолкуем попозже. Что ты себе в голову взял? А тебе, Иван Афанасьевич, вот что скажу. Ошибались, говоришь. Но вот что пойми. Какая силища в царе Петре? Большущая сила. Вон как все повернул. Стало быть, ему пособляло что. Что антихристу пособляет?

Дед Федор сам часто думал об этом и со своими говорил. И он давно понял, что это самое слабое место в его вере. И потому все искал выхода. И теперь он его будто находил.

— Ты скажи, Иван, когда царь Петр преставился? Два года тому. А сроку три. Значит…

— А как пройдет еще год и конца мира не будет? — спросил Шубный.

— Все в руке божьей, — вздохнул дед. — Только от зла мирского можно и самому уйти. Аввакумову смерть блаженную можно и самому приять.

Долго молчали. Дед будто забыл о своих собеседниках, уставившись взглядом в пустоту.

— Ты вот, — нарушил молчание Шубный, — в Соловках на защите стоял. Стало быть, смерти не боялся. А теперь о чем говоришь? Тоже о смерти, которая пострашнее соловецкой. Значит, и тут ее не боишься. А ты когда спросил себя: жизни ты не побоялся?

— Это какой же жизни?

— Которая есть.

— Хитрый ты, Иван, хитрый. От страху от жизни земной отступился я. Так?

— Не от страху. А оттого, что, может, не понял, как к ней по-настоящему руки приложить?

— Вроде у меня в голове что не в ту сторону повернулось? Эх, уже говорено-переговорено. Пойми же все-таки. От греха, от зла уходил, а не от жизни.

— А если от него уходить, думаешь, ему, злу, от того вред? Меньше его станет?

— Лишь бы не видеть.

— Не так много, дед, не так много.

— Ну, никонианин, пойду-ка я. О жизни будущей-то подумай.

— Эх, дед. Неспроста я говорил. И не со зла. Сам часто обо многом думаю. И для себя вот приглядываюсь: как бы мне жизни-то самому не испугаться. В ней всякое.

— Наговорились досыта. Пойду. А ты, Михайло, приходи ко мне. Потолкуем. Да поскорее. А то в Выговскую пустынь уйду. Может, и ты пойдешь со мною? В случае беды, там не выдадут.

Выговская пустынь, созданная на реке Выг братьями Денисовыми, была оплотом старообрядчества, славившимся по всей проклявшей Никона раскольнической Руси. Среди приходивших туда были беглые — крестьяне, солдаты. Их выговцы скрывали и не выдавали властям.

— Я, дедушка Федор, в Выговской пустыни уже был.

Михайло был в Выговской пустыни? Значит, в вере истинной тверд. Напрасно он усомнился. Эх, старый. И дед сказал Михайле:

— Там бы тебе и остаться. Неровён час. Пока за веру за старую тебе здесь нет гонения. А, говорю, неровён час.

— Я веру старую оставил.

Уже продевший правую руку в веревочную лямку дед Федор снял котомку. Он наклонился к Михайле, будто впервые его увидел. Даже стал разглядывать. Потом лицо его искривилось горькой усмешкой.

— Эх-хе-хе, Михайло, Михайло. Это ты вроде той махавки, что по ветру то туда, то сюда поворачивается. А рассудил, что сказать, правильно. Никонианам полегче, выгоды у них побольше. Это, что ли, у вас жизнью, которой не бояться, прозывается? Так куда же ты теперь? В чем искать будешь?

И, не дожидаясь ответа, старик надел котомку, тяжело поднялся, чуть шатнулся, ссутулился, шагнул вперед. Потом остановился. Может, повернуться и уходить отсюда, не заходя в родную деревню? Постоял дед немного, подумал, но потом, решив что-то, пошел вперед. «В последний раз… Взглянуть…» И медленно ступая натруженными старыми ногами, много прошагавшими по земле, пошел он, странник, по пыльной дороге, часто переставляя посох, будто ощупывая им землю.

Глава 4. «ИСКАТЕЛЬ ТЫ»

Дед Федор шел, ни разу не оглянувшись, не посмотрев по сторонам, шел тупым коротким шагом, каким ходят старики. Его высокая сгорбленная фигура скрылась за строящейся Дмитриевской церковью.

— Что теперь дед Федор обо мне думает? Хотел ему объяснить, рассказать, как все вышло. Куда там. Срывист. Так под сердцем и закипело. Чуть было не проклял. Да и горя много вытерпел. От этого еще больше свое бережет. Никакой противной своему правды слышать не хочет. А слышать-то правду, будь она и наперекор, нужно. Хотя и трудно.

— Да, крутенек дед Федор, крутенек, — ответил Шубный.

Расставшись с Шубным, Михайло через боковой вход вошел на обнесенную изгородью усадьбу.

Он прошел мимо вырытого посреди двора небольшого прямоугольного пруда и направился к сараю.

Надо было отбить косу к завтрашнему дню. Он и принялся за дело. Однако побьет, побьет он молотком и перестанет. В голову шли неотступные мысли.

Вот Соловки. Уж сколько раз ему говорили, что за стены монастырские могло перехлестнуть. Когда он подумал об этом, ему вспомнилось то, что он говорил на днях Шубному.

«Вдруг бы мужику победа вышла? По всей земле русской он взял бы да одолел? К примеру. Тогда что? Тогда с поля, с брани ему возвращаться. Дела там все кончены. И что? Победил он — значит вровень со всем ему становиться, победителю. Куда тут ему, во что? А во все ведь надобно ему. Все ему по руке быть должно. А вот ежели нет мужику победы в бою, да и боя вдруг не случилось — много ли их, боев? — ему уж толком ни к чему не пристать? Никуда не пройти? Все пути заказаны? Да и только ли дела мужику, что в поле с кистенем? Больше нечем ему и брать?» Шубный в тот день ему ответил: «Ловок ты. Вон как поворачиваешь. И гордости в тебе много. Только к гордости сила нужна. А то переломит твою гордость — и от того в душе тлен. Значит, располагаешь так, что мужику не только лишь кистень или косу в руки. А что? А? Ну, ищи. Искатель ты».

Про Соловки Михайло хорошо все знал. Много раз там бывал с отцом, там и наслышался. А среди старообрядцев первый разговор про Соловки бывал. В Выговской пустыни тоже многое услышал от некоторых тамошних стариков. Они-то вместе с некоторыми другими ревнителями древлего благочестия и положили основание пустыни. У каждого грамотного старообрядца хранилась переписанная от руки книга «История о отцех и страдалцех соловецких». Написал ее сам Семен Денисов, который вместе со своим старшим братом Андреем правил выговцами. Читая эту книгу, перекладывая ее листы, почерневшие по краям от прикосновений благоговейно касавшихся листов рук читателей, Михайло не раз задумывался.

История начиналась с упоминания об Омире[39], который «толико тщание, толико подвизание, толикий труд показа», чтобы создать историю «Тройска града». Ему рассказали, кто такой был Омир, создавший «Илиаду» и «Одиссею». Вон какому делу, тому, что воспел мудрый грек, уподобляли соловецкую оборону. А песня соловецкая любимая раскольничья? Запоют ее, бывало, тихо, грозно. В потаенной песне пелось и о воеводе, который изменой овладел обителью, и о самом царе, о жестоком им возмездии за преступление.

О воеводе в раскольничьей песне пелось:

Стару веру-ту порушил взял,

Стары книги-ти божьи изорвал всё,

На огни-ти он прижигал их;

Всех монахов прирубили,

В сине море-то пометали,

Над игуменом наругались…

Лютой смертью погиб надругавшийся над страдальцами соловецкими воевода:

Воевода-то разболелся,

Он в худой-то боли скончался.

Нечестивый царь также был наказан смертью:

Государь-от, государь наш царь,

Олексей-свет сударь-Михайлович!

За воеводой собирался,

Жисть своёй жизнью скончался.

Понесли ёго в божью церковь, —

Потекло у ёго из ушей-то,

Потекла у ёго всяка гавря…[40]

Но — как Михайло ушел в раскол и почему он его оставил? А был он в расколе от тринадцати до пятнадцати лет.

И на Курострове, и в Холмогорах было много старообрядцев, и явных, и тайных. Между ними и «никонианами» часто возникала «пря» о вере, которая шла в это время и по всему Северу.

…В ноябрьский зимний день 1725 года Михайло возвращался из Холмогор. По верхней куростровской дороге он подъезжал к своей деревне. В Екатерининской церкви только что отошла обедня. Сойдя с паперти, прихожане выходили за церковную ограду.

Хорошо знающая дорогу лошадь бежала легкой трусцой. Сидя в своих креслах, санях с задком, высоким сиденьем, обведенных кряковинами, Михайло отпустил вожжи, дав лошади волю.

Выходившие из церкви стали останавливаться, толпиться, послышались громкие голоса. Михайло встал с сиденья и, крепко упершись ногами в дно крёсел, всмотрелся. Толпа сгрудилась около старика, который что-то возбужденно говорил. Когда Михайло подъехал ближе, до него стали доноситься отдельные голоса:

— Мимо церкви божьей идет и не крестится!

— Раскольник!

— Тайный!

Раздался чей-то злобный голос:

— Какой тайный! Это же дед Федор из Татурова. Опять объявился. Сколько лет не был.

— Да, кажется, не он…

Вдруг к старику подвернулся востроносый паренек со злыми светлыми глазами.

— А ну-ка почти храм божий! Осени себя крестным знамением! Да истинным. Тремя перстами. Может, ты и вправду раскольник!

Паренек все подсовывался и подсовывался, кончик его хрящеватого носа так и ходил от злости. В азарте он даже схватил деда за правый локоть.

Старик высвободил локоть и отстранил рукой задиристого паренька. А тот на беду взял да и поскользнулся на обледеневшем бугристом снегу и изо всей силы шлепнулся навзничь. Аж подкатился немного. Тут он от злости немного даже взвыл. Толпа надвинулась на деда. К нему потянулись руки.

Заметив издали неладное, Михайло ударил кнутом лошадь. Когда он подъехал вплотную, дед уже стоял прижатый к ограде; высоко подняв над головой руки для защиты, он что-то выкрикивал. Михайло подоспел вовремя.

Лошадь перед людьми остановилась. Но Михайло ударил ее кнутом еще раз, и она, высоко задрав морду и фыркая, пошла на людей. Толпа раздалась.

Соскочив с саней, Михайло, не выпуская из рук кнута, в большом распахнутом отцовском овчинном тулупе прошел по образовавшемуся проходу. Когда он, посадив в сани старика, тронул лошадь, никто еще не успел опомниться. Михайле в то время только еще исполнялось четырнадцать, но у него уже были широкие плечи, и не по годам выдался он ростом. И все хорошо знали нешуточный нрав молодого Ломоносова.

Когда они были уже далеко в открытом поле, только тогда Михайло придержал пускавшуюся с перепуга вскачь лошадь.

— Тпру, тпру! Шальная! Упарился я, дед. Могло и мне достаться. Оплошай немного. Фу!

Михайло отер с лица пот.

— Ну, озорной ты.

— А чего они на одного? — рассмеялся Михайло.

— А вернее. Тебе теперь может достаться. Не боишься?

— Ну, чего бояться. А знаешь, тот, что к тебе совался, это Митька, первый мой враг. Я вон грамоте умею. Как обучился, охоч стал в церкви читать псалмы и каноны и жития святых, ну и в том учинился лучше других. А ему, Митьке, и завидно. Потому лучший чтец был раньше он. Он и стал драться. Старше он меня на два года. Спервоначалу одолевал. А потом… Один на один у него, значит, не выходит, вот он и стал против меня подбивать других. Ежели скопом, так одолеют. Только потом можно и по отдельности встретиться. Потому и остерегаются. Как увидел я, что Митька к тебе подсовывается да руками размахивает, так меня еще пуще разобрало.

Дед Федор всмотрелся в Михайлу.

— Постой, постой. Псалмы и каноны, жития святых. В церкви читаешь. Лучше всех. Да ты кто такой?

— Я? Ломоносов. Михайло. Из деревни Мишанинской.

— Так, так. Слыхал я про тебя. Ты Василию Ломоносову сын?

— Да.

— Слыхал, слыхал. Хоть и несколько я тут дней. А до того сколько лет не бывал. Совсем мальчонком ты, стало быть, был, когда я ушел отсюда. Так.

Дед Федор еще раз внимательно оглядел Михайлу.

— Ты вот говоришь, почему они на одного. Тем они, никониане, и любят брать. Как их много супротив одного, так им кажется, будто правды у них прибыло.

— А ты, дедушка, и в самом деле, значит, раскольник? Не хотел на церковь перекреститься?

— Я — истинной веры, а кто раскольник — еще подумать надо.

— Далеко ли тебе? Отвезу, может, до дому?

— Из Татурова я.

Что-то сообразив, Михайло в свою очередь стал разглядывать своего спутника.

— Из Татурова. Дед Федор. Да не Федор ли ты Савинов, дедушка?

— Он и есть.

— А-а-а! И я про тебя слыхал. Хоть давно тебя здесь не было, а народ говорит.

— Что говорит-то?

— Всякое. Одни злобятся. А кто прямо говорит: справедлив, мол. Только все толкуют: воин.

— Так. Ты вот, значит, в церкви читаешь. А потом, слышал я, поясняешь прочитанное. И как толкуешь что, ну, к примеру, житие какого святого, так не всем толкование твое, случится, по нраву бывает.

— А пусть не по нраву. Как думаю, так и говорю.

— Будто самому попу вашему.

— Не знаю.

— Ну а Холмогоры, где дом архиерейский, ведь через реку.

— Пусть.

— Все пусть да пусть. Оттуда сыск, из Холмогор, из архиерейского дома. Там архиерейский судный приказ.

— Что на мне сыщут? Правду?

— Хотя бы ее.

Прощаясь в Татурове, дед Федор сказал Михаиле:

— Вот что, Михайло Васильев сын Ломоносов. Приходи-ка к нам. Собираемся мы и толкуем про всякое. Твоих толкований тоже послушаем. Говорили мне про них. Будто к нашему близко. А ты про наше услышишь.

Побывал Михайло в Татурове раз, побывал два, а потом стал задумываться. Сидел, слушал молча.

Дед Федор как-то его спросил:

— Задумался ты. О чем?

— Да вот понять хочу.

— Что понять?

— Да вот. Бог один. А почему с его единым именем люди друг на друга восстают? И одни во имя божие, и другие. С одним именем божьим будто две веры стало. Как же это?

— А двух вер не стало. Есть одна. Другая — ересь, не вера. Еретики бога истинного потеряли.

— А почему бог попустил?

— Без греха мир не живет.

— А хуже ли ему, миру, было бы без греха?

— Грех в мире есть. Значит, так господь судил. Его воля.

— Ежели так, то и никонианам грешным господь назначил быть на земле? Вроде они тут божье веление и не нарушали?

Дед Федор рассмеялся:

— Востер ты, востер. Только грех-то разный бывает. В каждом человеке есть и добро и зло. Побеждай каждодневно в себе зло — вот твое земное дело. Ты жития святых читал? А какого отличия между их жизнью праведной и никониан не заметил?

— То святые.

— А очень непохоже?

Михайло молчал.

— Может, у нас, кто в древлем благочестии, праведнее?

Еще внимательнее стал прислушиваться Михайло к тому, что говорили старообрядцы. Ведь правды ищут. Выгода-то им какая? Одно гонение.

Возвращался однажды Михайло домой из Татурова. Вместе с ним шел один раскольник, приходивший издалека, из-под Матигор. Когда начиналось чтение, а потом разговор, этот молчаливый и угрюмый раскольник, сидя где-нибудь в уголке, больше слушал, вставляя изредка слово-другое. Думал он что-то свое, а что — не говорил. Был он сторонний. Раскольник он был тайный, для виду ходил и в православную церковь. Пришел издалека. Поселившись под Матигорами, нанимался летом на суда, зимой промышлял то плотничьим делом, то ходил с рыбными обозами в Москву и Петербург. Кое-кто говорил, что, может, он и не под своим именем живет. Обычно молчаливый и вслушивающийся, лишь однажды он при Михайле взволновался.

В тот вечер читали книгу бесед Аввакума. Собравшиеся внимали чтецу сосредоточенно, благоговейно. Слушают Аввакума! Сидевший перед светильником, в котором потрескивала лучина, раскольник читал медленно и расстановочно «Повесть о страдавших в России за древлецерковная благочестная предания». Лучина едко дымила, потрескивала, вспыхивала, по стенам взбрасывались тени, сгоревшие лучинки плавали в корыте, на краю которого был укреплен светильник.

— «На Мезени из дому моего, — читал Аввакумову „Повесть“ чтец, — двух человек удавили никонияна еретики на виселице. На Москве старца Авраамия, духовного сына моего, Исаию Салтыкова в костре сожгли. Старца Иону, казанца, в Кольском рассекли на пятеро. На Колмогорах[41] Ивана юродивого сожгли. В Боровске Полиекта священника и с ним 14 человек сожгли. В Нижнем человека сожгли. В Казани 30 человек. В Киеве стрельца Илариона сожгли. А по Волге той живущих во градех, и в селех, и в деревеньках тысяща тысящами положено под меч нехотящих принять печати антихристовы…»

— Стой! Что про Волгу сказано?

— «Тысяща тысящами положено под меч».

— Это про разинское время! Ну, читай дальше!

Павел Череда быстро встал со скамьи, подошел к чтецу, зажег еще одну лучинку и, держа ее в руке, стал разглядывать книгу.

— Эх, жаль. Грамоте не умею. А то сам бы прочитал.

— Это не про Стеньку Разина, не про расправу царскую за бунт, — раздался голос.

— Что? А откуда ты знаешь? Если даже и не про это, то все равно. За что людей давили, жгли, под меч клали?

До Мишанинской Михайле и Череде было по пути.

— Присматриваюсь я к тебе, — сказал Михайлин спутник, когда они вышли на дорогу, в поле. — Молод ты, а ищешь. Оно и хорошо. Потому для человека на земле будто не все еще найдено. Слушаешь наших. Вникаешь. Однако наши с одной стороны понимают Аввакумово слово. Ну, настоящая жизнь на небеси. Так. Однако во временной своей земной тоже управляться. Ежели в ней против зла так уж пальцем не пошевелить, ему, злу, вовсе просто будет. Аввакумова проповедь против никониан. А какой он — никонианин? Аввакум-то что говорит? «Посмотри-тко на рожу ту, на брюхо то, никониан окаянный, — толст ведь ты!» Помню точно, как у него написано. Заучил. И что еще у Аввакума? «Нужно бо есть царство небесное и нужницы восхищают е, а не толстобрюхие». А кто такие нужницы? Кто в трудах. Им царство небесное, а не толстобрюхим. Ежели суд строгий толстобрюхим на небеси, может, и тут суд им быть может?

Череда хитро ухмыльнулся.

— Небесного-то ожидая? Походил я по Руси. Случилось мне. Народу-то не везде легко-весело.

Пошел снег. Сначала летели снежинки мелкие, жесткие, жгучие. Потом снег повалил рыхлыми хлопьями. Хлопья сбивались между собой, и на землю падало уже сплошное мягкое крошево. Стало закрывать дорогу.

Когда подошли к Мишанинской, Михайло сказал своему спутнику:

— Дяд Павел, дорогу-то вон занесло. Ночь. И сбиться нетрудно. Пойдем к нам. Переночуешь.

— Спасибо на добром слове, Михайло. Только ночевать мне лучше дома.

Прощаясь, Череда, оглядевшись вокруг, сказал тихо:

— Язык у тебя не длинный. Это хорошо. Откроюсь тебе. Из-под Нижнего я. Крепостной. Беглый. Барин у нас больно лютый был. Нашли его как-то в роще. На вожжах висит. Снарядили к нам воинскую команду. Прослышав про то, я и несколько еще мужиков из деревни подальше.

Рассказчик зло рассмеялся:

— А вдруг возьмут да заподозрят зазря? Кто из наших на Дон подался, кто в другое место. А я вот сюда. А может, и я на Дон уйду. Часом кажется, будто руки у меня пустые.

Помолчав немного, Михайлин спутник добавил:

— А зови меня, как и раньше, дядей Павлом.

Через некоторое время ушел беглый нижегородец с рыбным обозом в Москву. Больше уж и не возвращался. Будто сгинул. То ли поймали его и попал он под плети, то ли на Дон ушел, а может, и голову где сложил?

В декабре ушел и дед Федор. Пошел в мезенские скиты, а оттуда в Пустозерск.

— Вижу, — сказал Михайле на прощание дед Федор, — почуял ты, что в нашем правды больше, чем в никонианском. Читай книги наши. Постигай премудрость.

Вскоре после ухода деда Федора один раскольник сказал Михайле:

— Тебе вот все хочется знать, что на земле-то хорошего от нашего учения. Побывал бы на Выге. Там и увидишь. Я был.

Выговская пустынь основалась в 1695 году. Первые поселенцы-старообрядцы расчистили дремучие леса по Выгу, осушили болота, проложили дороги, выстлали гати[42], завели исправное хозяйство. Труда своего они не пожалели. Вот уж сорок лет прошло со времени основания Выговской пустыни. Живут там населяющие пустынь скитники в труде. И не только у себя в пустыни старались выговцы. Они ловили рыбу на Выгозере, Подлозере, на бесчисленных других озерах изобилующего ими северного края, где основалась пустынь. Пошли они и на морскую ловлю, далекую, океанскую, бывали на Новой Земле, на Груманте, доходили даже до Америки. Занялись они также торговлей хлебом. Из разных мест доставляли они хлеб в Петербург, брали там за него хорошую цену. Петр I не стал преследовать выговцев, он разрешил им служить по старым книгам, но предписал им исполнять работы на повенецких горных заводах. Управлялись выговцы по-особому. Главным было общее собрание.

Уже несколько дней Михайло Ломоносов находился в Выговской пустыни. Он побывал и в скитах, где, по выговскому порядку, жили семейные пустынножители, внимательно присматривался к жизни в Даниловом монастыре, мужском, и в Лексинском, женском, где жили пустынножители, решившие остаться в безбрачии. Видел он, как хорошо шло хозяйство, как радели о нем выговцы.

Однажды Михайло беседовал с выговцем, которому он передал по приходе в пустынь письмо из Татурова. Углубившись в разговор, собеседники не заметили, что позади них уже давно кто-то стоит и слушает их беседу. Слушавший кашлянул.

Когда Михайло обернулся, он увидел высокого крепкого человека, широкоплечего, широкогрудого; его светлорусые вьющиеся волосы были пронизаны сединой, а белое с крепким румянцем лицо обложила круглая борода, которую слушавший заинтересовавшую его беседу перебирал длинными тонкими пальцами; зоркими, ясными глазами, светившимися усмешкой, он окинул поднявшегося со скамьи Михайлу.

Быстро вставший Михайлин собеседник почтительно склонил голову.

Перед Михайлой Ломоносовым стоял главарь раскола знаменитый своей ученостью и умом Андрей Денисов, устроитель и глава Выговской пустыни, князь Мышецкий.

Твердым, хотя немного глуховатым голосом, Андрей Денисов сказал:

— Слышал я, о чем вы тут говорили. Ты к нам как будто с сомнением еще пришел. Так вот запомни: от сомнения до веры один всего шаг. Оно тебе поможет путь найти, а тем, что в нем надежды-то немного, тем оно наставляет душу ко успокоению, его заставляет искать. А успокоение в вере истинной. Сомнением твоим вера твоя и укрепится. Ты тайно у нас?

— Тайно.

Денисов задумался.

— Приди-ка ко мне вечером.

Когда Михайло пришел к Денисову, тот, окинув его взглядом, опять повторил:

— Тайно.

А потом, улыбаясь, спросил:

— А веру истинную ты, значит, пока испытуешь?

— От сомненья до веры один всего шаг…

Денисов рассмеялся:

— Молод ты старика-то ловить на слове… Вот что теперь скажу. Слышал, как ты рассуждал. Таких, как ты, у нас, поди, и не найдется. А правду нашу большую надо нести. Я да Семен уже стары. О будущем дела нашего подумать надо. Вот и ищем мы, приглядываемся, кто бы после нас принял. Кое-кого приглядели. Ты толков… Может, тоже потом нам на смену придешь. А для того учиться тебе надо. Большим учением. Вот слушай. Никониане против нас спорят. Вон к нам присылали тому несколько лет из Петербурга ученого иеромонаха Неофита — спорить. Да не получилось дела у него — ни с чем и отъехал. Порушили мы все, что он говорил. Про «Поморские ответы» наши слыхал?

Михайло ответил, что слыхал.

— Ну вот. И в наше учение надо вникать, и в никонианское. Чтобы вернее его отвергнуть. Теперь и подхожу к тому, что сказать тебе хотел. Я сам, никонианином да купцом прикинувшись, два года в Киеве, в Киево-Могилянской академии учился. Всю их премудрость постиг. И тебе бы тоже туда, а может, в Москву. Там есть Славяно-греко-латинская академия. Поможем тебе поступить или в Киевскую академию или в Московскую. Уж устроим. Ну, таким случаем можно: никониане на деньги падки. А ежели отец не отпустит, можно и тайно от него. Я-то в молодых летах из дому от отца тайно ушел, веру истинную познав и о ней ревнуя. Да. Никониане хитры, а их перехитрить.

В конце января 1726 года Михайло был уже дома. Когда Михайло уходил из Выговской пустыни, ему дали несколько книг. Спрятав хорошенько эти книги, Михайло читал их тайком. Вот одна из этих книг, самая заветная. На первом листе написано: «Книга». Ее написал Аввакум.

Выговцы преуспевают в житейском деле. Что же говорит эта книга, которую они раскрывают с трепетом?

Беседа пятая — о внешней мудрости. Бегут строчки. «Платон и Пифагор, — читает Михайло, — Аристотель и Диоген, Иппократ и Галин: вси сии мудри быша и во ад угодиша». Бегут строчки. Вот еще о Платоне и Пифагоре: «Память их с шумом погибе». Михайло уже знал, кто это такие. Ему рассказали. Ученые, философы. Значит, что? То, что он видел на Выге, все это остановится где-то перед наукой, не приняв ее, прокляв. Остановится — где? Какой черты не перейдет?

Своему рассуждению о внешней мудрости Аввакум предпослал выписку, которая начинается словами: «Погублю премудрость премудрых и разума разумных отвергуся».

Почему следует погубить мудрость мудрых и отказаться от того, чего достигнет разум разумных? Откуда Аввакум взял эти грозящие слова? Тут не сказано. Михайло припоминает. Он это читал. Где?

Михайло читал «Книгу», как и раньше, тайно. Никого поблизости не было. Однако когда он припомнил, откуда взяты Аввакумом эти слова, он невольно огляделся вокруг.

Библия!

Глава 5. НИКОЛЬСКАЯ ГАРЬ

Тайная встреча Михайлы Ломоносова с Максимом Нечаевым произошла так.

Василий Дорофеевич Ломоносов перевозил однажды хлебный груз, принадлежавший Василию Нечаеву, богатому крестьянину из деревни Гаврилиха Важского уезда Озерецкой волости. После Василия дела принял сын его Максим. Вот этот Максим Нечаев и остановился в Мишанинской, возвращаясь из Архангельска домой. Он хотел порядиться с Василием Дорофеевичем о перевозке хлеба. Договорились они быстро.

…Уже вечерело. Миновав деревенскую улицу, Михайло вышел за околицу и пошел по дороге, ведшей в соседнюю деревню. В том месте, где дорога, сделав изгиб, входит в заросль кустарника, из-за кустов вышел навстречу Михайле Максим Нечаев.

Михайло отшатнулся.

— Давно уж тебя поджидаю. Продрог даже. Морозец к вечеру приударил.

Что нужно этому человеку? Приходил к отцу, рядился, назвался Максимом Нечаевым, сыном Василия. А теперь вот тайком в поле его поджидает. Михайло стоял выжидающе.

— Не удивляйся. С нашими в Татурове говорил. О тебе все рассказали.

А, вот что! Старообрядец.

— Так вот, слушай. Времени у меня мало. Да и встретится вдруг кто невзначай. Не нужно, чтобы вместе нас видели. Потому прямо о деле. Я не только торгую хлебом. У нас, неподалеку от Гаврилихи, еще мой отец заложил скит. В нем вместе со старцем Исаакием Петровым, каргопольцем, в праведной вере я наставляю. Вот и хочу сказать тебе. Как наступит следующая зима, приходи к нам. Повидаешь. Говорили наши о тебе. Тут и весь мой разговор. Спешить надо. Опять говорю: как бы нас не увидели. Поглядишь у нас, как живем, чтобы жизнь будущую заслужить. Ну, и не только в этом дело. Знаю, о чем Андрей Денисов с тобой говорил. Был там я. Денег у меня немало. Всю пустынь своим хлебом кормлю. Ежели ты пойдешь куда, помогу. Понял?

Окончив разговор, Нечаев быстрым шагом пошел к Мишанинской. Там его ждали уже снаряженные в путь сани.

В лесу Раменье в пятнадцати верстах от деревни Гаврилиха, на отшибе, отделясь от сел и деревень, стал огородившийся частоколом скит — Никольская пустынь, где учили справедливости и наставляли старой вере умудренные в ней старец Исаакий Петров и Максим Нечаев.

В Никольской пустыни в хорошо срубленных и толково поставленных кельях в ту пору жило уже около восьмидесяти человек — мужчины, женщины, дети. Это был большей частью бедный люд. Здесь они были сыты, обуты, одеты. В эту пустынь и должен был зимой прийти Ломоносов.

Проходило лето. Подходил август 1726 года. Близился тот день, когда в Никольской пустыни произошли события, взволновавшие весь Север, вызвавшие переполох в Петербурге и Москве.

…Уже когда упали сумерки, в огороженный высоким частоколом двор Никольской пустыни с быстрого хода ворвался конный гонец. Сорвавшись с тяжело водившего боками взмыленного коня, гонец без промедления и доклада бросился прямо в келью к Исаакию. Выслушав прискакавшего из Гаврилихи, Исаакий поспешно отправился к Максиму Нечаеву.

Встревоженные скитники с беспокойством поглядывали на келью, в которой совещались Исаакий и Максим.

К Никольской пустыни подступал большой воинский отряд.

На раскольничий скит уже давно косился обретавшийся на воеводстве в Шенкурске майор Михаил Иванович Чернявский. И когда до него дошли вести, что из деревни Гаврилиха в Никольскую пустынь ушло еще несколько семей, он решил не откладывать больше дела.

Снарядив воинскую команду, Чернявский отправился в путь.

По путаным лесным тропам, взяв в Гаврилихе понятых, шенкурский воевода ранним утром подступал к тревожно насторожившейся пустыни.

Исаакий и Максим, посовещавшись между собой вчера, уже все решили. И потому безо всякого ответа отдали обратно посланцу Чернявского письмо, в котором воевода требовал сдачи всех раскольников.

Солдаты обложили пустынь.

Вновь Чернявский потребовал сдачи. Ему ответом было только молитвенное пение собравшихся в часовне пустынножителей.

Исаакий и Максим приступили к совершению страшного обряда. Раскольники стояли рядами, на коленях, в белых чистых рубахах. Оба учителя прошли между ними и наложили на каждого, не обойдя ни одного человека, ни взрослого, ни малолетнего, бумажные венцы, на которых чернилами был означен праведный осьмиконечный крест.

Проходя по рядам и благословляя ставших на свою последнюю молитву, Исаакий и Максим повторяли:

— Мы за старую веру в часовне сгорим все, и в сих венцах станем все пред Христа.

— Сгорим все до единого человека! — неслось под своды часовни.

Но — что это? Где-то в стороне раздалось рыдание. Когда подошли вероучители, один из стоявших на коленях задыхающимся голосом шептал:

— Огонь… Страшно…

— Не страшись, — тихо ответил Исаакий. — Как сожжемся мы, так нам на том свете не будет муки, а будет нам царство небесное. Что говорит учитель наш и страдалец Аввакум? Вот что говорит. — И Исакий стал пересказывать то место из Аввакумова письма к Симеону, где Аввакум пишет: «Боишися пещи той? Дерзай, плюнь на нея, небось! До пещи той страх-от, а егда в нея вошел, тогда и забыл вся. Егда же загорится, а ты и увидишь Христа и ангельския силы с ним: емлют души те от телес, да и приносят ко Христу, а он, надежа, благословляет и силу ей подает божественную… яко восперенна туды же со ангелы летает, равно яко птичка попорхивает. Рада, из темницы той вылетела! Темница горит в пещи, а душа, яко бисер и яко злато чисто, взимается со ангелы выспрь, в славу богу и отцу…»

Пересказав Аввакума, Исаакий добавил:

— Враги нам сами помогают.

Береста, сухая солома и черное горючее смолье были заранее подложены снизу под всю часовню. И как только Максим Нечаев, выйдя из двери наружу, бросил под часовню пылающий факел, сразу вспыхнуло пламя.

Поспешно вернувшись в часовню, Нечаев крепко изнутри закрыл ее замком: чтобы не было греха тем, кто вдруг усомнится в огненном крещении… Наружу были выставлены только четыре человека, которые должны были оборонять дверь от солдат, стреляя в них из ружей.

…Огонь бил через прогоревшую крышу, языки пламени свивались в жгуты и в гудящий круговорот летели вверх. Со свистом вырывались космы крупных искр и в обгон летели вверх. На высоте они рвались в мелкую огненную крошку, опадавшую на деревья, ссыпавшуюся, угасая, на землю.

Пытавшиеся выломать дверь солдаты толпились в стороне, обивая руками тлевшую одежду и протирая изъеденные дымом глаза.

Особенно надрывно кричала девочка. Ей было всего лет семь-восемь.

Она мало что еще понимала и любила слушать сказки, которые рассказывала ей мать. Вот голос девочки слабеет.

