Наталья Нестерова

Манекен (сборник)

© Н.В. Нестерова, 2015

© ООО «Издательство АСТ», 2015

Сделайте погромче!

Роман

В материнской утробе, до появления на свет, человек знает абсолютно все про этот мир, ему открыта память предков. Но в момент рождения прилетает ангел и легонько бьет ребенка в ямочку под носом. Дитя все забывает. Поэтому, родившись, человек должен искать и открывать то, что уже знал.

Древняя притча

Глава 1

1

Шурка любит приврать и прихвастнуть. Утверждает, что помнит себя две недели назад. Наглая ложь! Две недели назад они представляли собой клеточку, различимую лишь под микроскопом. Да и сейчас каждый из них – не больше макового зернышка. Даже не знают – мальчики они или девочки. Хорошо бы, конечно, девочками родиться. И быть красавицами, как испанская бабушка Софья, жившая в шестнадцатом веке. Правда, мракобесы ее на костер отправили, посчитав бабушкину красоту дьявольской. Но в двадцать первом столетии никого за чудный лик и статную фигуру не сжигают. Напротив, как говорит папочка, это дополнительный бонус для жизненных успехов.

Ни папочка, ни мамочка пока об их существовании не подозревают. Но надо же как-то себя называть? Поэтому выбрали имена, подходящие к обоим полам, – Женя и Шура. И разговаривают они, не разжимая губ. Да и губ-то у них нет, а также глаз, носиков, ручек, ножек – все потом вырастет и прорежется. Спрашивается, как они могут общаться, если мозги отсутствуют? Кто ответит на этот вопрос, а заодно объяснит, каким образом кодируется информация о многих поколениях в микроскопической клетке, станет величайшим ученым. Но и не зная принципа работы телефона, можно разговаривать по нему сутками. Поэтому Женю с Шурой не волнует, почему они болтают, главное, болтают.

Хотя они спрятаны в глубине мамочкиного тела, всё, что происходит снаружи, отлично слышат и зрительно представляют, комментируют и обсуждают. Шурка, хвастунишка, по каждому поводу заявляет: а я бы тут лучше сделала, а я бы умнее поступила…

Вот сейчас мамочка сидит перед компьютером, раскладывает пасьянс, а Шурка возмущается:

– Зачем она пиковую даму на бубнового короля положила? Не видит в масть короля! Заново карты сдала, хотя еще три перестановки можно было сделать! Снова ведь не сойдется, я бы на ее месте не профукала!

– Ей не до карт сейчас, – выступает в защиту мамочки Женя. – Бедняжка! Накрасилась, джинсы новые надела, вчера за них ползарплаты выложила, а папочка не звонит. Мамочка уже два часа тупо пасьянсы раскладывает, а папочка ни гу-гу. Все-таки он у нас жестокосердный. Не находишь?

– Что я говорила? Не сошлось! Двадцатый раз! Просто злость берет, о чем она думает?

– О папочке. Точно жестокосердный, – продолжает свою мысль Женя, – почти как дедушка Казимир.

Всех своих предков они договорились называть просто бабушками и дедушками, потому что нелепо и долго «прапрапра…» твердить, в заику превращаешься. А самому первому дикому предку надо десять тысяч раз прапракнуть. Хотя о первых родственничках вспоминать неинтересно. Полуживотное существование. Пока догадались камень к палке привязать или огонь развести, столько времени убежало. Интересное начинается за несколько тысяч лет до новой эры в Южной Америке, Месопотамии, когда цивилизация проклюнулась. А дальше пошло такое кино – засмотришься!

– Польский Казимир, который с Отрепьевым-самозванцем в смутное время в Москве заправлял? – уточнила Шура.

– Он самый, двоюродный брат Марины Мнишек, в которую Гришка Отрепьев был влюблен без памяти, а она его использовала…

– Тот Казимир, – перебила Шура, – мучился жесточайшими головными болями. А его лечили тем, что к макушке лошадиный навоз прикладывали. Если бы мне на голову дерьмо положили, я бы тоже на людей бросалась.

– У тебя пока еще нет головы, – напомнила Женя. – И выражайся без грубостей!

– Смотри! Мамочка опять вальта зевнула!

– Не вальта, а валета! Мамочка русский язык преподает, а ты выражаешься, как дедушка Гаврила биндюжник.

– Он, между прочим, в Одесском порту первый силач был. И папочка в мужской компании тоже иногда выражается.

– Но тебе тут не пивнушка, а тихая девичья спаленка. И мы – не мужская компания, а две сестрички. Как ты думаешь, если бы мамочка тихонько подсмотрела или подслушала, какую папочка ненормативную лексику использовал, когда на Эльбрусе в трещину провалился, она бы его полюбила? Или в ужасе бежала подальше?

– Что ты все про любовь да про любовь? Надоела. Точно других тем нет. Вот, пожалуйста! Мамочка снова проиграла!

– Будто карты важнее любви мамочки и папочки!

– Женька, еще раз про любовь вякнешь, лягну!

– Чем, интересно? Были бы ноги или руки, я бы тебе первой врезала, чтобы не хвасталась. Еще родиться не успела, а уже самая умная. Гений в зародыше!

– Ну, погоди! Вот подрасту, тогда увидим, кто из нас старший!

– Ой, испугалась! Все равно старшим будет тот, кто первым родится. А я тебя ни за что вперед себя не пропущу!

– А я – тебя!

Споры о том, кто из них старше, и, стало быть, главнее, велись у них постоянно. И начались через три секунды после того, как они себя осознали, поняли, что двойняшки. Шурка сочиняла, будто помнит себя от зачатия, именно для того, чтобы выступить старшей. Правдивая, но упрямая Женька потакать сестре не желала.

Пасьянс не сходился тридцатый или сотый раз, точно компьютерные карты были заговоренными. Нина посмотрела на часы в правый нижний угол монитора. Двадцать тридцать. Значит, она, расфуфыренная и наряженная, уже полтора часа тупо щелкает мышкой. Сергей не звонит. Где он сейчас? Очевидно, на высоте. В точном значении слова – на верхотуре. Висит на фасаде здания или на заводской трубе, монтирует рекламный щит на офисной башне или моет звезды Кремля. Сергей – промышленный альпинист. Нина и не подозревала о такой профессии до знакомства с ним. Она всегда боялась высоты и предположить, что есть люди, которые по доброй воле, подвешенные на веревках, будут ползать по стенам небоскребов, не могла. Они называют себя промальпы. Встречаясь, спрашивают друг друга: «Ты сейчас висишь?» – что означает: «Работа есть?» Глагол «висеть» у них самый употребительный. Еще они, шутя, называют свою работу сидячей и надомной. Потому что работают сидя и при этом висят на доме.

Нина с Сергеем познакомились, когда он повис напротив ее окна.

В квартире жарко. Отопление включили в конце октября, да сразу на большую мощность, словно требовалось сжечь неучтенное топливо перед ревизией. А наступили теплые дни. На улице плюс десять, в комнате – до тридцати, в открытые окна улетает дорого оплачиваемое тепло. Нина сидела за столом, проверяла письменные работы студентов. Уловила неясный шорох, повернула голову… и чуть не свалилась со стула. Напротив окна висел молодой человек! На седьмом этаже!

Конечно, Нина испугалась. Но ее мозг устроен так, что не терпит непонятностей и быстро подсказывает объяснения ситуациям, как бы ни абсурдны они были. Вот и тогда страх ударил по мозгам, и через секунду они выдали первое подвернувшееся толкование: молодой человек хотел покончить жизнь самоубийством, повеситься (веревки болтаются), накинул петлю на шею, вывалился в окно, что-то не рассчитал и поехал вниз по стене, затормозил у ее окна…

– Не надо! Подождите! – Нина сорвалась с места и бросилась к самоубийце.

Она схватила его за талию и стала втаскивать в комнату, при этом не переставала отговаривать несчастного от опрометчивого решения:

– Не торопитесь! Все наладится! Вам врачи, психологи помогут! Жизнь прекрасна!

Сергей потом говорил, что в его практике случалось разное. Один бдительный пенсионер после передачи, рассказывающей, как домушники спускаются на веревках с крыши и грабят квартиры, схватил его веревку и принялся резать острым охотничьим ножом. Сражаться с дедом было очень неудобно, словесные доводы (попросту – дикая брань) старика не убеждали. И перепилил-таки! Сергей повис на страховке, под ним было пятнадцать этажей.

Но чтобы девушка активно втягивала его в собственную квартиру? Хотелось бы предположить, что он мгновенно покорил даму своей мужественной красотой. Так покорил, что она почти взбесилась от страсти? При всех условиях ему ничего не оставалось, как подтравить веревку. Снаряжение у него профессиональное, веревка выдерживает несколько тонн, девушке не осилить, поможем.

Они барахтались на полу, куда Нина свалила «самоубийцу». Сергей практически бездействовал. Девушка-то оказалась с приветом! Ползала по нему, шарила руками по шее и твердила что-то про врачей и прекрасную жизнь.

Наконец Нина сообразила, что «самоубийца» неправильный: на шее петель нет, а веревки крепятся к большим кольцам на широком ремне. Да и выглядит молодой человек вовсе не так, как должен выглядеть отчаявшийся субъект. Никакой грусти, печали или безысходной меланхолии в глазах. Напротив, взирает на нее с насмешливой опаской.

– Как вы здесь оказались? – Нина прекратила поиски удавки на шее и стала на колени.

– Вы меня втащили, – справедливо ответил лежащий в позе черепахи кверху брюхом Сергей.

– А зачем висели напротив моего окна?

– У меня работа такая.

– Пугать людей, заглядывая в их квартиры?

– Иногда случается. Но вообще-то я промальп. Может, поднимемся?

– Куда поднимемся?

– В смысле: встанем на ноги. А то неудобно: вы на коленях, я навзничь.

Нина поднялась. Она работала преподавателем всего два года, но учительский тон освоила. Этим строгим тоном и спросила:

– Еще раз повторите: вы кто?

– Сергей.

Он тоже встал. Рассматривал ее, теперь уже с легкой жалостью: такая симпатичная и со сдвигом.

– Я не спрашиваю, как вас зовут, – преподавательский металл звенел в Нинином голосе. – Я спрашиваю, почему вы висели за окном?

– Обследовал фасад, чтобы понять, какие стыки требуют ремонта. Говорю же: я промальп.

– Пром… кто?

– Промышленный альпинист.

– Какой альпинист?

У Нины чуть закружилась голова: от пережитого волнения из-за ошибочного суицида, от того, что дурочку сваляла, а парень, стоящий напротив, был очень интересным и очутился в ее комнате совершенно фантастическим образом. Она в его глазах, наверно, идиотка, каких поискать. Нина нахмурилась, мысленно приказала себе не раскисать, но выработанный учительский тон уже поддерживать будет трудно.

– Промышленный альпинист, – терпеливо повторил Сергей. – В вашем доме ремонт фасада. Дом стоит так, что строить леса или подвешивать люльки неудобно, поэтому пригласили нас – промышленных альпинистов, коротко – промальпов.

– И что дальше? – спросила Нина, только чтобы спросить.

– Поменяем у вас водосточные трубы, заделаем стыки, покрасим фасад.

– Иными словами, я напрасно вас спасала?

– Никаких претензий! – заверил Сергей.

– Рассуждая здраво, промышленный альпинист, промальп, – это слово Нина произнесла с издевкой, с какой профессиональный филолог повторяет вульгарные неологизмы, – недалеко ушел от самоубийцы. Я приняла ваши действия за суицидальные корчи. Слово «суицидальные» понятно?

Сергей кивнул и улыбнулся. Похоже, с девушкой все в порядке, шарики и ролики у нее на месте. Приняла его за самоубийцу и бросилась спасать. Прикол! Надо будет сегодня описать этот случай на их сайте, где собираются смешные истории про альпинистов.

– Извините за причиненные волнения. – Сергей продолжал улыбаться.

И смотрел на нее так, словно ждал продолжения. Какого продолжения? Надо указать ему на дверь, то есть на окно. Пусть отправляется туда, откуда пришел. Правда, Сергей не сам пришел, она втянула. Чудовищная нелепость! Но почему-то не очень стыдно, и что еще удивительнее – не хочется его выпроваживать. Разум, он же ум, гордость, женское достоинство и прочие замечательные качества, конечно, вопили: немедленно выстави промальпа вон! Медленным аристократическим взмахом руки покажи на окно, ткни указательным пальчиком (маникюр в порядке, вчера делала) и произнеси что-нибудь архаически благородное, вроде: «Соблаговолите покинуть мои апартаменты!» Апартаменты – про десятиметровую комнату в старой распашонке? Можно сказать «мое жилище» или «мою обитель». Все не годится! «Обитель» – и он примет ее за чокнутую. Уже принял? Почему не перестает улыбаться и выжидательно смотрит?

Разум подсказывал слова, конструкции из всех пластов лексики – от стародавних до современных. Но язык отказывался их произносить. Подчинялся эмоциям, возникшим не к месту, неожиданно и абсурдно. Да что особенного в этом индустриальном…. нет – промышленном альпинисте? (Так, глядишь, у нас появятся и промышленные туристы, и промышленные следопыты.) Ничего особенного. Роста среднего, ближе к нижесреднему, худощавый и подозрительно юный. Моложе ее! Мальчишка лет восемнадцати. Минутку! Какое мне дело до его возраста? И потом… глаза у него совершенно не ребячьи, даже морщинки можно рассмотреть… Хватит рассматривать! Отвернись от него! Посмотри на любимый портрет Чехова. Антон Павлович говорил: «Доброму человеку бывает стыдно даже перед собакой». Тогда почему мне не стыдно перед этим промальпом, которого собственноручно затащила в комнату и ползала по его телу?

Тот участок мозга, который уже устал подсказывать ей достойные фразы для выпроваживания, вредно ответил: «Потому что молодой человек тебе нравится. Ты норовишь повернуться к Сергею левым профилем, который полагаешь самым выигрышным в своей внешности. Как не стыдно! Не слышать голос разума! Я возмущен. Зачем я тебе, глупой, дан?»

Все против нее: и Чехов, и собственное сознание!

Затянувшееся молчание прервал Сергей:

– Можно попросить у вас стакан воды?

До Нины не сразу дошла его просьба, понятийный аппарат почему-то буксовал, смысл доходил с задержкой. Зато она могла гордиться холодно (кажется, у меня получилось холодно?) произнесенным ответом:

– В стакане воды не отказывают даже умирающему.

– Вообще-то я хотел бы еще пожить.

– Как вам будет угодно. Воды газированной, минеральной, кока-колы, спрайта, фанты, морса клюквенного, брусничного, клубничного?

«Что я несу? – мысленно ужаснулась Нина. – Ничего подобного у меня нет. Мамой сваренный компот допила еще час назад».

Ассортимент предложенных напитков удивил и Сергея. Его брови полезли вверх:

– У вас все это имеется? Как в ресторане?

– Нет, – Нина снова посмотрела на Чехова, словно ища у него поддержки. Антон Павлович промолчал, но его всегдашняя мудрая грусть в глазах призывала не суетиться. – Ничего не имеется. Могу предложить только кипяченую воду.

– Прекрасно, обожаю кипяченую воду! – с ненатуральным энтузиазмом заверил Сергей.

И снова Нина могла себя похвалить: выходя из комнаты, она произнесла саркастически (надеемся, он уловил сарказм):

– Кипяченую воду ягодным морсам предпочитают только хронические язвенники.

На кухне отсутствовала и кипяченая вода. Кувшин, в который ее сливали, был пуст, на дне чайника плескалось чуть-чуть – больше частичек накипи, чем воды. Налить из крана? Любой язвенник отличит сырую воду от кипяченой. А нечего с больными желудками по стенам ползать и граждан пугать!

Вот незадача! Попросил человек воды, а ты ему такой малости дать не можешь! Нина распахнула холодильник, присела, передвинула все банки с домашними консервами. Будто за маринованными грибами, солеными огурцами и овощными салатами могла прятаться бутылка с колой или фантой. Что, если разбавить клубничное варенье холодной водой? Почти компот. Нет, он любит кипяченую воду. Где ее взять? Кипятить – добрых десять минут, да и горячую принести – полное издевательство. Мог бы попросить чаю или кофе – это запросто. Вернуться, спросить: «Не желаете чашечку кофе или чаю?» Еще не хватало! Подобный вопрос легко принять за приглашение к дальнейшему знакомству. И если бы Сергей стал напрашиваться на чай-кофе, Нина быстро показала бы ему на дверь… тьфу ты, на окно.

На пустом месте возникла проблема. Нина металась по кухне, распахивала шкафчики, зачем-то заглянула в отсек, где находилось мусорное ведро, дважды обследовала холодильник… «Воды в доме нет, когда судьба решается?» – издевательски поинтересовался внутренний судья-разум. Нина приказала ему не насмехаться, а дать хороший совет. И, будто в ответ на ее просьбу, взгляд остановился на пластиковых литровых бутылках, в которых мама держала воду для полива цветов. Вода отстоянная, будем считать ее аналогом кипяченой…

Девушка, отправившаяся за стаканом воды, пропала. Минуту ее нет, вторую, третью. От нечего делать Сергей стал оглядываться. Комната небольшая, метров десять. Мебель старенькая. Тахта, на ней вдоль стены батарея мягких игрушек: зайцев, собак и прочих мишек. И не лень девушке каждый вечер убирать эту братию, а утром на место сажать? Ему, например, в лом даже постель застилать. Мама вечно бурчит: хоть накрой пледом! А зачем, если его целый день дома нет? Два бессмысленных действия – постелить плед и убрать – взаимосокращаются. Стеллажи с книгами, фото в рамках на стене, похоже семейные, но среди них Чехов. Письменный стол, отполированный локтями, похож на его собственный – покупали, когда в первый класс шел. Монитор компьютера и клавиатура почти все место заняли. На столе россыпь листочков, коряво написанные от руки тексты с исправлениями красным. Сергей взял один в руки. Почитал, присвистнул, отложил, взял второй, третий…

Все-таки эта девушка недалеко ушла от психбольницы. Только умалишенный мог написать: «Аднажды меня заболел выступающий боль и пришло хныкание. Я боялся доктор местами которыми в детстве проникали уколы. Но русский доктор была нежный и я возвысился. Доктор много хорошо писи мне рецепт. В аптеке я плачит в касса и дают любезные пилюли. Теперь я здоровый и похожий крупный рогатый скот».

– Такое нарочно не придумаешь! – рассмеялся Сергей.

Или вот еще: «Сосинение «В магазине». Я всегда лублю разные ботинки. Поэтому меня пошла в магазин и отуфлился. Потом я сильно хотел поедать продукты еды. Я прибыл в магазин для мяса, колбасы, салделек и других сисок. Русская еда мне лубовна. Особенно пелмень и океанская рыба в снегу. После пищного магазина моя пошла товарить блюки и другие рубашки. Очень дарагая поэтому я не купленный а толко кусать коленки».

Когда девушка вернулась в комнату, Сергей, сдерживая смех, постарался придать лицу сочувственное выражение:

– Вы с дебилами работаете? – Он показал на листочки.

– Почему с дебилами? – удивилась Нина, протягивая стакан воды. – С иностранцами я работаю.

– С больными на всю голову иностранцами?

– Да нет же! Они большей частью психически здоровы. Студенты. Приезжают в Москву, один год учат русский, потом поступают на первый курс института. Моя специальность называется преподавание русского как иностранного. Не так романтично, конечно, как промышленный альпинизм.

Сергей пропустил шпильку мимо ушей, поинтересовался:

– За один год можно выучить русский настолько, что освоишь программу института?

Вопрос бил точно в цель, и ответ на него был очевиден. Но Нина не желала давать в обиду своих студентов. Перешла в нападение:

– Если вас попросить написать диктант, то вы не сделаете в нем ошибок?

– Кучу ошибок сделаю, – подтвердил Сергей. – Но я никогда не стал бы сравнивать себя с крупным рогатым скотом и кусать коленки в магазине, – показал он на работы, лежащие сверху.

Нина взяла листок, прочла и пояснила:

– Эти студенты хотели употребить идиоматическое выражения «здоров как бык» и «кусать локти». Само по себе стремление осваивать фразеологизмы исключительно положительное. Владение идиомами показывает уровень освоения языка.

– Ага! – улыбнулся Сергей. – У меня тоже несколько раз были ситуации, когда от русского остались одни идиомы. Как вас зовут?

– Нина.

– Спасибо за воду, Нина! Очень вкусно.

Сергей вернул пустой стакан, а его благодарность почему-то вызвала странную реакцию: Нина испуганно округлила глаза и переспросила:

– Вкусно?

Ей пришла в голову мысль: вдруг мама насыпала в отстаиваемую воду удобрение? И она, Нина, отравила скалолаза.

– Цветочкам тоже нравится, – пробормотала Нина. – Вы, Сергей, заглядывайте как-нибудь.

Приглашение объяснялось исключительно сознанием вины за возможный причиненный вред здоровью промальпа. Хотя трудно представить промышленного альпиниста, ползающего по стене высотного дома и страдающего расстройством желудка. Последняя анекдотическая мысль вызвала улыбку.

«Интересная девушка, – подумал Сергей. – Симпатичная, и лицо меняется каждую минуту. Хмурится, смеется, то как училка говорит, то как прогульщица. Так бы смотрел и смотрел: что появится на этой мордочке через секунду».

– Загляну, – пообещал он.

Отдал салют рукой, подошел к окну, вывалился в него и исчез. Будто человек-паук.

Сергей появлялся в ее окне почти ежедневно. Спрашивал, есть ли минутка поболтать, они пили чай или морс, от бутербродов Сергей тоже не отказывался. Потом стали обедать вместе. Нина его ждала. Сергей, как водится, входил через окно, отстегивал свои веревки, мыл руки, и они обедали, растягивая прием пищи на два часа.

2

Нина ждала звонка, но, когда телефон затренькал, испуганно вздрогнула, быстро схватила трубку, опомнилась, отсчитала пять звонков и только тогда нажала на кнопку ответа, лениво протянула:

– Ал-ло!

– Нина? Привет!

– Ваня? – Нине не удалось скрыть разочарование, да и не пыталась.

Шура и Женя одновременно скривились. Точнее – они бы досадливо скривились, имей физиономии. Но и так друг друга поняли. В отрицательном отношении к Ване они были полностью единодушны. Шура выражала свое неприятие безапелляционно и грубо, а Женя философствовала и находила объяснения действиям Вани.

– Липнет как банный лист! – заявила Шура.

– Его тоже надо понять. Они с мамочкой с детства жених и невеста. Еще на горшках сидели, а родители их уже в шутку сватали.

– Мало ли с кем придется без штанов в детстве общаться! Это не повод замуж выходить. Просто дедушка с бабушкой дружили с Ванькиными родителями, вот и зомбировали мамочку: ах, какой Ванечка славный!

– Он и сам от мамочки всегда был без ума.

– Ага, ума у него не осталось, – буркнула Шура.

– Неправда. Надо отдать Ване должное: интеллект у него выше среднего. Школу закончил с медалью, биофак университета с красным дипломом, диссертация на подходе…

– Хочешь сказать, что наш папочка рядом с ним необразованный олух?

– Ничего подобного я не говорила! Наш папочка абсолютно несравненный! Просто надо быть справедливыми. Главное же, что Ваня никогда не возбуждал в мамочке чувственности.

– Чего не возбуждал, того не возбуждал, – согласилась Шура.

– А папочку мама только увидела…

– За окном, – вставила Шура.

– Только увидела папочку, и сердце ее пламенно забилось, дыхание перехватило, она почувствовала никогда прежде не испытанное ощущение…

– Выражаешься как бабушка Наташа, которая строчила идиотские сентиментальные романы, а их никто не печатал. Мамин любимый Чехов, живший в одно время с бабушкой Наташей, говорил, что таких беллетристок надо лупить до смертельного исхода пресс-папье по голове.

– Антон Павлович лично с бабушкой был очень галантен.

– Ага, он за пытку чтением своих опусов прибил ее руками героя в рассказе «Драма». Дословно помню, что публицист «приподнялся, вскрикнул грудным неестественным голосом, схватил со стола тяжелое пресс-папье и, не помня себя, со всего размаху ударил им по голове Мурашкиной…»

– Бабушкина фамилия была Семашкина.

– Намек прозрачен! В «Ионыче» Чехов вывел бабулю в образе провинциальной графоманки, терзающей гостей чтением свежесочиненных бредней. А когда Ионыч спрашивает ее, печатает ли она свои произведения, бабушка, в смысле героиня рассказа, отвечает: «Зачем? Мы не нуждаемся!»

– «Мы имеем средства», – поправила Женя. – Точно цитируй, если берешься. Да, дедушка Владимир, вице-губернатор, прекрасно обеспечивал бабушку и пятерых детей.

– За счет взяток, которые брал направо и налево. Мзду называл «мздя». Вечером складывал банкноты в шкатулку и припевал: «Мздя, мздя, мздянушка!»

– Но его сын, наш дедушка Коля, стал революционером, с Лениным в эмиграции был.

– Они в Швейцарии отлично времечко проводили. Идеями горели и плоть не истощали.

Поскольку собственная жизнь Шуры и Жени была еще в далеком проекте, им ничего не оставалось, как перемывать косточки предкам да отвлекаться на события, в которых участвовала мамочка. Сейчас во внешнем мире ничего интересного не происходило. Мамочка вяло не соглашалась идти в кино с Ваней, он нудно мамочку уговаривал. С точки зрения Шуры, надо было послать Ваню подальше. Женя не соглашалась: разбрасываться ухажерами недальновидно. Да и лучшего друга для мамочки, чем Ваня, не сыскать. Тем более что в последнее время Ваня прекратил наскоки на мамочкино тело, не лез целоваться и обниматься. Выжидает, хочет измором взять, то есть демонстрацией своей верности и преданности.

Женя принялась вспоминать, как мамочка совершила попытку сходить замуж за Ваню. Они и заявление в ЗАГС подали, бабушки и дедушки живущие были счастливы. Мамочка крепилась и все ждала, что Ванины поцелуи разбудят в ней то, что так прекрасно описано в книгах. Но вместо сладостного возбуждения испытывала только нарастающий протест и отвращение. Мамочка не хотела ненавидеть Ваню, потому что по-человечески его очень любила, ценила, уважала, давно к нему привыкла, срослась в мыслях и биографиями. Уже платье свадебное купили (до сих пор в шкафу пылится), ресторан заказали, пригласительные открытки писали, когда мамочка неожиданно (для Вани и бабушек-дедушек неожиданно, а сама она давно мучилась сознанием предстоящей роковой ошибки) заявила:

– Нет! Свадьбы не будет!

И принялась рвать открытки одну за другой.

– Почему не будет? – опешил Ваня.

– Потому что я еще не готова.

– Но ведь платье купили, – «умно» заметил интеллектуальный Ваня.

– Я не готова морально.

Ваня стал допытываться, о какой морали идет речь. Мамочка хотя и желала быть предельно откровенной, все-таки не могла сказать: меня мутит от твоих прикосновений, тошнит от поцелуев, с тобой в постели я себя чувствовала как на операционном столе, будто меня без наркоза препарируют. Мамочка боялась оскорбить Ваню, который не заслуживал обидной правды. Она знала, как долго мечтал он об этой близости. В детстве, еще не понимая толком, в чем близость будет заключаться, мамочка чувствовала, что может подарить Ване осуществление его мальчишеских грез.

Ваня желал глазами. Краснел и задыхался, если мамочка при встрече после каникул бросалась ему на шею или просто, ни с того ни с сего, чмокала в щеку. Ваня опровергал все теории о растленных нравах современной молодежи. Он решился на объятия и серьезные поцелуи, когда мамочка заканчивала первый курс университета.

Ваня трепетал, а мамочка сказала почти весело:

– Наконец-то! Ванька, ты динозавр! По твоей милости я бы до седых волос дожила нецелованной.

Однако ни первый, ни последующие опыты никакого счастья мамочке не доставили. Напротив, они гасили желание быть обласканной, естественное для каждой девушки ее возраста. Будто Ваня не родной, близкий, любимый, а первый встречный. Иногда мамочку посещали крамольные мысли: с первым встречным, возможно, было бы приятнее.

Чаще всего сексуальные проблемы партнеров происходят из боязни или стыда одного сказать другому о своих предпочтениях или эротических мечтах. Мамочка об этом читала, соглашалась, но язык не поворачивался сказать Ване: не сопи, как паровоз, и не соси мою грудь, как теленок коровье вымя.

Когда мамочка объясняла Ване, почему в данный момент не может выйти за него замуж, она выкручивалась и несла околесицу. Ваня ничего не мог понять, да и никто бы не понял, почему девушка чудит. Но надо отдать Ивану должное – он пошел навстречу капризам невесты, согласился отложить бракосочетание и предложил, не расписываясь, пожить вместе, как многие делают, проверяют себя на супружескую совместимость.

– Ты с ума сошел! – возмутилась мамочка.

Ей-то проверять ничего не нужно было. А Ваня много дней обдумывал: какой такой моралью руководствуется Нина? Трижды отдаться ему (каждый раз – большое его счастье), а потом вдруг воспылать девичьей стыдливостью и неприступностью?

Женя рассуждала об отношениях мамочки и Вани, которые совершенно не интересовали Шуру, анализировала в подробностях, пересказывала давние события, смаковала очевидные вещи. Шура не препятствовала этому словесному извержению по простой причине – задремала под бормотание сестры. И очнулась, только когда зазвонил мамочкин сотовый телефон.

На дисплее высветилось: «Вызывает Сергей», и Нина невольно воскликнула:

– Наконец-то!

– Что? – не понял Ваня.

До этого Нина устало тянула: «Ну, не знаю. Сомневаюсь, что «Парфюмера» Зюскинда можно экранизировать без основательных потерь… – а потом вдруг энергично и резко воскликнула: – Наконец-то!»

– Я ждала звонка завкафедрой, – на чистом глазу врала Нина. – У него моя статья. Извини, Ванечка, отключаюсь. Целую! Пока!

Она взяла тренькающий и вибрирующий сотовый телефон, который в данный момент напоминал едва ли не живой организм, способный к общению. Во всяком случае, Нина ему сказала:

– Как ты меня измучил!

Весь вечер она планировала, что ответит Сергею с ленцой, ни в коем случае не покажет, что промариновалась, ожидая его звонка. Отрепетированный тон получился, когда позвонил Ваня. Но сейчас все планы рухнули.

– Сережа! – простонала Нина, нажав кнопку ответа. – Где ты? Сколько можно?

– Нинон! Извини, не мог вырваться раньше. Подгребай к «Приюту», лады? Там все наши собрались, завтра на Алтай отбываем.

– Завтра на Алтай, два месяца назад сплавлялись по какой-то дикой реке в Западной Сибири, зимой опускались в абхазские пещеры, весной карабкались на Кавказские горы…

– Ага, на том стоим.

– Вам нужно донорами работать, адреналин сдавать для лечения меланхоликов.

– Сообщи, если услышишь, что такие пункты открыли. Ниночка, придешь? Пожалуйста!

Надо было бы поломаться, чтобы Сережа поуговаривал, пусть не так длительно и навязчиво, как Ваня только что, но хоть немного. Вместо этого Нина, в благодарность за «Ниночка» и проникновенное «Пожалуйста!», с торопливой готовностью согласилась:

– Еду! Через полчаса буду.

– Жду. Обцу!

Что означало: обнимаю, целую!

Нина, профессиональный филолог, к издевательствам над родным языком относилась резко негативно, а Сереже прощала и примитивный сленг, и доморощенные контаминации, и вульгарные аббревиатуры. Чего не может простить женщина любимому мужчине? Только того, что он ее разлюбит.

Короткое Сережино «Жду!» оказало действие игристого шампанского, влитого непосредственно в артерии. Точно кровь в ее сосудах чахла и стыла, а теперь забурлила, побежала быстро и весело, раскрасила щеки румянцем, добавила блеска в глаза, губы затрепетали в ожидании встречи с его губами, движения стали грациозными и соблазнительными. Все это, торопливо собирая сумочку, обуваясь, выскакивая из квартиры, Нина чувствовала в себе – и трепет губ, и плавность рук, и румянец, и свет в глазах. Более того, ощущения мысленно описывались словосочетаниями, пригодными лишь для бульварного романа, вроде встречи губ влюбленных. Пусть! Быть влюбленной – замечательно! Потому что твое собственное тело приобретает потрясающие свойства и ощущения.

«Приют одинокого альпиниста» – кафе, в котором собирались промальпы. Хозяева кафе думали, что именуют заведение в честь романа Стругацких. Когда им сообщили, что книга называется «Отель “У Погибшего альпиниста”», они велели убрать портреты писателей из оформления интерьера, но переименовываться не стали – «у погибшего» не годится для приятного местечка. Оно уже стало популярным у альпинистов, парашютистов, промальпов и прочих экстрималов – людей малопьющих, не буйных, но денежных. Вся эта братия на низложение Стругацких отреагировала культурно и жестко. Сказали бармену и официанткам:

– Кумиров на стенки верните. Или мы найдем другую стоянку.

Когда Нина впервые познакомилась с друзьями Сергея, они вызвали у нее удивление. Они жили странной, параллельной бытию всего остального общества жизнью. Сектой, кланом или закрытым клубом их не назовешь, потому что ни к какому позиционированию, особому противопоставлению себя другим ребята не стремились. Просто на других не обращали внимания. Равно как и на то, что волнует большинство – политика, игры патриотов и злодеяния террористов, безобразия на дорогах и засилье дураков во власти, коррупция и беззаконие; все модное: одежда, автомобили, компьютеры и сотовые телефоны, спектакли и фильмы, телесериалы и книги – оставляло их по большому счету равнодушными. Кто-нибудь мог сказать: «Отличную вещь прочитал», – вытащить из сумки книгу и дать товарищу, но представить, что друзья Сергея бросятся читать модный гламурный роман только потому, что роман у всех на устах, что не прочитать его – значит выпасть из культурного мэйнстрима – это представить невозможно. У них отсутствовало базовое качество современного городского жителя – страх отстать от общих интересов и тенденций. Нина никогда не встречала стольких людей без бравады и утрирования, естественно существовавших вне стандартных клише.

Хотя Нина бывала в разных компаниях. Ее подруга Алиса вышла замуж за немолодого и очень богатого человека. Муж Алису баловал неукротимо и изобретательно. Что там виллы и бриллианты! Он купил ей роль в телесериале! На крупных планах Алиса, благодаря мастерству оператора, вышла изумительно красивой – такой, что даже отсутствие актерских способностей прощалось, тем более что роль была второстепенной. Нина несколько раз приходила в гости к подруге, когда на домашние праздники собирались коллеги и знакомые мужа Алисы с супругами. «Бедные несчастные миллионщики» – таков был вывод Нины. Абсолютно зависимые, пристукнутые бизнесом люди. Создается впечатление, что большая часть сознания у них ушиблена и безостановочно что-то высчитывает и планирует. Малая часть, которая в данный момент ведет светскую беседу, выдает банальное и неинтересное. Беседы жен богачей – плохо замаскированное состязание в тщеславии.

Другая компания, в которую однажды Алиса затащила Нину, актерская – коллеги по сериалу и примкнувшие кумиры телеэкрана. Красивые, стильные, ловкие, как на подбор отшлифованные, продуманные в каждом движении, в повороте головы или во взмахе руки. Они играли даже в простой дружеской компании! С детским интересом испытывали себя – а вот сейчас я расскажу новый анекдот и в кульминационном моменте изображу такую-то гримасу. Нет эффекта? Тогда другой анекдот и другая гримаса. Это было общество баловней судьбы, поклонявшихся фортуне, страшившихся ее и одновременно алчущих от нее королевских подарков. Парни из-за чрезмерного жеманничанья выглядели женственно. На экране каменно стойкие милиционеры или дуболомные бандиты, в жизни они были изнеженными созданиями, способными легко зачахнуть без лучей славы. Очаровательные как экзотические бабочки, настроенные на высокую ноту изображаемых реакций, с демонстрируемо оголенными нервами, они могли возбудить фанатичную любовь толпы. Но конкретно Нинину любовь – вряд ли. Она не была падка на модных идолов и на слепую платоническую привязанность не способна. Нина улыбалась, активно реагировала на шутки, но с таким же энтузиазмом она выслушивала, как соседский трехлетний Петенька читает «Мойдодыра».

Женственность артистов объяснима. Актерство – игра на клавишах эмоций. А женщины природно эмоциональнее мужчин. Недаром ведь говорят: актриса – больше, чем женщина, актер – меньше, чем мужчина. Подъеденный тщеславием молодой человек не мог увлечь Нину, купаться в лучах чужой славы она не мечтала.

Хотя она никогда четко не формулировала своих требований к избраннику, но это должен быть на девяносто девять целых и девять десятых процента носитель-обладатель истинных мужских качеств. Одна десятая процента – немало, длинный ряд неудобств, начиная от грязных носков под кроватью и заканчивая просмотром футбольного матча с пивом, приятелями и дикими возгласами, когда ты лежишь в соседней комнате, сраженная мигренью, предменструальным синдромом, и на завтра нет целых колготок, последние порвались. Одна десятая – каждодневное испытание, к которому Нина была готова. Девяносто девять и девять десятых – это база, на которой только и может строиться семья, рождаться дети. О детях Нина не думала, то есть подкоркой думала неизбежно и постоянно.

Ни бизнесмены, ни артисты, ни университетские друзья Нины или Вани не могли похвастаться абсолютной независимостью суждений и свободой от общественного мнения. Приятели Сергея и он сам обладали этой свободой, на взгляд Нины, в зашкаливающей степени. Однажды ее возмутило, когда о зверском террористическом акте упомянули едва ли не с насмешкой, как о природном явлении, вроде шаровой молнии или цунами. Мол, случается, молнии катят по земле и гигантские волны на берег обрушиваются.

Нина не стала скрывать своего негодования. Ее пламенную речь выслушали молча, спасибо – плечами не пожали. Ответил Вадик, близкий друг Сергея:

– Как бы ты отнеслась к тому, что ежедневно самолет, в котором находится двести ребятишек, разбивается о скалу и все дети погибают?

– Мизантропический бред! Как можно к нему относиться?

– Но именно столько детей в Африке ежедневно погибает от малярии. О жертвах от автомобильных аварий на дорогах вообще говорить не приходится. Их число в тысячи раз больше, чем от террористических актов. Почему африканский ребятенок хуже бесланского? Беременная женщина, погибшая под колесами пьяного урода, или другая, выкинутая в окно Буденновской больницы обкурившимся басаевцем – между ними есть разница?

– Разница в том, что пьяный водитель не желал смерти женщины, а террорист убивал сознательно.

– Но результат одинаков.

Вадима поддержал Сергей:

– Террор – от слова «страх». Задача террористов запугать нас. Если мы боимся их, говорим о них, трепещем – значит, служим достижению их целей.

Нина поняла, что спорить бесполезно. И ее поразила цифра – две сотни ежедневно гибнущих африканских детей. Дома она проверила в Интернете. Так и есть! Поделилась страшным открытием с Ваней. Но его смерть безвинных младенцев не взволновала. Принялся рассуждать о том, что высокая смертность в Африке и Юго-Восточной Азии – это своего рода природный механизм регулирования народонаселения.

Никому не жаль бедных детишек! И преступно бездействует ООН! Нининого возмущения хватило на два дня, когда она доносила свою тревогу и возмущение до коллег и друзей, а через неделю Нина уже не вспоминала о несчастных жертвах. Как у остального человечества, ее память на чужое горе была короткой.

Нина загадала: Сергей будет ждать ее на углу. Стратегически верный пункт, рядом подворотня и темный двор, там можно целоваться, не шокируя прохожих.

Так и получилось. Нина повисла на шее Сергея, словно после долгой разлуки. Он приподнял ее за талию, закружил, понес во двор…

Ах, как хорошо! Как хорошо, когда счастье оказывается даже лучше его предчувствия! Вот так бы никогда не покидать его объятий, не отрывать губ…

– Ур-р-р! – мурлыкала от удовольствия Женя.

Благодаря мамочкиным положительным эмоциям они получали изрядную дозу вкусненьких гормонов.

– Сейчас пойдут в бар, где накурено. – Шурка не могла не отравить сладкого момента. – И еще пиво пить будут! А потом музыка врубится.

Громкую, ухающую на низких частотах музыку двойняшки не любили. Она оказывала на них то же действие, как если лупить человека по голове диванной подушкой – убить не убьет, покалечит вряд ли, но приятного мало.

– У нас мозг только закладывается, – ворчала слегка охмелевшая от мамочкиных гормонов Шура. – Ему вредно сотрясаться.

– Один мозг на двоих? – хихикнула Женя.

– На двоих растет, но мне одной достанется. Я уже чувствую, что придется вечно за тебя решать и отвечать.

Жене спорить о том, кто старший и главный, сейчас не хотелось.

– Только посмотри, – проворковала счастливо она, – какой у нас папочка красивый и сильный! И пахнет от него так вкусно!

– Потными подмышками тянет, душ принять после работы не успел, одеколоном протер.

– Папулечка мой любимый! Как мы без тебя соскучились!

– Он даже не подозревает о нашем существовании.

– Ну и что? В том, что мы полюбили его раньше, чем он нас, есть даже нечто… – Женя не могла подобрать слово, – нечто сакральное.

– Какое?

– Вечно святое. Скажешь, что не любишь папу?

– Побольше тебя!

– Больше невозможно! – пафосно изрекла Женя.

– Мой папочка – отличный мужик!

– Не твой, а наш, нечего себе родителей присваивать.

Мамочка с папочкой уже не целовались, а шли по улице к бару. Содержание гормонов в мамочкиной крови уменьшилось, хмель прошел, и можно было устроить перепалку: кого родители станут больше любить. С точки зрения Шуры, такую мямлю и рохлю, как Женька, и любить-то не за что. Женя, в свою очередь, доказывала, что грубая и несдержанная Шурка никакой радости папочке и мамочке не доставит. Это как резкий, рвущий уши звук. Долго его не вытерпишь. То ли дело приятная нежная мелодия, то есть она. Женя, вечное ублажение. Шурка говорила, что папочка не переносит слащавых песен, что мамочка равнодушна к душещипательным романсам. У них для споров было много времени. И никакого другого занятия.

3

Новенькую девушку Нина невзлюбила с первого взгляда.

– Катрин, – представилась та и оглядела Нину с ног до головы, ухмыльнулась и бросила на Сергея взгляд, в котором читалась оценка: так себе метелка.

«У них с Сережей было! – пронеслось у Нины в голове. – Раньше, возможно, долго. Как долго? Она симпатичная. Нет! Совершенно не привлекательная! Отвратительная! Маленькая злая мышка».

– Катрин? – переспросила Нина. – Это от «Катя» на иностранный лад? А я просто Нина.

Их мгновенно вспыхнувшее неприятие остальные, похоже, не заметили или сделали вид, будто не заметили. За длинным столом сидело девять человек, поздоровались с Ниной и Сергеем и вернулись к тарелкам и беседе. Сергей сказал, что голоден как тысяча китайцев, спрашивал Нину, что ей заказать. Аппетит у Нины (когда напротив сидит мышеподобная бывшая пассия Сережи!) пропал, но она подробно обсуждала блюда. Главным образом, чтобы естественно припасть к плечу Сергея, рассматривая меню, чтобы продемонстрировать Кате-Катрин, кто здесь имеет право.

Говорили о предстоящем походе на Алтай, обсуждали детали, экипировку. Катрин с ними не отправлялась (хоть за это спасибо), потому что она только вышла из больницы, где лежала со сложным переломом запястья после неудачного прыжка с парашютом.

– Вы же могли и шею свернуть, – с неискренним сочувствием заметила Нина.

– Могла, – легко и почти ненасмешливо согласилась Катрин, – но не свернула.

– Трехтысячник – это круто, – сказал жующий Сергей.

– Что? – не поняла Нина.

– Прыжок с трех тысяч метров, – пояснила Катрин.

– О!

Произнесенное Ниной междометие только глупец мог бы расценить как восхищение. На самом деле, Нина в короткое «О!» вложила: «Если вам доставляет радость падать с трех километров и ломать кости, то я затрудняюсь оценить подобное удовольствие».

– Нина, – поднялась жена Вадика Настя, – пойдем носики попудрим?

Как и во всякой компании, у них были свои словечки и фразы. «Попудрить носик» обозначало сходить в туалет. Однажды кто-то из ребят привел девушку, трепетную скромницу, на которую, очевидно, байки промальпов произвели большое впечатление, нагнали страхов и восхищения. Но пили пиво, физиология требовала свое. Девушка пропищала: «А где здесь можно носик попудрить?» За столом повисло недоуменное молчание – никто не мог взять в толк: если взбрело ей макияж поправлять, почему надо всех оповещать. Девушка окончательно стушевалась и чуть не плача пояснила: «Мне в туалет надо». С тех пор и пошло про носик. Особенно забавно было наблюдать реакцию непосвященных, когда рассказывали что-нибудь вроде: «Висел я на фасаде Газпрома, и тут мне жутко захотелось носик попудрить…»

Нине в компании приятелей Сергея было хорошо. Она просто, сразу и естественно взяла правильный тон. «У меня недостатка адреналина не наблюдается. Я ни за какие коврижки не полезу на гору, не поплыву в хлипкой лодчонке по бурной реке, не буду спускаться в пещеру и прочие способы подвергать свою жизнь опасности не для меня. Но я уважаю ваши забавы и вообще отношусь с интересом ко всему, мне недоступному. Да и я не лыком шита, прочитала массу литературы и знаю о вещах, о которых вы не подозреваете, чтобы в них смыслить, надо долго учиться. Справедливо, если я надеюсь на ответное уважение к моим интересам? Справедливо. Значит, договорились». Хотя ни слова на этот счет не произнесли.

Нина до икоты хохотала над их шутками, непритворно переживала, когда случались травмы. Объясняя ей профессиональные термины или жаргонизмы, никто не чувствовал досады. Напротив, с удовольствием толковали. Умному человеку, пусть из другой оперы, рассказать о своих маленьких хитростях – только приятно.

– Брось психовать, – посоветовала Настя, когда они мыли руки. – У Сережи с Катрин давно все кончилось.

– Так заметно, что нервничаю?

– Мне заметно. У Вадика с Катрин тоже, еще до меня, было. Катька у них всеобщая, экспедиционно-полевая жена. Она не плохая, не злая и не вредная. Даже несчастная, с каждым по очереди побывала, и ни с кем по-настоящему не сложилось.

– С Сережей закончилось, когда Катрин с неба упала?

– Нина, меньше яду! Девчонка три месяца по больницам провалялась, несколько операций перенесла.

– Искренне ей сочувствую.

– А ничего поделать с собой не могу? – рассмеялась Настя. – Крепись, пройдет, по себе знаю.

Прежде судьба Нину оберегала, и она никогда не испытывала ревности. Кого ревновать? Ваню, который надежен как алфавит? У Вани две страсти – наука и она, Нина. Ване нужен покой, чтобы заниматься наукой, покой называется Нина. Никто и ничто в эту связку протиснуться не может. Нина считала себя неспособной к ревности. Такая я, мол, высокоразвитая, и низменное чувство зависти (а ревность есть зависть к чужим совершенствам) мне несвойственно. Дудки! Оказывается, очень и очень свойственно! Ревность – как веер острых ядовитых игл, которые воткнулись тебе в макушку, вошли в кровь, проскользнули по сосудам, рассыпались и застряли везде, включая кончики пальцев ног. Колются, выпускают яд по капле. И чужие совершенства тут ни при чем. Пусть бывшая пассия Сергея будет хоть уродиной косорылой, хоть первой красавицей мира! Значения не имеет. Главное – Сергей ее обнимал, целовал, шептал на ушко нежные слова. Убить за это мало! Поднять на самолете всех его бывших и кинуть на землю без парашюта!

Но, помня Настин совет, Нина загнала свои переживания глубоко, была в меру весела и непринужденна. А яд накапливался. Прорвало, когда они с Сергеем ехали в метро.

– Все-таки ужасно хвастаться такими подробностями, как покупка одежды в секонд-хенде, – не к месту, не по теме предшествовавшего разговора выпалила Нина. И удивленному Сергею пояснила: – Катрин рассказывала, как сегодня покупала старые ношеные вещи. Бр-р-р, – передернулась Нина от отвращения, – в секонд-хенде. Обноски афроамериканцев.

Сергей мог бы промолчать, пожать плечами, согласиться, наконец, с мнением Нины. Но он предпочел защитить Катрин!

– Какая разница, где одеваться? Нормальный человек думает не ГДЕ, а во что ПРАВИЛЬНО одеться. В Европе – движение зеленых давно агитирует покупать старые вещи. Сохраняются леса и прочие природные ресурсы. По-моему, очень грамотно.

– По-твоему, я повернутая на тряпках фифа?

– Разве мы говорили о тебе? – возразил Сергей, не догадываясь о глубине Нининого страдания.

– Влюбленный мужчина, говоря о любой женщине, всегда говорит о своей избраннице, хвалит или критикует.

– Кто изрек? Шекспир? Или Спиноза? А если я расскажу о бомжихе, которая у меня сегодня утром на водку клянчила?

Нина не цитировала, про влюбленного мужчину сама, с ходу, придумала, мозг подсказал. Та его часть, которая до последнего времени бездействовала, а теперь начала самопроизвольно взрываться, как оставленный без присмотра артиллерийский склад, забытый отступающей армией.

Сергей о серии взрывов на «складе» не подозревал, решил перевести все в шутку:

– Дьявол носит «Прада». Но Бог рассекает в простой хламиде.

Поезд остановился, Нина вскочила и первой бросилась в двери. Он сравнил Катрин с божеством, с ангелом, со святой! Такое пережить немыслимо! Взрывы перешли в сплошную канонаду, сотрясающую окрестности.

Сергею пришлось догонять.

– Нинон? Что с тобой? Обиделась? За что?

Пока поднимались на эскалаторе, выходили из вестибюля, шли по улице, Сергей добивался от замкнувшейся Нины ответа. Она рвалась вперед, выдергивала руку и смотрела на него с испуганной ненавистью. Будто он чужой, пьяный домогатель, десять минут назад приставший к ней в метро.

У подъезда Нининого дома Сергей схватил ее за плечи и припечатал к стене:

– Ну, хватит! Говори, в чем дело!

Нина закусила губу, закатила глаза, удерживая слезы.

– Японский городовой! Ты плачешь? Но почему?

– Если я примитивная мещанка, то отправляйся к своей травмированной парашютистке!

– К кому? – растерялся Сергей. – Какой травмированной?

Ему потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, о ком идет речь. Он таращился на Нину, она смотрела на него с вызовом побитого, униженного, но не сломленного человека.

– Умора! – Сергей расхохотался и уронил голову на плечо Нины. – Ты приревновала меня к Катрин. Глупость несусветная!

– Конечно, я не соответствую твоим идеалам…

– Соответствуешь! Еще как соответствуешь! – Сергей целовал ее шею, ушко, щеку. – Вот тут соответствуешь… И тут… А тут лучше, чем у самого распрекрасного идеала…

Жизненный опыт еще не обогатил Сергея знанием, что девушки могут надувать губы, расстраиваться, пустить слезу по самым нелепым поводам, а то и без повода или по причине, которую из них не вытащишь калеными щипцами. Но Сергей интуитивно взял на вооружение лучшее оружие против девичьих чудачеств – уверения в обворожительности плюс любовный натиск.

Женя облегченно перевела дух:

– Помирились, слава богу!

– По большому счету, на пустом месте чуть не разругались.

– Шурка! Ты все-таки бесчувственная. Наша мамочка за последние пять часов пережила целую гамму настроений. Сначала она радостно наряжалась, потом тосковала, ожидая папочкиного звонка, чуть не согласилась пойти с Ваней в кино, потом возликовала, когда папочка объявился, мчалась, окрыленная, на свидание, и они та-а-ак целовались! Сейчас слабее, правда? Потому что мамочка еще не полностью оттаяла. И вдруг – бац! Приступ жесточайшей ревности, затем отчаяние из-за папочкиной глухоты…

– Все это мура! Больше бы целовались, нам бы лучше было. Во! Как сейчас, теплеет.

– Шура, сестричка! Мне кажется, тебе следует немедленно подумать об аномалиях своего развития, пока не поздно, пока ты в зародыше.

– От такой же слышу!

– Шурочка! – гормоны начинали свое действие, и Женя становилась все добрее и добрее. – Дорогая моя! Ну, какая из тебя получится женщина, если ты абсолютно безучастна к эмоциональным оттенкам в человеческих отношениях?

– Скучно мне ковыряться в этих оттенках, – призналась Шура, которую тоже стало развозить от гормонов, как от вина, и которая сознавала правоту сестры.

– Ты старайся! Напрягайся, пробуждай в себе.

– Не пробуждается, да и не очень хочется.