Сбоку у разбитого окна суетятся солдаты. Им удалось вытащить из огня какую-то старуху. Она кричит.

Уже и близко около часовни стоять невозможно. Цепь солдат раздастся.

Слышны еще стоны и крики. А вот кто-то громким задыхающимся голосом читает молитвы. Нечаев.

Больше не слышно ни стонов, ни криков, ни молитвенного чтения.

Крыша поползла в стороны, прогнулась; стропила, по которым струились огненные языки, расселись; раздался треск, и крыша, просев, провалилась внутрь часовни.

«Крещенные огнем», уже мертвые, старики, молодые, дети лежали недвижимые под ее обломками. В живых осталось только четверо: трое из оборонявших дверь от солдат, да старуха Анна Гаврилова, которую вытащили из разбитого окна.

Вернувшись осенью с моря, Михайло узнал о гари в Никольской пустыни. Идти уже, значит, было некуда. И незачем.

Гарей со времени раскола случилось немало. Впервые жглись еще в 1665 году. Но — может, только потому и жглись, что не хотели отдаться в руки врагов? Так говорили многие. А если своей волей — то не придумали ли эту страшную правду такие, как Василий Нечаев, Исаакий Петров? Изуверы, Аввакумова ли это прямая правда — крещение огнем своей волею?

Снова Михайло Ломоносов читает Аввакума.

Вот Аввакум пишет о крестьянине:

«Он, мой бедной, мается шесть-ту дней на трудах…» В чем же ему утешение? Самое высокое? В церковь «прибежит» в седьмой день, воскресный, «ано и послушать нечево — по-латыне поют». Так чем же утешиться? «Да еще бы в огонь християнин не шел! Сгорят-су все о Христе Исусе, а вас, собак, не послушают».

Вот ниже: «Да и надобно так правоверным всем: то наша и вечная похвала, что за Христа своего и святых отец предания сгореть, да и в будущем вечно живи будем…»

Еще. «В Казани никонианя тридесять человек сожгли, в Сибире столько же, в Володимере шестеро, в Боровске четыренадесять человек; а в Нижнем преславно бысть: овых[43] еретики пожигают, а инии, распальшеся любовию и плакав о благоверии, не дождався еретического осуждения, сами во огнь дерзнувше, да цело и непорочно соблюдут правоверие. И сожегше своя телеса, душа же в руце божии предаша, ликовствуют со Христом во веки веков, самовольны мученики. Христовы рабы. Вечная им память во веки веков! Добро дело содеяли… надобно так».

Еще у Аввакума: «А иные ревнители закона суть, уразумевше лесть отступления, да не погибнут зле духом своим, собирающеся во дворы с женами и детьми, и сожигахуся огнем своею волею. Блажен извол сей о господе!»

О чем тут? Что говорит Аввакум? Иные ревнители древнего благочестия, поняв, как велик соблазн отступления, познав, что иногда ослабнет дух — и откажешься от учения, жгутся с женами и детьми своей волей. Так и надо…

Это самая высокая правда Аввакумова учения?

Вот Аввакумова «Повесть о страдавших в России за древлецерковная благочестная предания», при чтении которой так взволновался когда-то Павел Череда. Кончился страшный рассказ Аввакума об удавленных на виселице, сожженных, рассеченном на пятеро, положенных под меч. «Мы же, оставшии, еще дышуще»? Что делаем? Отвечает Аввакум: «Воспеваем, радующеся, Христа славяще». Чему же радоваться? «…Не тужите о здешнем том окаянном житии, но веселитеся и радуйтеся праведнии о господе, понеже[44] прейдоша от злаго во благое и от темнаго в житие светлое. Мы же еще в море, плаваем пучиною, и не видим своего пристанища. Не вемы бо, доколе живот[45] наш протянется, умилосердится владыка и даст ли нам та же чаша пить, ея же сам пил, и вас, рабов своих, напоил».

Ту же чашу пить? Это самое заветное…

Что же Выг, что другие пустыни, где в молитве трудятся пустынножители? И в меру возможного в земном преуспевают? Теперь Михайле вполне становится ясным то, что говорили о своих пустынях раскольники. Пустынь — лишь первая ступень. А вторая? Настоящее? «Блажен час сей, когда человек сам себя своею волею сожжет». Как же к земному, к жизни вполне обратиться, веруя в эту правду?

Михайло опять перечитывает беседу Аввакума о внешней мудрости. В ней-то как раз, в конце и говорится о том, что то «наша и вечная похвала» сгореть «да и в будущем вечно живи будем». И что же проклял, кроме всего, в этой беседе Аввакум? Кого? Тут сказано об этом. Выше. Платон, Пифагор, Аристотель, Диоген, Иппократ, Галин… Проклял Аввакум науку.

Уже в начале зимы Василий Дорофеевич как-то сказал сыну:

— Слушай, Михайло. Вчера приехал человек один из Пертоминского монастыря. Сказал, что не видел тебя там прошлой зимой. Ведь туда у меня отпрашивался.

— Я там не был.

— А где же?

Михайло рассказал отцу все.

Выслушав его, Василий Дорофеевич сказал:

— Умело таился. Так как же — не пойдешь в какую-нибудь пустынь? Никольской больше нет, можно в другую.

— Нет, не пойду. Незачем.

— Ну что же. Не только что прямым учением человек учится. Обожжешься — тоже учение.

В один из зимних дней Михайло Ломоносов собрал все бывшие у него раскольничьи книги и пошел в Татурово. Отдавая их, он сказал:

— Вот книги. Я по ним уже все узнал.

Глава 6. ПЕРВОЕ ОТКРЫТИЕ ЛОМОНОСОВА

Михайло опять принялся отбивать косу.

Настланные по торфянику мостки заскрипели под быстрыми женскими шагами.

— Все думаешь? — спросила мачеха, подходя к пасынку.

— Все думаю.

— Ну и до чего-либо уже додумался?

— Покуда не до всего.

— И ума палата, а все еще не удумаешь?

— Случается.

— Дед — то Федор чуть было не проклял тебя? Рассказали уж мне. Вот и пришла тебя проведать. Что, думаю, с сыном?

— Спасибо, матушка. Знаю — всегда добра мне желаешь.

Мачеха искоса метнула недобрый взгляд.

Первая жена Василия Дорофеевича Ломоносова, мать Михайлы, умерла уже давно. Недолог был и второй брак — умерла и вторая жена. И теперь Василий Дорофеевич был уже в третьем браке. Ирина Семеновна, вторая мачеха Михайлы, женщина недобрая и гневная, не любила пасынка. А как пришел этим летом Михайло с моря один, вроде как уж хозяином и распорядителем, мачеха и особенно стала злобиться.

В самом деле: случись что с мужем, Михайло — хозяин, она — горькая вдова.

— Прежде чем прийти сюда, на вышку поднялась, в твою светелку[46], в терем-то твой заходила я, туда, где летом сидишь, где думы свои великие думаешь да книги читаешь свои новые. Не там ли ты? Прошла это я по лестнице, из сеней, на вышку. Захожу. Нету. Гляжу — и книг нету. Не в сундук ли ты кованый, что в углу там стоит, их спрятал да замком накрепко закрыл? К чему бы их под замок?

— Про всякий случай. Думаю: никого вдруг дома, а тут — лихой человек?

— Лихой человек на книги твои позарится? Золото, что ль?

— Не золото, а все цена им есть. Уследит — все ушли, даже и ты, матушка, некому постеречь, ну и…

Михайло развел руками.

Ирина Семеновна не спешила, обдумывая ответ на Михайлину насмешку. Значит, он узнал о тех словах, которые она на днях сказала своей подруге: что в случае чего она просто возьмет да и сожжет эти дьявольские книги. Ведь к чему они? А к тому, что, научившись по ним, Михайло еще крепче за отцовское дело сумеет взяться. Еще сноровистее станет.

— Смотри, Михайло, на смех не всегда ответом смех бывает.

— Уж кто как может.

— Узнал, стало быть. Что ж, это ты правильно: с наушниками да согладатаями оно способнее. Так всегда и поступай.

Ирина Семеновна пошла прочь.

«Темная страсть в мачехе дела себе ищет — и в чем-то найдет?» — вздохнув, подумал Михайло.

Михайло, поднявшись в свою светелку, достал из кованного железом и крепко на замок закрытого сундучка книгу.

Он раскрыл ее на той странице, где были напечатаны слова, над которыми он так часто задумывался.

«И от твари творец познаваем», — прочитал он будто и незаметно между другими втеснившиеся в ровную строку слова. Они были помещены в самом конце предисловия, в котором объяснялось, для чего книга назначена. Теперь он их хорошо понимает. Но не так-то легко это далось.

Эту книгу, что сейчас лежит перед ним, он достал в начале прошлого года, уже после того, как порвал с раскольниками.

Вслед отцу и деду, известным холмогорским книжникам, таким же книжным человеком сделался и Василий Христофорович Дудин. К нему-то, в недалеко от Мишанинской стоявшую Луховскую, и зашел однажды Михайло.

«Зайду к Дудиным, потолкую с Василием Христофоровичем, умный он», — подумал Михайло, оказавшись однажды в зимний день на околице Луховской, почти того не заметив.

Когда Михайло стал рассказывать Дудину, почему он ушел от тех, кто держался старой веры, рассказывать, что вот он прочитал много книг, да не то в них оказалось, Василий Христофорович молча встал, подошел к полке, на которой плотным рядом стояли собранные дедом и отцом книги. Он выбрал из них две, одну тяжелую и большую, другую маленькую, крепко сжатую переплетом.

Передавая книги Михайле, Дудин сказал:

— Почитай-ка еще. Особенно вот эту.

Дудин указал на большую книгу, стянутую медными застежками.

— В книгах разное, — добавил Василий Христофорович, прощаясь с Михайлой.

Что же это за книга, вот эта большая, застегивающаяся тонко вылитыми из меди и прокованными узором застежками?

Когда Михайло уже оставил старую веру, он, случалось, при встрече с каким-либо раскольником вступал с ним в прения.

Однажды при таком случае он сказал своему собеседнику, седому старику:

— Вот в тех книгах, которые я читал, веру и божественное деяние все страхом обороняют. Разве большая вера чего бояться должна? Все говорится: не смей постигнуть того, что постигнуть тебе не дано, не тщись. Верь — и не рассуждай. Страхом все. А разве на страх так уж всегда и уповать можно? Полная ли в нем правда?

— Так ли уж плох страх? Он часто человеку ко спасению. Вот возьми: случится тебе, к примеру, опасность, от которой и жизни решишься, а страх возьмет да и подскажет: берегись. Ты и остережешься.

И спасен.

— Да ведь тут не страх нужен, а разум.

— Это как когда. И разума твоего не на всех станет. Страх-то попроще и покрепче.

— И так ли уж никогда и не обманывает?

Раскольник подозрительно посмотрел на Михайлу:

— Это ты о чем же? А? Ой, смотри, Михайло! Беседуем мы сейчас промеж себя, а при ком другом подобное что не говори. Ни при наших ни при никонианах. По головке никто за такое не погладит.

— Да ведь я только спрашиваю.

— Покуда спрашиваешь, — покосился на Михайлу раскольник.

Михайло листал свою книгу. Вглядывался в напечатанные двумя красками — черной и красной — большие ее страницы, испещренные цифрами, столбцами, исчерченные фигурами, пересеченные секущими линиями.

Где же в человеческом понимании тот предел, за который разуму переступать нельзя и грешно? Что должен оборонять страх? И истине ли разума бояться? Кому от этого польза? Где же в знании начинается грех?

Вот эти слова: «И от твари творец познаваем».

И Михайле припомнились другие слова, сказанные ему еще дедом Федором:

— Творец тебе во всем является: и человек, и зверь, и птица, и коловращение времен, и все, что вокруг тебя, — все дело рук творца, во всем он. Ты же то грешным разумом постигнуть не дерзай.

«Ну, а тут, в книге, что? А тут как раз противное тому. Все. что вокруг тебя, весь мир, человек познавать может. Нет запрета! Наука — не грех!»

Вот рисунок, помещенный в начале книги. Михайло внимательно его рассматривает. На нем изображены Пифагор и Архимед.

Уже спустилась недолгая июльская ночь, читать стало темно, и Михайло зажег свечу.

Пламя свечи колеблется от дыхания, по рисунку пробегают тени, и лица двух мудрых эллинов как будто оживают. Основатели науки чисел окружены атрибутами своей науки и изображениями, которые указывают на ее всеобщее значение.

Около фигуры Архимеда нарисован земной шар с кораблем на Северном полюсе; в правой руке Архимед держит небесный глобус — знак, что Вселенная и Земля находятся под властью его науки. Делительный циркуль, клещи (закон рычага), прямой угол у левой руки и тут же на развернутой хартии[47] алгебраическое умножение — еще знаки достижений ученого. У Пифагора в руках весы, развернутая хартия со вписанными в нее числами, внизу — линейка, циркуль, перо и чернильница, треугольник. Рядом — изображения произведений труда человека, монеты.

Пифагор, Архимед. Г реки, ученые. И Михайле вспоминается то, что юн читал раньше: «Платон и Пифагор, Аристотель и Диоген, Иппократ и Галин: вси сии мудри быша и во ад угодиша…». «Память их с шумом погибе…»

Кто это? Аввакум… Аввакум — подвижник, мукой заплативший за свою правду, сожженный на костре. Но — мученик, мукой же и грозивший. Жестокий к себе, жестокий и к другим. Страхом желавший обратить к своей правде. А через страх да запрещение путь ли к истине?

Рассказывая как-то о новой книге Семену Никитичу Сабельникову, дьячку местной церкви, у которого еще грамоте учился, Михайло сказал:

— В той книге все числом пройдено. И твердь небесная, и земля, и воды — все в числе находится. На первое место оно поставлено. А число и мера к человеческому делу в ней прикладываются. Ведь нужны и час, месяц, год, и вес, и длина пути, и счет дней жизни. И работа тоже мерой меряется. Никуда от счисления не уйдешь. Оно все проймет. Через него весь мир узнаешь. И через число он в твоих руках окажется.

— Навострился ты по своей новой книге, — вдруг раздался в полутемной трапезной голос отца Василия, священника Екатерининской церкви, которого в сумерках ни Михайло, ни Сабельников не заметили. — Навострился. Только смотри, как бы твое число против бога не стало.

— Оно не против бога, а за жизнь человеческую. А хорошо человеку жить на земле — разве против бога?

— Ну, ты не мудри, — ответил отец Василий. — А то мудрость еще заведет тебя куда не следует. Настоящая жизнь человеку на небеси. Здесь же — юдоль[48].

— А почему же страдание человеку в земной жизни настоящее, а настоящего блаженства, щедрот человек должен ждать в другой жизни?

— А ты думаешь, что страдание здесь настоящее? Вспомни-ка ад. В него и попасть нетрудно…

— Можно вспомнить и рай. И в него не всем так уж легко…

Отец Василий метнул быстрый и зловещий взгляд.

— Ты это в чей огород? Смеешься? От веселья до слезы горькой часто один только шаг. Смотри, Михайло.

Отец Василий недобро покачал головой.

«Страхом все, страхом, — думал тогда свое после разговора Михайло. — И кто старой веры держится, и кто новой — все одно. Разницы тут между ними никакой. Все считают, что разум против веры встанет. Разуму же должен быть широкий путь. А к делу он быстрее и лучше пройдет через науки».

Недолгая июльская ночь уже кончалась, а Михайло все сидит за книгами.

Склонясь к грифельной доске, он делает вычисления и чертит с особенным усердием.

Закрывая книгу, он еще раз пробегает широко разогнанную на заглавном листе надпись из больших красных букв: «Арифметика». Взглянув вниз, он читает отбитую двумя линейками строку: «Сочинися сия книга чрез труды Леонтия Магницкого».

Тугими медными застежками он стягивает переплет этой большой книги, которая называлась арифметикой, но заключала в себе сведения и по алгебре, геометрии, тригонометрии, астрономии и многое другое.

Потом Михайло Ломоносов перелистывает маленькие, упругие, сухо потрескивающие страницы другой книги, тесно забитые мелкой печатью.

Закрыв крышку этой книги, грамматики Мелетия Смотрицкого, полученной им от Дудина одновременно с книгой Магницкого, Михайло любовно проводит рукой по ее корешку, где через желтую кожу выдались три шнура, на которых были крепко сшиты листы книги.

Когда Михайло Ломоносов закрывал «Арифметику», будто и незаметно перед его глазами мелькнула фраза: «Потребно есть науки стяжати…»

Потребно? Кому? Может быть, вот и ему отдать себя этому? Ведь есть же такие люди — ученые… Может, ему по книгам и идти?

Эта мысль возникла как-то просто, сама собою, и будто даже не остановила на себе внимания. Но, легши в постель, он все не мог уснуть. Он догадывался, что понял чрезвычайно для него важное, но того, что он сделал первое свое великое открытие, этого Михайло Ломоносов еще не понял.

Глава 7. ЧЕРЕЗ ГОРДОСТЬ СВОЮ ПЕРЕСТУПИТЬ НЕЛЕГКО

Раскрытая «Арифметика» лежала на перевернутой вверх дном кадке. Михайло сидел подле на толстом обрубке дерева.

Сарай, в котором Михайло читал «Арифметику», находился «на отставе», то есть отдельно от дома, в стороне.

Кто-то сзади кашлянул.

От неожиданности Михайло быстро обернулся и поспешно встал. Перед ним стояла мачеха. Погрузившись в чтение, он не заметил, как она вошла.

Ирина Семеновна прикрыла глаза веками, едва заметно, в угол рта, дернулись губы. Но спокойствия своего мачеха явно не хотела нарушать. Совсем ровно она сказала Михайле, направляясь в угол сарая:

— А ты не пугайся, Михайло, не пугайся. Вот кадку свою чуть было не свалил. Не на воровстве, чай, застигнут. Дело благое: света-учености ищешь. Не пугайся…

— Да уж как не испугаться… Шутка ли?..

Темный огонь так и полыхнул в недобрых глазах Ирины Семеновны. Однако она сдержалась.

Мачеха села. Михайло стоял.

— Сядь!

Он сел. Оба молчали. В сарай вошел петух и привел кур.

Увидев людей, он зло поскреб когтями о деревянный пол и далеко отбросил когтями воображаемую землю. Затем он поцелился одним глазом — для верности — поочередно на Михайлу и мачеху, нахально заворчал и вдруг, далеко выбросив голову, так пронзительно кукарекнул, что куры даже присели. Став на одну ногу, петух поднял хвост торчком и застыл как каменный. Немного попев, куры прикрыли глаза и присели на мягкие грудки.

Ирина Семеновна кивком показала на раскрытую «Арифметику».

— Даже в сарае ты предаешься, вникаешь. Приворот в науке есть, сила великая. Зашла я к тебе опять — тебя нет. И сундук не заперт. Открыла— книг в нем и нету. Ай жалость. Давно уж хотела в руках их подержать. Думала, может, пойму, чем они берут.

— А тут ты, матушка, как случилась? Ведь сарай-то этот от нас верста без малого. Гулять, видно, шла, ну и зашла? Проведать?

— Проведать. Отец в море, ты — один.

— И как ты сразу нашла? Ведь никому не сказывал.

— Свет не без добрых людей. Сказали, что ты к Петюшке, своему другу сердешному, в их сарай повадился. То у него в светелке сидишь, то вот где и в другом месте. Вон и сараем не побрезговал.

— Да. Вольготно тут. В стороне. Никто не мешает. И книги свои теперь у Петюшки храню. Понимаешь, матушка, кто-то заходил к нашему кузнецу да просил сделать ключ — как раз такой, как у замка, что дома у меня на сундучке. Кто бы это мог быть? А?

Игра сразу кончилась. Хмельной дурман ударил Ирине Семеновне в голову. Когда она шла сюда, то еще не совсем понимала, что, собственно, будет делать. Но теперь она решилась.

Мачеха поднялась в рост, мгновенно выпрямилась. Яркий красный платок сорвался с головы на плечи, открыл лицо этой еще не старой, высокой, красивой и сильной женщины.

— А-а-а! Ты что же, не пугаешься? Больно смел? Бесстрашный?

Она яростно двинулась вперед, отбрасывая в стороны душивший ее платок.

— А я тебе говорю: при тебе возьму! Понял?

Глаза у Михайлы сделались узкими. Он бешено заскрипел зубами и преградил мачехе дорогу.

На яростном лице Ирины Семеновны изобразилось презрение, и она рукой отстранила пасынка.

Михайло схватил мачеху за запястье.

Ирина Семеновна отдернула руку, отступила назад.

— Ты, ты!.. Что? На мать руку поднял?

Она задыхалась.

— А-а-а! Вон что!.. Да пусть тебе и роду… который от тебя пойдет… пусть… пусть до скончания времен…

Но проклятие не успело сорваться с мачехиных уст.

Из угла сарая уже давно смотрел на ярко-красный платок стоялый холмогорский бык. Когда же Ирина Семеновна двинулась вперед и ее платок пламенем взвился вверх, бык бешено уперся рогами в дверь хлева, задвижка не выдержала, сорвалась, дверь распахнулась — и бык выскочил.

В то же мгновение еще новая беда приключилась.

Открывшаяся наотмашь дверь ударила изо всей силы петуха прямо по хвосту. Сумасшедший петух гаркнул, от испуга полетел под потолок, ударился о доску, ударившись, он еще больше обезумел, еще раз по-сумасшедшему гаркнул и полетел к выходу. Куры издали оглушительный вопль, разом снялись с места и взвились за петухом.

Михайло невольно повернулся — и все увидел. Бык шел прямо на мачеху, нагнув могучую шею.

Ирина Семеновна ничего не видела, бык шел на нее со спины. И поняла она все только тогда, когда Михайло, успевший схватить обрубок дерева, служивший ему сиденьем, нанес быку удар по рогам. В это мгновение она обернулась, следя за Михайлой глазами. Если бы он не успел ударить быка, тот попал бы мачехе прямо в живот. Быстро набросив на глаза опешившему быку лежавший рядом армяк, Михайло налег изо всех сил плечом быку на лопатку, стараясь сдвинуть его с места и втолкнуть в стойло. Бык бешено замотал головой, стремясь освободиться от накинутого на голову армяка.

— Уходи, уходи, матушка!.. — закричал Михайло.

Ирина Семеновна стояла белая, как стена, но с места не двигалась.

— Уходи!..

Мачеха не двигалась.

Тогда Михайло так налег на быка, что тот подался. Когда Михайло закричал на него, бык взвыл зло и тоскливо и задом попятился в стойло. Схватив веревку, Михайло стал завязывать захлопнутую им дверь. Мачеха стояла, не двигаясь. На бочке лежала раскрытая книга. Михайло был в стороне.

Ирина Семеновна посмотрела на книгу, потом перевела глаза на Михайлу. Книги она не тронула. Вдруг ее посеревшие губы искривились:

— Изрядно, Михайло, изрядно. Ты за один раз спас и душу свою — от проклятия, и плоть свою — от погубления. На роду, видать, у тебя удача.

Мачеха кивком указала на книгу:

— Твое, Михайло, твое. Заслужил. Высотою духа христианского. Боле не притронусь.

Она повернулась и не торопясь вышла из сарая.

Михайло отдышался и подошел к двери. Он долго смотрел вслед мачехе.

Ирина Семеновна шла неспешно, не оглядываясь. Вот она скрылась за стоявшим у края деревни сараем.

«Через гордость свою переступить не смогла, а ведь через многое переступить может», — думал Михайло. И напророчил.

Глава 8. ЧТО ЗАДУМАЛИ УЧИТЕЛЯ МИХАЙЛЫ

Иван Афанасьевич Шубный отправился к Сабельникову.

— Семену Никитичу…

Сабельников стоял около хлева и обтесывал топором тесину. Работал он усердно, по лицу струился пот, повязанные узкой тряпицей длинные волосы взмокли и липли ко лбу и щекам, под обсевшей спину мокрой рубашкой ходили лопатки.

Сабельников обернулся:

— А… Соседу.

— Бог в помощь.

— Спасибо на добром слове.

— Тес-то готовишь для чего?

— Да вот задумал хоромы новые себе поставить. Что, так располагаю, всему семейству моему ютиться в одной избенке да в холодной к ней горнице? Дай выведу дом — двужильный[49], с вышкой. И топиться тот дом будет и вверху, и внизу, и горница-то в нем теплая, да и в светелке печь поставлю. Во! Печей-то и не сочтешь!

— Что-то тонковатую тесину обтесываешь для таких больших дел.

— Ну, эту пока для курятника. Прогнило там. Как бы лиса кур не потаскала. В избу войдем или тут посидим?

— Тут посидим. В избе-то у тебя, чай, народу. А мне с тобой покалякать. Да так, чтобы никто не слышал.

— Во как! Ну, ну.

Шубный и Сабельников сели на сложенные у стены бревна.

— Вот про что я хотел тебе рассказать. Был я третьево дни в Холмогорах, в канцелярии. Дело случилось. Ну вот, сижу я, стало быть, и дожидаюсь. Приказный[50] вышел, и никого в комнате нет. Прискучило это мне сидеть. Дай, думаю, похожу, ноги затекли. Пошел я, а на столе книга большая раскрытая лежит, исповедная книга по холмогорскому соборному приходу. Взглянул я по любопытству; переложил один лист, другой. И вот вижу — Ломоносовы. И там значится, что Василий Дорофеевич Ломоносов и законная его жена Ирина Семеновна были у исповеди. И тут же проставлено, что Михайло Ломоносов в сем году, тысяча семьсот двадцать восьмом, у исповеди не был. И написано, почему не был. По нерадению. Прямо так и написано. И думаю так, дело о Михайле пошло куда повыше. Там ему решение и будет. Коготок увяз — всей птице пропасть. Видел я ту запись два дня назад. Ты мне ничего не сказывал. Стало быть, ничего о ней не знаешь.

Сабельников молчал.

— Ты что же? — спросил его Шубный.

— За такие дела наказание немалое.

— Вот и я так думаю. И по-всякому дело повернуть можно. А как ты да я — мы учителя его, которые грамоте еще наставляли и потом наукам обучали, то нам его и остеречь. Вот и давай совет держать. Потому к тебе и пришел.

— По этому делу?

— Мало ли?

— Нет.

Ни к кому не обращаясь, Сабельников сказал:

— Ищет парень. Человеку в жизни к настоящему его месту приставать следует.

И сказав это, Сабельников задумался. Вот он дьячок местной церкви. И сколько уж лет. Ему теперь пятьдесят шесть. Так, значит, всю жизнь на том и провековал. А ведь когда в подьяческой и певческой школе при Холмогорском архиерейском доме учился, первым учеником был. Ему эти мысли в голову часто и раньше приходили. И когда сам себе говорил он: сыт мол, обут, одет, жена и дети не по миру ходят, — будто успокаивался. Но, однако, ненадолго: червь начинал точить ему сердце, и понимал он, что не только такая, как его, жизнь и бывает…

— Ищет-то он, ищет. Только не сорваться бы ему в искании. Так можно сорваться, что и костей потом не соберешь.

— Все может быть.

— Ты не поддакивай мне, а подумай. Как парню помочь да поостеречь его. Вот это дело, то, что Михайло на исповеди не был, можно повернуть по-всякому.

— По-всякому и можно.

Шубный начинал сердиться.

— Вроде балагуришь. О важном тебе пришел сказать. Беду от Михайлы отвести надо.

— А беды Михайле не будет.

— Это почему же?

— Михайло по весне болел и у исповеди быть не мог. Вовсе не по нерадению случилось это.

— Болел? Что-то не припомню. Какой такой болезнью?

— Обыкновенной.

Шубный понял:

— И значит, ходить не мог?

— Как же это ходить, ежели он как в огне горел?

— По соседству живу, — рассмеялся Шубный.

— Да и я недалеко. Как в Холмогорах я был, где нужно, о Михайлиной болезни и сказал. Делу и конец.

— У тебя. Семен Никитич, сколько душ? Всего семейства-то?

— Сам восьмой. А ты что?

— Просто так. Ежели от должности твоей тебя отрешат, что, думаю, делать будешь?

— Бог не без милости.

— И то.

Глава 9. СЕ ЕСТЬ ПЕТР

В прошлом году на исходе зимы собралась в одно из воскресений около деда Луки мишанинская и из соседней Денисовки молодежь, и стали его просить рассказать о царе Петре. Был здесь и Михайло.

Петр три раза бывал на Двине и Белом море. Деду Луке доводилось его видеть. Об этих встречах Лука Леонтьевич Ломоносов любил рассказывать. Особенно охотно вспоминал он об одной встрече с царем.

…Царей у нас до Петра не случалось, — начал дед Лука свой любимый рассказ о том, как еще в первый раз к ним на Двину и Белое море царь Петр приходил. — Видно, недосуг им был. Да и что на нас глядеть? Диковина какая?

Вот и достигла до нас весть: идет к вам царь Петр, русский государь, идет и скоро будет. С чем, думаем, идет царь? Не провинились ли? Не взыщет ли на чем? Цари-то со страхом ходят.

Уж потом узнали. Задумал он об то время свое дело: державу российскую на морях ставить. И приходил он к нам Белого моря смотреть, каково оно есть. Тридцать да еще с лишком годков тому уже.

Море наше Белое одно в то время было, по которому отпуск заморский российский совершался, по нему только корабли чужеземные к земле российской и плыли. Учрежден заморский торг был при Грозном еще царе.

В наших Холмогорах тому управа спервоначалу находилась, а потом, как Архангельский город состроили, там всему торгу место основалось. Царь приплыл от Вологды в июле, на семи стругах царский поезд прибыл, шел царь по Сухоне, Двине, Курополке нашей, мимо Курострова, и к Холмогорам приставал. Повидать его тогда мне не довелось. Рассказывали только мне после. Как царский струг приближился к городу, выстрел был из всех пушек, из тринадцати городовых, и мелкого оружья от обоих полков, что в Холмогорах у нас стояли; также и с государских судов из большого оружья. А как великий государь к пристани приходил, и тогда другой выстрел был из всего оружья и из судов государских. Егда великий государь на пристань выступил, тогда третий выстрел был. Вышед, великий государь изволил шествовать в карете в город Богоявленскими воротами. А бояре, и стольники, и все чиновные люди за великим государем шли пеши. Когда великий государь объявился из Спасских ворот, тогда в соборе звон был во вся. Когда же великий государь шествовал на городок к соборной церкви, тогда преосвященный Афанасий, архиепископ холмогорский и важеский, из соборной церкви на встретение великого государя изыде со святыми иконами и со всем освященным чином в облачении малом.

На завтра 29 июля в субботу великий государь с Холмогор со всеми своими стругами, во всяком благополучном здравии богом храним изволил шествовать к городу Архангельскому, и на отшествии государском стрельба была из большого оружья и обоих полков трикратно. А как мимо посада пошли, тогда звон был по всем церквам во вся колокола.

Ну, опять говорю, не был я в ту пору дома. Ни грома, стало быть, пушечного, ни звона во вся колокола не привелось услышать. И великого государя всея великия и малыя и белыя России самодержца видеть мне не довелось.

А как обратным ходом от Архангельска через Холмогоры шел на Москву в том годе царь, по осени уже то было, лист падал.

Пришел царь на Холмогоры к самой ночи.

Шествовал по Двине от Архангельска со присутствующими и боярами и сержантами и потешными солдатами; великий государь с боярами на малом дощаничке, а прочие на трех вологодских карбасах. С Холмогор великий государь отпустил многих бояр и других, что с ним приходили, на Москву сухим путем на телегах, и в каретах, и в колясках. А сам на утро на малом карбасе не со многими людьми в Вавчугу плыл как раз мимо нас по Курополке. К Бажениным, ради смотрения их пильной мельницы…

Осип и Федор Баженины, двинские посадские люди, далекие потомки Семена Баженина, вышедшего из Новгорода на Двину во времена Грозного, прославились при Петре.

Их отец Андрей Кириллович, родившийся в 1640 году, купец Гостиной сотни в Архангельске, был первым владельцем Вавчуги, названной так по речке, впадающей в Двину ниже Пинеги и вытекающей из восьми озер и болот, залегших между высокими холмами, почти горами, которые исстари назывались «осиновыми городищами» и «прислонами». В приобретенной Андреем Бажениным Вавчужской деревне с давнего времени, еще с XVI века, работала пильная мельница — «растирала», то есть пилила, лес. Сын Андрея Осип в 1680 году перестроил старинную мельницу, она стала действовать силой воды. Подобную же мельницу построил на другом берегу Вавчуги брат Осипа Федор. Братья Баженины растирали на своей мельнице лес и хлебные запасы мололи.

По-новому правившему Россией Петру стало известно о баженинской пильной мельнице. Он поощрил Бажениных и дал им 10 февраля 1693 года жалованную грамоту: «На тех мельницах хлебные запасы молоть и лес растирать и продавать на Холмогорах и у Архангельского города русским людям и иноземцам».

Когда летом 1693 года Петр впервые побывал в Архангельске, он и захотел повидать баженинскую пильную мельницу.

Прошло несколько лет, и Баженины создали в Вавчуге кораблестроительную верфь, вскоре прославившуюся.

…Снарядил я карбасок, — продолжал свой рассказ дед Лука, — и поплыл тоже в Вавчугу. Авось, думаю, царя повидать удастся. Никогда не видал. Каков он? Такой ли, как все люди, или другой?

Пристал я к тому месту, где вода через пильную мельницу идет, а потом ручьем в Двину падает. Поднимаюсь на угор, на котором теперь наковальня большая баженинская стоит. Поменьше там нынешней тогда стояла. Тут прямой путь к палатам Федора Баженина. Прохожу мимо наковальни — двое высоченных парней молот в молот по ней бьют. Железо красное, из огня только, а наковальня, что в землю вросла, гудит и будто под молотами припадает. Парни так и секут. Не иначе для самого царя стараются.

Прошел я мимо наковальни и к дому баженинскому, что на белом тесаном камне поставлен, иду. Тут и случись мужичишко наш куростровский, что службу Бажениным служит. «Здравствуй, — говорю я ему, — земляк, дорогой, на многие лета». — «Здравствуй, коли не шутишь!» — отвечает он мне. «Скажи, — говорю я ему, — нельзя ли как мне на государя нашего Петра Алексеевича, всея Руси, одним хоть глазом поглядеть, сподобиться? Больно уж надобно. Только боюсь: сунусь, а стража топориками изрубит да бояре громов намечут. Пособи — не чужие ведь, земляки». А он как посмотрит на меня, будто ума решился я, и говорит: «С неба ты, что ли, Лука, свалился?» Я и отвечаю: «Нет. Зачем мне с неба валиться? С Курострова приплыл я, а государя своего всякий поглядеть может». — «Приставал ты под угором, чай?» — «Там. Где же иначе». — «И мимо наковальни шел?» — «Шел». — «И ничего тебе на ум не вспало?» — и смеется. «Вспало: вижу, парни, двое, по кузнечному делу ладно справляются. Аж толпа собралась и глазеет. Хорошо, думаю, работают». — «Вот и говорю, что с неба ты свалился», — и опять смеется. Тут осерчал я, за плечо его легонько тронул, а рука в то время у меня тяжелая была, не стар еще был. И говорю ему так: «Ты, милый человек, знаешь, это вот как петухи встренутся, так один на другого, будто ума решились, наскакивают и гогочут, а я тебе не петух, и ты мне как человек человеку отвечай!» А он руку мою снял, тоже не пустяшный малый был, царство ему небесное, и говорит: «Я тебе как человек человеку и отвечаю: прямым путем ты сюда с неба. Мимо государя шел и не признал». — «Как так — не признал? Что ты такое сказал? Креста на мне нет, что ли, государя не признать чтоб? Отец он нам всем!» — «На парней, что молотами стучат, хорошо смотрел?» Тут я и схватился: «Ай, ай, ай! Никак, там царь стоит да на работу и любуется?» — «А работа добрая?» — «Ничего не скажешь, понимаем в этих делах». — «Так вот, Лука, спасай тебя бог: тот, который, молот заведя, по наковальне отмахивает, вон всех выше он, тот царь и будет».

Наслышан я уже был, что царь никакой работой не брезгует, и на руле умеет стоять, и топор держать. Однако в затылке я себе почесал. Поглядел на царя, потом на земляка взор перевел и говорю: «Ведомо, мол, мне, что великий государь, царь и великий князь Петр Алексеевич всея Руси с кузнечным делом хорошо справляется. Слыхивал. Только вот что ты мне скажи, не чужой ты мне человек, зачем это великому государю, царю и великому князю Петру Алексеевичу всея Руси по наковальне молотом что есть мочи выколачивать? Кузнецов, что ль, у нас не стало? Недостача ли? Сколь хочешь. Выходит — тешится царь, силушка по жилушкам переливается. Не для дела. Пошто руки царские надрывает?»

А мужичишко-то наш, прими, господи, душу его в царство праведных, умственный человек был, любил про всякое думать да умом доходить. И говорит он мне таковые слова: «А ты угадай». А сам ухмыляется. Отвечаю ему: «Сам ты угадал ли?» — «Покуда не до конца. Думаю. Вот и ты умом раскинь».

Пошел я к реке, по пути на царя поближе поглядел, сел в карбасок и поплыл к Курострову домой. И, прости, господи, мою душу грешную, думаю это я себе: все-таки балуется просто царь. Двадцать ему годков с одним. Дело молодое, перегорит. И что это такое земляк сказал: «угадай»?

В яствах сахарных, винах сладких ли у царей недостача? Покой да сон труд да заботу когда не побеждали? Надоест. В хоромы каменные сядет да на перинах пуховых сладко задремлет. А вышло не то. Всю жизнь на том продержался, на своем простоял. И не понял я тогда: глаза незрячие открывает людям царь. Увидал, значит, он: сон да покой в царстве, с места ничто не идет. Нужно поднимать жизнь. Петр с самого низу и взял и снизу и доверху все прошел делом-то своим. А не боясь черной работы, делал ее по любви и понимал: царским примером хоть кого проймет.

Тридцать годов и еще с лишком минуло. Государя Петра Алексеевича уже нет. Молоды вы, а я давно живу. Видел, что было до Петра, вижу, что им сделалось. Непохоже. И на многих боях был и по-другому державу устроил, морей и земель вон какую громадину прибавил. И имя русское другим сделал. Жизнь Петрова надо всей нашей землей прошумела, его дело все проняло.

В избу вошел сосед Луки Леонтьевича.

— О, ребят-то сколько вокруг тебя собралось, дедушка! Про старину им рассказываешь?

— Про нее. Про то, как государь Петр Алексеевич к нам приходил.

— И про Вавчугу, наверно?

— Про Вавчугу.

— Дедушка Лука, — спросил Михайло, — вот ты говоришь дело Петрово все на нашей земле проняло. А как и в чем к нему мужику приставать?

Дед Лука вздохнул:

— И кто это тебя, Михайло, такие мудреные вопросы учил задавать?

— Да ты же.

В разговор вмешался сосед Луки Леонтьевича:

— Прежде всего: государя Петра Алексеевича в живых боле нет.

— А дело-то его осталось?

— Осталось. Только дело прочней людей живет. Это раз. А еще: люди бывают разные. Есть бояре, есть дворяне, купечество живет, ну и наш брат мужик тоже по земле ходит. Мужик-то, может, и не ниже умом вышел, да вот… Ну, значит, Михайло, в своем мужику и приставать.

— Да… — протянул дед Лука.

— А что для мужика свое?

Дед Лука почесал в затылке и сказал:

— Митрич, ответь-ка ты. А то, знаешь, я уже говорил, говорил.

— Что для мужика свое? А что для каждого, что сможет взять, то и его. А еще вот что тебе скажу, Михайло: тот, кто наверху сидит, тот до своего-то пускать охотник не большой. Наверху-то послаще.

— Дедушка, — вмешался в разговор самый молодой слушатель, востроглазый парнишка лет двенадцати, — слыхать слыхал, а видать не видал. Каковы они-то, бояре да дворяне?

— Да люди как люди. И не отличишь. Только мужик трудами берет, а у них того нету.

— А как же вот в писании, к примеру, сказано, что без трудов нельзя? Они что, не понимают?

— Ишь ты — писание читаешь! Коли поймут, от того злее становятся. Ну, и, видно, не только что дел на земле, что трудов.

— А по правде такая жизнь?

— В одной сказке сказывается: взял мужик суму, пошел правды искать. Искал-искал да и притомился мужик, искавши. Может, прошел недалеко и не достиг той земли, где мужицкое счастье живет. Правда мужицкая не простая, да и мужицкие пути короткие.

— Мужицкие пути короткие? — спросил Михайло. — А кто их мерил?

— Было кому…

Гости Луки Леонтьевича стали подниматься и, поблагодарив старика, начали расходиться. Дед и Михайло остались вдвоем.

— А вот ежели я не только что перед знатными господами или какими земными владетелями, но даже перед самим богом всевышним дураком быть не хочу?

Дед Лука постучал о пол посохом, вскинул потом глаза на Михайлу, подумал.

— Давно уже тебе говорил: жить надо не начерно, а набело. Вот и оглядывайся да жизнь свою ищи.

Глава 10. В ДРУГУЮ ЖИЗНЬ

Дни становились короче, и все длиннее делались мглистые ночи. Солнце заходило, оставляя над задвинскими еловыми лесами багровую вечернюю зарю. Теперь уже не сразу рядом с ней вспыхивали светлые полосы рассвета. Ненадолго зажигались большие звезды — две-три, и становилось видно, как в небе идет ущербная луна. Это еще не ночь, но уже и не день, и дневные птицы чайки беспокойно летают над рекой и громко кричат.

В это самое время поднимается с Белого моря семга и идет на двинские устья. Миновав стерегущих добычу тюленей, плывет она вверх по Двине до устья Пинеги и далее, пробираясь на нерест[51]. Тихо в речной глубине проходят косяки драгоценной красной рыбы. В эту пору начинается долгожданный семужий промысел.

Над рекою падали сумерки. В свете костра у берега были видны деревянные поплавки сети, поставленной на ночь наперерез течению. Поплавки тихо била волна. Докатываясь до берега, волна бежала на песок и под ветлой, нависшей над водой, чуть слышно чмокала и пела в корнях дерева.

По соседнему высокоствольному осиннику пролетал лиственный шорох.

Когда костер вспыхивал и из него в темнеющее небо с искрами полыхал огненный язык, в красном свете выступали тонкие стволы деревьев и тускло блестели жесткие трепещущие листья осин.

Темнело. Сходила ночь. В озерных зарослях камыша, тростника и рогоза затрещит чирок-трескунок, не поладив с соседом по ночевке, свистнет умостившийся на кочке свистунок[52], подаст голос кряковая утка, забеспокоившаяся о своих утятах. Уток на Нальострове водилось невообразимое количество. По воде ударит большая щука, прошедшая по кругу за ночной добычей. Из-за реки по гладкой поверхности воды долетит волчий подлаивающий вой. И снова умолкнет уходившаяся за день птица, перестанет биться ушедшая в водяную глубь рыба, затаится и утихнет зверь, прислушиваясь или что-то выглядывая в темноте.

Нальостров, на поросшей лесом излучине которого облюбовал место Михайло, тонул постепенно в темноте и дымившихся от маленьких озер туманах. На низком, с заливными лугами и сочными травами острове этих озер было разбросано множество: Рушалда, Лыва, Паритово, Овсянка и другие. Лежавшие наискось через двинский рукав Холмогоры пропадали во мгле. Противоположное Нальострову нагорье, или матёрая земля — берег, за которым тянулись двинские земли, — уходило в сумеречную даль.

У Ломоносовых на Нальострове были свои пожни.

Михайло сидел у костра и смотрел в огонь. Под горевшими ветвями лежала красная груда жара, по краям она подернулась рыхлой кромкой пепла, по которому пробегали вспыхивающие огни.

По ночной реке долетела с другой стороны далекая песня. Кто-то затянул протяжную. Слов слышно не было, только напев медленно уходил в ночную тишину, замирал у лесной темной опушки.

Михайло прислушался.

«Один, видно, поет, — подумалось ему. — Сел где на берегу и поет».

Так и в самом деле поет одинокий певец: закрыв глаза, останавливаясь иногда на каком-либо слове, прислушиваясь к нему.

«Ночь темна, а бывает, будто дальше как-то ночью видится, и в своем дневном деле, случается, больше поймешь. Ночью судьба к сердцу ближе.»

Михайло лег на подостланный тулуп и стал смотреть в ночное небо.

Певец продолжал петь.

«И никто ему не нужен. Сам себя он слушает. Слова не доходят, а понятно: о судьбе поет».

Михайло закрыл глаза.

«Судьба? В чем она, судьба?»

И ему стало припоминаться, о чем он говорил на днях с Шубным и Сабельниковым.

…Когда Михайло и Шубный уселись у ветлы, что одиноко стоит на берегу, Шубный сразу приступил к делу:

— Вот что, парень. Делается с тобой что-то. Скажись. Таиться от меня не след.

— От тебя, дядя Иван, никак мне не таиться. Дело мое такое. Книги я свои, «Арифметику» и «Грамматику», читал и учился по ним. Ну, нравилось, занятно было. А вдруг понял, что вся моя жизнь в том, в науках. И больше ничего мне не надобно.

Шубный побил хворостиной о сапог.

— Как в старую веру ходил, хорошо помнишь?

К чему бы это Иван Афанасьевич?

И Михайло ответил осторожно:

— Почему не помнить?

— Так вот — сторона это. Разумеешь? Не настоящее.

— То другое. Науки не то.

— Другое. Верно. А почему в старую веру ходил? Как думаешь?

— Ну как почему…

— А вот я тебе растолкую. Страстей в тебе много. А страсть может в сторону сшибить. Очень просто. Не холод на нее, не говорю тебе этого, а рассуждение. Прежде чем ступить на новую дорогу — ногой потрогай. Страсть — одно, поспешность — другое… Сила твоя поперек пути тебе становиться не должна. Годы твои молодые, и потому, что кипит в тебе, вдвойне тебя берет. Вот и порешили мы с Семеном Никитичем потолковать с тобой. Нам-то на нашем веку повидать довелось, тебе, молодому, и послушать нас.

— Великие дела, значит, задумал? — спросил Михайлу Сабельников, когда на следующий день они встретились уже втроем: он, Михайло и Шубный.

— Тесно мне тут. Куда ни повернешься, все плечом во что-нибудь упрешься. Мало мне того, что вокруг.

— Мы же в этом живем? — заметил Шубный.

— Да случается, еще и похваливаем, — усмехнулся Сабельников.

Наступило молчание.

— Вот как, Михайло, — заговорил наконец Сабельников, — слушай меня. Присоветовать хотим тебе. И мне и Ивану Афанасьевичу тоже в свое время желалось такое, что, может, и не сбылось. И мы-то знаем, как от того на сердца нелегко. Дело, о котором задумался, на большой высоте, и, в случае чего, падать тебе с нее так, что и самой жизни решишься.

— Бери, Михайло, свое, бери. Не отговариваем. Напротив. Но — осторожно. Не рывком.

И Шубный крепко сжал в кулак большую мозолистую руку.

— Да… Жить-то, Михайло, человеку как надобно? — спросил Сабельников. — А так ему надобно жить, чтобы, доживши, к примеру, до моего — пятьдесят мне уже шесть — и оглянувшись назад, не запечалиться. Чтобы не казалось тебе, будто жизнь стороной обошла, тенями, не по свету прошла. Горше этого нет. Придумана пословица: «Прожил век за холщовый мех». Жизни-то всякой на земле много. Я-то вот, к примеру, в жизни своей чего достиг? Может, и Ивану кое в чем признаться. От нашего, и сбывшегося и несбывшегося, с тобой и говорим. Каждому судьбу свою увидать надо и чтобы она у тебя в руках была, а не ты у нее. Человек под судьбой не без силы.

Вот обо всем этом Михайло сейчас и думает. Судьба? Какая она, его судьба?

Он стал смотреть на лохматые от пепла, гаснущие угли. Тишина. Только слышно, как похрустывают сочной травой стреноженные лошади.

Опять из-за реки долетела далекая песня. Проплыла лодка, тихо всплеснули воду весла, скрипнули уключины. Качнулись у берега деревянные поплавки сети под набежавшей от лодки легкой волной.

Михайло подбросил в костер сучьев, из него полетели искры и белые хлопья золы, огонь побежал по еловым смолистым сучьям, затрещал, красные языки со свистом полетели вверх.

В осиннике раздался шум, и вслед за тем громко и беспокойно закричали всполошившиеся галки. Тревожно зафыркали кони.

У костра спали две собаки. Они развалились, блаженно разморенные теплом. Когда раздался тревожный галочий крик и фырканье встревоженных лошадей, одна собака, которая и во сне тихо водила ухом, на всякий случай прислушиваясь, отчаянно вскочила сразу на все четыре лапы, мотнула головой, взвыла и, толком не разобрав дела, со всех собачьих ног бросилась в темноту. Другой пес очнулся, со сна ничего не понял, замигал, осмотрелся вокруг — и помчался за приятелем.

Михайло встал, приготовил ружье. По ночному делу всякое бывает.

Псы пофыркали, полаяли, поискали, ничего не нашли и быстрой иноходью выбежали из леса. Одна собака, побольше, с клочковатой бурой шерстью, на ходу все наскакивала на другую, рычала, норовила схватить ее за шею; другая в ответ скалила зубы и огрызалась. Наконец псы подбежали к костру. Большая собака, осклабясь и опустив хвост, ткнула морду в колени севшему опять к костру Михайле.

Михайло почесал пса за большими мягкими ушами, тот еще глубже просунул морду в колени, разомлел, приник брюхом к земле, раздвинул передние лапы и радостно побил хвостом о землю.

Другой пес угрюмо улегся на старое место и отвернулся, видимо недовольный своим приятелем, который безо всякого дела устроил переполох.

— Ну ладно, ладно. Иди, иди.

Пес встал, лизнул в ухо Михайлу, повилял хвостом. Затем он отошел в сторонку, присел, завел быстро лапу, подрал когтями шею, то место, куда давно впилась бешеная блоха, потом согнулся в дугу, поискал на ляжке другую тревожившую его блоху, порычал на нее. В конце концов он успокоился, подошел к своему ворчливому, но верному другу и лизнул его в морду. Тот не удостоил его ни малейшим вниманием. Покрутившись несколько раз вокруг себя, потоптав место, пес свернулся калачиком, привалился спиной к приятелю, вздохнул и задремал.

Снова все тихо.

Сидя у костра и упершись руками в подбородок, Михайло смотрел, как тонкое пламя бежало по веткам и, вспыхнув, гасло на кончиках сучьев.

Он снова лег на тулуп и закрыл глаза. Ему вспоминался дальнейший разговор.

— Теперь ты вот что скажи, — проговорил Сабельников. — Стало быть, ты решил про себя: науки. А науки — куда? Для чего?

— Науки для того, чтобы человеку было все меньше страху и все больше понимания и разумения. А от того жить много легче и лучше.

— Значит, науки для лучшей жизни?

— Да, — ответил Сабельникову Михайло.

— Жизнь чтоб поскладней была, уж как нужно, — покачал головой Шубный. — Неслаженного ой как много! А от наук жизнь будет лучше для всех? Как думаешь?

— От наук всем выгода, — ответил Михайло.

— Правильно думаешь, — заметил Сабельников. — Одно — верить, другое — знать. Тут ты руками возьмешь. Сам для себя устроишь.

— Дядя Семен… Спросить тебя хочу…

— Ну, спроси.

— Помнишь, как отец Василий числа испугался, об «Арифметике» Магницкого тебе я тогда рассказывал?

— Помню. Это отец Василий числа боится: может, оно ему во вред станет, беспокойство причинит. Опасается, значит. А богу-то чего ж числа бояться? Он-то всемогущий. Ну и по мне так: что числу полагается, пусть оно то и возьмет.

— Будто, дядя Семен, не сказал ты того.

— Э, брат, я тогда при отце Василии все должен был выложить? Запомни: противное тому, что думаешь, не говори, но всего, что думаешь, тоже не говори. И вот еще что. Путь, который ты выбрал, трудный. А по трудному пути сторожко идти. А ты, видим, бережешься мало. Нужен глаз да глаз. Ты же иногда по самому краю идешь, не остерегшись. Да. И острые углы — видать, они у тебя в нраве — обламывай. Ни к чему они. В жизни, знаешь, вроде как на войне, в бою. А в бою не руками намахаться, а верх взять. В какой миг и остеречься нужно, от удара уйти. А потом вдвойне ты получишь.

— Ежели кто против тебя хитрый, то и над хитростью верх возьми. Разгадай ее. Не к чему от чужой хитрости страдать.

Сабельников сказал задумчиво:

— В жизни не оплошать надо. Не ниже своего брать. Ты, Михайло, сказал: Магницкий и Смотрицкий. А за ними для тебя что-нибудь есть?

Михайло ответил:

— Надо думать — есть.

— Что?

— Еще большая наука.

После этого Шубный и произнес те слова, о которых думал Михайло неотступно:

— Ты сказал, что и сейчас тебе тут тесно. А с большими науками каково будет? Здесь ли тебе судьбу свою пытать?

Михайле вспомнилось. Денисов. Нечаев. Они уже говорили с ним об этом. Но те другое думали Во вражеский стан пройти и там все разведать. Со злобой туда пойти и со злобой оттуда вернуться. Жить там притворяясь, с хитростью. Шубный о другом говорил. Признать то, другое, в нем искать истинного. Шубный ли впервые заронил в душу Михайлы Ломоносова эту мысль или, может, она пробуждалась и у самого Михайлы?

Может быть, Шубный. Как, может быть, именно он много позже наставлял в этом же своего сына Федота, ушедшего в Петербург куростровского крестьянина, здешнего костереза, ставшего впоследствии великим русским скульптором. Федота Ивановича Шубина, профессора и академика, члена Болонской академии художеств.

Северная мглистая ночь кончалась. Поредела темнота, по зеркальной воде прозыбил дорожку ветерок, сорвался с воды и полетел в осинник, всколыхнул и растревожил беспокойную листву.

Внизу, над землей, еще густела мгла, в которую вплетался сырой туман, поднимавшийся с поросших осокой и ольшаником низин, а на высоте уже золотом горели края чистых облаков. За двинскими рукавами по небу светились розовые полосы утренней зари.

Из долов снялся ночной туман, развалился в сырые клочья; они разошлись в стороны и дымно растаяли в утреннем воздухе.

В озерных зарослях проснулись утки, сбились в пары и стайки и полетели низко над водой. Из трав и лесных гнезд поднялась всякая птица.

Солнце светлым краем выплыло над задвинскими лесами, и по речной мелкой волне побежали теплые золотые блики.

Михайло спустился к реке, отплыл от берега и принялся выбирать из холодной, дымящейся утренним паром воды большую ставную сеть[53].

Глава 11. СИНУСЫ, СЕМИДИАМЕТРЫ, РАДИКСЫ[54]

Когда по осенней холодной Двине, берега которой уже припорошит снежок, отцовский гуккор поднимался от Архангельска к Холмогорам и, разбив хрусткие ледяные забережни[55], подходил к Курострову, тогда кончалась мореходная страда и Михайло Ломоносов обращался к наукам.

В сентябре похолодает, пойдет засиверка[56], посыплет с неба ледяная крупа, прошумит по крышам; а там подойдет и зима, замельтешит над Куростровом первый крупный снег, поднимутся над избами теплые зимние дымы, лягут под лед двинские рукава — и наступит зимняя досужая пора.

…Застонет в печной трубе и выложенном по чердаку борове[57] дурным голосом. Метель горюет, путает снега, верхний, что падает на землю, и уже упавший да поднявшийся от земли, свищет, бьется обо что ни попало, врывается внутрь — вот и в трубу залетела. Дня-то — что? Все ночь да метель, да сухая поземка, тревожная северная ночь. Только прислушайся — всякое услышишь. Плач на разные голоса, то ли визг, да нехорошее чье-то веселье.

Ночи, долгие ночи.

А поднимется день — в морозной мари[58], или пробьется он через ту же метель. Будто и не день.

Солнце — бурое, остывающее железо, круглый стынущий диск — повисло в небе. Окружено сизой стылой окалиной. Пройдет низко, вдали, валясь к горизонту, едва осветит еще живую землю.

Дни и ночи, ночи и дни.

…Похрустывают под бережной рукой большие страницы «Арифметики», бегут строчки, теснятся плотные столбики цифр, Михайле Ломоносову открывает свои тайны численная наука. В тайны синтакси образной, просодии стихотворной[59] и прочей мудрости шаг за шагом вникает он по Смотрицкому.

Михайло сидит у стола, близко придвинув к себе большую книгу. Он отложил в сторону густо исписанную грифельную доску[60] и внимательно рассматривает — в который раз рисунок, который помещен в самом начале книги. Вспоминается ему, что говорилось в старых книгах о «еллинских борзостях»[61], которых следует страшиться всякому, кто исповедует истинную веру. А вот на этом рисунке как раз и изображены провозвестники «еллинских борзостей»: Пифагор и Архимед.

Михайло переворачивает несколько страниц. Вот эти строки, которые он давно знает наизусть:

Оный Архимед и Пифагор, излиша яко воды от гор,

Первии бывше снискатели, сицевых наук писатели.

Равно бо водам излияша, многи науки в мир издаша.

Елицы[62] же их восприяша, многу си пользу от них взяша.

Сия же польза ко гражданству требна кождому государству.

«Кождому государству». Он повторяет эти слова вслух и снова смотрит на рисунок. Над фигурами Пифагора и Архимеда распростерся герб русского государства.

«Петров знак, — думает Михайло. — Науки к нам вступили и по ним всей нашей жизни строиться».

Еще несколько страниц. Вот — начало изложения заключенной в «Арифметике» науки. Здесь изображен храм мудрости. На престоле сидит женщина — богиня мудрости. В руке у нее ключ — ключ истинного познания мира, человека, всех вещей. На ступенях трона начертаны названия арифметических действий — иного пути для познания нет, только число открывает истинную сущность вещей. На колоннах храма перечислены названия наук и искусств, которые подчинены счислению: геометрия, стереометрия, астрономия, оптика, география, фортификация, архитектура.

А под рисунком большими красными буквами заглавие: «Арифметика-практика или деятельная».

Михайло листает книгу. Вот конец. Здесь помещены локсодромические таблицы[63]. Он задумывается: «Математическое и физическое учение прежде чародейством и волхвованием считали. Да. Ныне же что? Что государь Петр Алексеевич учредил?» — думает он. «Чтить те науки», — отвечает он сам себе. И рука Михайлы прилежно пишет на грифельной доске цифры, он их выравнивает в столбцы, ставит знаки извлечения корней, а потом снова перебирает плотные страницы «Арифметики», на которых мелькают треугольники, рассекающие окружности прямые, разбитые вдоль и поперек, сверху вниз красной сеткой локсодромические таблицы. А вот и на трех языках — итальянском, латинском и русском — названия ветров: трамонтана-бореус — северный; сцирокко-эронотус — восточно-южный; либекцио-зефиронотус — западно-южный и другие. А на следующей странице, со стрелой на норден, — несколько вписанных одна в одну окружностей и по кругу расположенные названия, которые так часто приходилось слышать в Архангельске, когда сойдутся туда со всего света видевшие дальние страны, океаны и штормы заморские корабли: ост, вест, норд-ост, норд-вест.

Вот перед ним «Арифметика-логистика, или астрономия». И ему кажется, что он приблизился взором к самому солнцу. Взгляду открывается вечно горящий океан — пылающая поверхность солнца. Стремятся не находящие берегов огненные валы. Над ними проносятся пламенные вихри. Камни кипят, как вода. Шумят горящие дожди.

Шел 1730 год. Уже почти все листы тяжелого тома «Арифметики» были взяты упорным, прилежным трудом, пройдены были трудные, находившиеся в конце главы: «О извлечении радиксов», «О извлечении биквадратного радикса» и другие, и в «Грамматике» вся премудрость была преодолена.

Однажды в горнице, что находилась на втором этаже, Михайло сидел за книгой. Громким голосом он читал:

— «Проблема[64]. Дану синусу правому дуги меншия четверти колесе, синус дополнения или комплемент изобрести. Правило: квадрат синуса данного вычти из квадрата радиуса или семидиаметра, и оставшаго радикс будет синус комплемент».

Положив перед собой книгу, Михайло взял в руки грифельную доску и начал решать задачу.

— «Будет радиус АВ 10 000000, синус BD 5 000000 тридесяти градусов, и квадрат радиуса…» — повторял он по книге, делая нужный чертеж.

За погрузившимся в вычисления Михайлой уже давно следят внимательные глаза. Занятый задачей, Михайло не услышал, как открылась дверь.

Отец подошел сзади к сыну и тронул его за плечо. Михайло вздрогнул и быстро обернулся.

— Да. Приворот, видно, в твоей науке. Не услышал, как я вошел. А может, из-за твоей науки и всего, что нужно, не услышишь и не увидишь? Не по той тропке пойдешь?

Василий Дорофеевич взял в руки «Арифметику». Переложив листы в одну сторону, потом в другую, он опять остановился на том месте, где находилась решаемая сыном задача. Взяв в правую руку остающиеся до конца листы, он сравнил эту тонкую пачку с другой.

— К концу дело-то идет. Наукам твоим — окончание. Против твоих наук ничего я не говорил и сейчас не говорю. Однако — невпусте им оставаться. Самое время о деле с тобой потолковать. Утро вечера мудренее. Вот завтра утром давай и поговорим.

Глава 12. НЕТ СОГЛАСИЯ В ХОЗЯЙСТВЕННОМ ЛОМОНОСОВСКОМ ДОМЕ

Стоит большой ломоносовский дом над самой дорогой, что пролегла через Мишанинскую, соседнюю Денисовну и другие, находящиеся рядом деревни, стоит на бойком месте, веселом, над людным проезжим путем, который, прорезав весь Куростров, идет к Ровдиной горе, где островной берег лежит уже по Большой Двине. От стоящего «на лето», фасадом на юг, ломоносовского дома — вид на Нальостров, весь в буйной зелени, на идущие от речного берега Холмогоры, на видные вдалеке Матигоры, на московскую дорогу.

Ломоносовский дом, по здешнему, — хоромы. Поставлен он на высокую подклеть[65], состроен в два жила — в два этажа. Нередко какой-либо куростровец почтительно или завистливо скажет о Василии Дорофеевиче: «Дом-то о двух жилах у его, да и амбар о двух жилах». Срублен двужильный ломоносовский дом из толстых, длинных, здоровых бревен, тяжелых, они хорошо проконопачены паклей. Состроен дом надолго, на хозяйственную жизнь.

Простоит дом много лет, не осядет, не покривится, уж наверняка не придется его жаравить — вставлять в основание новые бревна. В доме не только два жила, на нем еще вышка, что придает ему вид трехжильного, трехъярусного, трехэтажного.

Нарядным дом делает и выход — галерея, которым он обложен на уровне второго этажа. Обходя по выходу дом, можно закрывать ставни, утеплять зимой окна. Красит его и узорная причелина, ровно, стежками прострочившая его по краю кровли, остро поднявшейся над домом; над этой узорной доской немало потрудился резчик. Такой же резьбой обложены оконные косяки. Узор и на столбах, которые держат кровлю крыльца. И на самую дорогу вынесся выпущенный по князьку гордо вскинувший голову конек[66].

Жилых помещений в первом этаже (низ) два: собственно изба и теплая горница, отделенная от избы толстой прочной стеной. А на втором этаже (верх) — теплая горница, а к ней еще и холодные. В вышке устроена летняя горенка, светелка. За окном светелки еще один выход небольшой. Окно обложено снаружи наличником с четырьмя балясинами, которые обегает частым крутым винтом резьба.

Не прост дом и внутри.

Гладко обструганные широкие лавки, идущие вдоль стен избы, — опушённые, то есть к ним приделаны опушки: к лавочной доске пришита другая, узорная, спускающаяся к полу. По опушке плавной волной идет прорубленный топором узор.

Подойдешь к дверям — они не просто на петлях, но на петлях узорных же. Узоры идут и по оконницам, в которые вставлены большие тонко расщепленные листы зеленоватой слюды. Вон на той, на большой, оконнице в середине изображена еще и птица, поднявшая крылья, выпустившая когти.

А какой коник встречает входящего в избу!

Эта короткая лавка, идущая от двери в угол, с подъемной доской, под которой устроен ларь, украшена в ломоносовском доме на диво вырубленной конской головой. А второй коник, что у печки! Украшающая его голова изогнулась, что твоя лебединая.

И русская печь в ломоносовском доме, конечно, не руда, то есть не черная печь, и сложена она из кирпича, а не бита из глины. Стоит она на брусчатом опечке, как бы на фундаменте, на опечке, сложенном из толстых, хорошо обструганных и ладно пригнанных бревен.

Ведущая из избы в горницу дверь украшена резьбой.

Хорошо заплатил Василий Дорофеевич Ломоносов плотникам, которые рубили и наряжали дом. Добрые спрыски устроил он им, когда «князевую подымали», то есть ставили князек, что торжественно отмечается при постройке дома. Соседи говорили: «Плотники-то сегодня горланят песни и не стукают: видно, князевую подымали, дак вином Василий-от напоил».

Крыт ломоносовский дом настоящим толстым тесом, а не пиловым. В тесинах, вырубленных топором, а не пиленных, пробит по всей длине желоб, эти тесины кладутся на кровле одна желобом вверх, другая вниз, накладываются краями одна на другую. Такую тяжелую крышу, настоящую тесовую, уж не сорвет ветер.

И добра в доме!

Над покрытым скатертью дубовым столом — в черной раме зеркало. У стены — раскрашенный красками, с двустворчатой дверью — поставец, где хранится серебро и посуда. Ценное имущество разложено по большим и малым сундукам, погребцам, коробьям и ящичкам.

По полкам расставлена добротная медная, до блеска начищенная посуда: большие и малые братыни, в которых разносят пития, пиво на всю братию и разливают по чашкам, чаркам, ендовы, медяники[67].

Скляницы, синие, зеленые, белые, стоят рядом с серебряными чарками. Старинные иконы, «божье милосердие» по-здешнему, в аршин вышиной, обложенные серебром, выстилают большой, или красный, угол.

В сундуках немало добра лежит: кафтаны на меху, камзолы с серебряными пуговицами, женские телогреи, лазоревые, лимонные. Сложены в ящики серебряные и золоченые серьги, перстни, жемчужные ожерелья.

Выйдешь наружу: толково поставлен хлебный амбар — двужильный, баня, овин, гумно — крытое. Посредине усадьбы вырыт пруд — ломоносовское новшество, над прудом низко склонились ивы. В летний вечер тучные коровы подходят с лугов к скотному двору.

Хорошо поставлено ломоносовское хозяйство, крепко срублен дом, весело смотрит он на дорогу. Все так и должно говорить людям о ломоносовском довольстве и спокойной жизни.

Спокойной жизни?

Вот этого-то и нет теперь в зажиточном доме Василия Дорофеевича. Все сильнее хмурится отец, все более молчаливым делается сын.

И что и как решится сегодня утром?

— Ну, Михайло, будто кончаются твои науки. К чему же они тебя привели? Какую правду открыли? — спросил Василий Дорофеевич, начиная хорошо обдуманный разговор. — Ты сядь, беседа не короткая.

— Какую правду? Такую, что человеку потребно всегда идти вперед.