– Шурочка, это у тебя от бабушки Домиры, бедуинки. Вот уж кто был груб и мужеподобен.

– Мировая бабушка! На верблюдах скакала и в цель била лучше мужчин-соплеменников.

В далеком прошлом, когда голод косил племя, бедуины новорожденных мальчиков оставляли, а девочек закапывали в песок. Бабушка Халиля выдала свою дочь за мальчика – Домира. Когда открылось, наступило сытое время. Не Домир, а уже Домира однако, всегда выказывала интерес к мужским занятиям. В племени считали, что боги вняли молитвам матери, то есть бабушки Халили, и вложили в девушку качества воина и охотника.

Женя и Шура размякли, блаженствовали, как всегда, когда папочка и мамочка были рядом. Совсем прекрасно – если родители в теснейшем контакте, одно целое, одно счастливое тело.

– Получится ли у них сегодня? – спросила Шура. – Мамочку и папочку ждет неприятный сюрприз.

– Так нельзя говорить. Сюрприз – это всегда приятная неожиданность.

– Нет, можно. Дедушка Соломон, когда ходил просить денег у дедушки Ерухима, делал печальное лицо и произносил: «Отец! Неприятный сюрприз, Сара опять беременна».

– Дедушки Соломон и Ерухим были ростовщиками, в словари никогда не заглядывали.

– А ты посмотри, сбегай! Заткнись и не мешай наблюдать, сейчас самое интересное начнется.

Нина еще на подходе к бару сказала Сергею, что мама уехала на дачу укутывать розы на зиму. Имелось в виду: квартира свободна, можно вместе провести ночь.

Они целовались в парадном, в лифте, на лестничной площадке, открывая дверь. Ввалились в освещенную прихожую, целуясь и кружась. Нина оказалась спиной к коридору, они застыли у вешалки. Сергей урчал от предвкушения, одной рукой прижимал Нину, другой расстегивал пуговички на ее кофте. Краем глаза увидел какое-то движение в конце коридора у кухни, поднял глаза…

– Здрасьте! – просвистел Сергей.

Нина сначала не поняла, почему он здоровается, лишь по внезапно застывшим его рукам почувствовала – что-то не так. Вывернула голову и увидела маму, в двух метрах от себя, на повороте коридора к кухне. Мама выглядела не просто обескураженной или возмущенной. Если бы Нину обнимал пластилиново-зеленый пришелец или многоголовый удав, мама изумилась бы не меньше. Нет, тогда она бросилась бы на защиту дочери, стала отрывать удаву головы или сдирать с Нины зеленую массу. Сейчас же просто являла собой гипсовую скульптуру «Родная мать, сраженная поведением дочери».

– Мамочка, ты вернулась? – глупо спросила Нина, волнообразным движением тела сбрасывая с себя руки Сергея, который поздороваться поздоровался, но от неожиданности забыл разжать объятия. – Почему не позвонила? – Нина поймала взгляд мамы на своей растерзанной кофточке и стала торопливо застегиваться.

Эмма Леонидовна не отвечала. Перевела взгляд на Сергея, и он почувствовал себя ходячей коллекцией отвратительных человеческих пороков.

Немая сцена. Все осмысливают ситуацию. И у всех троих вопросов больше, чем ответов, а ключевыми словами выступают: «не ребенок» и «двадцать пять лет».

Сергей: «Во влипли! Что она смотрит на меня как на маньяка? Нина не ребенок, двадцать пять лет, должна быть у нее личная жизнь? Тем более при своей комнате. Я бы с радостью Нинон к себе привел, но куда вышвырнешь брата Ваську? На кухню под стол? А утром Нина под прицелом взглядов моих предков пойдет в ванную, где сейчас мама кабачки соскладировала. Уйти? Извиниться, ручкой махнуть и дуть домой, пока метро не закрылось? Нет, Нина может обидеться. Не дрейфить! Что крамольное мы делаем? Не смотрите на меня, тетенька, как на врага народа. Вашей дочери я ничего плохого не доставлю, только исключительно хорошее. Нина детский сад, школу и университет закончила, взрослая девочка, ей и решать».

Нина: «Ой, как неловко! У мамы такое лицо, словно я преступление совершила. Мне двадцать пять лет, я не ребенок! Мамочка, почему ты не допускаешь, что у меня могут быть романы и отношения? Вдруг Сергей распрощается и уйдет? Только не это! Мамочка, я не хочу тебя огорчать. Почему ты не отреагировала интеллигентно? Почему не предложила Сергею чашечку кофе? Что ты смотришь на него с ужасом и отвращением? Он замечательный, я тебе потом обязательно расскажу. Мама, если выбирать между твоим огорчением оттого, что Сережа останется на ночь, и моей радостью по тому же поводу, то я выберу собственную радость. Влюбленные дико эгоистичны. Обидишься?»

Эмма Леонидовна: «Нина? Моя дочь? Он ее лапал! У порога! И у нее счастливое лицо – пьяное, отрешенное. Наркотики? Этот мерзавец втянул ее в страшные пороки? Почему Нина никогда не рассказывала, что с кем-то встречается, кроме Вани? Они познакомились недавно? Какой отвратительный тип! Смотрит вызывающе. Что делать? Вырвать из его рук доченьку? Но она, похоже, о спасении не просит. Зачем ей этот прохиндей, когда есть Ваня? Ваня знает? Как я должна реагировать? Нина не девственница, известно от Ваниной мамы, что дети три раза имели интимную связь. И теперь пошла моя Нина по рукам? Двадцать пять лет, не ребенок, за подол не удержишь».

Немая сцена длилась считаные секунды, но человеческая мысль быстрее скорости света, поэтому каждый успел принять решение.

Молчание нарушила Эмма Леонидовна:

– Не позвонила, потому что телефон разрядился. Нина! Ты… ты… – Хотелось водопад упреков и вопросов обрушить, но Эмма Леонидовна удержалась. – Ты неправильно застегнула кофту. Ужин я приготовила.

Эмма Леонидовна развернулась и скрылась за поворотом на кухню.

– Уф! – шумно выдохнула Нина.

На ее кофточке были пропущены три верхние пуговицы. В четыре руки Сергей и Нина принялись перестегивать.

– Наши действия? – спросил Сергей.

– Познакомлю тебя со своей мамой. Не бойся. Как правило, она не кусается.

– Я вообще смелый.

– Сейчас проверим.

Они вошли в кухню, держась за руки.

– Сергей, это моя мама, Эмма Леонидовна. Мамочка, это Сережа, мой близкий друг.

– Очень приятно! – изобразил поклон Сергей.

И подумал: «Эмма – собака у Вадика и Насти.

Леонид – сволочной прораб. Значит: собака плюс прораб».

У него была плохая память на имена, запоминал по аналогиям. Эмму Леонидовну потрясло бы, что ее скрестили с собакой и прорабом. Если возможно большее потрясение, чем в данную минуту испытываемое.

– Рыба и картофельное пюре, – вместо «приятно познакомиться» ответила мама.

– Что? – переспросила Нина.

– На ужин рыба и картошка, – пояснила мама.

– Спасибо, мы не голодны. – Сергей держался исключительно вежливо. – Только из кафе.

Он легонько толкнул Нину в бок – давай проявляй инициативу.

– Мамочка, мы утром обязательно на завтрак все съедим. Спокойной ночи!

Всё! Ушли. Ее дочь, державшаяся за проходимца, точно за родного, утянула его. Вместе пошли в ванную. Оттуда слышались плеск воды и веселые возгласы… Они вместе моются? Но там же тесно! И неужели они голые? Как не совестно!

Звук льющейся воды смолк, и Эмма Леонидовна услышала, как молодые прошлепали в Ниночкину комнату…

Эмма Леонидовна провела бессонную и страшную ночь. За стеной над ее дочерью неизвестно кто совершал неизвестно какие действа. Нет, действия как раз известные. Но с Ниной! Напряженный слух ловил то смех, то скрип тахты, то болезненные вскрики, то счастливые…

Подлинное мучение! Находиться в трех шагах от дочери, которая ступила на порочный путь, и не в силах вырвать ее из колеи порока! Положить жизнь на ребенка и увидеть его растление! Разве заслужила она холодность Нины, которая и словом не перекинулась с мамой? Видела, не могла не видеть, материнскую тревогу и страх, но не захотела объясниться, успокоить. Нина стала жестокой, неблагодарной, эгоистичной, на мать ей наплевать, хоть умри сейчас от инфаркта. Эмма Леонидовна тихо плакала от жалости. Жалко было себя саму. Столько сил вложено! Вспомнить только Ниночкины болезни. Первое воспаление легких в полгода, едва не погиб младенец, потом каждые три месяца бронхит – малышка кашляла безостановочно, короткий перерыв, и снова кашель, кашель, кашель… Сколько было врачей, знахарей, гомеопатов. Того, что заплатили лекарям, хватило бы машину купить. Но они с отцом – все для Нины, для дочери, единственной и ненаглядной. И вырвали-таки ее из лап хворей!

А ведь пожизненная астма маячила, инвалидное будущее. Да и потом себе во всем отказывали, только бы доченьку одеть не хуже других, чтобы она выглядела как принцесса. Музыкой заниматься – пианино купили, рисовать – вот тебе краски акварельные и бумага, танцевать учиться – пожалуйста, английский дополнительно – репетитора оплатим.

Нормальное, правильное и естественное воспитание ребенка, которое Эмме Леонидовне и ее покойному мужу доставляло в свое время не только хлопоты, тяготы, но и большое удовольствие (а ради чего еще стоило жить?), сейчас казалось исключительным подвигом. Поведение Нины – возмутительным оскорблением. Ночные печали и страхи всегда окрашиваются крайним трагизмом. При свете дня трагизм большей частью развеивается, но пока, бессонный, переживаешь, мир против тебя. Ни одного светлого пятнышка, яркой точки – как на беззвездном ночном небе.

Эмме Леонидовне казалось, что дочь предала память отца, которого прежде беззаветно любила. Его уход, внезапная кончина, инфаркт на работе, прямо в цеху, о переоборудовании которого он долго мечтал и добивался… Самый страшный момент в их жизни… Ниночка от горя стала почти умалишенной. А у нее защита диплома и место на кафедре предлагают, единственной со всего курса, перспективы карьеры… Пришлось ей, Эмме Леонидовне, свою боль отодвинуть, доченьку поддерживать…

Слезы лились тихо, скорбно и безостановочно. Эмма Леонидовна вытирала их краем простыни. А в соседней комнате – возня, что-то упало, пауза, хохот, снова возня. Им весело! Ее дочери весело, когда мать рыдает!

Хорошо, пусть ты меня забросила, скинула со счетов. Отца предала, светлая ему память! Но есть другие люди, обязательства. Лучшая подруга Нина, в честь которой и дочь назвали. Ниночкин сын Ваня. Замечательный мальчик! Умный, спокойный, не пьет, не курит, диссертацию заканчивает. Он мне как сын родной! Чего же большего желать, как не соединиться нам семьями? Если бы в Иване наблюдался какой-то брак, я бы первая Нину остановила. Но нет в Ванечке изъянов. О таком сыне лишь мечтать! Только Ниночка могла такого вырастить! Тоже жизнь положила, и не напрасно. Не плачет, как я по ночам, подушку не кусает. Ванечка Нину боготворит, с детства опекает, будто старший брат. Вот и муж! То есть брат, конечно, не муж. Но ведь они не родные по крови. Как теперь Ниночке-подруге и Ванечке – почти сыну – в глаза смотреть?

Куда ни кинь – всюду мрак. Шесть утра, а Нина с этим никак не угомонятся. Форменное издевательство! Пойти сейчас к ним, распахнуть дверь, строго показать наркоману-проходимцу на дверь: пошел вон, подлец! Нине попенять: как ты могла отца забыть, мать предать, Ваню унизить…

Это были уже мечты. А мечтая, человек засыпает. И Эмма Леонидовна забылась сначала некрепким, а потом глубоким предрассветным сном.

Они были вместе, единым телом – мама, папа и дети. Такое волшебное может повторяться, только пока они внутри мамы. И еще после рождения будут относительно долгие физические контакты с мамочкой. Если она, конечно, станет кормить их грудью. А потом – гуляйте сами.

Ауфвидерзеен, как сказал рядовой царской армии дедушка Коля, военнопленный, который в девятьсот четырнадцатом году в Германии сделал бабушку Марту немецкой баронессе бабушке Кларе. И бабушка Клара никогда в жизни не раскаялась, что отдалась на сеновале беглому русскому солдату. Во всей ее женской жизни то была по-настоящему сказочная ночь.

Живущие бабушки и дедушки, мама мамочки, папа и мама папочки, для двойняшек были, конечно, персонами особыми. Те, кто станет их нянчить, баловать, заходиться от счастья – счастья острого, потому что из последних земных радостей бытия. Но если умершие бабушки и дедушки только многотомная историческая библиотека, то живущим предкам еще нужно было понравиться. А вдруг не увидят во внучках-двойняшках последнее распрекрасное счастье? Надо как-то подготовиться. Как?

Вопросы еще ждали своих ответов, а пока Шура и Женя сладко дремали, впитывая своими каждую секунду тысячами рождавшимися клетками благодатную энергию.

Пусть бабушка Эмма поплачет, успокоится и уснет. Бабушка Ира и дедушка Рустам, папочкины родители, отдыхают спокойно. Они не ждут звонка папочки, который еще в семнадцать лет отвоевал право являться домой когда хочет.

Пусть все их умершие предки мирно покоятся в могилах или пеплом летают по Земле. Пусть процветают родственники, коим счету нет во всех долях и весях.

А они, Шура и Женя, под нежное любовное воркование папочки и мамочки будут расти быстро-быстро.

4

Эмма Леонидовна проснулась как от пинка, выстрела или взрыва. Ночные страхи еще четко не всплыли, но сигнал опасности (вчера случилось что-то ужасное) подбросил ее с кровати и метнул на кухню. Не выстрел и не взрыв – Ниночкин заливистый смех разбудил Эмму Леонидовну.

Она примчалась и застыла на пороге кухни, растрепанная, испуганная, в ночной рубашке. А за столом сидел давешний проходимец, совративший дочь, поедал рыбу, пюре и овощные консервы, приготовленные на зиму, до ноябрьских праздников, пока свежие овощи доступны по цене, обычно не открываемые. Консервированные салаты почему-то особенно резанули глаз Эммы Леонидовны. Кто он такой, чтобы лопать наши заготовки? И уж потом, после возгласа Нины, которая поперхнулась при виде мамы, пришло осознание того, что выглядит она сейчас не лучшим образом.

– Мама? – удивленно воскликнула Нина. – С тобой все в порядке? Доброе утро!

– Доброе ли? – развернулась и вышла Эмма Леонидовна.

Она оделась, умылась, заглянула в комнату дочери. Постель, конечно, не заправлена, простыни скомканы. Любимые Нинины мягкие игрушки свалены под окном небрежно и безжалостно. Еще одно свидетельство того, что с дочерью беда. Всех нас забросила! Эмме Леонидовне в данную минуту не показалось странным приравнивать себя к бездушным старым куклам.

Она решительно направилась на кухню.

– Мамочка! – подхватилась Нина. – Позавтракаешь? Рыба, пюре? То есть… их уже…

– Я съел, – признался Сергей. – Было очень вкусно.

– Налить тебе чаю, кофе? Сделать бутерброд? – суетилась дочь.

Эмма Леонидовна не ответила, наказала дочь молчанием. Обратилась к Сергею:

– И консервы наши понравились?

– Да, спасибо.

– Мама, это были прошлогодние, – извинилась за самоуправство Нина.

У Сергея тут же возник вопрос: «Ваши прошлогодние еще съедобные, не отравили меня?» Но дразнить гусей, то есть насупленную мамашу, он не стал. На Нину было жалко смотреть: нервничает, кружит вокруг мамы, в глаза заглядывает. Принесла нелегкая… как ее?.. собака и прораб… принесла нелегкая Эмму Леонидовну. Надо бы сгладить ситуацию, поговорить о чем-нибудь умном, произвести впечатление.

– Мы тут обсуждали десять библейских заповедей, – пригласил он к разговору Эмму Леонидовну.

Она выразительно посмотрела на Нину: столь веселая тема, если ты хохотала несколько минут назад? Упрека во взгляде не поняли ни Нина, ни парень.

– Вы, молодой человек…

– Сергей, – подсказала Нина.

– У вас, Сергей, какие-то претензии к христианским заповедям?

– Весьма существенные.

Эмма Леонидовна замерла с чашкой в руке. Она еще не встречала людей, отрицавших христианскую нравственность. Такие и водятся, наверное, только в тюрьме. С кем ее дочь связалась?

«Сергей хочет произвести хорошее впечатление, – догадалась Нина. – И, похоже, перестарался».

– Запишем! – Нина с излишним энтузиазмом схватила с подоконника блокнот и ручку. – Мамочка, представляешь, я вспомнила только четыре заповеди! Итак. Не убий, не укради, не прелюбодействуй, не создай себе кумира, – записывала Нина.

– Почитай мать и отца, – не без осуждения подсказала Эмма Леонидовна.

– Верно, уже пять. А пять остальных? Кошмар! Не помним!

– Большинство не помнит, – сказал Сергей, – потому что от жизни современного человека они весьма далеки.

– Молодой человек!

– Сережа, – снова подсказала Нина.

Но мама не обратила внимания:

– Вы много на себя берете!

– Нина, у тебя Интернет подключен? – спросил Сергей и, получив подтверждающий кивок, поднялся. – Я сейчас, распечатаю текст заповедей.

Он вышел из кухни. Эмма Леонидовна повернулась к дочери:

– Что это! Кто это! Почему это!

В «это» она вложила максимум недоуменного отвращения.

– Мамочка! Сережа хороший! Очень, очень хороший! Ты увидишь.

– Увидишь? Он здесь собирается часто бывать?

– Не думаешь же ты, – нахмурилась дочь, – что я с кем попало вступаю в близкие отношения…

– Именно так я и думаю! – перебила и повысила голос Эмма Леонидовна. – Твое поведение заслуживает…

Что заслуживает, Нине услышать не довелось, потому что вернулся Сергей с листочком бумаги в руках.

– Вот, – объявил радостно, – слушайте. Текст десяти заповедей по Синодальному переводу Библии, который был опубликован в тысяча восемьсот семьдесят шестом году. Свежее не нашел, но ведь и не меняли с тех пор? Пункт первый «Я Господь, Бог твой, который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства. Да не будет у тебя других богов перед лицом моим».

– Точно! – кивнула Нина. – Имеется в виду: не создай себе кумира.

– Нет, – покачал головой Сергей. – Про кумира пункт второй. Читаю: «Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли, не поклоняйся им и не служи им, ибо я Господь Бог твой, Бог ревнитель, наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвертого рода, ненавидящих меня, и творящий милость до тысячи родов любящим меня и соблюдающим заповеди мои». Вот так по-божески наказать за вину отцов до четвертого рода! Далее, третья заповедь. «Не произноси имени Господа Бога твоего напрасно, ибо Господь не оставит без наказания того, кто произносит имя его напрасно». Ну, здесь миллионы проштрафились, у нас на любой стройке, на заводе или в поле и Бога, и его матушку поминают на каждом шагу…

Эмма Леонидовна покраснела, открыла рот, чтобы выразить свое негодование. Но так и осталась с открытым ртом, потому что Сергей не замечал ее возмущения.

– А теперь про субботу. Чисто еврейские дела. «Помни день субботний, чтобы святить его; шесть дней работай и делай всякие дела, а день седьмой – суббота Господу, Богу твоему: не делай в оный никакого дела ни ты, ни сын твой, ни дочь твоя, ни раб твой, ни рабыня твоя, ни вол твой, ни осел твой, ни всякий скот твой, ни пришелец, который в жилищах твоих; ибо в шесть дней создал Господь небо и землю, море и все, что в них, а в день седьмой почил; посему благословил Господь день субботний и освятил его». В нашей семье, например, никакого скота, кроме кошки, не имеется, а мама и папа с весны по осень на даче все выходные с рассвета до заката спины ломают.

– Есть такая поговорка, – Нина просительно-извинительно посмотрела на маму, которая также была подвижницей шести соток. – Бог тружеников не карает.

– Ага! – ухмыльнулся Сергей. – Народная мудрость противоречит библейским постулатам. Что и требуется доказать. Хотя далее мы еще имеем вами упомянутое: «Почитай отца твоего и мать твою, чтобы тебе было хорошо и чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе». Не поспоришь. Конспективно: «Не убивай», «Не прелюбодействуй», «Не кради», «Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего». Последняя десятая заповедь: «Не желай дома ближнего твоего; не желай жены ближнего твоего, ни поля его, ни раба его, ни рабыни его, ни вола его, ни осла его, ни всякого скота его, – ничего, что у ближнего твоего». Все, список закрыт.

Сергей посмотрел на Эмму Леонидовну и Нину. Он лишь прочитал святой текст! Почему смотрят на него с осуждением? Эмма Леонидовна красная, как свекла, и губами беззвучно хлопает.

– Я только хотел сказать, – принялся оправдываться неизвестно за что Сергей, – про волов и рабов, про субботу и абстрактного ближнего люди не помнят, потому что это не актуально. Кроме того, список не полон. Получается, можно врать, старших не уважать, младших не беречь, детей бросать и пьянствовать. Честолюбие не осуждается, честность не приветствуется. Бескорыстие пропущено, а любые сексуальные извращения допустимы?

Нина и Эмма Леонидовна подавленно молчали. Будто Сергей совершил бестактность столь чудовищную, что и пенять за нее бессмысленно. Вот и читай с ними Библию! Называется – хотел понравиться, оригинальностью мышления блеснуть. Так блеснул, что их парализовало. Ничего не остается, как откланяться.

– Мне пора. Спасибо за завтрак. Приятно было познакомиться. До свидания!

Он пятился, отступал назад, спиной вывалился из кухни.

Нина вышла его проводить.

– Прокололся? – спросил ее Сергей.

– Бывает.

– Хочешь, договорюсь с Вадиком и Настей, они нас сегодня пустят на ночь?

Нина отказалась. У нее своя комната, по чужим углам скитаться не обязательно. Сергей выразил опасение: когда придет вечером, Нинина мама не огреет его по голове поварешкой? Нина обещала убрать подальше холодное оружие. Они целовались, прощаясь, затягивали момент. Сергей, задохнувшись от желания, кивнул в сторону Нининой комнаты – может, удалимся, время есть? С тяжелым вздохом Нина отказалась. Конечно, очень соблазнительно, но тогда мама точно получит инфаркт. Ох, как не хочется объясняться с ней! А надо.

Эмма Леонидовна ждала дочь. Нина подозрительно долго копошилась в прихожей. Целуются, наверное. Как дочь может переносить прикосновения этого морального урода? Возможно, не только морального, но и натурального – физического. Внешне далеко не красавец, мелкий и непородистый. В сравнении с Ванечкой-богатырем – просто пигмей. Но ведь Нину что-то ослепило, отключило ее критическое восприятие. Значит, было воздействие на девочку. В журнале читала про коварных обольстителей: сначала опоят жертву или того хуже, наркотики подсунут, одурманят сладкими речами, в глубину своего якобы гениального ума затянут, потом в постели извращенными выкрутасами разбудят патологическую чувственность. И все! Девушка превращается в рабыню, которая ради милости повелителя готова даже на преступление. Сергей мало похож на профессионального крушителя девичьих сердец. Но в статье особо подчеркивалось: внешность злодея роли не играет. Известен случай, когда лилипут пять раз женился на женщинах, которым до талии не доставал. Вот уж воистину – любовь зла! Но нам, моей дочери, козла не надо!

У Эммы Леонидовны на языке крутились десятки вопросов, из которых самым главным был – какими чарами проходимец одурманил Нину? Но правильнее начинать допрос издалека, с истоков пагубной страсти, чтобы иметь точную картину, вооружиться и бороться за доченьку.

Нина с обреченным видом села напротив мамы, налила себе остывший чай.

– Где ты его нашла? Как вы познакомились? – приступила Эмма Леонидовна.

– За нашим окном, – честно ответила дочь.

– Где-е-е?

– Он висел за окном. Сережа промышленный альпинист. Помнишь, ремонтировали наш дом? Штукатурить и красить фасад пригласили промышленных альпинистов.

– Так он штукатур?

– Промышленные альпинисты, – терпеливо объясняла Нина, – выполняют жестяные, сварочные, стекольные и другие работы, вроде монтажа наружных блоков кондиционеров, спутниковых антенн, наружной рекламы – все на большой высоте, куда технику не поднять и только человек, кстати, с серьезным риском для жизни, может справиться.

Про риск Эмма Леонидовна пропустила мимо ушей, главное уловила:

– Этот Сергей разнорабочий?

– Он один из лучших промальпов Москвы! Мастер спорта по альпинизму.

– Но без высшего образования?

– С высшим незаконченным, – вынуждена была признаться Нина. – Бросил институт на втором курсе. Ушел в армию, служил на границе с Афганистаном, в горах, поймал многих наркокурьеров. У него есть орден!

Информация об ордене произвела на Эмму Леонидовну благоприятное впечатление. Все-таки награды, если не по блату и не по политическим мотивам, дают не всякому. Хорошо, пусть не наркоман, поскольку их ловил, но совершенно не паpa моей дочери! Сказать «человек не нашего круга» Эмма Леонидовна не могла, советское воспитание не позволяло. Но суть не менялась: или Ваня, будущий академик, или монтажник-высотник. Ни одна мать не станет сомневаться в выборе. И вопрос уже следовало поставить прямо:

– Что тебя с ним связывает?

Нина растерялась (ага, сомневается, не все потеряно!), пожала плечами:

– Связывают… близкие отношения, кажется, я его…

– Уточняю. Каким образом этот Сергей добился близких отношений с тобой?

– Он, собственно… – Нина продолжала мямлить, – не сказать, чтобы активно добивался… скорее обоюдно…

– Доченька, этот тип тебя очаровал, заманил, соблазнил. Важно знать, как именно он воздействовал.

И тут Нина, с точки зрения мамы совершенно не к месту, шаловливо разулыбалась:

– Мамочка! А как папа на тебя воздействовал, что вы поженились через месяц после знакомства?

– Сравнения неуместны! Более того – кощунственны! Папа никогда бы не допустил, чтобы ты привела в дом необразованного штукатурщика, оставила на ночь и предавалась с ним извращенным утехам!

– Да почему «извращенным»?

– Потому что на иные мелкокалиберный скалолаз неспособен!

– Ошибаешься! И вовсе Сергей не мелкий!

– Маленькая собачка – до старости щенок. Комплекс коротышки! Будет самоутверждаться, коллекционируя женщин. Лилипут и пять жен!

– С чего ты взяла? Какой лилипут?

– Мой опыт позволяет судить!

– Опыт? Ты, кроме папы, никого не знала! Или о лилипуте умалчивала?

– Зато ты! Пошла по рукам! Надругалась над Ваней, связалась с каким-то висячим шаромыжником…

Слово за слово, и пошло-поехало. Они бросали друг другу в лицо оскорбления, дошли до крика, чего никогда прежде в их жизни не случалось. Бывали мелкие ссоры, дулись два-три часа, а потом счастливо мирились, прощали обидное непонимание. Теперь же схлестнулись жестоко. Эмма Леонидовна забыла о тактике постепенного возвращения дочери в нормальное русло. Нину взбесили инсинуации о Сергее, она была готова защищать его до последнего вздоха. На маму ее стремление оправдывать монтажника-высотника оказывало действие бензина, впрыскиваемого в костер. Обе настолько взвинтились, что даже не заплакали. Слезы не успевали пролиться, их высушивала горячая убежденность в собственной правоте и абсолютное отрицание доводов противника. Дожили: мать и дочь – противники!

Неизвестно, сколько бы продолжалась перепалка, но Нине было пора в институт. В ответ на мамино требование: «Чтобы ноги этого проходимца у нас не было», – Нина заявила, что сама уйдет из дома. Если подобное случится, Эмма Леонидовна поклялась наложить на себя руки.

После ухода дочери Эмма Леонидовна вдруг обессилела, точно пар спустила. Чувствуя совершенную разбитость и опустошенность, позвонила на работу, отпросилась, легла в постель. Только хуже, злые мысли как пчелиный рой, кусают со всех сторон. Встала, пошла в комнату дочери, стянула постельное белье, оскверненное пришельцем, заправила тахту, усадила к стенке игрушки. С каждой из них связаны теплые семейные истории, которые Нина ничтоже сумняшеся отбросила. Состояние Эммы Леонидовны было похоже на болезнь – внезапную и тяжелую.

Нина тоже чувствовала себя больной, ее знобило. Чуть не попала под машину, переходя улицу, потому что не замечала ничего вокруг. Пережитый приступ агрессии оставил мутный осадок. Ссора – это болезнь, отравление. Отравление души. Симптомы как после обеда из несвежей рыбы.

Но в отличие от мамы Нина скорее поправлялась. Она была влюблена, и ее отравление души лечилось мысленными диалогами с Сергеем, который (гипотетически) находил сотни аргументов в защиту Нины. И когда она входила в институт, тухлая отрыжка почти прошла.

У Эммы Леонидовны, кроме дочери, никого не было. Поплакаться подруге Нине, конечно, можно. С другой стороны, не следует забывать, что мать Вани воспримет поступок Нины как оскорбительное предательство ее сына. Кого в данной ситуации утешать и успокаивать – еще вопрос. Эмма Леонидовна была одинока в своем горе, и поэтому в ее сознании горе разрасталось до космических величин.

Когда перед мамочкой с визгом затормозил «жигуленок», из окна высунулся водитель и обругал мамочку, двойняшки испуганно съежились. Чуть не убились!

Болтушка Женя безмолвствовала, переваривала ссору мамочки и бабушки Эммы. Шура привыкла, что сестра что-то глупое брякает, а она, умная и трезвая, критикует. Первой заводить разговор оказалось сложно. Но тягостное молчание сестры на Шуру действовало еще хуже. Хотелось полемики, словесной баталии, а эта недотепа как в рот воды, то есть околоплодных вод, набрала.

– Что особенного? – как бы саму себя спросила Шура. – У наших предков пятьдесят на пятьдесят…

И заткнулась, ожидая, что Женя поинтересуется, о какой статистике идет речь. Но сестра не откликнулась. Пришлось самой пояснять, развивать мысль.

– Пятьдесят на пятьдесят в семьях принимали избранника или избранницу с распростертыми объятиями или в штыки. Какую страну, эпоху ни возьми – везде одинаковая картина. Что у бедуинов, что у монголов, что в Испании, что у тевтонов. Евреи, славяне, германцы, индейцы, камчадалы – нет отличия. То свекровь невестку поедом ест, то тесть зятя гнобит. Бабушка Изольда с бродячим циркачом сбежала. Не так уж она акробата любила. Просто не выдержала занудства бабушки Берты. И вдобавок дедушка Стефан, свекор называется, все норовил в темном углу зажать и под юбку залезть. А в калужской деревне дедушка Евдоким и вовсе зятя топориком по темечку огрел. Раздражал его зять до красного марева в глазах, потому что был ленив и вечно носом шмыгал, сопли втягивал. Из-за убийства сопляка великовозрастного жизнь дедушки только наладилась. В ссылке дедушка Евдоким женился на тунгуске, настрогал семь тунгусят и был счастлив. Так что – не угадаешь, как карта ляжет. Чего ты молчишь? Язык проглотила, которого у тебя нет, или слезы льешь, которым неоткуда капать? Женька! Не молчи! – просительно пробормотала Шура. – Ты не померла? Еще отравишь меня трупным ядом.

– Я страдаю, – прошептала Женя.

– По причине? Чего ты хочешь, скорбная?

– Хочу, чтобы все люди жили счастливо и любили друг друга.

– Так не бывает. Тогда человечество превратится в стадо меланхоличных кастрированных животных или мир станет копией сумасшедшего дома, в котором заправлял дедушка Вадим.

– Он был гениальным химиком и одним из первых русских врачей-психиатров!

Шура обрадовалась тому, что сестра оживилась, и ринулась в словесный бой:

– Это еще вопрос, как у дедушки Вадима обстояло с головой. Изобрел средство, которое превращало буйных умалишенных в вечно радующихся детей. И поил этим наркотиком всех больных без исключения. На людях опыты ставил! В его клинике пациенты с застывшей улыбкой на лице и негой во взоре друг с другом в ладушки играли. Но при этом испражнялись в штаны, как младенцы, и хныкали, когда задерживалось кормление.

– Прогресс медицины невозможен без опытов! Наш ацтекский дедушка Кетцатль никогда бы не стал выдающимся жрецом-целителем, если бы в детстве не потрошил лягушек и тайно не резал мертвецов. Когда дедушка Рустам, папочкин папа, приехал в Мексику и смотрел в музее на археологические каменные головы – пособия по трепанации черепа, – ему и невдомек было, что их приказал изготовить далекий предок.

– Не сбивайся, не уходи от темы. Вечно тебя в сторону относит. Кто чего про своих предков не знал и не знает – отдельная статья. Да ничего они не знают! Помнят маму, папу, дедушек, бабушек, в лучшем случае – о прадедах слышали. Как будто до прадедов только обезьяны были!

– Не уходи от темы, – вернула упрек Женя.

– Я всё о том же. Мы горевали из-за того, что бабушка Эмма не оценила поразительных достоинств нашего папочки. Ведь ты, Женька, горевала? Признайся!

– Кому будет приятно, если мамочку поставят меж двух огней? По большому счету, на женщинах держится человечество. Мужики, конечно, аэроплан изобрели и стиральную машину, закон сохранения энергии открыли, органическую химию на службу поставили, войны выигрывали, на самую высокую гору поднимались, в океанскую впадину ныряли, а потом у них сосуды как шарики рвались…

– Да! – с завистью вздохнула Шура.

– Но итог-то? Женщина – основа всего. И очень хорошо, что мы с тобой женщины. Будем сидеть дома, в созданном для нас комфорте и уюте, воспитывать детей, пользоваться благами цивилизации, согласна – блага придумали мужчины, но по нашей подсказке или требованию. Ах, как хорошо, что мы девочки! Шура? Ау! Ты чего притихла?

– Не ощущаю, – тихо ответила Шура, а потом повысила голос. – Ну, на хрен, не ощущаю в себе грядущего удовольствия от сидения перед телевизором с вязанием. Представлю, что я беременная – бр-р-р! Смотрю идиотский сериал и вяжу пинетки. Лучше вообще не рождаться!

– Ой, Шурка! Вдруг ты нетрадиционной ориентации? Ты чувствуешь влечение к мальчикам или к девочкам?

– А ты?

– Определенно к мальчикам. Шурка, говори! К кому тебя тянет?

– И к тем, и к другим, но по-разному.

– Мутантка! – ахнула Женя.

И невольно подумала, что у папочки и мамочки будет хотя бы одна правильная дочь, то есть она, Женечка. Подавила в себе хвастливые речи, принялась утешать сестру и рассуждать о том, как исправить Шуру еще до рождения.

Шура опечалилась, потому что когда в тебе хотят исправить то, что тебе исправлять совершенно не хочется, жизнь (пусть еще внутриутробная) становится безрадостной.

Женя и Шура могли бы, конечно, припомнить всеядных в сексуальных пристрастиях дедушек и бабушек из Древних Греции и Рима. Но это до новой эры подобные выкрутасы считались нормой, а сейчас на них косо смотрят.

5

Ирина Леонидовна, мама Сергея, перерабатывала кабачки, рекордный урожай которых служил предметом ее гордости. Сегодня у нее по расписанию только пятый и шестой уроки в десятых классах, их попросила учитель литературы, чтобы дети писали сочинение. На работу не идти. Надо законсервировать кабачковую икру, хоть часть плодов переработать. Они, снарядовидные крепыши, захватили всю квартиру, даже в ванную пришлось складировать.

Сергей вошел в кухню, превратившуюся в горячий цех. На плите что-то булькает в большой кастрюле, перевернутая дном вверх банка стерилизуется в стареньком чайнике с заткнутым тряпочкой носиком, батарея чистых банок выстроилась на подоконнике. Обеденный стол заставлен мисками, плошками с овощным содержимым, сбоку притулились разделочные доски, на которых параллельно шинкуется морковь, лук, зелень. Мама, раскрасневшаяся, в фартуке, с прилипшей ко лбу челкой колдует над процессом. Повернулась к сыну, ответила на «Привет!» – и снова стучать ножом.

Нет, все-таки в ее глазах мелькнуло невытравляемое беспокойство о старшем сыне. Он не отчитывается о своем времяпрепровождении. Прошел через мамины слезы (как я могу быть спокойна, не зная, где ты и что с тобой?), через отцовский гнев – сжатые кулаки, раздутые ноздри, пляшущие желваки и зримое желание накостылять Сергею, чтобы тот навсегда забыл, как мучить их бессонными ночами. Батяня удержался от рукоприкладства. Правильно сделал. У них есть младшенький, Васька, пусть на нем исправляют ошибки воспитания.

– Будешь завтракать? – спросила мама.

– Нет, спасибо!

– Накормили, – заключила она.

Ирине Леонидовне очень хотелось знать, в чьей постели провел сын ночь, кто его утром поил кофе и подавал яичницу. Но спрашивать бесполезно. Сергей не расскажет. В лучшем случае – отшутится, в худшем – замкнется.

Он планировал поспать, часа три может законно себе позволить. Но почему-то не развернулся, не ушел, а предложил:

– Мама, тебе помочь?

Ирина Леонидовна посмотрела на него внимательно. Давно усвоила, что в хозяйственных хлопотах мужчины (отец, муж, сыновья) инициативы не проявляют. Они, конечно, повесят люстру или карниз, починят текущий кран или искрящую розетку, прибьют отстающий плинтус, за который три года грязь набивается, или паркетную доску, о которую каждый раз спотыкаешься. Но все эти подвиги совершаются после многократных напоминаний, просьб и увещеваний, после череды обещаний, после бесконечных «завтра – обязательно!».

– Была бы тебе благодарна, – ответила Ирина Леонидовна. И про себя подумала, что сын, наверное, хочет денег попросить.

Она освободила край стола и предложила Сергею почистить и порезать полукольцами репчатый лук. Через пять минут Сергей плакал едкими луковыми слезами. Наверное, благодаря им расчувствовался и, шмыгая носом и вытирая тыльной стороной ладони глаза, рассказал, что ел недавно домашнего консервирования салат, очень вкусный. Ирина Леонидовна спросила, кто готовил. Мать моей девушки, ответил Сергей. Ирина Леонидовна замерла от радостного предчувствия: неужели сын допустит в свой интимный мир, куда обычно дверь закрыта наглухо.

Ее ожидания не оправдались. На вопрос: «Что у тебя за девушка?» – Сергей отделался расплывчатым: «Нормальная девушка». И неожиданно спросил:

– Мама, если бы тебе человек заявил, что считает десять библейских заповедей устаревшими, как бы ты к этому человеку отнеслась?

– Я бы постаралась, чтобы он забыл дорогу в мой дом. Это ты своей девушке заявил?

– И ей в том числе. – Сергей втянул носом слезы.

Вышло очень трогательно, будто сын рыдает, но не раскаивается в дурном поступке. Так случалось, когда Сережа учился в младших классах.

Он вытер руку о штаны, достал из кармана смятый листок:

– Вот эти заповеди. Скажешь, актуальны? Ерунда. Вредная ерунда!

Ирина Леонидовна преподавала в школе историю. Когда-то мечтала о научной карьере, но замужество, рождение детей, бытовые тяготы заставили отказаться от честолюбивых планов. Бросив взгляд на машинописный текст, она сказала:

– Человек может не верить в Бога, но издеваться над верой других не имеет права. Неверие чаще всего бывает следствием невежества. Подай мне миску с морковью. Наверное, это моя вина – твоя дремучесть в истории религии. Еще три луковицы порежь. Разницу между Ветхим и Новым Заветами знаешь? Нет? Хочешь, расскажу? Помешай в кастрюле. Однажды, когда вокруг Иисуса собралось много людей, он поднялся на склон горы, сел там и стал говорить. Это была величайшая речь в истории человечества. Нагорная проповедь. Изложение сущности христианской морали, ее отличия от древней иудейской, тех самых постулатов, что ты распечатал. Сними банку с чайника, поставь другую. Осторожно, не обожгись. Заповеди Иисуса стали называть Заповедями блаженства…

Она рассказывала о том, какой глубокий смысл кроется за каждой фразой заповедей, какое громадное значение они имели и имеют в нравственной эволюции человечества. Прерывалась, чтобы дать сыну распоряжение: морковь потереть на терке, снять кастрюлю с огня. И сама, говоря о высоких истинах, выполняла простые действия: обжаривала лук на масле, складывала овощную массу в банки, закрывала их крышками…

В этом не было профанации обсуждаемой темы. Мать и сын одинаково чувствовали серьезность предмета разговора. Но если бы говорили не так, как сейчас, по ходу бытового консервирования, а специально, сосредоточенно, отдельно, то пафос темы неизбежно вызвал бы скепсис. Современные люди впитывают информацию наскоком и налетом, выводы предпочитают делать сами.

Но когда Ирина Леонидовна закончила говорить, Сергей поинтересовался совершенно иным, далеким от религии.

Опускал в кипящую воду винтовые крышки, обжег палец, сунул его в рот и прошамкал:

– Мам, зачем эта кулинария? Разве не можем себе позволить в магазине купить консервы? Почему вы горбитесь на даче полгода, потом перерабатываете урожай до упаду? Ради чего? Время-то не голодное.

– «Вы» – это кто? – уточнила Ирина Леонидовна.

– Ты и… и мать Нины, моей девушки. Ты преподаватель, она инженер, образованные, относительно не старые. Что вас гонит на продовольственные подвиги?

Ирина Леонидовна отметила про себя: значит, девушку зовут Нина, ее мама инженер, имеют дачу…

Ответить сыну прямо и честно было невозможно. Он еще молод, чтобы понять. Можно вспомнить, как в начале девяностых в продовольственном магазине напротив их дома неделями был пригашен свет, а в стеклянных витринах на расстоянии метра друг от друга стояли бутылки с уксусом. И всё! Те, у кого были дачи, оказались в выигрышном положении. Земля не спрашивает, какое у тебя образование. На грядках сидели все: и академики, и слесари. Их соседи по даче, доктора наук, научились выращивать картошку и солить огурцы. Страх, что дети будут голодать, – удар по психике, от которого не скоро оправишься.

Хотя, конечно, этот довод Сергей легко разобьет и будет прав. В магазинах давно полки ломятся. Но главная причина сыну точно недоступна, да и озвучивать ее язык не повернется. Ведь не скажешь: видишь ли, мой мальчик, в жизни счастливой, благополучной женщины после сорока, верной жены и хорошей матери, происходит кризис потери удовольствия. Цели – сохранение и поддержание семьи – не исчезают, но уже теряют свою остроту. Сыновьям хочется самостоятельности, и ты вынуждена бить себя по рукам, не настырничать, не вникать в каждую их проблемку. Мужчины должны уметь преодолевать трудности. Ухватившись за мамину юбку, этому не научишься. Муж. Единственный и до гроба. Практически слепок с тебя самой. Как один организм, передвигающийся на четырех ногах в двух ипостасях. Ему больно – тебе плохо, у него дурное настроение – твое падает. Но и собственные, и от соседнего организма перепады самочувствия давно потеряли остроту переживаний.

Далее получается анекдотическая глупость: большая любовь ушла, дети выросли – и я пошла огород копать. Но так и есть на самом деле. Человек хочет испытывать удовольствие – собственное и личное, не связанное с волей других, даже самых близких людей. Я делаю именно то, что мне приятно, и получаю удовольствие. Да, копаюсь в земле. Как и тысячи, если не миллионы, моих сверстниц. Нам доставляет радость из сухого зернышка вырастить двадцать килограммов томатов, из маленького клубня – роскошный куст пионов. Это ведь тоже акт рождения…

– Мама? Почему ты не отвечаешь?

– Извини, задумалась. Мысленно перечисляла доводы. Если сразу к итогу, то нам нравится. Точка.

Сергей усмехнулся:

– Очень убедительно!

Ирина Леонидовна вытерла руку о фартук и, улыбаясь, взлохматила ему волосы:

– Малыш! Надо с уважением относиться к чужим пристрастиям, не пагубным, конечно. Мы с папой совершенно не способны понять, что за удовольствие ты получаешь, карабкаясь в гору. Но коль тебе это нравится, то мы принимаем и уважаем твой выбор. Если ты не видишь, как можно получать удовольствие от разведения цветов и выращивания овощей, то проблема не в самом занятии, а в этой головке, – она легонько стукнула сына по лбу, – которая очень умная, но еще недоразвитая.

– Я уважаю! – Сергей легко подхватил шутливый тон. – Особенно уважаю твои маринованные огурцы и кабачковую икру!

– Тогда начинай складывать ее в банки.

Ирина Леонидовна радовалась неожиданному и редкому подарку – доверительному и теплому общению со старшим сыном. Поделилась трудностями роста младшенького, Василия. На днях он заявил учителю математики, что не сделал домашнее задание, потому что в их квартире появились крысы, которых он весь вечер с родителями отлавливал. В учительской на перемене математичка выразила Ирине Леонидовне соболезнование. А та не могла понять, о каких крысах идет речь, и обе выглядели как персонажи эстрадного юмористического представления. Васька лукавит на каждом шагу. Но зачем он врет, если обман обязательно, неотвратимо и быстро раскроется?

– Синоптик! – рассмеялся Сергей.

– Почему? – поразилась мама.

– Врет регулярно, как синоптик.

– Метеорологи ошибаются. А твой брат обманывает сознательно.

– Васька по натуре экспериментатор и провокатор. Провокатор – не в смысле предатель, а типа: возбудить и посмотреть, как трепыхаться будут. Залез в мой рюкзак, вытащил шоколадку и слопал. Кто, говорю, тебе позволил в моих вещах ковыряться? Я, отвечает, и не видел, где лежит твой рюкзак. Рот в шоколаде, фольга из кармана торчит, а он на голубом глазу: не брал, не ел, ничего не знаю, моя хата с краю. Далее, как ты понимаешь, последовало короткое и эффективное педагогическое воздействие… Мам, куда готовые банки ставить?

– Под окно, крышкой вниз переверни. Ты побил Василия?

– Естественно! В финале спрашиваю: «Чего ты врешь, как придурок недоразвитый?» Васька не робкого десятка. «А ты, – говорит, – придурок доразвитый». Пришлось еще немного повоспитывать, пока правду не услышал. Ему, мама, интересно.

– Что интересно?

– Врать, лукавить и смотреть на реакцию.

– Это отвратительный, извращенный интерес!

– А как насчет уважения к чужим пристрастиям? Да ты не волнуйся. Это у него период, пройдет. Помнишь, как Васька с дружками рисовали фашистскую свастику в подъездах? Ты его увещевала, отец бушевал, на классном собрании песочили, а им хоть бы хны. Соседний дом разрисовали. Я предлагал выпороть их так, чтобы месяц стоя учились. Ты сказала – не надо. Собрала пацанов и показала документальный фильм о зверствах фашистов во время войны. Как ножом отрезало желание мерзкие граффити малевать.

– Но что теперь делать, я не представляю! Ты, например, никогда не врал…

Договорить им не удалось, потому что неожиданно пришел Рустам Иванович. И жена, и сын мгновенно по его лицу поняли: находится в крайней степени злости.

– Что за кошеварню устроили? – спросил раздраженно Рустам Иванович. – А ты, сыночек, конечно, не на работе?

– А я вообще лентяй и лежебока, – заверил Сергей. – Здравствуй, папа! Позволь?

Сергей протиснулся мимо отца и вышел. Тихо пробормотал по дороге в свою комнату:

– Ты, родной, тоже не на службе. Что б тебе не сидеть в офисе и не рисовать бассейны? А ты домой приперся в два часа дня.

Рустам Иванович работал в фирме, которая строила и обслуживала бассейны.

Взаимоотношения Сергея и папы за двадцать семь лет претерпели большие изменения. Отец был объектом щенячьей привязанности в глубоком детстве, абсолютным кумиром и образцом для подражания лет до пятнадцати, раздражающим начальником с вечными придирками в юности. Когда Сергей бросил институт, они вдрызг разругались, несколько месяцев практически не общались, только в крайнем случае перекидывались несколькими словами. Отношения потеплели во время службы Сергея в армии. Приписки отца в маминых письмах, ироничные и одновременно несущие заряд крепкой мужской поддержки, очень помогли Сергею, особенно в первое время.

Ныне отец и сын сохраняли нейтралитет.

Рустам Иванович: «Ты не оправдал наших надежд. Мы сына растили не для того, чтобы он пилил верхушки деревьев или висел на доме с малярной кистью».

Сергей: «Как мне жить, буду решать только я сам. На твои, папа, шаблоны и представления равняться не стану. Извини!»

Ирине Леонидовне часто приходила в голову мысль – то ли где-то вычитанная, то ли собственная, в минуты отчаяния возникшая, когда муж с сыном сходились в баталии словесной – два взрослых мужика не могут сосуществовать в одной семье. Мать с сыном проживет, и счастливо. Нестарый отец и взрослый сын обязательно схлестнутся, как два самца в одной стае. Они готовы отдать жизнь друг за друга, но поступиться своей свободой, или мнением, или в запале брошенным лозунгом – никогда. Все понимают, страдают, а на компромиссы не идут.

Она опустила голову, чтобы муж не увидел в ее глазах разочарование: ты помешал моему общению с Сережей. Быстро убирала со стола.

– Рустамчик, пообедаешь? Садись. Что у тебя случилось, дорогой?

Подняла глаза, в которых уже было только сочувствие – у мужа неприятности.

Рустам Иванович не ответил. Его мрачный вид – нахмуренные брови, зло поджатые губы, резкие жесты – мог навести на мысль, что во всех бедах виновата жена. Вот она суетится, на стол накрывает, грехи замаливает. Ирина Леонидовна прекрасно знала, что ни в чем не виновна. Но так же точно знала, что ей придется принять на себя мужнин гнев.

Он съел суп и второе, оттаял и за чаем рассказал о случившемся. Пятичасовой автодорожный стресс. На выезде из туннеля машина намертво заглохла. А в этот момент он как раз перестраивался. Загородил два ряда из трех. Пробка образовалась чудовищная, в час пик и в центре Москвы. Дождь, вонь выхлопных газов, впритирку проскальзывающие автомобили. Дозвониться в автосервис не мог. Прибыли гаишники, обложили его диким матом. Правда, остановив движение, помогли оттащить автомобиль на обочину, потому что в пробке застрял кортеж какой-то шишки. И штраф не забыли выписать. Автомобиль Рустама Ивановича стоял криво. Эвакуатор приехал только через три часа. За это время в заднее крыло дважды стукнули. Опять пробки, гаишники, страховщики – врагу подобного не пожелаешь. Машину теперь ремонтировать, важное совещание на работе пропустил, новые туфли, в которых месил грязь на газоне, пропали окончательно…

Ирина Леонидовна сочувственно мотала головой, охала и ахала, говорила, что все это кошмарно, что мужу, бедняжке, досталось. А про себя невольно думала: «Ведь никто не погиб и не ранен, к счастью, без жертв обошлось. Конечно, нервотрепка. А в девятом «А» уроки вести – не нервотрепка? Сейчас он пойдет отдыхать. В одной комнате будет спать сын, в другой – муж. Мне же мыть посуду, готовить ужин и постирать обязательно. Спина отваливается и очень хочется книгу дочитать».

Глава 2

1

Сразу две потрясающие новости! Шурка оказалась мальчиком, и мамочка поняла, что беременна.

– Нет, ну, как можно? – неприкрыто ликовала Женя. Ведь это с самого начала ясно, повезло тебе с женским полом или не повезло!

– Ты виновата! Мы девочки! Мы девочки! В извращенцы записала! Внушила мне, затюкала – исправляйся, воспитывайся! Вот я и прохлопала, в смысле – прохлопал.

– Чем? – продолжала веселиться Женя. – Чем прохлопал: ушами или этим самым? Оно у тебя отрастет и будет висеть между ногами. Всю жизнь! Кошмар!

– Никакого кошмара! По-твоему, лучше, когда на торсе две сиськи бугрятся и болтаются?

– Значительно лучше! – уверенно ответила Женя.

Шурка еще пребывал в растерянности от сделанного открытия, чем сестра мгновенно воспользовалась, всячески демонстрировала свое превосходство, главенство. Заявила, что если Шурка за месяц не мог понять, какого он пола, то с мозгами у него плохо. Для девочки был ущербен и для мальчика не ахти. Поэтому пусть ее, старшую сестру, во всем слушается и повинуется.