— Правда хорошая. Только новая ли? Еще в запрошлом годе, как на Колу мы шли, про то же тебе я говорил. Однако почему ты с твоей книжной правдой от меня прячешься? Сумрачен стал, говоришь мало. Не пристало с правдой прятаться. Да еще от кого — от отца родного. Я вон чую в своем истину — прямо и говорю. Ты-то почему молчишь?

— Не потому, что моя правда мала.

Отец крякнул.

— Так. Обиняками-то навык говорить. Вроде троп ты в жизни нехоженых ищешь. А мало ли уже по жизни троп прошло? Вот об одной для тебя и думаю. Слушай. Зверя я промышлял, рыбу ловил, по морю ходил, в «Кольском китоловстве» состоял. Делал все, к чему помор приставлен. А того кроме, купишь на свои деньги соль, муку или иное что, в другое место, к другим людям перевезешь, там продашь, смотришь — прибыль сама идет. Деньга деньгу делает, деньга к деньге катится. Дело-то вокруг деньги вертится.

— А не всякое, батюшка. И вот еще что. Несытая алчба[68] имения и власти род людской к великой крайности приводила. Какие только страсти эта алчба не будила в сердцах! И многое зло она устремила на людей. С ней возросли и зависть и коварство. Дело, что вокруг деньги вертится, не всегда доброе.

— Во всем можно недоброе совершить, ежели к тому охота.

И тут, наконец, Василий Дорофеевич Ломоносов сказал сыну то, о чем давно уж думал. Давно думал, но говорить не хотел: не время еще, рано. Это заветное он и открыл теперь Михайле:

— В купцы выйдешь.

Не удивляется Михайло и не радуется.

— Будто не рад?

Михайло молчал.

Тогда Василий Дорофеевич почти крикнул с досады:

— Да о чем же ты думаешь?

— Книги мне новое открыли…

— С тем новым в купцы и пойдешь, в купеческом деле оно тебя и укрепит.

— Все вперед идти. По книгам.

— Мое-то не вперед ли? Купеческого пути тебе уже мало?

— По книгам путь далекий и свободный.

— Какая такая свобода? Невдомек.

— Какая? Разуму. Искать.

— Доищешься. Ежели руки и. ноги у тебя связаны, какая свобода разуму может выйти? Ты вот скажи мне, что ты таков есть?

Михайло не понял.

— Мужик ты есть. Сын крестьянский. И как же тебе полную свободу книги дадут? А мое-то даст. Купеческая жизнь другая, свободная.

Михайло молчал.

— Как же ты думаешь идти со своими науками вперед у нас, в здешнем? Ежели не в наше дело, не в хозяйство, то во что с книгами и науками становиться будешь?

— Вроде не во что.

Помолчав, Михайло тихо добавил:

— У нас.

— А… Вон что. Только запомни: без моего дозволения никуда не уйдешь. Пашпорта не получишь. А без пашпорта если где окажешься, то нашего брата, мужика, кнутом бьют.

Хотя Михайло и сам знал об этом, но под сердцем у него закипело:

— Кнутом? Мужика?

— Уж так учреждено. Вот такая свобода и выйдет тебе по твоим книгам. Понял? Иди и раскинь умом. Тебе вон на архистратига Михаила[69] девятнадцать. По-взрослому и думай.

Надев полушубок, Михайло вышел наружу.

Стоял солнечный весенний день. Тонко пели ручейки, промывшие себе узенькие кривые дорожки в наледи. Уже сухо пестрели бурые проталины на буграх и около стволов деревьев, по которым поднялись теплые весенние соки. В глубоко проезженных дорожных колеях белела галька. Около изб доходил черный бугристый лед, покрываясь у краев мягкой земляной кромкой.

Михайло сошел к Курополке. Лед на реке еще не пошел, но уже кое-где между берегом и краем льда сделалась щель и в ней узкой полосой под солнцем светилась вода.

На толстых, крепко вбитых в землю бревнах стоял ломоносовский гуккор, втянутый на возвышение еще по осени. Михайло сел на канат, протянутый от верхушки грот-мачты на берег. Было тепло. Михайло распахнул полушубок. Подперши голову уставленными в колени руками, он смотрел на реку.

Ветер доносил холодок тающего речного льда.

Михайло поднялся по откосу и вышел на деревенскую улицу.

Весна брала свое.

Забившиеся под застреху с солнечной стороны снегири, разомлев от тепла, оглушительно галдели на низкой, густой ноте, беря разом, как будто ими командовал особенно раздувшийся снегирь, который умостился впереди стаи и сам для примера закатывался что есть мочи.

Близилась весна, и стаи снегирей возвращались с южной кочевки к гнездовьям. Вон в сторону отлетела стайка самцов, скользнула к высокому дереву — струя пламени пролетела, и красногрудая, огненная стайка осела на верхней ветви дерева; ветвь будто зажглась огоньками. Стайка опустила крылья, открыв ярко-белые надхвостья, распустила лаково-черные хвосты, отодвинула их в сторону и стала совершать какой-то танец, поворачиваясь в разные стороны, изредка приседая, и, так пританцовывая, начала петь. Прислушавшись хорошенько к пению самцов, повертев короткими головами со вздутыми клювами, поморгав глазами, к самцам порхнуло несколько самок и вместе с ними они запели весеннюю песню.

Крупным шагом вдоль дорожных обочин вышагивали вороны, косым глазом выглядывая добычу.

Хитро, на самой тоненькой верхушке ели, умостившаяся сорока, раскачиваясь по ветру, особенно сильно, чуя тепло, кричала своим надтреснутым старушечьим голосом.

Нечастый здешний гость поползень, маленькая птичка, меньше воробья, так и метался по ветке, бегал по ней вверх и вниз, крепко схватываясь за кору цепкими когтистыми лапками. Зорко и быстро присматриваясь то одним глазом, то другим, он искал угнездившуюся в прогревшейся коре козявку и, найдя, колотил кору похожим на кинжальчик клювом, выбивая из нее добычу. Выколотив козявку, он зажимал ее лапкой, и злосчастная козявка отправлялась в зоб ловкого добытчика.

На раскинувшихся по бугру вербах и ивах уже потрескались почки, и из них выползли мягкие серые пушки.

Навстречу Михайле, нырками припадая к земле, простреливая воздух, промчалась птичья стая, на лету стрекоча свою веселую весеннюю песню.

Шла весна.

Глава 13. ОПАСНОСТЬ

В этом году Василий Дорофеевич принанял сенокосное угодье, которое находилось ниже Курострова, уже у Большой Двины. Когда подоспела сенокосная пора, вниз по Двине отправились всем семейством: Василий Дорофеевич, Ирина Семеновна и Михайло.

С того времени, когда произошло столкновение между мачехой и пасынком, немало воды утекло. Прошли два года, шел 1730 год. Михайло учился по своим книгам. Они лежали у него открыто, и Ирина Семеновна лишь презрительно кривила губы, когда видела книги у пасынка на столе. Она их не трогала. Через гордость свою мачехе действительно переступить было трудно. Однако она смогла переступить через другое…

Ирина Семеновна полоскала белье, с размаху ударяя о воду мокрым тяжелым полотном. Прополоскав, она складывала отжатое белье горкой на подложенные чистые камни. Повернувшись к реке и опустив в воду выстиранную рубаху, она не увидела, что стоявшая от нее направо горка схилилась, поехала набок и опрокинулась в воду. Когда платки и полотенца уже плыли по реке, только тогда Ирина Семеновна заметила беду.

Пока она отвязывала стоявшую невдалеке лодку и вставляла в уключины весла, белье уже уплыло далеко.

Собрав разбежавшееся по реке белье, Ирина Семеновна подогнала лодку к берегу и, сильно ударив в последний раз веслами, направила ее прямо к глубоко вросшему в песок якорю.

Когда лодка со всего хода ударилась носом о якорное копье, что-то вдруг хрустнуло. Выйдя быстро на берег, Ирина Семеновна увидела, что верхняя доска, которая была заведена под носовую скрепу, отскочила в сторону. В носу зияла дыра.

Ирина Семеновна сильно прижала отошедшую доску, подала ее обратно под скобу, вдела на гвозди, с которых доска соскочила, так как отверстия в дереве раздались, проржавев от старых гвоздей. Доска опять держалась, и ничего снаружи видно не было.

«Опасное дело, опасное», — подумала мачеха. Она сообразила, что, если кто-либо, не зная, пойдет далеко на лодке, а тут вдруг волна поднимется и начнет сильно трепать и швырять лодку, доска может отскочить. Вода так и хлынет.

Кончив полоскать белье, Ирина Семеновна тугими жгутами сложила его в таз, поставила таз на плечо и пошла к разбитому невдалеке за песчаным холмом их стану.

«Хорошо, что заметила, — думала мачеха. — Наши-то собирались как будто сегодня ночью на рыбную ловлю. Хорошо, что заметила».

Избоченившись, она ловко и быстро шла по поднимавшейся на пригорок тропинке. Вот уже и стан их виден. Около шалаша пасутся стреноженные лошади. Вон Василий Дорофеевич хлопочет у телеги с высоко поднятыми и сложенными наперекрест оглоблями.

Ирина Семеновна села перевести дух, немного занявшийся от быстрой ходьбы.

Передохнув, мачеха снова поставила таз на плечо и пошла. Вдруг она резко остановилась, пораженная пришедшей ей в голову мыслью.

«Михайла-то вовсе один ведь собирался идти на ловлю, Василий занят, — быстро мелькнуло в голове у мачехи. — Один, один, — билась эта мысль у нее в мозгу, — один…»

На лице Ирины Семеновны изобразилось волнение. К щекам ее приливала кровь, и они горели. Вдруг губы мачехи сильно сжались. Она решилась. Ирина Семеновна повернулась и пошла в другую сторону, туда, где виднелся стан их соседей по сенокосу.

Увидев Ирину с тазом на плече, Алена, ее подруга и землячка, удивилась:

— Ты что?

— А так. Ничего. В гости пришла.

Она усмехнулась и добавила:

— Душу свою испытать. Крепка ли.

— Ох, Ирина, и непонятная же ты!..

— Часом случается — сама себя не понимаю.

Будто вспомнив свое дело, она спросила:

— Да, вот что: нет ли вестей каких из Матигор, от наших?

— Это что ж — сюда, в стан, вести нам слать будут?

— Ах да, да. Я и забыла… В стан… Ну конечно, стан…

— Ты сядь, Ирина. И таз свой сними да поставь на землю.

— Какой такой таз?

— А вот тот, что у тебя на плече…

Ирина Семеновна удивленно покосилась на таз:

— А… таз… Да, да… Я и забыла…

Вдруг она вскинулась. Резко сбросив таз на землю, она почти закричала:

— Я могла не видеть! Ничего не заметить! Все бы само собой случилось. А потом, не обязательно же волна по реке пойдет.

Ирина говорила что-то совсем для Алены непонятное. «Порченая», — мелькнуло в голове у той. Так Ирину нередко называли за глаза еще в детстве, удивляясь странности и дикости ее нрава.

Ирина Семеновна села. Стали беседовать. Но разговор не клеился. Необычная гостья то замолкала, хмурилась, то вдруг задавала вопрос, а ответа не слушала. И как-то странно она смотрела на склонявшееся к горизонту большое солнце.

— Ночь… Скоро ночь… — некстати сказала Ирина Семеновна.

Алена все больше и больше удивлялась:

— Не пойму я тебя. Беда, что ль, какая стряслась?

— А ты не во всякую душу старайся заглянуть. Смотри, ненароком испугаешься.

Алена вздохнула и больше уже ничего не старалась выведать у бывшей, по ее мнению, не в духе Ирины.

Когда Михайло к ночи уходил один на рыбную ловлю, мачеха еще не вернулась в стан.

Глава 14. МАЧЕХА СПАСЛА СВОЮ ДУШУ ОТ ГРЕХА

Когда Ирина Семеновна возвратилась, Василий Дорофеевич встретил ее недовольный:

— Где же ты была?

— Дела обдумывала: как жить с тобой будем, да поживать, да добра наживать. На то время нужно.

— Добро-то я наживаю.

— Оно мне и досадно.

— И придумала что?

Ирина Семеновна бросила на мужа темный, сумрачный взгляд:

— Придумала.

Круто повернувшись к Василию Дорофеевичу, она пошла к телегам. Отойдя, она бросила через плечо:

— У Алены была. Заговорилась. Ну, вот и задержалась.

А потом добавила:

— С детства ведь подруги мы. Есть что вспомнить.

Ночь Ирина Семеновна спала плохо. И как только развиднелось, она поднялась и пошла к реке.

За частым ивняком, густо обсевшим речной берег, Двины видно не было. Быстро пройдя по вившейся среди кустов тропке, Ирина Семеновна вышла к тому месту, где берег обрывом падает к намытой рекой песчаной полосе. Она раздвинула в стороны сизые хлысты ивняка. По серой еще воде Двину била частая волна.

— Ты что, мать, рано поднялась? — встретил жену только что прогнувшийся Василий Дорофеевич. — Что на реку ни свет ни заря ходила?

— А искупаться — по прохладце.

— Будто ране поутру купаться не ходила.

— А вот теперь взяла да и пошла.

Ирина Семеновна вздела на перекладину чайник и медяник с кашей, запалила хворост и села у костра, неподвижно глядя на пламя, побежавшее языками через густой желтый дым.

— Вроде забота у тебя на сердце, Ирина. О чем думаешь?

— О чем? Да вот о том, как это человеку на этом грешном свете да без греха прожить. И стоит ли?

— Вдруг да без греха не до всего дойдешь? Так?

— Может, и так.

— А тебе все на высоту хочется?

— Плохо ли?

— Ну, станется, и придумываешь себе грех, который полегче?

— Не так уж чтобы…

— Малых грехов, от которых большая польза, не так уж много…

— И то…

Чайник зафыркал, пар поднял крышку, из носика в огонь побежала тоненькая водяная струйка. Через некоторое время поспела и каша.

— Без Михайлы, что ли, завтракать будем? — спросил Василий Дорофеевич.

— Без Михайлы? Как хочешь…

Уже и поели и попили, а Михайлы все не было.

— Припозднился где, — не без думы заметил Василий Дорофеевич. — Припозднился. Да.

— И раньше случалось.

— Пойти к реке поглядеть.

Накинув на плечи армяк, Василий Дорофеевич пошел к Двине.

Волна сильно брала в глубину, закипала лохматым пенным гребнем. К берегу гнали косые, во всю речную ширину валы; подкатив к лежалому береговому песку, они зло вертелись на нем туго скрученными громадными водяными столбами и зашипевшим краем бросали воду все дальше и дальше.

Василий Дорофеевич зорко вгляделся в разбушевавшуюся реку. Две с лишним версты здесь в ней. Лодки на волнах не видно. Еще раз хорошенько поглядел Василий Дорофеевич. Покачав головой, он сел на вывороченный из земли лохматый от корней пень. За шумом воды он не расслышал, как подошла Ирина Семеновна.

— Что это тебя, Ирина, все к реке сегодня тянет? — спросил Василий Дорофеевич, когда, обернувшись, увидел стоявшую позади жену. — Двина-то вон, — кивнул он на разбушевавшуюся реку. — А лодчонка у Михайлы не ахти.

— Не впервой он на воде. Поймет, что переждать чуток надо.

— Отчаянная голова.

— Рассудит.

С севера черным густым валом шли тяжелые облака. Взвывший ветер пронесся над рекой, захлестал заметавшиеся кусты ивняка и высоко в небо метнул сбитые листья. Он стал рвать с воды длинные тонкие струи, рассыпал их в воздухе, гнал водяную пыль. Как будто низко над водой летел густой мелкий дождь, поднявшийся снизу. Так зимой от ветра летит над землей снежная поземка.

С высоты падали на воду чайки, визжали и в сильном воздушном течении взмывали вверх, косо под ветром раскинув, как два ножа, крылья. Река, казалось, хотела вырваться из душивших ее берегов.

Через гряду облаков рвался ветер, под его ударами они тревожно метались на высоте. Так в небе мечутся дымы, взмывшие над землей от стоверстных лесных пожаров.

Темнело. На нижний слой облаков где-то вверху накатывал новый облачный вал. По краям туч зажглась едкая огненная грозовая кайма.

Ирина Семеновна из-под ладони смотрела на реку. И вдруг — это ей не показалось — она что-то различила. Вдали по волнам под верной рукой приникала к воде, как впаянная в волну, шедшая вперед востроносая лодка.

Василий Дорофеевич спросил вскрикнувшую жену:

— Ты что?

Она молча указала на реку.

— Ни к чему удальство, переждать бы. Это Михайло, — сказал, вглядевшись, Василий Дорофеевич.

Михайлина лодка держалась на воде, как чайка, которая вдруг с косого быстрого полета скользнет вниз, с криком врежется в волну и сядет на воду.

Пальцы Михайлы застыли на веслах, он чувствовал малейшее трепетание лодки, под его рукой она держалась на воде как живая. В мгновение, которое грозило гибелью, Михайло одним рывком весла, движением туловища наклонял лодку как нужно, и волна, которая грозила перевернуть лодку, захлестать ее, завертеть в плотной воде, ощерившись, косым валом хищно кралась в стороне.

Лодка шла. Вот она уже недалеко от берега.

Ирина Семеновна глубоко вздохнула:

— Спас господь душу от греха!

— Какую душу?

— Человеческую.

Ирина Семеновна пошла тропинкой в сторону от реки. Все-таки она не могла сразу взглянуть Михайле в глаза.

Пролетели первые большие капли дождя. И вдруг сразу раздался низкий, могучий гул. Это под прямым ударом ливня загудела земля.

Последним рывком Михайло повел лодку на гребень, она замерла на переломе волны, затрепетала — и полетела на водяном раскате со всего маха на прибрежный песок.

Глава 15. МИХАЙЛО ВСЕ ЗНАЛ

По тому, как пасынок посмотрел на нее при первой встрече, Ирина Семеновна заподозрила, что он о чем-то догадывается.

Когда, уже к вечеру, они оказались с глазу на глаз, мачеха спросила Михаилу:

— Примечаю я, будто сказать что-то мне хочешь. Тайное, что ли? Говори. Одни мы. Как скажешь, что до времени таишь, на душе легчает…

Мачеха насмешливо смотрела на пасынка.

— Понимаешь, матушка, чуть было не искупался я, а может быть, и того боле.

— Что так?

— Да лодка с течью, и с хитрой какой! Доска одна разболталась, а с виду и не скажешь. Хорошо, что заметил.

— А как же ты в такой лодке по реке выплыл? Волна-то вон какая была.

— Крутая.

— Как же ты?

— А я лодку зачинил. Сидел я на берегу, у края кустов, не заметила ты меня. Как белье, которое у тебя разбежалось, ты изловила да лодку подогнала, гляжу издали это я — вроде ты у носа лодочного что-то поправляешь. Как ты ушла, я к лодке — ну, и благодаря тебе, матушка, все и увидел. Пришлось хорошенько гвоздями забить, да еще и посмолить. Для такого случая и всю лодку проглядел, чтобы где не просачивала. Не ровён час. Сама, матушка, о повреждении, видно, сказала бы мне, ежели встретились бы. Да не вышло. В гости, что ли, ввечеру куда ходила?

Мачеха вплотную подошла к Михайле, взяла его руками за плечи, притянула к себе. Тихо и бешено прямо в лицо Михайле просвистели сквозь сжатые зубы ее слова:

— Да ты что, в кошки-мышки, что ли, играешь?

Михайло схватил мачехины руки, изо всей силы их сжал. Сдавленным, глухим голосом он крикнул:

— Не утонул! Нет! Жив — видишь?

Ирина Семеновна отвела в сторону глаза и криво усмехнулась. Михайло отпустил мачехины руки.

— Великий гнев у тебя, матушка, в душе живет.

Он добавил:

— Так гневливо и дела как следует не сладишь.

Теперь терять Ирине Семеновне было уже нечего. Все открылось. Она села на корягу, скрестила на груди руки, подтянула края платка и с наглым спокойствием спросила:

— Так. Отцу уже сказался?

— Нет.

— Почему? Не поспел?

— Не потому. Нужды нет.

— А ты не побрезгай.

Обидные Михайлины слова так и резанули мачеху по сердцу, но она только скривила губы.

— «Нужды нет!» — продолжала Ирина Семеновна. — Притворяешься. Не боюсь я ни твоего рассказа, ни твоего оговора. Понял?

— Понял. Правда. Не боишься. Да и не след такого бояться. Гнева только своего бойся. В нем слепой становишься.

— Не уразумею я тебя, Михайло. Это ты по-христианству, по-доброму? Как тогда с быком? Или просто так — струсил?

— Когда человек сильно сердится, случается, без веры говорит. И слова ему тогда не для правды, а для утешения самого себя.

— Мудрость, мудрость. Глубина, ой, глубина!

— А в слове самая суть — правда. Для того оно и придумано.

— Все-таки не пойму: с чего бы?

— Не надобен тот рассказ. Ни к чему.

— Так вот я же объясню тебе. К тому хотя, чтобы подобный нынешнему случай когда не повторился. Уразумел? А?

И мачеха, подняв голову, бросила на Михайлу насмешливый взгляд.

— Уразумел, уразумел. Как не уразуметь. Вот и говорю, что подобное не случится боле.

— Это ты откуда же ведун таков выискался, что в чужой душе как по писаному читаешь? В твоих книгах, что ль, про то описано?

Михайло молчал и что-то обдумывал.

— Аль такая линия одолела тебя — все добром и добром, покуда добро само собою верх возьмет? Не потонет Ли в мирском злом твое одинокое добро?

— Будто мое добро одинокое?

— Каждый за свое стоит, и то людей делит. Свое добро чужому добру друг не великий. Как те два добра столкнутся, нетрудно и злу загореться.

— Ну, матушка, уж если ты так высоко взяла, то так и будем дело решать.

Ирина Семеновна ждала.

— Вот что. У тебя, матушка, разум…

Мачеха перебила:

— Благодарствуем на добром слове.

— Потому ты и поймешь…

— Ой ли, дойду ли?

— Дойдешь. Только не сразу поверишь. Зло, матушка, широко разошлось. Много неправды над народом.

— Мятеж, что ль, какой замыслил? Атаманом учиниться захотел? Пытали, пытали до тебя. Многие головы сложили.

— А я новым делом займусь — науками.

— Не впервой слышу. Ежели и так, то что? В науке, что ль, на мятеж подниматься?

Михайло усмехнулся:

— Я говорил, матушка, что у тебя разум. Вроде…

— Ну, одно дело мы решили. Растолковал мне, к чему науки лежат. Без тебя бы и невдомек. Ты-то что в науках творить будешь? Ты, что ль, учнешь тот свет по земле разливать? Это вроде как Ермак — тот Сибирь под руку брал, ты теперь — науки. Что ж замышляете, Михайло Васильев Ломоносов?

— Теперь, матушка, к тому, что у тебя на сердце лежит, и подхожу. Большим наукам у нас здесь обучиться негде.

— А ты здешние, значит, вполне уже постиг? До самого дна? Теперь к самым высоким стремишься?

— К самым высоким.

— И не страшно? Где же тем наукам быть? Стой, стой.

Мачеха морщила лоб.

— Стой. Вон оно что. Это ты говоришь, что за теми науками тебе в дальний поход. И нам, стало быть, к расставанию себя готовить. Ой, плач и воздыхание… И куда же думаешь подаваться? Сам ли или, может, с какой ратью на науки ополчаться будешь?

— Сам.

— Ну, богатырь. Как одолеешь, обратно сюда, нам, темным, на удивление?

— Какое дело у нас есть ныне здесь для больших наук?

— А… Разумею. В помышлении своем от родного гнезда совсем отлететь замыслил? Ровно птица вольная.

— Вот ты, матушка, правду и угадала. И слава богу. И еще знаю: о намерении моем батюшке сказывать не станешь.

— Ясновидец, ясновидец! Правильно говоришь. Мозги не корова сжевала. И чем там брать будешь?

— Надо терпением.

— Для терпения кому храбрости недоставало?

Ирина Семеновна глубоко и устало вздохнула — в сердце у нее не было ни торжества, ни радости.

— И как это только случается: одолеешь в чем, ждешь — взыграет от того дух, глядишь же: ничего нету, и в сердце пустота.

— Когда не в добром деле одолеешь.

— Много ли их, добрых дел-то?

— А ты, матушка, поищи.

— Не пустая ли забота?

— Там и видно будет.

— А думал ты, хитрец-мудрец, что бабе дел никаких-то и нету? Не придумано еще. Скушно мне, ох, скушно!

Ирина Семеновна откинула назад голову, платок сдвинулся, и густые ее косы упали на плечи. Статная и красивая, еще молодая, смуглолицая и темноглазая, она потянулась так, как будто всем телом своим почувствовала свою красоту и еще не ушедшую молодость.

— И что мне, бабе, нужно? А?

И, обращаясь к Михайле, она сказала:

— Ты говоришь: добро. А в добре для меня дела мало. И знаешь что? Я ведь ни добрая, ни злая. Сказала: просто скушно мне.

— Скука — она часом и опасная бывает. Невзначай и кого погубишь…

Ирина Семеновна метнула на Михайлу быстрый взгляд — снова враждебный и злой:

— Все занятие.

— Не через меру ли?

— Как для кого.

— Тебе-то дешево ли дается? Поутру, как вернулся я, заметил, будто лицо у тебя как после дурной ночи, матушка. Не спала, что ли?

Ирина Семеновна только пренебрежительно посмотрела на улыбающегося Михайлу и ничего не ответила. Она не спеша убрала разметавшиеся косы; вынимая по одной зажатые в зубах костяные резные шпильки, закрепила волосы и накинула на голову платок.

— Так, Михайло Васильев, на великие дела, стало быть, поднимаешься. Так, так. Что ж, дай бог нашему теленку волка задрать.

— Не поперек, значит, твоей дороги стою. И душу твою понимаю.

— Понимаешь? — ничуть не насмешливо и даже как-то почти грустно спросила Ирина Семеновна. — Может, и понимаешь.

Она играла концами платка. Вдруг, оживившись. Ирина Семеновна сказала Михайле:

— Ты вот про разное знаешь. Про Алену, атаманшу, слыхал?

Пряча усмешку, Михайло ответил:

— Слыхал.

Бывшая монахиня, Алена стала сподвижницей Степана Разина, командовала большими повстанческими отрядами. «Баба-ведунья», простая крестьянка, неустрашимая и властная, Алена наводила страх на правительственные войска. Во главе семитысячного отряда она овладела одним из городов.

— А еще была царевна Софья Алексеевна. И в этой духу хватило. Да. Что же — тоже баба. Только, может, трудно до такой высоты подняться?

— Может.

— А почему?

— На это, матушка, ты сама себе лучше ответишь.

— Да. Так, значит, мою душу, может, и понимаешь, нехитрое дело. Свою понимаешь ли? Так ли легко она от деньги да достатка откажется?

— Вот, матушка, и хотел сказать тебе. Малость потерпи. На скуке своей смотри не сорвись. А то как еще да не вполмеры возьмешь…

— Кто же его знает — может, и на полную меру хватит.

— Вот и хочу остеречь тебя. Против самой же себя.

— Еще спасибо на добром слове. Вроде душу мою спасти хочешь. И долго ль, стало быть, в надежде нам жить да ожиданием томиться?

— Нет, недолго.

Повернувшись спиной к мачехе, Михайло пошел по косогору в сторону леса.

Отойдя немного, он обернулся и сказал:

— И знаешь, матушка, земля от стыда еще никогда не проваливалась.

Михайло шел упорной морской походкой, немного покачиваясь из стороны в сторону, крепко ставя ноги в рыхлый песок, и скоро его высокая фигура скрылась за кустистым ивняком у поворота идущей по сухому песчаному откосу дороги.

А Ирина Семеновна все сидела и думала и все никак не могла решить, правду ли ей сказал Михайло и в самом деле куда-то он там собирается или, станется, смеха ради говорил. А коли так, то пусть бы уж он лучше не смеялся… Ну, а если сказанное им и в самом деле правда, то все-таки какая-то странная и мало ей понятная.

Глава 16. КНИГА БОГОМЕРЗКАЯ АЛЬВАРУС…

Вернувшись по осени с моря, «Чайка» на несколько дней задержалась в Архангельске.

Проходя как-то по набережной, Михайло остановился около подогнанной к самой пристани лодьи, груженной гончарной посудой. Хозяин лодьи, холмогорец, только что приведший ее в Архангельск, рассказывал собравшимся на палубе последние холмогорские новости.

Слушатели негодовали, поддерживали рассказчика возгласами, перебивали возмущенными вопросами, заставляли еще раз пересказывать. Михайло сел поодаль на лежавшее на берегу бревно. На него не обратили внимания.

Собравшиеся на лодье были раскольниками.

Было от чего прийти в ярость! Как же! В Холмогорах, в славянской школе, что при Архиерейском доме, с этой осени будут обучать чему? Латыни! Сам, сам, своими собственными ушами он это слышал! И рассказчик обводил слушателей негодующим взором.

Вот до чего дожили! Сегодня людей заставляют латынский язык учить, на котором кто молится? Католики! А завтра и крест четвероконечный, латынский, отверженный, крыж, над землею русской поднимут. Вот к чему ведут никониане! А когда рассказчик сообщил, по каким книгам будут учить латыни, это и еще подлило масла в огонь.

Своими собственными глазами он видел эти книги! Несколько их привезли в Холмогоры. Как откроешь эту книгу — тут же намалеван ангел: не наш. Глаза у него в сторону смотрят, хорошо приглядишься — смеются. Под ангелом же, что глаза скосил, он самый и есть — крыж! Крест четвероконечный! Вот и смеется ангел этот, крылышками двумя помахивает: глядите, мол! Да разве то ангел? Бес! А по бокам, пониже, какие-то хари богопротивные, носы у них длинные-предлинные, вроде даже языки показывают эти xapи!

И слушая это, раскольники дружно плевались.

Кто сочинил ту книгу? Кто! И-е-зу-ит!

И когда слушатели недоуменно переглянулись, рассказчик им пояснил, кто такие иезуиты. Он бывал в Выговской пустыни, где и понаторел во всем, что нужно знать истинному блюстителю древлего благочестия. Да, сочинил ту книгу иезуит Альварус.

— Сжечь бы ту книгу богомерзкую Альварус! — мечтательно проговорил один из раскольников.

— Сжечь! Поди, и в огне не горит — дьяволова! — вздохнул другой.

В Холмогоры привезли книги, по которым можно научиться латыни!

Эта новость поразила и обрадовала Михайлу.

Еще весной Сабельников как-то сказал ему:

— Ну, брат, на высоте ты уже — «Арифметику» и «Грамматику» назубок взял. Чтобы еще выше в науки пройти, требуется знать язык латынь. К высоким наукам без него не подступиться.

Как научиться латыни? Хоть немного. С этим и в Москве легче будет. А именно туда и решил уже пробиваться Ломоносов. Теперь же ясно: по возвращении надо попытаться раздобыть в Холмогорах книгу Альваруса. Но как это сделать?

Вернувшись домой, Михайло узнал, что для обучения наукам в преобразуемую холмогорскую славянскую школу из Москвы присланы два новых учителя: Лаврентий Волох и Иван Каргопольский. О последнем и его необычной судьбе Ломоносову рассказали немало.

Но как же все-таки добыть книгу?

В осенний день спозаранку Михайло отправился в Холмогоры. Он знал дьякона, у которого можно было бы попытаться получить книгу Альваруса. Дьякон состоял при Архиерейском доме и был близок к славянской школе. Как к этому дьякону приступиться — это Михайле было известно, и потому он взял с собой полтину, сколоченную правдами и неправдами.

Ломоносов приступил к делу прямо. Сказав, что хочет получить книгу Альваруса, он вынул из кармана серебряную полтину.

— Вот за книгу ту заплачу.

Дьякон не без благосклонности взглянул на полтину. Что же делать? Дело неплохое — полтина, но вот как все-таки отдать книгу? Ведь все на счету.

Дьякон погладил себе бороду, пустил ее тыльной стороной ладони лопатой вперед и степенно задумался. По достойном промедлении он сказал:

— Вот что, Михайло. Знаю твоего отца. Усердный христианин. Его прилежание великую помогу воздвижению нового каменного храма — Дмитриевской церкви оказывает. Знатное рвение употреблено Василием Дорофеевичем для сбора денег среди земляков на построение сего блистательного дома божьего. И Василий Дорофеевич сам усердный жертвователь. Сыну сего достойного христианина от нас должен быть почет.

Михайло молчал. Дьякон не торопился продолжать, видимо что-то обдумывая. Оглядев сидевшего напротив него Михайлу, он сказал:

— Достойный сын Василию Дорофеевичу. Ну, отец-то безбеден, потому и сыну такому, чтобы с честью имя носил, видно, сколько нужно денег дает?

Михайло сразу понял, куда клонит дьякон.

— Отец дьякон, боле ничего нету. Одна только полтина. Батюшка деньгами не балует.

— А-а-а! В скромности и воздержании растит отрока. Деньги что? В деньгах и пагуба таится.

«Нет — что же полтина? Стоит ли? Не стоит…»

— А для какой надобности Альваруса иметь желаешь?

— Книги латынские хочу читать научиться.

— А хорошо ли обдумал, каков будет плод стремления твоего?

— Отец дьякон, боле полтины нету.

— Не о том говорю, криво толкуешь, — строго сказал дьякон. — Нехорошие мысли. Не подобают тебе… Греховные помышления. Если бы можно было, то и без платы отдал. Но книги сии Архиерейскому дому принадлежат. Осмелюсь ли за мзду отдать? Како обо мне мыслишь?

— Неподкупность всегда в вас чту, отец дьякон.

Косо и подозрительно глядя на Михайлу, дьякон сказал:

— Хочу открыть очи твои. Прозри!

Дьякон учительно поднял перст.

— Наукам предаешься, знаю! Язык латынский и еще усугубит познание твое. А помыслил ли ты, каковая горечь проистечет для тебя от наук? Вроде овцы заблудшей окажешься. С латынью ли за сохою идти? А?

Дьякон смотрел на Михайлу почти грозно.

— Разумен ты, потому помысли и о большем. Господь, творя человека, создал его так, что каждый член в нем и каждая способность — для своего дела. Руки — для труда и созидания, очи — для лицезрения величия творения, речь дана человеку, чтобы всечасно славить господа. В человеке все определено высшей мудростью и промыслом[70]. И захоти кто нарушить божеское предустановление, разрушится все и получится полное нарушение естества. Так и в государстве. Все в нем мудрым разделением держится. Правитель печется о благе народном и во главе боярства и дворянства оберегает родную землю от супостата, духовенство усердно молит господа о ниспослании благодати, крестьянство трудится и в поте лица добывает хлеб насущный, чтобы пропитать себя и своих соотечественников; многие же люди предаются различным рукомеслам и пекутся об одежде, жилье и всем прочем, потребном для всего народа.

Дьякон прервал течение мысли и предался размышлению. По окончании размышления он продолжал:

— Ежели преступить границы дозволенного, то получится великое смятение всего и раздор. Обратимся к уподоблению.

Дьякон опять поднял вверх учительно перст.

— Ежели, к примеру, крестьянство, пекущееся о хлебе насущном, потщится выйти из своего состояния, то зарастут плевелами поля и оскудеют житницы[71], учинится запустение великое, и глад поглотит весь народ купно же с крестьянством. И колико мудро предустановлено все сие господом, обнаруживается через то, что ежели таковая дерзкая и с разумом несовместимая попытка возникает, то господь наказует сих преступающих его закон и обрушивает на них кару.

— Отец дьякон! Достоин ли столь высоких размышлений!

Дьякон метнул в Михайлу уже злой взгляд. Но он умел держать себя в руках.

— Оные крайности, за которые все одно карает господь, могут быть предупреждены, ежели со тщанием и неотступно наблюдать порядок, учрежденный промыслом. И кому же, как не нам, всечасно молящим господа о ниспослании благодати, кому же, повторяю, как не нам, воссылающим ему молитвы, следить за тем, чтобы сей установленный порядок блюлся свято?

Дьякон застыл в положении восторга и умиления. Глаза его были устремлены горе[72].

Когда благодать отпустила дьякона и он снова сошел мыслию к сей бренной[73] жизни, он сказал Михайле:

— Ты, Михайло, крестьянский сын, в подушный оклад[74] положен. Возмечтал, Михайло! Смирись!

У Михайлы начинало закипать под сердцем.

Дьякон продолжал:

— По лицу твоему пробежала как бы тень. Вижу! Но да не ляжет тебе на душу горечь. Говорю тебе: в крестьянской доле — великий почет. Ведь через крестьянство, через его святой труд, доставляется людям всяческое пропитание, чем и продлевается жизнь рода человеческого. Душа возвышается, когда помыслишь о сем! Твое дело — крестьянствовать у двора. Всякому свое. Нам, служителям церкви, воссылать молитвы господу о прощении грехов всех людей и наших собственных!

Дьякон приблизил одна к одной отверстые[75] ладони и устремил их вверх, подняв ввысь и очи. Так он и оставался в умилении, смотрел в угол, как бы возносясь мыслию.

Михайло посмотрел, куда устремлял взор дьякон, и спросил:

— Это что, отец дьякон, вы там разглядываете?

— Как — что? Благодать узреть устремляюсь.

— Это, стало быть, она из того как раз угла на вас нисходит?

Дьякон побагровел. Мутным злобным взглядом он уставился на Михайлу, и вдруг — куда девался бархатный голос! — дьякон завизжал:

— А! Что говоришь? Кощунствуешь? За подобное-то знаешь что?

— Знаю! Не в ад. Длинно, отец дьякон, говорили. Не короче ли было бы, если бы о Качерине вспомнили?

Дьякона под самый корень подрезало. Он ведь думал, что уж так-то тайно качеринское дело ладит, что никому о том и слыхом не слыхать. А вот оказалось, что благодарственные воздаяния Качерина, крестьянина, сын которого учился у них в школе, куда крестьянским детям доступ был закрыт… Дьякон захлопал глазами, засопел, что-то хотел сказать, но только непонятное прохрюкал. Даже лисьей дьяконовой хитрости дело оказалось не под силу.

— Отец дьякон, — продолжал Михайло, — вы говорите, что крестьянство тем взяло, что хлеб взращивает, чем споспешествует продлению жизни рода человеческого на земле?

Дьякон ответил зло и грубо:

— Говорил. Так оно и есть.

— Однако отец мой и я — мы поморы, по воде ходим, а хлеб растим только что для себя. Мы, значит, из общего установления уже и выступили? А? Посему учрежденное для крестьянства, которое хлеб взращивает, нас уже и не касается?

— А ты не мни, что я глупее тебя разумом случился. Когда тебе еще сопли мать подолом утирала…

Но тут дьякон вовремя заметил, как бешено сверкнули глаза у Михайлы, как он потемнел и двинулся вперед могучим плечом. Как-то невольно голова дьякона нырнула в плечи.

— Опомнись, опомнись! — кричал дьякон. Пред всевышним отвечать?

Михайло косо посмотрел на съежившегося дьякона и процедил сквозь зубы:

— Видимо, отец дьякон, духом приуготовились стать за проповедуемую истину?

Он круто повернулся и пошел к двери.

Глава 17. «ПАРИЖСКИЙ СТУДЕНТ»

Но Михайло не успел выйти. Дверь широко распахнулась, и на пороге появился высокий плечистый человек. Он окинул глазами перепуганного дьякона, взглянул на разъяренного Михайлу.

— Эге! Никак, баталия?

— Никакая не баталия!

И Михайло, остановившийся при появлении неизвестного, шагнул вперед.

— Дерзости преисполнен! — вскричал приободрившийся дьякон, — дерзости. Грамотей здешний знаменитый.

— Кто? — насторожился вошедший.

— Грамотей, говорю. Михайло Ломоносов.

— А-а-а… Ломоносов. Слыхал.

Вошедший преградил путь Михайле.

— А-а! — уже ехидничал дьякон. — Куда торопишься? Дел, наверно, дома много. Науки поскорее постигать, всю их глубину. А ты погоди, поговори с хорошим человеком, с Иваном Ивановичем Каргопольским, — лепетал дьякон сладеньким елейным голоском.

Иван Каргопольский!

Михайло отступил назад и с любопытством оглядел вошедшего. Увидеть Каргопольского ему еще не довелось.

— Иду я мимо, вдруг слышу, ты, дьякон, кричишь, будто с перепугу. Не беда ли, думаю. Помочь чем. А вот, оказывается, все слава богу.

— Слава богу, слава богу, — частил дьякон. — Да вы садитесь, гости добрые, садитесь к столу.

— Сядем, сядем. Садись, Ломоносов, и ты.

Все сели.

Каргопольский распахнул шубу, снял шапку. Садясь, он немного качнулся. Вдруг он театрально выкинул правую руку вперед и на чистейшем французском языке продекламировал:

— Et le combat cessa faute de combattants![76]

Опустив руку, он спросил:

— Не понимаешь, Ломоносов? Ничего, может быть, скоро поймешь. Ума искатель.

От Каргопольского попахивало водкой.

Когда он распахнул шубу, из-под нее выглянул потертый кафтан. Немного припухшее лицо Каргопольского густо заросло сивой щетиной, волосы разметались, из-под нависших бровей умно и насмешливо глядели зоркие глаза.

— Вот именно, вот именно, — продолжал частить дьякон, — ума искатель! Справедливо сказал. А чего ищет, и сам толком не знает. Явился ко мне — и с ножом к горлу: давай, мол, книгу Альваруса! Латынь по ней постигать буду! Очень уж надобна! В науки спешу! И опоздать боюсь! Говорю ему разумное: установлено — крестьянину быть у двора. Разъярился! А и в писании про такое найти можно. Ежели и не прямо, то по смыслу узришь.

— Почему же не прямо? А? Почему? Так в писании и сказано: Михайле Ломоносову, куростровскому крестьянину, в науки вступать не должно.

У дьякона зло, по-крысиному, сверкнули глаза:

— Что-то не встречал я такого в писании-то, Иван Иванович.

Вдруг по еще пунцовому от волнения дьяконову лицу поплыла сладенькая усмешечка. Он зажмурил от удовольствия глазки, в горле у него что-то екнуло от смеха, и елейным голоском дьякон неспешно молвил:

— Значит, усердно писание читаешь, Иван Иванович, ежели такое там вычитал?

— А ты поищи, дьякон, поищи. Там на всякий вкус есть.

— Угу, угу, — посопел довольно дьякон. — Вот именно. Да что это я? Попотчевать дорогого гостя! Не выпьешь ли чего?

— Спасибо, дьякон.

— Как знаешь, как знаешь. Была бы честь оказана. Видно, не любишь этого зелья. А насчет писания и в самом деле тебе виднее. Науки вон как постиг: философию и богословие. За морем, слыхали, был. А теперь сюда, в Холмогоры, к нам пожаловал, рвения, видно, исполнен свет наук по земле по российской по всей распространить. Слава тебе господи, явился к нам, темным. Холмогоры наши сам небось выбрал, в Санкт-Петербурге да Москве не желавши остаться? А?

Дьякон длинным носом давно уже многое пронюхал и кое-что успел-таки вызнать. «Парижский студент» Иван Каргопольский и в самом деле не по своей воле в 1730 году попал в Холмогоры.

Было это уже давно — в 1717 году.

Ранней весной, как только позволили льды, по Балтийскому морю в Голландию, в Амстердам, пошел шнав «Святой Александр». Он взял на борт девять учеников Московской славяно-греко-латинской академии: из риторики, из синтакси, из грамматики, а также и из поэтики.

Еще в Москве им дали прочитать указ Петра, присланный из Амстердама: «По получении выберите немедленно из латинской школы лучших рабят, высмотря гораздо которые поострия, человек 10, и пришлите морем на шнаве, который будет отпускать генерал-фельдмаршал и губернатор кн. Меншиков».

Проучившись недолгое время в Голландии, трое из выбранных для иноземного обучения — Каргопольский, Постников и Горлецкий — были отправлены для сугубого учения дальше — в Париж: изучать философию. Саморучно царь писал своему резиденту при версальском дворе барону Шлейницу, чтобы наблюдал он за учением российских юношей.

Годы парижской жизни. Сорбонна, Монмартр[77], Корнель, Расин, Мольер, студенческая нищета.

Наконец в 1722 году пришел указ: «парижским студентам» вернуться домой.

Не один канцелярист в Петербурге усмехнулся себе в ус, потолковав с «парижскими студентами», которые так уж и сразу захотели приняться за великие дела… Погодят с заморскими своими науками.

Новоприбывшие взяли да и ударили челобитную на государево имя, прося поместить их, куда его императорское величество заблагорассудит, сообщая пока, что они «безместно и бедно скитаться принуждены».

Пока дело дошло до Петра, немало воды утекло, но, получив челобитную сорбоннских выучеников, Петр повелел синоду определить их к делу.

Больше всех преуспел Горлецкий. Преподнеся Екатерине I составленную им грамматику французского языка, он через некоторое время был определен адъюнкт-профессором в Академию наук. Каргопольский же и Постников делали по поручению синода переводы, и только осенью 1725 года они получили постоянные места преподавателей Московской славяно-греко-латинской академии. Постников удержался на своем месте и впоследствии дошел даже до должности директора Московской синодальной типографии, Каргопольский же в служебной деятельности не преуспел. В следующем году он был уволен из преподавателей академии, оказавшись на «иждивении» Московской синодальной конторы. И наконец строптивый и неуживчивый «парижский студент» оказался в Холмогорах — подальше от Москвы и Петербурга… Но и здесь он недолго продержался. Через год его отрешили от должности.

— Значит, заморскими науками нас просвещать, — продолжал юлить дьякон. — Как славно! За морем науки, чай, глубоки?

— Хоть куда.

— У нас таких и не найти?

— Покуда нету. Будут. Вот, к примеру, Михайло Ломоносов в них преуспеет. А? Каково, дьякон?

— Ежели рассудить, то что ж? Хорошо. И давно ты отправился в… Уж не обессудь, названия не упомню.

— Немалое время тому назад. Около четырнадцати уже годков.

— Как к хорошему делу пристанешь, — продолжал дьякон, — и оно к тебе добром обернется. Достатку у тебя за это время набежало от наук? Ведь четырнадцать лет! И почести, что за труды ученые полагаются, на тебя снизошли?

— А как же? Снизошли.

— Ну и слава богу. За морем долго ли обретался?

— Пять лет и еще немного.

— Хорошо за такое время все постиг. Многому научился. А как сюда явился — сразу же тебе почет и всякое богатство? Или немного повременя?

— Повременя.

— Что так? — участливо спросил дьякон.

— Мерзавцев на свете много.

Дьякон насторожился:

— Вон как. Это в Петербурге да Москве?

— Везде хватает.

Игривости в голосе у дьякона поубавилось.

— Значит, нерадостно приняла родная сторонка? А ты бы, богу помолясь и крестным знамением себя осенив, самому государю челобитную.

— Бил.

— И что же?

— Государь Петр Алексеевич что нужно приказал. Жалует царь, да не жалует псарь. Промеж государя и подданного много насело такого, что не особо о деле печется. А потом Петр Алексеевич помер.

— Помер. Да. Ну, и тебе без государя хуже?

— Ну, тут, дьякон, всякое пошло.

— Да, да, — участливо покачивал головой дьякон, — всякое. Ну, ты, стало быть, новым правлением и недоволен? Чем же быть довольным? А? Где уж теперь правда и справедливость?

Дьякон выжидающе уставился на Каргопольского.

Тут сказал Михайло:

— Отец дьякон, все ли, что Иван Иванович говорит, все ли это хорошо упоминаете? На всякий случай.

Сделав вид, что ничего не понял, дьякон ответил:

— Памятью бог не обидел.

Вдруг дьякон приблизился к Каргопольскому и с удивлением стал разглядывать его кафтан:

— Иван Иванович! Не нов, уж совсем не нов…

Он сочувственно потрогал сильно потертый кафтан Каргопольского и развел в изумлении руками.

Потом он сделал вид, что о чем-то догадался:

— Кафтанец-то который получше, бархата рытого, золотом шитый, серебром стеганный, каменьями изукрашенный, что науками себе промыслил, видно, к какому случаю бережешь. А покуда просто ходишь. Смирения ради. Нет! Не то! Еще из Москвы не все сундуки прибыли. Не весь обоз доставлен. Спешил к нам!

— Не ношу покуда дорогого кафтана, дьякон. Случая нет. Вот ежели меня у отпуска съестных припасов из Архиерейского дома на нужды школы каким начальством поставят, тогда уж по должности придется приодеться — чтобы не срамиться.

Дьякон позеленел. Ему сегодня не везло. Сначала Качерин, теперь вот это… Ведь он-то и стоял близко к отпуску съестных припасов из Архиерейского дома… И кое-что ему перепадало. И откуда этот черт знает? Дьякон даже засопел от злости.

Сдержавшись, он сказал:

— Не Михайлу ли Ломоносова ныне хочешь наставить на ученый путь, на котором сам столь преуспел? Видно, надеешься, что он по ученой дороге дойдет до знатности и богатства. Вон как ты? Хорошо бы, хорошо бы. Дай-то господи, Иван Иванович, тебе у нас подоле пожить, отроков наших в школе добру и правде наставляя. Ежели от меня что будет зависеть, то уж порадею, чтобы у нас остался доле и куда дальше, к примеру, не поехал.

Каргопольскому вся эта комедия наконец прискучила.

— Ну, дьякон, перестань юлить, надоел. За доносы-то тебе платят или ты просто из усердия? Пойдем, Михайло Ломоносов, ко мне.

Глава 18. ПОЧЕМУ ОПЛОШАЛ В ЖИЗНИ ИВАН КАРГОПОЛЬСКИЙ?

Услышав, как проскрипела на плохо смазанных петлях наружная сенная дверь, с русской печи поползла спиной вперед старушонка. Потрогав обутыми в валенки ногами верхнюю ступеньку приступки — лестницы для спуска с печи, — она, держась за служившую перилами жердь, сошла вниз. Обернувшись, наконец, лицом к вошедшим в избу, она прошаркала к ним валенками, приставила к лицу ладонь и влипла носом сначала в одного, потом в другого.

— Этот? Постоялец. Этот? Михайло Ломоносов. Что это к нам пожаловал? Отец-то, мать как — здоровы?

— Здоровы, бабушка, здоровы.

— С матерью, мачехой своей, ладишь ли?

— Поладили…

— Плохой мир лучше хорошей ссоры.

Каргопольский вопросительно смотрел на Михайлу. Тот улыбался.

— Непростой нрав-то у мачехи моей… Всякое случается.

— Ну, Михайло Ломоносов, грамотей куростровский, по ученому делу какому пожаловал к нам?

— По ученому, по ученому, — проворчал Каргопольский. — И откуда ты, бабка, все понимаешь? Видишь-то чуть.

— Видишь ежели чуть, стало быть — умом доходить.

— До многого умом-то так доходишь.

— А не грех.

— Не грех, а все утомительно. На старости лет-то.

— Э-э-эх. Сам-то не молод уже.

— Ну, вот, чем годы мои считать — еще собьешься, — взбодри-ка нам, Дмитревна, угощеньице. Попотчевать гостя.

— И то.

Старуха поставила на таганок медную сковородку, разгребла в горнушке пепел, достала из-под него горячие угли, вздула огня, разожгла подложенные под сковородку щепки и положила на нее шаньги[78]. Справившись с делом, она села на судную лавку, что стоит у печи, и стала смотреть на Каргопольского.

Каргопольский, подойдя к полке, перебирал стоявшие на ней зеленые и белые скляницы с водкой, разглядывая их на свет. Подобрав ноги, сложив губы бантиком, бабка ядовито молчала и следила глазами за постояльцем. Облюбовав одну из скляниц, Каргопольский осторожно поставил ее на стол.

— Боишься разобьешь?

— Что хорошее так сразу и не разглядишь. А тут справилась.

— Ох, — вздохнула старуха и примахнула головой. — Ведь вот, Михайло, сказываю ему, хорошему человеку: и что это ты к этому зелью проклятущему пристал?

Она кивнула на полку, где рядом выстроились скляницы.

— Что? Нешто от зелья этого польза?

— А не во всем, бабка, польза есть, не во всем. Если бы на свете одна польза жила, то куда бы вреду деваться? А ему ведь во как жить надобно.

— Вот так всегда: скажешь ему дело, а он тебя на смех.

— А что думаешь — в смехе правды, что ль, нет?

— Почему нет? Есть.

И старуха ядовито проскрипела:

— От той правды сюда, к нам, и пожаловал?

— Ой, Дмитревна. Ведь что ты думаешь? Думаешь ты, что на два аршина сквозь землю видишь.

И подумав, добавил:

— От одной такой правды так далеко не ездят.

— Понимаем…

Бабка вздохнула.

— К слову только пришлось. Что же мне без ответа, что ли, оставаться?

Шаньги разогрелись. Елена Дмитриевна положила их в деревянное блюдо и подала на стол.

— Не приложишься ли? — спросил ее Каргопольский, открывая скляницу. — Для бодрости?

— И без того бодра, — прошамкала бабка.

Михайло тоже отказался.

Каргопольский налил себе. Понюхав хорошо настоявшуюся на рябине водку и прихлебнув сначала, он стал ее пить глотками.

Старуха, пригорюнясь, смотрела, как не спеша опорожнял Каргопольский чарку.

— Пуста? — спросила она, когда Каргопольский поставил чарку на стол.

— Пуста.

— Ох.

Каргопольский кивнул Михайле на блюдо с шаньгами, сам взял одну, надломил ее и закусил краешком.

— Ну — огонь глотает! И ничего! Ох! А ведь человек-то какой! Все остальное для него — возьми да брось. Просто тьфу! А зелье свое настаивает, бережет. Ежели траву ему не ту принесешь, заругает. Мы-то здесь разве это зелье проклятущее на чем настаиваем? Нет. И заведения такого нету. А ему — вон видишь.

— Непростое дело. Вот мы говорим: водка. А французы называют: жизненная вода. Да и не одни французы.

— Не одни. Скажи, пожалуйста.

— Ты, бабка, думаешь, что водку так всегда и знали? Нет.

— Как же обходились?

— А у тебя вон на носу бородавка. Она у тебя всегда и росла? И без нее, видно, обходилась? Или так с бородавкой муж и взял?

Бабка засопела от злости. Каргопольский взял в руку скляницу, поднял ее, разглядел на свет и, довольный, поставил опять на стол.

— L‘eau de vie, — французы говорят. А по-латыни это будет: aqua vitae. Запоминай, Ломоносов, запоминай. Ведь латыни учиться хочешь. Вот и начинай.

— С хорошего начинать-то, — проворчала старуха. — Наука.

— Бабка! Наука должна все знать. И о хорошем, и о плохом. Вот у тебя живот заболит, а науке до того дело, до твоего живота.

— Скажи, как твои науки глубоко проницают.

— Жизненная вода, — повторил Каргопольский.

— А для какой такой жизни она надобна? Всякий ли с твоей жизненной водой до дела доходил?

Каргопольский рассмеялся:

— Ну, бабка, теперь твой верх.

— Знаешь, Михайло, как выпьет Иван Иванович, так тут тебе и беседы. Говорит-говорит, а потом сам с собой учнет разговаривать, будто в ем кто второй сидит.

— А в человеке, Дмитревна, всегда два человека должно быть. Один делает, другой его судит. За ним присматривает. Второй судья первому.

— А как засудит?

Совсем другим голосом, как будто отвечая сам себе, Каргопольский сказал:

— Может и это случиться.

— Сидит это Иван Иванович, — продолжала Елена Дмитриевна, — руками в разные стороны двигает, размахивает ими, до дела никак договориться не может.

— А это оттого, что разговор, который кто сам с собой ведет, не всегда легкий.

— А потом вскинется, вскликнет что да по избе как зашагает аж половицы ходуном ходить станут. А то и ночью со сна говорит.

— А ты, бабка, не всякое слушай.

— И то не всякое слушаю. Креста, что ль, на мне нету — все, что говоришь, слушать? Такое, случается, скажешь — и про властей предержащих и про духовных каких особ. Хоть святых выноси!

Старуха обратилась в красный угол, где находилась божница, густо увешанная иконами в золоченых окладах, и осенила себя крестным знамением.

— Будто, Дмитревна, и сама в том не без греха?

— И-и! — махнула на Каргопольского рукой Елена Дмитриевна. — Окстись! Ежели когда и случится, то в какой крайности слово вымолвишь.

Старуха глубоко вздохнула и еще раз перекрестилась.

— Грехи, грехи!

Она встала с лавки, надела полушубок, накинула на голову платок и увязала его концы за спиной, вынула из печурки сушившиеся там рукавицы.

— Пойти по хозяйству распорядиться. Да и место опростать. Видать, разговор с Михайлой промеж четырех глаз вести хочешь.

— Непростая у нас Елена Дмитриевна, — сказал, усмехаясь, Михайло, когда старуха вышла за дверь. — Знахарка. И травы как понимает. Другие одну-две травы всего знают. А бабка-то…

И Михайло указал на стену, увешанную связками тысячелистника, чернобыльника, горького трилистника, многомлечника, мать-и-мачехи, булдырьяна[79].

— Иного травой лечит, а другому слово просто скажет — легчает. И не то, что заговор нашепчет. Нет. Просто поговорит, тот за ум и возьмется.

— Видит, видит, — пробормотал Каргопольский. — Иное не так трудно увидеть. Ну вот, Михайло Ломоносов, давай-ка потолкуем. Слыхал, значит, я про тебя. Рассказывали. Да и ты, верно, про меня слыхал?

— Да.

— Вот и прийти бы тебе ко мне.

— Собирался да все думал: как примете?

— Уж принял бы. Значит, ты у дьякона книгу Альваруса хотел добыть?

— Да.

— И что?

— Не дал дьякон. Полтина у меня всего денег. А ему мало. Ну, и стал он проповедь читать: крестьянский сын, в науки вступать тебе не должно, смирись.

— Ты и осерчал?

— Как не осерчать.

— На сердитых воду возят. Сердиться можно, только по злобе дела оставлять не надо.

Каргопольский глубоко вздохнул.

— И в обиде утешения не ищи.

Он встал из-за стола и пошел в угол, где на сундуке лежали книги. Взяв небольшую, но довольно толстую книгу в желтом кожаном переплете, он, подойдя к столу, отдал ее Ломоносову.

— Вот тебе Альварус.

Осторожно, будто боясь, чтобы маленькая книга не пострадала от его сильных рук, Ломоносов взял ее и стал оглядывать со всех сторон. Раскрыв книгу, он крепкими пальцами начал класть одну к одной страницы, всматриваясь в непонятные латинские буквы, в бежавшие в край страниц туго набранные строки.

Вот она, прямо перед глазами, эта латинская мудрость, которая может повести его далеко, изменить всю его жизнь. И так же осторожно, как взял, Михайло положил книгу на стол.

— Вот что, однако, скажи ты мне, Михайло. Самому перед собой покрасоваться куда как приятно. Так вот — не казалось ли когда тебе, что ты себя вроде придумываешь? Понимаешь, о чем я говорю?

— Понимаю, понимаю, Иван Иванович. Иногда будто и думалось. Но нет. От придуманного недалеко уйдешь.

— Ни здесь в Холмогорах, ни в Архангельске, ни в Вологде больших наук нету. И знаешь ли, что только в Москве, Киеве да Петербурге они есть?

— Знаю.

— И что думаешь делать, Ломоносов?

Михайле уже рассказали, что Каргопольский учился в Славяно-греко-латинской академии в Москве, в Спасских школах, а потом там и учительствовал.

— Каким наукам обучают в Спасских школах в Москве? — спросил он Каргопольского.

— Значит, туда и хочешь поступить? А знаешь ли ты, что поступить в Спасские школы тебе нельзя?

— Это почему же?

— А потому, что вышел указ: крестьянских детей туда не принимать.

Нет, Ломоносов этого не знал. Заметив, как подействовала на Михайлу нежданная новость, Каргопольский сказал:

— Ну, не горюй. Подумаем. Может, и справимся. Друг у меня там в учителях. Постников. Вместе в Париже в Сорбонне учились. Думаю, как-нибудь поможет. Раскинем умом. О другом хочу с тобою потолковать.

Каргопольский налил себе еще водки.

— Ну а тебе и не надо. И хорошо, что оно тебе не нравится, это чертово зелье.

Он выпил, поморщился и, не закусывая, понюхал корочку хлеба.

— Вот о чем хочу поговорить с тобой, Михайло Ломоносов. Ты приготовился в большой путь. А я на том пути оплошал. На том самом. Вот и полезно тебе послушать. Ты небось думаешь, что оплошал я в жизни из-за таких вот, как дьякон? Из-за прямых врагов и ненавистников? Нет, не из-за этого сдал Иван Каргопольский. У него хватит и силы и сноровки на врага. Оплошал я, Иван Каргопольский, обучившийся всем наукам, по своей вине. Против самого себя не выстоял. Вот я бабке сказал: в человеке всегда двое — один делает, а другой его судит. Так второй этот во мне насмешник. Понял? И сомневающийся. Понял? Не выстоял я против сомнения, которое сердце мне грызло. И веру холодом обдавало. Понимаешь? И делаешь все будто как и полагается, а веры настоящей нет. Не столько враг сразил… Понимаешь?

— Понимаю.

Каргопольский выпил еще.

— Это хорошо, что понимаешь. Значит, ты умный. Только умному не всегда легче на свете жить. А меня ты не жалей. Не люблю. И, значит, то, что я оплошал не от бессилья — это понимаешь? — повысил голос Каргопольский. — Ну, говори!

Михайло ответил, что все хорошо понимает.

— Ну, вот и не жалей! Я и сам себя пожалеть могу! Думаешь, нет? Напрасно! Жалеть себя каждый может. Никому не запрещено! Никому! Может, у человека это самое большое право. А? Как думаешь? Нет! Ошибаюсь я! Не самое большое! А может, как раз наоборот: человеку следует запретить жалеть самого себя? А? Тогда он крепче будет. А? Как думаешь?

Михайло смотрел на метавшегося по комнате Каргопольского. Он задавал вопросы, сам на них отвечал, на мгновение останавливаясь, потом опять начинал метаться.

— Иван Иванович… Зачем это вы? Стоит ли?

— Что-о-о? — загремел Каргопольский, останавливаясь перед Михайлой. — Стоит ли? Да как это так — стоит ли? Да ты мне кто — друг или враг? Не смей мне быть врагом, не смей! Мои враги — только негодяи. Ты не можешь быть мне врагом. Понял? Потому что честный на честного подниматься не должен. Честные между собой все поделят.

Каргопольский сел за стол, взял перо, подвинул к себе чернильницу и стал писать. Он писал долго, грыз кончик пера, осматривал острие его на свет, сам с собою рассуждал.

— Нет! Ничего не получается Пьян я! Потом напишу. Как придешь в Москву, прямо иди в Спасские школы и спрашивай там, значит, Постникова Тараса Петровича, учителя. Говорил уже тебе. Отдашь ему письмо, которое я напишу. Он поможет. В письме про все сообщу. Вот. А на словах ты ему, Постникову, скажи еще так. Видел, мол, я, Михайло Ломоносов, Ивана Каргопольского, говорил с ним. И понял, мол, я, что это за птица такая Иван Каргопольский. Много на своем веку встретивший врагов и не убоявшийся их. И понял, мол, я, что нельзя сомнение допускать в самое сердце. А пусть оно живет около сердца, не входя в него. А в сердце, в самой его глубине, должна жить вера в правду и силу того, что делаешь. Всего кроме, враг не всегда перед глазами, а сомнение, ежели допустишь его к себе, будет всегда здесь. Проснулся, к примеру, а оно уж тут как тут и шепчет тебе на ухо. Тихо, как ржа, источит оно веру и стремление. И останешься хоть и сильный, да нетвердый. А этак-то ничего по-настоящему и не совершишь. Ни при чем останешься.

Каргопольский подвел Ломоносова к окну.

— Вон ты каков, значит. Крепок. И глаза настоящие: вдаль глядят. Стало быть, мелочи, что возле, не видят.

Он сел за стол, облокотился о него. Обхватив голову руками, тяжело задумался.

— Пью, привержен, — сказал он, указывая пальцем на водку. — Пью. А почему пью? Думаешь, не горько мне? Горько. Выпьешь — полегчает. Будто веселее на душе становится. Бабка мне как-то сказала: «Когда ты выпивши — веселый, веселье тебе для того, чтобы таить под ним что другое».

Каргопольский глубоко вздохнул.

— Посмотрел я на тебя, Михайло, и припомнил молодость свою и жизнь свою всю, что потом была, припомнил. Свою-то жизнь мне уж поздно исправлять. Так вот, думаю, от моей неисправной, может, его исправная пойдет? Человек умирает, а жизнь его с земли уходить не должна, к другой ей идти, помогать. Вот и запомни хорошо, что скажу тебе: цени все настоящей его ценой — радость, горе, веру и стремление. Намеренно холода в душе у себя не ищи, пламени не гаси. Теперь иди.

Они пошли к выходу. У самого порога Каргопольский остановил Михайлу:

— Погоди-ка…

Он был как будто озадачен.

— Погоди… Нет ли… Хм!.. Да… Может, есть такая вера, которая никакого сомнения не боится?

Каргопольский был в недоумении.

— Высокая. А?

О себе ли подумал сейчас Каргопольский, когда говорил это? Или о Михайле? Если о себе, то что же — значит, во всю свою жизнь о чем-то самом важном он так и не догадался?

Нет, не о себе…

И как будто тяжесть ушла с сердца. Каргопольский рассмеялся и, облегченно вздохнув, сказал:

— Видно, от зависти это я. Вот как! Твоему будущему позавидовал. Ну, если бы не поверил в него, то и не завидовал бы.

Михайло уже скрылся из виду, а Каргопольский, вышедший проводить его, не заходил в избу и смотрел вслед уходящему.

Неизвестно откуда вывернулась бабка.

— Ну, наговорились досыта?

— А? — обернулся Каргопольский. — Это ты. А… Что-то долго по хозяйству ты того… Распоряжалась. А?

— Немалое дело мое хозяйство. Коров стадо до овец. А птицы и не счесть.

— Вот-вот. Не счесть…

Язык у Каргопольского заплетался. Он качнулся и схватился за открытую дверь.

— Пойдем-ка, пойдем.

И бабка обхватила своего постояльца за пояс и повела. Тот не сопротивлялся.

— Пойдем, пойдем. Полегонечку. Мой-то, покойничек, тоже не без греха был. Не привыкать. Полегонечку, полегонечку. Наговорились, значит, Себя-то засудил?

— А? Что? Ты, бабка, откуда знаешь? А… Два аршина. Да… По хозяйству ходила распоряжаться. Знаю я твое хозяйство. Полторы курицы. Засудил? А? Откуда ты знаешь? Верно: засудил. А другому человеку — Михайле Ломоносову от того суда польза. Ты это можешь понять?

— Могу.

— А? Может, и ты меня жалеешь? А? Ты ведь, бабка, добрая. Только вот ворчишь. А меня не жалей. Не люблю. И тоже ты умная. Только… Говорил уже Михайле. Умному не всегда на свете жить легче. Ты это можешь понять?

— Могу, могу. Полегонечку, полегонечку…

— Что? Что же умному делать?

— Дурака бояться.

— А? Это и все?

— Ну, есть и еще.