Этого Шурка стерпеть не мог! Мы еще посмотрим, кто здесь старший! Да у него, если разобраться, большие мужские преимущества. Не придется косы заплетать, вязать на спицах, красить физиономию, рожать, ходить на шпильках, страшиться, что подкладки кончились, или забеременела, или потолстела, или плохо подстригли, или колготки порвались, или на вечер не в чем идти, или… или… или ряд недостатков бесконечен! Зато он, Шурка, может, как папочка, заниматься спортом, ходить в походы и ездить на охоту, рыбачить, бить морды обидчикам и выражаться, как хочется.

Ни одно из этих так называемых преимуществ на Женю не произвело впечатления.

– Вот ты сможешь, например, – кипятился Шурка, – поднять сто килограммов?

– Зачем? Для этого будешь ты. Как говорится, сила есть, ума не надо.

И опять стала трындеть, что Шурке не хватило ума сообразить, что он мальчик. Но у Шуры уже имелся ответ.

– Дедушка Эрнст Геккель! – победно заявил Шурка.

– А что Геккель? Шарлатан!

История с немецким дедушкой, жившим в середине девятнадцатого века в городе Йена, запутанна. Эрнст Геккель был большим поклонником дарвиновской теории эволюции. И решил внести в нее свою лепту, доказательств подбросить. Опубликовал рисунки эмбрионов рыбы, саламандры, черепахи, цыпленка, кролика и человека – поразительно похожих. Получалось, что человеческий зародыш проходит через стадию рыбы (у него есть жаберные щели), амфибии, рептилии и так далее. Коллеги Геккеля уже тогда обвинили дедулю в подлоге, он попросту подрисовал детальки эмбрионам, чтобы они больше смахивали друг на друга. Человеку, например, вдвое удлинил нижние позвонки, чтобы походило на собачий хвост. На самом деле, у человеческого эмбриона никакого хвоста нет, позвоночник на всех стадиях имеет тридцать три позвонка. А «жаберные щели» – лишь складки тканей гортани.

Эрнста Геккеля коллеги обвинили в научном мошенничестве, и он был вынужден покинуть университет Йены. Но его теория и, главное, рисунки пользовались большой популярностью. До сих пор их можно встретить в учебниках биологии и в энциклопедиях. А среднестатистический атеист уверен, что проделал внутриутробный путь от амебы до обезьяны. С другой стороны, посмотреть на реальные фото эмбрионов на ранней стадии – только слепой не отметит принципиального сходства.

Казалось бы, Шура и Женя должны точно знать, как обстоит дело. Но они были еще слишком малы, меньше сантиметра каждый, да и зрение отсутствовало. Кроме того, двойняшки обладали только знаниями предков, а среди них эмбриологов после Геккеля не имелось.

Шурка вспомнил дедушку Эрнста, чтобы донести простую мысль: уж ученые ошибаются, а он тем более право имеет. Мнения двойняшек разделились: Шурка был, естественно, за Геккеля-материалиста, а Женя – сторонницей божественного происхождения человека. Она возмущенно говорила:

– Если тебе нравится полагать, что ты сейчас рыба, а потом станешь лягушкой, птицей – пожалуйста! А у меня хвоста быть не может! Не забудь свой отбросить. А то уродом на свет появишься, мамочку напугаешь.

– О, темнота! Мракобесие! Точно бабушка Клава, которая огурцы килограммами ела, чтобы мальчика родить, поносами страдала. И пятерых дочерей на свет произвела. Женька, ты отсталая кулёма! Двадцать первый век! Э-волю-ци-я! – по слогам и оскорбительно насмешливо произнес Шура.

Женя позиций сдавать не собиралась, но почему-то чувствовала, что брат настырно берет верх. Только вылупился, из девочек в мальчики переделался, и уже командует. Ученые диспуты с ним вести решительно не хотелось. Женя была в них не сильна, поэтому прекратила спор в истинно женской манере:

– Не хочу больше об этом говорить! У меня от твоих воплей голова начинает болеть. Не мешай! Дай за мамочкой понаблюдать. Бедненькая, уже третий тест на беременность расходует. Шурка, а ведь мамочка не очень рада?

И на третьей полосочке теста две линии ясно вырисовались. Точность девяносто девять процентов, как пишется в аннотации к тесту. Значит, она беременна? Не может быть! Ощущения такие, что месячные вот-вот начнутся. Уже две недели такие ощущения, каждое утро напоминает себе – прокладки не забыть в сумку положить.

Вчера Нина купила тест на беременность, так, на всякий случай. Утром он показал положительный результат. Сбегала в аптеку, купила еще пять тестов. Девушка-провизор посмотрела на нее сочувственно:

– Не тратьте деньги, от количества анализов результат не меняется.

Но Нина упрямо покачала головой. Хотелось сотню купить – вдруг какой-нибудь даст отрицательный результат. И вот уже на третьем упорно появлялась роковая полоса. Не паниковать, продолжать анализ! На полоску теста нужно пописать, а в туалет «по-маленькому» совсем не хочется. Как назло! Никаких позывов. Воды напилась под завязку, и куда она делась? Почему не перерабатывается? Вот, кажется, хочется. Нет, мало выдавилось, результат не будем считать достоверным. Осталось две коробочки с тестами, Нина смотрела на них и мысленно умоляла показать хороший ответ. Как будто бездушную бумагу с нанесенными реактивами можно уговорить. Спокойно! Давай посчитаем, сколько дней задержка. Маленький календарик, на котором обводила кружком день начала месячных, куда-то подевался. Всю комнату перерыла – нету! Без паники. Будем вспоминать. Это было двадцать шестое? Или шестнадцатое? В любом случае, задержка имеется. Но ты вспоминай, вспоминай! Живот болел, спина ныла, заседание кафедры, аспиранты свои планы представляли… Это было… было шестнадцатого! Плюс двадцать восемь, минус тридцать… Сбилась. В столбик посчитать… шесть плюс восемь… сколько?.. четырнадцать… что в уме?.. один или четыре? Что ж я за бестолочь? Возьми калькулятор. Пальцы дрожат, не на те кнопки давят. Стоп! Похоже, в туалет хочется…

Приговор оставшихся тестов был однозначен. Нина призывала себя успокоиться, погасить панику. Но где там! Успокоить бурю невозможно, остановить ураган немыслимо. Смерч эмоций подхватил Нину, швырял и крутил, как щепку. Ей хотелось то плакать, то ликовать, то ужас накатывал, то прежде незнакомая благость обволакивала. И все-таки страх и ужас были сильнее. Она думала о детях в отдаленной перспективе, иметь их в ближайшее время не собиралась. Сергей о женитьбе не заговаривал, руки не просил. Да и сама Нина еще не рассматривала Сережу как возможного супруга.

Их роман, начавшийся плавно и неторопливо, с бесед и совместных обедов, в какой-то момент, неожиданно для обоих, как они потом признавались друг другу, совершил резкий кульбит. Нина хорошо помнила тот день. Всего полтора месяца назад! Сергей, как водилось, собирался вывалиться в окно. Пристегивал на поясе веревки-карабины. Нина на них уставилась и ниже невольно смотрела… Он поймал ее взгляд, издал какой-то рыкающе-стонущий звук, вспыхнул, вздрогнул, завибрировал. Сгреб Нину в охапку и принялся осыпать поцелуями ее лицо, шею, грудь. Она возмутилась. Возмущение длилось секунды три…

О мерах предохранения не вспомнили. Это тоже был ураган, с которым справиться не под силу. Только знак обратный: не «спасайся, кто может», а «улетаю, счастье-то какое!». Потом, в следующие свидания, они вели себя вполне цивилизованно и о предохранении не забывали. Получается, хватило того, первого раза.

«Что я должна делать? Мой следующий шаг? Сосредоточься, возьми себя в руки, думай, соображай», – приказывала себе Нина. Но думалось и соображалось плохо. Очень хотелось, чтобы рядом оказался Сергей. Броситься ему на грудь и дать волю эмоциям – ругать его, плакать, стенать. Но более всего хотелось переложить на него ответственность. «Почему я одна должна мучиться? Где справедливость? Кто позволил? Кто, кто… дед Пихто! Господь Бог, Природа, Земля, космос, мироздание, правительство, президент, мама с папой…

А Сергей далеко. Лезет в гору, спускается в пещеру, варит макароны с тушенкой на костре или ставит палатку. И в ус не дует! И телефон его недоступен. Бессовестный! Как ты мог меня бросить?»

Слезы наконец пришли. Нина рыдала, оплакивая себя, бедную. И ей не было дела до того, что миллионы женщин, умерших и живущих, испытывали и испытывают аналогичные чувства. На Земле, наверное, каждую секунду находится женщина, обнаружившая беременность.

Наплакавшись вдоволь, извергнув заблудившуюся в организме воду, Нина немного успокоилась. Ее сознание перестало вибрировать и начало выдавать конструктивные предложения. Подтвердить (или опровергнуть!) результаты тестов. Сделать ультразвуковую диагностику. Берем газету. Вот реклама медицинского центра. Набираем номер…

Нину могли записать на УЗИ через неделю или срочно, сегодня, но за двойную плату. Неделя томительной неизвестности? Нет, только сегодня. Сколько стоит? Две тысячи рублей. Недешево. Прямо сказать, разорительно. Но все равно! Надо будет придумать объяснение маме, куда улетели деньги.

Эмма Леонидовна пришла после работы и не застала дочь. Хотя у Ниночки сегодня ни занятий, ни заседания кафедры. Опять с шаромыжником встречается? Нет, кажется, девочка одумалась. Последние дни дома сидит, только один раз вышла с Ванечкой в театр.

Мама и дочь более не обсуждали случай с верхолазом. Не вспоминали о ссоре, делали вид, что ничего не случилось. Эмма Леонидовна и любимой подруге Ниночке не призналась в падении дочери. Только настойчиво предлагала как-то активизировать Ванечку, чтобы он расколол сердце Нины и заполучил ее руку.

– Муля, как мы можем повлиять? – спрашивала Нина-подруга.

Давно, в детстве, она сократила трудновыговариваемое Эммуля до Муля.

– Параллельно, – отвечала Эмма Леонидовна. – Я всячески превозношу Ванечкины достоинства. Справедливо и заслуженно! Ах, как я люблю нашего мальчика! Тебе как матери надо памятник поставить за то, что воспитала достойного из достойнейших!

– Не преувеличивай, Муля, – отказывалась польщенная Нина. – Твоя девочка мне тоже очень дорога. О лучшей невестке я и не мечтаю.

– Тогда поработай с Ваней! Пусть он проявит мужественность, волю, натиск, захват…

– Но ведь у них уже было! Они по крайней мере дважды переспали.

– Это ничего не значит! Первый опыт может быть печальным. Вспомни наш первый опыт. Чего приятного? Надо развивать успех. Объясни это сыну! Как женщина!

– Мулечка, я не могу как женщина! Обсуждать с сыном подобные вещи?

– Тогда давай подсунем ему соответствующую литературу.

– Боюсь, что они ее прочитали еще в младшей школе. Это в наше время подобные книжки были дефицитом. Не попробовать ли зайти с другой стороны? Ты должна знать, как лучше подготовить Ниночку и на какие аспекты общения Ване следует обратить внимание…

Они обсуждали эту тему регулярно, практически ежедневно, по телефону или встречаясь. Главным, конечно, было желание организовать детям счастливую судьбу. Но и собственные нервы щекотались, будились, вспоминалась молодость, бурление крови. Ванечкин папа неожиданно получил от Ванечкиной мамы череду шаловливых заигрываний, несколько подзабытых. Эмма Леонидовна впервые после смерти мужа почувствовала одиночество не дневное-бытовое, а ночное-интимное. И стала посматривать на коллегу по работе, вдовца. Еще вполне крепкий интересный мужчина…

Эмма Леонидовна готовила ужин. Бросая в мусорное ведро картофельные очистки, увидела груду розовых коробочек. Как от лекарств. Что за препараты? Мелькнуло давешнее опасение, что Сергей приобщил Нину к наркотикам. Решительно достала одну коробочку. Название на иностранном языке, но в углу по-русски написано: «Не нужно собирать мочу». Какую мочу? Чью? Вот еще внизу: «1 тест». Перевернула коробку… Ей понадобилось пять раз прочитать, чтобы понять назначение теста, изучить вкладыш-инструкцию…

Двадцать лет назад, когда проблема беременности дамокловым мечом висела над Эммой Леонидовной, никаких тестов не имелось. Теперь, оказывается, только писай на маленькую пластинку, вставляй ее в емкость с мочой – и все ясно.

Лихорадочно роясь в мусорном ведре, Эмма Леонидовна достала все шесть тестов. На каждом – по две четких голубых линии.

Рухнула на стул. Ее дочь беременна! И не от Ванечки (а как славно было бы!). Если бы от Ванечки, они с подругой Ниной отследили бы. Значит, от проходимца! От мелкого заморыша с нахальными глазами! От необразованного скалолаза, маляра, штукатура, плотника, от низкого типа, попирающего христианскую мораль. Ее дочь! Ее малышка!

В прошлом Эмма Леонидовна перенесла две нежелательные беременности, два аборта. Воспоминания – из самых тяжелых. Сейчас она была готова в десятикратном увеличении испытать те муки. Только бы дочь не страдала! Первая беременность, после аборта возможно бесплодие…

Эмма Леонидовна положила руки на стол, уронила на них голову, не замечала, что стонет как от тупой беспросветной боли, что выкипает на плите картофель, течет вода из крана…

Если бы Нина в этот момент была дома или пришла в течение двух часов, мама обрушила бы на нее град вопросов и упреков. Так не случилось. И Эмма Леонидовна приняла поразительное для страдающей матери исключительно мудрое решение. Не лезть дочери в душу, не расспрашивать, не ковырять рану. В том, что рана есть и открыта, сомневаться не приходилось. Захочет Нина поделиться, всплакнуть на материнской груди, посоветоваться – хорошо. Не захочет – значит, ей это не нужно. Надо потерпеть. Ждать и надеяться. На что? Вопросы: сиюминутные, роковые, упрекающие – забыть. Просто ждать и надеяться. На завтрашний день.

2

«Внимание! Приготовьтесь, вас снимают! Улыбка!» – так можно было бы описать состояние двойняшек, когда мамочка лежала с голым животом на кушетке и ей делали УЗИ.

Но как приготовиться? Откуда взять улыбку, если они похожи на маленькие закорючки, на жирные бугристые запятые? Да еще вокруг пленка околоплодных пузырей, сквозь нее вообще ничего не рассмотришь.

Особенно Женя нервничала и все спрашивала брата:

– Как я выгляжу? Как я выгляжу?

– Фотомодель, ешкин корень! Хоть сейчас на подиум версаче демонстрировать.

Но и сам Шура только прикидывался равнодушным. Мамочка его первый раз на него смотрит. Оценит, какой он сильный, крепкий, мускулистый? То есть, конечно, вырастет в мускулистого атлета.

Мамочка выворачивала голову и видела на мониторе нагромождение темных и светлых пятен. Неужели среди них можно что-то разобрать?

Врач диктовал сестре:

– Матка в антефлексио. Размеры девять, на шесть, на четыре. В полости матки определяются два плодных яйца…

А потом он сказал мамочке: «Вставайте, девушка, ситуация однозначная».

– Мне так обидно, – хлюпала Женя, – что мамочка не знает, какие у меня будут чудесные рыже-золотистые кудрявые волосы, как у бабушки Хейвед. И ножки стройные, и каждый ноготочек будто розовая жемчужина…

– А я, как дедушка Рустам, вырасту до метра восьмидесяти. – Шурке тоже хотелось плакать, но он крепился. – И буду сильным-сильным…

– Папочка ниже дедушки Рустама на целую голову, – напомнила Женя, которая не переносила манеру брата перебивать ее в самые патетические моменты. – И долго из-за этого переживал, да и сейчас. Глупо, мне кажется.

– Ничего не глупо! Мужчина должен быть большим.

– Зачем?

– Чтобы, чтобы… – не находил быстрого аргумента Шура. – Чтобы возвышаться!

– Папочка не возвышается. По-твоему получается, он ущербный. А мамочка Ваню-глыбу игнорировала, а папочку полюбила. Выходит, мамочка глупая? Ты, Шурка, все-таки кретин неблагодарный. И тебя надо пороть уже сейчас, внутриутробно!

– Ты все передергиваешь! Я слова плохого про мамочку или папочку не сказал! Язва! Интриганка и сплетница! Это тебя надо розгами воспитывать, чтобы отбить манеру напраслину возводить.

Они ссорились, бросали друг другу обвинения, пока не выдохлись. Замолчали, обессиленные, а потом Женя спросила:

– Шурка, ты знаешь, почему мы сцепились?

– Знаю, – буркнул он.

Двойняшки знали, что людям свойственно вымещать свое дурное настроение, тревогу, стресс или горе на ближнем, на том, кто рядом. А у них имелась печаль. Как тут не расстроиться, впервые, пусть через ультразвуковые лучи, явиться пред мамины очи и выглядеть мутными козявками.

Приговор врача обжалованию не подлежал. В глубине ее тела притаились комочки растущей ткани. Сразу два! Как будто одного мало. Представить себе женщину, которая говорит мужчине: у меня будет ребенок – трагично. А если она сообщает: у меня будет двое детей – выглядит форменным издевательством.

«Почему только два? – усмехнется Сергей. – Не три, не пять?» И безжалостно добавит что-нибудь вроде: «Одного признаю, а второму поищи другого папашу».

От этой мысленной картины Нину замутило. Она подходила к метро, навстречу двигался плотный поток курящих людей. Мужчины, женщины, подростки, поднимаясь по лестнице, доставали сигареты и прикуривали. Точно недолгая подземная поездка была испытанием, за которое они должны получить никотиновую награду. Страна табачных наркоманов.

Нина едва успела забежать за угол стеклянного павильона, как ее вырвало. Содержимое желудка плюхнулось на землю, растеклось тошнотворной лужей, вид которой вызвал новые спазмы. Какой стыд и позор! Ее примут за пьянчужку.

– Вы беременны? Вам плохо? – раздался рядом женский голос. – Вот бумажная салфетка, вытритесь.

Мужчина и женщина, пара, стоят рядом, смотрят сочувственно.

– У нас есть лимон, – продолжала говорить и действовать женщина. – Игорь, достань из сумки. Глубже, на дне, ищи, мы ведь покупали. Чем разрезать? Ничего, если маникюрной пилочкой? Игорь, пили! Девушке надо кисленького, несколько капель и воды. Игорь, что ты такой медленный? Открывай бутылку. Да не быстро! Газ! Выплеснулось, ты меня всю окатил! Но это мелочи. Выпейте, девушка! Или просто рот прополощите. Вам лучше?

Нина кивнула. Негаданная помощь и, главное, понимающее сострадание растрогали ее необычайно. Потекли слезы, не могла слова произнести, только смотрела на них со всей признательностью, на которую была способна.

– Держитесь, бывает, – сказал Игорь. – Когда моя Таня на сносях, – кивнул в сторону жены, – я за ней с тазиком бегаю. Иначе всю квартиру заблю… запачкает.

– Мне кислая водичка помогала, – подхватила Таня. – Возила при себе постоянно. Как замутит, надо несколько маленьких глотков делать. Почему вы плачете?

– Ужасно стыдно! – ответила Нина.

– Глупости! – махнул рукой Игорь. – Знаете, как говорят альпинисты? Лучше гор могут быть только горы (Нина вздрогнула и перестала плакать). Они ошибаются. А я вам скажу авторитетно: лучше детей могут быть только дети!

Нина ехала домой, везла в пакете пластиковую бутылку с водой, в которую Игорь и Таня выдавили сок лимона и вручили Нине. Чужие люди, скорее всего никогда в жизни с ними больше не встретится. А как помогли! Если бы с неба упали два ангела с конкретным заданием оказать Нине поддержку, вряд ли бы справились лучше.

«Я бы подошла к человеку, который прилюдно извергает непереваренный обед? – спрашивала себя Нина. И отвечала без сомнения: – Никогда! За десять метров брезгливо бы обошла. Поскользнувшуюся старушку поднять, слепому помочь улицу перейти – конечно, пожалуйста. А неэстетичные проявления животной слабости не для нас».

Кажется, опять подташнивает. Нина наклонилась и, не вынимая бутылочку из пакета, сделала глоток.

– Ненавижу! – бросила Нине в лицо рядом сидящая женщина и поднялась. – Все загадили! В транспорте пиво хлещут, никого не стесняются! Чтоб вы сдохли, алкоголики проклятые!

Женщина пошла к дверям, на выход. Ей было примерно столько же лет, сколько Игорю и Тане. Блюстительница нравов излучала ненависть, от которой легко сгореть, обуглиться. Так бы с Ниной и произошло, если бы не полученная через короткое время большая доброта.

От чего зависит количество злых и добрых людей? Чем регулируется перевес этих качеств в нас самих? Общим благополучием общества, сытостью, чистотой жизненного пространства, традициями, правилами, внушенными в детстве, генетической расположенностью… Можно долго перечислять очевидные параметры, каждый из которых существенен, а все вместе они выглядят некрупно, как коллективный снимок великанов – все одного роста и никто гигантизмом не выделяется.

Нина отвлеклась на размышления о природе человеческой, и страшная проблема – негаданная беременность – слегка отодвинулась в сторону. Когда можешь думать о чем-то отвлеченном, главное несчастье ослабляет удавку на твоей шее.

Кстати, однажды, когда они с Сергеем шли по улице и увидели пьяного, валяющегося у обочины, Сергей приостановился, освободил руку, которой держал Нину за плечи, подошел к скрюченному на асфальте телу, потряс.

– Мужик, ты жив? Отрубился в кайфе или с приступом?

Это был бомж, от которого воняло нестерпимо. Потом и Сергей, оттащивший бомжа до лавочки, пах мерзковато. Нина зажимала нос и не подпускала Сергея, пока не проветрится, гундосила: «Зачем ты его трогал?» Сергей объяснил: его школьный учитель, мировой дядька, упал на улице в лужу, пытался ползти, перепачкался, замер. Прохожие думали – грязный алкаш, обходили стороной, перешагивали. Возможно, учитель все равно бы умер, доставь его в больницу вовремя или с большим опозданием. Но он точно не заслуживал того, чтобы валяться пять часов в грязи.

Сергей устроил бомжа на лавочке, потому что пострадал его учитель. Игорь и Таня предложили помощь, потому что знают мучения беременной. Необходим личный горький опыт, чтобы стать милосердным?

– Я знаю!

– Нет, я скажу!

– Я первый!

– А я первее!

– «Первее»! – презрительно воскликнул Шура. – Еще филолога из себя строила! Меня исправляла в русском. Сама говорить правильно научись. Слушай сюда!

– Куда «сюда»?

Двойняшки перебивали друг друга. Хотелось высказаться, дать ответ на вопрос, который мысленно задала себе мамочка.

Во внешней жизни ничего особенного не происходило. Мамочка пришла домой. Бабушка Эмма на кухне читала книгу. Предложила мамочке ужин. Услышав отказ, задала с надеждой на разговор вопрос:

– Как ты себя чувствуешь?

– Спасибо, хорошо. Просто немного устала, пойду спать.

Бабушка Эмма, конечно, расстроилась, не удостоившись признания. Но мамочка вовсе не хотела обидеть бабушку Эмму недоверием. Мамочка действительно очень устала. Кроме того, еще не решила, кого посвящать в особенности своего состояния. Ее страшила перспектива признаться папочке, непредсказуемость его реакции. Точнее предсказуемость полярная – либо раздражение и досада, либо благородное мужское взваливание на собственные плечи ответственности за счастливые мгновения соития. Третьего не дано. По всем статьям, папочка казался мамочке благородным, то есть готовым подставить плечи и остальные части тела. Но по трезвой современной логике, папочка вовсе не обязан жертвовать личной свободой. Тем более что ему на шею садились сразу два ребенка.

Кто из них лишний, Шура и Женя благоразумно не обсуждали. Но у каждого имелось свое мнение.

Мамочка расстелила постель и легла. Смаривало. Как ни терзали ее сомнения, усталость и пережитые стрессы брали свое.

Она сейчас напоминала дедушку Клода. У него могли быть какие угодно неприятности: бабушка Хельда вторые сутки разродиться не может, у рабочих лошадей отлетели подковы, у свиней экзема, у детей оспа, камин чадит, крыша течет, налоги не заплачены, долги не получены, какие беды завтра принесет, неведомо, – а дедушка засыпает и богатырски храпит. Благодаря спасительным вопросам-мыслям: «Кому я завтра нужен полуживой? Кому станет проще, если я ночью тридцать трубок выкурю, два литра шнапса выпью и нервы в узел завяжу?»

– Ладно, уступаю, – протяжно зевнула Женя. – Говори, недоросль!

Но Шурка вместе с сестрой и вслед за мамочкой также хотел вздремнуть. Все-таки Женька хитрая проныра! Подстроит так, что когда спорить можешь – не дает слова ввернуть, а когда не хочется, глаза закрываются, – трибуну предоставляет. А мы тоже не лыком шиты! Один и точный выпад! Тем более что сестре ничего подробно объяснять не требуется. Когда они длинно повествуют о предках, это для собственного удовольствия порассуждать, а не потому что собеседник не в курсе исторического прошлого.

– Дедушка Мунаввих! – многозначительно проговорил Шурка.

– Ну-у-у, да-а-а! – опять зевая, согласилась Женя. И в свою очередь, выдала список имен. – Бабушка Халиля, бабушка Изольда, бабушки Клара, Ольга, Аглая, Татьяна. Выкусил?

Последнего оскорбительного вопроса Шура не услышал, он спал. Да и сама Женя отключилась, порадовавшись, что последнее слово опять осталось за ней.

Дедушка Мунаввих был бедуином, сыном той самой бабушки Дамиры, которую воспитывали как мальчика. Бедуины, кочевники пустыни, народность древняя и особая. Как тараканы (никакого пренебрежения, только факты эволюции) смогли пережить многие родственные виды насекомых, канувших в лету и не оставивших следа даже в каменных слепках, так и бедуины, найдя в тысячелетней древности способ выживания, законсервировались и благополучно сохранились. И вовсе не благодаря упорному труду. Трудиться бедуины не просто не любили – ненавидели. Промышляли набегами, нанимались охранять караваны, взимали с купцов пошлину за проход через свою территорию, облагали поборами тех, кто селился вблизи племени. Говоря современным языком, их занятиями были разбой, крышевание и рэкет. Понятия отдельной личности, индивидуальной значимости не существовало. Человек воспринимал себя сам и воспринимался остальными как малая частичка большого организма – племенного рода. Поэтому самым страшным наказанием было отлучение от рода, что равнялось смертному приговору, ведь за убийство отлученного кровной мести не предусматривалось.

Имя Мунаввих переводилось как Ставящий верблюда на колени. Дедуля был нрава бешеного и считал, что может поставить на колени не только верблюда, но и всякого соплеменника, включая сеида, вождя племени, и хакама, старейшину-арбитра. Два последних олигарха сговорились и отлучили Мунаввиха. Чтобы выжить, изгою и беглецу пришлось совершить множество преступлений, пролить реки крови. Впрочем, он не считал убийство, грабеж или шантаж преступлениями. Его унесло далеко от дома. Тело, покрытое шрамами, было также равнодушно к боли, как черствое сердце к страданиям. Но однажды дедушка увидел, как в арыке тонет ребенок. Малыш пытается выбраться, царапает ручками скользкий берег, сползает вниз, захлебывается. Дедушка не бросился спасать ребенка. Напротив, стоял и наблюдал, как тот гибнет. И когда ребенок совсем уж обессилел, скрылся под мутной водой, Мунаввих почему-то спешился (слез с верблюда), плюхнулся на землю, за шкирку вытащил ребенка, отбросил в сторону. Сел на верблюда и поехал своей дорогой.

Ребенок пережил страшный стресс. Защищая психику от травмы, подсознание вычеркнуло этот случай из памяти мальчика. Когда он пришел домой, то не мог объяснить, почему мокрый и грязный. Мальчика звали Иешуа.

Вывод Шуры: если бы дедушка Мунаввих не совершил добрый поступок, то человечество не узнало бы величайшего мессию и спасителя. Получается, что один импульсивный акт доброты зачеркивает сотни кровавых преступлений. И не важно, что история умалчивает о подвиге Мунаввиха, в Библии об этом не прочитаешь. Но мы-то знаем! И тысячи других зародышей знают!

Женя с братом была в корне не согласна. С ее точки зрения, лишь та доброта достойна восхищения, которая естественна и некорыстна да еще сопряжена с угрозой для милосердного человека. Аргументы? Жизненный путь перечисленных бабушек. В разные времена и в разных странах они подвергали себя опасностям и страшно рисковали, движимые абстрактной добротой. Прятали и тайно выхаживали раненых воинов противника. Необязательно влюблялись в них. Бабушка Ольга вообще боялась печенега, которого скрывала в лесной землянке. Каждый раз, принося ему целебный настой из трав и еду, испуганно замирала: до чего же страшен ирод!

Если бы двойняшки не уснули и спор состоялся, Женя обязательно сказала бы, что доброта – родная сестра любви. Ведь когда человек любит, он добр и великодушен, весь мир готов облагодетельствовать. Значит, чем больше любви, тем больше доброты. И надо, чтобы все всех любили.

Шурка сказал бы, что сестру хлебом не корми, дай любовь воспеть. И опять вспомнил бы про сумасшедший дом дедушки Вадима. Об этом они уже говорили. Как ни велико количество предков, а повторения неизбежны.

3

Утром за завтраком на вопрос мамы, как ты себя чувствуешь, Нина пожала плечами:

– Нормально. Почему спрашиваешь?

«Потому что ты беременна и скрываешь от меня! – хотелось крикнуть Эмме Леонидовне. – Словно я не родная мать, а посторонний чужой человек! За какие провинности я не удостаиваюсь откровенности? Неужели не понимаешь, что твое молчание для меня сродни пощечине?»

– Ты… ты бледная какая-то, – выдавила Эмма Леонидовна. – Мне показалось, тебя тошнило в ванной.

– Да… это… небольшое отравление, вчера в институтском буфете что-то несвежее съела. Похоже – винегрет.

– Винегрет, значит? Как скажешь. Не забудь выкинуть мусор. И в следующий раз получше заметай следы.

Мама ушла на работу. «Какие следы? О чем мама говорила?» Нина открыла дверцу стола, за которой хранилось мусорное ведро. «О дьявол! Груда коробок от тестов. Мама все знает. Хотела услышать от меня правду и не услышала. Обиделась, наверное. Только этого не хватало!»

Нина схватила сотовый телефон и набрала мамин номер.

– Да, Нина?

– Мамочка! Я тебе обязательно все объясню!

– Какая-нибудь версия, что тесты делала подруга?

– Нет, я их делала.

– Это не от Вани?

– Нет.

– И что дальше?

– Не знаю. Мамочка, мне ужасно плохо и страшно! И не сказала поэтому, чтобы и ты не переживала.

– Глупости! О ком мне еще переживать! – Мамин голос явно потеплел. – Срок большой?

– Шесть недель. Самое ужасное, что их двое!

– Кого «их»?

– Детей, зародышей, эмбрионов, яйцеклеток… не знаю, как это называется! – всхлипнула Нина.

– Я возвращаюсь домой.

– Не стоит, ведь тебе обязательно нужно быть сегодня на работе.

– Троллейбус подошел.

– Поезжай спокойно, вечером поговорим.

– В конце концов, ничего трагического не произошло, никто не умер. Держись, мы прорвемся. До вечера!

«Никто не умер, – пробормотала Нина, отключив связь. – Даже напротив, появился. Непрошеный, негаданный и вдобавок удвоенный. Здравствуй, попа Новый год!»

– «Попа» – это про тебя! – быстро среагировала Женя.

– Почему? – возмутился Шурка. – Сама ты задница!

– Ах, не будем спорить! Вопрос, кто из нас первый или лишний, лежит в области софистики. Ответы равнозначны.

– Вот именно! И не смей обзываться! Все равно я больше ругательств знаю. – Шура на секунду задумался. – Сто семнадцать вариантов слова «задница» на разных языках.

– Из них девяносто пять относятся к грубой лексике, – не осталась в долгу Женя.

– Четыре поколения не было двойняшек! – пыхтел Шура. – Радовались бы, а они пугаются!

– И это еще папочка ничего не знает!

– Как будто они сами из пробирки появились.

– Фома, родства не помнящий! Фомы…

В негодовании, что живущие предки совершенно не интересовались предками умершими, двойняшки проявляли редкую солидарность.

Эмма Леонидовна почувствовала большое облегчение, приобщившись к проблеме дочери. Еще покойный муж говорил: «Ты, Эмма, уникальный человек. Пасуешь на мелочах, переживаешь из-за глупостей. Но случись реальные беды, собираешься в кучку и действуешь как танк. Милая, жизнь не может состоять из танковых прорывов!» Конечно, не может. И слова мужа совершенно справедливы, много раз находили подтверждение. Дочери было восемь месяцев, очередной бронхит. И сама Эмма тяжелую простуду подхватила. Температура тридцать восемь, голова как шар раскаленный, слезы-сопли лицо заливают, ноги-руки дрожат. В ванной поскользнулась, нога – хрясь! – не наступить. Пока ехали в больницу (соседку-алкоголичку с Ниночкой оставили), рентген делали, Эммины простуда-температура-сопли-лихорадка куда-то подевались, исчезли. Потому что она не могла быть обезноженной при больном ребенке! К счастью, оказался не перелом, а вывих. Вернулась домой с тугой повязкой на щиколотке и совершенно здоровой. Соседка в кресле дрыхнет, дочь кашляет, ползунки какашками забиты. Ну как тут хворать?

Нина, в свою очередь, признавшись маме, испытала облегчение человека, снявшего порцию внутреннего напряжения. Но порция была слишком мала, хотелось еще добавить. Нина несколько раз набрала номер Сережиного телефона. Конечно, «недоступен». В горы и в пещеры сотовой связи не провели. Написать ему эсэмэску? Вульгарно и пошло! Включает Сергей телефон и видит послание: «Я беременна близнецами. Целую, Нина!» Он решит, что его глупо разыгрывают.

Охнув от боли, Нина поняла, что изо всех сил ударила кулаком по столу. Так она отбила желание признаваться Сергею по телефону. Унизительно и недостойно говорить о таких вещах по телефону! Только лично, только видя его глаза, только понимая его реакцию! Подула на руку, надо же, как сильно стукнула, болит!

Решение объявить Сергею новость при встрече тоже было маленькой победой. Над собственной растерянной беспомощностью. Потому что когда громадная, нерешаемая самостоятельно проблема получает маленькие попутные решения, становится легче, появляются точки опоры. На них не удержишься, но хотя бы уцепишься. Иначе утонешь, как ребенок в неглубокой речушке.

Откуда мысли про тонущего малыша? Не важно. Главное, что меня сейчас не мутит, что завтрак не просится наружу. Сделать водички кисленькой на дорогу и позвонить Алисе. С кем еще, если не с лучшей подругой, обсуждать перипетии женской судьбы? После четырех я свободна, сможем увидеться?

Алиса смогла. И назначила встречу в дорогущем и модном ресторане «Вий». Нина пришла первой. Вместо администратора, метрдотеля или просто швейцара ее приветствовала простоволосая девица в белом саване, загримированная под актрису Наталью Варлей из фильма «Вий» по одноименному произведению Гоголя. Новоявленная панночка говорила по-украински без акцента:

– Ласкаво просымо! Здоровенькы булы, паненька! Як гарно, що вы до нас прыйшлы. А ото ще не уся нэчисть зийшлась…

В первый момент Нина растерялась. Не каждый день увидишь оживших героев старого фильма, восставших покойниц с мертвецкими лицами. Понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить и выстроить логический ряд: «Вий», Гоголь, фильм, Варлей.

Когда оторопь прошла, Нина строгим учительским голосом сказала:

– Девушка! Я оценила ваше выступление, а теперь проводите меня за столик, заказанный Алисой Никитиной.

Зал ресторана представлял собой декорации все того же фильма – церковь, в которой Хома ночами псалмы читал. Даже гроб на постаменте имелся и муляж покойницы ведьмы-панночки просматривался. Что и говорить: обстановка для пищеварения идеальная! Перед Ниной официант, наряженный не то в лешего, не то в водяного, поставил высокий стакан с бордовым напитком и хриплым голосом сообщил, что это кровь невинных младенцев. Нину передернуло:

– Уберите немедленно!

– От ресторана, бесплатно, вишневая наливка, – тихим нормальным голосом пояснил официант.

Нина перелистывала книжку меню, оформленную под старинную рукопись, и закипала от негодования. Так издеваться над русской литературой! «Дама с собачкой», внизу меленько: «куриная грудка, фаршированная грибами», пятьдесят у.е. «Преступление и наказание» – «картофельные зразы с мясом молодого ягненка», сорок у.е. «Евгений Онегин» – «корюшка-гриль под кислым соусом», шестьдесят у.е.

Влетела Алиса, чмокнула Нину в щеку, плюхнулась напротив:

– Как тебе здесь? Правда, клёво? Улёт! Вся Москва тащится. А в полночь нахлынут упыри и всякие вурдалаки, Вий появится и станет жутко стенать: поднимите мне веки! Мороз по коже. Я когда первый раз увидела, чуть не заверещала от страха. Нина? Ты чего такая серьезная?

– По-моему, все это низкопробно и пошло.

– Да брось ты! Не будь ханжой. Сейчас все на экстриме зациклены. Наши знакомые свадьбу в заброшенных цехах АЗЛК играли. Представляешь? Мы были одеты как слесари и сталевары. Пролетариат, словом. Чего ты смотришь на меня с жалостью?

– Правильно, с жалостью. Какой степенью эмоциональной изношенности надо страдать, чтобы устраивать себе подобные развлечения? Бедные люди! Тут, кстати, в меню есть, – Нина брезгливо ткнула в список, – «Бедные люди», шницель капустный и тертая свекла, всего двадцать у.е. Достоевскому в страшном сне подобное не могло привидеться. И остальным нашим классикам выступать в качестве перышка, щекочущего нервы пресыщенных нуворишей, оскорбительно. На экстремале они зациклены! Пиявки, которые из себя вампиров корчат! Ты знаешь, что на самом деле представляет экстремальная работа с риском для жизни и экстремальный спорт как необходимость тренировки для подобной работы?

– А зачем мне это знать? – пожав плечами, надулась Алиса.

Не успев встретиться, они могли поссориться, что не входило в Нинины планы, она хотела посоветоваться с подругой и сбавила натиск. Попыталась разрядить обстановку шуткой. Официанту заказала:

– Мне салат из первой половины девятнадцатого века, а горячее – из второй половины.

– Как это? – не понял он.

В этом псевдописательском ресторане не имели понятия о делении русской литературы на периоды.

– Овощной салат и рыбное филе, минеральную воду без газа, – попросила Нина.

– Значит, «Вечера на хуторе близ Диканьки» и «Анну Каренину», – записал официант-леший.

Алиса заказала себе «Поднятую целину» и «Капитанскую дочку».

Нина подавила желание еще раз прокомментировать непристойное кулинарное глумление над отечественной культурой. Сказала примирительно:

– Остается надеяться, что какого-нибудь гурмана хорошо приготовленная «Война и мир» подвигнет прочитать первоисточник.

Алиса была незлоблива и отходчива. Вспомнила, как в этом ресторане они были с приятелем мужа, очень состоятельным человеком, который, пролистав меню, признался:

– Ничего не читал. Но теперь могу сказать, что пробовал.

Затем Алиса перешла к рассказу о своей насыщенной жизни. Готовится сниматься в новом сериале, роль маленькая, но выигрышная. Донесла сплетни из артистической среды, похвасталась, что нашла отличного стилиста. Он считает, что Алисе надо менять имидж, потому что женщин-вамп развелось как собак нерезаных.

– И в кого он тебя превратит? В барышню-крестьянку или стахановку первых пятилеток?

– В романтическую леди из высшего общества. Разве ты не замечаешь, что у меня новая стрижка и макияж в розово-палевых тонах?

Ничего этого Нина не замечала, но искренне похвалила:

– Выглядишь потрясающе. Тебя просто обязаны брать на главные роли и заклеить твоими портретами все рекламные щиты.

– Спасибо, Нинуля! Ты тоже прекрасно смотришься. И стиль училки-зубрилки тебя пока не старит.

Они покончили с салатами, ждали горячее.

– Алиса, ты счастлива в семейной жизни? – спросила Нина.

– Совершенно счастлива.

– Любишь мужа?

– Конечно, он столько для меня делает.

– А если бы не делал? Если бы он был простым небогатым человеком?

– Ой, ну что за вопросы? Прямо из средней школы периода девичьего созревания. Умри, но не дай поцелуя без любви. А если дала, что теперь – вешаться? Нина, не надо врать самим себе! Времена, когда идеологически стеснялись естественных женских стремлений, прошли.

– Что ты называешь естественным?

– Желание иметь мужа, который тебя обеспечит по высшему разряду. Подруга, это нормально! Разговоры о купле-продаже, мол, толстый папик заполучил молодую нимфу, – для неудачников. Мужик должен работать, вкалывать до седьмого пота, шевелить мозгами и, естественно, получать награду. Быть наградой не стыдно и не пошло. Богатство – свидетельство развитого интеллекта и высокой трудоспособности. Иными словами, прерогатива лучших из лучших в биологическом виде. А самки всегда отдавали предпочтение лидерам. Если мужчина мало зарабатывает, значит, он лентяй или дурак. На кой он мне нужен?

– Не согласна, – покачала головой Нина. – Много работать вовсе не означает много зарабатывать. – Это были мысли Сергея, которыми он однажды поделился с Ниной и которые сейчас воспринимались как собственные. – Тысячи людей трудятся от зари до зари, но миллионерами не становятся. Приписывать им ущербность интеллекта глупо и несправедливо.

– Кто же тогда становится миллионерами?

– Те, кто много работает с целью стать миллионером.

– У других иные цели?

– Иные. Но я не хочу сейчас об этом спорить. Скажи, собираешься заводить детей?

– Нет. Зачем они нужны?

Вопрос поставил Нину в тупик. Она развела руками и стала перечислять:

– Биологический закон, продолжение рода, зов природы. Наконец, детишки такие славные и трогательные!

– Для продолжения рода у моего супруга есть дети от первого брака. Насчет славных и трогательных – спорно. Помню, как со мной оставляли годовалую двоюродную сестру. Через два часа мне хотелось ее придушить, или запереть в туалете, или самой сбежать. Подруга, ты залетела? – без перехода спросила Алиса.

Нина кивнула.

– От Вани?

Нина неопределенно дернула головой, что можно было расценить как подтверждение и одновременно как отрицание: какая разница!

– Делай аборт и не сомневайся! – посоветовала Алиса. – Ты ведь не планировала, верно? Тогда и нечего вериги на шею цеплять.

– Аборт – то же убийство, – с сомнением проговорила Нина.

– Ошибаешься! Это я тебе как юрист говорю.

Алиса любила в зависимости от ситуации ввернуть: «я вам говорю как актриса», «как коренная москвичка», «как человек, сменивший пять авто»… Но по образованию она действительно была юристом, закончила соответствующий факультет частного университета. Знания Алисы в юриспруденции не отличались широтой или глубиной. Однако она помнила и могла рассказать об интересных правовых случаях и казусах, производя впечатление квалифицированного специалиста.

И сейчас она принялась рассказывать со знанием дела:

– Был такой немецкий ученый Хрекель. Он доказал, что человеческий эмбрион проходит все стадии эволюции от рыбы до млекопитающего. Может, помнишь, картинки: зародыши в виде крючков, одинаковых у жабы и у человека? В тысяча девятьсот семьдесят третьем году в США шел процесс «Рой против Вейда», после которого суд разрешил аборты по требованию. Потому что судья принял аргументацию адвокатов, утверждавших, что человеческий зародыш вплоть до поздних стадий развития человеком не является. Вывод понятен? Если ты сейчас сделаешь аборт, то не человека убьешь, а рыбу или жабу из себя выкинешь.

– Это все ты с дедушкой Геккелем! – в ужасе прошептала Женя.

– Он такой же мой, как и твой, – ответил Шура. – Имя нашего предка Алиса перепутала, а в остальном все точно.

– Что точно? Что точно? Я не рыба, и даже ты не лягушка! Если я пока слова по-настоящему не могу сказать, руками-ногами дрыгать, то я не человек? Мерзкая эта Алиса. Профурсетка, содержанка, проститутка на зарплате! Скотина и сволочь! – Женя не замечала, что употребляет выражения, за которые обычно критиковала брата.

– Согласен. Таких надо кастрировать, чтобы не размножались.

– Она и не собирается размножаться. А мамочку сбивает. Ой, чувствуешь, мамочка сомневается? Шурка, я боюсь!

– Не дрейфь, я с тобой! – Шурка постарался сказать твердо и мужественно, хотя у самого тряслись поджилки.

Все его полуторасантиметровое тело сейчас, казалось, состояло из одной вибрирующей поджилки.

– Шурочка, ты же умный! Придумай что-нибудь! Нас ведь не убьют? Нет?

– Не трясись! Я из-за тебя тоже вибрирую.

– Ой, братик, как я хочу, чтобы ты меня сейчас обнял и успокоил!

– Куда мы из своих пузырей околоплодных денемся? Мысленно представляй.

– Будто мы уже большие, одни дома, гроза, молнии, я буду молний бояться, сидим на диване, и ты меня обнимаешь, по головке ласково гладишь?

– Вроде того.

– Спасибо, милый! Мне уже легче.

– И не факт, что мамочка на аборт пойдет!

– Мы, со своей стороны, то есть изнутри, можем повлиять на ее решение? Ты ведь сообразишь, как нам воздействовать?

Шурка обещал напрягаться и соображать. Хотя прекрасно понимал свою беспомощность. Нет таких рычажков в глубине мамочкиного живота, на которые он мог бы надавить, дать знать, просить, умолять: мы тут, растем, не губи нас! Все рычажки находились у мамочки в мозгах, и только она сама могла ими управлять.

А двойняшки-зародыши… что уж тут мечтать слово иметь, если даже продукты своей жизнедеятельности, токсины, из-за которых мамочку по утрам мутит, и те приостановить не могут.

Женя не хуже брата знала, насколько они беспомощны. Но по девчачьей трусливой манере пряталась от очевидной реальности. За широкую спину брата. А что ему оставалось, как не успокаивать сеструху? Ему еще всю жизнь придется оберегать Женьку. Если, конечно, эта жизнь будет. Если они родятся…

4

Алиса подвезла на своем «Лексусе» Нину до дома. Здесь и Алисины мама со старенькой бабушкой жили. Алиса хотела их навестить. Но когда подъехали, передумала:

– Не успеваю! Еще переодеться надо, через два часа прием во французском посольстве. Нинок, будь другом, передай маме вспомоществование.

Алиса открыла бумажник и, не отсчитывая, вынула щедрую стопку купюр, все тысячные. И в ресторане Алиса расплачивалась карточкой. Попытку Нины поучаствовать пресекла:

– С ума сошла? С преподавательской-то зарплаты! Пользуйся, пока я жива.

«Пока тебя муж дензнаками из душа поливает», – хотела сказать Нина, но промолчала. Счет в литературном вертепе наверняка был астрономическим, на несколько Нининых окладов тянул.

Они расцеловались, прощаясь, договорились видеться, общаться, не пропадать. Но уже через минуту обе думали: расходятся наши дорожки. Когда-то дня не могли прожить в разлуке, делились каждой мелочью, обсуждали всех и всё. Дружба была как влюбленность, лиши ее – и свет померкнет. А теперь явная скука в отношениях сквозит. Интересы и заботы подруги не трогают, не находят отклика, кажутся примитивными. Будто поселились на разных планетах, все дальше улетающих друг от друга в космосе. Жалко, но уже не больно. Досадно, но исправить ничего нельзя, да и не хочется.

Нина зашла к Алисиной маме, отдала деньги. Не призналась, что Алиса пять минут назад была у подъезда, сказала, виделись в центре. Мама Алисы с горделивым, но притворно осуждающим тоном говорила:

– Транжира моя доченька, нам и не нужно, сколько Алиса дает. Но, слава богу, что живет в достатке, какой многим и не снился, в роскоши купается. О чем матери еще и мечтать?

«О том вы мечтаете, – думала Нина, – чтобы Алиска здесь почаще появлялась. Иначе не расспрашивали бы, как она выглядит, не похудела ли, во что одета да куда спешила».

Нина заверила, что Алиса выглядит замечательно, вся в хлопотах, к новому фильму готовится. Репетиции, кинопробы, имидж заставили поменять – крутится как белка в колесе. Того, что киношную карьеру Алисы двигает не артистический успех, а кошелек мужа, естественно, упоминать не стала. Любой матери приятно похвастаться: моя дочь в кино снимается. А почему снимается – другая статья, несущественная.

В прихожую, двигаясь по стеночке, выползла бабушка:

– Алиса? Алиса приехала?

– Мама, это не Алиса, а Нина, деньги от Алисоньки принесла.

– Почему внучка не едет? – всхлипнула старушка. – Помру, не увижу свою ягодку.

– Что ты, мама, говоришь! На прошлой неделе у нас была и звонит каждый вечер… почти.

Оправдательная речь предназначалась для Нины и была шита белыми нитками.

«Ну, Алиска! – негодовала Нина, поднимаясь на свой этаж и набирая телефон подруги. – Друзь!»

Фамилию Друзь носила их одноклассница, враг, ябеда, сексотка и вообще мерзкая личность, против которой Нина и Алиса дружили в школе. И все плохое, отрицательное называли друзь. Фильм скучный – друзь, сапоги старомодные мама купила – друзь, мальчик клеится, но он друзь.

– Нина? – ответила подруга с третьей попытки. – У моих была? Все нормально?

– Алиска! Где твоя совесть? Ты настоящий друзь! Почему к маме с бабушкой не ездишь?

– Они здоровы, да? Все поняла, исправлюсь. Нина, у меня режиссер на линии, важный разговор. Целую! Пока!

Нина убрала телефон, открыла своим ключом дверь квартиры, вошла. И в прихожей тут же появилась собственная мама. Взволнованная, но прячущая волнение, ожидающая разговора, которого страшилась, и передумавшая тысячу вариантов. Родная до спазма в горле. Немолодая, преданная до исступления, единственная и незаменимая!

Нина глубоко вздохнула, рванула навстречу, обняла крепко:

– Мамочка! Любимая! Я тебя никогда не брошу!

Эмма Леонидовна не ожидала взрыва эмоций. Чем он вызван? Что значит «не брошу»? Куда дочь собралась? Эмма Леонидовна закаменела от дурных предчувствий.

– Нина, что происходит? – спросила она строго.

«Вот так и бывает, – подумала Нина, разжимая объятия. – Благие порывы одного наталкиваются на непонимание другого, самого близкого. Ты от страсти рубашку на груди рвешь, а тебя холодно спрашивают, кто пуговицы теперь пришьет? И только один акт не знает осечек! Когда встречаются взгляды влюбленных мужчины и женщины, когда они могут броситься друг к другу. Что бы я отдала за возможность оказаться сейчас на груди у Сергея? Да, все бы отдала!»

– Мамочка, сейчас переоденусь, умоюсь и поговорим. Хорошо?

Нина отказалась от ужина, только чай попросила. Подробно, в деталях и с картинками рассказывала о посещении «Вия». Эмма Леонидовна терпеливо ждала, когда дочь перейдет к главной теме. А Нина завела речь об Алисе, не скрывала своего разочарования и неодобрения.

Эмма Леонидовна всегда относилась к этой дружбе взахлеб настороженно. Считала Алису пустой и легковесной особой, которая ничему полезному Нину не научит. Так было, когда девочки учились в средней школе. Но, удачно выйдя замуж, Алиса свои ставки повысила, могла ввести Нину в закрытый элитарный круг, и Эмма Леонидовна по-другому посмотрела на бывшую троечницу недалекого ума, за которую Нина вечно писала сочинения и решала уравнения. А дочери, оказывается, милее была та, прежняя Алиса, глупая кукла.

Впрочем, все это не важно. Алиса не пропадет. Но что будет с Ниной?

– Мама, ты меня слушаешь?

– Конечно. Алиса получила то, о чем мечтала. Остается лишь радоваться за твою подругу. Мама Алисы всем рассказывает про успехи и богатство дочери. Не предполагала, что за этим стоит комплекс тоски по ребенку. Но ведь она не желает и не примет сочувствия. Пока человек не просит о помощи, пусть и словесной, навязываться бессмысленно. Не думаю, что вы с Алисой, как мы с Ниночкой, сохраните дружбу на всю жизнь. Но так тоже бывает. Новое время, новые друзья и новые отношения. Нина, что ты собираешься делать?

– Сегодня вечером?

– Нет, со своей… со своим состоянием.

Эмме Леонидовне почему-то страшно было произнести «беременность».