— А… Вон что… Два аршина…

Глава 19. МИРСКОЕ ДЕЛО

Сойдя с Куропольского посада, на котором стоит Спасо-Преображенский собор, и пройдя по дощатому мосту, Михайло, миновав главную улицу Холмогор, вышел по крутому речному берегу к месту, где он падает к воде ухабами и земляными щелями.

Внизу широко в намытых песчаных берегах текла медленная и холодная река. За Курополкой, против высокого холмогорского берега, лежал Куростров. Над Нальостровом, Нижней Юрмолой, двинским полоем Ухтостровкой и дальше, к Вавчуге, низко нависли облака. Издали были видны разбросавшиеся по острову островерхие стога, наметанные около высоких жердей, которыми каждый стог был будто проткнут; жердь держала стог и не давала его сорвать и разметать бурным ветрам. Упавший уже мороз покрыл свежей изморозью бурое от дождей сено. Прямо под низкие облака взлетали и метались в стылом воздухе и кричали бездомные галочьи стаи.

Глубокая осень была в той поре, когда вдруг к какому-либо утру со всех сторон откроется глазу белая земля, которую сплошь за ночь покрыл упавший тихо в темноте снег, и станет зима.

Склонив голову, Михайло шел по похрустывавшей под ногами, прохваченной морозом дорожной обочине. Шел он медленно, сбивая на ходу носком сапога то кочку, то заиндевевший куст ромашки.

Что же это сказал в конце Каргопольский? Может, по слабости не выстоял он в жизни? Непохоже… Нет. Просто тревожится. Привык к своему страданию и будто тешится им. Рану нарочно бередит.

И Михайло вспомнил разговоры с дедом Федором. «А ты полюби свое страдание, — говорил ему дед Федор, — полюби. Вдруг правды в нем больше, чем в радости».

Больше? Нет. Страдание — боль, от боли — уходить. Разве что живое намеренно боли хочет?

Постояв на берегу, под который подкатывала холодная двинская волна, Михайло пошел дальше.

Вот и еще одна зима подходит. Последняя здесь. Все готово. С «Арифметикой» кончено, с «Грамматикой» тоже. Больше здесь делать нечего. Латынь теперь. Но это уже нездешнее учение, тут ему лишь бы начать. Не зная того, что в «Арифметике» и «Грамматике», в Спасские школы не поступишь совсем, знание же латыни просто облегчение при поступлении. Значит, пока что налечь на латынь. Каргопольский поможет.

И Михайло пощупал лежавший у него в кармане тщательно увернутый в тряпицу тугой томик Альваруса.

По тропке, пробитой в косом скате оврага, Ломоносов спустился к реке и вышел на берег, покрытый плотным лежалым песком.

На берегу снаряжалась к ночной ловле семги рыбацкая артель. Это были куростровцы. На воде покачивались карбас и лодки, на которых рыбаки собирались идти на тоню[80], вниз по Двине. Куростровцы суетились у карбаса и лодок, укладывали сети, боты, ворот[81] для вытягивания грузно набивающихся рыбой сетей. У костра сидел Фома Шубный, брат Ивана Афанасьевича Шубного.

Над костром в черном, закопченном котле бурлила уха. Белые буруны ходили по котлу, иногда выбившийся ключ вместе с пеной вымахивал наружу и плескался в жар.

— С Каргопольским о чем разговоры умные разговаривал? — спросил Фома Шубный подошедшего Михайлу.

— А ты откуда, дядя Фома, знаешь, что я у Каргопольского был?

— Видел, как вы в дом бабки Иванихи, где Каргопольский стоит, шли.

— Ну что ж, говорил я с ним. Про всякое и про латынский язык. Научиться ему хочу.

— Душа-то в нем, в Каргопольском, видать, в тревоге, в смятении. Совсем неспокойная душа. У нас, гляди, кто и нехорошее о нем скажет.

— Нечего о нем говорить нехорошее.

— Будто? Каков он, думаешь, в самом деле?

— Он? Добрый и умный. Только не простой. И незабывчивый. Одному, что случилось с ним — как прошло, так и забылось, и опять он весел. Я о том говорю, что душу тяготить может. Другому же того нет. Вспоминается ему все, беспокоит.

— Ну и у него, Каргопольского, видать, не все одно с одним в жизни сладилось, к точке сошлось?

— Ага. Дела себе настоящего вровень с добротой и умом своим не нашел.

— Ну так. Так и есть. На свое место не стал. Не достиг.

— Думаю я, дядя Фома, вот о чем, — сказал Михайло, усаживаясь на узловатую корягу. — Вот о чем думаю я. Может, Каргопольский одинок в чем своем оказался? В трудном одинокому нелегко.

— Куда как. Держаться способнее в своем-то, ежели помогу от людей чувствуешь, даже и не прямую, а так, только мнением и одобрением Твоего дела. Народ-то миром, соединясь, берет. Ну, прямее-то говори: о чем думаешь?

— Думаю я, дядя Фома, о том, как это мужику в люди идти. Через какие воды и через какие огни.

— И что придумал?

— Что придумал? Придумал, что и вода тебя может захлестать и огонь опалить.

— Испугался?

— Будто нет.

— Это ты хорошо. А все непрямо мне говоришь. Вот слушай. Иван мне про твои дела рассказывал. Видно, о том и думаешь.

Михайло насторожился:

— Рассказывал?

— А ты не пугайся. Отец, к примеру, не узнает. Дума, значит, у тебя на сердце. Это хорошо. Без думы не жить. Ежели без думы — жизнь твоя пойдет не по тому пути, который ты ей назначаешь, не ты ей полный хозяин.

— Это так.

— А как располагаешь: для себя ли твоя дума или для всех, может?

— Каждому жить промеж людей.

— Это ты правильно. Не то, что, к примеру, крот — себе только в нору.

В костре вспыхнул огонь, уха заплескалась. Фома разгреб палкой жар под котлом, отогнал деревянной ложкой пену, зачерпнул ухи, подул на нее, попробовал, пожевал губами, потом добавил в котел горсть соли.

— Готова.

Шубный покричал рыбакам. Артельщики, оставив работу, гурьбой направились к котловинке, где Шубный готовил обед.

— Э, Михайло!

— Смотри-ка!

— Каким ветром?

Еще не все видели Михайлу после его прихода с моря. Ему задавали вопросы, разглядывали его. Наконец рыбаки уселись вокруг дымящегося котла.

— У Каргопольского хлеба-то, верно, не ахти какие? — сказал Михайле Шубный, отрезая ломоть черного хлеба и подавая ему деревянную ложку. — Похлебай-ка с нами ушки.

— Каргопольский?

— Кто таков?

— Да учитель московский, что недавно приехал. В школе, что при Архиерейском доме, учить будет. У бабки Иванихи, знахарки, живет.

На время всякие разговоры прекратились. Ели медленно, степенно подносили ложки над большими ломтями хлеба к котлу и, почерпнув ухи, осторожно несли ложки к себе. Наконец, Фома Шубный постучал по пустому котлу ложкою — знак, что трапезе конец.

Когда поели и напились, один из рыбаков спросил:

— Про что же с учителем московским беседовал?

— Про латынь-язык, — ответил Шубный.

— Это что же такое?

— Был такой древний народ — латыняне. Вот их язык, — сказал Михайло.

— А одного русского для наук уж не хватает?

— Народов-то много, и у каждого наука, а латынь — общий для наук язык.

— А-а-а. Вон как. И ты, стало быть, латынь-язык превзойти хочешь?

— Без него в учении вперед идти нельзя.

— Ты же еще дале хочешь пройти?

— На половине пути не останавливаться.

— Ага.

Разговаривавший с Михайлой рыжебородый куростровец погладил бороду и, вздохнув, добавил:

— Так.

Михайлу Ломоносова хорошо знали во всей округе. И когда он с усердием начал заниматься учением, об этом было немало толков. Многие одобряли, кое-кто с сомнением покачивал головой. «Для чего мужику науки? Вроде не особо уж нужны, не видать, чтобы правды или добра от них для крестьянства могло прибыть, зачем мужику в них входить? Ежели другой кто занимается — пусть». Находились и такие, которые, покачивая головой, говорили, что, занявшись чужим делом, Михайло и от своих вон отстает, друзей да приятелей оставляет. «Так-то Михайло или кто другой, — говорили они, — в науках высоко пройдет, а потом, с высоты, сверху вниз на своих смотреть станет: мы, мол, учены и больше вам не ровня».

Рыжебородый рыбак, задававший сейчас Михайле вопросы, и был из тех, кто не одобрял его:

— Одинокое и гордое дело наука, в сторону от мужика она ведет. Вот.

— Сегодня уж мне такое говорили, — сказал Михайло. — Только тот, кто сказал это, мужику враг.

Рыжебородый даже поднялся со своего места.

— Да ты что? — почти угрожающе сказал он.

Общий смех заглушил его слова.

— Одинокое и гордое дело, — продолжал Михайло. — Так. Вот у меня книги есть: «Арифметика» и «Грамматика»…

— Знаем.

— Слыхали.

— И в той и в другой — наука. А кто пользуется? Все. Люди, много людей. Стало быть, одинокое ли и гордое ли дело?

Рыжебородый не хотел сдаваться:

— Э, брат, это ты не туда гнешь! Люди! Мало ли что люди. Мужику-то, нашему брату, для какой она надобности?

— А мужик не такой же ли человек, как и все?

Рыжебородый даже поперхнулся.

Уже давно внимательно и встревоженно прислушивался к разговору маленький сивый дед. Время от времени он вставлял свои замечания. Когда Михайло произнес последние слова, дед изо всей силы ударил кулаком по бочке. Аж загудело внутри.

— Да как же это так мужик не человек, ежели он самый человек и есть! А?

Наведенные, как струнки, кончики дедовых усов заходили от негодования.

— Не человек! А?

Дед был личностью примечательной. Уже давно за малый рост, но притом громадные усы его прозвали «Сам с перст, усы на семь верст». Однако в глаза так называть его опасались — дед был отчаянная голова.

— Ты, Прохорыч, потерпи малость, — сказал Шубный, — потерпи.

— Как же это потерпи! Мужик не человек! А? Да вот старину про Вольгу и Микулу кто не знает. А об чем в старине речь? Вся дружина княжеская хоробрая с сошкою не управилася, из земли сошку не повыдернула. А Микула-то, крестьянский сын, ту сошку единым махом да одной рукой из земли прочь. Еще и за ракитов куст забросил. Вот и думайте, что к чему!

— Ну, правильно, правильно, Прохорыч. Погоди малость. Говори-ка, Михайло, дальше.

— «Арифметику» сочинил Магницкий, «Грамматику» — Смотрицкий, — продолжал Михайло. — И тот — один и другой — один. А одиноки ли они? Что было раньше, людьми что придумано, в те книги сошлось, а книги, которые будут дальше, на этих и подобных им стоять будут, а в настоящем книга — для множества людей. Вот и выходит, что в науке человек вместе с тем, что было, с тем, что есть и что будет дальше. Большая ему жизнь в науке. И никакая не одинокая.

— Да что там говорить, — опять вырвался егозивший от нетерпения «Сам с перст», — великое дело науки!

— А откуда ты это знаешь? Ты что, в каком-либо большом учении преуспел?

— А в таком большом, — ответил Шубному дед, — что я и неграмотен, и вовсе не учен.

— Откуда же знаешь, что такое страшное дело науки?

— А вот как раз оттуда и знаю, — под самый корень подрезал Прохорыч.

— Да, — почесал з затылке Шубный, — лучше этого тебе, Михайло, никто ничего не скажет.

Рыжебородый подошел к Михайле:

— Ты, Михайло, не сердись. Не со зла ведь. Обиды нашему брату, мужику, немало. Вот и остерегаемся. Чтобы не было мужику лишнего смеха и поругания.

— Так куда же твой путь ученый лежит? — спросил Михайлу Шубный.

Сказать всем? Ведь до отца может дойти. Утаить? Михайло посмотрел на лица земляков, улыбающиеся, доверчивые, ждущие от него правды. Он вопросительно взглянул на Шубного. Тот понял. Прикрыв глаза, он утвердительно кивнул головой:

— Можешь открыться. До времени ничего не скажем. В Москву?

Михайло ответил Шубному:

— Думаю о ней. Уж что получится.

Дед азартно рявкнул:

— Не мене чем туда, за большими-то делами завсегда туда. Бывал я там, бывал, как же!

И он важно погладил усы и покрутил их концы, отчего они сделались уж совсем иголками.

— Живал, — добавил он.

Всем было хорошо известно, что «Сам с перст» и в самом деле жил в Москве и служил там службу. Однако служил он, собственно говоря, дворником. Но и на этой небольшой должности он подолгу не засиживался, так как страдал за правду. То купцу-хозяину в глаза правду-матку резанет, напомнив о проданном им мясце, которое-то того, с тухлинкой, а то и какого приказного, который неправедно над кем измывается, так пугнет, что хоть святых выноси.

За строптивый нрав да за правду-матку Прохорычу иногда влетало по первое число, и он, еле опомнившись, являлся домой, кляня и купцов, и бояр, и приказных, и весь белый свет, что не на правде стоит.

— И ты, Михайло, стало быть, свое-то там и ломи, — продолжал дед, — как, к примеру, я. Ломи. Ни в чем не сдавай. Я не по ученой части в Москве обретался, однако не при легком деле там находился. А блюсти себя умел. Да.

«Сам с перст» покрутил усы.

— Дедушка, а по какой же части ты в Москве обретался? — не выдержал парнишка, который до того молчал и слушал, что говорят взрослые.

— А по такой, что какого постреленка и выпороть при случае мог.

И дед так зажевал губами, что концы усов у него снова страшно задвигались.

Парнишка хмыкнул и зарылся носом в ворот.

— Вот, Михайло, и смотри, — продолжал «Сам с перст», — чтобы кость наша мужицкая в тебе крепка была. Понял? Стой за мужицкую правду, как я за нее в жизни своей стоял.

— Что же, дед правильно говорит, — сказал Шубный. — Ляжет снег, устроится зимний путь, пойдут на Москву семужьи, наважьи да тресковые обозы. А с теми обозами и из наших кое-кто пойдет. Смекнул?

— Как не смекнуть.

— Два-три рыбака утвердительно кивнули Михайле головами.

— А кто уже на Москве к приходу твоему случится, те там пособят, да и с нашими, что там живут, сведут. Пятухины, чай, тебе пособят.

— Пятухины? — опять встрял в разговор «Сам с перст». — Да как не пособить? Правильные мужики Пятухины-то. Ух ты!

Сжав кулак, дед долбанул им колено:

— Ах ты, пострелило бы тебя горой! Какое дело! А?

Дед уже никого не слушал. Рваненький полушубок его разлетелся в стороны, обнаружив совсем не первой молодости штаны и повязанную узеньким пояском заплатанную рубаху.

— Стало быть, уйдешь ты, Михайло, на совсем-совсем другую жизнь. И опасно там. А вдруг, к примеру, и такое, что не мене как голову сложить? А?

— Напрасно не отдам, а за свое стоять до конца буду. Двум смертям не бывать, одной не миновать.

«Сам с перст» с восхищением смотрел на Михайлу.

— Ну парень! Отец-то, известное дело, не хочет, так ты тайком? А?

Михайло усмехнулся.

— И все богатство, что у отца, все его оставишь? Побоку?

— Мне в жизни к одному, а это богатство отцово меня к совсем другому поворачивать будет. Вот и ни к чему оно мне.

Дед был уже в полном восторге.

— Ха-ха-ха! — сгибаясь и хватаясь за живот, покатывался он. — Ха-ха-ха! Православные, а? — Он приложил правую ладонь к щеке. — Ведь посудите. Василий Дорофеевич, богатей-то наш знаменитый куростровский, говорит это сыну: вон сколько у меня денег-то — и не считано, богатства всякого, видишь? А сын ему и отвечает: не надобны мне, батюшка, ни богатство ваше, ни деньги ваши! А? Ха-ха-ха! Это деньги-то не надобны! — Дед даже как-то взвизгнул. — У-хо-хо! Умора! Не надобны! Страшенные деньжишшы! Ну, удружил, парень!

Вслед деду кое-кто тоже начинал похохатывать. Парнишка, который задал деду ядовитый вопрос, теперь, раскрыв от удивления рот и беспрестанно поправляя съезжавший на глаза отцовский треух[82], переводил глаза с деда на Михайлу. Наконец, поняв суть, он шмыгнул носом, утер его рукавом и радостно ухмыльнулся:

— Ух ты!

Фома Афанасьевич попробовал остепенить деда:

— Ты, Прохорыч, путем ли развеселился? Михайле-то деньги, думаешь, не нужны?

— Деньги? Да на кой шут они, ежели отчаянное дело?

— Ну, есть-пить человеку надобно, как думаешь?

— Чего? Есть-пить человеку? А. вон что, — опомнился «Сам с перст». — Есть-пить, всамделишное дело, надо. Без этого нельзя. Когда человек живет, пропитание ему должно идти.

Дед вздохнул:

— Это мне известно.

— А для пропитания деньги-то нужны? — настаивал Шубный.

— Чего? Деньги для пропитания? Деньги для пропитания беспременно нужны. Потому — бесплатно никто ничего не дает. Это я знаю.

— Да ты, Прохорыч, вспомнись! Значит, без денег Михайле невозможно?

— Чего? Михайле-то без денег? Нет. Невозможно. Никак. Только такое отчаянное дело!

И, схватившись опять за щеку, «Сам с перст» снова залился хохотом:

— Дорофеич-то, а? У-у-у. Богатство! А Михайло-то ему: не надобно мне ваше, тятенька, богатство. Ой-ой-ой!

— Ты, дед, обрусел бы хоть. Михайле-то деньги нужны! Ты это понимаешь?

— Деньги Михайле нужны? А… Как же это я не понимаю… Ясное дело, понимаю.

Дед и в самом деле, наконец, сообразил. Он почесал себе затылок, недовольно скривил лицо, пришмыгнул носом. Подобный поворот дела был ему явно не по душе.

— У, черт!.. Деньги… Ну и дела!.. У тебя свое что есть? — обратился он к Михайле.

— Полтина всего.

«Сам с перст» неодобрительно покачал головой:

— Да, невелик запас. Вон у меня рубль есть. Уж сколотил. Как же это ты?

И вдруг на его лице изобразилось истинное изумление:

— Православные!

Он развел в стороны руки, оглядел поочередно всех присутствующих, глаза его горели торжеством.

— Православные!

Никто ничего не понимал.

— Ты, дед, про что? — спросил немного даже оробевший Шубный.

Не удостоив Шубного ответом, Прохорыч стремительно развязал кушак, стягивавший полушубок, откинул правую полу, схватил привязанный к рубашечному кушаку мешочек. Дрожащими от нетерпения руками он снял его и, цепляя ногтями узел, стал его растягивать трясущимися пальцами. Крепко затянутый узел не поддавался. Тогда Прохорыч схватил его зубами, растянул — чуть не разгрыз, раскрыл мешочек и выхватил из него серебряный рубль. Сорвав затем с головы малахай, он со всего маха брякнул в него рубль. Потом он подбросил шапку вверх и поймал ее.

— Давай, православные! Ех! Шуми!

Уж берег «Сам с перст» этот рубль… Дорогой ценой он его сколотил. Бывало, со сна, в поту от испуга, бросался он к сундуку, где под замком хранился заветный рубль. Там ли он еще… И уж сколько раз он его рассматривал! И не раз тыкал свой рубль под нос какому-нибудь грамотею, требуя, чтобы тот прочитал, что на нем написано, хотя, конечно, хорошо знал, что именно на рубле было написано. И когда ему читали обведенную вокруг портрета Петра по краю рубля надпись Петр I. Император, самодержец, всероссийский, дед, будто впервые слыша эти слова, немного удивленно протягивал: «А-а-а… Вон что…» и требовал, чтобы была прочитана надпись на обороте: Цена рубль. Монета новая. 1722. С важностью прослушав и это, дед степенно прокашливался и расстановочно произносил: «Цена рубль, монета новая. Во!» Представление заканчивалось тем, что Прохорыч брал обратно рубль, внимательно его оглядывал, будто впервые видел и, обернув тряпицей, отправлял в свой мешочек.

Об этом дедовом рубле знала не только вся его деревня — вся округа. Однако когда вновь начиналось представление с рублем, все боялись даже пикнуть, не то что улыбнуться или рассмеяться. Уж знали деда…

С протянутой шапкой «Сам с перст» пошел по кругу. И посыпалось в малахай у кого что было. У кого было серебро — бросал серебро, у кого были только медяки — тот бросал медяки: копейки, гроши. Рыбаки толпились, вытягивали из-за пазух крепко припрятанные кровные денежки, вытряхивали монеты из мешочков, из тряпиц.

Как падала монета, дед подбрасывал вверх шапку и покрикивал:

— Ех!.. Ех!.. Ех!..

«Сам с перст» уже обошел всех, оставался только рыжебородый. Пока дед собирал с других, этот последний тщательно обыскался, общупался и все, что нашлось, сложил в правую руку. Зажав деньги, он держал их наготове.

— Вот тебе на латынь, — сказал он Михайле, кладя все свои деньги в малахай.

Дед шагнул к Михайле.

«Сам с перст, усы на семь верст» был гол как сокол. Все понимали, что его рубль для него — великое дело. Может, больше ничего путного у него теперь и не осталось…

— Ты, Прохорыч, — сказал ему Шубный, — того, знаешь… Ну, боле всех ты положил: рубль. Может, помене дал бы?..

— Чего?..

«Сам с перст» метнул в Шубного такой бешеный взгляд, что тот невольно отступил в сторону.

— Да ты что, богатство мое считал, что ли? А? Может, у меня такими рублями пруд пруди! А? Знаешь ты это?

Шубный вздохнул:

— Как не знать? Знаю…

Дед подобрался, прокашлялся, принял торжественный вид и подал Михайле с поклоном шапку:

— Прими, Михайло, мирское. Крепкие наши денежки, соленые, потом прошли. От того силы в них больше.

Михайло подставил руки, и дед вытряхнул в них деньги.

Надев шапку, «Сам с перст» изо всей силы прихлопнул по ней рукой:

— Ух ты, отчаянное дело! Отец-то Михайле, значит, говорит… А Михайло ему и отвечает… Ух-хо-хо!

И дед, схватив голову обеими руками, покатывался со смеху.

— Отчаянное дело! Ой-ой-ой!

— Ну, — обратился к Михайле Шубный, — ты сказал: в трудном одинокому нелегко. Вот ты теперь и не одинокий.

— Потому мир, значит, с тобой, пособляет тебе, — размахивая руками, разъяснил «Сам с перст». — Понимаешь?

— Как не понять, — ответил Михайло.

Рыбаки обступили его со всех сторон.

— Вроде мы с тобой все, — сказал один из них, похлопав Михайлу по плечу.

— Это так, так уж, — подтвердили хором другие.

— Православные, — проговорил Шубный. — Честь по чести давайте на путь-дорогу Михайле что скажем.

— Уж это беспременно. Без этого никак нельзя, — подтвердил дед. — Ото всех ему наставление. От мира. Деньги ты, может, и без нас где достать мог. Только это от мира тебе, понимаешь? — обратился он к Михайле. — Другое дело.

Рыбаки расселись по своим местам.

— Так, Михайло. Нашему брату, мужику, покуда ходу нет.

«Сам с перст» вскинулся:

— Это как же так?

Но сразу опомнившись, он вздохнул:

— Да… Что уж говорить…

— Потому — кто в силе, по одному пробивайся, — сказал Шубный.

— Ну уж так. И ничего не бойся. Тогда и достигнешь всего. Вот как я.

Фома скосился на деда:

— Ты, Прохорыч, стало быть, так уж многого достиг?

— Чего? А будто нет? Я только богатства не достиг. А оттого, что себя соблюдал.

Шубный продолжал:

— Иди, стало быть, в Москву, ну, и в науки проходи. Как поднимешься ты науками высоко, с той высоты на всю нашу русскую землю гляди. И рассматривай, где на ней правда и где неправда. За правду стой, против неправды бейся — жизни не жалея.

Михайло смотрел на взбудораженного взопревшего деда, который был в яростном воодушевлении, на пристально глядевшего Шубного, на ухмылявшегося рыжебородого, на раскрывшего от радости рот мальчонку, которому все ехал на глаза отцовский треух, на добрые лица других рыбаков, на их большие руки с узловатыми пальцами, рабочие руки, потом он взглянул на зажатые в руке собранные ему деньги, опять перевел глаза на земляков — встал и низко-низко всем поклонился.

Шубный сказал:

— А насчет того, чтобы до времени не разошлось — не сомневайся. Не откроем.

Прохорыч обвел грозно глазами рыбаков и, остановившись на мальчонке, вдруг рассвирепел:

— Ну!!

Мальчонка так и съежился под страшным дедовым взглядом. В смертельном испуге он замахал головой:

— Не, не… Вот крест… Не скажу… Не…

— Ух! — рявкнул дед. — А то как раз портки спущу!

Провожая Михайлу, рыбаки сошли к самой воде. На прощанье все разом ему что-то говорили, перебивая друг друга. Но больше всех шумел Прохорыч.

— В большой мир идешь, парень, в большой. Ну, надо быть, сдюжишь.

Шубный подмигнул Михайле.

— А в том мире умом доходить, ухом приникать да глазом смотреть. Без того доля тебе в руки не дастся.

— И — соблюдай себя!

«Сам с перст» рубанул кулаком.

— Без этого — ничего. Соблюдай!

Михайло вел лодку через реку. Огибая выдавшийся мысом Нальостров, песчаную отмель, что носила название Чертова Носа, он держал на Кур-остров. Быстро сорвавшийся ветер погнал холодную волну, припавшие к воде сырые облака разорвались и задымились, затем они быстро пошли вперед под ударами ветра. Двинский рукав широк в этом месте. Вот уже и не слышно стало рыбаков, махавших Михайле шапками. Вот уже и хуже стало видно их: далеко. Но вдруг порывом ветра донесло:

— …а-а-й!.. а-а-а!..

Еще раз просвистел ветер — и повторенные слова можно было расслышать яснее:

— …лю-дай!.. се-бя!..

Это все никак не мог успокоиться «Сам с перст». Он-то хорошо знал, какая непростая эта его мудрость…

Глава 20. ПОСЛЕДНИЕ ДНИ

Шел декабрь. По большой двинской дороге, мимо Курострова, через Холмогоры, по зимнему пути шли тяжело груженные рыбой беломорские обозы. День и ночь скрипели широкие возовые розвальни, укладистые, в которых плотно, одна к одной, лежали серебряные семги с красным маслянистым мясом, навалом грудилась покрытая серебряным инеем навага или была сложена дешевая рыба треска. Обозы спешили в Москву к масленой и великому посту. Сбивались и поднимались рыбные обозы и с Курострова.

Михайло думал свое, Василий Дорофеевич свое. Отец все подозрительней поглядывал на сына, все озабоченнее становился сын. Кто возьмет верх? Не было согласия в хозяйственном ломоносовском доме.

Василий Дорофеевич задумывался часто. Как же это смог бы Михайло уйти из дому? Ведь ясное дело: без его, отцовского, дозволения никак. И подумав об этом, Василий Дорофеевич успокаивался. А вдруг… Что вдруг? Вдруг Михайло что-нибудь придумает? Что придумает? Ничего не придумает. Однако тревога не покидала сердца Василия Ломоносова.

Паспорт должны были выдать в Холмогорах, а чтобы там его получить, требовалась от волостного правления справка. Правление должно было письменно подтвердить, что подушная подать в отсутствие того, кто уходит по паспорту в иное место, будет продолжать идти.

Как же получить в Куростровском волостном правлении такую справку, если отец дома? Никак ее не получишь, пока отец в Мишанинской. Но вот в начале декабря Василий Дорофеевич должен был ехать в Архангельск. Михайло и ждал отъезда отца. Но и отец готовил свое. В его отсутствие Михайле никак не уйти — так решил Василий Дорофеевич.

А почему отец собирался ехать в Архангельск? В это время ведь никогда не ездил?

Еще летом, когда они были на Коле, на промыслах, Василий Дорофеевич поначалу тайно разговаривал с одним тамошним промышленником. У того была дочь на выданье. Вот Василий Дорофеевич и прочил ее сыну в невесты.

Не беден был отец невесты, дочка у него пригожая — хоть куда. Чем плоха будет жена Михайле? Сговорившись обо всем — о приданом и о прочем, — Василий Дорофеевич объявил о невесте и сыну. Ничего тогда летом не ответил Михайло отцу, и, нахмурившись, отец сурово сказал, что выбор невесты — дело родительское и что готовиться ему, Михайле, к свадьбе.

Но почему же собирался отец сейчас в Архангельск-то? Ведь не по этому же делу?

Михайло не знал, что именно по этому…

К этому сроку отец невесты должен был приехать в Архангельск. Так еще по осени столковались. Там и свадьбу играть порешили. Василий Дорофеевич настаивал на Холмогорах, невестин отец хотел, чтобы свадьба была в Коле. Сошлись на Архангельске. Без обиды и одному и другому.

«Женитьба Михайлы все порушит, — так думал Василий Дорофеевич. — Когда женится, куда уж там уходить? Другие разговоры пойдут. Скорее надо все кончать. Идет декабрь, скоро и рождество. Там, гляди, и мясоед. Свадебное время».

До Василия Дорофеевича дошел какой-то глухой слух: будто от кого-то Михайле есть поддержка. «От кого? Что думают старые Михайлины радетели[83] —Иван Шубный и Семен Сабельников? Мудрецы… Что-то Фома Шубный как-то не так стал поглядывать на него. Почему?» — спрашивал себя Василий Дорофеевич. — А «Сам с перст, усы на семь верст», как встретится где, так и старается, окаянный, прошмыгнуть мимо.

Что вокруг него делается? Ну, уж нет… Не таковский он, Василий Ломоносов, чтобы шутки с ним шутить. Не выйдет!.. Надо кончать…

Как-то отец будто невзначай сказал сыну:

— Сегодня иду по деревне, вдруг навстречу Фома Афанасьевич Шубный. Раньше, бывало, увидит — тары-бары-растабары, а сегодня торопится. С чего бы это? Какие такие у него важные да спешные дела, не знаешь ли?

Что известно отцу? Неужели кто проговорился? Не может быть… Если так, совсем нехорошо. Быть ли ему в Москве? Все решается.

— Слушай-ка, — продолжал отец, — на большое дело деньги потребны. Большое дело крепче всего на деньге стоит. Да. А сколь у тебя денег?

И Василий Дорофеевич усмехнулся.

— Жива ли у тебя та полтина, которую ты скопил?

Нет! Ежели отец не знает о деньгах, значит, ничего в ясности не знает.

— Время-то бежит, — заключил Василий Дорофеевич разговор. — Вот и Варварин день минул, завтра уж Никола[84]1. После Николы в Архангельск поеду. Срок.

Какой срок?

— Завтра мне пособишь в путь-дорогу изготовиться, — Василий Дорофеевич широко зевнул и перекрестил рот. — Поздний час. Спать.

Утром начались сборы. Надо было поковать лошадей, починить сбрую, хорошенько осмотреть сани. Неближний конец. Девять часов по санному пути. Да и в грязь лицом не ударить перед отцом невесты.

Когда в санях были размещены припасы, уложен в них мешок с овсом и туго они были забиты сеном, Василий Ломоносов, накрыв сани рогожами на случай снега, вышел со двора и пошел по деревенской улице.

Михайло смотрел вслед отцу. Вот он прошел мимо христофоровского дома, дальше — некрасовского, чуть поворачивает и останавливается перед крыльцом большого, глядящего на дорогу дома.

Да, Михайло не ошибся. Отец шел к Баневу.

Глава 21. МИХАЙЛО ПРАВИЛЬНО ПОНЯЛ БАНЕВА

Едва забрезжил рассвет, Василий Дорофеевич уехал.

Простились они наскоро, как прощаются, расставаясь на несколько дней. А простились навсегда. Василий Дорофеевич, закутавшись по утреннему морозу в тулуп, взял в руки вожжи и хорошенько усевшись в санях, так уж больше и не обернулся и не взглянул на провожавших его жену и Михайлу. Ирина Семеновна тут же ушла, а Михайло все глядел вслед отцу, на припорошенную свежим ночным снежком дорогу, терявшуюся в густой заросли промерзшего ивняка.

Отец… И горя и опасности немало они вместе изведали на море. Не без гордости смотрел, бывало, Михайло, как отец в тревожную минуту спокойно распоряжался на «Чайке». Любо было поглядеть, как спорится в ловких отцовских руках всякая работа, как толково он ладит дело. Отец был добрый, простой, к нужде отзывчивый, помогал людям. Но вот в своем успев, свое только и видел. А ему, Михайле, по другому пути.

Отец… Родная кровь…

Последний раз взглянув на дорогу, Михайло вошел в ворота и заложил их поперечиной. Он обошел вокруг дома, вышел к занесенному снегом пруду, поднялся по взгорку к тому месту, где стояли хлебный амбар, скотный сарай, гумно. Выйдя за ограду, он обошел всю усадьбу. Родной, отчий дом… И все это он теперь видит в последний раз… В последний? Да. Так должно быть…

…Что-то не едет Банев. Михайло уже давно поглядывал в ту сторону, откуда должны были показаться его сани. Не едет что-то…

Скорее бы уже все решилось, скорее. С Баневым следует сегодня же поговорить, успеть надо сегодня и в волостное правление, а затем и в Холмогоры. Все в один день. Так лучше и вернее. Никакие слухи не успеют разойтись… А не то и без отца, может, кто помешает.

И что это не едет Банев? Опаздывает?

Михайло ходил, с речного берега смотрел в ту сторону, куда легла Московская дорога.

Уж не однажды переглянулся кое-кто из односельчан и соседей-денисовцев: что это молодой Ломоносов будто тревожится?..

Колокольчик!