Нина тяжело вздохнула:

– Выбор у меня невелик, правда? Рожать или сделать аборт. Мама, я тебе говорила, их там два или две. – Нина ткнула себе в живот. – Представляешь?

Факт удвоения проблемы по-прежнему оставался для Нины трудно перевариваемым.

– Представляю. Когда тебе было семь лет, я делала аборт. Их… извлеченных… словом, тоже близнецы.

– У меня могли быть два братика или две сестрички? – поразилась Нина.

– Тогда у тебя начиналась астма, ты пропустила две четверти в первом классе, каждый день рыдала, потому что в школе отстала, и тебя дразнили одноклассники.

– Поняла. Извини! Просто не знала, на минуту представила… Это была бы совершенно другая жизнь, все по-другому.

– Нет человека, тем более двух человек, и нет проблем, многих проблем.

– Ты хочешь, чтобы я сделала аборт?

– Что ты! Что ты! Не считаю себя вправе советовать, да и, откровенно говоря, не знаю, что советовать. Твердо знаю только одно! Какое бы решение ты ни приняла, можешь рассчитывать на мою поддержку. Понимаешь, доченька? Любое решение! И я всегда буду рядом, и сделаю все возможное, чтобы облегчить твою участь.

– Мамочка! Ты у меня самая прекрасная! Как хорошо, что ты есть!

Нина едва не задохнулась от благодарности и облегчения. С души свалился камень. Оказывается, таскала его по дурости. Побежала плакаться подруге, когда рядом мама, добрая и мудрая. Так, наверное, тонущий человек ждет, что его дельфины спасут. Но дельфины своим промыслом заняты. Кричи, зови на помощь – не дозовешься. А с корабля спасательный круг бросят. И не упрекнут: какого лешего за борт вывалилась?

– Я самая обыкновенная, – мягко возразила Эмма Леонидовна. – Итак, что ты решила? Твой, этот… Сергей в курсе?

– Нет, – помотала головой Нина. – Он сейчас в экспедиции, в горах, по телефону недоступен, да и не хочу по телефону подобные вещи обсуждать. Мама, он очень хороший, поверь! Я его… ну, да, наверное, это называется люблю. Так не было ни с кем, то есть с Ваней. Совершенно иные ощущения.

– Ты имеешь в виду постель?

– Не только. Сергей… он… надежный – вот, правильное слово. Я с ним впервые почувствовала, что мужчина, оказывается, может дарить удивительное чувство надежности, крепости, силы, уверенности.

«Этот-то пигмей!» – мысленно поразилась Эмма Леонидовна. И не могла вслух не защитить своего любимца:

– Ваня тоже крепкий и надежный! Он бы тебе никогда не изменил, не предал, был бы прекрасным семьянином.

– Наверное, только мне от этого ни жарко и ни холодно. А от одной мысли о Сергее жарко, в разлуке с ним – холодно.

– Почему ты расстроила свадьбу с Ванечкой? Тогда не говорила, теперь скажешь?

– Потому что от Ваниных поцелуев меня тошнит. Он замечательный друг, но и только. Спать с ним всю жизнь? Бр-р-р!

– Все-таки на первом месте у тебя секс, – с легкой укоризной проговорила Эмма Леонидовна.

– Секс у меня на том месте, на котором естественно должен находиться. Ну, не люблю я Ваню! Старалась полюбить, в том числе ради тебя с тетей Ниной старалась, – не выходит!

– Успокойся, никто тебя не заставлял.

«Еще как заставляли! – подумала Нина. – Все уши прожужжали».

– Мамочка, у тебя сложилось ошибочное представление о Сергее. Давай я тебе о нем расскажу?

То, что говорила Нина про Сергея, находило слабый отклик у Эммы Леонидовны. Рассуждения о его уникальном мировосприятии – для бедных. Он и есть бедный – необразованный верхолаз, с нестабильной зарплатой, травматичной профессией и неясным будущим. Восторги Нины – девичьи охи и ахи, грезы и преувеличения микроскопических достоинств. А жизнь, тем более с двумя детьми, требует стабильности и уверенности в завтрашнем дне. Чтобы муж регулярно приносил зарплату, не пил, не гулял и не висел на стенах небоскребов, рискуя упасть, свернуть себе шею и оставить жену нищей вдовой, а детей сиротами. Ни грана ответственности, надежности, о которой толковала Нина, Эмма Леонидовна в Сергее не заметила. Конечно, в ту единственную встречу она была шокирована самим фактом появления Сергея, приняла его за извращенца и наркомана. Спасибо, хоть в этом ошиблась! А как он Святое писание критиковал!

Сама не верующая, Эмма Леонидовна полагала, что человек, издевающийся над христианской моралью, нравственной базы не имеет и способен на дурные поступки. Ему ничего не стоит старика обидеть, у ребенка кусок хлеба отнять, украсть чужое, надругаться над святым и Родину продать. Только вольного программиста нам не хватало!

Вольным программистом был зять приятельницы и коллеги Эммы Леонидовны. Молодой человек, как рассказывала теща, спал до полудня, ночью гремел тарелками – питался, колотил по клавишам компьютера, курил, и табачную вонь тянуло по всей квартире. То сидел на безденежье, то получал кучу денег, которую дочь и зять бездумно и глупо тратили. «Зыбкий, неопорный человек», – говорила про зятя приятельница Эммы Леонидовны и очень переживала из-за ошибочного выбора дочери. Мужчина должен вставать утром, идти на работу, возвращаться усталым и голодным. Отдыхать в субботу и воскресенье, выполнять домашнюю мужскую работу, слегка выпивать в дружеской компании, ездить на рыбалку, охоту, ходить на футбол и хоккей, строить, перестраивать, ремонтировать дачу, которая, как известно, требует бесконечных работ. Утром в понедельник снова: встал, побрился, позавтракал – и на службу. А если мужчина в будни дрыхнет до двух часов дня, то веры ему нет, и опора он слабая. Можно возразить: артисты, художники и люди прочих творческих профессий. Они утром по гудку в заводскую проходную не спешат и в офис не боятся опоздать. Встречный вопрос: сколько среди них по-настоящему обеспеченных и успешных людей? Единицы! Основная масса – понурые бессребреники (назовем так неоцененные таланты) и разглагольствующие лежебоки (таланты отсутствуют напрочь).

Эмма Леонидовна, оставаясь верной слову, пыталась заставить себя увидеть хорошее в Сергее. Но получалось плохо, мысли возвращались к вольному программисту. Теперь и у них в доме поселится тип, который будет целыми днями валяться в постели и пускать табачные кольца в потолок? Да и появится ли?

– Подожди, Ниночка, – перебила она дочь, – ты замечательно расписываешь Сергея. Означает ли это, что он с восторгом или хотя бы достойно воспримет сообщение о твоей беременности, о двух детях, которых ты ему подаришь?

Болезненное, неприкрытое сомнение исказило лицо дочери.

– Вот и я этого боюсь, – вздохнула Эмма Леонидовна.

– Но, мама! – вяло сопротивлялась Нина. – Ты должна понимать, что наши отношения… в общем, еще не дошли до стадии разговоров о женитьбе.

«Как жаль, что не дошли!» – подумала Нина, которая совсем недавно с недоумением восприняла бы предложение руки и сердца от Сергея. А сейчас ей казалось, что он смалодушничал.

И мама была того же мнения:

– До разговоров не дошли, а детей наделали!

– Это еще не дети.

– А что, позволь спросить?

– Предыдущие стадии эмбрионов, рыбки, земноводные.

– Это Сергей твой земноводное.

– Мама!

– Ладно, молчу, извини! Значит, будем ждать, как изволит отреагировать… – «его верхолазное величество», – хотелось съязвить Эмме Леонидовне, но она удержалась, запнулась и поправилась: – как Сергей воспримет эту новость?

– В конце концов, он не обязан прыгать от счастья. Я ведь тоже не на седьмом небе от радости.

– Между вами есть маленькая разница. Сергей может вильнуть хвостом, сделать ручкой, и поминай как звали. А ты никуда не денешься от ответственности, которую на себя взвалишь. Нина, сейчас, говорят, хорошо делают аборты под наркозом, не больно и без последствий.

– Знаю, мама. У меня еще есть время.

Не поймешь бабушку Эмму, горевали двойняшки. Они поначалу возликовали – бабушка за них, даже готова папочку принять. В то, что они рыбы недоразвитые, не поверила. А потом скатилась до подталкивания мамочки к аборту. Самой до сих пор кошмары снятся про нерожденных близнецов.

– Она рассуждает как мать, – сказала Женя.

– Лучше бы – как бабушка, – возразил Шурка. – Что меня бесит: решают нашу судьбу, нас не спросив. Не задумываясь!

– Шур, они задумываются.

– Не о том! Взять, например, стариков. Что они собой представляют с биологической точки зрения? Совокупность органов, подвергающихся распаду и умиранию. Но придет ли кому-нибудь в голову стариков уничтожать?

– В Спарте стариков и калек…

– Я про сегодняшний день! Не перебивай. С другой стороны подойдем. Что такое мы, зародыши? Сгустки ткани с непрерывно нарождающимися, делящимися и дифференцирующимися клетками.

– Ты говоришь как настоящий ученый! – расщедрилась на похвалу Женя.

– Где логика? – воскликнул Шура-ученый. – Почему умирающий организм убивать нельзя, а растущий – можно?

– И никакой обратной связи! – подхватила Женя. А был бы такой аппарат: приставляешь к мамочкиному животу – и все видишь, и разговариваешь с нами. И видит мамочка, не какие мы сейчас козявки, а смутно прекрасные в перспективе.

– Ненаучно. При современном развитии техники недостижимо.

– Но на УЗИ нас демонстрировали! – возразила Женя. – А если бы нашим предкам в прошлых столетиях сказали, что можно видеть зародышей на экране прибора, бабушки и дедушки у виска бы покрутили – бред сумасшедшего. Твоя наука хоть и не стоит на месте, но топчется!

– Ты слишком много хочешь. «Прекрасные в перспективе»! Я к идее машины времени отношусь скептически. Но вот импульсы ловить! Издаем же мы импульсы, ёшкин корень, когда болтаем!

Женя принялась мечтать, как она разговаривала бы с мамочкой и с папочкой, когда он мамочку обнимает. Они бы ей песенки пели и стишки читали…

– Стишков и песенок мы еще наслушаемся! – перебил Шура, который невольно поддался мечтам. – А сейчас могли бы донести утерянную информацию об исторических событиях и предках. Я бы рассказал папочке про дедушку Ренгвальда-викинга. Он был настоящим героем! Поднимал на меч противника и откидывал в сторону. В боях ему не было равных.

– Сомневаюсь, что папочку, который живет в двадцать первом веке, восхитят подвиги Ренгвальда-мясника. А вот мамочке было бы интересно узнать, что ее руки точь-в-точь как у испанской бабушки Софьи…

– Которую на костре сожгли!

– За красоту! Любая женщина станет таким гордиться!

– И папочке тоже понравится, что наши дедушки были отличными воинами!

– Не все. Я, конечно, не хочу тебе навязывать свое мнение, но про английского дедушку Норманна, калужского Емелю и цыганского Олеко я бы не стала распространяться.

Шурка согласился, не очень приятно узнать, что твои предки в темных лондонских переулках резали горло прохожим за кошелек, разбойничали на большой дороге и крали лошадей.

– Но и ты бы не трепалась про бабушку Изольду, которая с циркачом сбежала, про шотландскую бабушку Анну, про монгольскую Жилгар, про Федору из Костромы…

– Ладно, поняла! – досадливо перебила Женя. – Конечно, мамочке было бы обидно знать, что ее некоторые малочисленные прапрапрабабушки не отличались высокой нравственностью.

– Попросту были шлюхами и проститутками! Федоре вообще регулярно односельчане ворота дегтем мазали. На голове проплешины у бабушки Федоры имелись, ревнивая соседка в драке патлы выдрала…

– Ты так говоришь, будто бабушка Федора и прочие некоторые были только мне родными, а тебе сбоку. Нашелся моралист!

– А от дедушек-преступников кто нос воротит? Кто дедушек-ратников недооценивает?

В спорах двойняшек нередко случалось, что они делили предков на моих и твоих, как собственные виртуальные игрушечные армии собирали. Но чаще отсеивание происходило по половому признаку: Женя отвечала за бабушек, Шурка – за дедушек. И в каждой «армии» отыскивались уязвимые места и слабости. Последним аргументом в споре становился очевидный довод – они как мои, так и твои!

В жилах их мамочки и папочки, как в их собственных, текла кровь преступников, воров, негодяев и вероотступников. А также великих праведников, людей поразительной доброты, милосердия и сострадания. Мудрецов и тупоголовых обывателей, талантливых и бездарных, красавиц и уродов, царей и нищих – всех намешано. Если бы существовал тот сказочный аппарат, о котором мечтали двойняшки, они бы поведали, что папочка – потомок сразу двух верховных правителей, индейского царя и египетского фараона. А мамочка в родстве с английским двором, с Бурбонами и Рюриковичами. Вот бы родители потешились!

– С другой стороны, логично рассуждая, – Шурка почесал макушку (как бы почесал), – такой аппарат не в единственном варианте будет существовать. И остальные люди к животам беременных станут его прикладывать. Что они услышат? Какие выводы сделают?

– Что все люди братья и сестры! – патетично воскликнула Женя. – Поймут, что надо любить друг друга!

– Тот же сумасшедший дом, – заключил Шура.

Глава 3

1

Стечение обстоятельств. Под это определение подходит все: рутинные ежесекундные события, драматические происшествия и счастливые совпадения. Обстоятельства уберегут одного прохожего от падения на замерзшей луже, а другого заставят шлепнуться и сломать ногу. Хотя в данном случае обстоятельства представляют собой только подошву ботинок – скользкую или ребристо-шершавую…

Нина вела занятие со студентами. Объясняла значение отглагольного существительного «течение».

Литься – для потока воды: течение реки, морское течение. Плыть по течению имеет переносное значение – пассивно поддаваться обстоятельствам. И напротив, плыть, идти против течения обозначает действовать наперекор принятым правилам. В общественной жизни мы говорим о политических течениях, в медицине – о течении болезни или лечения. Как видите, слово многозначно и очень популярно в русской речи. Познакомимся еще с одним вариантом. Добавляется приставка «с» – стечение. Выражение – стечение обстоятельств. Обозначает сложившуюся обстановку, обусловленный ход событий. Пожалуйста, хором произносим: «Стечение». Хорошо. Теперь – по очереди. Алехандро, вы первый.

– Эстэчение.

В группе большинство испаноговорящих студентов из Латинской Америки. Им сложно произносить русские слова, начинающиеся с двух согласных. Невольно подставляют вначале «э», говорят: эспасибо, эздравствуйте.

Вьетнамец Май Ноанг Лонг «стечение» произносит с таким чудовищным акцентом, что разобрать первоосновы невозможно, но Нина кивает и смотрит на следующего…

Это студенты второго года обучения. То есть в прошлом году изучали только русский с нуля, в этом году зачислены на первый курс экономического факультета и продолжают брать уроки русского.

Очередь доходит до Хорхе Сапатеро:

– Стьечьенье обстьятельст. Пальтичский теченье. Стьечьенье красивих девушек.

Хорхе смотрит победителем. Нина его недолюбливает. У Хорхе Сапожника («сапотеро» по-испански – сапожник) блестящие способности к языку, которые он выпячивает и унижает этим остальных студентов.

– Прекрасно! – хвалит Нина, встает и подходит к доске, берет мел и пишет: – Для вас, Хорхе, персональное задание. Остальные, конечно, также могут попрактиковаться в произношении. Это имя и фамилия известного артиста.

На доске написано: «Фрунзик Мкртчян».

Гул, бормотание, безуспешные попытки прочитать, смешки, удивленные глаза, взрывы согласных звуков: «ф, р… м, к, р».

– Это русский артист?

– Советский, – уклончиво отвечает Нина. – Запишите домашнее задание. По учебнику второй параграф, страницы двадцать тире двадцать семь. Текст пересказать своими словами, подготовить тему «Промышленность моей страны». Составить пять предложений со словами «течение» и «стечение». Повторяю. Алехандро! Я для вас повторяю!

Наконец звонок с урока. Но не все студенты спешат из аудитории. Окружают Нину. Хорхе желает узнать, имеет ли глагол «трахать» литературное значение, он имеет в виду выражение «трахать девушку».

Нину подобные вопросы не шокируют. Для иностранцев все русские слова одинаково нейтральны. Чтобы усвоить запрет на некоторые выражения, требуется время. Русские соседи по общежитию обожают развлекаться. Посоветуют: «Хочешь сделать приятное преподавательнице? Скажи ей: у тебя обалденная задница!» Кроме того, молодые люди впитывают выражения из чисто мужских компаний. Им кажется так просто в русском: варианты одного короткого слова могут обозначать: «очень плохо», «великолепно», «удивиться», «расстроиться», «я был поражен (восхищен, шокирован)». Преподаватели терпеливо объясняют ошибки словоупотребления. В конце обучения в России бедные студенты не могут без ужаса вспоминать, что они говорили в лицо учителю.

– Это глагол просторечной лексики, – ответила Нина. – Совершенный вид «трахнуть» в первом и во втором лице не употребляется, – она специально употребляла термины, в которых Хорхе-зазнайка не был силен. – Несовершенный вид «трахать», употребляется с дополнением и без. Обозначает внезапное появление резкого звука. Трахнул гром, трахнуть из ружья. Также значение «ударить» – трахнуть по спине, по голове, кулаком по столу. То значение, которое вы, Хорхе, имели в виду – «вступить в интимную связь с женщиной» – вульгарный жаргонизм, образованными культурными людьми не употребляется, и вам бы я не советовала этого делать. Понятно?

Алехандро задержался, чтобы показать фотографии, присланные женой из Доминиканской республики. На снимках была его трехлетняя дочь.

– Чудная крошка! – постаралась изобразить умиление Нина.

Единственная девушка в группе, Бланка, хотела узнать, почему бюстгальтеры в России костлявые. Вьетнамец Май Ноанг Лонг и кореец Ким Мэн Хо покраснели и отошли в сторонку. С позиции восточно-азиатского этикета, говорить о нижнем белье в присутствии мужчин значило унизить их до крайности. В переводе с родных языков Мэн Хо и Лонга зовут Отважный Тигр и Золотой Дракон. Царям природы приходится несладко в условиях западной цивилизации.

Нина быстро нарисовала на листочке два круга, подчеркнула жирно нижние полуокружности:

– Здесь находятся металлические вставки, верно? Они называются косточки. Поэтому бюстгальтер на косточках.

Мэн Хо попросил проверить его домашние задания. Месячной давности. Этот студент отличался невероятными упорством и дотошностью. Он переписывал и переписывал упражнения, делал новые ошибки и снова переписывал. Его стремление к совершенству было бы достойно всяческих похвал, если бы не тормозило поступательный процесс приобретения знаний. Нельзя выучить чужой язык и не ошибаться. Двигаться вперед гораздо важнее, чем исправлять бесконечные негрубые ошибки. Они потом большей частью исчезнут в ходе речевой практики.

Нина пыталась мягко втолковать это корейцу, безуспешно. Настойчивые объяснения могли испугать студента, навести на мысль, что преподаватель возмущен дополнительной работой. Да, мне не жалко, несите, проверю. Девяносто процентов корейцев имеют фамилию Ким. По принятым правилам она стоит на первом месте, и многие принимают ее за имя, называя всех корейцев поголовно Кимами. Ким Мэн Хо ценил, что Нина разбирается в восточном этикете и обращается к нему по имени.

Последним был вьетнамец Лонг. Тоже подсунул бумагу, запечатанную в конверт. Взволнованно пролепетал что-то, даже для Нининого уха, привыкшего к самым разным акцентам и коверканьям русского, непереводимое. Наверное, какое-то официальное письмо. В химчистку, где потеряли свитер, или в деканат, чтобы продлили сессию. Студенты часто обращались с подобными просьбами.

– Вам не срочно? – спросила Нина. – Я принесу на следующее занятие?

Лонг опять нечленораздельно промяукал. Вроде согласился. Вроде попытался ввернуть «стечение обстоятельств».

Нина шла на кафедру и думала о том, что случившееся с ней сегодня утром ни на какое стечение обстоятельств не спишешь. Когда тебе открывается чудовищная жестокая правда, обстоятельства ни при чем, расположение звезд не виновно. И это в день рождения! Сил совершенно нет. А еще две пары занятий впереди и чаепитие на кафедре.

Нина ошибалась. Обстоятельства имелись, их было даже слишком много, и стеклись они причудливо и трагикомично.

Во-первых, Нина и Сергей не встретились, когда он прибыл из похода, потому что Нина уехала в командировку в Санкт-Петербург на конгресс славистов. Когда она вернулась, в город на Неве отправился Сергей, получивший выгодный и интересный заказ на ремонт кровли одного исторического памятника. Их поезда, сверкая желтыми окнами, промчались мимо в ночи. При некотором напряжении романтического воображения эта картина вполне подходила под символический образ судьбы-разлучницы, которая уносит вдаль любящих людей. Как говорится, дан приказ ему на запад… Нина и Сергей, конечно, перезванивались, обменивались эсэмэсками, признавались, что скучают, тоскуют и очень мечтают увидеться. Нина туманно намекнула, что у нее есть для Сергея сюрприз. Он ответил: у меня тоже.

Во-вторых. Сюрприз Сергея заключался в подарке Нине на день рождения. К сожалению, не мог лично поздравить. Решил прислать роскошный букет из двадцати пяти роз и выбрал в качестве курьера брата Ваську.

В-третьих. Надо было учитывать особенности характера Василия.

Утром первой Нину поздравила мама. Присела на кровать, поцеловала, пожелала быть всегда здоровой, красивой и умной, подарила чудесные шерстяные варежки, шарфик и шапочку со скандинавским рисунком.

Когда мама ушла, Нина рассмотрела на подарках ярлыки (с замазанными мамой ценами). Потрясающе! Фирма, производящая вязанные изделия, называлась «Советский разведчик»! На голубой пластиковой бирке так и было написано!

Нина представила, что эту карточку можно подложить молодым коллегам или студентам с развитым чувством юмора.

Нина посмеивалась, представляя возможный розыгрыш, умывалась и собиралась на работу. Позвонил Сергей:

– Поздравляю тебя, Нинон! Ты лучшая девушка на земном шарике, в нашей вселенной и в бесконечности космической. Что тебе пожелать? Буду краток и эгоистичен. Оцени по достоинству мои скромные достоинства! Осчастливь меня своим расположением, дружбой, тесной дружбой, самой тесной, очень тесной, все теснее и теснее…

– Поняла! – рассмеялась Нина. – Оценила. Я тебя обожаю!

– Получила?

– Что?

– Значит, вот-вот или я его прибью.

– Кого? Ой, извини, в дверь звонят.

– Это, наверное, от меня. Целую!

За порогом стоял мальчишка лет десяти-двенадцати. Держал бутонами вниз, как веник, четыре жухлые розы.

– Ты Нина?

– Да.

– Тогда это тебе, – он протянул веник, – от Сереги!

Нина перевернула букет, и вялые розы уронили понурые мертвые головки.

Четыре цветка, как для покойника и будто с несвежей кладбищенской могилы.

– А ты кто? – спросила Нина.

– Брат Сереги, Вася.

Теперь все понятно. Ребенок несмышленый! Сережа попросил его купить цветы заранее, мальчика обманули, подсунули вялые розы. Бедняжка, он, наверное, переживает. Точно, переживает, ногти стал грызть.

– Спасибо! – улыбнулась Нина. – Цветы… оригинальные цветы. Хочешь чаю? С именинным тортом? – хитро подмигнула она. – Моя мама вчера испекла свой фирменный. Могу краешек отрезать.

– Если не жалко.

Васька сидел на кухне, трескал торт (вкуснятина!), шумно втягивал чай. Ничего у Сереги девушка, симпатичная. Но против Ленки Голубовой, на которую все пацаны их класса запали, тень бледная. Ленку кто-нибудь рассмешит, и хочется этому гаду в глаз дать. А Нина улыбается, и смешить не надо. Расспрашивает про школу, про увлечения, про любимые предметы и спорт. Что я не знаю, как отвечать правильно? Если еще торту попросить, задержаться, то честно можно биологию прогулять (уже первый урок алгебры по уважительной причине пропущен), а русский, литература и физика присоединятся. Чего она спрашивает? На каком объекте в Питере Серега работает?

Специальность, работа и увлечения старшего брата – источники постоянной зависти Василия. Сам он на высоте, в закрытых пространствах, вроде лифта, не говоря о пещерах, испытывал дурноту, головокружение и дикое желание оказаться на твердой земле, под открытым небом и с неограниченным доступом воздуха. Сережка насмехался: рожденный ползать летать не может. Мама сказала, что это из литературы, и таких, как брат, единицы. Они вроде мутированных особей – это уже из биологии. А все люди боятся того же, чего и Васька. Но ему-то хотелось быть единичным, как брат, а не массовым, как все.

– Вообще-то Серега поехал в Питер к жене, – заявил Василий и придвинул к себе второй кусочек торта.

Нина перестала улыбаться, побледнела, лицо у нее вытянулось, точно голова из шарообразной стала в яйцевидную превращаться. Но Василя уже несло.

– Рожала Серегина жена. Второго. И опять девочка, а Серега о сыне мечтал. Роды тяжелые. С первым кесарево сечение было, и второй улежал, залежал… предлежал, – вспомнил Вася слово, – предлежал неправильно. Надо головой вниз, а он поперек, – разъяснил Вася и для наглядности провел себе вилкой по животу. – Намучилась, пока перевернули. Серега знаменитого профессора за большие деньги привлек, чтобы профессор переворачивал… там, внутри, девочку. Леной назвали. Еще у этой девочки было завитие, привитие… О! – опять вспомнил Вася. – Обвитие пуповиной. По всему телу. И еще, как следствие, у этой девочки была… фиксация, фиксия, прификсация, префектура, – «асфиксия» не всплыла в Васиной памяти. – В общем, она не дышала и была синей-синей. Но сейчас уже дышит и сосательный рефлекс имеет.

Знания Васи объяснялись просто. Вчера к его маме приходила подруга, пережившая большие волнения из-за вторых родов дочери. Если вместо Сергея в рассказ поставить зятя маминой подруги, то все в принципе будет соответствовать действительности. Маме не удалось ни выпроводить ужинающего сына из кухни, ни остановить откровения подруги. Вася услышал много интересного. Кесарево сечение запомнил. Раньше думал, кесари – это вроде царей, а они животы беременным секут. Сосательный рефлекс – вообще улётное выраженьице. Мишка Озеров станет Ленку Голубову смешить, а я ему небрежно брошу: «Ну ты, козел! Опять у тебя сосательный рефлекс?»

В душе у Васи шевельнулась тень раскаяния: не сказать ли Нине, что он пошутил. Уж больно Нина изменилась, точно оглохла. Три раза спросил: «Я пойду?» – она не слышит. Была бледная, а сейчас в красных пятнах лицо. Еще рассердится, если признаюсь, Сереге донесет про цветы и жену. И потом можно сказать, что разыграл. Еще лучше – пусть Серега сам скажет.

Василий вежливо поблагодарил за угощение, ответа не получил, выскользнул из кухни, вышел из квартиры.

Нину точно забинтовали толстым ватным одеялом. Звуки внешние не доносятся и не продохнуть. Грудь, горло стянуло, привалило мягкой и одновременно стотонной массой. У нее секундного сомнения не было, что мальчик не врет. Слишком много деталей и подробностей, для детского ума не предназначенных. Запало ему в голову, потому что дома активно обсуждали.

У Сережи есть жена (наверное, не расписаны официально) и двое детей. Девочки. У нее, возможно, два мальчика. Сережа мечтал о мальчиках… Подлец! Какой подлец! Мама! Мудрая мама предчувствовала в нем подлость. И Алиса была права, когда заявляла: никому нельзя верить! Никому! Только своим желаниям! Они не подведут, а, реализовавшись, доставят удовольствие. Какие все умные, только Нина дура!

Значит, желания. Чего я сейчас хочу?.. Вот ЭТО ни под каким видом! Еще раз: забудь и не смей мечтать! Далее. Что далее? Воздуха не хватает, куда делся кислород?

Нина подошла к окну, распахнула створку, подставила лицо под холодный поток. Хорошо, легче. Который час? Если она не выйдет из дома через десять минут, то опоздает на урок. Тема? Отглагольные существительные «течение» и «стечение». Стечение обстоятельств. Будь прокляты те обстоятельства, при которых она познакомилась с Сергеем!

– Убью дядю Васю! Рожусь и тут же убью! – вопил Шурка. – Провокатор! Мелкая скотина, вонючка!

– Врун и малолетний преступник! – подхватила Женя.

Они испытывали редкое единодушие. Так мамочку напугать!

Нормальная внутриутробная жизнь, встроенная в жизнь беременной женщины, физиологически, подспудно оберегающей себя и плод от сильных потрясений, бедна драматическими событиями. Это как кино со сплошь положительными героями, а отрицательные мелькают в кадре для легкого щекотания нервов. У них же – не соскучишься! Папочка в неведении и отсутствует. Бабушка Ира и дедушка Рустам знать про них не знают. Бабушка Эмма мамочку к аборту подталкивает. Как развратная Алиса, которая испытывает только зов собственных желаний. Да, если бы все были как Алиса, человечество из амеб бы не выбралось или осталось на уровне инфузорий! И дядя Вася – подарок врагу. Лучше бы успеваемость в школе подтянул!

2

Василий не планировал брату подсуропить. Само получилось, выскочило, сорвалось с языка, а потом забавлялся: сколько можно нафантазировать, а тебе верят. Хотя Вася имел полное право отомстить Сереге… за арбузы.

Десять дней назад Сергей собирался в командировку, складывал рюкзак. Вася канючил, умолял, унижался – просил разрешения играть на компьютере брата в его отсутствие. Вася без спроса играл бы, но Сергей ставил пароли, которые взломать не удавалось.

– Хочешь, я тебе ботинки буду целый месяц чистить? – предлагал Вася. – Кровать заправлять и в комнате убирать.

– Обойдусь без лакеев.

– Серега, пожалуйста! Тебя все равно не будет.

– Родители обещали? Закончишь год без троек, подарят комп. Учись, недоросль, и тебе воздастся.

– Это еще когда будет! Да и чё, я ботан, чтобы по русскому без троек! Скажешь, у тебя пятерки по русскому были?

– Отхлынь! – Сергей не хотел признаваться, что в орфографии не силен.

– Брат называется! Чё, тебе жалко? Чё, ты меня не уважаешь? Чё, я испорчу?

Просительных вопросов с «чё» Василий задал полтора десятка. Наконец, совсем уж в отчаянии, предложил:

– Давай на что-нибудь поспорим?

Сергей посмотрел на него задумчиво:

– Вообще-то есть у меня одно дело…

– Я сделаю! На что спорим?

– Спорить мне с тобой смешно. Договоримся так: я задаю тебе простенькую арифметическую задачку. Решишь – играешь на компе, не решишь – МОЕ поручение выполняешь.

Васька с готовностью схватил листок и ручку, приготовился записывать.

– Проценты в школе проходили? – спросил Сергей и, получив утвердительный ответ, продиктовал условие. – Имеем арбуз весом десять килограммов. Девяносто процентов массы арбуза – вода. Его везли из Астрахани в Москву. Пока довезли, арбуз усох. И теперь воды в нем осталось восемьдесят процентов. Вопрос: сколько теперь весит арбуз?

И записывать было нечего! Васька быстро, в уме решил, выпалил:

– Девять кило!

– Ответ неверный, двойка!

– Почему? – возмутился Вася.

Но брат не ответил. Зазвонил его сотовый, Сергей нажал на кнопку, расплылся в улыбке:

– Нинон? Увидела мои звонки в неотвеченных? Точно, пять раз набирал.

Сергей показал брату жестами – выметайся. Сначала пальцем потыкал в сторону двери, а потом изобразил, что даст коленом под зад.

Васе ничего не оставалось, как выйти. На кухне папа ел… арбуз. Вася их не любил, одна вода, девяносто процентов.

Рассказал папе про задачу.

– Правда же, арбуз будет весить девять килограммов? – возмущался Вася. – Масса мякоти не изменилась, так? Воды было девяносто процентов – девять кэгэ. Стало восемьдесят процентов – это восемь килограммов. Восемь кило воды, плюс один мякоти, будет девять.

– Нет, сынок. – Папа отрезал себе новый кусок и впился в него зубами.

– Но твердая часть арбуза ведь никуда не делась! Она же не усохла!

– Правильно, сколько ее было? Килограмм. Но теперь она представляет собой двадцать процентов. Один процент, следовательно, пятьдесят грамм. А весь арбуз весит пять кэгэ. Хорошие задачи вам в школе задают, – похвалил папа, вытирая рот и руки, – на сообразительность.

Если бы в школе! Вася с ненавистью посмотрел на объеденные арбузные корки, полосато-зеленые снаружи, влажно-розовые внутри.

– Ты чего такой хмурый? – спросил папа. И благодушно подмигнул. – Можешь не признаваться учителю, что я тебе помог решить задачу. Другие имеются?

Другие! Может, Сергей, еще одну задачку предложит? Вторая попытка. А папа проконсультирует…

Но Сергей сказал, что ему некогда, и по условиям договора был только один подход к снаряду.

Собирается ли Васька выполнять долг чести? Мол, дал слово – держи.

– Я удержу, поддержу, в смысле – сделаю для тебя, что попросишь. А ты дай поиграть?

– Василий! – осуждающе покачал головой Сергей. Иезуитски добавил: – Мне не жалко, но тебе надо воспитывать волю, держать крепкое мужское слово.

– Буду держать… со следующего раза. Ну, чё тебе…

– Стоп! Я могу обратиться к другому человеку, но в отношении тебя сделаю выводы. – И Сергей выразительно показал на вожделенный компьютер.

– Ладно, говори, что делать.

Надо было через десять дней явиться в половине девятого утра по адресу, который Сергей написал по бумажке (как доехать и код замка двери подъезда). Предварительно купить в цветочном киоске круглосуточного универсама рядом с искомым домом двадцать пять самых лучших и свежих роз. Их стоимость сто рублей штука (Вася мысленно присвистнул). Итого, получи на руки две тысячи пятьсот.

Сергей уехал, а у Васи оказалась сумма, которой он прежде в руках не держал. Отщипнул от пачки в первый же день. Почему именно за стольник покупать? Можно поторговаться. Например, сказать, что мама лежит в больнице, на операции, при смерти. Это цветы для врачей, папа последние деньги собрал. Сейчас ему цветы отвезу, чтобы врачам раздавать, а сам домой. Там сестричка маленькая, тоже больная, гепатитом. (Про гепатит Вася знал, потому что у них в школе был карантин. В туалете на перемене стояли физрук или учитель физики, проверяли, чтобы все руки мыли.) Скукситься и пропищать продавцу: «Тетенька, я вас очень прошу! Пожалейте нашу мамочку!» Если сильно напрячься, то и слезу выдавишь.

Десять дней – большой срок, много денег – великий соблазн. Васька перед ним не устоял. Да и чувствовал себя обделенным: к компьютеру не подступишься, а по чужим делам бегай, цветочки таскай!

Тратил он исключительно на полезные вещи и для поднятия авторитета. Жвачки, шоколадки, компакты с компьютерными играми, газированные напитки в банках, запаянные в полиэтилен журналы для взрослых.

Вот это жизнь! Вот это слава! Приходишь в школу, достаешь на перемене журнал с голой красоткой на обложке. У пацанов глаза горят, а ты кривишься:

– Мура! Тут про баб неинтересно написано. А вот это класс! – Новый журнал извлекается с мощным атлетом на обложке. – И как качаться, и про автомобили, и как женщину довести до… до… – (Слово «оргазм» Васе не запомнилось, еще сморозишь неправильно, вроде «артрита», а кто-нибудь в курсе, засмеют). – В общем довести, чтобы она верещала и царапалась. Когда царапается, самое главное.

Тут он замер настороженно, потому что у них в классе больше всех царапалась Ирка Куприянова, страшила и вредина. Но никто подвоха не заметил.

И Вася наслаждался триумфом. Карманы у него были забиты жвачками и шоколадными батончиками. Лениво, между прочим, пацанам бросал:

– Купил тут по случаю. Говорят, классные игрушки. – В руках компакты покрутил и обратно в рюкзак засунул.

Даже Степка, у которого неограниченный родителями доступ к личному компьютеру и который в сетевые игры режется, имел бледный вид.

Самую большую сумму Вася потратил не на себя, а на Ленку Голубову. Подслушал, как она с подружками разговаривает, мечтает о подвеске к сотовому телефону в виде маленького слоника с глазками-стразами. Маленькая фиговинка, а стоит, как пять компьютерных игр. Но Васька не пожадничал. И вручил эффектно.

На биологии подвеску достал и крутил на пальце. Ленка за параллельной партой сидела. Увидела, глаза загорелись. На перемене Вася, словно речь шла о пустяковине, спросил:

– Нравится? Дарю!

Ленка вспыхнула обрадованно. Вася двумя пальцами брелочек зажал и помотал в воздухе. Ленка потянулась. Вася руку чуть в сторону отвел и голосом бывалого ковбоя потребовал:

– За поцелуй!

И подставил щеку. Ленка его поцеловала, он подвеску ей в ладошку бросил. Все видели! От зависти чуть не лопались. А он рюкзак на плечо и пошел из класса вразвалочку, как ходит их сосед, начинающий бандит Лёшка, по которому, мама говорит, колония плачет.

Теперь вопрос. Правильно Вася деньги потратил? Нет вопроса, потому что он себе его и не задавал. Отвечать за растрату придется потом. А Вася давно понял, что отложенное наказание не бывает страшным. Потом и суп с котом. Вот когда тебя на месте за руку хватают, неприятно. Да и что с ним сделают? Ну, поорут. Ну, Серега побьет. Так ведь не до смерти. Убивать его точно не будут. Остальное – мелочи, можно потерпеть. Нет такой кары, которая превысила бы полученное удовольствие.

И все-таки в день, когда нужно было поздравлять Нину, он проснулся в дурном расположении. Еще глаза не открыл, а уже подумал: какая-то гадость сегодня предстоит. К зубному идти? Нет, ехать по Серегиному поручению. И всего пятьдесят рублей осталось. Что на них купишь? Полрозы? Вообще не ехать? Сказать, что была контрольная по математике, прогулять нельзя, а деньги потерял?

– Васенька, доброе утро! – В комнату вошла мама. – Проснулся? Тебя Сережа к телефону, – протянула она трубку.

– Привет, старик! – поздоровался брат. – Помнишь, что сегодня?

– А то!

– Бумажку с адресом не потерял?

– Угу.

– Что «угу»? Потерял, обормот?

Пока Вася раздумывал, не соврать ли, что и деньги потерял, брат уже приказывал:

– Бери ручку, записывай…

Вася писал, переспрашивал и лихорадочно придумывал, как отвертеться от невыполнимого поручения. Полусонные мозги не предлагали хорошего варианта. А тут еще брат добрым отческим тоном сказал:

– Старик! Я на тебя надеюсь, это очень для меня важно. Понял? Две недели доступа к компьютеру в качестве бонуса.

– Скажи сейчас пароль! – мгновенно встрепенулся Вася. – Ну, пожалуйста! Я из-за твоей Нины контрольную по алгебре прогуляю.

– Вечером позвоню, – пообещал Сергей. – Если все сделаешь как надо, будет тебе пароль.

Волей-неволей пришлось ехать к имениннице. Эх, не догадался вчера на кладбище смотать. Когда последний раз были на могиле бабушки, Вася про горы цветов на могилах подумал: пропадают.

Вася прибыл к цветочному киоску, когда получали новый товар, в том числе розы. Из длинных картонных коробок доставали цветы, брызгали из пульверизатора и вставляли в конусообразные пластиковые вазы. В коробке розы лежали очень плотно и выглядели мятыми, несимпатичными, как утрамбованная трава. Обрызганные, розы расправляли темно-зеленые листочки, гордо торчали большие красные бутоны с крайними загнутыми лепестками. Стебли у них были с шипами, толстые, в Васин большой палец. Красиво, но совершенно бесполезно. Какой от цветов практический толк?

Особо досадное: самые дорогие розы стоили девяносто пять рублей штука. То есть купи он на первоначальную сумму двадцать пять штук, остался бы с наваром. А за имевшиеся пятьдесят рублей можно было купить одну веточку с несколькими мелкими белыми цветочками под названием хризантема. Во назвали! Почти ругательство.

Продавец бросала в освободившиеся коробки старые цветы – вялые розы с поникшими бутонами. Васе пришла в голову гениальная идея.

– А эти почем? – спросил он.

– Отходы не продаются.

Версия с больной мамой не годилась, но уже сформировалась новая.

– Ой, тетенька! – жалобно пропищал Вася. – У моей мамы сегодня день рождения. А я только пятьдесят рублей насобирал, – он показал купюру, – от школьных завтраков, не кушал, копил. Тетенька, пожалуйста!

– Да зачем твоей маме жухлые цветы? – удивилась продавец, но версия «насобирал от школьных завтраков» явно ее растрогала.

– Мама очень любит сухие букеты делать. Ведь эти розы подойдут для сухой ики… еки… икебаны?

Это была чистая правда. Мама любила составлять сухие букеты. Папа ворчал: сама же борешься с пылью, а твои икебаны – настоящие пылехранилища.

– Ну, не знаю, – сомневалась продавец. – Мне их на списание под отчет сдавать.

– Тетенька, я вас очень прошу! – скуксился Вася, пытаясь выдавить слезу.

В итоге продавец и охапку роз (не двадцать пять штук, но тоже немало) отдала, и денег не взяла.

На улице дул сильный ветер. И пока Вася добрел до нужного подъезда, большинство роз облетело, потеряли лепестки. Пришлось выбросить колючие палки. Осталось четыре цветка.

Дальше все пошло как по маслу. Вечером, когда брат звонил, Вася хотел предупредить: я твою девушку Нину разыграл. Но потом передумал. Пусть сами потом обнаружат, посмеются. Главное – Вася получил пароль, обещание выполнил. И считал, что все довольны и счастливы.

3

Если представить время как бесконечную портняжную ленту, то увидишь на ней множество насечек. Года и месяцы, столетия и минуты. Бывает – счет идет на секунды, бывает – время тянется томительно долго, словно в сутках двести часов. А оглянуться не успеешь – промчались десятилетия, детство кончилось, молодость через пик перевалила…

У Нины счет шел на недели. Аборт можно делать от восьмой до двенадцатой недели беременности. У нее девять недель. Меньше месяца на раздумья. Много и ничтожно мало времени. Да и какие раздумья? Сергей не оставил ей вариантов.

Черный день, он же день рождения, как те двухсотчасовые сутки, тянулся и тянулся. Не хотелось никого видеть, вымучивать улыбку в ответ на поздравления коллег, благодарить тех, кто звонил. Оказаться бы сейчас дома, в своей комнате, света не включать, зарыться лицом в подушку, накрыться с головой пледом и постараться отключить сознание. Отключить вряд ли получится. И наедине с горькими мыслями будет еще хуже.

По случаю ее дня рождения после занятий на кафедре собрались сотрудники, уселись вокруг большого стола. Пили сухое вино из пластиковых стаканов, чай из личных чашек, закусывали тортом, который испекла мама Нины.

Официальная часть – тосты за Нинино здоровье и пожелания успехов заняли, к ее облегчению, немного времени, перешли к разговорам на профессиональные темы. Обсуждали появление в языке новых слов. Если опустить лингвистические термины, которыми были пересыпаны речи, то суть заключалась в следующем.

Интеллигенция, особенно академическая, – хранительница культурных завоеваний – новых понятий или вариантов произношения не производит и не приемлет. В словари уже вошли новые ударения «звóнит» или «краси́вее», но признак старой культуры – произносить «звони́т» и «красиве́е». Какие еще «тво́рог» или «свекла́»? Фу, пошлость! Только «творо́г» и «свёкла».

Изобретения революционеров от интеллигенции, вроде Даля, Хармса, Маяковского или Солженицына, так и остались на бумаге, народ их неологизмов не принял. А новые выражения появляются в некультурном обществе, часто в преступной среде, где кипят страсти и бушуют эмоции, где есть потребность изъясняться на арго и спрессовывать в одно слово смысл длинного словосочетания. Емкие, точные, легко понятные и, кстати, слепленные по всем канонам словообразования, новорожденные слова распространяются и принимаются с поразительной скоростью.

Можно было бы предположить, что коллеги Нины разделятся по возрастному признаку на противников блатной лексики (которая как шлюха, выбившаяся в высший свет, все равно остается существом презираемым) и на сторонников новых течений в языке, пусть сейчас мутных, потом очистятся до целомудренного употребления в творениях беллетристов. Но разделение происходило вовсе не по возрасту. Нина, к примеру, стояла за сохранение литературных норм, особенно в части произношения. Всякие профессионализмы, вроде «шоферов», «добычи» или «бортов», вызывали у нее отвращение. А старейший сотрудник кафедры доцент Лукин считал, что мы живем в интереснейшее время, наблюдаем перетряхивание русского словаря. Так бывает только после больших исторических катаклизмов – войн, революций, когда новая жизнь требует новых понятий. И слова «беспредел», «тусовка» или «заморочка» останутся надолго.

Лидером раскольников был Гриша Симонов. Он пришел на кафедру за два года до Нины. Гриша – лингвист и филолог от Бога. Как есть гениальные математики, так и бывают, что гораздо реже, гениальные языковеды.

Диссертации в гуманитарной области на девяносто девять процентов – старые перепевы, вид того же яблока, но сбоку, топтание на месте или микроскопический шаг вперед. А Гришина диссертация грозила стать событием. Поэтому у него были трудности с оппонентами: уговорят какого-нибудь ученого из родственного института, тот прочитает работу – и в кусты, отказывается. Потому что в кустах отсидеться – самая мудрая политика. Взойдет новая филологическая звезда – и хорошо, затопчут – я ни при чем. Вполне академическая позиция.

Гриша в совершенстве владел всеми пластами лексики. В стенах института изъяснялся литературно-мудрено. С приятелями и сверстниками – на молодежном жаргоне. Мог сказать Нине: «Забил я на этого оппонента». Что означало: «Я не буду расстраиваться из-за отказа оппонента». А однажды Нина случайно на улице увидела, как проезжавшая машина обдала Гришу Симонова фонтаном грязи. Вдогонку автомобилю он послал такую нецензурную тираду, что Нина испуганно спряталась за павильон автобусной остановки, чтобы Гриша ее не увидел. И была не в состоянии перевести на литературный русский, какие кары он послал всем родственникам водителя до седьмого колена.

Гриша и Нина – единственные на кафедре сотрудники, не обремененные семейными узами. И со свойственным любому коллективу (от пожарных до академиков) упорством их пытались поженить. Тем более что Гриша был немосквичом, и у него имелись проблемы с пропиской-регистрацией.

Нина признавала превосходство Гришиных лингвистических талантов. Зато как педагог он не блещет. Ее студенты показывают лучшие результаты. Гриша несколько утомлял своим буйным темпераментом. Но сегодня она была благодарна Грише, оттягивающему внимание на себя, ей можно отмолчаться в сторонке.

От вульгарных неологизмов перешли к «руслишу» – зародившемуся в конце девяностых годов бизнес-языку. Руслиш – сращивание «русиша» и «инглиша». Гриша достал компьютерную распечатку:

– Только послушайте! Текст из газеты «Бизнес» для деловых людей. – Начал читать, голосом выделяя руслиш. – «У попавшего на совещание маркетологов неподготовленного человека голова может пойти кругом. Потому что это не совещание, а митинг с брейнстормом, и обсуждаются на нем не чужие кейсы, а собственный деск ресерч, признается полный фак ап, пережить который поможет разве что рафтинг в рамках тимбилдинга, на котором тимспирит достигнет небывалых высот».

Реакция на газетную цитату не замедлилась:

– Какой кошмар!

– Бизнесмены хуже уголовников.

– Очень любопытное явление.

– Арго нуворишей.

– Так мы дойдем до того, что Толстого переведем на этот, прошу прощения, руслиш.

– А вот еще любопытное мнение. – Гриша наслаждался произведенным эффектом. – Взято с одного сайта, обсуждавшего вышепроцитированную публикацию. Менеджер, по-нашему столоначальник, одного из пиар-агентств делится: «Одно маленькое слово brief в рекламном бизнесе обозначает – краткое соглашение между рекламным агентством и рекламодателем о целях рекламной кампании, описание основных позиций заказа. Разница очевидна?»

– Сократить речь можно до мычания!

– Знаем языки с примитивной грамматикой и скудным словарем. Не из природы, а в природу?

– Время убыстряется и диктует свой ритм, в том числе и в языке.

– Еще пару десятилетий, и станем преподавать руслиш. Я до этого, к счастью, не доживу.

– А мне хотелось бы посмотреть, как в то же время в офисах появится новая мода говорить на архаичном чистом русском. И вместо «фак ап» станут говорить «провал, ошибка», и прослывут… Гришенька, как сказать по-современному «оригиналами»?

– Выпендрёжниками.

– Ничто не ново под луной. – Доцент Лукин кряхтя поднялся, подошел к шкафу, достал книгу. – Как вы знаете, в дореволюционной России особый профессиональный клан составляли офени-коробейники, продававшие по деревням мануфактуру, галантерею, книжки, сласти. У них был свой офенский язык, жаргон. Вот, нашел. Тысяча восемьсот двадцать второй год, опубликовано в «Трудах общества любителей российской словесности». Образчик языка владимирских коробейников. Цитирую: «Масовской курёхой стремыжный пендюх прохандырили трущи. Лохи биряли клыги и гомза. Кубы биряли бряеть и в устреку кундяков и егренят. А ламонные карюки курещали курески, ласые лащата грошались. А здебешний бендюх прихлят качы, и масы стехнем стоду чунаться».

Профессор посмотрел поверх очков, наслаждаясь эффектом. Никто не понял ни слова.

– Сия тарабарщина означает, – он продолжил читать. – «Нашей деревней третьего дня проходили солдаты. Мужики их угощали брагою и вином. Женщины подавали кушать и в дорогу им дали пирогов, и яиц, и блинов. А красные девки пели песни, малые же ребята смеялись. А сегодня пожалуют священники, мы будем Богу молиться». Вопрос к уважаемым коллегам. Что из лексикона офень вошло в обиход?

– «Лохи», – ответил Гриша, – и «пендюх». Грамматика и словообразование в «офенском» полностью русские. Хотя, конечно, профессор, ваш пример перечеркивает мои скорбные потуги на ниве взрастающих неологизмов.

Двойняшек беспокоило, что мама безмолвствует. Лишенные возможности лично принимать участие в разговорах, они воспринимали мамочку как делегата на белом свете, переживали за нее и спортивно болели. Мамочкины мысли сейчас далеки от научной дискуссии. Речи коллег омывают сознание, не проникая в него. Но лицо терять нельзя!

– Сейчас ее спросят! – предсказывал Шура. – Точно спросят! Кто-нибудь заметит: а почему вы, Нина, отмалчиваетесь? Ваше мнение? Быстро соображаем, что бы мамочке сказать умное, по теме и по делу.

– Про эсперанто? – предложила Женя.

– Мимо. Искусственный лабораторный язык.

– Мамочка заглядывала на сайты, где практикуют «язык подонков».

– Упоминать о нем, все равно что грязно выругаться. Мне-то, – признался Шура, – не противно, а если кто-нибудь из стариков потом поинтересуется, мамочка в его глазах упадет ниже плинтуса.

– Тогда глокая куздра.

– Годится. Молодец, Женька!

– А как мамочка нас услышит?

– Как, как? Откуда я знаю?

– Давай представим, будто мы большие, ходячие. Ты в одно мамочкино ухо, я в другое изо всей мочи орем.

– Попробуем. Приготовиться, на «три». Раз, два, три!

– ГЛОКАЯ КУЗДРА! – заорали хором.

– Наша Ниночка загрустила, – попенял профессор. – Вам не интересно?

– Почему же?

Нина встрепенулась, лихорадочно вспоминая, о чем шла речь. Быстро прокрутила назад услышанное, но не воспринятое, как магнитофон на перемотку поставила. Неологизмы, руслиш, язык офень. Что бы по этому поводу сказать умное? И вдруг, словно кто-то подсказку ей в ухо шепнул, не поняла, откуда на язык пришло.

– Глокая куздра, – многозначительно улыбнулась Нина.

Так улыбаются в своем кругу профессионалы, зная, что будут поняты коллегами, а для посторонних смысл останется темным.