На раскатанной деревянными полозьями дорожной излучине показалась ходко, почуяв дом, бежавшая заиндевевшая до глаз баневская гнедая.

Ну, приниматься за дело.

Михайло вчера знал, что отец опаздывает к Баневу…

Когда он водил лошадей к кузнецу, ему встретился Банев, подъехавший поправить разболтавшуюся у лошади подкову. Он уезжал в Вавчугу и сказал Михайле, что приедет завтра к полудню.

Издавна повелось, что за неграмотного Василия Ломоносова в волостном правлении расписывался Иван Банев. Случалось, что и в отсутствие Василия Дорофеевича приходилось Баневу за него расписываться по срочному и важному делу. Все знали о полном к нему доверии Василия Ломоносова.

Не предупредит ли, уезжая, Банева отец, чтобы тот не подписывал поручительства, если бы он, Михайло, его попросил? Как обернется все дело, если отец предупредит Банева? Лучше, если они не увидятся… И он не сказал отцу о том, что Банев собирается уезжать. Отец опоздал к Баневу…

Не застав своего приятеля и подосадовав по этому поводу, Василий Дорофеевич строго-настрого приказал его жене, чтобы она передала мужу о его деле, как только тот приедет. Чтобы он ни в каком случае не подписывал Михайле поручительства. Хотя на сердце у него и не было спокойно, но откладывать свой отъезд Василий Дорофеевич не захотел.

Михайло вошел в избу Банева, снял шапку, поклонился хозяину и сказал:

— С делом к тебе, дядя Иван.

— С делом? Хорошо. Как по делу, стало быть, и потолкуем. Сядь-ка.

Михайло сел.

— Ты бы полушубок снял.

— Тороплюсь очень.

— А… Вон как… Торопишься. С каким же делом пожаловал?

— В Москву собираюсь.

— Ну, дело немалое.

И окинув Михайлу подозрительным взглядом, он добавил:

— Прощаться пришел?

Михайло не отвечал.

— А с чем же в Москву собираешься? Будто я не слыхал, чтобы отец рыбный обоз на Москву поднимал, или какая другая причина была.

— Я не по торговому делу.

— А по какому?

— Учиться.

Банев ничего не говорил.

— Дядя Иван, от тебя помога большая нужна. Сам грамоте учен и книги читаешь и не раз меня за усердие хвалил. И обещал, коли случится нужда, в ученом деле помочь.

— Сказывал.

— Вот и подошел срок.

— В чем же тебе от меня будет помога?

— Чтобы идти в Москву, потребен пашпорт, а чтобы его получить, нужно из волости поручительство: что подушную подать будут платить.

— Все это хорошо знаю. А кто за тебя подушный оклад исполнять будет?

— Как и раньше, отец. Для волости в том расписаться надо.

Банев смотрел на Михайлу желтыми внимательными глазами.

— Словно прямее твоему отцу ко мне с той просьбой.

— Отца нет дома, в Архангельск уехал.

— А… Незадача для тебя какая. Обождать-то его не хочешь ли? Почему бы не обождать? А?

— Дядя Иван, отец-то неграмотен. Ты за него всегда расписывался. Так повелось Ежели бы он и был здесь, все одно тебе подписывать.

— Скажи, пожалуйста! Ведь правда! Истинная правда! Делать-то мне что?

Банев встал, прошелся по избе раза два и остановился перед Михайлой.

— Отец твой вчера был у меня, сказывал, что в Город уезжает, и просил, чтобы я пока доглядывал за тобой. Он так и думал, что ты, пока его не будет, уйти постараешься. И сказал, чтобы поручительства тебе я не подписывал. Понял?

Положив ладони между коленями, Михайло побил ими одну о другую. Лицо его было спокойно, он ничуть не удивился.

— Будто не удивлен?

— Нет.

Тогда удивился Банев:

— А есть с чего.

— Я знаю, что отец у тебя, дядя Иван, был, и знаю, о чем должен был с тобой говорить.

Хм! Голова-то на плечах. Откройся-ка.

— Что отец шел — видел, о чем должен был говорить — догадался.

— И после всего этого ко мне пришел?

— Да.

— Почему?

— Потому, что верю тебе, дядя Иван, и знаю — добра мне хочешь.

— Хитрый ты, Михайло, ой, хитрый!

— Это не хитрость. Просто на добро прежде всего считаю, им меряю.

— Смотри-ка! Не ошибешься ли на том в жизни?

— Думаю, что нет.

— Это, значит, я тебе подпишу отпускную. А Василий Дорофеевич об том и просил, чтобы того не делать.

— А ты этого, дядя Иван, не мог бы ему обещать.

— Ну, брат, этак от тебя ничего не утаишь.

— А разве пообещал бы?

— Нет.

— Давно знаю: правду в моем деле видишь.

— Как улещиваешь-то!

— И знаю: перед правдой не отступишь.

— Так, так. Еще меду добавляешь.

Банев остановился перед Михайлой. На лице его изобразилось внезапное и сильное удивление.

— Погоди-ка, погоди. Ты отцу-то вчера сказал, что я уезжаю? А?

— Дядя Иван… Ведь я тогда еще не знал, что отец к тебе пойдет…

— Ага… Вон как. Когда же узнал?

— Когда отец уж пошел к тебе, дядя Иван.

— Ну, другое дело, другое.

Банев рассмеялся:

— Так не хитрый? А? А что обо всем жене моей скажет? Чтобы мне передала? А?

— Догадался… Дядя Иван… Всей моей жизни сейчас решение…

У Банева изменился голос:

— А… Вот… Ну ладно, ладно!

Он тронул Михайлу за плечо:

— Ты ничего. Ты не печалься. Все образуется. Так. На Москве-то как устраивать свое дело будешь?

— В школу поступать буду. Есть там Цыфирная школа, что на Сухаревой башне, и Славяно-греко-латинская академия. В академии науки-то глубже, да недавно новое препятствие к поступлению туда вышло.

— Какое?

— В ту школу был доступ крестьянским детям. А ныне указ вышел — запрет.

— Так. Почет оказан. Это, стало быть, новая власть уже после смерти государя Петра Алексеевича жалует. Да…

Банев подумал:

— Ну вот, скажем, уйдешь ты в Москву. Ладно. А думаешь, отец до Москвы не достигнет?

— Самое трудное дело — это пашпорт да отпускную здесь получить. Все остальное легче.

— Тебе пашпорт, а мне к отцу твоему да и к богу с ответом.

Михайло вздохнул:

— А в хорошем господь не выше ли земного?

Банев улыбнулся:

— Хитрый! Хитрый!

Он снял с гвоздя шубу, надел шапку, кивнул Михайле:

— Эх, беда, беда! Лошадь-то только лишь отложил, а теперь опять закладывай. И отдых бы костям с дороги нужен, не молод. Да вот поди ж ты!

В волостном правлении Банев потребовал книгу для записи поручителей.

Когда в книгу было все вписано, он сказал:

— Вот послушай-ка.

Он прокашлялся и расстановочно начал читать:

— «1730 года, декабря седьмого дня отпущен Михайло Васильев сын Ломоносов к Москве и к морю до сентября месяца предбудущего 1731 года, а порукою по нем в платеже подушных денег… расписался…» Да. Вот и расписался старый простофиля Иван Банев. И что это я раскис, сам в толк не возьму!

Они вышли и направились к саням.

— Ну, иди на свое дело. Господь с тобою.

— Спасибо, дядя Иван.

— Теперь ты в Холмогоры?

— Да. В Холмогоры, в воеводскую канцелярию за пашпортом.

— К примеру, пашпорт получишь. А как же с указом?

— С каким?

— С тем, что вышел о крестьянских детях.

— Ивана Ивановича Каргопольского, дядя Иван, знаешь?

— Слыхивал. Будто доброй души.

— Вот у него друг в Спасских школах учителем. Каргопольский ему напишет письмо. Тот пособит.

— А вдруг не пособит?

Михайло молчал.

— Хм! Знаешь ли, через кого твое дело в Холмогорах решается?

— Через Ивана Васильевича Милюкова, который ведает в Холмогорах земские дела. Как не знать!

— Многое может сделать. Ловок. Но деньгу любит. Так вот, Михайло, ежели бы ты добился, чтобы в пашпорте не было того сказано, что ты есть крестьянский сын?

— Спасибо, дядя Иван, за совет. — И Михайло рассмеялся.

Спрятав справку, он пошел в сторону Холмогор.

— Погоди!.. — окликнул его Банев. — Ты что же, пеший?

— Пойду побыстрее.

— Час-то уж не ранний. Вдруг да опоздаешь. Бери-ка мою лошадь.

Когда Михайло уселся в сани и взял в руки вожжи. Банев сказал:

— Ну, вот и достигай своего. Голова-то у тебя на плечах. Меня, парень, кругом обошел. И, Михайло, запомни: не на тебе грех, на мне, старом. Замолю.

Глава 22. ЧТО БЫЛО УКАЗАНО В ПАСПОРТЕ

У входа в холмогорскую канцелярию мялась толпа мужиков.

Они кого-то подталкивали в спину и потихоньку подсовывали к двери:

— Ступай, ступай, ну-ко!

Но мужик упирался и не хотел идти в дверь.

— Привел, так первый и иди. Сулить ловок. Дело теперь покажи. Вдруг мужик обернулся лицом к толпе, сделал бешеные глаза, замахал длинными руками, как жердями, и закричал высоким отчаянным голосом:

— А? Что я вам, козел, что ли, вперед идти!

Дверь открылась изнутри, и, подтолкнутый своими, мужик влетел в канцелярию. За ним сразу по нескольку, сталкиваясь в проходе, просунулись вперед и остальные. Войдя, мужики сгрудились, и из толпы пошел какой-то тихий гул, вроде как в улье гудело. Михайло вошел, сел на скамейку. За толпой его не было видно.

— А, ваганы-шенкурцы жалуют! С каким делом? — спросил сидевший за столом Иван Васильевич Милюков.

Шенкурских мужиков с реки Ваги отличают с первого взгляда. Самый простой народ, по простоте всякий норовит их обидеть. Поэтому ваганы всегда и держатся «араушкой» — скопом.

— Ну, с какой нуждой-то? — спросил опять Милюков.

Ваганы переглядывались, моргали глазами и охали.

— Ну? — крикнул наконец Милюков.

Тогда тот ваган, которого толкали в спину, снял шапку, выставил вперед правую ногу, подтянул к ней левую, будто неживую, и, поклонившись, сказал Милюкову тонким голосом:

— На обидчика, значит, челом бьем!

И вдруг, повернувшись, рявкнул каким-то нутряным басом на араушку:

— Ну, вы!

Араушка сняла шапки, поклонилась и загудела:

— Рассуди.

— Будь милостивец!

— На тебя как на каменну стену!

Милюков важно погладил себе усы:

— Ну, ну! Говорите! Где, как не у нас, защита.

Простаков-ваганов ловко обошел продувной архангелогородец. По весне они порядились к нему в покрутчики[85]. Лето и осень ходили на его каюках[86]. Подошла осень — расчету получили вполовину. Остальное хозяин обещал выдать на зимнего Николу, на Холмогорской ярмарке. Вот ваганы и явились к хозяину за своим. А купец-то возьми и откажись. Еще крик поднял: что, мол, за люди, не знаю, не ведаю, видом не видывал и слыхом не слыхал.

— Бумага есть ли у вас? — хмурясь, промолвил Милюков.

По араушке прошел шепот:

— Слышь ты, бумагу спрашиват.

— От и думай.

— Эх, сказал — лучше не пытать. Еще беда стрясется.

Один из ваганов, посмелее, спросил:

— Это про каку ж бумагу спрашивать изволите?

— Ну, когда с купцом рядились, бумагу-то писали?

Араушка обрадованно зашумела. Вперед выступил оратор:

— Бумагу-то? Нет, нет, родимой! Нету. Не писали бумаги. Для ча нам бумага-то? Как заручались хозяином, да по ложке деревянной каждому от него дадено было, так и пошли. Запивной[87] рубль выдаден — и в путь. На словах, на словах всегда в покрутчики идем.

— Эх, сказано — ваганы! Ищи теперь ветра в поле.

— Бумагу-то, зачем бумагу? Всяка бумага супротив нас становится. Знаем. Мы по-хорошему. Без бумаги. А злой человек не то что с бумагой, а и без бумаги изобидит.

— В бумагу-то всякое поставить можно, во!

— Значит, как по ложке деревянной каждому дадено было…

— Теперь вам с вашими деревянными ложками и оставаться.

Ваганы разом высоко подняли пятерни и мерно опустили их в густые загривки. Крепко подрав затылки, они вдруг повернулись друг к другу и зашептались. Слышно было, как коновод шипел на остальных: «Говорил, с этого и начинать». Он достал из кармана тряпицу, в которой были увязаны деньги. Потом вышел из толпы и поклонился Милюкову:

— К вашей милости. От обчества, значит.

Милюков метнул быстрый взгляд на зажатую в руке у мужика тряпицу.

— А…

Затем он обратился к мужику:

— Вот что, пойдем-ка в другую комнату. Про одно дело еще спросить надо.

Они вошли туда и через минуту вышли обратно.

— Знаю вашего хозяина, не впервой на таком деле мне попадается. Хитер больно. Сегодня же управлюсь с ним.

— Будь милостивец!

— На тебя как на каменну стену!

И араушка, спотыкаясь, кланяясь, потянулась к выходу.

Когда все вышли, Милюков увидел Михайлу.

— Ага, — сказал он сумрачно, — ты, значит, тут был.

— Тут.

— С делом пришел или так просто с проведаньем?

— С делом. Ловко вы это с ваганами управились. В самом деле, что ли. в их сторону дело решите?

— Как по закону выйдет, так и решится.

— Купец больше заплатит?

— А ты говори прямо свое дело.

— А ежели, Иван Васильевич, повыше про такие ваши дела узнают?

— Да не так уж и удивятся.

— Может, и верно. Пойду-ка я восвояси.

Милюков удержал Михайлу:

— Ты постой, постой-ка. Ловок. Скажи свое дело. Посмотрим, не много ли запрашиваешь.

«В жизни, знаешь, вроде как на войне, в бою. А в бою не руками намахаться, а верх взять», — вспомнились Михайле слова Сабельникова. Припомнился ему и ответ Шубного: «Ежели кто против тебя хитрый, то и над хитростью верх возьми».

— Когда шел сюда, Иван Васильевич, не знал, как к делу приступиться. Ну, ежели какую тайну хотите сохранить…

— Не велика тайна-то.

— Сам знаю. Да и дело мое невелико тоже.

— Ну, рассказывай.

Когда Михайло был уже далеко от воеводской канцелярии, он вынул паспорт, чтобы еще раз посмотреть на него. Паспорт был выдан «города Холмогор церкви Введения пресвятыя богородицы попа Василия Дорофеева сыну Михайле».

Глава 23. ПОСЛЕДНИЕ ЧАСЫ

Густая и медленная лавина снега падала на Куростров, когда в вечерней тишине возвращался Михайло домой.

Глухо стучат копыта. Легкой рысцой бежит хорошо знающая дорогу баневская крепкая лошадка. Устроившись в углу саней, Михайло плотно укутался в тулуп. Ночью все решится. Когда все уснут, погаснут огни в окнах, он выйдет из дому, в последний раз пройдет по деревенской улице, спустится к реке и пойдет к дороге, которая через Вологду легла на Москву.

Михайло потрогал спрятанные под полушубком паспорт и письмо. Из воеводской канцелярии он заехал к Каргопольскому попрощаться и взять обещанное письмо к Постникову в Москву.

По склону Палишинской горы Михайло доехал до Ильинской деревни. По косогору лошадь дошла к сельскому кладбищу.

Неогороженное кладбище стояло занесенное снегом. Голые кусты ивняка разбросались меж могил.

Привязав лошадь у въезда на кладбище, Михайло по высокому рыхлому снегу прошел между крестами к тому месту, где залег пустырек у могилы матери. В еловых ветвях перекликнулись почуявшие человека галки. Несколько потревоженных птиц снялись с мест и в темноте, сбивая с ветвей снег, перелетели подальше.

Вот большой деревянный крест…

Михайло сел у могилы. Вспомнилось ему детство, мать, а потом похороны. Грубее и проще стал вокруг него мир после смерти матери. Часто обращался он мыслью к тому, что говорила когда-то мать, передавая сыну накопленную день за днем трудную жизненную науку и правду.

…Чуть поскрипывают полозья саней. Недалеко уже баневский дом.

«…А от отца иначе, — думалось Михайле. — Жила бы мать, по-другому случилось. Мать легче угадала бы. А отец в сердце не почуял моей правоты и правды. И не потому, что сердце в нем недоброе, нет. Просто свое глаза ему застит. Не понимает отец того, что не на своем деле, на его дороге, не в силе окажусь. Отец-то крепок в своем стремлении: какой хотел, такой жизнь ему и вышла».

— Когда же в путь? — спросил Михайлу Банев, отдавая ему паспорт.

— Этой ночью. Как все дома и на деревне спать полягут. До утра далеко уж успею уйти.

— Так. Правильно. Нечего медлить. Каргопольскому паспорт показывал?

— Да. — Что он сказал?

— Сказал, что хороший сын у холмогорского попа Василия Дорофеева…

— Будто неплох, совсем неплох. И Постникову, стало быть, Карго-польский о крестьянстве уже не писал?

— Больше уж не к чему.

— Дело.

Когда хлопнула за Михайлой дверь, Банев долго ходил по скрипевшим половицам, смотрел в волоковое окошко[88], садился к столу, опять вставал. На душе у него было тревожно.

Михайло вырос у него на глазах. Мальчиком, совсем еще ребенком, он бывал первым среди деревенских ребятишек. Кто мог ловчее взлезть на высокую ель? Смелее сесть на невыезженную лошадь? Ночью пойти через поле, когда встают с лежек волчьи стаи? А позже, когда стал учиться, кто был понятливее его, смышленее? Кто лучше мог постоять за себя? Кто выдался всем: и умом и смелостью?

И давно уж Баневу казалось: не по нему здешняя жизнь. Что ж, пусть идет, счастья-доли ищет. Мир велик.

Банев открыл книгу, засветил свечу, стал читать. Но чтение не шло.

«Ненастоящая для Михайлы эта жизнь, ненастоящая… — думал Банев. — Да. А что такое настоящая жизнь? Жизнь бывает счастливая и несчастливая. И в этом многие разбираются. А что такое настоящая жизнь — это, видно, узнать не так уж легко. Пусть по большой мере Михайло это и изведает».

Банев так задумался, что не услышал, как скрипнула отворенная дверь. Холодный воздух пахнул из сеней, пламя свечи дрогнуло. Банев поднял глаза. На пороге стоял Василий Дорофеевич Ломоносов.

Глава 24. ВСЕ РЕШИЛОСЬ

Не раздеваясь, а только сняв шапку, Василий Ломоносов сел на скамью подле двери.

— Ты здесь, Василий? Будто в Архангельск собирался.

— Да вот опять сюда завернул. Поначалу, перед Архангельском, нужда мне была заехать в Матигоры. В обратную сторону, то есть. А потом, едучи через Холмогоры, решил домой все же завернуть. Тебя повидать. Потолковать.

«Знает ли уже обо всем Василий? Пока глазом не сморгнет… Поглядим…»

И Банев выговорил спокойно:

— Что ж, потолкуем.

Василий Дорофеевич развязал кушак, стягивавший овчинную шубу.

— Жена-то тебе передала?

— Как не передать.

— Точно ли передала? Понял, о чем я просил?

— Понял…

— Ну, тогда все хорошо. А то поспешил я утром, тебя не дождался. А потом и тревога взяла: вдруг да неточно тебе скажут? Вот и решил я вернуться. Самому сказать. Да и метель подходит. Заночую дома, а завтра, как рассветет, в путь.

Ничего еще не знает…

Василий Дорофеевич поднялся.

— Погоди, Василий… Охолодал, чайку попей.

— И-то. Попить чайку. Морозище-то! Ух!

Василий Дорофеевич снял шубу и сел к столу.

Пока жена готовила чай, Банев, достав бумагу и взяв перо, что-то стал писать.

— Что это ты пишешь? — спросил Василий Ломоносов.

— Да тут дело важное. Вот и пишу.

Василий Дорофеевич поглядел на написанное. Вздохнув, он сказал:

— Не понимаю. Полезное дело грамота.

— И впрямь. Полезное.

Кончив писать, Банев вышел в другую комнату, разбудил уже спавшего сынишку и тихо сказал ему, чтобы бежал со всех ног в дом Ломоносовых и передал бы Михайле записку. Да чтобы никто не видел…

Получив записку, Михайло схватил котомку, уложил в нее книги, на ходу уже надел шубу, нахлобучил шапку и вышел из дому.

Начиналась сильная метель, и из темноты накатывали холодные клубы снега.

К дому Фомы Афанасьевича Шубного, стоявшему на отшибе, далеко от ломоносовского, Михайло прошел околицей по еле протоптанным кое-где тропкам, местами по глубокому снегу.

— Дядя Фома! Ухожу!

Михайло снял шапку. От быстрой ходьбы на лбу у него выступила испарина. Скинув полушубок, он рукавом рубахи отер пот.

— Ухожу, дядя Фома!

— Ну, в путь.

— Дядя Фома, вот что тебе сказать надо. Через неделю пойдет на Москву рыбный обоз, в котором будет и Христофоров Михаил Александрович, что до Москвы меня довезти обещал. Так передай ему, что в Антониево-Сийском монастыре[89] дожидаться буду… Фу! Немного вздохнуть!

И Михайло снова вытер пот.

— Все передам. Что ты так разгорячился?

— Отец нежданно вернулся.

— Что?

— Вернулся. Банев его у себя задержал. А тем временем я из дому ушел.

— Вон как, вон как.

— С отцом-то никак встречаться не следовало.

— Еще бы!

— Ну, теперь-то уж все. Из дому ушел. Малость вздохну у тебя, дядя Фома, а потом в путь.

— Ох, беглец, беглец! Считаться нам всем с Василием Дорофеевичем. Ох, считаться! Пашпорт-то выправил?

— Да.

— Покажь.

Михайло вынул из-за пазухи тщательно увернутый в тряпицу паспорт. Подойдя к огню, Шубный прочитал, что в нем написано. Он усмехнулся.

— Кто того добился?

— Случаем вышло.

И он рассказал, как все произошло.

Шубный отошел от огня и передал паспорт Михайле.

— Стало быть, в путь. Денег-то, когда тебя собирали, сколько набежало?

— Три рубля и еще немного.

— А кроме того, у тебя что есть?

— Самая малость.

— Небогато идешь. В дороге чем пособи, деньги береги, в Москве ох как нужны будут! Три рубля… Так…

Фома Шубный открыл запертый на замок сундучок, порылся в нем.

— Вот к твоему богатству еще три рубля.

И он передал Михайле деньги.

— В этом ли, как на Москву придешь, ученым людям показываться будешь? — кивнул Шубный на Михайлину холщовую рубаху.

— Больше ничего и не взял. Торопился.

Шубный снял с гвоздя китаечное полукафтанье[90]:

— На-ко.

— Спасибо! — Михайло стал укладывать полукафтанье в мешок.

— Малость узковато будет. Ишь, каков ты!

Михайло уложил полукафтанье, затянул мешок и привязал к нему оплечья из веревки.

— Много от тебя, дядя Фома, добра видел. Не забуду.

— И не забывай. Не след доброе забывать. Доброта — она вроде в тепле землю держит. А без тепла от земли и жизни не будет, ничего из нее не поднимется. Вот это и помни. Мир — он большой. И много в нем всякого — и доброго и злого. Ты еще не сказал, кто в волости поручился.

— Банев.

— На себя принял. Как с отцом-то поладит?

— Единственно он в таком деле с отцом добром и уговорится.

— Стало быть, сейчас. Ну, Михайло…

Шубный обнял Михайлу, и они трижды поцеловались. Вдруг Шубный прислушался и насторожился:

— Слышишь?

— Слышу.

Свистела вьюга. Шубный прислушался опять.

— Крутой полунощник пал. По такому времени в поле не ходят. Может, только-то по весне и найдешь того, кто в поле один сейчас случится.

— Да. В прошлом годе застыл так-то один наш куростровец.

— Стало быть, вот что: оставайся пока у меня. Схороню так, что никто и не найдет. Как кончится буран, пойдешь. Случается, такой быстро к концу приходит. К утру тихо станет. Может, и раньше. Оставайся.

— Зачем же, дядя Фома?

— Михайло, поостерегись.

Шубный кивнул в сторону окна.

— Милостив бог. Да и путь так-то уж знаю. И примета хорошая есть — все двинского берега держаться.

Шубный молча смотрел, как Михайло плотно запахнул полушубок, крепко повязал кушак и надел шапку.

— Всем, от кого добро видел, дядя Фома, поклонись.

— Поклонюсь. Без родительского благословения, Михайло.

— У матери был.

— Ну, мать на хорошее дело благословила бы.

Михайло направился к двери, вскинул на плечи дорожную суму. Шубный взял со стола свечу, вставил ее в фонарь и пошел за Михайлой в сени.

Михайло открыл дверь и шагнул через порог. Ветер ударил с размаху дверь о стену, задул фонарь. Михайло наклонился против валившего с ног ветра, стал боком, прижал правой рукой к лицу поднятый воротник, круто ступил, забирая правой ногой, раз-два, и пошел, упрямо наклонившись вперед, шагая в темноте через метель.

Глава 25. В ЧЕМ НАСТОЯЩАЯ ПРАВДА?

Когда Василий Дорофеевич вернулся домой, жены дома не было. Она ушла к Некрасовым еще до возвращения Михайлы. Как только он вошел в дом и зажег огонь, ему сразу бросилось в глаза, что на том месте, где всегда висела, нет Михайлиной шубы. Василий Дорофеевич быстро поднялся на второй этаж, зашел в Михайлину горницу, стал просматривать его вещи — и через минуту кинулся вниз, в конюшню.

Возвратившись домой от Некрасовых, Ирина Семеновна затопила печь и села подле нее за прялку.

Перед иконами в лампадах горели теплые огни. По темным ликам пробегали от колеблющихся лампадных огней летучие блики.

Наружи над землей в темноте вихрями летели снега. Ветер бурунами поднимал вверх снежные столбы. На высоте вихрь изнемогал: снежный столб рассыпался и валился вниз густой снежной лавиной. Еще она не успевала упасть на землю, как ее поднимал новый порыв. Снежное мелкое крошево кипело над землей.

Порыв ветра загудел в печной трубе и с пламенем выбился из печи.

«Крута непогода. Впервой такая в этом году, — подумала Ирина Семеновна, прислушиваясь к метели. — Беды бы в поле не случилось».

Она подошла к окну и близко прислонилась к нему лицом. За окном кружила метель.

«Об такое время в поле не ходят».

Ирина Семеновна отошла от окна и вновь села за работу.

…В сенях изо всей силы ударилась о стену распахнувшаяся наотмашь под порывом ветра дверь. Ирина Семеновна быстро встала и открыла дверь, ведущую из избы в сени. Снаружи ввернулся белый дымящийся клуб метели. Тонкий, истертый ветром снежный прах ударился в углы и лег серебряным блеском на стены.

Ветер задул стоявший на столе сальник, в котором плавал зажженный снурок, и загасил тревожно метнувшиеся вверх лампадные огни.

Из темноты шел к распахнутой двери занесенный снегом человек. Не закрыв наружной двери, он идет через сени. Воротник тулупа высоко поднят.

Человек переступил порог. Ирина Семеновна узнала мужа. Она прошла через сени к наружной двери, закрыла ее на щеколду и заложила засовом.

Василий Дорофеевич вошел медленно, молча. Он протер руками ослепшие от снежной пыли глаза. Не глядя, сбросил тулуп, не заметив, что тулуп упал не на лавку, а на пол. В обросших снегом валенках, которые он не обил при входе веником, забыв снять шапку, он сел у стола, облокотился и сжал руками голову.

Ирина Семеновна запалила в печи лучину, зажгла сальник и лампады. Василий Дорофеевич поднял голову, заметил зажженные лампады.

— А, — сказал он равнодушно и снял шапку, а затем и нагольный полушубок.

— Василий, ты почему вернулся? Случилось что? Беда?

— Беда по свету рыщет да дела и случая ищет.

— Знать бы мне. Авось не испугаюсь?

И вдруг Василий Дорофеевич встал, уставился тупым, злобным взглядом на жену и закричал:

— Не испугаешься! Уж больно не пуглива! Может, своими бесстрашными глазами не все увидишь! Может, на что со страхом смотреть надо?

Ирина Семенова вздохнула.

— Тебе виднее.

Она спокойно глядела на мужа.

— Ты не злобись, Василий Дорофеевич. Чтобы злоба в силе была, другому понятна должна быть. А ты сам утешаешься…

— Растолкую.

Он махнул рукой в сторону окна:

— Видишь? Ежели в такую погоду человек в поле — что? Хорошо ли?

— Нехорошо.

— То-то и оно. Михайло ушел.

Ирина Семеновна взглянула в сторону окна. В слюдяную оконницу скреблась тонкими обледеневшими ветвями рябина. Во мраке наружи летели высокие белые снежные столбы. И Ирине Семеновне живо представилось, как, закрывая глаза от бьющего снега, идет через поле, пригибаясь к земле, Михайло.

— Правду, значит, говорил.

Василий Дорофеевич не слушал.

— Пробовал догнать. Нельзя. Конь становится. Нет пути. В такую-то метель. Ночью. Руки своей в темноте не увидишь. Как можно?

— А можно, значит.

— Тебе бы, а? Каково бы справилась?

— А я не хвалюсь. Ты как — на санях? Михайло-то, видно, пеший. Василий Дорофеевич искоса смотрел на жену. Он глубоко вздохнул:

— Эх!.. Что же, разговор с тобой, Ирина Семеновна, вести станем.

— Об чем бы?

— А ты вот слушай. Да. Ведомо, почему на сердце у тебя к Михайле вражда. Теперь в твою сторону решилось. Тебе верх.

— А… Догадлив.

— Как умру я — тебе добро.

— Что это такая охота тебе, Василий Дорофеевич, себя хоронить? Не рано ли о смерти задумался?

Ветер изо всей силы ударил о бревенчатую стену.

— Не просто так-то сейчас в поле идти, — сказала, прислушавшись, Ирина Семеновна.

За прожитые годы Василий Ломоносов хорошо узнал нрав своей жены. Потому-то он удивлялся все больше:

— Ты что?

— А ничего. Думаю просто.

И Ирина Семеновна поправила белый шерстяной платок.

Василий Дорофеевич еще попробовал:

— Теперь прямая дорога — всему тебе в руки.

— Не погодишь ли потому со смертью?

— Было бы в моей воле…

Он усмехнулся:

— Слушай, Ирина, ежели вдруг я распоряжусь — после смерти моей все церкви, а?

— Все может быть. Умом ведь бог тебя не обидел.

— Будто нет. Что у тебя к Михайле, давно, к примеру, вижу.

— А. Тут не ошибся.

— Так вот, Ирина, церкви на поминовение души? Все добро?

— А ты думаешь, что крепче той силы на земле ничего нету? Превозмогло ли твое-то?

И Ирина Семеновна показала кивком головы на окно, за которым стонала метель.

— То Михайло. Не всякому…

— Только что об том же тебе и говорила. Видно, понял.

— Ага… Не завидно ли — на какой высоте Михайлино дело решилось? Дух и гордость. Тебе бы?

— Судей много. Тебе ли о том судить?

Тут больше Василий Дорофеевич не выдержал. Поднявшись, он закричал бешено:

— Жена!..

Ирина Семеновна тоже встала.

— Жена. Ну! — и, сверкнув глазами, стояла выжидающе.

Василий Дорофеевич пошел против ставшей во весь рост жены. Она не сморгнула глазом.

Он заложил руки за спину, крепко сцепил пальцы. Скривив губы, сказал:

— Не велика победа и честь.

— Да и в самом деле…

Василий Дорофеевич отошел в сторону.

— Понимаю теперь, что тебе в тяжбе с Михайлой надобно было. Просто — чтобы верх. Гордыня.

— В чужой душе-то как читаешь! Мне-то и невдомек.

— Видно, да. Одного, Ирина, не понимаешь. В миру живем. А в миру ежели брать верх, то не только для того, чтобы от того одному духу упиться. Это ежели, к примеру, в иночестве — там одно на потребу: радость духовная. Потому как плоть умерщвлена должна быть. Но пока в миру — по-мирскому. А тебе не по нраву ли в инокини, а?

— Будто только по-твоему в миру жить-то? За примером недалеко ходить… Спать пойду, Василий Дорофеич. Скушный ты.

Ирина Семеновна задула по очереди лампады, принакрывая их рукой, хотела задуть и сальник, но потом, бросив взгляд на лавку, где сидел муж, будто что-то заметила и протянула: «А-а-а». И не загасила сальника. В печи по распадавшимся углям еще пробегали синие огоньки. Взглянув в печное устье, Ирина Семеновна сказала:

— Когда прогорит, закрой трубу. А то, гляди, угоришь. А потом на печь полезай. Охолодал.

Ирина Семеновна открыла дверь в горницу.

— Погоди! — крикнул ей в догонку муж.

Она не обернулась.

«Так, со всех сторон обстало, — думал Василий Дорофеевич. — В Михайле — молодость, молодая кровь кипит. С мое бы увидел, тогда бы и понял, где настоящая сила. Я то видел, а посмотреть самому — лучшее разумение. Как стало у меня своего прибывать — и почет от людей начался другой, да и в себе самом иное чувствуешь. И народ к тебе с уважением, и сам ты себя признаешь. У Михайлы от молодости. А Ирина что? Женское дело — давно говорю. Настоящего-то мало в голове. Не в одно, так в другое собьется. А все к одному — всамделишного не разумеет. Всегда так думал. Женский разум».