И действительно, сидящие за столом закивали, подтверждая уместность Нининой загадочной фразы. Ее автор, ленинградский профессор Щерба, много лет назад на вступительной лекции курса «Введение в языкознание» попросил первокурсника написать на доске: «Глокая куздра штеко будланула бокра и кудрячит бокренка». Недоумевающим студентам профессор хотел показать, какую смыслообразующую роль играют в русском языке суффиксы и окончания. Ничего не понимая в принципе, мы все-таки можем сказать, что в высказывании говорится о каком-то существе женского пола, которое быстро совершило какое-то действие с существом мужского пола, а затем что-то совершает с его детенышем.

С легкой руки популяризатора науки Успенского, выпустившего в начале шестидесятых книгу «Слово о словах» и рассказавшего о «глокой куздре», выражение пошло гулять. И обозначало что-то непонятное, невразумительное, искусственно образованное. Старенький доцент Лукин вспомнил, как четверть века назад присутствовал на юбилее Щербы в Ленинградском университете. И было сделано несколько докладов, посвященных «глокой куздре». Сейчас о ней, конечно, помнят только филологи и языковеды. «Приятно, что и молодые коллеги», – получила Нина комплимент.

Она могла быть довольна: день рождения удался, народ разговорился, засиделся и получил удовольствие от беседы. Но Нину более всего устраивало, что она осталась в тени.

Гриша вызвался проводить ее, донести тяжелую стопку книг – подарок кафедры, собрание сочинений Писемского.

– Ты по какому вопросу печальная? – спросил Гриша, когда они подходили к метро. – Груз прожитых лет давит или не знаешь, у кого денег занять?

– Двадцать шесть еще не груз. И при чем тут деньги?

– При том, что в нашем с тобой нежном возрасте большинство проблем решаются с помощью кошелька. Сколько тебе занять? Я нынче богатый. Получил гонорар за словарь табуированной лексики.

– Гриша! Ты с ума сошел! Кто-нибудь принесет на твою защиту этот словарь с непотребствами. Тебя же уроют… Ой!

Нина поразилась тому, что и у нее выскочило вульгарное словечко. А Гриша довольно засмеялся.

– Не уроют. Я там под псевдонимом. Я умный. Я супер. Только кое-кто моих прекрасных достоинств не замечает.

– Кое-кто замечает, даже ценит, даже восхищается…

– Можешь не продолжать. Когда мужчину хвалит женщина, с которой он взасос не целовался, то это либо мама, либо ему ничего не светит.

– А мне не светит у тебя одолжиться?

Нина подумала, что ей нужны деньги. Аборт, наверное, дорог. Можно у Алисы попросить, но коль Гриша подвернулся…

– Почему? – слегка оскорбился он. – Котлеты и мухи отдельно. Сколько тебе надо?

– А сколько тебя не разорит, мистер супер-пупер?

Нина понятия не имела о ценах на искомую медицинскую услугу.

– Пятнадцать тысяч – легко.

– Ты богатый жених.

– Ага, и перспективный, только некоторые…

– Давай пятнадцать тысяч, – перебила Нина. – А то еще пропьешь в компании, где эвфемизмы коллекционируешь. И дальше не провожай. Тебе куда ехать? В Мытищах комнату снимаешь? Нет, нет, я сама донесу, рядом с метро живу, мне не тяжело.

– Боишься, что буду напрашиваться в гости или приставать в подъезде?

– Не без этого, – призналась Нина. – Пока, Гришенька! Береги себя!

Дома ее встретила мама, сказала, что Ниночка-старшая и Ваня хотели бы приехать, поздравить, ждут звонка. Но Нина решительно отказалась: устала, три пары занятий, потом на кафедре долго сидели, хватит поздравлений. Скажи «спасибо» и отмени визит.

Мама позвонила подруге, извинилась, сослалась на то, что именинница плохо себя чувствует, мигрень.

Нина в одежде лежала на тахте, в окружении мягких игрушек. Девочка выросла, а игрушки остались. Мама присела рядом.

– У тебя что-то случилось, Нина? Я вижу по лицу.

– Просто устала.

– Не хочешь говорить? – не поверила Эмма Леонидовна. – Хорошо, отдыхай, – погладила Нину по плечу и встала.

– Буду делать аборт, – пробубнила Нина в подушку.

Эмма Леонидовна снова села рядом с дочерью.

– Ты разговаривала с Сергеем?

– Нет.

– Сама решила?

– Да.

– Полагаешь, что имеешь право самолично распоряжаться?

Эмма Леонидовна знала, как даются подобные решения. Разделить ответственность с виновником зачатия – облегчить тяжесть собственной ноши. Мама не желала, чтобы дочь в одиночку таскала тяжести.

– У Сергея есть жена.

– Вот как!

– И недавно родился ребенок.

– Понятно. От кого ты узнала?

– От его брата.

Эмма Леонидовна имела все основания заявить: я тебя предупреждала, я так и думала, я подозревала, я была права. Нина ожидала этих справедливых упреков. От которых нет никакого толка. Если не считать досаду дочери и удовлетворенное самолюбие матери.

Но Эмма Леонидовна сказала другое:

– И все-таки, возможно, тебе не следует торопиться. Поговори с Сергеем, он несет не меньшую ответственность, чем ты.

– Браво, бабушка! – воскликнула Женя.

– Давай, жми! – подхватил Шура. – Дави на мамочку!

– Бабушка Эмма! Я тебе обожаю!

– Мамочка колеблется. Бабуля, не подкачай!

Двойняшки с утра пребывали в азартном унынии. Тут нет противоречия, хотя азарт и уныние – слова противоположного значения, по-научному – антонимы. Но, скажем, состояние болельщиков на стадионе, когда их команда проигрывает, иначе как унылым азартом не назовешь. Досада и печаль переплетаются с надеждой и верой в хороший исход матча.

Ставками в игре, которую наблюдали Женя и Шура, была их жизнь.

– Какой смысл разговаривать с Сергеем? – горестно спросила Нина. – Ради того, чтобы увидеть, как он юлит, оправдывается, напоминает мне, что никаких обязательств не брал, против моей воли не действовал?

– Пусть это будет не только твое решение, но и его, – настаивала Эмма Леонидовна.

– Но само-то решение не изменится!

Нина села, подтянула коленки, прижала к груди плюшевого мишку, уткнулась в него носом. Мишка пах детством и пылью.

Эмма Леонидовна попробовала зайти с другой стороны:

– Когда я делала аборт… тот, с близнецами… Папе ничего не сказала, хотела уберечь его от лишних страданий. Мол, я одна… сама помучаюсь… А когда вернулась из больницы, так плохо было на душе… не выдержала, рассказала. И папа твой меня ударил! Плачущую, растерзанную… по лицу… изо всей силы… пощечину…

– Что? – Нина изумленно подняла голову. – Папа тебя ударил?

– Вранье! – возмутился Шура. – Дедушка только замахнулся. Кулаки сжал, зубами проскрежетал, развернулся и ушел курить на кухню.

– Не мешай! – остановила брата-правдолюба Женя. – Бабушка по теме правильно обманывает. Кроме того, в ее памяти та сцена могла запечатлеться с вариантами. Женщинам это свойственно. Бабушка Ванда про каждого мужчину, который на нее взгляд бросил, говорила, что он безумно в нее влюблен.

– Сама помолчи! Что женщин медом не корми, дай приврать – хорошо известно.

– Потому что…

– Замолкни! Давай слушать!

На вопрос дочери, хотел ли папа еще детей, Эмма Леонидовна отрицательно помотала головой:

– Не в этом дело. Папу оскорбило, что я выставила его слабым, не готовым разделить со мной возникшие проблемы и трудности.

– Сравнение со мной и Сергеем, – теперь Нина мотала головой, – некорректно. Вы были семьей, имели больного ребенка, то есть меня…

– Жили в коммуналке, – кивнула Эмма Леонидовна, – сырая девятиметровая комната и соседи алкоголики.

– Вот именно! А мы, я… Сергей…

– Ты же сама говорила, что восхищаешься его мужественностью.

– Восхищалась. Правильнее употребить прошедшее время. Ничего не понимаю! – в отчаянии проговорила Нина. – Это не представить! Где были мои глаза? И он не такой! Казался…

– Всякое в жизни случается. Ошибиться легко. У Ниночки отчим был подпольным валютчиком.

– При чем здесь отчим тети Нины?

– Говорил, что секретный конструктор, и все верили. Десять лет! Радовались, что хорошо зарабатывает. А потом его посадили. Есть какое-то стихотворение известное, про то, что людям нравится заблуждаться.

– Пушкин. «Ах, обмануть меня нетрудно! Я сам обманываться рад».

– Даже Пушкин не избежал. Ниночка, у одной моей приятельницы, коллеги по работе, зять вольный программист, то есть волен спать сколько хочет.

– Мама, ход твоих рассуждений мне непонятен.

– Нормальный ход, материнский. К тому веду, что никто вольного программиста в зятья не хочет. Но ведь главное, что дочь моей подруги мужа любит!

– И прекрасно.

– Вот именно. Все прекрасно, что хорошо человеку, а не его малочисленной родне.

– Мама, я опять теряюсь. Ты какая-то странная.

– Когда наступаешь на горло собственным мыслям… что усмехаешься? Так нельзя сказать?

– У мыслей горла не бывает, поэтому наступать не на что.

– Это филологически, а практически в жизни часто приходится. О чем мы говорили?

– Мне понять не удалось.

– О зятьях, программисте непутевом, но ведь тоже вдуматься… – Мысли Эммы Леонидовны путались, выхватывались из разновременных рассуждений. Ей казалось простым и логичным все, что она говорит. – Материнская участь заключается в жертвенности!

– Ты про то, что я своим будущим должна пожертвовать ради зародышей, которые во мне поселились?

– Совершенно не про то! Мы не о тебе говорили.

– Разве?

– Нет, по большому счету, конечно, про тебя. Но для примера – обо мне.

– В том смысле, что ради меня ты пожертвовала другими детьми?

– Какая глупость! Кто это сказал?

– Кажется, ты.

– Нина! Не приписывай мне того, чего я не говорила и не думала!

– А что ты думала?

– Сейчас вспомню… жертвенность… Вот! Мое отношение к твоему верхолазу не должно превалировать над твоими чувствами к нему!

«У мамы в голове неразбериха, – подумала Нина. – Ее обидит, если скажу, что в последнюю очередь брала во внимание ее отношение к Сергею».

Эмма Леонидовна, которая чувствовала, что мыслит здраво, а выражается коряво, поставила точки над «и».

– Настоятельно советую, обязательно рекомендую: поговори с Сергеем! Получи его ответ. Удостоверься в правильности решения.

– Мама, у него маленькие дети.

– Все равно!

– Хорошо!

Нина согласилась, но только чтобы закончить разговор. Следовать маминым советам не собиралась. От мысли, что придется объясняться с Сергеем, становилось тошно. Увидеть его корчи, бегающие глаза загнанного в угол осеменителя глупых девиц? Спасибо, не надо! Мы как-нибудь сами.

Эмма Леонидовна донесла, что хотела. Но ее мысли, облеченные в слова, не выглядели убедительно. Между тем, что мы думаем, и тем, как это проговариваем, лежит огромная дистанция. Поэтому Эмма Леонидовна попробовала уточнить:

– Ниночка! Пойми мою идею! Твои зародыши – только наполовину твои. Твоя ответственность – не абсолютная. Если ты хоть чуточку уважаешь Сергея, должна ему признаться.

– Ведь я согласилась, можешь не повторяться. Спасибо, мамочка, ты мне очень помогла. Отдохну, ладно? Глаза слипаются.

Мамины советы, как советы любого человека другому человеку, который выработал собственную позицию, были бесполезны. Но показывать неприятие чужих благих пожеланий – значит затягивать разговор, выслушивать пустые аргументы и доводы. Лучше притворно согласно покивать, слабо улыбнуться, сослаться на усталость, лицом уткнуться в подушку, обнять плюшевого мишку и сделать вид, что хочешь подремать.

– Выключу свет, отдохни, – выходя из комнаты, сказала Эмма Леонидовна. – А потом поужинаем. Приготовлю твои любимые куриные котлетки. И кусочек именинного торта я припрятала, думала, Ниночка с Ваней придут. Мы с тобой вдвоем попируем. Все-таки день рождения. Как папа счастлив был бы увидеть тебя в двадцать шесть лет, красавицу, преподавателя университета и…

«И беременную», – мысленно договорила Нина вслед маминому бормотанию.

Как рассудил бы папа эту ситуацию, совершенно непредставляемо. Он остался в памяти замечательным папой при маленькой доченьке. Хотя умер, когда Нина университет заканчивала. Родные и близкие, необходимые до спазма сердца, почему-то уходят, когда они тебе еще очень нужны. Если бы сейчас не было мамы (невзирая на ее советы, которым следовать глупо), Нина рехнулась бы, наверное, от горя.

И в чем-то мама безусловно права. Например, в рассуждениях о женской готовности верить желаемому хорошему.

Еще месяц назад. Проснулась утром в объятиях Сергея. За окном веселый шум. Казалось – шаловливый ветерок играет с осенними листочками на деревьях. Хочет их оторвать, но листочки сопротивляются. Открыла глаза: хмурое небо, сыплет мелкий нудный дождь. Ошибка слуха. И другая ошибка, почти роковая: думала, что проснулась на плече лучшего из мужчин. А плечо принадлежало многоопытному бабнику.

4

Любовь нельзя моментально уничтожить, загасить, растоптать и забыть. Как нельзя выключить дневной свет, погасить солнце. Ты можешь задернуть шторы, накрыть голову одеялом, зажмурить глаза. Но стоит открыть глаза, сбросить одеяло – в комнате полумрак, а за окном яркое солнце. Единственный выход – дождаться вечера, ночи. Единственное лекарство от любви – время.

Нина приказывала себе не думать о Сергее, не вспоминать, как хорошо было с ним, не посылать ему проклятия, не обвинять, не клеймить – постараться вычеркнуть, вырезать, выбросить. Не получалось. Он поселился в ее сознании, которое отказывалось признать, что такой удивительный человек может быть обманщиком и негодяем. Сознание, чуть ослабь запрет на воспоминания, растерянно хныкало: как же так? разве Сереженька не восхитителен? а если прекрасен, то не может быть подлым!

Их отношения Нина оборвала в телефонном разговоре.

– Нинон, здравствуй! Не могу тебе дозвониться на сотовый, и эсэмэски не проходят.

– Все правильно. Я поставила запрет на твой номер.

– Что? Не понял! Почему?

Он еще спрашивает! Хочет удостовериться, что Нина открыла правду. Услышать, что она знает про жену и детей. В ответ (как удобно по телефону!) заявить что-нибудь вроде: извините, девушка, не думал, что вы такая щепетильная, чао, гуд-бай! Этого удовольствия – пожать плечами, развести руки в стороны, мол, сама виновата – я тебе не доставлю!

– Нина? Почему ты молчишь? Что случилось?

– Первое! – сжав зубы, проговорила Нина. – Забудь мой телефон и не звони. Второе. Навсегда забудь мой телефон и никогда не звони! Третье…

– Подожди! Объясни! Что произошло?

– Третье! Никогда! Слышишь? Никогда не попадайся мне на глаза!

– Нинон! Нина? Ты с кем-то… у тебя кто-то появился?

– Совершенно верно. Даже сразу два.

«Благодаря тебе!» – чуть не вырвалось у Нины.

Она почти физически ощущала, что на том конце повисло молчание и растерянность – вязкие, тугие, смолянистые. Все-таки Сергей ее любил. Пусть не на полную мощь, но какой-то частью своей подлой душонки. Так притворяться, как у них было, не смог бы никакой артист.

– Надеюсь, ты меня понял, – проговорила Нина в смоляную тишину. – Береги семью и детей!

Последних слов Сергей не услышал, потому что Нина, не заметив, нажала «отбой» раньше.

Сегодня к двенадцати нужно было ехать в частный медицинский центр на аборт. Проснулась ни свет ни заря от липкого кошмара – ночная рубашка на груди, волосы, подушка были влажными. Снились исторические триллеры-ужастики: мужчины в бедуинских хламидах, женщины в кринолинах, эскимосы, ковбои, фашисты, советские солдаты, крестьяне, бояре, американские поселенцы, сибирские староверы, еврейские ростовщики… и еще масса странных костюмированных субъектов. Все они почему-то претендовали на кровную связь с Ниной и требовали, требовали от нее сделать ради них… Что сделать – так и осталось неясным, мучительным, вызывающим нервное потение. Приснится же! Надо меньше голливудских фильмов смотреть!

Нина долго принимала душ. Тщательно убрала в своей комнате. Заварила чай, но вспомнила, что велено не питаться перед операцией. Семь утра. Что делать?

Встала мама. Позавтракала. Нина маме не призналась, что идет сегодня на аборт. Точно как мама не призналась папе много лет назад. Сейчас Нина могла бы сказать: кроме желания не обременять близкого лишними волнениями, имелась и другая причина. Тяжелое решение – как граната с вырванной чекой, зажатая в кулаке. Креплюсь, держусь, пальцы одеревенели, но я донесу снаряд до безопасного места. Признаться – значит разжать кулак. Случится взрыв, и снова будет хаос, который только-только с большим трудом упорядочила.

Нина проводила маму. Восемь десять. Помыть полы в квартире? Занавески постирать, разморозить холодильник и провести ревизию антресолей? Потом снова принять душ и отправиться на… Ну, известно куда и зачем.

Нет, проверю письменные работы студентов, своих и Гриши Симонова. Григорий подменит меня сегодня и завтра на занятиях. В качестве платы попросил опусы студентов прочитать. Лентяй! Месяц, наверное, не проверял домашние задания, стопка листов солидная.

Сегодня четверг, завтра пятница, потом два выходных. В понедельник у меня одна пара… Говорят, от аборта оправиться можно за три-четыре дня. Это, конечно, физически. А психически? Всю жизнь терзаться? Хотя есть женщины, для которых нежеланная беременность – как прыщ. Выдавила – и забыла. Я не такая. Очень плохо, что не такая! Хватит! Не смей рассиропливаться! Начинай читать! Что тут? Сочинение про погоду.

«Окружающая погода устаканилась…» Блеск! Юморист сказал бы: все смеялись. А у нас ошибки, зачеркиваем красным…

Идея Жени наслать на мамочку ночные видения не вызвала у Шуры энтузиазма как утопическая. Но в их положении за соломинку будешь хвататься. И он согласился, включился в ночной сеанс передачи образов на расстоянии. И ведь получилось! Хотя ненаучно, что значит – материалистически необъяснимо.

Мамочка уснула, двойняшки тужились, воображая портреты предков и мысленно посылая их мамочке. Наверное, их ошибкой был массированный налет на мамочкины сновидения. В мамочкин сон, как утром в турникет метро, устремилась толпа, разряженная в костюмы всех веков и народов. Разве без подготовки и объяснения поймешь, что это любимые Женей бабушки и Шурой почитаемые за героизм дедушки?

В последнем акте, по Жениному сценарию, должны были появиться они – двойняшки, мальчик и девочка, невыразимо прекрасные. Естественно, что «прекрасные» по их собственному разумению.

Когда мамочка увидела маленькую девочку, разряженную принцессой, с декольте на недетской груди, с прической греческой гетеры (особые парикмахерские предпочтения Жени), в улыбке демонстрирующей взрослые фарфорово-белоснежные зубы (как у бабушки Дианы, которая знала свое достоинство и улыбалась восемь часов в сутки), и рядом мальчика – лет шести, с непомерно вздутыми мышцами рук и ног, с бойцовскими шрамами на лице и грозным взглядом… Когда мама их увидела, поняла, что спит, подумала: «Привидится же кошмар!» Велела себе очнуться.

Мамочка проснулась, мокрая от пота и нисколько не подвигнутая к пересмотру рокового решения.

Им осталось жить несколько часов. Если быть точными – три часа, сорок минут. Приговорили к смерти, хотя они никаких преступлений не совершали. Даже могилок не останется, а также имен, воспоминаний – ничего. Привычным движением швырнет доктор в лоток сгустки кровавые – и всё. В помине не было двойняшек, придумавших себе имена Женя и Шура.

От трепетной Жени можно было бы ожидать, что станет рыдать перед кончиной. Но плакал Шура, зло и неумело, а Женя молчала. Брата лихорадило от сознания собственной беспомощности, рокового насилия чужой воли. Сестра покорно смирилась.

– Ненавижу! – выкрикивал Шура. – Ненавижу мамочку! Проклинаю! Чтоб она вместе с нами сдохла на операционном столе!

– Перестань, не надо! – остановила его Женя. – Не говори лишнего!

– В нашем положении любые слова не лишние.

– И все-таки мамочку проклинать нельзя. Если бы папочка…

– Если бы! Если бы! Если бы! У них три десятка «если бы», а у нас три часа жизни осталось.

– Как ты думаешь, нам будет больно?

– Кого заботит, больно ли умирать нерожденным людям?

– Я бы хотела, чтобы быстро, не мучиться.

– Нет, лучше мучиться, хоть несколько лишних минут…

– Шура, не плачь! Слезами не поможешь. Мы повлиять на ситуацию не способны.

– Это меня и бесит!

– Давай помолимся?

– Какому богу? У наших предков с сотню богов наберется.

– Всем и помолимся.

– О чем просить-то?

– Пусть хотя бы не больно убьют.

Среди работ, которые проверяла Нина, лежал конверт вьетнамца Ноанг Лонга. Совсем забыла! А ведь несколько раз встречала Лонга в коридоре, он вопросительно смотрел, но не напоминал о просьбе. И потом на занятиях смущенно краснел и прятал глаза. Восточная деликатность! Боится, что оскорбил преподавателя, заставив редактировать его челобитную.

Но в конверте была не челобитная, не послание в деканат, химчистку или в прачечную. Это было любовное письмо ей, Нине.

«Много сильно очень глубокий уважаемый Орлова Нина Петровна.

Я писать вам потому что смелый но нахально дрожать. Я думаю на вы когда сплю и когда пробуждаться. Потому что без сил люблю. Когда видеть спереди вы лицо в который нос и глаза я умирать с нежность. Я знал что смелый писатель но чувства сварить мое сердце. Поэтому есть добросовестный сказать.

Я хотел бы описать около моя семья. Она шикарный по люди но небогатый в временный период. Я имеет один папа и один мама и три сестры меньше и меньше. Я писать мама и папа обо вы. Это потому что я готовый на серьезные намерения чтоб вы думал правильно. Мама и папа уважать мое сердце. Я очень благодарный родитель.

Теперь ждать вы ответ и мучить своя плоть.

Май Ноанг Лонг».

Ни одной орфографической ошибки. Значит, написание каждого слова в словаре смотрел. А склонять существительные и местоимения, спрягать глаголы так и не научился.

Объяснение в любви не удивило. Старшие товарищи с кафедры в самом начале предупреждали: готовьтесь, студенты будут в вас влюбляться.

Оторванные от дома, родных и близких, от милых их сердцу природы и климата, от привычной еды и традиций общения, приехав в Москву, иностранные студенты поголовно переживают тоску и депрессию. Растерянные, без языка, они держатся землячеств, страшатся самостоятельно броситься в плавание по чужому городу. И при этом все они – молодые люди, которым хочется любить и быть любимыми.

Преподаватели русского как иностранного, зная душевное смятение своих студентов, относятся к ним с особыми теплотой, вниманием и чуткостью, как к взрослым маленьким беспомощным детям. Учат не только языку, но и рассказывают, как вести себя в транспорте, в магазине, с милицией и с хулиганами. Участившиеся нападения фашиствующих подонков на иностранных студентов преподаватели переживают как личную драму, утраивают внимание.

Поэтому нет ничего удивительного, когда замурованный на чужбине молодой человек-студент видит девушку-преподавателя, милую и добрую, влюбляется и страдает. Это симптомы все той же болезни под названием ностальгия. Хотя бывали случаи, на их кафедре тоже, когда преподаватели отвечали взаимностью студентам. Нине рассказывали про сорокалетнюю женщину, которая вышла замуж за двадцатилетнего африканца и уехала с ним на край света.

Нина посмотрела на часы. До запланированного выхода из дома еще час тридцать пять. Лонгу, пожалуй, лучше ответить письменно.

Включила компьютер. Набрала: «Уважаемый Май Ноанг Лонг!»

Стерла, слишком официально. У вьетнамцев, как и у корейцев, китайцев, имя произносится и пишется последним. Май Ноанг – фамилия. Лонг – имя.

«Дорогой Лонг! – напечатала Нина и сделала абзац. – Я очень благодарна…»

Нина задумалась. Пустые слова, нисколько не благодарна. Вот если бы любовное послание пришло от Сергея! Или она бы забеременела от Лонга… Бред сивой кобылы! Бред бредом, а Лонг бы ее не бросил! И детей воспитал…

Подруги опытные делились: если идешь на аборт, запрети себе думать об эмбрионах! Внуши, что это бородавка, которую выжигаешь в эстетических целях. Только так! Станешь представлять, что это твои родные дети, миллион терзаний обеспечен. А так – бородавка и точка. Не переступить в мыслях черту – главное в этом деле.

Нина переступила. Помимо своей воли. И хотела бы представить нежеланных детей прыщами, бородавками, уродующими ее внешность, эволюционными промежутками, вроде рыбок и лягушек, а ничего не получалось. Они были человечками, ее кровиночками. Иногда казалось несусветное, будто они там, внутри нее, уже переговариваются… Сейчас, например, пищат от ужаса…

Опять! Снова эти мысли! Выкинуть, выбросить, думать о другом! О чем? Был бы у меня нормальный муж, семья, не пришлось бы избавляться от близнецов. Где его взять, мужа-то? Не выходить же за Май Ноанг Лонга?

Стоп, стоп, стоп… Что-то маячит избавительное… Замуж выйти… и родить… Тепло, близко… какое-то решение… Выйти за Ивана! Он будет счастлив и чужих детей примет. Вопрос: буду ли счастлива я? А вот это уже не важно. Стерпится – слюбится. Зато детишки не погибнут.

Нине стало страшно. В ее жизни никогда не случалось момента истины – когда нужно принять судьбоносное решение в короткий промежуток времени. Пан или пропал. Стрелять или убрать палец с курка? Предать и благоденствовать или сражаться и погибнуть? Поставить на кон свою жизнь?

От волнения задрожали руки, и даже зубы стали выбивать мелкую трусливую дробь. Сколько у меня времени? Меньше часа. Пусть бы принял решение кто-нибудь другой! Пожалуйста! Кто? Ваня, конечно!

Нина быстро оделась и вылетела из квартиры, даже не стала звонить Ивану, предупреждать, что мчится к нему.

Повезло – быстро поймала машину, и пробок по пути не было. Нина все время смотрела на часы, считала минуты. Она могла бы опоздать в клинику, прийти на следующий день, через день, в ее распоряжении была неделя. Но почему-то била лихорадка, хотелось определенности сегодня и быстро. Неделю нервотрепки она не выдержит.

Дверь открыл Ваня.

– Нина? Ты?

Он удивился, даже смутился и покраснел. Нина не обратила внимания на его странную реакцию. Протиснулась в квартиру.

– Иван! Мне нужно с тобой поговорить. Немедленно! Это очень важно!

Сняла куртку, бросила ее Ивану. Сбросила туфли, воткнула ступни в первые попавшиеся тапочки, быстро зашлепала в комнату Вани.

Там на диване сидела девушка… Где-то ее видела…

– Нина, знакомься, – из-за спины проговорил Ваня, – это…

– Катрин? – задрала брови Нина.

Бывшая пассия Сергея, дюймовочка-альпинистка.

– Здравствуй, Нина! – поднялась Катрин.

– Вы знакомы? – поразился Ваня.

Девушки ему не ответили.

– Что ты здесь делаешь? – спросила Нина. – Впрочем, не важно. Москва – большая деревня, все друг с другом пересекаются. У меня очень мало времени. – Нина посмотрела на часы. – Извини, Катрин! Мне нужно срочно поговорить с Ваней.

Она повернулась к Ване и недвусмысленно велела: выпроводи гостью, сейчас не до нее! Действуй!

Ваня еще гуще побагровел. Большой, рыхлый, пунцовый, с растерянно открытым ртом, с пухлыми влажными губами – Ваня походил на толстого ребенка-переростка, застигнутого за тайным делом. На кого Ваня похож в данный момент, Нину совершенно не волновало. Она не способна воспринимать чужие эмоции. Своих под завязку.

И что они, Катрин и Ваня, мешкают? От нетерпения Нина чуть не стукнула ногой, зло не поторопила Катрин: уходи скорее!

Катрин и Ваня переглядывались, между ними происходил молчаливый диалог. Нина скрипнула зубами, посмотрела на часы. Обычно, когда вынуждена часто смотреть на часы, стрелки еле тянутся, а сейчас мчатся с реактивной скоростью.

– Я пойду? – уныло спросила Катрин.

– Э-э-э… – сконфуженно протянул Ваня. – Может, на кухне пока…

– Нет, нет! – перебила Нина. – До свидания! Всего хорошего!

Катрин направилась к дверям.

– Провожу, – устремился следом Ваня.

Но Нина схватила его за руку:

– Сама уйдет. Катрин! Захлопните дверь, там автоматический замок.

Когда раздался щелчок закрываемой двери, Ваня опустился в кресло, потер лицо.

– Что случилось, Нина?

– Не знаю, с чего начать. Лучше сразу с выводов. Давай поженимся!

Ваня захлопал глазами, снова потер щеки, будто они онемели или неукротимо зудели. Он молчал. Абсолютно глупо, непонятно и недопустимо молчал! Не бросился благодарно, не обнял, не пал ниц, не возликовал. И это Ваня? Ее Ваня? Нина всегда считала его своей собственностью, как маму или папу. Ваня влюблен в нее давно, прочно и на всю жизнь. Он не может перемениться, как гора не может переехать на другое место. Гору реально только взорвать. Ваня не выглядел взорванным, только слегка осыпавшимся.

– Почему ты молчишь? – нетерпеливо воскликнула Нина. – Не рад? Но ты же хотел! Умолял! Уговаривал! Убеждал!

– Могу спросить, чем вызвано твое желание? – с трудом выдавил Ваня.

Нина не стала кружить вокруг да около.

– Я беременна.

Ваня уставился на Нинин плоский живот. Если бы Ваня отличился, то, по срокам, живот был бы размером с баскетбольный мяч, а Нина рожала бы завтра или позавчера.

– Это не от меня?

– Нет. А какая разница?

– Ну ты даешь! – строптиво насупился Иван. – Прилетаешь, требуешь немедленно жениться… чтобы я признал… а сама с другим… от другого…

– Так! Отказываешь? Спасибо! Извини за беспокойство! Только обращаю твое внимание: перечеркиваешь всю нашу прежнюю жизнь, детство, юность и…

– Первой ты перечеркнула!

– Не перебивай! Ваня! Как ты не понимаешь? Я в ужасном положении! Дважды ужасном! Потому что их двое!

– Кого? У тебя было двое…

– Не было, а есть! У меня там, внутри, – Нина ткнула пальцем в живот, – два зародыша. Представляешь?

– Нет, – честно признался Ваня. – Не представляю. А кто их тебе…

– Не важно! Ванечка, миленький! Осталось тридцать пять минут. – Нина показала ему руку с часами. – Через тридцать пять минут, уже тридцать четыре, я должна явиться в клинику, где мне сделают аборт. Только от тебя зависит, убить детей или оставить!

– Да почему от меня-то?!

– А к кому я еще могу обратиться? Кто меня спасет, если не ты, самый верный и надежный?

– Нина, не плачь, пожалуйста! Давай подумаем над ситуацией.

– Некогда думать. – Нина ладошкой вытерла щеки. – Тридцать две минуты. Если сейчас уйду, только-только успею.

Теперь для Вани наступил момент истины. От него требовалось быстро и кардинально изменить свою судьбу. Она, судьба, недавно поменяла рельсы, перепрыгнула на новый путь. А раньше ходила по единственному маршруту до станции «Нина».

– Я буду хорошей женой, – всхлипнула Нина. – Обещаю! Верной и преданной. Ва-а-анечка! Пожалу-у-уйста!

Когда Нина плакала, его сердце переворачивалось. Он с детства знал, где находится сердце. Разобьет Нина коленку или подружки ее обидят, рыдает, а Ваня чувствует, как в груди что-то сжимается, – сердце. И в эти минуты Нину он любил особенно, потому что никто другой не вызывал таких ощущений. Даже мама, если болела, внушала страх потери, а не сладкую истому.

– Хорошо! – сдался Ваня. – Давай поженимся. Только не плачь!

– Правда? Ты на мне женишься? Ой, спасибо! – слезы мгновенно высохли. – В конце концов ты всегда этого хотел. И платье свадебное у меня есть, в шкафу висит, – пыталась пошутить Нина, – не пропадать же дорогой вещи.

– В конце концов, не пропадать, – механически повторил Ваня.

Его сердце, в отличие от прежних приступов, кувыркалось слабо и недолго, быстро утихомирилось. И наваливалось осознание только что принятого решения. Оценить его последствия Ваня не мог. Его математический ум требовал четких задач – из имеющихся данных построить уравнение и решать известными способами. В эмоциях и чувствах никакой определенности не было, сплошной сумбур.

Нина, Катрин, двойняшки, которых заделал Нине какой-то подлец, родители, мечтавшие, что он женится на Нине, их тоже со счетов не сбросишь, да и прошлые свои надежды и мечты, как и нынешние открытия, связанные с Катрин… Простенькое уравнение с одним неизвестным членом – Нининым ухажером-прохвостом, а голова кругом.

Отец Вани говорил: «Если не знаешь, как поступить, действуй как благородный человек». Обещав беременной неизвестно от кого Нине жениться, он поступил как благородный человек? Похоже. Но никакой радости не испытывает. Благородство, оказывается, сродни зубной боли.

Все! Часы остановились. Явно и зримо – стрелки наручных часов замедлили ход, еле ползут. Нина спасена. Точнее – спасены два отродья гулящего промальпа. А кто сказал, что от Сергея родятся плохие дети? Таких уродов, что ей приснились, в природе не бывает. Очень даже симпатичные близнецы появятся, мальчики или девочки. И Ваня станет прекрасным отцом. По требованию, периодическим отцом, потому что от работы, науки, его оторвать непросто. И не надо, сама справлюсь. Сейчас-то что делать? Торопилась, торопилась и вдруг – бац! Остановка. Девушка, ваши требования удовлетворены. Как станете действовать? Наверное, нужно подойти к Ивану, обнять, поцеловать? Ой, не хочется! Потом в постель с ним лечь? Мамочки! Никуда не денешься! Подождите, не торопите, после свадьбы! Морально подготовлюсь, соберусь и не стану кочевряжиться. Действительно буду тебе, Ванечка, хорошей женой. Эмоции – в узел. Чувства – в кулак. И все ради детей, которые свалились на мою голову… то есть не на голову, а в другое место, и в ходе мероприятия, которое для меня больше никогда не будет сладостным…

Они безмолвствовали. Ваня изучал пол, Нина – потолок. Хорошенький вид у людей, решивших пожениться!

Нина посмотрела на часы, наверное, сотый раз за сегодняшний день. Всего десять минут прошло! От одной жизни до другой! Можно поехать в институт, успеет на третью пару. Нет, ковать железо, пока горячо!

– Ваня, едем подавать заявление?

– А? Какое заявление?

– В ЗАГС.

– Да, конечно, – с рабской обреченностью согласился он. – Выйди, пожалуйста, я переоденусь.

– Хорошо. Паспорт не забудь.

«Не хватает дула пистолета, – думала Нина по дороге на кухню, где хотела воды попить. – В ЗАГС под дулом пистолета – это по-нашему! Всю жизнь мечтала притащить кого-нибудь на аркане к венцу».

Двойняшки испытывали чувства людей, приговоренных к смерти и помилованных в последние минуты. Словно их уже возвели на эшафот, накинули петли на шеи, а потом прочитали высочайший указ, по которому они будут жить свободно, долго и счастливо. Власть переменилась.

Некоторые от подобных перемен трогаются умом. У Федора Михайловича Достоевского, пережившего ситуацию с эшафотом один в один, обострилась эпилепсия, которая, конечно, не тяжкий психический недуг, но тоже не подарок. Достоевский – дальняя родня папочки. Вот бы удивился и порадовался папочка, если бы узнал! Не узнает и отцом их не станет.

Шура и Женя приходили в себя. Первой заговорила Женя, которая хоть и слабая, трепетная, но более выносливая.

– Как жить-то хорошо!

– Классно! – подтвердил Шура. – Особенно после того, как тебя чуть не прирезали.

– Хочется петь и танцевать.

– А мне – хряпнуть стаканчик водяры.

– Замечательно! Как будто не знаешь, скольких наших предков алкоголь погубил. У тебя дурная наследственность.

– Она же и у тебя.

Женя решила отойти от скользкой темы и переменить разговор.

– Не так уж дядя Ваня и плох, – сказала она.

– Да нам хоть черта лысого, если мамочке обязательно в браке рожать хочется. Лишь бы родила нас!

– А ты, Шурочка, о дяде Ване отзывался ужасно! – напомнила сестра.

– Когда он был сбоку припеку.

– А теперь готовимся называть его папочкой.

– Женька! Ты вечно меня готовишь! То внушила, что я девочка с бантиками – готовься, мол, Шурка, на пяльцах вышивать! А мне вышивание – как зайцу пианино. То заставляла…

– О тебе забочусь! Шура! Без подготовки ты можешь наломать дров. Представь, младший братик, у нас будет новый папа…

– Сама ты младшая! И я против дяди Вани не восстаю. Во-первых, ученый. Уважаю, а ты в науке ни бельмеса. Во-вторых, невредный и покладистый.

– А кто восхищается дедушками, которые вином под макушку заливались и в сражениях рубились направо и налево?

– Другая историческая ситуация! Если дядю Ваню накачать, неизвестно, какие фортели выкинет!

Они заспорили, что означало: вернулись в привычное состояние дружбы-состязания.

Перспектива иметь неродного отца двойняшек не радовала, но и не шокировала. Среди их предков не редкостью было, когда детей воспитывали чужие дяди и становились роднее всех родных. Бабушка Кайле всех детей родила не от дедушки Шлейме, верного иудея, хозяина скромной лавки и тайного миллионера, а от молоденького гуцула Остапа, младшего приказчика. Дедушка Шлейме вообще не мог иметь детей, а Кайле была у него третьей супругой. Наконец, сообразительной. Догадалась, как наследников на свет производить. Правда, когда детей уже пятеро было, дедушка Остапа уволил, прогнал со двора.

Викинг дедушка Орм, возвращаясь из трехлетнего плавания, обнаруживал у бабушки Сигрид годовалых детишек. И ничего, принимал как своих. Дедушка Орм был отличным мореходом и воином, а с биологической арифметикой у него обстояло плохо.

Любвеобильный дедушка Геккель, сочинивший про эмбрионов-рептилий, столько детишек наплодил! У них сейчас, если разобраться, в Германии сотни две родственников. А также пол-Монголии, Мексики, Норвегии, Израиля, Египта… Да, на любом континенте, кроме Антарктиды, плюнь – и попадешь в многоюродного дядю или тетю, брата или сестру. Хоть частицей крови, но родные.

– Общая тенденция, – сделал вывод Шура, – дедушки считали, что воспитывают своих, бабушки точно знали, что чужих.

– Да! – пафосно воскликнула Женя. – Многие наши бабушки выходили замуж за вдовцов и поднимали на ноги их детей.

– С такой гордостью произносишь, будто сама подвижница.

– Шура! Ты не понимаешь глубины закоулков женской души.

– И не хочу ваших закоулков понимать.

– Очень плохо! Это повредит тебе в дальнейшей семейной жизни.

– В какой-какой жизни? Мне еще до женитьбы лет тридцать наслаждаться, отдыхать. Лучшее время.

– Ошибаешься. Дедушка Сорль…

– Эскимос?

– Да, тоже так думал, а в пятнадцать лет его женили.

– У тебя, Женька, системная ошибка. Ты старые нормы переносишь на сегодняшний день.

– А ты, глупый, не пользуешься моментом! Мог бы сейчас, пока мы зачаточные, расспросить меня.

– Про загадочные женские закоулки?

– Вот именно!

– Ладно, – неожиданно согласился Шура.

И спросил о том, откуда женщина знает, от кого забеременела. Вспомнил древних бабушек, которые на языческих шаманских праздниках, в том числе на Ивана Купалу, совокуплялись с кем ни попадя. А потом заявляли, пальцем указывали: я понесла от… имярек. Как вычисляли?

– Это ощущение, – многозначительно ответила Женя.

– Чего? Ощущение чего?

– Что именно этот мужчина, его семя.

– Сперматозоиды ощущений не дают!

– Ага! – обрадовалась Женя. – А кто через день после зачатия, с десятью клетками в багаже, утверждал, что себя помнит? Что он старшенький?

– Это разные вещи!

– Ты можешь быть вещью, если хочешь, а я человек.

– Женька, юлишь! Когда не можешь дать научно обоснованного ответа, всегда хвостом мотаешь.

– Ничего я не мотаю. И хвоста у меня нет, загогулины внизу – будущие стройные ножки. А у тебя кривые будут! Как у дедушки Гаврилы.

– Так! Я делаю вывод. Если ты уводишь разговор в сторону, – значит, внятного ответа на поставленный вопрос не имеешь. Твои закоулки на самом деле – темные тупики!

– О чем ты? Я и забыла, про что спрашивал.

С редким для него терпением Шура повторил:

– Откуда женщина знает, от кого понесла? Примеры с бабушками повторить?

– Не надо. Во-первых, согласись, что в пятидесяти процентах бабушки указывали точно. Во-вторых, в оставшихся пятидесяти процентах выбирали достойного дедушку. Согласен?

– Да. То есть нет! Выходит, объяснения научного не имеется?

– Какая наука, дорогой мой младший братик, когда нас с тобой едва не казнили?

Глава 4

1

После ЗАГСа Нина отправилась на работу, на третью пару успела.

Гриша удивился: ты ведь просила подменить. Нашла другой путь решения проблемы, туманно ответила Нина. Работы твоих студентов проверила, но забыла дома. Как? У тебя еще целая стопка? Гришка, тебя надо штрафовать, вычитать из зарплаты. Хорошо, давай, проверю.

В коридоре столкнулась с Май Ноанг Лонгом. Золотой Дракон смотрел на Нину выжидательно и пугливо, как дворовая собачка, которая мечтает быть пригретой. Придется объясняться. Кажется, во вьетнамском языке нет прошедшего и будущего времен, отсутствуют рода и прочие трудности грамматики. Но с личными обращениями дело обстоит крайне сложно. Около двух десятков вариантов обращения к особе женского пола, использовать неправильное – нанести оскорбление. Лонг рассказывал, что когда его двоюродная сестра хотела пригласить в няньки к своему ребенку одну женщину, долго советовалась со старшими, как следует обратиться. Потому что та женщина была пожилой, вдовой с детьми и внуками, имела среднее образование, приходилась дальней родственницей и приглашалась на подчиненную работу. Каждую из характеристик следовало учесть. Не случайно и в письме к Нине Лонг назвал ее много сильно уважаемой.

Надо подсластить пилюлю, обратиться к вьетнамцу церемониально и возвышенно. Вряд ли он поймет значение, но по интонации легко догадаться, что употребляются слова высокого стиля.

– Достопочтимый и благородный Май Ноанг Лонг! – начала Нина, когда они отошли в сторону. – Я очень признательна вам за выражение ваших чувств, они меня глубоко тронули. Крайне сожалею, что не могу ответить взаимностью.

Нина замолчала. Лонг радостно вспыхнул и стал покрываться темно-розовыми пятнами.

– Я надеяся?

Перемудрила. Он решил, что Нина отвечает согласием.

– Нет, Лонг. Я могу вас только уважать, но не любить. Потому что люблю другого человека.

– Вы есть иметь невеста?

– Жениха, – автоматически поправила Нина. – Да, у меня есть жених. (Два часа назад появился.)

– Посему долго не отвесять? Вы думать моя надежда?

– Извините, Лонг, просто как-то не складывалось поговорить с вами.

– Можно я иметь пять копеек надежда? Потомусто осень плохой сердце?

«Откуда у него взялось «пять копеек»? Какое-нибудь новенькое молодежное выражение подхватил?» – мысленно удивилась Нина.

– Не могу вам запретить, – развела она руками. – Но лучше будет, если вы обратите внимание на других достойных девушек. До свидания, Май Ноанг! Успехов!

– И вы туда!

«Куда туда меня несет?» – попрощавшись, думала Нина. Состояние ее было странным. Настроение далеким от радости. Любит одного, замуж выходит за другого, носит детей третьего… Минуточку! Третьего не имеется. Это все тот же другой. Наверное, сидит сейчас в теплом кругу семьи, держит на руках свою дочь, улыбается ей. Или висит на каком-нибудь здании… Чтоб ты свалился! В лепешку расшибся. Чтобы от тебя осталась груда поломанных костей. А весь ты, здоровый и крепкий, никому не достался! Если не мне, то никому!

Господи! Царица небесная! До чего она дошла: желать человеку смерти! Нет, Сергей, виси, где хочешь, нянчи детей, люби жену, будь счастлив. Какой же ты подлец, если можешь быть счастлив без меня!

Вечером Нина сказала маме, что выходит замуж.

– Вы с Сергеем решили пожениться?

– Нет, мы с Ваней решили.

– Вот как? – опешила Эмма Леонидовна. – А Ванечка знает?

– Знает.

– Что ты беременна? – уточнила Эмма Леонидовна.

– Других тайн и пороков у меня не имеется. Мама, ты как будто недовольна? Ведь только об этом и мечтала.

– Нет, я рада. Просто это несколько неожиданно. Что ж, все хорошо, что хорошо кончается.

– Все хорошее кончается, – кисло согласилась Нина.

Эмма Леонидовна ушла в другую комнату звонить подруге.

Ниночка-старшая уже знала новость. Но без деталей, понятия не имела об особом состоянии Нины. Выражала радость, но без огонька, уклончиво. У обеих остался после разговора осадок утаенного и недосказанного.

Мама Вани скрывала от Мули, что сын привел в дом новую девушку, которая теперь у них ночует. Катя – миниатюрная, особенно хрупкая и беззащитная на фоне Ванечки, умилительно и трогательно на них смотреть. После первой ночи, когда сын вывел Катю к завтраку, малышка держалась за него рукой как за спасителя. Смущалась, что понятно. Если бы им с Мулей в молодости довелось переспать с молодым человеком, а наутро предстать пред очи его родителей, наверное, умерли бы от ужаса.

Сочувствие, понимание, желание успокоить, женская солидарность – весь этот комплекс заставил Нину-старшую улыбнуться и пригласить девушку к столу. Ее благодушие было возможно и потому, что Ванечкин папа демонстрировал необходимую долю морального осуждения. Холодно поздоровался с гостьей, беседы не поддерживал. Его неодобрительный посыл легко читался по строгому лицу, по нахмуренным бровям, по узким губам, скрывавшим перемалываемые зубами бутерброды и яичницу. Мол, вы тут все взрослые и самостоятельные, можете вытворять, что хотите, но я остаюсь при своем мнении, блуд не поощряю. Папа не задержался, отзавтракал и отбыл на работу.

Катя, или Катрин, как называл ее Ваня, уступала Нине-крестнице. Не тот лоск, образованность, воспитанный аристократизм. Но с другой стороны зайти! Какую суженую мать сыну хочет? Ту, перед которой мальчик лебезит, или ту, что сама влюблена безоглядно? Нина замечательная девушка, родная с пеленок, но к Ване снисходит. Убежать из-под венца, как сделала Нина, очень оскорбительно для Ваниной семьи. Только ей, крестнице, и могло проститься. А Катенька на Ваню не надышится, как на бога смотрит. Верный признак дальнейшего благополучия. Потому что все от женщины зависит. Держится она за мужа руками, когтями, потерять боится – семья существует. Наплевать ей на супруга, одолжение ему оказывает – разрыв неминуем.

Поэтому простоватая Катя предпочтительнее заносчивой Нины. Однако Муле об этом не скажешь. А скажешь, хоть и поймет разумом, но обидится за дочь, что естественно. Вдобавок подруга была особенно настойчива в стремлении поженить детей последнее время.

А теперь новая неожиданность… Вырвалось. А ведь Нина-крестница поправляла: «Так не говорят. Старой неожиданности не бывает. Просто неожиданность». Катя бы не поправляла свекровь. И ботинки Ванины в непогодицу ставила бы сушить, следила. А Нина следить не будет…

Ванечка сказал час назад, когда с работы пришла, что женится на Нине. А лицо у него было несчастное! Как, почему вдруг? Отмахнулся, не желал обсуждать. Взрослым детям в душу лезть вредно и бесполезно, они с Мулей это давно выяснили и обсудили. Хотят дети – расскажут, не хотят – клещами не вытащишь. Надо терпеть, участь матерей великовозрастных чад – молчи и жди новых неожиданностей… Опять! Не избавиться от привычки.

Сын говорит по телефону. С Катей, подслушала мама. Договариваются увидеться. Он мрачнее тучи. Будет на свидании Кате про… неожиданную неожиданность рассказывать, каяться. Бедный мальчик!

Пойти поделиться с мужем? Он такой дотошный! Начнет от ребра Адама подробности выяснять, чтобы правильное заключение сделать. Хотя все просто как дважды два. Сын женится не по любви. То есть по любви, но старой. А сейчас у него новые обстоятельства, они же – новая подходящая девушка. Да, та самая Катя, что у нас ночует. Почему она подходящая? Предчувствие? Неубедительно.

Сыночек ушел. Телефон сотовый забыл на полке в коридоре. Ванечка очень забывчивый. Потому что исключительно умный! За ним надо как за школьником ухаживать. С вечера готовить белье, сорочку, джемпер, чистить забрызганные брюки и сушить обувь и проверять, взял ли деньги, есть ли проездной на метро. И даже, стыдно признаться, про душ и чистку зубов напоминать. Все прививалось, насаждалось, воспитывалось. Но Ваня другой! Его мозг настроен на сложные научные проблемы. Его искренне не волнует, во что одет и сколько стоит проезд в транспорте. Вот станет Ванечка лауреатом Нобелевской премии, кого будет заботить, в дырявых ли он носках открытия совершал?

Она взяла сотовый телефон сына, нажала на кнопку, высвечивающую последний звонок. «Катрин», – написано. Что и требуется. Давим «вызов».

– Алло! Катя? Это Нина Сергеевна, мать Вани, – торопилась говорить, словно кто-то подгонял. – Вы сейчас увидитесь. Иван скажет тебе… – Как же правильно? Да леший с этой грамматикой и стилистикой! – Катя, Ваня скажет тебе новую неожиданность! Но ты борись! Не опускай руки, не сдавайся! Поняла?

– Нет. Извините.

– Катя! Запомни! Дело в твоих чувствах. Если они настоящие, то я на твоей стороне. Сражайся, девочка!

Нина Сергеевна нажала «отбой». Вытерла пот со лба, который выступил мгновенно, как жаром из всех пор дохнуло. Что она наделала? Предала подругу, крестницу, многолетнюю дружбу, всю предшествующую жизнь. Что дальше будет? Хоть потоп! Она – мать. И будет защищать своего ребенка в силу своего разумения. До последней капли крови. Кто ее осудит?

– Игорь! – ворвалась Нина Сергеевна в комнату, где мирно отдыхал муж. – Как ты можешь газетки читать, когда ТАКОЕ творится? Только послушай!..

…Ваня познакомился с Катрин случайно и благодаря Нине. Шел по улице, слегка притормозил у кафе «Приют одинокого альпиниста». А потом прилип к асфальту.

Навстречу шла Нина в обнимку с парнем. Ваню не заметила. Смеется какой-то шутке. Они замирают, и парень целует ее, ловит волнительно колышущиеся губы… По-свойски, хозяйственно целует… Привычно, не первый раз… Он, Ваня, никогда Нину такой – до глупости счастливой – не видел… Когда в институт поступала, без протекции и взяток, была уверена, что провалится, он провожал на каждый экзамен… Осиновым листом дрожала, будто судьба решается, хотя твердила: «Это только экзамены, а не пропуск в рай!» А после экзамена юлой крутилась, прыгала от радости: «Ваня! По сочинению пятерка! Двадцать медалистов срезались. Всего семь пятерок на триста человек! И моя! Ура!» Ликовала, но все-таки оставалась собой… А тут… Он даже представить не мог, что Нина способна пребывать в подобном наркотически счастливом, отрешенном состоянии… В двух шагах его не разглядела, смотрела и не видела.

Нина с незнакомым парнем скрылись за дверями кафе, а Ваня не сразу услышал просьбу:

– Зажигалки нет?

Девушка. Маленькая, серенькая, воробушек примерзший.

– Да, конечно!

Стал искать зажигалку. Только что была. Наверное, забыл на столе в институте. Спички нашел. Откуда-то взялись на дне кармана. Одну, вторую, третью зажигает – ломаются. Пальцы дрожат. Но и у девушки сигарета ходуном ходит. Давай без суеты, говорит, а у самой слезы катятся. Распахни куртку, укройся от ветра. Получилось. Мне тоже прикурите, попросил Ваня. Запросто, повернись налево, ветер меняется. Еще несколько секунд на прикуривание второй сигареты. Точно схватили спасительный шланг с кислородом.

– Вы плачете, – констатировал Иван.

– Ни фига! – ответила девушка и зло вытерла щеки.

– Возьмите платок.

Платок он нащупал, когда искал зажигалку. Мама в карман куртки положила.

– Спасибо, мужик!

Девушка приняла платок по-дружески, совершенно неженственно. И лицо протерла как столешницу, без жеманства.

– Могу я пригласить вас на чашку кофе? Рюмку коньяка? Бокал пива?

Ваня сам не понял, как у него вырвались эти вопросы. Завлекать девушек, заигрывать с ними, галантно или напористо ухаживать он не умел. Но в данный момент очень не хотелось оставаться одному, наедине с горькими мыслями о предательстве Нины. И схватился за чужую маленькую беду. То, что миниатюрная плачущая девушка переживала свое маленькое горе, не вызывало сомнения. Как и то, что ее беды в сравнении с Ваниными меркли.

Девчушка не стала ломаться, кокетничать, показала сигаретой на дверь кафе:

– Только не туда.

– Туда я сам не стремлюсь.

Молча дошли до немецкого пивного ресторана на соседней улице. Добрели как два раненых до медсанбата.

Гремела музыка, которую перекрикивали сидящие за столиками пьяненькие и расслабленные посетители. Почему-то, на фоне острых душевных переживаний, взыграл аппетит. Закажи побольше еды, попросил Ваня Катрин, не скупись, у меня есть деньги.

А представились они друг другу, когда официант уже принял солидный заказ.

– Как тебя зовут?

– Ваня.

– А я – Катрин!

– Выпьешь водки, Катрин?

– Наливай.

– За знакомство? – предложил тост Ваня.

– И пусть все они сдохнут!

– Согласен! – кивнул Ваня, не уточняя, кому персонально следует погибнуть.

Ваня умял закуски, свою рульку, помог Катрин с ее рулькой (полкило свинины на кости точно!), выпил три литра пива… Катя едва справилась с пятой частью Ваниной нормы. Три раза бегала в туалет. А ему хоть бы хны! Сидит глыба, ест и пьет. Силён мужик.

– Ты чем занимаешься? – спросила Катрин, уговорив Ивана доесть ее рульку. – Вышибала?

– Нет, математик, – впился Ваня в мясистую свинину. – И биолог. Область научных интересов – так называемое математическое моделирование генетических процессов. Беда естественников заключается в том, что они не владеют математическим аппаратом. Я хочу восполнить. Грубо – приложить математику к биологии.

Катрин ничего не поняла, но без прикрас выразила восхищение:

– Ты – супермозг!

– Не исключено, – согласился охмелевший от обильной еды и пива Иван.

Когда он расплатился, вышли на улицу, Катрин умудрялась поддерживать его тело, превосходившее ее собственную массу в n-раз. В этом была особая женская ловкость. В трезвом уме Ваня рассчитал бы, какие рычаги силы и центры тяжести девушка интуитивно угадывает. Но сейчас его супермозг мыслил утилитарно.

Ваня предложил:

– Могу тебя проводить до твоего дома или до своей постели.

– Вези уж к себе, ботаник.

Иван, как уже говорилось, не умел ухаживать за девушками: говорить комплименты, смотреть с хитрым прищуром восхищения, дела бросать ради свиданий и занимать голову размышлениями – каким бы милым подарком порадовать подругу. Но Ваня не страдал от этого неумения. Он, например, на коньках не катался. И осваивать фигурное катание не желал. Не привыкшему к марафону галантного окучивания дамы, Ване казалось нормальным и удобным, когда девушка проявляет инициативу, не ломается и скоро соглашается на близость. С точки зрения Вани, это нисколько не умаляло достоинства партнерши.

Одно дело знать, что в мире, кроме Нины, существуют другие девушки. Другое дело – познать на практике. Катрин была несравненна. Хотя сравнивать ни с кем, за исключением Нины, и не приходилось. Но чтобы понять сладость фрукта, необязательно перепробовать сотню разновидностей. Первая ночь в бражном угаре оставила у Вани воспоминание собственной небывалой мужской мощи. И Катрин утром подтвердила:

– Ванька! Тебе не теоретическим математиком работать, а чистым биологом, по осеменению. Ну, затачиваешь! Зверь!

Грубоватость Катрин, простонародная похвала оказала на Ваню сильнейшее действие. И бросила свет и тепло на все последующие их свидания, во время которых Катя открывалась новыми сторонами. Ни одна черточка ее характера, реакции не фальшивили, не таили второго смысла или двойного дна. Все было ясно, прямо и честно. Ваня впервые прочувствовал, как женское восхищение дарит взрыв энергии. Я действительно – супер! Мыслей, гипотез – только успевай обрабатывать. И нет томления плоти, мешающего сосредоточиться на научной проблеме.

Пусть Катрин не умна, плохо образованна, не начитанна. Но ведь мудра! Непостижимой природной смекалкой обладает. Пусть не красавица, пусть похожа на юркую мартышку. Но сколько энергии благодатной в этом живчике! Генератор его, Ваниного, вдохновения.

И теперь все рухнуло. У него зубная боль от проявленного благородства. Катрин взовьется от справедливого, то есть абсолютно несправедливого, унижения.

Со свойственным всем мужчинам-неловеласам страхом Ваня ждал от разговора с Катрин неприятных слов, слез, упреков и обвинений – пошлой сцены, в которой ему предназначена роль коварного обольстителя. Он таким не был. Он поступил достойно. Однако в уравнениях, которые подбрасывает жизнь, положительные и отрицательные значения имеют свойство меняться. То, что благородно по отношению к Нине, подло по отношению к Катрин. И наоборот. Скорей бы все это закончилось! Оставьте его в покое! Дайте заниматься любимым делом. Чего ко мне привязались?

Быстрее покончить с неприятной ситуацией – для Вани было главным. Не его пылкое чувство к Катрин, не угасающее к Нине, а именно желание спокойствия душевного главенствовало.

Он был потрясен. Катрин сцен не закатывала! Выслушала его спокойно. Еще одно свидетельство ее поразительного душевного величия. Только спросила, чем вызвано скоропалительное решение. Ваня не знал, Нинина беременность тайна или достояние общественности? Да и признание: женюсь, потому что моя подруга на сносях от другого – выглядело по меньшей мере идиотски. Отделался неопределенным – «так получилось».

Катрин не допытывалась. Даже пошутила, мол, рассчитывала поесть, а теперь ужин, наверное, отменяется.

– Вовсе не отменяется! – облегченно переведя дух, воскликнул Ваня.

И они хорошо посидели в пиццерии, выпили любимого Ваней пива, болтали на посторонние темы. Он впервые проводил Катрин до ее дома в Печатниках. Долго, до изнеможения, целовались в ее подъезде. Многолетний, концентрированный запах кошек и нечистот нисколько не мешал.

– Не представляю, как буду жить без тебя! – вырвалось у Вани.

– А еще не вечер, – восстанавливая дыхание, Катрин дунула, прогоняя челку со лба. – Пока!

Она убедилась, что Ваня от нее без ума, что его решение жениться на Нине продиктовано не разочарованием в ней, в Катрин. Значит, можно сражаться. Именно это слово – «сражаться» – произнесла Ванина мама. Тот звонок не просто поддержал Катю, он ее спас. Как спасают тонущего в проруби человека или сгорающего заживо в пылающем доме. За такие поступки остаются благодарны всю жизнь. Нина Сергеевна могла быть уверена – в Катином лице получит невестку, которая кожу с себя снимет и отдаст свекрови.

2

Телефон Нины Катя узнала не без лукавства. Позвонила Насте, жене Вадима, ближайшего друга Сергея. «Зачем тебе, что задумала?» – насторожилась Настя. Потребовалось собрать волю в кулак, ответить небрежно: «Нина вроде репетиторством по русскому подрабатывает. А тут в нашей секции один богатенький пупс нарисовался. Его дочка, бревно в бриллиантах, поступать собирается. Может, Нинка захочет взять?» Сработало, номер телефона Катрин получила.

Позвонила.

– Привет, Нинон! Есть важный разговор. Это Катрин. Назначай время.

– Здравствуй! К сожалению, я очень занята…

– Не юли! Я тебя достану! Только для разговора.

– Возможно, на следующей неделе…

– Сегодня!

Что-то в голосе Катрин не позволило Нине отнекиваться.

– Хорошо, – согласилась она. – У меня есть время до десяти, потом ехать в институт на работу.

– Диктуй адрес.

Следом позвонила Настя, прояснила, с какой просьбой хочет обратиться Катрин. Нина успокоилась. Лишние деньги не помешают. Нужно только сразу предупредить родителей абитуриентки – поступления не гарантирую, во взятках не участвую, но могу предоставить необходимый по программе объем знаний.

От метро к Нининому дому Катя шла пешком, хотя можно было проехать одну остановку на автобусе или троллейбусе. Дул сильный ветер, швырял колючие иголки льда. Народ кутался в воротники, двигался боком, у всех на лицах написана обида и злость на климат. А Катя любила такую погоду. Ее обстоятельства – снаружи лютые испытания, но внутри я берегу, грею свои надежды и мечты.

Катрин была последним человеком, с которым в данный момент Нина хотела общаться. Даже не последним. Катрин в списке не значилась. Почему она оказалась утром в Ваниной комнате, Нину тоже не волновало. Какая разница?

Однако нормы поведения заставили вежливо поздороваться, дать комнатные тапки, проводить на кухню, предложить чай или кофе.

Гостья тянула кофе и оглядывалась по сторонам. Небогато, думает, но вполне достойно. Наверное, прикидывает, сколько денег запросить за то, что абитуриента предоставит.

Катрин неожиданно для Нины заговорила об ином:

– Ты у меня двух мужиков увела. Убить мало.

– Но ты ведь не расправу чинить пришла?

– Нет. Выходишь за Ивана замуж?

– Да.

– Почему?

– Это тебя не касается. Но чтобы удовлетворить праздное любопытство, отвечу. Мы с детства вместе, обручены, когда еще на горшках сидели.

– Не аргумент.

– Повторюсь: тебя не касается!

– Ошибаешься! – Катрин стукнула кулачком по столу, подпрыгнули чашки. – Я люблю Ваню! И он! Не тебя, а меня любит!

Накануне вечером Нина начала читать порекомендованную книгу писательницы Натальи Терентьевой «Журавль в клетке». Пока не закончила, далеко за полночь, не отложила, не могла оторваться. В романе шла речь о женщине, чья настоящая любовь была растоптана в момент величайшего взлета. Героиня родила без брака. Удивительную дочь, подарок провидения. Нина, в отличие от героини (ох, чувствуется, что подобное без собственного опыта не отразить!), рожать детей вне брака не могла. Такая старорежимная дура, формалистка, перестраховщица, идиотка! Дайте мне запись в паспорте, чтобы спокойно родить. Глупо и несовременно, но – по-моему. И еще у Терентьевой гениально говорилось о том, что твоя великая любовь ценна и важна для тебя, а не для других, включая объект обожания. Для него, объекта, любовь твоя неистовая – лишние хлопоты и утомительное напряжение.

Если Сергею на Нинину любовь чихать, то и Катрин пусть воздушных замков не строит. Любовь любовью, а табачок врозь.

– Ясно, – кивнула Катрин, – не врубаешься. Тогда я буду рассказывать. Не смотри на часы, ты мне отвела сорок минут, уложусь. Биография. Родилась я, как говорят чиновники, которые крысы, но есть и порядочные, в неблагополучной семье. Три брата, я – четвертая. Случайно у родителей получилась, мать не заметила. Потому что они с папашей уже на последней стадии алкоголизма находились. Старший брат в колонии срок мотал, средний в тюрьме под следствием, на младшего документы в интернат для малолеток оформляли. Я была недоноском, очень маленькой и хилой, все ждали, что помру. А я выжила! Далее. Путь мне был – через дворовые стаи – вслед за братцами. Но тут в школе нарисовались два человека… Нехорошо сказала, – сморщилась как от боли Катрин. – Появились на моем пути… Ангелы принесли… Словом, завуч в школе и учитель физкультуры. Она меня подкармливала, отогревала… А он, ее муж, физрук, в секцию альпинизма привел. Ты не думай, Нинка! – вдруг чего-то испугалась Катрин. – Моралей мне не читали. Наоборот. Говорили, что должна сама… Если не сама, то и никто не справится… Они разбились, Клавдия Владимировна и Дмитрий Моисеевич, завуч и физрук… на машине, всмятку… пьяная скотина на встречную выехал… не мучались… Ты чего скуксилась? Я на слезу не давлю! Что дальше? Значит, показали они мне другую жизнь и завещали карабкаться. Только я глупая, хотя и умная. В смысле: по наукам там, математике и русскому, не тяну, мозги не позволяют. Но людей чувствую! Как они дышат, от чего страдают, чем помочь можно… Опять отвлеклась… Ты, Нина, в каких-то… как сказать?.. аспектах… меня не поймешь. Потому что с мужиком переспишь, если только его любишь. А я – если ему очень надо. Я же не проститутка, не за деньги, а по доброте душевной. Морщишься? Порассказали наши? Плевать. Было, не отрицаю. Ложилась под бойцов. Не жалко, хотелось хоть чем-то людям быть в радость. Биографию продолжаю, душещипательные подробности опускаю. Значит, я карабкалась. Из болота к свету. Поняла я… она… Клавдия Владимировна, завуч, все мне внушала: Катя, ты сейчас маленькая, но запомни, главное – знать свое предназначение! Я и слова-то не понимала! Назначение перед кем? А потом они разбились… и я много думала. Сообразила. Типа: кто ты по жизни для блага себя и прочих. Мать с отцом и братьев не спасти, в мерзости хрюкают и довольны. А я женщина! При муже жена – вот мое главное хотение и желание. Невзирая на внешние данные. Не с данными живут! И я хватала их, парней, искала… Это как на дерево лезть, за ветку хватаешься, а она – хрясь, сломалась, обломилась. Серега – тоже ветка, ненадежная, потому что не моя. Но наградил меня Господь. Я не верующая, хотя и заслужила… Послал Ивана. Какой он! – У Кати выступили слезы, она замотала головой, отгоняя. – И сам по себе чудо чудесное! И семья его – святые люди! Но главное! Главное! Нужна я ему! Не перепихнуться по зуду, а по-настоящему, надолго, на жизнь. И по зуду тоже, конечно. Подожди, не говори! Вижу, что сказать хочешь. Мне тебя пришить – что блоху раздавить. Брату свистну – удавят, в лесу закопают, никакая милицейская собака не найдет.

– Катя! Не нужно угроз!

– Сама не хочу! Не буду свою жизнь строить на трупах схороненных.

Перспектива быть убитой, закопанной неизвестно где, в силу своей киношной невероятности не испугала Нину. Другое свершилось. Во время монолога Катрин, сумбурного, эмоционального и не очень грамотного, Нине открылись простые истины. Строить свое благополучие на несчастье других – нельзя! Если ты ломаешь собственную судьбу, то и чужая – не щепки летят! Твои дети, из-за которых ты заварила кашу, не поблагодарят тебя за липовую путевку в жизнь.

– Вообще-то, – проговорил Шура, – липовая или настоящая путевка – мне побоку. Главное – чтобы в жизнь. Опять за рыбу деньги, как говорил дедушка Степан-пасечник.

– У которого на рыбу страшная аллергия была?

– Точно. Сейчас мамочка от Вани откажется и снова на аборт засобирается. Лучше бы мужики детей рожали! Толку было бы больше!

– Куда вам! – Женя сохраняла удивительное спокойствие. – Вы же на треть организма недоделанные особи.

– Это почему?

– Вся начинка нижнего таза отсутствует. А эти… как их… семенники, яички – вообще вынесены за пределы тела, потому что сперматозоиды зреют только при температуре ниже тридцать шесть и шесть. Придаток к организму. Как видеомагнитофон к телевизору. Вообще-то и встроенные плееры научились выпускать…

– Ой, ой, ой! Не строй из себя шибко умную. «Встроенные» – это про клонирование? Подумаешь, научились оплодотворенную яйцеклетку вживлять. А кто ее оплодотворил?

– Донор. Анализы хорошие, паспортные данные значения не имеют.

– Я папочке скажу, как ты его донором обозвала!

– Доносчик! Где он, папочка-то? Ищи-свищи.

– И папа Ваня, похоже, накрылся. Боишься, что мамочка опять избавиться от нас захочет?

– Нет. Если мамочка уже не рассматривает нас рыбами или инфузориями, то и убивать не станет. Точно тебе говорю! Как женщина.

И, не давая брату возможности отреагировать на последнее утверждение, начать издеваться «какая ты женщина», она быстро перевела тему:

– Катрин эта распутная в чем-то и симпатична. Она нам родственница в каком колене?

Все люди в той или иной мере родственники, общие предки имеются. Шура любил вычислять. Вот и теперь высчитал, что у мамочки и Катрин была общая назад десять раз «пра» – прабабушка, которая жила на территории современной Дании.

Катрин потребовала Ваню, будто речь шла о бесхозной вещи, которую первой нашла Нина, но распорядится лучше Катрин.

– Отдай мне Ивана! Я все для него сделаю! В лепешку разобьюсь.

– Бери, – горько улыбнулась Нина. – Ваня очень хороший и заслуживает счастья.

«Я ради него, – мысленно продолжила Нина, – разбиваться в лепешку не стану. Есть только один человек, которому я способна принести любые жертвы. Но ему мои подвиги не нужны. В лепешку для него уже разбиваются. Надо студентам этот фразеологизм пояснить».

Тугая пружина, охватившая сердце Катрин со вчерашнего вечера, вмиг ослабла. Сердце билось часто от волнения, но снова легко и свободно.

– Кипятку подольешь? – спросила Катрин севшим голосом.

– Что? – не поняла Нина, которая мучительно думала, как ей теперь поступить.

– Еще кофе можно? Сиди, я сама чайник подогрею.

– Да, пожалуйста, – ответила Нина и замолчала.

Катя заварила свежий кофе себе, зеленый чай Нине, села напротив, поднесла чашку к губам, шумно втянула горячий напиток.

– Смотрю на тебя, Нинка. С бухты-барахты вздумала за Ваню идти. Ты, часом, не беременная?

Катрин действительно тонко и хорошо чувствовала людей. Нине врать не хотелось, сделала неопределенный жест, который легко читался как подтверждение.

– От Сереги?

Нина кивнула.

– И он сдрейфил? В кусты убежал? – удивилась Катрин.

Нина снова кивнула. Ей казалось, что Сергей именно так и поступил. Но подлости тех, кого любишь, всегда ищешь оправдания.

Поэтому Нина сказала:

– Его тоже можно понять. Двое маленьких детей, последняя дочь только родилась.

– У Сереги? – недоверчиво переспросила Катрин. – Первый раз слышу.

– Они не в Москве, в Санкт-Петербурге живут.

– Все равно странно! – упорствовала Катрин. – Кто-нибудь из промальпов знал бы.

– Сведения точные, от родственников Сергея. Не хочу больше об этом говорить. Катя! Ой, Катрин, извини. Язык не поворачивается звать тебя на иностранный манер.

– Да это я для понта выдумала. Зови Катькой. И Ванечкина мама, – с гордостью поделилась, – меня Катенькой зовет!

– Тетя Нина замечательная.

Нина усмехнулась, вспомнив, как мама и ее лучшая подруга долго пытались их с Ваней поженить. До сих пор по телефону часами болтают, конспирируют. И при этом – «Катенька».

– Ты что-то хотела спросить? – снова верно угадала Катя.

– Да. У тебя какое образование?

– Законченное среднее. Думаешь, рядом с Ваней без высшего западаю?

– Примерно.

– Я и сама думаю на биологический поступать, чтобы он мог со мной парой-тройкой идей перекинуться, а я не сидела глупой куклой.

– Биологический – не самый лучший вариант. Во-первых, у Вани исключительный интеллект и гигантский объем знаний. Ты никогда его не догонишь. Я видела сокурсников, которые пасуют, не могут постичь его логики. Во-вторых, ты сама признавалась, что математика, то есть точные науки, а также гуманитарные даются тебе плохо.

– Так мне всю жизнь диспетчером у промальпов?

– Нет. Я как раз веду речь о том, что тебе нужно выбрать вуз и, соответственно, профессию, которая отвечает складу твоего характера. Это в-третьих, – мягко показала Нина, что перебивать – невоспитанно. – Подождешь? Переоденусь, уже пора выходить. Договорим по пути.

Катя невзлюбила Нину с первой минуты, да и до сегодняшнего утра ее ненавидела. Большого ума не требовалось, чтобы понять: и Нина питает к ней чувства, далекие от теплых.

Но вот теперь они ехали в троллейбусе, в метро, и Нина говорила о том, что Кате стоит подумать о факультетах, на которых готовят специалистов по пиару, рекламе, дистрибьюции. Сейчас время поступления на подготовительные курсы, но хорошо бы протестироваться у специалистов, понять, какой объем знаний отсутствует. При финансовой возможности – заниматься с репетиторами, что гораздо продуктивнее.

И это говорила Нина, у которой своих проблем под завязку! Залетела, то есть забеременела, но не жалуется. Предлагает подумать о факультете общественных отношений ее института, обещает помощь.

– Нинка! Ты настоящий друг! – прочувствованно воскликнула Катя, когда они прощались в переходе метро. – И еще. Не делай аборта!

– Почему? – слабо улыбнулась Нина.

– Потому что те, кто не побоялись и родили, всю жизнь себя за это благодарят. А тем, что не родили, и вспоминать нечего. Я Ваньке сколько влезет, то есть вылезет, рожу!

– До свидания, Катя! – Нина поцеловала ее в щеку и пошла в свою сторону.

3

Нина поймала себя на мысли: я буду вспоминать об этом времени, как о затянувшемся приступе шизофрении. Когда умер папа, невольно думала: сегодняшняя жуткая боль пройдет, обязательно станет легче. В тяжелые минуты мозг подбрасывал спасительные обещания про избавление от мук в будущем. И он, ее мозг, обладал сильной инерцией долженствования поступков. Если уж нацелилась на что-то, будь любезна действовать. Говорят, подобная инерция – типично женская черта. Мужчина легче перестраивается, в новых условиях ищет новые решения. А женщина на условия внимания не обращает, коль втемяшила что-то в голову, будет упорно добиваться.

Хочу родить детей. Не важно, мальчиков или девочек. Они – мои, кровные и ненаглядные. Без брака рожать не стану. Пусть будет филькина грамота, канцелярская бумажка, штамп в паспорте. Но будет!

Нина шепнула Григорию Симонову: есть разговор с глазу на глаз. Договорились в перерыве между лекциями сойтись в маленькой аудитории рядом с кафедрой.

– Григорий Викторович! – Нина заговорила почти весело (а шизофрения вообще не скучная болезнь). – Получите свои работы. То есть работы твоих студентов за весь семестр.

– С меня причитается. – Довольный Гриша принял стопку бумаг.

– Ловлю на слове, – усмехнулась Нина. – У тебя ведь трудности с пропиской, регистрацией или как там сейчас называется наследие тоталитарного паспортного режима?

– Как называется! – попенял Гриша. – Вы, москвичи, все-таки снобы! И не по уму и душевной организации, а по месту рождения.

– Приглашаю в наш клуб. Не хочешь заключить фиктивный брак, который разом снимет все твои проблемы?

– А невеста симпатичная? Не столетняя бабуля, которая путает кастрюлю со щами с ночной вазой?

– Какая тебе разница? Умеренно симпатичная, относительно молодая… Как говорится, всем хороша наша невеста: и по стати, и по лицу, только слегка беременна. В данный момент сидит перед тобой.

Гриша потерял дар речи. Только и мог изумленно выдохнуть:

– Нинка?

– Эмоции не приветствуются. Чего ты всполошился? У меня к тебе формальное предложение, отнесись по-деловому. Да – да, нет – нет.

Гриша видел, что за напускной веселостью таится вулкан переживаний. Смех сквозь слезы: царапнешь – вместо улыбки получишь рыдания. О том, кто Нине беременность обеспечил, спрашивать не следовало. Раз хватается за ближайшего встречного – значит, мужик сверкнул пятками. И все-таки Гриша не удержался от вопроса:

– А непосредственный отец?

– Без комментариев.

– Ясно. У меня есть время для размышлений?

– Вся оставшаяся жизнь, – поднялась Нина. Из последних сил улыбнулась. Не хватало при Грише рыдать. – Только одна просьба: не трепись, пожалуйста, об этом разговоре.

– Нина! Куда ты? Стой! Я согласен. Просто неожиданно очень.

– Благодарю! – Нина снова опустилась на стул. – Ты меня очень выручил.

Гриша потряс головой, словно наводя порядок в мыслях. Вырвавшееся из его уст согласие оказало на него же действие легкой контузии, даже оглох и амнезию заработал.

– Нина, мы что? Десять секунд назад решили пожениться?

– Да.

– Лысый кролик! И ты сказала, что несколько…

– Беременна.

– Японский крокодил!

– У тебя странные ругательства, изощренно зоологические.

– Гусары при дамах не выражаются.

– Мерси! Гриша, не паникуй. Ты легко можешь отказаться.

– От тебя? Слону в анус кактус! В смысле: я не такой дурак. Извини, словарные пласты перепутались.

– Вижу. Ты успокойся…

– Да я спокоен как замороженный кальмар… Действительно что-то на фауну тянет… И жутко хочется быть благородным.

– Твое согласие на мне жениться – верх благородства.

– Точно?

– Абсолютно.

– Тогда я озвучу простое и плотское.

Гриша не был бы Гришей, если бы с ходу не выдвинул своих давних желаний:

– Переезжаю к тебе, и спим в одной постельке?

– Это шантаж?

– Неуклюжее объяснение в любви.

– Спасибо! – искренне поблагодарила Нина. – Представить себе не можешь, как для меня сейчас это важно.

– Сегодня вечером прибуду в твою обитель со своими манатками? – развивал Гриша успех.

– Не торопись, пожалуйста.

– Сначала женись, потом увидим? Деньги и стулья всегда отдельно, только котлеты и мухи вместе.

– Все понимаю! Ты рискуешь больше, чем я. Дети, рожденные в браке… поди докажи, что не твои… алименты и прочее. Гриша! У тебя есть только мое слово, но оно верное. Ничего от тебя не потребую: ни денег, ни участия.

– Нинуля! Я ведь не про детей. И почему во множественном числе? Впрочем, мне до них… извини, как до вымерших динозавров… точно – на животном мире заклинило… Я нечадолюбив. Я про другое, про тесное, так сказать… наше с тобой совместное…

– Ах, это! Не могу сказать. Сейчас – нет. В дальнейшем – не знаю. Мне требуется куда-то приплыть, а на берегу я разберусь. Ты идешь со мной в ЗАГС подавать заявление? – прямо спросила Нина.

– Иду. Но у меня еще одна пара.

– У меня тоже.

Оба преподавателя, Нина и Гриша, мысленно и лихорадочно перемалывавшие сложившуюся ситуацию, если не провалили занятия, то провели их с минимумом личного участия.

Нина очнулась, когда в аудитории недоуменный ропот превысил тихое бормотание. Оказывается, задавала один и тот же вопрос Ким Мэн Хо: «Который час?» Прилежный кореец отвечал: «Тли тсяца дыэвадцать минют». А Нина снова, как дятел: «Который час?» Темой урока было русское обозначение суточного времени. Кореец, бедный, уже пунцовый как помидор. Нина внутренне пришла в ужас (как долго она терзает Мэн Хо?) и учительским тоном строго велела всем писать сочинение на тему «Мой распорядок дня», с обязательным указанием времени, часов и минут, когда чистят зубы или обедают. А у нее появилась возможность подумать над последствиями своих поступков. Но, как и у студентов, все путалось. Они русское «без двадцати пяти восемь» и равнозначное «тридцать пять восьмого» не могли усвоить. А Нина не могла понять, к чему приведет внезапная шизофрения.

Григорий пришел в себя, когда студенты откровенно гоготали. Пересказывающий прочитанный текст шоколадно-коричневый эфиоп, уловив, что преподаватель не слушает, принялся нести (на приблизительно русском) околесицу. Студенты потешались недолго. Гриша объявил, что они для квалификационной комиссии по определению размера стипендий сейчас должны написать изложение романа Достоевского «Братья Карамазовы», с которым знаком всякий образованный человек, причисляющий себя к цивилизованным людям. Это были чистой воды враки, но студенты притихли, склонились над листами бумаги и дали Грише возможность подумать над тем, во что он вляпался.

В Москве, наверное, десятки, если не сотни ЗАГСов, но Нина знала местонахождение только одного, ближайшего от ее дома. Вчера она здесь была с Ваней. А сегодня пришла с Григорием. Заявления принимала все та же девушка. Она возмутилась:

– Вы же вчера с другим мужчиной заявку оставили!

Гриша издал клокочущий звук, подавился, закашлялся, маскируя свое удивление. Думал, что он единственный и неповторимый, удостоенный доверия Нины и оказавший ей небывалую услугу. А выходит, он в середине списка, составленного Ниной. Очередь дошла?

Извинившись перед девушкой, принимавшей заявления, Гриша задал Нине вопрос на смеси английского и испанского. В свое время они выяснили, что прилично владеют обоими языками. А самое главное – понимают друг друга, когда слова перемешивают. Третий человек может также знать иностранные языки, но не обязательно ориентируется в компоте из них.

– Ты решила для надежности нескольких мужиков сюда сводить? Кто-нибудь дойдет до финиша?

– Вы не граждане России? – напряглась работник ЗАГСа. – Тогда по другой анкете и другой очереди.

Нина устала до равнодушия. Все, что она делала, было очевидно глупо и бесперспективно. От глупости устаешь более всего.

Нина затравленно посмотрела на Гришу и произнесла с мукой на русском:

– Я хочу только умереть.

– Ой, что происходит? – окончательно переполошилась чиновница.

– Спокойно! – Гриша поднял руки. – «Умереть» – значит жениться, эвфемизм, жаргон, сленг брачующихся. Не слышали? Странно. А ведь вполне логичный перенос значения. Да, и вообще у вас, девушка, как у работника ЗАГСа «сдохнуть» равно «жениться» должно стать профессионализмом. Шутка. Что вы смотрите на меня как на больного? Разве стремление сходить под венец не рассматривается как травма головы средней тяжести? – быстро говорил он. – С юмором, похоже, в этих стенах дело обстоит неважнецки. Мы с невестой, у которой чувство юмора весьма развито, хотели вас повеселить. В торжественный, так сказать, судьбоносный день, к которому мы шли через испытания и драмы, продирались через колючие ветки жизненных препятствий, оставляя на них свою кожу и кровь. Сквозь тернии к звездам. Не побоимся метафор и гипербол…

Гриша болтал, не останавливаясь, потому что испугался отчаянию Нины и хотел дать ей передышку. В итоге сильно запутал работницу ЗАГСа.

– Что вы тут несете? – оторопело спросила она. – Подаете заявление или нет?

– Непременно! – воскликнул Гриша. – Мы его сорок минут писали. Столько формалистики, кредит в банке проще получить! Хорошо, хоть анализы не заставляют сдавать. А иначе посмотреть! Девушка, почему государство, которое освятит наш брак, не интересуется состоянием здоровья жениха и невесты? Могло бы наше дорогое правительство выпустить распоряжение: брачующимся сдать анализы на глистов. Что вы брезгливо морщитесь? Проблема серьезная. Мы с невестой работаем с иностранными студентами, приезжающими из стран Азии и Африки. Так вот у них гельминты! Наши паразитологи за голову хватаются, такие особи под микроскопом бегают, что им еще имен-то не придумали. Красота. Пиши диссертацию – не хочу. Это я про паразитологов. Девушка, не нервничайте, я выражаюсь культурно. Паразитология не ругательство, а научная дисциплина. Так вот у нас строго. Не выгнал глистов – к сессии не допустят и стипендии не дадут. Нина, подтверди!

Нина наконец улыбнулась и кивнула.

– Ну, знаете! – моргала от возмущения чиновница. – Тут, в ЗАГСе, всякое случалось. Но еще никто про глистов не рассказывал!

Нина и Григорий вышли на улицу. Как и вчера, она не знала, что делать с обретенным кандидатом в мужья. Он заслуживает быть пригретым и обласканным, но если бы куда-нибудь сейчас провалился, она не возражала бы. Да и Григорий, похоже, выдохся после трепа в ЗАГСе. Спросил без видимого энтузиазма:

– Обмоем помолвку?

– Извини, плохо себя чувствую.

– Тогда разбежались?

– Да, спасибо тебе, Гришенька.

– Дай хоть поцелую тебя на прощание, невеста.

Он взял ее голову двумя руками, склонился, нацеливаясь на губы… У Нины было выражение лица человека, приготовившегося к пытке. Григорий отечески чмокнул ее в лоб.

– На кафедре объявим? – спросил он.

– Лучше пока не надо.

– Пока!

– До свидания!

Двойняшки переживали своего рода конфуз мнений и оценок. Потому что раньше, когда папочка был рядом с мамочкой, целовался с ней и дрожал над ней, все остальные мамочкины друзья легко становились объектами критики и насмешки. А теперь их по очереди производили в папы! И приходилось делать вид, что месяц назад не выписывались язвительные характеристики попутным личностям. С другой стороны, попробуйте сидеть в темноте, недвижимыми, с одним воображением и не сплетничать, не перемывать кости счастливчикам, которые шастают по белу свету. Брату (сестре) не напомнишь про его (ее) хлесткие словечки, потому что сам (сама) в выражениях не стеснялся(лась).

Оставалась только одна безобидная и традиционная область упражнений ума – предки. Их было много, очень много. Но сколь большую не имеешь личную библиотеку, к ней привыкаешь. Ряды старых томов хоть и не теряют исторической ценности, однако воспринимаются выгоревшими обоями. Дайте почитать новинок!

Женю подмывало напомнить Шуре, как он называл Григория Симонова филологическим кузнечиком, но она подавила желание. Шурка запросто мог вспомнить, как Женя сравнивала Гришу с лингвистической подтиркой. Ошибалась! Детям многое прощается. А Женя еще и не маленькая девочка, только ее предтеча. Как и Шурка – эскиз будущего уголовника…

И у Шуры настроение было отвратительным, под стать сестринскому. Им хотелось вкусненьких гормонов и витаминов. Они, конечно, не голодали, питались. Мамочкин организм перестроился и выдавал необходимые микроэлементы, белки и прочую кухню. Но без огонька! Есть разница: на пиру яства вкушать или таблетки по часам принимать? Химически неотличимо, психически – обидно. Когда мамочка с папой – ты в сладостном кайфе, когда мамочка в тоске, дети – точно дворовые собачки, которым в миску варево бухнули.

– На будущий интеллект и физические данные это влияния не оказывает, – буркнул Шура.

– А что будет с нашими эмоциями и дальнейшим характером, еще неизвестно!

– Научных данных не имеется. Достоверные исследования провести невозможно.

– Но теоретически я тебе скажу: если мамочка не начнет радоваться жизни и наслаждаться фактом нашего существования, то я за свой характер не отвечаю!

Им хотелось поругаться, поссориться, поскандалить.

В определенном смысле двойняшки были узниками, обездвиженными и замурованными в темнице. А два заключенных неизбежно встряхивают эмоции и щекочут нервы легкодоступным способом – с помощью ссор. И в то же время двойняшки были несмышлеными детьми, в чьих крохотных умишках вмещался опыт тысяч предков. Они не испытывали конфликта между собственной невинностью, чистой памятью и громадными знаниями предков, хотя подчас эти знания могли бы и взрослого привести в оторопь. Так семечко, получив программу развития от миллионов деревьев-предков, помнит о них, но растет по-своему. Семена, правда, не ссорятся, поскольку сознания не имеют. Но им и новых родителей не подсовывают каждый день!

Поводом для словесной баталии в этот раз стал новый кандидат в папочки.

Женя забыла про опасность и припомнила брату Гришу-кузнечика. Шура в долгу не остался, про Гришу-подтирку вспомнил. Несколько минут они бросали друг другу в лицо упреки. Кто больше папу будущего оскорбил, выясняли. Разминали эмоции, характеры поупражняли.

В этот момент их мамочка переживала дурноту, но без тошноты. Родители всегда страдают, когда дети ведут себя плохо, дурные слова употребляют. Мамочке было горько, но не во рту, а в неопределяемых частях тела – под зубами и вокруг прочих костей. Состояние ни на что не похожее, отчаянно мутит, хотя позывы рвоты не накатывают. Плохо без внешних причин, отвратительно без повода.

Неудержимо хотелось исправить настроение, как руки грязные вымыть.

Мамочка остановилась у продуктового ларька и купила три плитки шоколада, тут же срывала обертки, грызла как алкоголик. Это из анекдота, Гриша рассказывал. «Сын спрашивает у отца: «Папа, почему ты водку пьешь?» – «Потому что она жидкая. Была бы твердая – грыз бы». Они еще наслушаются анекдотов, новый папочка обожает этот вид устного народного творчества.

Шура и Женя ссориться прекратили, получили ударную порцию глюкозы. Стало сладко до приторности. Ругаться, когда очень сладко, – неестественно и глупо.

К ларьку подошла полная женщина, с завистью посмотрела на мамочку, сказала, что некоторым везет: трескают шоколаду, сколько влезет, и не толстеют.

Нина подумала, что скоро так пополнеет, что в лифте одна поместится с трудом, другие пассажиры не войдут. И гардероб надо менять, и детям уйма вещей требуется. Где взять деньги? Правительство, по телевизору говорили, материнский капитал обещало, кажется, крупный, но отложенный.

Дело за малым – дожить. Последний раз она столько шоколада слопала, когда в Новый год стащили у Ваниной мамы из серванта стратегический подарочный набор. Нина конфеты трескала, а Ваня обертки комкал, чтобы родители не увидели. Конспиратор! Подпольщик! Другую барышню завел и даже не рассказал.

Эмма Леонидовна приехала к подруге, чтобы обсудить предстоящее бракосочетание Нины и Вани. Единственные дети, событие ответственное, подготовить и провести его следует достойно. Решающее слово, конечно, за молодыми. По целому ряду вопросов: какого масштаба свадьба – скромная дома или широкая в ресторане, сколько гостей, будут ли приглашаться родственники из провинции, начальники и сослуживцы родителей, или обойдется близкими друзьями – должны ответить Ваня с Ниной. Надо определиться со сметой, занять денег наверняка придется, можно кредит в банке взять. И еще немаловажный момент: где будут жить ребята? Обе родительские квартиры двухкомнатные, малогабаритные, там и там молодоженам выделяется комната. Но у Ниночки-старшей муж, у Эммы просторнее и по всем статьям удобнее. С другой стороны, Нина с сыном разлучиться никогда не могла. Ей все кажется, что за Ванечкой плохо присматривать будут. Хотя уж пора ему самому научиться ботинки чистить!

Но оказалось, что ни одна из подруг даже минимумом информации о предстоящей свадьбе не владеет. Им было сообщено – женимся, без подробностей. Эмма Леонидовна решила позвонить дочери. Нина Сергеевна пошла в комнату к сыну выяснять планы.

– Доченька, я сейчас у Нинули, – сказала Эмма Леонидовна в трубку, когда Нина ответила. – Мы хотим обсудить смету предстоящей свадьбы. Сколько человек планируется? Дома или в ресторане?

– Мама, я за Ваню не выхожу.

– Как? Ты только вчера объявила, что женитесь!

– А сегодня все переменилось.

– Ты не выходишь замуж?

– Выхожу. Но не за Ваню, а за Гришу Симонова. Помнишь его? Со мной на кафедре работает…

– Нина! Я не нахожу слов! Что за свистопляска? Ведь это не игрушки! Сегодня у тебя один, то есть второй, а завтра будет третий?

– И последний. Остался только вьетнамец Май Ноанг Лонг.

– Какой май? На дворе зима! Почему вьетнамец? Нина, что с тобой творится? Ты с ума сошла?

– Не без того.

– О господи!

– Мама, не волнуйся. Я пошутила.

– В какой части твоих заявлений? О беременности тоже?

– Нет, беременность имеется. Но суетливые поиски кандидата на формального отца моих детей – это, наверное, симптомы психоза или шизофрении. Я осознаю, только совладать не получается.

– Ниночка, сейчас приеду домой, и мы…

– Не торопись. Я очень устала, ложусь спать, не буди меня. Хорошо? Мама, на Западе принято сейчас рожать одиноким женщинам, модно даже. Однополые гомосексуальные пары детей заводят…

– Какие-какие пары? Доченька, говоришь, точно пьяная. Ты случайно?..

– Алкоголя не употребляла, от шоколада охмелела. Три плитки съела. Мама, в тот Новый год, помнишь, вы с тетей Ниной удивлялись, куда пропали конфеты в коробках и плитки шоколада? Это мы с Иваном съели. В основном – я. Ванька следы заметал.

– Не помню.

– Нам лет шесть или семь было.

– Все равно не помню. Ниночка…

– Да нормально со мной, мама. Меня от сладкого развозит, как от шампанского. Сейчас усну сном младенца… И все-таки два младенца – это перевыполнение… как под правительственную программу… Хотя некоторые рожают и тройню, и больше, в Книгу рекордов Гиннесса уже не принимают…

– Ниночка! – простонала Эмма Леонидовна.

– Мама! Будь спок, то есть будь спокойна, как говорит один из претендентов мне в супруги, Григорий Викторович Симонов.

– Какой Викторович?

– Зови его просто Гриша. Мама! Я по твоему дыханию слышу, как у тебя повышается давление и начинается тахикардия. Поводов нет! Я дома, в постели после душа, слегка забалдевшая после сладкого и собственных глупостей. Ты кого-нибудь просила взять тебя замуж? Нет? И не пробуй! Удовольствие отрицательное.

– Нина, скажи мне честно!

– Только шоколад!

– Ты дверь входную точно закрыла?

– На три оборота. Ты меня любишь?

– Каждым ударом сердца.

– Это самое главное. Без тебя я бы пропала, а без мужа обойдусь.

– Конечно, моя доченька.

В то же самое время Нина-старшая, наведавшись к сыну, обнаружила Ванечку разговаривающим по сотовому телефону. С Катей. Лицо счастливое, губа нижняя влажная и оттопыренная, как бывает у сына, когда он особенно ценное открытие сделал.

Услышала прощание: «Целую тебя, Катрин! Кэти, кошечка, котенок!»

– Сынуля, – мягко попеняла Нина Сергеевна, – зачем ты другой девушке голову кружишь, если женишься на Нине?

– Нет, – помотал головой радостный Ваня. – Уже не женюсь.

– Почему? – растерялась мама и задала глупый вопрос: – Кто тебе сказал?

И получила быстрый ответ:

– Катрин. Она только что сказала, что на Нине жениться не надо.

Прозвучало как из уст детсадовского подготовишки: мне воспитательница сказала, что на утреннике я буду хорошим зайцем, а не плохим волком.

Инфантильность, которая, с точки зрения мамы, только оттеняла гениальность сына, все-таки должна иметь пределы. Слушаться маму – нормально. Подчиняться посторонним девушкам, пусть и приятным во всех отношениях, – это слишком.

– Ваня! – нахмурилась Нина Сергеевна. – Ты меня ставишь в неловкое положение! На кухне сидит Муля, которая приехала обсуждать вашу свадьбу.

Но сын уже избавился от припадка инфантильности и вполне логично спросил:

– Что важнее: несколько неприятных минут твоих объяснений с подругой или моя жизнь, запущенная по неверному пути?

Вопрос был справедлив и ответа не требовал. Однако Нина Сергеевна хотела ясности.

– Но на ком-то ты женишься? На Кате?

– Не исключено, хотя пока недостоверно.

– Иван! Я имею право знать о твоих планах.

– Ты узнаешь о них первой. Без твоего совета ничего предпринимать не стану.

Ваня давно усвоил: чтобы мама не досаждала опекой, наставлениями, тревогами и нравоучениями, надо подтвердить, что она первая скрипка и дирижер его судьбы. Мама успокоится и оставит его в покое.

Так и получилось.

– Спасибо, мой мальчик! – облегченно вздохнула Нина Сергеевна. – Конечно, рассуждая справедливо, ты можешь составить счастье любой женщины. Но далеко не каждая сделает счастливым тебя.

Нина Сергеевна вернулась на кухню, где сидела погрустневшая и встревоженная Эмма Леонидовна.

«Уже знает?» – подумали обе, посмотрев друг на друга. И несколько минут сидели в молчании, не зная, как начать тяжелый разговор.

– Муленька, я должна тебе признаться.

– Я тебе тоже.

Им так хотелось поскорее выплеснуть тайное, что сказали одновременно.

– Ниночка беременна от проходимца-альпиниста, не хочет делать аборт, будет рожать.

– У Вани появилась новая девушка, которая давно у нас ночует.

Снова повисло молчание. Каждая переваривала сообщение подруги. Обе испытали шок и возмущение. Через несколько секунд посыпались упреки.

– Ты хотела, чтобы Ваня женился на твоей дочери, которая носит чужого ребенка?

– Ты обсуждала со мной, как поженить детей, а Ваня в это время с другой роман крутил?

– Как ты могла утаить от меня?

– Почему ты скрыла правду?

– Я не ожидала от тебя подобного!

– Это почти подлость!

Восемь из десяти пар подруг на их месте не остановились бы, продолжили обвинять и упрекать, рассорились бы вдрызг и навсегда. Но не Эмма и Нина. Они настолько прочно и давно любили друг друга, вросли одна в одну, что любой разлад воспринимался как конфликт с самой собой. Не может ведь твоя правая рука поссориться с твоей же левой? Кроме того, у них с детства имелся безотказный способ выхода из драмы – слезы.

Плакали вместе, одновременно. Сначала – от обиды и жалости к себе, потом – из-за сочувствия к подруге. Сначала – порознь, потом – обнявшись. Длительность рыданий и продолжительность первого этапа зависели от тяжести конфликта и возраста. Сломанная кукла в детстве – полчаса слезоизвержений. Переманенный кавалер в юности – пятнадцать минут всхлипов.

Эту их особенность коллективного слезопускания знали и близкие. Поэтому Ваня, услышав рыдания на кухне, подошел к двери, приложил ухо: дуэтом ревут? Значит, все в порядке. И не подумал заглянуть, утешить. А когда пришел домой отец, приложил палец к губам:

– Мама с тетей Эммой дружно плачут.

– Давно? – так же тихо спросил отец.

– Двадцать три минуты, – посмотрев на часы, шепотом ответил Ваня.

– На рекорд идут.

Они вздохнули: ужин откладывается на верный час или дольше. Ведь подругам еще требуется после рыданий обменяться исповедями, чтобы снова слиться в дружбе-любви.

4

После разговора с Ниной, которая неожиданно, решительно и почти грубо заявила, что не хочет иметь с ним дело, у Сергея наступили черные дни. Верно сказано: и дольше века длился день. И каждые минута и секунда были в нем черные, смолянистые, отвратительно тягучие.

Какой-то мудрец вывел формулу: любовь – это когда ты находишь себя, лучшего и прекрасного, в другом человеке. И вот теперь его, прекрасного Сергея, из этого человека выдернули без объяснения причин и выбросили на помойку. Размечтался, а тебя – мордой в черную смолу. Больно, тошно, противно. Пройдет. Когда-то пройдет. Нужно время. Сократить время можно двумя способами – пьянством или работой.

Пить Сергей не любил. Для удовольствия, в компании, – можно. Беспробудно, по-черному, не просыхая, – это не для него. А работы не было. Под стать его настроению случилась и питерская погода – дули шквальные ветры, лили дожди. По технике безопасности на верхотуре трудиться нельзя. На шпиле храма, который они подрядились красить, мотало бы как фантик на веревочке.

Но Сергей рвался на работу. Установить дополнительные страховки – и на шпиль.

– Ты сбрендил, – крутил пальцем у виска Вадим, – штормовое предупреждение, двадцать метров в секунду ветер! Давай займемся делами по организации фирмы, работы невпроворот.

Они решили создать свою промальповскую фирму. Есть ребята, имеются авторитет и клиенты, которые их хорошо знают, хватит отстегивать дяде за посреднические услуги. Но регистрация фирмы – это бюрократические хлопоты, Сергею в данный момент они не подходили. Требовалось занять мускулы, физически работать на износ.

Вадим мотался между Москвой и Питером, обижался на Сергея, который наплевал на их общую идею и за каким-то чертом пошел работать к асфальтоукладчикам. Вместо того чтобы вместе поехать в Москву, найти юристов для регистрации фирмы, узнать, что требуется для лицензирования учебного центра по подготовке промальпов, верного бухгалтера привлечь, Серега с отбойным молотком врезается в питерский асфальт. На панель пошел, в полном смысле слова. В Петербурге тротуар панелью называют.

Вышло случайно и удачно. После жесткого разговора с Вадимом, который обозвал его придурком, хлопнул дверью гостиничного номера и укатил в столицу, Сергей вышел на улицу. Сидеть в тесных казенных стенах невмоготу. Куда идти? В кино или в музей? Петербург – город замечательных музеев. Только живопись ему сейчас не поможет. Никто ему сейчас не поможет, кроме одного человека, который, получив двадцать пять роз от влюбленного идиота, послал его далеко, хоть и цензурно. Что могло произойти за несколько часов от одного телефонного разговора с Ниной утром дня ее рождения до второго – после обеда? Сергей об этом не думал. Анализировать, предполагать, строить версии было мучительно больно, как голой рукой искать в кипящем вареве уроненное золотое колечко.

На улице работали дорожники. Мостили тротуар. Старый асфальт отбивали, а следом новый укладывали. В таком цикле, спешно, делают только по особому распоряжению, когда высокое начальство приезжает и надо глаз ему умаслить.

Дорожники – гастарбайтеры, таджики, как потом выяснил Сергей.

– Давай помогу, – предложил он отбойщику, во время короткого отдыха вытиравшего пот со лба (при таком-то ветре!).

– Тебе чего, пацан? – не понял тот.

– Мне потрудиться.

Взял молоток, махнул работяге у компрессора – запускай – и вгрызся в землю.

Сергей привык к тому, что его воспринимают малолеткой. Он был жилист, достаточно силен и чрезвычайно вынослив. Но выглядел не на тридцать своих лет, а на шестнадцать. Мама говорила: такая особенность внешности, ты не исключительный, есть артисты, они очень ценятся в кинематографе, которые до седых висков играют подростков, ты долго будешь выглядеть молодо, и это великолепно, тебе повезло. Сергей ничего великолепного в своей природной моложавости не видел. Удовольствие ниже среднего, когда тебе, мужику, дают на полтора десятка лет меньше, чем есть на самом деле. Но ведь лицо не поменяешь. Надо жить с тем, что имеешь, и не заморачиваться по этому поводу.

Таджики оказались отличными ребятами, неделю с ними проработал, пока антициклон буйствовал. Первый день оттрубил, таджики настороженно переглядывались – с какой стати парень вкалывает как бешеный? Не пацан, конечно, а работяга трехжильный. Почему к ним прибился? Во второй день, когда Сергей пришел и взял отбойный молоток, тоже вопросов не задавали, но пошушукались и зарплату ему положили – триста рублей. За десять часов каторжного труда! Да они и сами копейки получали.

После отбойного молотка, дикой многочасовой вибрации, Сергею на работе по специальности висеть на шпиле было лихо. Точно все кости и суставы разболтались и развихлялись. Справился. Чем хуже, тем лучше. Главное, чтобы голова думала только про то, что рукам надо делать, и не отвлекалась на мысли о Нине.

В Москве в профессиональном плане все складывалось удачно. Фирма на стадии регистрации, а заказы уже поступают, и учебный центр, чтобы готовить промальпов, они откроют. Вадим постарался. Даже интервью организовал в одном популярном издании.

Сергей всегда думал, что журналистки – это длинноногие красотки с замашками супермоделей. Но к ним пришла пожилая полная тетенька, возраста его мамы. И разговорила их, непривычных к словоизвержению, легко и незаметно. Вопросы задавала точные и умные, одновременно простые и толковые, на которые хотелось отвечать и пояснять. Просила привести примеры, и случаи из практики сыпались из Сергея и Вадима точно при застольной беседе. Сергей отвлекся от своих мыслей, которые ядовито жалили, сколько ни заставляй себя не думать, не вспоминать о Нине.