Василий Дорофеевич задумался. Разные мысли шли ему в голову.

«Жизнь — она должна все шире идти, все больше захватывать, — думал Василий Дорофеевич. — Одно к одному прибавляться должно. Тогда только дела и прибывает. К примеру, если народ не множится, куда державе идти? К разору и погублению. А ежели богатства в ней не прибывает, то тоже все под уклон катится. Так и в роду дело: из колена в колено с прибытком должно идти. Вот тогда всему настоящий рост и будет. Как держава, ежели в ней не идет по-настоящему вширь жизнь, от соседа-врага разрушится, так и роду, ежели в нем настоящая линия не ведется, пасть».

И вдруг Василий Дорофеевич быстро поднялся.

«А мой род, а? Правда — моя, а почему же я с той правдой один остался? Почему я один, как пень обгорелый?»

И он выговорил натужным шепотом:

— Иль ошибся?

Он встал и стоял неподвижно.

«Всю жизнь носил ту правду у сердца. Иль в самом деле в той правде силы великой, в которую верил, нету?»

Глава 26. КАК ВСТРЕТИЛИСЬ ВАСИЛИИ ЛОМОНОСОВ И БАНЕВ

Часа через два Василий Дорофеевич шел по улице, направляясь к Ивану Баневу. Ведь это его старый друг, с ним всегда советовался в трудный час… На плечи у него был накинут тулуп, наброшенный прямо на рубаху. Шапка съехала на затылок.

Василий Дорофеевич шел, как будто ноги у него стали прямыми и негнущимися. Он пошатывался.

Дойдя до баневского дома, он широко расставил руки, поднял их, пощупал пальцами бревна. Не снимая рук со стены, стал ощупью подвигаться к лестнице, которая вела на крыльцо. Поднявшись кое-как по ступеням, распахнул дверь и, пройдя в темноте сени, еще пошарил. Найдя вторую дверь, сразу двумя руками уперся в нее. Дверь подалась, и, сильно качнувшись, Василий Дорофеевич вошел в избу. Банев сидел у зажженной свечи и читал. Увидев Василия Дорофеевича, он встал ему навстречу.

— А, Иван… Вот я пришел к тебе, Василий Ломоносов. Понял? Второй раз пришел. Ежели так — значит, нужда.

Василий Дорофеевич грузно сел на коник. От него сильно пахло водкой.

— Понимаешь ли ты? Какое дело! Была у меня правда. Крепкая. А вот будто не выстояла. А? Как же это так может быть? Ежели правда крепкая, ее одолеть нельзя. Ни-ни-ни. Вот ты теперь, Иван, все и объясняй. Потому как я сам боле уже ничего не понимаю. Объясняй. Ты учен и должен все понимать. Ты должен все мне растолковать. Все!

Еще ничего нельзя было понять. Ушел ли Михайло?

— Читаешь? — показал Василий Дорофеевич пальцем на книгу.

— Читаю.

— Светская?

— Светская.

Василий Дорофеевич рывком повернул к себе книгу, сжал обе ее половины в руках и уставился в нее. Перед его глазами бежали ровные, мутные строки, одно с одним сливались слова. Большими негнущимися пальцами он переложил несколько толстых книжных листов и, вновь приблизившись, смотрел в книгу. Потом он закрыл ее, повернул к себе корешком, обрезом, осмотрел переднюю крышку, заднюю, пощупал переплет, подержал книгу в руках, как чужой, незнакомый и враждебный предмет.

— Вот она, книга-то. Эх-хе-хе! — Василий Дорофеевич вздохнул. — Из таких вот книг большой ум, премудрость. И умудренные на высоту недостижимую поднимаются. Нам же то непонятно. Темным то есть.

Он снова повертел в руках книгу, переложил из руки в руку, потом зло бросил ее на стол:

— И почему она поперек нашей жизни стала? А?

— А ты думаешь — поперек?

Василий Дорофеевич ответил быстро, злобно и почти трезвым голосом:

— Что? Нет? Михайло-то почему ушел? Вот она!

И Василий Дорофеевич кулаком оттолкнул книгу.

— Ух!

— Михайло? Ушел? Значит, успел?

Как ни был хмелен Василий Ломоносов, но он сразу насторожился:

— Что-о-о? А ты почему знаешь, что он мог успеть или не успеть? А?

Он подозрительно смотрел на Банева.

— А? Ты что? Давно замечаю: заговор какой-то вокруг меня. Сеть плетется! Ты что?

Банев спокойно ответил:

— Потерпи малость. Скажу.

— Ну, потерплю. Потерплю. Ты мне отвечай вот все-таки. Ежели правда крепкая, она не должна порушиться. А тут она с двух сторон будто сбита. Ирина… Тоже ведь туда же…

— Ирина? Про что, Василий, говоришь?

И Василий Дорофеевич начал длинно и путано объяснять: как это он в правде своей против Ирининой тоже сражен оказался.

Переспросив несколько раз, Банев умолк, что-то соображая. Наконец он спросил:

— Значит, и Ирина против твоей правды?

— Ух! Аки ангел со мечом огненным!

Банев продолжал:

— Михайло-то почему? От книги, говоришь?

— Истинно. От нее.

И он ткнул в книгу пальцем.

— Вот.

— Ну, а Ирина что же — тоже, что ли, книги читает?

— Бог миловал.

— Почему же тогда она-то?

Василий Дорофеевич недоуменно уставился на Банева.

— Постой, постой… Это ты что же? Пьян я, что ли? Ты постой…

— Значит, может, не от книги только твоя правда порушилась? Во всем ли в ней сила-то есть?

Василий Дорофеевич криво наклонился, приподнялся, замахал длинными руками, как прямыми палками, и закричал:

— А!.. Так вот я покажу, какова сила в моей правде! И сейчас не пуста мошна. А теперь приналягу — еще набежит. Всех под себя подомну! Согну! Эх!

И он сжал в кулак свою большую руку.

— Захрустит! Сок изо всех вас, как из клюквы, давить буду. Ежели все супротив меня, поглядим! Вот только приналягу на свое дело. Прожиточный я, а не какой-нибудь охудалый.

— Налегать теперь тебе уже одному придется. Сын-то не принял? Ушел?

— А… В сердце метишь?

Василий Дорофеевич отодвинулся от Банева и уставился на него мутными глазами.

— Да ты что, враг мне, что ли?

— В первые люди, Василий, хочешь выйти — а для чего? Что — для того, чтобы под себя сгрести? Вон оно как наружу выходит. Твоя деньга добрая ли? Всю жизнь ты вокруг нее ходил. И теперь думаешь, будто деньга сильнее всего на свете, будто в ней одной сила скопилась, в нее только она и положена. И кажется тебе: никак стороной мимо деньги не пройдешь. Ведется она — значит, у тебя сила. Первое дело — запомни: покуда над деньгой на нашей земле чин стоит. И деньга под началом v него. Мошна под чином дворянским да боярским состоит. Нету ей настоящей воли. Не все она может.

Банев отрицательно покачал головой.

— Не впервой ту песню поешь, — равнодушно ответил Василий Дорофеевич.

— Вот. В первые люди тебе, значит, и не выйти. По твоей дорожке-то.

— Хм! хм! хм! Загадки загадываешь. Ты, значит, про жизнь, про устройство общее. А!.. Вот это хорошо. Давай потолкуем. Люблю про жизнь! Эх, люблю!

Василий Дорофеевич сильно качнулся.

— Ха-ха-ха! Иван! Говоришь, боярство да дворянство. А где оно у нас, в северной земле. Черносошные[91] мы. Государю только повинны. А ни вотчины, ни поместья на земле на нашей не стоят и сроду не бывали. И в крепость[92] никогда мы не попадали.

— Так. А пройдешь ли ты по нашей земле с дворянским правом? А ежели подашься в другие русские земли, то и совсем не вправе окажешься, совсем под зорким глазом очутишься.

— Пьян я, а соображаю! О! О чем это? Да! Вот! Говоришь, в других землях совсем теснота? А Михайло, а? Куда пошел? В другие земли. А кто он таков есть? Мужик! В подушный оклад положен! Ха-ха-ха!

Василий Дорофеевич смеялся торжествующе.

— Только как же это ушел он без пашпорта? А?

Вдруг ему в голову пришла тревожная мысль:

— А ежели с пашпортом? Как же это без меня его получить мог? Что? Пашпорт? Получить? Да всякого в бараний рог согну! Ух!

— Пашпорт Михайло выправил. И в нем не сказано, что он крестьянский сын. Поповский. А справку в волости он тоже получил. В платеже подушного расписался я.

Василий Дорофеевич не понимал. Он откинулся спиной к стене и смотрел во все глаза на Банева. Открыв рот, он хотел что-то сказать, но не сказал, только глотнул воздуха, будто что-то неподатливое в горло протолкнул. Потом опять открыл рот, опять глотнул.

Вдруг в лицо Василию Дорофеевичу кинулась кровь, и из бурого оно стало багровым. Он встал со скамьи, пошатнулся и, обезумевший, с мутными глазами, в распахнутом тулупе, растрепанный, пошел, покачиваясь, на Банева.

Банев встал и стоял спокойно.

Дурным голосом Василий Дорофеевич закричал:

— А-а-а!.. Вот что! — и шел на Банева.

Но тут из горницы выскочила жена Банева, разбуженная криком.

— А? Что содеялось? Аль беда?

— Не вмешивайся, жена, не женское дело.

Василий Дорофеевич шел на Банева. Тогда она бросилась между ними, расставив руки.

— Ай! Что вы, петухи, задумали! Постыдились бы! Грех какой!

— Уйди, жена, говорю!

Но Василий Дорофеевич, как подрубленное в корень матерое дерево, рухнул на скамью и схватил голову обеими руками.

Банев молча показал жене глазами на дверь горницы. Она вышла.

Василий Дорофеевич наконец выпрямился, огляделся вокруг, будто приглядываясь к чему-то новому и незнакомому. По лицу пробежала судорога, как от сильной боли.

— Сын у меня ушел. Кровь моя. В нем надежда была. Пусто сердце осталося. Из груди все ушло.

И он снова погрузился в какую-то дремоту.

Банев подошел к Василию Дорофеевичу, тронул его за плечо:

— Слышь-ко, Василий! Слышь!

Банев тряс его за плечо.

— Слышь ты! Очнись!

Банев склонился к самому уху своего приятеля.

— Важное скажу. Слушай хорошо.

Василий Дорофеевич насторожился.

— Жив будет Михайло, жив. Понял?

— А? Откуда знаешь?

— Не было случая, чтоб Михайло когда в поле сбился.

Василий Дорофеевич приблизился к Баневу лицом к лицу.

— Не собьется, думаешь, а? Не застынет?

— Нет.

— Ах… У тебя хмельного чего нет? Душа горит.

Банев взял с полки брагу, налил в небольшую, ярко начищенную медную ендову. Василий Дорофеевич трясущимися руками выхватил ендову из рук Банева и, расплескивая брагу на пол, стал жадно глотать круто сваренный хмельной напиток. На мгновение он отрывался, переводил дух и опять пил. Потом поставил ендову на стол, отодвинул ее рукой. Будто какая-то темнота снова набежала на Василия Дорофеевича, снова недобрыми стали у него глаза.

— Другом мне всю жизнь был. Ух ты!..

— Был другом. И останусь — так думаю. И еще вот что, Василий, скажу: не от одного меня Михайле помога была. И те не враги. Народом поднимался.

— Народом? Зачем встревать в чужое дело?

— Стало быть, почуяли — не чужое.

— Не враги… А пошто сына у меня отняли?

— Василий, не отняли — спасли.

— От кого? От чего?

Банев не отвечал.

— А… понял, — недобро сказал наконец Василий Дорофеевич.

Он взял со стола книгу.

— Что тут?

— Научное.

— К тому Михайло и ушел?

— Да.

— А науки-то все одно к делу прикладывать?

— Не иначе.

— У меня же дело.

— Не то, значит. Есть поболе.

Тут Василий Дорофеевич не выдержал и яростно ударил по книге кулаком:

— Что? Боле моего нету! Живем мы — и что того важнее? А мое дело — для жизни.

Василий Дорофеевич мерил комнату большими, грузными шагами, размахивал руками и, не слушая спокойных ответов Банева, возбужденно говорил:

— Что задумали! А! И какие такие у вас права? Все равно все в моей правде живете. Только я-то сноровистее, вот и весь сказ. Не объясняй мне ничего. Все сам понимаю.

— Василий! — И, подойдя к своему собеседнику, Банев крепко взял его руку повыше локтя. — Василий… — Банев говорил очень медленно, тихо и пристально смотрел в глаза. — Василий, а как Михайло, мужик наш куростровский, и всему нашему крестьянству и роду твоему ломоносовскому на славу книгою надо всем, что есть, поднимется? А? Вдруг мужик на первое место наукой возьмет да и вывернется? А?

Василий Дорофеевич удивленно смотрел на Банева:

— Как же это, чтоб мужик надо всем поднялся?

Он покачал головой:

— Нет. В сказках про то услышишь только.

— А вот как да не в сказке сбудется?

Василий Дорофеевич сел.

— Ха! — как будто обрадовался он. — Это ты раззадорить меня хочешь. Соблазнитель. И думаешь, что я, дитя неразумное, сразу взял да и поверил? Нет, брат. Все равно Михайлу верну. У моего ему стоять. А то вот помру я, и добро, которое потом кровавым нажил, чужие придут да расхитят. Хватит забот Михайле и здесь. А то что придумали! Надо всем! Верну.

— Почему раньше не вернул?

— Хотел… Метель… Не нагнал.

— А ежели бы не метель?

— Кончится метель — нагоню.

Банев неспешно шел к окну, закрытому навешенной на петлях втулкой — обитым войлоком щитом величиной во все окно.

— Смотри-ка, Василий, — сказал он, открывая втулку.

Метель уже кончилась. И сейчас с неба смотрели чистые, светлые звезды, и их зеленый свет сиял на утихшем и легшем на землю снегу.

— Ну? Пойдешь? — спросил Банев.

Василий Дорофеевич подошел к окну, уперся широко расставленными руками в стену, придвинулся к железной оконнице, стал смотреть через слюду. Он смотрел долго и молча. Потом отошел, сел, сгорбился.

Вдруг, поглядев с вызовом на Банева, он хитро сказал:

— Ты что же, Иван, все вроде в западню меня ловишь? Напрасно! Эх, напрасно! Ха-ха-ха! И на какую приманку? На гордыню. Да знаешь ли ты, что на гордыню разум поверх должен быть? А? А без него она вроде как парус в море без руля.

Василий Дорофеевич хлебнул браги:

— Мужик! Надо всем! Где слыхано? Михайлу нагоню. Понял? Не сейчас же только прямо. Далеко не уйдет. Рассвенет — тогда.

Но ни тогда, когда рассвело и больше уже не поднимался над дорогами беспокойный снежный вихрь, ни позже, в морозные ясные дни, не настиг в пути своего сына Василий Дорофеевич Ломоносов.

Всякие мысли шли ему в голову, когда он собирался идти вдогонку за сыном, — собирался, но так и не пошел. Что же остановило его?

Казалось ему и так: минет месяц, другой, третий — и поймет Михайло, как круты для мужика дороги там, куда он ушел, поймет — и вернется обратно в насиженное и устроенное гнездо. И не лучше ли потому оставить его в покое? Пусть сам испытает, чтоб по своей воле для него все решилось.

Это, что ли, остановило Василия Дорофеевича?

Другую же мысль он упорно старался от себя отогнать.

Придумал же Банев! На гордость всему ломоносовскому роду возвысится Михайло, его, Василия Ломоносова, сын! Он настойчиво отстранял эту мысль, а она все возвращалась и возвращалась, как будто и в самом деле взяла над ним власть.

Это ли остановило его? И понял ли Василий Дорофеевич разницу между гордыней и смелостью, перед которой разум открывает далекий путь?

Почему же все-таки ни в ту зиму, ни позже не попытался вернуть домой сына Василий Ломоносов?

А ведь когда по весне узнал он от вернувшихся из Москвы рыбаков, что Михайло там, в Спасских школах, сделать все было совсем просто. Заяви Василий Дорофеевич куда следует о том, какой паспорт у нового ученика и потребуй родительской волей возвращения сына, все бы и решилось. Силой закона Михайлу Ломоносова водворили бы в Мишанинскую.

Не сделал этого Василий Дорофеевич.

Почему?

Кто ж его знает? Не могли этого до конца понять земляки Василия Ломоносова. Все угрюмее и молчаливее становился он…

В дому у него стало еще более одиноко. В 1732 году, недолго проболев, умерла Ирина Семеновна. Овдовев в третий раз, не женился уже больше Василий Дорофеевич. Перед самой смертью Ирины, сидя около нее, у изголовья, сказала ей ее подруга Алена: «Жить бы тебе, Ирина, молода ведь еще». — «Жить? — ответила умирающая. — Для каких таких великих дел? Что я в жизни? Не при месте я. Ни чья беда, ни чья радость по мне, видать, не соскучится».

И хотя так же по весне из года в год уходила в море «Чайка», и все так же исправно шло налаженное дело, и достатка не убывало у прожиточного промышленника Василия Ломоносова, но как-то равнодушнее стал он смотреть на деньги. Переберет в руках выручку, подержит монеты на ладонях, а потом ссыплет их в окованный железом сундучок да долго на них и не взглянет.

Старался Василий Дорофеевич не быть на людях, одиноко думал свои думы. И вернувшись по осени с моря, в стариковские бессонные ночи подолгу бродил по опустевшему гулкому дому.

Так шло время. Настал 1741 год. В этом году вернувшуюся с моря «Чайку» подвели к куростровскому берегу молчаливые спутники Василия Ломоносова. Хозяина на борту больше не было. Сбило его за борт морским валом и, то ли сердце не выдержало, то ли рука сдала, не выплыл по высокой волне бывалый помор Василий Ломоносов…

ЭПИЛОГ

В июньский день 1741 года к устью Большой Невы подходил трехмачтовый барк, пришедший из Германии.

К стоявшему на носу корабля и внимательно смотревшему на открывающиеся берега человеку, одетому в кафтан из тонкого зеленого сукна, подошел немецкий купец.

— Осмелюсь спросить у господина ученого…

Купец вежливо поклонился, человек в зеленом кафтане отдал поклон.

Во все время пути от Травемюнде купец с любопытством поглядывал на этого человека, который разговаривал со спутниками по плаванию о горном деле, химии, математике, физике, беседовал с ними о поэзии. В разговоре он часто употреблял латинские выражения, переходил иногда на этот язык, некоторых авторов цитировал по-французски.

— Осмелюсь спросить… Я имею удовольствие впервые посещать Россию, Петербург, а господин ученый, как мне кажется, уже бывал здесь…

— Да, случалось.

— Вот я и хотел побеседовать…

И немецкий купец стал обстоятельно расспрашивать своего спутника о Петербурге. Удовлетворив любопытство, он сказал:

— Господин ученый так хорошо знает Россию.

— Я русский.

— Русский? — удивился немец. — И так хорошо говорите по-немецки.

— Я несколько лет прожил в Германии и теперь возвращаюсь на родину.

Вот уже и Петербург.

Слева осталась стоящая на берегу взморья Галерная гавань. Корабль подходит к выдавшемуся мысом Васильевскому острову. Справа виден со своей обращенной к взморью восьмигранной башней Подзорный дворец, стоящий на крошечном Подзорном острове. Справа же — Круглый остров, за ним, дальше, устье реки Фонтанки. Там, по Неве, — Галерная верфь, провиантские магазейны для морских служителей. Корабль идет вверх по Большой Неве.

— В каких городах на моей родине, осмелюсь спросить, господин ученый жил?

— В Марбурге и Фрейберге. Бывал и в других городах.

— А, Марбург. Там находится наш знаменитый университет.

— Вот я в нем и занимался науками.

— А-а-а… — с уважением протянул немец. — А в России господин ученый также будет предаваться наукам?

— Да. Это мое дело.

— Где же, осмелюсь спросить?

— В Академии наук.

— В России есть Академия наук?

— Есть.

— О, это высокое собрание ученых. О, да.

Немецкий купец почтительно склоняет голову. Глядя на скромно, но хорошо одетого своего нового знакомого, он промолвил:

— Науками имеют удовольствие заниматься те, которые принадлежат к благородному сословию…

— Я крестьянин.

Купец скользнул взглядом по хорошо сшитому, застегнутому, как полагается, на талии на три пуговицы, кафтану, из-под которого был виден камзол из плотного репса, распахнутый у шеи, быстро взглянул на белоснежный батистовый шейный платок, перевел взор на сиявшие белизной кружевные манжеты, выбивавшиеся из-под широких и высоких обшлагов кафтана, приятно осклабился, поклонился и, поблагодарив за беседу, очень довольный отошел в сторону.

«Этот молодой ученый — большой шутник», — подумал немецкий коммерсант, бросив со стороны взгляд на человека в зеленом кафтане, задумчиво смотревшего на берега.

Корабль проходит невский изгиб. От того места, где стоит Галерная верфь, уже виден весь раскинувшийся по Неве город.

Близится лежащий на плашкоутах[93] Исаакиевский мост, видно, как он слегка ходит по волне, зыблется и подается под едущими по нему возами, каретами.

За мостом, справа, поднялся в небо над Адмиралтейством шпиль, обитый медными, в огне позолоченными листами, — стремительная струя золота и света. Слева за зданиями, раскинувшимися по Васильевскому острову, взмыла на высоту целая чаща узких и длинных вымпелов, змеится, полощет раздвоенными языками. Порт. Идут туда со всего света корабли, уходят оттуда за море наши суда. Там, у стрелки Васильевского острова, у пристаней, сгружаются иноземные товары и берут корабли то, что шлет за море Россия.

Не все корабли поместились в порту. Многие из них, взяв паруса на гитовы и гордени[94], бросили якорь вдалеке, ждут очереди. Вереница этих судов выдалась вправо, на Большую Неву, придвинулась к Петропавловской крепости. Видно, как они покачиваются на волне.

Барк идет к Исаакиевскому мосту. Сейчас он уже бросит якорь и станет ждать ночи. Ночью разводят мост, и пришедшие из-за моря корабли проходят к порту.

Когда судно бросит якорь, Михайло Ломоносов вновь ступит на родную землю. Годы учения кончились. Ждет работа.

Славяно-греко-латинская академия в Москве, пять лет обучения в ней, затем пребывание в Петербурге, а потом отъезд в Германию вместе с двумя другими российскими студентами Виноградовым и Рейзером, посланными совершенствоваться в науках. Пять лет без малого в Германии. Сколько времени всего прошло? С той ночи? Десять с лишним лет прошло.

Михайле Ломоносову вспоминаются дед Лука, Шубный, Сабельников, Каргопольский, Банев, рыжебородый, отчаянная голова «Сам с перст». Ведь если бы не они… Он улыбается. Дед Лука… «Жить надо не начерно, а набело», «Двух жизней на земле человеку не жить, потому в одной своей не ошибайся». Будто не ошибся…

Что же ждет в будущем?

Со средины Невы хорошо видно здание Академии наук.

Пройдет несколько месяцев — и Михайло Ломоносов сделается в ней адъюнктом физического класса. Через несколько лет он станет профессором и академиком. Станет великим русским ученым. Родина будет гордиться им.

Будет гордиться Ломоносовым-ученым и Ломоносовым-поэтом.

Поэт — он уже создал то поэтическое произведение, которое, как поняли вполне потомки, положило начало новой русской литературе — оду на взятие Хотина; он первый услышал звон того русского стиха, которому было суждено навсегда овладеть русской поэзией.

Ученый — он уже был автором трактата об открытом им русском стихе.

Переведя взор со здания Академии наук на Неву, Ломоносов смотрит на дальние берега. В дымке черта небосвода. Там — Россия… Русская земля… Русский народ…

Ему вспоминается строка из его оды: «В труд избранный наш народ».

Физик и поэт, химик и астроном, металлург и специалист по горному делу, минералогии, историк и филолог, он вместе со своим народом избран в труд.

Стоящему на борту корабля Ломоносову припоминаются давно сказанные ему слова: «Как поднимешься ты науками высоко, с той высоты на всю нашу русскую землю гляди. И рассматривай, где на ней правда и где неправда. За правду стой, против неправды бейся — жизни не жалея».

«Жизни не жалея…» — повторяет он про себя.

Примечания

1

Немецкая слобода — один из районов старой Москвы, который, был населен иностранцами, такая же слобода существовала в Архангельске.

2

Брандвахта — караульное судно, поставленное на рейде (рейд — водное пространство у берегов, удобное для якорной стоянки, закрытое от ветра и волнения) в гавани (гавань — часть рейда, примыкающая непосредственно к берегу) или в устье реки для наблюдения за приходящими с моря судами.

3

Бастион — угловое укрепление крепости; куртина — крепостная стена между двумя бастионами, равелин — добавочное укрепление, находящееся перед куртиной.

4

Толмач — переводчик.

5

Взять рифы — уменьшить площадь паруса.

6

Фарватер — наиболее удобный путь для безопасного хода судна; лоц-бочка — держащаяся на воде пустая бочка, бакен.

7

Бушприт (или бугшприт) — наклонная, выставленная с носа судна мачта; кливер и стаксель — косые паруса, помещающиеся на бушприте; фок-мачта — передняя мачта; грот-мачта находится позади фок-мачты.

8

Рей (или рея) — подвешенная на мачте поперечина, к которой привязываются прямые паруса.

9

Погост — здесь: селение, деревня.

10

Угор — крутой, обрывистый берег.

11

Дресва — крупный песок, щебень.

12

Матёрая земля — не островная, собственно земля, суша.

13

Чернолесье — лиственный лес.

14

Планшир (или планширь) — брус, наложенный на фальшборт, то есть на идущие по обводу судна, его краю, перила, ограждающие палубу.

15

Штормовые паруса — меньшие, чем обычные, шьются из очень прочной и толстой парусины, поднимаются при очень свежей погоде.

16

Румпель — рычаг для управления рулем.

17

Штормовой леер — туго натянутая вдоль судна веревка, за которую держатся при передвижении по палубе во время штормовой погоды.

18

Такелаж — все снасти (то есть веревки), при помощи которых крепятся мачты, реи (стоячий такелаж); он служит также для уборки и постановки парусов, для подъема и спуска реев и пр. (бегучий такелаж).

19

Матка — компас.

20

«Кольское китоловство» — компания для ловли китов, учрежденная по указу Петра I.

21

Грумант — старинное название Шпицбергена.

22

Зимний берег — восточный берег Белого моря.

23

Луда — каменистая прибрежная мель, подводные камни; салма — узкий пролив между островами или между материком и островом; костливая салма — каменистая, очень опасная для плавания.

24

Старина — былина.

25

Стрежа — фарватер.

26

Брасы — снасти, которыми притягиваются реи за концы; при помощи брасов изменяют положение реев, когда этого требует направление ветра или какая-либо другая необходимость.

27

Ванты — снасти стоячего такелажа, поддерживающие мачты; набитые ванты— туго натянутые.

28

Кандалакшенин — из села Кандалакша.

29

Пожня — покос, луг.

30

Гуня — ветхая, истасканная одежда, рубище.

31

Прожиточный — состоятельный.

32

Писание — христианская религиозная книга.

33

Усолье — место, где вываривается из морской воды соль, соляная варница.

34

Гил (или гиль) — здесь: смута.

35

Противняк — ветер.

36

Жупел — горящая сера или смола.

37

Возглавие — подушка.

38

Матица огня — ад.

39

Омир — Гомер.

40

Гавря — гной.

41

Колмогоры — старинное название Холмогор.

42

Гать — настил из бревен или хвороста для проезда по топкому месту.

43

Овый — иной, некий.

44

Понеже — так как, поскольку.

45

Живот — жизнь.

46

Вышка — жилая часть дома, находящаяся над другими жилыми частями, наверху, под крышей; светелка — комната, устроенная в вышке.

47

Хартия — большой лист.

48

Юдоль — тяжелая, печальная доля, горькая судьба.

49

Двужильный — двухэтажный (от жило — этаж).

50

Приказный — чиновник, канцелярский служащий.

51

Нерест — метание икры.

52

Чирок-трескунок, свистунок — породы диких уток.

53

Ставная сеть — рыболовная сеть, установленная неподвижно.

54

Семидиаметр — радиус; радикс — корень.

55

Забережень — молодой тонкий лед у берега.

56

3асиверка — холодная погода, которую приносит северный ветер.

57

Боров — находящаяся на чердаке горизонтальная часть трубы, идущей от русской печи.

58

Марь — мгла.

59

Синтаксь образная — отдел «Грамматики» Смотрицкого; просодия стихотворная — отдел той же «Грамматики», посвященный вопросам стихосложения.

60

Грифельная доска — доска из аспида, на которой пишут палочкой из грифельного сланца.

61

Еллинские борзости — греческие (эллинские) дерзостные умствования.

62

Снискатели — представители, поборники; сицевый — такой, тот; елицы — которые.

63

Локсодромические таблицы — таблицы для вычисления курса корабля.

64

Проблема — задача.

65

Подклеть — высокое основание дома, подобие полуэтажа.

66

Князек — верхняя балка, по которой связываются стропила, поддерживающие крышу; конек — украшение крыши в виде конской головы.

67

Ендова — сосуд для разлива напитков; медяник — горшок из меди.

68

Алчба — жажда.

69

На архистратига Михаила — восьмого ноября (по старому стилю).

70

Промысл — божья воля.

71

Плевелы — засоряющая посев трава; житница — помещение для хранения зерна.

72

Горе — вверх.

73

Благодать — божья милость; бренный — грешный, земной.

74

Подушный оклад — налог, взимавшийся с крестьян, ремесленников; дворяне от подушной подати были освобождены.

75

Отверстый — раскрытый.

76

И сражение прекратилось, так как не стало больше сражающихся (франц.). Из трагедии Корнеля «Сид».

77

Сорбонна — старинное французское высшее учебное заведение; Монмартр — вначале пригород, затем район Парижа.

78

Шаньга — пышка.

79

Булдырьян — валериана.

80

Тоня — место, где ловят рыбу.

81

Бот — длинный шест с деревянным или металлическим стаканом на конце, служит для сгона рыбы к сети, саку и т. д.; ворот — вал с рукояткой для поднятия тяжести.

82

Треух — теплая шапка со спускающимися наушниками и затыльником, ушанка, малахай.

83

Радетель — пособник.

84

Варварин день — 4 декабря (по старому стилю); Никола (Николин день) — 6 декабря (по старому стилю).

85

Покрутчик — наемный рабочий.

86

Каюк — вид грузового судна.

87

Запивной — задаточный.

88

Волоковое окошко — задвижное оконце.

89

Антониево-Сийский монастырь — монастырь, находившийся в семидесяти восьми верстах от Холмогор, по дороге в Москву.

90

Китаечное полукафтанье — короткий кафтан из китайки (вид бумажной материи).

91

Черносошные — крестьяне, не состоявшие в крепостной зависимости, несшие только государственные повинности.

92

Крепость — здесь: крепостное право.

93

Плашкоут — плоскодонное судно, употребляемое для устройства плавучих мостов или пристаней.

94

Гитов, гордень — снасти бегучего такелажа, служащие для подборки парусов, для притягивания их к реям.

Content

Сергей Андреев-Кривич
МОЖЕТ СОБСТВЕННЫХ ПЛАТОНОВ…
Юность Ломоносова

Глава 1. ЗАГАДОЧНАЯ ЛИ ЭТО СТРАНА — РОССИЯ?

Глава 2. «ЖИТЬ НАДО НЕ НАЧЕРНО, А НАБЕЛО»

Глава 3. ЖИЗНИ НЕ БОЯТЬСЯ

Глава 4. «ИСКАТЕЛЬ ТЫ»

Глава 5. НИКОЛЬСКАЯ ГАРЬ

Глава 6. ПЕРВОЕ ОТКРЫТИЕ ЛОМОНОСОВА

Глава 7. ЧЕРЕЗ ГОРДОСТЬ СВОЮ ПЕРЕСТУПИТЬ НЕЛЕГКО

Глава 8. ЧТО ЗАДУМАЛИ УЧИТЕЛЯ МИХАЙЛЫ

Глава 9. СЕ ЕСТЬ ПЕТР

Глава 10. В ДРУГУЮ ЖИЗНЬ

Глава 11. СИНУСЫ, СЕМИДИАМЕТРЫ, РАДИКСЫ

Глава 12. НЕТ СОГЛАСИЯ В ХОЗЯЙСТВЕННОМ ЛОМОНОСОВСКОМ ДОМЕ

Глава 13. ОПАСНОСТЬ

Глава 14. МАЧЕХА СПАСЛА СВОЮ ДУШУ ОТ ГРЕХА

Глава 15. МИХАЙЛО ВСЕ ЗНАЛ

Глава 16. КНИГА БОГОМЕРЗКАЯ АЛЬВАРУС…

Глава 17. «ПАРИЖСКИЙ СТУДЕНТ»

Глава 18. ПОЧЕМУ ОПЛОШАЛ В ЖИЗНИ ИВАН КАРГОПОЛЬСКИЙ?

Глава 19. МИРСКОЕ ДЕЛО

Глава 20. ПОСЛЕДНИЕ ДНИ

Глава 21. МИХАЙЛО ПРАВИЛЬНО ПОНЯЛ БАНЕВА

Глава 22. ЧТО БЫЛО УКАЗАНО В ПАСПОРТЕ

Глава 23. ПОСЛЕДНИЕ ЧАСЫ

Глава 24. ВСЕ РЕШИЛОСЬ

Глава 25. В ЧЕМ НАСТОЯЩАЯ ПРАВДА?

Глава 26. КАК ВСТРЕТИЛИСЬ ВАСИЛИИ ЛОМОНОСОВ И БАНЕВ

ЭПИЛОГ

Примечания