Он никогда бы не пошел к ней выяснять отношения, узнавать, почему бросила его. Не тот характер и не те принципы. Но справиться с душевными страдания характер не мог. Слово-то какое немужское – «страдания»! Зато испытание недетское, не для слабовольных. Когда удавалось вытащить себя из дома, на интервью или поиски помещения для офиса, бывало легче. Но заставить себя подняться с дивана, побриться и идти общаться с людьми становилось все труднее и труднее. Апатия захватывала. Зачем, какого лешего суетиться, мельтешить и напрягаться? Висеть, долбить асфальт или разгружать вагоны, звонить по десяткам телефонов или квасить с друзьями в «Альпинисте» – в лом. Нина говорила, что молодежное выражение «в лом», то есть лень и не хочется, имеет интересную природу… Нина, Нина… Куда ни ткни – везде Нина.

Ирина Леонидовна, мама Сергея, отлично видела, что сын вернулся из командировки мрачнее тучи. Физически вымотан, но такое и раньше случалось после экспедиций или особенно тяжелой работы. И Сергей всегда бывал оживлен и весел, он любил спорт и большие нагрузки. Теперь же хмур и неразговорчив. Днями лежал на диване, читал книгу, одну и ту же, со скоростью человека, едва знакомого с алфавитом. Позволял младшему брату играть на компьютере, не по щедрости, а чтобы Вася не приставал с просьбами. Условие поставил: звук убрать и сам помалкивай, без возгласов.

Хотя попытка узнать причину хандры Сергея заранее была обречена на провал (не захочет, никогда не скажет), Ирина Леонидовна не выдержала и спросила: «У тебя размолвка с девушкой?» По тому, как болезненно дернулось лицо сына, можно предположить, что угадала. Хотя Сергей отрезал: «Оставь меня в покое!»

И все-таки была проблема, которая не терпела отлагательств, разговор, который откладывать дальше нельзя. Ради блага младшего сына.

Ирина Леонидовна вошла в их комнату. Сергей лежит, якобы читает, Вася прилип к компьютеру.

– Сережа! – сказала мама. – Я хотела бы настоятельно тебя попросить не хранить дома журналов, которые совершенно не предназначены для изучения твоим братом.

– Какие журналы? – спросил Сергей, не убирая книги от лица. – Я ничего не приносил.

– Вот эти! – Ирина Леонидовна выдвинула нижний ящик стола и принялась выкладывать на стол глянцевые издания с полуобнаженными девицами на обложках.

– Первый раз вижу, – скосив глаза, ответил Сергей.

– Вася! – повысила голос мама. – Ты ведь сказал, что это Сережина литература!

– Соврал, – равнодушно прокомментировал Сергей.

– Я забыл, перепутал, – юлил Вася, – это мне Колька из седьмой квартиры дал похранить…

– Опять врет, – хмыкнул Сергей.

– Да что же это такое! – вспылила Ирина Леонидовна. – Наказание, а не дети! Один бирюком смотрит, другой обманывает на каждом шагу. Вася, ты и про деньги соврал? Сергей! Убери книжку наконец! Ты давал брату деньги на жвачки, конфеты, компьютерные игры?

– Честно давал, честно, скажи, Серега! – торопливо просил Вася.

Он озирался по сторонам, искал пути бегства. Но выход из комнаты загородила мама. А как хорошо было бы сейчас удрать и запереться в ванной.

– Строго говоря, я на другое давал, – опустил ноги с дивана Сергей. – Ты купил розы?

– Купил я, – хныкал Василий, – купил, честно… Только не новые, а старые и меньше…

– Какие розы? Немедленно мне объясните, что произошло! – потребовала мама.

Вася притиснулся к маме и стал оттирать ее от двери, поясняя:

– Меня брат просил. Из-за него контрольную по алгебре прогулял, ну и биологию с литературой, потому что к Серегиной девушке ездил…

Путь к спасению был очень близок, Вася уже взялся за ручку двери. Но тут подскочил Сергей и схватил его за зашиворот.

– Колись, щенок! Как все было?

– Ну, я немножко взял из твоих денег, – испуганно и потому честно сообщал Вася, – а потом на двадцать пять свежих роз не осталось, только на семь вялых. Я не виноват, что они по дороге осыпались! Ветер был!

У старшего брата сделалось такое нехорошее лицо, что Вася испугался пуще прежнего. И со страху выболтал то, что не собирался:

– А потом пошутил я, только пошутил про твою жену…

– Про КОГО? – зарычал Сергей.

– Дети, успокойтесь! – пыталась навести порядок Ирина Леонидовна. – Я ничего не понимаю, и давайте разберемся спокойно. Сережа, не тряси Васю, ты ему голову оторвешь.

Но Сергей не слушал.

– Говори, что наплел Нине!

– Ай, больно, отпусти! Я ей только сказал, что у тебя жена в Питере. И двое детей, второй только родился с поворотом, как внучка маминой подруги тети Веры.

– О Господи! – ахнула Ирина Леонидовна.

А Сергей был настолько поражен, что ослабил хватку. Вася мгновенно воспользовался и дернул в ванную, заперся там.

Через минуту их квартира превратилась в то, что не могло привидеться Ирине Леонидовне в страшном сне. Старший сын рвался убить младшего. Так и орал:

– Убью! Изуродую!

И бил ногой в хлипкую дверь ванной, за которой в голос рыдал Вася.

Никакие увещевания не помогали. Сергей не слышал ее, точно озверел. Впору милицию вызывать. В благополучную интеллигентную непьющую семью!

На счастье Ирины Леонидовны, пришел муж.

– Рустам! – бросилась она к нему. – Сережа убивает Васю!

Ничего не поняв и только по небывало безумному лицу жены догадавшись, что происходит нечто из ряда вон, Рустам Иванович кинулся в гущу схватки. Как был – в ботинках, в пальто и кепке.

Вовремя успел. Потому что Сергей уже дверь сломал и добрался до Василия, который извивался на дне ванны, верещал и верещал.

Ирина Леонидовна зажала виски ладонями – голова разрывалась от кошмара, захватившего ее семью. В тесном помещении ванной сплелись борющиеся тела любимых – сыновей и мужа. Раздавались возгласы, грубые и эмоциональные. Вылетали предметы: кепка Рустама, зубные щетки, тюбики пасты, баночки с кремом – смахиваемые с полки в пылу сражения. Сыпались на пол, глухо ударялись пластиковые бутылочки с шампунем и звонко разбивались флаконы с туалетной водой…

Через сорок минут после баталии, прекращенной зычным голосом, а в большей степени твердой рукой Рустама Ивановича, у которого удар всегда был мощным, семья сидела за столом в родительской комнате. Стол не накрыт, непривычно пуст, как при переговорах, не предусматривающих чая, кофе или минеральной воды ввиду строгости предмета обсуждения. У Сергея расплывался синяк под глазом. Вася икал после рыданий. Сильно пахло парфюмерией, битые склянки убрали, но запах витал по квартире.

Ирина Леонидовна выглядела – краше в гроб кладут. На это прежде всего и обратил внимание сыновей отец:

– Посмотрите на маму! Вы ее в могилу хотите загнать?

Сергей и Вася посмотрели, опустили головы. Отец потребовал рассказать все с самого начала, без утаек (хватит тебе, Сергей, секретничать) и без вранья (Васе выразительная демонстрация кулака).

Так родители узнали, что у Сергея есть девушка, которую он любит серьезно, основательно и надолго. И Васины проделки свету открылись в подробностях: растрата Сережиных денег, наговор на брата – все выяснили. И даже попутные Васины грешки стали достоянием общественности – пририсованные усы школьным отличникам на стенде «Мы ими гордимся», дохлая мышь, подброшенная завучу, стертая двойка по биологии в дневнике. Смягчающее обстоятельство – Лена Голубова, одноклассница Васи, перед которой он, как честно признался, хотел выглядеть героем, богачом и вообще крутым парнем.

«У одного девушка, у другого девочка, – подумал Рустам Иванович, – а нам сплошная головная боль».

«Совсем большие стали, – мысленно взгрустнула Ирина Леонидовна. – У них девушки, а меня можно в шок вгонять».

– Так! Постановление, – начал подведение итогов Рустам Иванович. – Ты, Василий…

– Если он еще будет врать, – перебил Сергей, – я его убью.

Отец посмотрел неодобрительно на старшего сына, но приговор поддержал:

– А если Сергей тебя не добьет, то погибнешь от моей руки. Понял?

– Угу, угу, – быстро закивал Вася.

– Сынок, – подала голос мама, – если ты и дальше будешь обманывать, то потеряешь, теперь уже по-настоящему, уважение отца и брата.

Рустам Иванович многозначительно, медленно и серьезно, кивнул, внутренне поразившись тому, как точно жена перевела «убью» на «уважать не буду».

– Теперь ты, Сережа! – повернулся он к старшему сыну, плохо понимая, какие воспитательные меры требуются.

– Хочешь, – снова пришла на помощь жена, – сама пойду к Нине, все ей объясню? Могу Васю взять, он покается?

– Запросто, – подтвердил готовность Вася.

– Сам разберусь, – отказался Сергей. И после небольшой паузы, с покаянным вздохом проговорил: – Мама, извини, пожалуйста!

– Мамочка, прости! – подхватил Вася.

Просить прощения у отца им не пришло в голову. Подразумевалось, что тяжелые нервные испытания папа как мужчина переносить обязан, а мама не должна.

– Пойдемте ужинать, – поднялась Ирина Леонидовна. – Сергей, приложи лед к глазу. Надо проветрить квартиру. Духи были дорогие, а несет как из дешевой парикмахерской.

– Ты, папа, – усмехнулся Сергей, чье настроение стремительно улучшалось, – мощно мне засветил.

– А как давно об этом мечтал! – насмешливо заметил Рустам Иванович.

Тот вечер состоял для Сергея из сплошных открытий. Обдумывал, как встретиться с Ниной, с чего начать разговор, чтобы и с шутками не переборщить, и не выглядеть клоуном, который бьет себя в грудь и утверждает, что детей и жен не имеет. В этот момент позвонила Катрин.

– Хочу, чтобы ты знал, что я о тебе думаю.

Сергей скривился. Взбрело девушке задним числом отношения выяснять. Расстались мирно, без претензий. Он даже был благодарен Катрин, что не стала допытываться, почему да отчего ее бросили. Рано радовался, оказывается.

– Считаю, что ты, – продолжала Катрин, – сволочь и подлец.

– Принимается. Сожалею, что у нас с тобой так получилось. Снимаю шляпу…

– Я-то тут при чем? Я не беременна.

– Надеюсь. В смысле – поздравляю. Или, наоборот, сочувствую, нужный вариант подчеркнуть.

– Он веселится! Он потешается! Когда девушка от него дважды беременна и аборта делать не хочет! Ты не просто сволочь, а настоящая скотина! Бедная Нина!

– Погоди. При чем здесь Нина?

– А кто беременный?

– Не знаю.

– Как есть негодяй! – Катрин явно доставляло удовольствие обзывать Сергея. – Несчастная Нина за кого попало замуж стремится, а он и в ус…

– Стой! Молчи. То есть говори, на вопросы отвечай. Нина ждет ребенка?

– Двоих.

– А второй чей?

– Ой, ну подлец, ну предатель! Оба твои, близнецы. Не знаешь, что бывают близнецы?

– В принципе, знаю… – пробормотал Сергей. – Вот это финт!

– А ты правда женат многодетно на даме из Питера?

– Неправда. Тебе Нина сказала?

– Да. Она убита, хотя я говорила – сомнительно, чтобы ты тайно от наших семью содержал. С другой стороны, от промальпов чего угодно можно ждать. Ученые, особенно биологи, совершенно другое дело.

– Катя! Не надо биологов. Давай про Нину.

– Она в ужасном состоянии. Ты представь, что носишь двойняшек без мужа и перспектив!

– Мне сложно представить, я по другую сторону баррикад.

– Вот именно! Настрогать детсад-ясли – запросто. А как ответственность нести…

– Все понял. Спасибо, что позвонила. Пока!

Вася делал домашнее задание по русскому и с начала разговора внимательно прислушивался, по ответам брата пытаясь понять, что происходит и есть ли в том, что происходит, его вина. Но Вася перед родителями и братом два часа назад вывернулся наизнанку, сокрытых тайн не существовало. Или он забыл?

Сергей отключил телефон. Посмотрел прямо на брата и, не видя его, сказал на шумном выдохе:

– Цирк закрылся, клоуны смывают грим.

Вася не понял, о чем речь, но ужасно захотелось сказать что-нибудь умное. Глянул в учебник и сообщил:

– «Раненый» пишется с одним «н». А «раненный в ногу» с двумя «н». По-моему, за такие правила надо расстреливать.

5

Напротив дома, в котором жили Эмма Леонидовна и Нина, находилось длинное унылое здание научно-исследовательского института. Протянулась на квартал блочная серая двенадцатиэтажная коробка с сотами окон, с редкими бородавками коробов кондиционеров. В последнее время двустворчатые двери института в центре здания были утыканы табличками – помещения сдавали под офисы разнообразных фирм. А верхние этажи затянули огромной матерчатой рекламой. Гигантских размеров лежащая девушка в откровенном купальнике призывала на экзотические курорты.

Реклама Эмму Леонидовну раздражала. И снизу, с тротуара, девушка смотрелась гулливерски, а из собственного окна – вовсе уродливо. Подойдешь с чашкой привычного зеленого чая утром к окну – и в глаза тебе многометровые ноги, бюст на два этажа, ступни размером с лодку.

Но сегодня, похоже, пейзаж сменится, гулливерку уберут, на крыше здания института копошатся люди. Эмма Леонидовна с традиционной чашкой стояла у окна и наблюдала за тем, что происходит.

Через несколько минут она поставила недопитый чай на стол и бросилась в комнату дочери.

– Вставай! Немедленно вставай и смотри! – тормошила Эмма Леонидовна дочь.

– Что? Зачем? – отбивалась Нина. – У меня третья пара, еще посплю.

– Там такое! – Мама стаскивала с нее одеяло. – Иди и смотри!

– Куда? Мама, что за спешка?

– Иди, иди! – Эмма Леонидовна стащила дочь с постели, поставила на ноги, толкала в спину. – Читай! Такое придумать! У всего нашего дома на виду!

Притараненная к кухонному окну, Нина не сразу навела сонные глаза на резкость. Поперек гигантской девицы, рекламирующей туристическую фирму, от подбородка до лодыжек, висел новый плакат.

НИНА! Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ! ВЫХОДИ ЗА МЕНЯ И РОДИ МНЕ ДЕТЕЙ!

У нижней кромки плаката на веревках еще висели промальпы. Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, посчитала Нина. Сергей пятый. Даже с такого расстояния она узнала любимого.

– Наши соседи видят, – волновалась мама. – Что они подумают?

– Они позавидуют, – спокойно, счастливо и радостно ответила Нина.

– А что ты собираешься делать?

– Прежде всего – пописать.

Нина поскакала в туалет, вприпрыжку, задирая коленки, со сна с хрипотцой не то напевая, не то скандируя: «Ля-ля-ля, ля-ля, ля-ля!»

Эмма Леонидовна торопилась на работу, сегодня опаздывать было нельзя, совещание. Поэтому не могла задержаться и обсудить с Ниной, что происходит. Да и почему-то Эмму Леонидовну более всего волновало, что скажут соседи про выходку промальпа.

Выйдя из подъезда, она столкнулась с мамой Алисы. Та, задрав голову, изучала плакат. Прошмыгнуть незамеченной не удалось.

– Ниночка замуж выходит?

– Да, – Эмме Леонидовне ничего не оставалось, как подтвердить.

– За состоятельного человека, коль он может себе позволить такую рекламу.

– Баловство молодежи, – ушла от ответа Эмма Леонидовна.

– Моей Алисы муж, – ревностно сообщила соседка, – абсолютно забаловал мою девочку. Подарил ей невероятной породности щенка, стоит, как «Мерседес».

«Лучше бы ребенка подарил, – подумала Эмма Леонидовна. – Никакой щенок или автомобиль не заменит детей». А вслух сказала:

– Замечательно, поздравляю! Простите, тороплюсь, на работу опаздываю.

Но ей пришлось еще раз затормозить около газетного киоска у станции метро. На прилавке красовался журнал с фото Сергея на обложке. Кругом этот монтажник! Куда ни кинь. Журнал, конечно, купила.

Статью дочитывала на работе, совещание перенесли на более позднее время. Сергей Воронин вовсе не чернорабочий монтажник-высотник, а уникальный специалист и владелец фирмы! Он профессионально и трезво рассуждает о своем бизнесе, который имеет большие перспективы, так как исторически в Москве и других российских городах фасады зданий не оснащены специальным оборудованием для ремонта и обслуживания. Высокий уровень травматизма у людей этой специальности (что не могло не волновать Эмму Леонидовну) Сергей объясняет стремлением заказчиков сэкономить, нанять «дикие бригады» гастарбайтеров, готовых трудиться за мизерную плату. С обученными, лицензированными специалистами, в основном из числа спортсменов, десантников, знакомых с опасностью и умеющих ее избежать, проблем, как правило, не получается.

Да если Сергей начальник, то должен сидеть в офисе, а не постоянно висеть! У промальпов, оказывается (во введении в статью написано), «висеть» – значит работать на объекте.

Коллега и приятельница Эммы Леонидовны, та самая, с зятем – вольным программистом, спросила:

– Что ты читаешь с таким интересом?

С неожиданной, вдруг откуда-то взявшейся слегка чванливой гордостью Эмма Леонидовна протянула журнал:

– Хочешь, почитай интервью с моим будущим зятем.

Как и мамочка, двойняшки пережили мгновенное отключение напряжения. Еще вчера, три, два часа назад, даже во сне, твое будущее было зыбким и сотрясалось от тревог. А сейчас – вдруг мир и спокойствие. Точно были они электроприбором, вроде электрического чайника, в котором что-то закоротило, и он сотрясался в желании не перегореть, не сломаться, не пойти в утиль. Вытащили вилку из розетки – и нет напряжения.

У мамочки разом смыло все печали последних недель: растерянное отчаяние, терзания выбора, воспоминания о сумасшедших поисках фиктивного мужа. Страхи уже казались глупыми, подозрения нелепыми, будущее – прекрасным.

И двойняшки легко забыли, как ждали с ужасом смерти, как плакали над своими судьбами. Подумаешь! Дети часто плачут.

Женя первой сообразила, что в данных обстоятельствах надо заявлять о своих способностях предвидения.

– Всегда знала, что папочка нас не бросит. Просто тебе не говорила, не хотела, чтобы расслаблялся. А то мало витаминов захватишь.

– Ты знала? – возмутился Шурка откровенному вранью, дядя Вася отдыхает. – А я… Я чувствовал. Вот! Чувствовал, что папочка от нас не откажется!

Это был отличный выпад. Потому что Женька всегда талдычила про чувства, а он – про знания. Побил сестру на ее же поле.

Но у Жени было заготовлено тайное оружие.

– Дорогой мой младший братик! Хочу тебе сообщить радостное известие. Я тебя пропускаю.

– Куда? – напрягся Шура.

– На свет. Если хочешь, родись первым.

Тут был подвох! Шурка понимал – сестра просто так не отдаст первенства. Поэтому он неестественно, актерствовать он никогда не сможет, поблагодарил лилейным голосом:

– Спасибо, младшая сестренка! Чем я обязан такой чести?

– У нас ведь есть капелюшечка негритянской крови. Бабушка Наоби, из африканского племени, третий век, голые все как мартышки, красной глиной по праздникам разрисованные. У них была легенда. Старший из близнецов отправляет первым на свет младшего, посмотреть, безопасно ли в мире, можно ли выходить.

– Женька! – задохнулся от возмущения Шура.

– Тебе не угодить. Вторым не хотел и первым не хочешь. Явное отклонение мозгового развития. Помолчи! – предварила она попытку Шуры возразить. – Мамочка душ приняла, папочке звонит. Сейчас они встретятся, и поцелуются, и даже больше. Ой, как нам будет сладко! В преддверии замечательных гормончиков ты устраиваешь глупые разбирательства. Расслабься и наслаждайся… младший братик.

Нина стояла у окна. Из одежды – только большое махровое полотенце от подмышек до колен. Плохо, в спешке, вытертое тело покрывалось мурашками. Или это нервное? Нина набрала номер сотового телефона Сергея.

Видела его на крыше. Широкий пояс по талии, на котором висят карабины и веревки. Услышал звонок, роется в карманах, достал телефон.

– Нина? Видела? Читала?

– Да. Остроумно. Трогательно. Только одна неясность…

– Не было у меня! Никогда! Ни жены, ни детей! Васька наврал, шутник малолетний. Я его чуть не убил. Брата. Из-за тебя, Нина. Ради тебя я готов… Ребята смеются… Чего лыбитесь?

– Смеются над ошибками орфографическими. У тебя плакат с ошибками.

– Правда? Ночью писали, могли допустить. Нина…

– Я пошутила, нет ошибок.

– Можно сворачивать? Мы за самовольство в большие штрафы можем влететь.

– Сворачивайте, – позволила Нина. – Без тебя справятся?

– Вполне. А я? – с надеждой спросил Сергей.

– А ты торчишь на крыше, в то время как я, голая, замерзаю… Без тебя!

Эпилог

Дородовая жизнь двойняшек хотя и стала теперь безоблачной и счастливой, внутриутробного мира не принесла. Их ждали, придумывали имена, покупали вещички, а Шура и Женя продолжали выяснять, кто старше, умнее, кого из них станут больше любить. Аргументами в споре, как обычно, служили предки.

На очередном УЗИ Шурка сумел извернуться, и врач сообщил мамочке:

– Мальчик. Один точно мальчик. Второй лежит так, что не рассмотреть. Но скорее всего оба мальчики, хотя и не однояйцовые.

Шурка показал сестре язык:

– Слышала? Радуйся, что тебя за мальчика принимают.

– Подумаешь! Все возликуют, когда девочка появится. Кроме того, – прикинулась невеждой Женя, – «не однояйцовые» – это про тебя?

– Как дам в глаз!

– Попробуй!

Схватиться, подраться, повозиться им хотелось постоянно. Мешали околоплодные пузыри, в которых находились. Но попыток не прекращали, поэтому зашевелились раньше срока. Мамочка давно обложилась литературой, поселилась в интернетовских сайтах для беременных. И когда они зашевелились, помчалась к доктору: не опасно ли раннее шевеление? Врач успокоил, все в норме, с близнецами так бывает.

И дальше, по мере того как они росли, мамочка жаловалась папочке:

– Они там боксируют, я тебя уверяю, все внутри меня ходуном ходит.

Папочка обнимал ладонями мамочкин живот, прикладывал ухо и соглашался:

– Это бои без правил.

А потом орал в мамочкин пупок:

– Пацаны! Брейк! Затихли и разбежались! Я кому сказал!

Женя и Шурка замирали. А мамочка удивлялась:

– Какая-то мистика, совершенно ненаучно, и действует!

Папочка помнил о них постоянно, но общался от случая к случаю и, как правило, с призывами утихнуть, не мешать спать. Хотя в благодушном настроении мог и побалагурить. Гладил пальцем мамочкин живот, она хихикала от щекотки, отгоняла его руку, а папочка спрашивал:

– Растете, карапузы?

– Папочка, я расту быстрее Женьки! – хвастался Шура.

– У меня волосики появились! – не оставалась в стороне Женя. – А Шурка лысый.

Но папочка их не слышал. И мамочка не верила, что они способны воспринимать речь и отвечать. Мол, если немыслима коммуникация с новорожденным младенцем, что говорить о нерожденных.

Хотя сама мамочка разговаривала с ними с утра до вечера. И называла их, к большому удовольствию Жени, не пацанами или мальчиками, а «детками», «миленькими», «роднулями», «крохотулями», «любименькими» и прочими ласковыми словами.

Мамочка вставала утром, провожала папочку и бабушку на работу и говорила тихо:

– Так, роднули, сейчас мы примем душ, выпьем витаминки, позавтракаем, станем на весы. И не вздремнуть ли нам еще часок? Мне с вами к третьей паре. А в метро добрый дядя уступит нам место. А добрая тетя-дворник, надеюсь, посыпала лед на асфальте солью, и скользить мы не будем, наденем старые сапожки. Потому что ваш сумасшедший папа в подошвы моих новых ботинок вкрутил шурупы. Говорит – прекрасное средство против гололедицы. Я отлично бы смотрелась в коридоре института – с огромным животом и цокаю по паркету как свежеподкованная лошадь.

Было ужасно обидно, что мамочка не слышит их ответов. Столько интересного могли бы рассказать! И ведь не попросишь, как в довоенное время глуховатая бабушка Клава у черной тарелки радиодинамика: «Сделайте погромче!» Ей отвечали дети и внуки: «Бабуля, громкость не регулируется». У двойняшек громкость не только не регулировалась, а вовсе отсутствовала. И уже мамочка напоминала ребенка, который по резиновому надувному телефону разговаривает с отсутствующими родителями. Но замечательно, что мамочка играла в эту игру, пусть и не догадываясь о немой обратной связи.

Двойняшки развлекались заключением пари. Ставка – право первым появиться на свет. Поспорили, что скажет мамочка Грише, когда будет с ним объясняться. Шурка считал, что мамочка извинится за попытку втянуть Гришу в омут собственных проблем. Женя полагала – много чести, мамочка отпустит его на волю царской милостью.

– Гришенька! – сказала мамочка, уведя приятеля в сторонку. – Наше бракосочетание отменяется. У меня все устроилось. Прости меня! Действовала в аффекте, в дурмане, в припадке паранойи. Не обижайся, ладно?

– Уф! – облегченно выдохнул Гриша. – Пронесло. Спасибо, Нина! Большое спасибо!

– За что меня благодаришь?

– За то, что избавила от позорной капитуляции. Я обмозговал ситуацию и ужасно дрейфил сказать тебе, что не гожусь в подставные супруги. У тебя точно все в ажуре?

– Абсолютно счастлива, выхожу замуж за любимого мужчину и отца моих деток.

– А меня не уважаешь?

– Да что ты! Единственное средство против женской глупости – мужская умность.

Победив, Шура ликовал. Но Женя взяла реванш в споре о том, как воспримет папочку подруга мамочки Алиса.

– Оценит и позавидует, – считала Женя.

– Эта зазнайка? – не соглашался Шура. – Она будет смотреть на папочку как на низший класс и сочувствовать мамочке.

Они, папочка и мамочка, отправились в гости к Алисе в загородный дом. На папочку произвели впечатление хоромы и красота Алиски, но по касательной – без глубокого проникновения и зависти. Папочку вообще ничто не трогало, кроме мамочки, а мысли были заняты тем, как обеспечить материально будущую семью, в которой ожидалось рекордное пополнение. С мужем Алисы он нашел общий язык и получил несколько толковых советов по организации дела на первых этапах.

Алиса, когда они с мамочкой ушли на кухню (размером со всю мамочкину квартиру) готовить чай, безусловно искренне сказала:

– Классный парень! Масса изюма.

Теперь Женя могла праздновать победу:

– Выкусил? Счет один – один.

– Про какой изюм она говорит? – сопротивлялся Шурка.

– Когда печешь кекс с изюмом, – снисходительно пояснила Женя, – можно положить горсточку, а можно – щедро насыпать. Вот наш папочка – будто кулич, в котором что ни кусочек, то изюм.

Как бабушка Эмма станет относиться к папочке, и спорить смысла не имело. Бабушка поменялась на сто восемьдесят градусов. Ей уже казалось, что мамочка сделала лучший из всех возможных выбор. Да еще и внуков ей обеспечил этот замечательный Сережа! О том, что недавно приписывала ему страшные грехи, бабушка Эмма забыла совершенно, как забывают о досадном промахе.

Помимо споров, препирательств, попыток драк были и веселые моменты. Самый потешный – когда папочкины родители приехали знакомиться, а по-старинному – свататься к бабушке Эмме и мамочке.

Василия тоже взяли. Он волновался: волосы прилизал набок и грязь из-под ногтей вычистил. Боялся, что мамочка на него волком посмотрит или, чего доброго, по шее даст. Лучше бы одноразовую оплеуху, чем вечную ненависть. Но мамочка (в середине вечера, когда он совсем истомился) тихо сказала Васе:

– Ты больше так не шути, пожалуйста! Или хотя бы предупреждай.

– Я теперь не шучу, в смысле не обманываю! Честно! – обрадовался Вася тому, что мамочка простила его. И похвастался: – Успеваемость подтянул по математике и биологии. А по русскому – швах.

– По русскому я тебе помогу, – пообещала мамочка.

– И к нам в класс новая девчонка пришла. Обалденная! – неожиданно признался Вася.

Мамочка не поняла значение этой информации, да и некогда ей было с Васей разговаривать, но она изобразила гримасу восхищения и сказала:

– Вот здорово!

А поначалу все они, родственнички живущие, были страшно смущены, и скованы, и суетливы в попытках скрыть неловкость. Дедушка Рустам и бабушка Ира испытывали боязнь осуждения: ваш сын моей дочери двойных детей устроил, потом в кустах отсиживался, Нине наговорили бог знает что, благородные люди так не поступают. Бабушка Эмма, в свою очередь, переживала как всякая мать, чья дочь без брака беременная. Не прозвучат ли упреки, не поймает ли косых взглядов, не расценят ли Сережины родители свадьбу как снисходительное одолжение?

Они знакомились, хозяйки предлагали проходить в уличной обуви, гости отказывались, разувались, им искали тапочки – всё в тесной прихожей. Бабушка Эмма перепутала имена, назвала дедушку Иваном Рустамовичем. Папочка, который сам страдал забывчивостью на имена, решил оказать помощь:

– Эмма Леонидовна, моя мама, как и вы, Леонидовна, но Ирина, на ириски похоже. А папа Рустам – как если вы за границей, в Германии, например, и показываете на восток – Русь там. Иванович – самое простое, в смысле надо вспомнить самое простое русское имя. Эмма – от… от… Про собаку Вадика вспоминать, конечно, не следовало. Фильм был такой…

«Он сейчас скажет Эммануэль», – мысленно испугалась мамочка и пришла на помощь:

– «Мадам Бовари». По роману Флобера. Героиню звали Эмма.

На секунду бабушки и дедушка замерли и дружно неодобрительно посмотрели на молодых: мы не такие бестолковые и беспамятством не страдаем. Но этот общий всплеск осуждения их сблизил лучше долгих бесед. А окончательное слияние произошло за празднично накрытым столом. За него пригласили тут же, потому что в маленькой квартире светски расхаживать с аперитивами было просто негде.

Дедушке Рустаму, старшему мужчине и неизбежному тамаде, на сухую произносить тосты было сложно.

– За знакомство! – выдавил он.

Бабушка Эмма и мамочка наперебой предлагали закуски – салат оливье, селедку под шубой, семгу малосольную, грибочки маринованные и прочее.

– Попробуйте наш фирменный консервированный салат, – накладывала в тарелки мамочка.

– Отличная вещь, – со знанием дела похвалил папочка. – Мама, я тебе рассказывал, какая вкуснятина.

Дедушка Рустам под шумок тихо попросил младшего сына:

– Васька, прикрой!

Мальчик корпусом полез в дальний от него конец стола за фаршированными баклажанами, которые отродясь не любил. В это время дедушка Рустам тайно плеснул не в рюмку, а в фужер водки и быстро выпил. Бабушка Ира боковым зрением видела все эти манипуляции. Но замечание сделала как бы дяде Васе:

– Веди себя прилично!

После допинга дедушка Рустам чувствовал себя значительно увереннее. Он попросил Сергея наполнить всем рюмки, встал и торжественно произнес:

– Мы здесь собрались по важному и счастливому поводу. Конечно, сейчас другие времена, инициатива принадлежит молодым. Они ставят нас в известность о своем бракосочетании, а не испрашивают благословения. И это правильно, справедливо. Даже скажу – натурально. В том плане, что соответствует натуре человека.

Хотя дедушка Рустам не говорил ничего глупого, бабушка Ира, памятуя про полфужера водки на практически пустой желудок, прикрыв рот ладошкой, сквозь зубы обронила:

– Не увлекайся!

Дедушка Рустам запнулся и продолжил:

– Правильных слов, соответствующих моменту, я не знаю, поэтому скажу от сердца. Дорогая Нина! Мы счастливы принять тебя в свою семью. И втройне счастливы оттого, что ты незамедлительно подаришь нам внуков. Дорогаа-я…

Он растягивал последнее слово. И Вася, догадавшись, что отец вспоминает мадам Бовари, тихо подсказал:

– Эмма, дальше как мама.

В отличие от отца и брата, а также Нининой мамы, Вася не страдал плохой памятью на имена.

– Дорогая Эмма Леонидовна! – уверенно обратился дедушка Рустам. – Примите нашу благодарность за ваше согласие отдать вашу дочь за нашего сына и уверения в том, что, со своей стороны, мы сделаем все возможное, чтобы молодые жили счастливо!

Все встали и сдвинули фужеры.

Дядя Вася вредно буркнул: «Слов, пап, хватило бы на два тоста». Остальные, растроганные, бурчания не услышали.

Двойняшки понимали недовольство Васи, который, как и мамочка, пил сок, а могли бы по исключительному случаю винишка плеснуть. При родителях попробовать – самое милое дело. Уже многие мальчишки хвастались, что спиртное пили. А Вася не любил завидовать. Ему нравилось самому выступать объектом зависти.

Пусть скажет спасибо, что двойняшки на него больше зла не держат! Женька и Шурка, присутствовавшие без права голоса, о которых говорилось намеками, хотя и оценили благополучный ход сватовства, не могли не отметить скудость, прямо сказать, почти нищету мероприятия.

То ли дело бабушку Зульфию сватали! Стадо баранов, пять шуб, три ковра ручной работы, десять серебряных монет – вот это приданое! У бабушки Груни, которая из крепкой купеческой сибирской семьи, только штук ткани – рулонов материи – было на три километра. Немецкий дедушка Фридрих женился на бабушке Паулине, которая по современным меркам и прошла бы за красавицу, а тогда из-за худобы не котировалась. Но дедушка на недостатки жены глаза закрыл, потому что получил вместе с ней большую мельницу, поднял цены на помол – каждый десятый мешок был его. И зажил припеваючи. Бабушка Паулина после каждых родов полнела, и через несколько лет дедушка обхватить ее за талию не мог.

А на Востоке дедушки за бабушек калым платили. Дедушка Эльдар отличился. Он бабушки Суры родителям такой калым преподнес, что те ахнули. Два стада овец, три табуна лошадей. Но богатый жених условие выдвинул: калым остается в его семье. Сыграли свадьбу, и через некоторое время калым испарился. Дедушка Эльдар стада и табуны взаймы брал, как берут поносить для форса чужую шапку. Бабушка Сура имела законное право уйти от мужа и вернуться домой. Но и не подумала – дедушка сумел ее без табунов накрепко к себе привязать.

– Были времена! – мечтательно вздохнула Женя.

– А потом другие наступили, – справедливо заметил Шурка.

– Верно, – согласилась Женя. – Бабушка Оля замуж выходила, всю ночь проплакала, потому что у нее нижнее белье – перешитое из исподнего белогвардейского офицера.

– Я не о барахле. Никакого приданого или калыма не захочешь, если доведется как…

– Ты про бабушку Сюзану?

– Фриду, Сару и других.

Женя тяжело вздохнула.

Об этом не написано романов и не снято фильмов…

На диких просторах Сибири, и обеих Америк, в пустынях Африки, в тропиках и в вечной мерзлоте, в тундре и в непролазной тайге – везде бывало. Колонисты, хуторяне, новых земель покорители или староверы, или просто отшельники. Стоит одинокий дом, бревенчатый с маленькими оконцами или халупа из пальмовых листьев, пол земляной – в нем живут их бабушка с дедушкой, до другого человеческого жилья очень далеко. Дедушка работает от зари до зари, хуже вола, потому что скотину надо беречь, а себя беречь непозволительно. Бабушка измотана до крайности. Здоровье подорвано бесконечными беременностями и родами, психика исковеркана из-за частой смерти младенцев. А детей все равно много, и на огороде-кормильце горбаться, и пищу на открытом огне готовь, сколько раз юбка загоралась, ноги в язвах, гниющих от ожогов… Надо дождаться, когда старшие дети подрастут и помогать начнут. Только многие не дожидались – с ума сходили, руки на себя накладывали. Затмение сознания, которому требовалось хоть немного отдыха. Отдыха не было и не ожидалось. Бабушка Сара ушла из дома, не сбежала от десятерых детей, а просто ушла. Шла и шла, пока не упала и не умерла. Бабушка Сюзана, когда поняла, что беременная, а детей уже было тринадцать, полоснула себя серпом по животу…

За сухими строчками в исторических трудах: «Велика была женская суицидальность…» – рано прерванные жизни и их бабушек.

– Хорошо, что все это в прошлом, – сказала Женя.

– Жить определенно стало лучше и проще, – согласился Шурка.

– Что это мы с тобой о грустном? Как там наши живущие бабушки?

– Сошлись, слились интересами на почве дачного огородничества.

Бабушки на кухне обсуждали особенности внесения удобрений под раннюю и позднюю капусту, делились рецептами консервирования. Славно, что дачи их расположены по одной дороге, по Ярославскому шоссе, удобно в гости будет ездить.

Бабушке Эмме хотелось спросить о национальном составе Сережиной родни, но она не знала, как деликатнее поинтересоваться. Издалека зашла:

– Говорят, от смешения кровей отличное потомство получается. Рустам Иванович по национальности…

– Ой, он совершенно русский! – почему-то оправдывалась бабушка Ира. – Наш дедушка, отец Рустама, служил в армии, был у него друг узбек Рустам. Договорились, что когда женятся и родят сыновей, то назовут в честь друг друга. У нашего дедушки единственный сын, соответственно мой муж Рустам. А у Рустама, дедушкиного приятеля, вы поспеваете за мыслью? Вот у него пять дочерей до сына Ивана! Представляете? Они все замечательные! Если захотите отдохнуть в Фергане, то Иван Рустамович и его жена примут с распростертыми объятиями. Знаете, я все думаю, как нехорошо, если мы их на Сережину свадьбу не пригласим. Но это человек двадцать, они ведь расплодились. К нам-то приезжают малыми партиями, а на свадьбу всех надо звать. С другой стороны, надарят столько, щедрость там просто невообразимая, что на десять лет хватит.

– А что говорит Сергей? – дипломатично поинтересовалась бабушка Эмма.

– Он им предложил делегатов направить, но не больше двух, как на партийный съезд. У моего сына, Эмма Леонидовна, я должна вас предупредить, своеобразное чувство юмора, не говоря уж о провалах в образовании, особенно в православном религиоведении. О чем я говорила? Волнение, вино…

– Про Сергея и чувство юмора.

– Да, и про наших почти родных в Фергане. Сергей им сказал: присылайте делегатов, но подарков по полной программе. Представляете? Я чуть не упала! Они ведь шуток в этом плане не воспринимают! И достаток там не падишахский. Но восточные женщины как-то умеют по крохам собрать, хитро скомбинировать. И обязательно для чужих предстать богачками. Поразительно! Хотя, давайте посмотрим правде в глаза… ваша наливка из смородины, которую мы пьем, откровенно признаю, лучше моей из черноплодки. Обязательно меня научите, как готовить!

Дядя Вася, который не вписывался в беседу папочки, дедушки Рустама и мамочки о русском языке, инженерном оснащении современного жилища и особенностях промышленного альпинизма, сунулся на кухню, где бабушки уже приговорили бутылку наливки из красной смородины и взялись за черносмородиновую. И тут он был некстати. Но его мама, как всегда, предложила гениальный ход:

– Попроси у Нины позволения поиграть на ее компьютере.

Мамочка, конечно, разрешила. А папочка и дедушка Рустам бдительность потеряли. Интернет у мамочки был без ограничения и дуболомных паролей. Дядя Вася наконец узнал, что такое порносайты. И ему стало грустно-грустно.

Бабушка Ира, непривычная к хмельному, но по случаю стресса, жажды и сладкой приятности наливок бабушки Эммы принявшая ударную дозу, чувствовала неудержимую потребность говорить. Есть столько чего рассказать! Как познакомилась с Рустамом – о, это история, писатели отдыхают! Как родился Сережа, недоношенный, с мышцами и рефлексами недоразвитыми, слабым скелетом, хрупкими суставами. Но они – бабушка Ира, дедушка Рустам и сам папочка-младенец – сражались, карабкались и добивались. Получилось. Папочка к семи годам, когда в школу надо идти, был хоть и мелким, но интеллектуально развитым – читал, считал простые числа. И, спасибо дедушке Рустаму, а также секции гимнастики, имел на крохотных плечах бугорки мышц. В их первом классе таких мышц никто не имел! А потом, в старших классах, они поняли, что, возможно, с физическим развитием переборщили. Потому что мышечная работа порождает гормоны, которые дарят человеку удовольствие, и ничего другого ему уже не хочется. Вы задумывались, что есть тысячи мужчин, которым рубить тростник, долбить скалу, таскать тяжести – в удовольствие, они счастливы, им хорошо, и они противятся попыткам перевести их в интеллектуальный труд? Так предусмотрела природа, чтобы мужчины добывали пропитание семье и не симулировали. Вася – совершенно иная статья. Родился с рекордным весом…

Бабушке Эмме тоже хотелось сказать. Было что. Про мамочку с ее хроническими бронхитами, про астматический компонент, который врачи «скорой» констатировали, снимали приступ и уезжали. А дальше сама, беременная близнецами, с мужем, у которого неполадки с сердцем, губы синеют, а он все: «Эмма, поспи, я посижу с Ниной!»…

Но бабушка Эмма была принимающей стороной, из вежливости требовалось дать гостье выговориться.

– Кажется, бабульки надрались, – хмыкнул Шурка.

– Могут себе позволить, – ответила Женя. – Они у меня чудные! Молодые, сильные, умные – прекрасные! Когда я буду обнимать их за шею своими крохотными ручонками, прижиматься щечкой, бабушки станут умирать от счастья.

– А что в это время буду делать я?

– Дуть в памперсы. Разве не ясно, что бабушки станут меня, девочку, любить больше?

– Не факт! – заорал Шурка.

– Молчи! Дай дослушать. Видишь? Бабушка Ира сообразила, что разболталась. Бабушка Эмма забыла, как хотела живописать бронхиты мамочки. У них еще будет время. А пока…

– Бабушка Ира, – подхватил Шурка, – вспомнила, с чего беседа началась.

– Ой, надо же! – развела руками бабушка Ира. – Все выпили и не заметили. Так вкусно было! А с чего речь пошла? Да, национальности. Эмма Леонидовна, будьте спокойны! У нас все исключительно русские.

– Я и не волновалась. Но в свою очередь, хочу заверить: примесей не имеем.

– Конечно, поручиться, что не проскользнул монгол… – хихикнула бабушка Ира.

– Или еврей не прошмыгнул, – мелко сотрясалась бабушка Эмма.

Они думали, что шутят, показывают свои интернациональную терпимость и свободомыслие.

Их внук и внучка, Шура и Женя, кувыркались от хохота, падали навзничь, вскакивали, во все горло гоготали, снова падали, дрыгали ногами и руками – нет ничего смешнее глупости взрослых живущих. Двойняшки так веселились, что пока биологически не способные двигаться, только хвостиком-закорючкой шевелить, вызвали у мамочки странные ощущения.

Папочка увидел, что мамочка ерзает. Дедушка Рустам расписывал сложность инженерного оборудования в современном жилище и ничего не замечал.

– Что с тобой? – тихо спросил папочка.

– Не пойму. Странное. Как будто чешется позвоночник, но изнутри.

При таких удивительных симптомах папочка, кроме «водички попей?», ничего предложить не мог.

А Шура с Женей веселились! Ой, такие русские, просто клейма ставить негде! Кого только не было в предках!

– Кого не было? – утих Шура.

– Японцев? – предположила сестра.

– Восьмой век, нашего дедушку камчадала забросило на японские острова, обратно вернулся с бабушкой.

– Африканцев маловато.

– Но были! Откуда все пошли-то?

– Вот еще, еще…

– Женька, не напрягайся. В каждом человеке из живущих на Земле намешано кровей. Потому и выжили. Если бы размножались исключительно в стае, в племени, в роду, в княжестве, в государстве – превратились бы в стерильных лабораторных нежизнеспособных мышей, годных только для опытов. И тут спасибо войнам, захватам, оккупациям, варягам, разведчикам, конкистадорам, колонистам.

– Ты в общем рассуждаешь, а мне в частности обидно, что бабушка Эмма и бабушка Ира не знают, что их отцы-тезки сталкивались и даже были влюблены в одну девушку. Она шутила: у меня два Лёни, но ни один не Брежнев. А бабушка Эмма не знает, что ее прабабушка Клара с маленькой бабушкой Мартой приехала в Россию искать дедушку Колю, бывшего военнопленного. А тут революция, разруха, бабушка Клара тифом заболела и умерла. Бабушка Марта в детский приют попала. Бабушка Эмма только знает, что у них принято неславянские имена девочкам давать. А откуда пошло – и не догадывается.

– Каждому из них рассказать бы о предках! – ухмыльнулся Шура. – На полгода разговоров бы хватило. И слушали бы с открытым ртом.

– Мы знаем, а они даже не догадываются.

– Хотя, по логике, могли бы предположить, что в прошлом не скучно было.

– Воспитанные люди, конечно, не бравируют своим превосходством…

– А мы с тобой еще не воспитанные! Поэтому имеем право!

Это была их маленькая компенсация за пребывание в темноте, за долгое бездвижение и неразвитость тела, за неспособность попросить: «Сделайте погромче!» – вековые и тысячелетние знания о предках, о перипетиях судеб, очень часто повторяющихся в других исторических декорациях.

Им предстояло еще несколько месяцев провести скрюченными во мраке, несколько недель – до первой возможности улыбнуться, сморщить носик, дрыгнуть ножкой или ручкой. Ждать и ждать выхода в свет.

Роды у Нины были непростыми. Сергей, наряженный в халат и бахилы, присутствовал. Но когда дело приняло сложный оборот, его выставили в коридор. Сидел у двери родильной комнаты на корточках, как узбек, и ломал пальцы. Самое мучительное переживание для мужчины – беспомощность в деле, которое сотворил.

Вокруг Нины хлопотала бригада медиков. Главный врач, подставляя медсестре потный лоб, чтобы вытерла марлевой салфеткой, чертыхался:

– Такое впечатление, что эти близнецы хотят на свет одновременно появиться! Не получится, братцы! Так, коллеги, – обратился он к своей бригаде, – слушайте мои команды…

Сергей почувствовал легкое дуновение ветерка по лицу – один, второй раз, но не обратил внимания на сквозняк. А это были ангелы, которые неслись ударить Женю и Шуру в ямочки под носиками, чтобы новорожденные забыли память предков. И начали свою собственную жизнь.

2007 г.

Рассказы

Манекен

Это было почти полвека назад, когда девочки собирали и хранили фантики от конфет и пузырьки от духов, а мальчики делали самокаты из подшипников, найденных на свалке. Конечно, у нас были и другие игрушки – плюшевые зверята, деревянная детская мебель и алюминиевая посуда. Но главной утехой девочек во все времена оставались куклы. Пластмассовые пупсы, чьи конечности и голова крепились резинками внутри туловища. Если оттянуть ручку или ножку, а потом отпустить, они возвращались на место с громком щелчком – дреньць! У тряпичных кукол, набитых ватой, быстро пачкались розовые мордашки и ручки. Сейчас я бы сказала, что эти наши Тани-Мани-Ляли обладали врожденными дефектами. У них были сросшиеся пальчики, только обозначенные на ладошках машинной строчкой. Так же имелись проблемы с позвоночником – они не умели самостоятельно сидеть и предпочитали горизонтальное положение. Поскольку мировое внимание было приковано к Африканскому континенту, обретавшему независимость, в продажу поступили негритята. Сделанные, очевидно, из резины для автомобильных протекторов, они вообще не гнулись – стойкие, как мужественные африканцы. Свою черняшку с нарисованными алыми губами и белыми глазами, голую и без признаков пола я назвала настоящим «африканским» именем Эмма.

Мы жили в Донбассе, в небольшом шахтерском городе, и в тех семьях, что побогаче, имелись настоящие куклы – умопомрачительные красавицы с фарфоровыми лицами, закрывающимися глазами, в королевских платьях. С этими куклами не играли, они стояли как украшение интерьера, вроде хрустальной вазы на серванте. Никому в голову не пришло бы поставить букет в хрустальную вазу, и куклы-принцессы были не для развлечения. У меня такой куклы не было, потому что она немало стоила, да и продавалась только в столицах. Кроме того, моя мама не стала бы делать из куклы неприкосновенный объект, а попав в мои руки, дорогая вещь очень скоро пришла бы в плачевный вид. Иногда в доме подруги-счастливицы мне удавалось уговорить хозяйку (не подругу, а маму подруги) дать мне подержать волшебную куклу. За мной пристально наблюдали, когда я с трепетом наклоняла куклу и она издавала капризное «Ма-ма!» и томно закрывала глаза с пушистыми ресницами. Три раза качнешь – все, отдавай, хватит, наигралась.

Моя страстная любовь к куклам началась, очевидно, в колыбели и не утихала лет до четырнадцати, когда остальных подруг уже стали волновать совершенно другие игры. Я обожала собрать всех девочек с их куклами и устроить спектакль. Это мог быть королевский двор с принцессами и принцами, со злодейками и страшными колдуньями. А могла быть простая многодетная шахтерская семья, в которой ссорились, женились, рожали, умирали, куда приезжали гости и где варили на зиму варенье. Подруги-кукловоды часто путались с репликами, не могли понять сюжета, не проявляли фантазии, и к концу спектакля оказывалось, что остальные девочки превратились в зрителей, а я выступаю за всех актеров и веду действие к торжественному финалу единолично.

Мне было лет десять, когда моя кукольная страсть взметнулась на небывалую высоту, и я пережила состояние изумительного восторга. Человек бывает счастлив, когда сбывается мечта, которую он долго лелеял. А бывает, что он даже не подозревает, о чем возможно грезить, какие фантастические вещи встречаются и события происходят. И вдруг – ОПА! ЧУДО! Сердце сжимается и начинает биться колокольчиком часто-часто, и внутри тебя все дрожит и поет, и кажется, что ты лопнешь от ликования, разлетишься на тысячи поющих осколков. Детство – время открытий, и ОПА-ЧУДО ребятишкам хорошо знакомо, восторг изумления они переживают часто. С возрастом нечаянные радостные открытия посещают нас все реже и реже. И я никогда не видела стариков, в полную силу охваченных безумством негаданного изумления.

В магазине готовой одежды рядом с нашим домом делали ремонт. На тротуаре высилась гора мусора, который выбрасывали из дверей магазина. Я шла мимо и вижу – из тряпок, коробок, мятой бумаги торчит человеческая рука. Красивая рука по локоть, женская, с манерно оттопыренным мизинцем и маникюром на всех пальчиках.

Я не испугалась, не подумала о мертвеце, спрятанном среди хлама. Потому что в те времена книги, кино и телевизор не пугали ужастиками с расчлененными трупами и прочей людоедской атрибутикой. Я подумала: «Ничего себе тетя напилась!» Подойдя ближе, я увидела, что рука ненастоящая, и потянула за нее, сама не зная зачем. И тут на свет явилось чудо! Женский манекен! По сути, та же кукла, но большая, в человеческий рост! Я захлебнулась от восторга и несколько минут стояла, не дыша, сердце-колокольчик звонило в полную мощь. Иметь такую фантастическую куклу! Украсть, унести – без всяких сомнений.

К сожалению, кукла была слегка попорчена. Одна нога от колена отсутствовала, на черепе с правой стороны выдраны волосы, зато с левой кудрявились пышным рыжим облаком. Шея свернута, голова криво задрана вверх. На месте правого глаза зияла дыра, зато левый смотрел с холодным аристократическим благородством в чистое небо. И еще у манекена имелись груди – как настоящие женские, очень твердые бугорки, я их погладила в умилении. Мои домашние пупсы были равноплоски спереди и сзади, приходилось подкладывать ватку под платье той кукле, которая изображала маму или бабушку. Воровато оглянувшись, я схватила манекен и бросилась в свой двор. «Бросилась» – громко сказано. Манекен был достаточно тяжел. Сначала я несла его на вытянутых руках, точно жених невесту.

У нас было принято, чтобы после загса жених вносил невесту в дом на руках. Я очень быстро устала, но не уронила манекен, как Володька Прокопенко уронил Люсю.

Она была настоящим бомбовозом, а ее жених Володька маленьким, щуплым и костлявым. Володька с невестой рухнул, не дойдя до дверей подъезда, и ехидные зрители советовали: «Надо было на закорках Люсю тащить». Я попробовала пристроить манекен на закорки – не вышло, потому что пластиковая девушка не могла обхватить меня руками за шею и ногами за талию. Тогда я взяла манекен под мышку и в свой подъезд входила, неся манекен как торпеду – головой вперед.

Первой жертвой манекена стала соседка, добрейшая тетя Поля. Она работала откатчицей вагонеток в шахте, имела монументальную фигуру, была очень сильна физически. Нравы в нашем доме, заселенном в основном шахтерами-забойщиками, не отличались куртуазностью. По выходным народ крепко выпивал, и случались семейные драки. Звали на помощь почему-то не милицию, а тетю Полю. Она взлетала по лестнице или мчалась по ступенькам вниз, а мы, детвора, следом. Тетя Поля всегда считала виновным мужика. Хватала его за плечи и отшвыривала в сторону, стараясь не попасть в сервант с посудой или в кадку с фикусом. Свалившись кулем, дебошир обзывал тетю Полю плохими словами, чаще – на букву «б». Он ей: «Б…». Она в ответ загадочную фразу-вопрос: «Тынамемебуф?» И так несколько минут: «Б…» – «Тынаменебуф?» Пока обиженная жена не скажет: «Ладно, Поля, брось его. Теперь он безопасный. Спасибо тебе!»

На самом деле ничего загадочного во фразе тети Поли не было. По-украински она звучала: «Ты на мене був?», в переводе на русский: «Ты на мне бывал?» Мои родители, не пожелав мне объяснить перевод и смысл тети-Полиной приговорки, сами же и пострадали. Как-то к нам в гости пришел папин начальник с женой, их принимали по высшему разряду – мама налепила пельменей. Она была родом из Сибири, и лучше ее никто не делал пельменей в нашем дворе. Перед гостями я, конечно, выступила с кратким концертом – стихи Лермонтова и песня «По долинам и по взгорьям».

Папин начальник похвалил меня:

– Бойкая девочка!

Прозвучало невнятно, потому что он гонял во рту горячий пельмень, и мне показалось обидным столь краткое восхищение.

– А ты на мене буф? – огрызнулась я.

Пельмень выпал у начальника изо рта, его жена испуганно ахнула, мой отец закашлялся, мама покрылась красными пятнами, схватила меня за руку и потащила вон из комнаты, ругая неизвестно за что. Она потом говорила папе, что в воспитании детей нельзя оставлять белых пятен. Папа был полностью согласен: пробелы в моем воспитании уже не раз попортили ему кровь.

Тетя Поля мыла полы на лестничной клетке. Тогда никто понятия не имел об уборщицах подъездов, все убирали по очереди, по неделям. И попробуй кто-нибудь соринку в твое дежурство заметить! Тетя Поля презирала женщин, которые моют полы вприсядку, а тех, что пользуются шваброй, называла не иначе как лахудрами. Полы нужно мыть, согнувшись в поясе, положив кисти на тряпку, водить ими из стороны в сторону, волнообразными движениями собирая воду с грязью. Два раза мыть с большим количеством воды, потом вытирать насухо.

Подойдя к лестнице, я увидела колышущийся зад тети Поли. Она возила тряпкой и пела. Физическая работа почему-то всегда вызывала у тети Поли желание петь. Рассказывали, что она и тяжеленные вагонетки гоняет в шахте под репертуар Зыкиной. Тетя Поля развернулась, чтобы опустить тряпку в ведро, которое стояло на две ступеньки ниже. И тут увидела меня. То есть не меня, а плывущую вверх параллельно ступенькам голую одноглазую женщину, наполовину лысую. Тетя Поля взвыла, точнее, заскулила – истошно и одновременно беспомощно. В следующий момент тетя Поля плюхнулась на мокрую тряпку, поехала вниз, пересчитывая своим нехрупким чемоданным задом ступеньки. При этом она верещала тонко и жалобно. Я успела отскочить к перилам и пропустить мимо мчащийся сель из воды и тети Поли с задранной юбкой, под которой колыхались толстые бедра, обтянутые сиреневыми панталонами. С рекордной скоростью взлетая по ступенькам, я успела удивиться: как можно по доброй воле носить летом панталоны?

Сей предмет туалета был для нас, девочек, настоящим проклятием в холодное время года. За неношение панталон наказывали строго, потому что мы могли застудить придатки. Это обидно звучащее слово тоже не объясняли толком – мол, с больными застуженными придатками детей потом не будет. «Дети потом» были абсолютно эфемерны, а толстые панталоны из байки с начесом отравляли жизнь и портили внешний вид в настоящем. Придя в школу, мы заскакивали в туалет, стягивали панталоны и прятали их в портфели. Однажды мальчишки, сговорившись, стащили на перемене из наших портфелей чертовы панталоны. Бегали по коридору и размахивали девичьим нижним бельем как флагами. Акция началась в нашем третьем «В», потом к ней присоединились пацаны из третьих «А» и «Б» с такими же «транспарантами», украденными из портфелей одноклассниц. В школьном коридоре творилось что-то невообразимое: носились и вопили мальчишки, размахивая над головами разноцветными панталонами, учителя во главе с завучем тоже бегали и кричали, пытаясь отловить и усмирить хулиганов. Но те как с ума посходили, забыли в коллективном безумии про страх перед учителями. Конец панталонову бунту положили физрук и военрук. Прибежавший физрук оглушительно засвистел. Причем не дуя в свой свисток, тот так и остался висеть на веревочке у него на груди. Физрук приставил два пальца к губам и так свистнул, что у нас уши заложило.

Воспользовавшийся паузой, всеобщим онемением, военрук отдавал приказы командным голосом:

– Смир-р-рно! Прекратить безобразие! Стройся парами! Разоружиться! Складывай трусы на подоконник!

Подчинение командам старшего военного начальника, наверное, от рождения присуще мужчинам. У нас еще не было предмета «военное дело», военрука мы видели только издали. Его приказы не вызвали у девочек никакого трепета, только хихиканье. А мальчики все как один испуганно выстроились и зашагали складывать панталоны, названные военруком трусами, на подоконник. Мальчики были похожи на солдат, проигравших сражение и теперь сдающих знамена. После того как мальчишек строем развели по классам, девочкам было предложено разобрать свое белье. Мы сбились в кучку и не трогались с места. У бравого военрука наш тихий девичий протест, неподчинение приказу: «Взять свои трусы!» – вызвали растерянность. На помощь пришла завуч. Она стала называть нас по фамилиям.

– Катя Симоненко! Вера Панова! Возьмите свои панталоны!

Катя и Вера захлюпали носами, но не двинулись ни на шаг.

– Наташа Нестерова! – наступила моя очередь. – Где тут твои панталоны? Немедленно забери!

Я почувствовала тычки в спину и в бока. Это подружки призывали меня высказаться от их имени. Обычно им не очень нравилась моя манера всем затыкать рот и вещать самой. Но тут самое время проявить красноречие. Я, конечно, сильно волновалась. В подобном состоянии у меня до сих пор выскакивают неожиданные слова, цитаты и не всегда уместные выражения.

– Во-первых, – умно, по-взрослому начала я. Как раз осваивала понравившуюся конструкцию «во-первых, во-вторых…». – Я не знаю, где здесь мои панталоны. Они все одинаковые – розовые, голубые и желтые. Ассортимент наших магазинов разнообразием не отличается.

Последнюю фразу я слышала от мамы и, как оказалось, запомнила, хотя, что такое ассортимент, понятия не имела. Но панталоны продаются в магазине, значит, могут быть ассортиментом. Угадала: военрук вытаращил глаза: не ожидал от малявки такого словарного запаса. Дальше надо было говорить «во-вторых», а что говорить, я не знала. И опять пришла на помощь чужая фраза. Теперь – молоденькой докторши, которая пришла по вызову к нам домой, ей предложили комнатные тапки, а она скривилась: «Надевать чужую обувь негигиенично, можно заразиться грибком», – и достала из сумки свои тапки. Слова докторши показались мне верхом глупости: какие грибы в тапках? Негигиенично – это от гиены, что ли? У нас не то что гиены, даже кошки нет. В тот момент я пластом лежала с высокой температурой, и слова докторши должны были бы раствориться в лихорадке, однако, выходит, запомнились.

– Во-вторых, – с гордым видом продолжила я, – надевать чужие панталоны негигиенично, можно заразиться грибком.

– Эта девочка далеко пойдет, – вырвалось у военрука.

– Она пойдет в класс! – строго сказала завуч. – Как и остальные! Занять места за своими партами!

Я могла бы еще сказать и «в-третьих» – самое главное, но прикусила язык. Мы просто жутко стеснялись вернуться в класс с панталонами в руках. Девичья стыдливость – самое сильное чувство в детстве. Взрослые тетеньки об этом почему-то забывают.

Наверное, для педагогического коллектива проблема с перепутанными негигиеничными девичьими панталонами оказалась не простой. В самом деле, не отпускать же девочек на мороз без нижнего белья! И вызвать без подрыва авторитета три с лишним десятка родителей и предложить им захватить новое белье невозможно – телефонов у большинства нет, да и на работе люди. Но наши учителя не в такие переплеты попадали и благополучно выходили.

На последнем уроке каждой девочке, по очереди, велели идти с дневником в кабинет завуча. Там завуч указывала на груду белья и спрашивала:

– Какого цвета были твои панталоны? Голубые? Бери голубые, надевай без рассуждений!

И писала что-то в дневнике.

Девочка возвращалась в класс, нас распирало любопытство, но шел урок, и учительница пресекала попытки посторонних разговоров.

Меня вызвали последней, не иначе как в отместку за лидерство.

– Какого цвета были… – начала завуч и прервалась. – Впрочем, остались только одни, желтые. Надевай эти панталоны!

– Они не мои! Мои были розовые.

– Нестерова, ты мне еще про гигиену поговори! Кто-то из девочек дальтоник.

– Даль… что?

– Надевай! – заорала завуч, наверное, доведенная до последней точки.

Ее можно понять, панталоны кого угодно выведут из себя.

Дома мама пялилась на запись красными чернилами в моем дневнике: «Убедительно предлагаем постирать своей дочери панталоны! Завуч».

– Почему постирать? – недоумевала мама. – Что произошло с твоими панталонами?

– Во-первых, у меня теперь чужие панталоны, не розовые, а желтые. Потому что, во-вторых, кто-то из девочек дальгоник.

– Кто-кто? – спросил папа.

Мне пришлось все рассказать, актерствуя и приукрашивая, конечно. Папа сначала пыхтел и трясся, а потом расхохотался в голос.

– Зачем ты используешь слова, значения которых не знаешь? – возмутилась мама.

Она была учительницей русского языка и к вольному словоупотреблению относилась негативно. Но я не стала спрашивать про ассортимент и гигиену. У меня был заготовлен другой вопрос:

– Тетя Поля называет Володьку Прокопенко недоноском. Что это значит? Куда Володьку не донесли?

Мама быстро не нашлась с ответом.

Папа перевел стрелки:

– Мы ужинать сегодня будем?

Ненавистные когда-то панталоны вызвали всплеск воспоминаний и отвлекли от главной темы, от манекена. Возвращаюсь к нему.

Я влетела в квартиру и закрылась на замок.

Тетя Поля тарабанила в нашу дверь:

– Бисова дочка! Ты шо удумала? Ты кого в хату притащила?

Я не подавала ни звука. Тетя Поля скоро угомонилась, ей на работу в вечернюю смену, с мамой не встретится, не нажалуется, а завтра остынет. Тетя Поля отходчива, а под горячую руку могла бы меня половой тряпкой отхлестать.

Второй жертвой манекена стала моя мама. К тому времени манекен уже обрел имя Изольда. Не Машей же или Таней мне такую красавицу называть! Наигралась я с Изольдой всласть. Часа три ее наряжала и так и этак. В ход пошел мамин гардероб, потому что мои вещи Изольде были малы. В окончательном варианте моя Изольда имела на голове берет, закрывающий лысину, и черные очки. Недостающий глаз я пыталась протезировать: нарисовала на бумаге, заклеила дырку, но получалось ненатурально, совсем не так, как у одноглазого дяди Миши с пятого этажа. Его стеклянный глаз был предметом нашего постоянного интереса. Под хмельком дядя Миша развлекал нас тем, что стучал ногтем по искусственному глазу. Звук выходил загадочно-страшным. Кстати, подумала я, надо спросить у дяди Миши, нет ли у него лишнего стеклянного глаза. Наряжена моя Изольда была со всем возможным шиком: мамина красная блузка с рукавами-буф, на груди бусы в пять рядов. С украшениями у мамы было не густо, и бусами стали елочные гирлянды. На плечах ажурная перелина – гипюровая накидка на подушку с родительской кровати. С юбкой возникли сложности, потому что ни одна не доходила до пола и была заметна колченогость Изольды. Я вышла из положения, соорудив юбку из покрывала опять-таки с родительской постели, которое подвязала на талии своими капроновыми бантами. Процесс облачения манекена доставлял мне несказанное удовольствие. Потом, много лет спустя, мне приходила в голову мысль, что дизайнеры одежды, возможно, этот этап работы – создание ансамбля на манекене – любят больше, чем хлопоты с живыми моделями. Да и многие артисты признаются, что репетиции их захватывают сильнее, чем спектакли.

Как назло, мама пришла домой в тот момент, когда я отлучилась в туалет и не смогла представить их друг другу лично. Надо еще заметить, что главной проблемой Изольды была неустойчивость. Чем я только ни пыталась заменить недостающую ногу, манекен не стоял вертикально, валился. Наверное, центр тяжести сместился роковым образом или вовсе пропал, потому и выбросили такую замечательную искусственную девушку. В итоге под недостающую ногу я подложила стопку книг. Изольда стояла, но ненадежно, любого толчка, колыхания воздуха было достаточно, чтобы она полетела носом вниз или завалилась набок.

Мама вошла в комнату, услышала какое-то движение, шорох, повернула голову. На маму падала, звеня бусами, рыжая красавица в берете и черных очках. Я услышала грохот и испуганный крик мамы. Она голосила тонко, дребезжаще: «И-и-и…» Влетев в комнату, я обнаружила лежащую на полу маму, которую сверху обнимала Изольда. Очки у манекена свалились, но и мамины глаза, безумно вытаращенные, были не вполне человеческими. Они уставились друг на друга без всякой симпатии во взорах.

– Что это? – просипела мама.

– Изольда. – Я принялась поднимать манекен. – Она чу́дная! Она прекрасная! Это будет моя самая любимая кукла! – тарахтела я без пауз.

Не вставая с пола, мама отползла к дивану и прислонилась к нему спиной. Мама по-прежнему смотрела с ужасом и выглядела очумело. А я, нежно обнимая Изольду за талию, восторженно расписывала, как счастлива иметь такую большую прекрасную куклу. Маму мои восторги нисколько не тронули.

– Я чуть не умерла, – бормотала мама. – У меня сердце едва не разорвалось. Какой страх! Какая мерзость! Немедленно выкини эту гадость! – Голос у мамы крепчал и повышался. – Чтобы духу этой пакости в нашем доме не было!

Потирая ушибленную спину, мама вставала и требовала, требовала немедленно выкинуть Изольду.

– Почему на ней моя блузка? Кто тебе позволил надевать мои вещи на эту помойную дрянь?

Мама имела обыкновение ругать меня с помощью риторических вопросов: «Как тебе пришло в голову отдать цыганке-попрошайке все деньги?», «Зачем вы пьяному дяде Мише завязали на голове бантик?», «Почему ты убежала со двора и неизвестно где пропадала до вечера?», «Как тебе не стыдно воровать яблоки в чужом саду?». Ответов на эти вопросы не существует, только неискреннее обещание: «Больше не буду!»

Мама была непреклонна: Изольду вон, и точка! Я плакала, умоляла, даже бухнулась на колени и молитвенно сложила руки:

– Заклинаю тебя моей жизнью!

Это я видела в каком-то фильме. Там девушка просила отца не отдавать ее замуж за корявого старика, позволить с любимым, молодым и красивым соединиться. Сцена мне запомнилась из-за непонятности страстей. Чего девушка на коленях стоит и плачет? Сбежала бы из дома со своим парнем, и дело с концом. У нас во дворе две девушки сбежали – одна с солдатом, другая с заезжим циркачом. Но, оказывается, в жизни бывают ситуации, когда и на колени встанешь, и лоб в мольбах разобьешь. Расставание с Изольдой для меня было равносильно крушению надежд, планов, восхитительных игр, возможности возвыситься над подругами, наконец.

Коленопреклонение на маму не произвело впечатления.

Она поморщилась:

– Что это еще за спектакль?

От мольбы я перешла к торгу: готова выкинуть все свои игрушки, только Изольда пусть останется, я буду каждый день мыть посуду, пол, стирать белье и честно чистить зубы. Потом пошли в ход угрозы: не стану есть, пить, умру от голода и не буду никогда-никогда с тобой разговаривать.

– В такой последовательности? – спросила мама. – Сначала умрешь, потом не будешь разговаривать?

Отчаяние мое было непередаваемо велико. Но единственное, что мне удалось выторговать, – Изольда остается в квартире до завтрашнего дня. Это был шанс, потому что был еще папа-защитник. Он не чаял во мне души, потакал капризам, смеялся над шалостями и стоял на линии огня между мной и мамой, за папиной спиной я всегда могла спрятаться и уговорить его, главного судью, на смягчение приговора мамы-прокурора. Не неделю сидеть дома, а два дня. В кино не пойдешь, а телевизор смотреть можно.

Папа работал мастером на шахте, с утра до глубокой ночи пропадал на работе, в выходные отсыпался, видел меня урывками и справедливо считал, что наше недолгое общение не должно омрачаться разбором моих полетов, совершенных много часов назад. Когда он приходил домой в урочное время, я мчалась, висла ему на шею, обнимала крепко-крепко.

Я любила его искренне, но к этой любви все-таки примешивалась корыстная мыслишка: сейчас папа подействует на маму, она смягчится. Мама таяла от обаяния и шуток папы. Ее глаза начинали по-доброму светиться, она качала головой как бы осуждающе, но уже счастливо улыбаясь.

Глядя на нас, слившихся в объятии, говорила:

– Мойте руки, садимся обедать.

На самом деле ей, наверное, хотелось сказать: «Как я вас люблю!»

Папа меня не выручил.

На шахте случилась авария, и он пришел домой за полночь. Прежде чем идти спать, он, как обычно, зашел в мою комнату – поправить одеяло, убрать с моего лба волосы и тихонько поцеловать. Но в ту ночь я, не в силах расстаться с Изольдой, взяла ее в свою постель, положила с краю, сама откатилась к стеночке.

Не включая света, папа вошел в детскую, склонился и облобызал манекен. Папа взревел как бешеный бизон. Соседи, наверное, повыскакивали из кроватей. Маме потребовались доли секунды, чтобы проснуться и совершить невероятный прыжок из одной комнаты в другую. Мама включила свет. Таким папу я еще не видела. Испуганным. Папы ничего не боятся и никогда не пугаются, на то они и папы. Но мой смотрел на Изольду с диким страхом.

– Кто это? – просипел папа.

Забегая вперед, скажу, что реакция на Изольду у мужчин и женщин была одинаково противоположной. Мужчины вопили как раненые звери и спрашивали: «Кто это?» Женщины не верещали в голос, как можно было бы ожидать, а обморочно ахали и приседали, колени у них подкашивались. Первым вопросом тетенек было: «Что это?» Исключением стала только тетя Зина, но о ней речь впереди.

К сожалению, Изольда, укрытая одеялом по шею, предстала перед папой не лучшей своей стороной – плешивым черепом и пустым глазом.

– Что ты молчишь? – спросила меня мама. – Сначала чуть меня на тот свет не отправила, теперь папу.

Я принялась нахваливать свою новую большую куклу, через слово вставляя «папочка»: «Папочка, она прекрасная… папочка, я без ума от нее… папочка, скажи маме, пусть Изольда останется…»

Но папочка меня не слушал. Он подошел к кровати, откинул одеяло и уставился на Изольду с таким брезгливым отвращением, словно это была не большая кукла, а мерзкая гигантская лягушка. Я невольно рассмеялась: папа испугался манекена!

– Тебе весело? – нахмурилась мама.

– У нас водка есть? – повернулся отец к маме.

– У нас есть валерьянка, – ответила мама. И спросила меня: – Довольна? Тебе все ясно?

Спросонья плакать трудно, не тот настрой организма. Но после разбега, который пришелся на уговоры моих родителей, настрой появился, и я разрыдалась в полный голос.

Папа молча смотрел в сторону. Мама велела прекратить истерику. Они выступали единым фронтом и были непреклонны. Обычно мои слезы папа выдерживал одну-две минуты, мама могла выстоять до десяти, а тут, казалось, я могу убиваться до бесконечности, а им хоть бы хны.

– У меня уже вся вода в голове кончилась, – устала я рыдать.

– Может, это и к лучшему, – сказал папа. – Разжижение мозгов прекратится. Иди спать. Чтобы этого чудовища завтра в доме не было!

Я ушла недалеко, спряталась в коридорчике, чтобы подслушать, вдруг в разговоре родителей я уловлю лазейку, через которую завтра смогу протащить свое пылкое желание сохранить Изольду. Родители говорили тихо, и мне мешала икота, которая сотрясает после бурных рыданий.

Неожиданно мамин голос повысился:

– Вынеси ее сейчас сам на помойку!

– Как ты себе это представляешь? Вдруг меня кто-то увидит? Тащу ночью человеческое тело!

– Давай ее поломаем на части, затолкнем в мешок.

Вариант расчленения манекена папе тоже не приглянулся. Папа вернулся к первому маминому предложению:

– Ты права. Дочь сама принесла, пусть сама и выбрасывает. Пойдем спать!

Я шмыгнула в свою комнату. Крепко обняла Изольду – пусть вырывают ее у меня. Но родители ко мне не заглянули. Прижимаясь к холодному пластиковому телу, я отчаянно страдала. А главное, не понимала, чем вызвана такая острая и дружная реакция мамы и папы. У меня самые лучшие на свете родители, с этим согласны даже мои друзья. Самая умная и красивая мама, самый веселый и сильный папа. Я у них единственный и долгожданный ребенок. Однажды я подслушала болтовню соседок, которые говорили, что мама долго не могла родить. Сама, наверное, рассуждала я, панталоны не носила в детстве, теперь меня мучает. Откровенно говоря, из родителей я вила веревки и всегда добивалась того, чего хотела. Нужно было только соблюдать баланс, не зарываться, чтобы они думали, будто воспитывают меня. А тут они окаменели в своем неприятии какого-то несчастного сломанного манекена, не позволяют ребенку наиграться с большой куклой.

Ответ я нашла много лет спустя. В иностранном аэропорту увидела девочку не старше пяти лет, которая держала на руках трехмесячного младенца. «Странно, – подумала я, – доверили ребенку малыша. И почему младенец голый? Может, что-то случилось? Нужно подойти? Но никто из окружающих не реагирует». И тут девочку кто-то позвал, она опустила одну руку, другой схватила младенца за ножку. Малыш полетел вниз и ударился головой о мраморный пол. Я издала тот самый тихий «Ах!» и присела, колени подогнулись от ужаса… Оказывается, у них за границей появились куклы из мягкой резины – точные, до деталей, копии младенцев. На мой взгляд, эти игрушки были отвратительны. Давно известно, что в искусстве чрезмерная достоверность, без грана вымысла и фантазии творца бывает либо скучной, либо пошлой.

В истории с манекеном мама и папа тоже не видели в Изольде игрушки, куклы. Им она напоминала непохороненного изуродованного мертвеца и вызывала отвращение, брезгливость, рвотный спазм. Их тошнило от мысли, что дочь будет играть с этой мерзостью.

Горе, бессонная ночь и непреклонность родителей надломили мою волю, но полностью не убили желания во что бы то ни стало сохранить Изольду. Утром я отказалась завтракать, вышла на кухню уже полностью готовой к школе – коричневое форменное платье с белыми воротничком и манжетами, черный фартук. В руках портфель. Я сказала родителям, что унесу Изольду из дома, когда вернусь из школы. А если они попробуют в мое отсутствие выкинуть такую замечательную куклу, то я убегу из дома с солдатом, с циркачом или просто с Юркой из пятого подъезда. Вид мой, наверное, был настолько хмур и решителен, что мама никак не прокомментировала угрозу сбежать из дома.

Только спросила:

– Ты даешь честное слово, что уберешь из дома это безобразие?

– У порядочных людей не просят клятв! – гордо ответила я.

Папа крякнул и закрыл лицо газетой. Это были его запомнившиеся мне слова.

Никому из подруг я не рассказала про Изольду. Их родители могли быть не столь жестокосердны и позволили бы оставить манекен. Мою прекрасную куклу! Ни за что! Изольдой могу обладать только я, пусть и втайне пока. Найду Изольде пристанище, нашью нарядов, тогда уж стану хвастаться.

В нашем доме был чердак, которым никто не пользовался. Постиранное белье сушили во дворе на веревках. Чтобы детвора не шалила на чердаке, его дверь заперли на большой амбарный замок. На площадке перед этой дверью я и решила спрятать Изольду. Мне было запрещено трогать мамины вещи, надевать их на манекен, но не оставаться же Изольде нагой! В кладовке имелся мешок, в него мама складывала ветхое постельное белье, негодную одежду – на тряпки. Мне повезло: обнаружился почти недырявый пододеяльник, который я разрезала по швам и соорудила Изольде балахон с дыркой для головы в центре. Теперь Изольда смахивала на привидение, образ портил только старый клетчатый платок, им я повязала манекену голову. Я приготовила молоток, гвозди, веревку и осторожно выглянула за дверь квартиры, прислушалась: пусто ли на лестнице? Подхватив Изольду и инструменты, рванула вверх по ступенькам – на пятый этаж с третьего и еще один пролет до двери чердака. Повезло, никто не встретился.

Аккуратно положив Изольду на пол, я стала забивать гвоздь в деревянный наличник двери. Ведь сама Изольда не могла стоять, поэтому я придумала: привязать ее веревкой. Забивание гвоздя, такое легкое и простое в исполнении папы и других мужчин, для меня оказалось не простым делом. Несколько раз я вмазала по пальцам, а потом гвоздь погнулся. Пришлось сбегать за другими. Наконец, гвоздь вошел, к нему я привязала один конец веревки, а второй, забравшись под балахон Изольды, обмотала вокруг ее талии. Манекен прочно стал на свою единственную ногу. В полумраке чудилось, будто Изольда осуждает меня и обижается. Голова-то у нее была вывернута, как у человека, который глядит в небо, не желая смотреть на обидчика.

– Потерпи! – погладила я Изольду по плечам и расправила складки балахона. – Я тебя не брошу, что-нибудь придумаю.

Но моим мечтам не суждено было сбыться. Из-за тети Зины, которая жила на пятом этаже. Тетя Зина стирала белье, услышала стук на чердаке и отправилась проверить, что там происходит. «Стирала белье» – это маскировка. Тетя Зина боялась милиции. Женщины нашего двора, когда гнали самогон, параллельно устраивали стирку. Почему-то считалось, что мокрое развешенное белье нейтрализует характерный запах. Шахтерские жены, конечно, не при каждой стирке перегоняли брагу, но тот день, я отлично унюхала, тетя Зина именно зельеварению посвятила. Идти тете Зине было недалеко – пересечь площадку и подняться на десять ступенек. Возможно, тетя Зина при виде Изольды и исполнила ритуально-женское «Ах!» с приседанием – этого никто не видел. Но вниз по лестнице тетя Зина мчалась, уже вопя во всю мочь и тарабаня в двери по ходу спуска.

– Мертвяк! Люди! Рятуйте! Спасите! Там стоит! Мертвая! В саване. – На улицу тетя Зина выскочила с криком: – Милиция! Убили! Подкинули! Люди, вызывайте милицию! Труп на крыше!

Тетя Зина перепутала чердак с крышей, что простительно в таком остром эмоциональном состоянии. Она даже про самогонку забыла.

Весенний теплый день, наш большой двор полон. На лавочках у беседки сидят молодые мамы с колясками, женщины постарше и бабульки сплетничают на своих скамейках у клумбы, за деревянным столом у первого подъезда народ играет в лото, мужчины забивают «козла» под раскидистым дубом, малышня копается в песочнице, школьники носятся на великах, играют в мяч – обычная мирная картина. И вдруг ее нарушает тетя Зина, которая вопит, машет руками, мечется из стороны в сторону, зовет милицию. Мужчины бросили домино, а лотошники свою игру, вскочили со скамеек молодые мамы и бабульки, прибежали дети – все окружили тетю Зину. Из нашего подъезда вывалились люди, потревоженные стуком в дверь и воплями паникерши. Я в том числе. Тетя Зина выглядела совершенно безумной. Когда она закричала о трупе на крыше, все задрали головы. На крыше никого не было. Выкрики тети Зины, ее кружение на месте и вытаращенные глаза многих навели на мысль, что тетя Зина сошла с ума.

Я слышала реплики в толпе:

– Чокнулась.

– Белая горячка.

– Зина вроде немного пьет.

– Ей хватило.

– Буйное помешательство.

– Надо «скорую» вызывать.

– И повязать ее, детей напугает.

Тетя Поля шла из магазина с авоськами. Растолкала народ и гаркнула:

– Зинка! Цить! Ты чего блажишь?

– Ой, Поленька! – прижала руки к груди тетя Зина. – Тут такое! Такое! Труп натуральный! В саване! Стоит и глаза открытые.

– Какой труп, Зинка? Ты чего несешь?

– Да вы сами идите и посмотрите! – обиделась и потому немного успокоилась тетя Зина.

Она вообще была крикливая, голосистая, из-за каждой мелочи поднимала панику. А тут повод подвернулся – лучше не бывает. Но того, что у тети Зины еще и фантазия работает, я не подозревала.

– Говори толком! – потребовала тетя Поля. – По порядку.

– Я по порядку белье стирала. В смысле… сама понимаешь. Слышу – стучат. Это они доски от гроба отбивали. Точно!

– Кто?

– А я знаю?

– Дальше!

– Дальше я пошла на чердак смотреть. Может, пацаны хулиганят, а может, милиция. А там! Стоит! Люди! Там мертвая стоит как живая и в саване. Истинный крест! Сами удостоверьтесь. Страх господний. Из могилы выкопали, из гроба вытащили и поставили.

– Куда поставили, Зина?

– Прямо у чердака, у двери, я ж говорю!

И тут я поняла, что предаю Изольду. Не хватает у меня мужества выйти и перед всем народом признаться, что это мой манекен, большая кукла, с которой я хочу играть, а родители не позволяют дома ее держать. «Все равно они побегут смотреть, – оправдывала я себя мысленно. – Вон как раскочегарились. Будут надо мной смеяться, пальцами тыкать. Мама разозлится, папа не защитит».

Тетя Поля отыскала меня взглядом в толпе. Я покраснела и опустила голову.

– Ну что, мужики? – спросила тетя Поля. – Айда с трупом разбираться?

Добровольцев не нашлось. Послышались голоса, мол, это дело милиции. Людская масса заколыхалась в хаотичном перестроении. Никому не хотелось идти, а выглядывать из-за спины во втором эшелоне любопытно было многим.

– Петро, Иван, Коля, за мной! – скомандовала тетя Поля.

Вызванные мужчины неохотно присоединились к смелой тете Поле и стали подниматься по ступенькам подъезда. Следом потянулись любопытствующие, втекая, как тараканы в бутылочное горлышко, на лестницу.

Но тетя Поля отсекла зевак:

– Больше нихто не йдет! Сашка! На караул! Никого не впускать и никого не выпускать.

Странная задорность тети Поли вызывала недоумение. Чего потешаться, когда труп бесхозный подкинули? Только я знала причину ее веселья. Но мне было не до смеха. Я ушла со двора, долго гуляла, чтобы не видеть, как мою Изольду выносят на белый свет.

Ею потом завладели мальчишки. Хулиганили: приставляли к чьей-нибудь двери, давили на звонок… Про манекен все знали, но не было ни одного человека, который бы в первый момент не испытал шок. Мальчишки потом весело обсуждали, как тетя Таня грохнулась на колени, а дядя Витя взревел благим матом. Главной задачей шалунов было успеть, пока человек в панике, схватить манекен и удрать. У них были расписаны роли: один подпирал палкой Изольду, чтобы не валилась, другой, тоже палкой, давил на звонок, третий дергал за веревку, привязанную к манекену, чтобы с ним быстро смыться, когда эффект достигнут. Как выглядела Изольда после этих надругательств, я без слез не могла думать. Тетя Поля никому не проговорилась, что манекен притащила я. Родители, хотя и знали, что моя Изольда превратилась в дворовое пугало, ни разу меня не упрекнули. Видя мое отчаяние, пытались задобрить обещанием купить настоящую, говорящую «Ма-ма» куклу с фарфоровым лицом, пышными волосами, закрывающимися глазами, в красивом платье. Однако разве могла кукла игрушечных размеров сравниться с Изольдой? И обида сменилась жалостью: бедные родители, вы такие глупые!

– Изольду отобрал у мальчишек Володька, сломал и выбросил на помойку, – сообщила я родителям. – Боялся, что они напугают Люсю, которая беременная.

Всякий раз, когда заходила речь о беременности, зачатии детей, мама и папа смущались и старались переключиться на другую тему. Это наводило меня на мысль, что родители плохо разбираются в данных вопросах.

– Помнишь, – спросила я папу, – ты мне рассказывал про закон сохранения массы?

– Помню, – улыбнулся папа и рано расслабился.

– Если в одном месте уменьшается, то в другом прибавляется? – уточнила я.

– Примерно так.

Мама по-прежнему смотрела на меня подозрительно, ее так просто не проведешь.

– Если у Люси растет живот, – продолжила я, – то что уменьшается у Володьки? Его и так соплей перешибешь.

Мама возмущенно ахнула.

– Это тетя Поля сказала, – поспешила уточнить я.

– Сколько раз тебе повторять? Не все, что говорят взрослые, следует произносить детям! – нахмурилась мама.

– А почему? – вредно спросила я. – И вообще! У нас учебник и предмет называются «Родная речь», а в старших классах «Русский язык». Какая между ними разница?

– Давайте вернемся к закону сохранения массы, – предложил папа. – Этот закон – частный случай закона сохранения энергии…

– Электричества? – удивилась я. – Мне подружки рассказывали, как детей делают. Такие глупости! Но никто не заикался, что для этого надо к розетке подключаться.

– Забудь про электричество и розетки, – начал терять терпение папа и заговорил непонятно: – Энергия – это физическая величина, единая мера различных форм движения материи и перехода движения материи из одних форм в другие…

Пряча улыбку, мама встала и ушла на кухню готовить ужин. Папа всегда хотел, чтобы я была умной девочкой. С точки зрения взрослых, умность ребенка почему-то определяется суммой недетских знаний.

За стеклом

Многие женщины делят свою жизнь на «до» и «после»: до замужества и после, до рождения ребенка и после, до развода и после. А наши бабушки привычно и упорно рубили эпоху на до и после войны.

Сейчас речь не о бабушках, а о Марине. Точнее – Марине Петровне Абрамовой, сорока пяти лет, незамужней, лицом невыдающейся, но приятной, нрава в меру бойкого и в оставшуюся меру покладистого.

Ее жизнь делится на периоды «с» и «после»: с мужчинами, то есть любовью, и после мужчин, без любовей. Какой из периодов наиболее счастливый, сомнений у нее нет.

Марина с детства росла и развивалась правильно, поэтому в шестнадцать лет страстно влюбилась. Объектом ее первой разделенной любви был не тихий спокойный парень, а местный плейбой и сердцеед. Романтический угар длился три месяца, потом милый пропал, не приходил, не звонил. Подружки донесли – с другой на танцах обнимается. Марина бросилась выяснять отношения. Он прямо сказал: «Ты, Маришка, не обижайся, но мне с одной девушкой долго не интересно. Я хочу с разными попробовать: с блондинками и брюнетками, с худышками и толстушками. Такой я, понимаешь, человек, мне количество подавай».

Итак, он отправился ставить количественные рекорды, а Марина домой – травиться. До сих пор ее прошибает холодный пот от мысли, что затея могла осуществиться частично или полностью. Не увидеть последующую жизнь или, глотнув кислоты, превратиться в инвалида? Жуть! Судьба ее уберегла.

Бутылки в кладовке она перепутала и вместо кислоты хлебнула медицинского спирта. Тоже неприятно, но не смертельно. Родители обнаружили дочь пьяную и безумную, сотрясаемую спазмами рвоты, отвезли в больницу.

Пищевод Маринка все-таки сожгла, долго питалась исключительно жидкими кашками и протертыми супами. Экзамены в институт завалила. Во дворе соседки показывали на нее пальцем и шептались за спиной. Таков был итог ее первой романтической любви.

Через год, вспоминая о попытке самоубийства, иначе как дурой Марина себя не называла. А объект пламенной страсти казался ей уже не идолом, а предметом многоразового пользования, вроде велосипеда в прокате.

Но Марина стала панически бояться дамских угодников и жуиров. Неверность считала самым страшным мужским грехом. В двадцать пять вышла замуж за Юру, по страстной любви. Ловеласом он не был, только кровопийцей. В молодости его вампирские наклонности были не очень заметны – так, семечки, побеги. Однако постепенно они пошли в рост, одеревенели, зацвели пышным цветом. А деваться было некуда – маленькие дочь, сын, безденежье.

Пятнадцать лет ее брака – это сплошной мрак и саморазрушение. Подруги и родные Марину не понимали, с жиру бесится, считали. Подумаешь, муж – зануда, но ведь не изменяет, каждую копейку тащит в дом. Все правильно! И невыносимо! Назвать Юру пессимистом – значит похвалить. Нет, он был настоящим кровопийцей, день за днем высасывающим из тебя радость, душевные силы и уверенность. Он видел мир в черном цвете. Прочие оттенки отсутствовали, только варианты траурного колера, о чем супруг считал нужным постоянно заявлять. Смотрит телевизор и комментирует: дикторша уродина, политик идиот, артисты бездарные. Статьи в газетах пишут недоумки, на работе сплошь карьеристы и проходимцы. Начальство тупое, друзья все неудачники, родственники попрошайки.

Марина и дети из общей картины мира не выпадали. Все они делали плохо и неправильно. С утра до вечера на Марину сыпались упреки, произносимые с усталой интонацией. В котлетах лук порезан крупно, сувенирные доски на кухне развешаны аляповато, новое платье некрасивое, а прическа нелепая. Если она забывала ватный тампон, которым смывала косметику, то муж брал его двумя пальцами и приносил на показ – вот, ты оставила! С детьми постоянно вспыхивали скандалы по причине их «страшных» преступлений – не скручивают с конца тюбик зубной пасты, за собой не выключают свет, утром, а не вечером собирают школьные ранцы.

Когда случались у Марины маленькие трагедии на работе или она подхватывала простуду, то получала не сочувствие и утешение, а подробный анализ ее предыдущих опрометчивых поступков, которые привели к печальным последствиям.

Марина пыталась бороться, то есть втолковать, объяснить мужу: нельзя только ругать и упрекать, надо хоть иногда похвалить. Однажды составила список его замечаний за день. Юра упрек – она тайком записывает. Два листа исписала, вечером ему показала. «А что здесь неправильно, несправедливо?» – удивился Юра.

Это были мелочи. Но когда их десятки, сотни, тысячи, начинаешь сходить с ума, что с Мариной едва не случилось. Она отчаялась угодить, подстроиться, доказать. Ее психика совершенно разболталась. На каждое замечание уже реагировала истерическим плачем, в руках появилась дрожь, а в голове поселилась аварийная сирена. Словом, прямая дорога ей была в клинику неврозов, где Марина и оказалась.

Запущенную и застарелую депрессию, переходящую в психоз, врачевали больше месяца. Вышла из больницы Марина с твердым решением разводиться. Юра, когда узнал о ее намерении, страшно оскорбился. И озвучил триста двадцать пять Маринкиных недостатков. Она понимала – если хоть один примет всерьез, начнет переживать, снова окажется в пропасти безумия.

Поэтому Марина блефовала, весело огорошив мужа:

– Это все мелочи! Главные мои пороки для тебя остались тайной.

Юра онемел от такой «откровенности». А Марина пошла на запрещенный прием, сына и дочь привлекла:

– Вы хотите, чтобы папа с нами жил? Или отдельно лучше?

– Как ты, мама, скажешь, – потупили взор дети.

– Все понял? – спросила Марина мужа.

Потом дети помирились с отцом. Приходящий воскресный папа нравился им куда больше, чем постоянно проживающий и занудствующий. Не раз Марине признавались: «Мама, а ведь хорошо, весело мы сейчас живем!»

Юра женился на какой-то тридцатисемилетней девушке. Марина ее жалела. Общим знакомым говорила: «Когда девушке станет лихо, пусть не печалится, у меня есть телефон хорошего психиатра». Друзья решили, что Марина бешено ревнует.

После развода Маринка дважды слегка влюблялась. Первый роман был служебным и платоническим, поклоннику за семьдесят перевалило. Второй роман курортный, страстный и короткий, – со жгучим молодым брюнетом. На память от первого романа у Марины остались трогательные неумелые стихи. После второго романа она лечилась от грибкового заболевания, передающегося половым путем.

На очередном дне рождения, получая поздравления и слушая традиционные пожелания про счастье в личной жизни, Маринка вдруг поняла, что «личной жизни» (читай: найти мужчину) ей не особо хочется. Конечно, от идеального спутника она бы не отказалась. Чтобы не пил, хорошо зарабатывал, не злобствовал и не зудел, был добрым и остоумным. Но всех идеальных давно разобрали, для надежности посадили в крепость и охрану выставили. Полуидеальные и идеальные на четверть тоже на дороге не валяются. Все, что осталось, – третий сорт, а то и вовсе пересортица бракованная. Спасибо, не надо!

Жить с мечтой, что все-таки встретится рыцарь, немолодой, в боевых шрамах, но с сухим порохом в пороховницах, прискачет на своем верном коне, поднимет забрало, смахнет усталый пот с лица, протянет мужественную руку и поведет ее, Марину, в даль светлую? Этак можно до гробовой доски мечтать.

С другой стороны, ни темпераментом, ни здоровьем природа Марину не обидела. Куда их девать? Выход нашелся неожиданный, негаданный, прежде всего для самой Марины.

Получает однажды она письмо от дальней родственницы из деревни. Старушка пишет, что одинока, стара и больна, просит о помощи, пригляде, обещает в благодарность завещать свой дом. Наследство Марине не требовалось, но бабушку стало жалко. Серьезно позаботиться о ней не удалось – привезли в Москву, положили в больницу, через две недели она там умерла.

Завещанный дом превратился в обузу – надо ехать, продавать. Больших денег за него не выручишь, а хлопот не оберешься. Марина все тянула, откладывала и выбралась только весной. Три часа на поезде, час на автобусе, два на попутке по непролазной грязи – тмутаракань между Москвой и Петербургом. Добралась поздно вечером, дом после зимы стылый и холодный. Долго пыталась растопить русскую печь, махнула рукой, поужинала всухомятку колбасой с хлебом, забралась на печь и уснула под клацанье собственных зубов и подозрительные шорохи.

Просыпается утром в какой-то необыкновенной неге, обрывки счастливых снов в голове крутятся. Потом поняла, в чем дело, – дрова в печи все-таки принялись, кирпичи нагрелись. Постель с подогревом – это сказка!

Вышла на крыльцо, села на ступеньки. Разве такое бывает? Разве бывает дурашливый веселый туман? Летит клочьями, маленькими облаками, играет: с деревьев в саду падает на землю, поднимается и мчится дальше. Несется, хотя ветра нет. Это солнце теплыми лучами гонит клочья тумана, похожие на маленькие шкодливые приведения. Точно сидели они где-то взаперти, но вырвались на свободу и теперь дурачатся. Теплый воздух громадной невидимой метлой подметает землю, прогоняет нечистую силу. И вот уже остатки тумана на глазах растаяли, а солнце выкатилось – красное, нахальное, но не жгучее. Поглаживает тебя по лицу нежно, без припека.

– Пейзаж! – пробормотала Марина. – Благодать!

Встала и сладко потянулась. Куда-то она хотела пойти? В туалет. И найти, где умыться.

Пришла соседка, показала Марине, как печь топить, объяснила, когда выдвигать-задвигать вьюшки-заслонки, угостила картошечкой, молоком и солеными огурцами. Хотя имелась газовая плита с баллоном, Марина решила сварить картошку в русской печи. Чугунок никак не хотел в ухвате сидеть, несколько раз выпадал. Марина самой себе казалась героиней комедии на тему: как городская дамочка обращается с деревенской утварью. Все-таки приноровилась и поставила хулигана в печь. Картошечка получилась! Марина с огурчиками всю умяла – не заметила как.

Словом, дом Марина продавать не стала. Напротив, стала возделывать огород, обрабатывать сад. И надо заметить, что Марина-то человек совершенно не сельский. В лес ходить никогда не любила – комары, клещи и, того гляди, ногу сломаешь. Дачи у них не было, тяги к земле, даже в варианте выращивания комнатных растений, у Марины не наблюдалось. А тут – откуда что взялось! Два года моталась туда-сюда, и дорога – неближний свет уже адом не казалась.

Младший сын школу закончил, в институт поступил, а Марина окончательно утвердилась в решении переехать в деревню. Дети сначала резко воспротивились, но потом оценили прелесть безнадзорной студенческой жизни и смирились. Они часто к ней приезжают, друзей привозят.

Как Марина осваивала сельскохозяйственные премудрости – отдельный разговор. По деревне до сих пор анекдоты ходят, как она морковь в руках крутила и спрашивала: «Простите, пожалуйста, а где здесь семена?» Или грибы в лесу собирала – умудрилась ни одного съедобного не подобрать. Но посмотрели бы вы сейчас на ее цветники да грядки! Книжек начиталась, по агрономной науке с двух соток столько картофеля собирает, сколько соседи с двадцати. К ней за опытом теперь ходят.

До пенсии Марине еще без малого десять лет, работает она в местной администрации. Летом на велосипеде, зимой и в распутицу пешком три раза в неделю пять километров туда и пять обратно отмахивает. Раньше, когда лифт ломался, на восьмой этаж с проклятиями и едва ли не на четвереньках тащилась.

Хочет козу завести, чтобы молоко свое было. Подружки из Москвы приехали, Маринка им рассказала про козу – они плечами пожали. Марина и коза! Была ведущим инженером в НИИ, а теперь – коза! А сами по утрам выскакивают и первым делом бегут смотреть, что за ночь на плантации изменилось. И восхищаются: ах, огурчик был с мизинчик, а теперь богатырь! ах, цветочек распустился!

Подруги у Марины – женщины образованные, под каждый факт теорию подводят. Говорят, что Маринка вместо мужика влюбилась в райское пейзанское место. Она не соглашается.

– Это место не на земле, а в голове находится. Что здесь особенного? – разводит она руками. – Деревня и есть деревня. Либо засуха, либо потоп, в нашем климате равновесия не бывает. Хотя, конечно, нет одного дня, похожего на другой. Все постоянно меняется – растет, колосится и созревает. А зимой мертвая тишина и красотища. Но главное, что тут, – она стучит себя по лбу, – что в голове созревает, мы понять не можем. Черепушку ведь не откроешь, не прочтешь. Нужен сильный раздражитель, чтобы информацию раскодировать и на дисплей вывести. У меня было одно чудное деревенское утро, а потом еще два года я проверяла достоверность полученных сведений, действительно ли мне хочется начать с нуля.

– Но ведь одной тяжело? – допытываются подруги. – Без мужа или друга?

Марина покорно соглашается. Потому что до главных истин человек должен дойти сам, а подруги еще надеются: одна – встретить седого принца, другая – перевоспитать мужа, которому за шестьдесят.

На самом деле, оглядываясь назад, вспоминая мужчин, из-за которых она травилась, сходила с ума и лечилась от срамных болезней, Марина никакого волнения не испытывает. Считала, что ее глубоко ранили, травмировали. Да ничего подобного! Маленького шрамика не осталось! Все их мерзкие поступки – это даже не царапина на стекле, а вода, которая стекла без следа. И за стеклом – другая жизнь! Единственная ее потребность в мужчине – это нужда в грубой физической силе, без которой в деревне не обойтись. Но сено для козы на зиму за магарыч может и сосед накосить.

Пари

Степан Пряхин и Коля Новиков поспорили. Говоря красиво, заключили пари. Предметом их спора была не женщина. Это только в кино для закручивания сюжета герои спорят, что один из них охмурит женщину. Потом сам в нее влюбляется, потом она узнает о споре. Героиня взлетает, оскорбленная, на недоступную нравственную высоту, а он, униженный, внизу барахтается, но к финалу все-таки покоряет вершину. Никто не задумывается, что, не будь возмутительного спора, красавец Рыбников не обратил бы внимания на мелкую Румянцеву в «Девчатах». А мымра Фрейндлих в «Служебном романе» не удостоила бы взглядом рохлю Мягкова.

Но, повторяю, не о женщинах спорили Степан и Коля. Они давно и прочно женаты, дети – школьники, жены проверены в семейных баталиях, тещи по старости присмирели. Степан и Коля работают в типографии: один – технолог-печатник, другой – мастер по оборудованию. Сегодня запускали тираж нового иллюстрированного журнала. Был аврал как в полевом госпитале, когда хирургов и медсестер не хватает, а раненые все поступают и поступают, кровью истекают. Только с хирургов за умерших из зарплаты не вычитают, а Коля и Степа материальную ответственность за брак несут. Словом, денек выдался! В туалет не сбегать, не то что пообедать.

Степан везет Колю на своем «жигуленке» домой, они живут по соседству. По радио диктор рассказывает о конкурсе по скоростному поеданию пельменей. Победитель за шесть минут умял двести штук.

– Слабак! – Коля сглатывает набежавшую голодную слюну. – Я триста штук в один прием легко съедаю. Причем пельмени производства моей жены Гали в три раза крупнее стандарта.

На разговоры о еде желудок Степана отвечает длинным и тоскливым подвыванием. Ни Коля, ни Степа никогда пельмени не пересчитывали и поштучно не ели. Но сейчас им кажутся единственно достойными порции, состоящие из сотен и сотен пельменей.

– Полтыщи штук – моя средняя норма, – говорит Степа. – Под рюмочку! Пельмени без водки – ноль пять десятых удовольствия.

– Точно! – соглашается Коля. – Я тут по телевизору видел: едят пельмени и пьют коньяк!

– Извращенцы. Они бы еще шампанским запивали. К пельменям только водка! – решительно заявляет Степан.

– Она, родимая, – подтверждает Коля.

Несколько минут они молчат. Воображение рисует картины: парок над тарелкой с горячими пельменями, кусочек масла на поверхности скользит и тает, рюмка запотевшая, потому что водка из холодильника, тягучая, как жидкое стекло… От этих видений слюна литрами вырабатывается, желудки тоскливо урчат, перекликаются. До дома еще минут двадцать ехать. И не факт, что там ожидает ужин в виде пельменей. Но хочется именно пельменей.

– Про полтыщи ты загнул, – качает головой Коля. – Если в охотку, то и четыре сотни можно принять. А пять – вранье! Ты же рыбак, верно? По-рыбацки и сочиняешь. Поймал рыбу с… – Коля насмешливо округляет пальцы рук, – с во каким глазом!

– Не веришь?

– Как профессионал? Не верю!

– Ты, значит, в пельменях профессионал, а я – любитель?

– Вроде того.

Степан тормозит на красный свет светофора, поворачивается к Коле и протягивает руку:

– Спорим?

– Спорим! – соглашается Коля.

Не разнимая рукопожатия, они уточняют детали:

– Кто больше съест?

– Точно. Но не на скорость, чтобы не давиться, а в удовольствие?

– Под водку?

– Ясен пень!

Зажегся зеленый свет, Степан вернулся к управлению автомобилем.

В магазине, куда они завернули, чтобы сделать покупки, продавщица возмутилась:

– Вы что, мужики? Как это взвесить два раза по пять сотен пельменей? По штукам? По штукам не отпускаем, только на килограммы.

– Сколько штук в килограмме? – спросил Коля.

– А я считала? – вопросом на вопрос ответила продавщица.

– Зависит от сорта, – подала голос женщина из очереди. – Если мелкие ручной работы, то больше, а если из машины, то меньше.

– Нам ручные, – сказал Степа.

– Ручных у меня три кило осталось, – заглянула в морозильник продавщица. – Еще есть сибирские и дальневосточные с рыбой.

– С рыбой – это не пельмени, – авторитетно заявил Коля. – Дайте сибирских!

– Сколько?

– По пять кило на брата, – принял решение Степа.

– И по полтора ручных, – добавил Коля.

Отпуская пельмени, тетка сменила гнев на милость, даже на заискивание. Льстиво предлагала:

– Мальчики! Вы у меня оптовые покупатели, могу сделать скидку на вареники с вишней. Возьмете? Сосчитать пару-тройку килограмм?

– Как вареники, так считать! – упрекнул Коля.

– Вишней закусывать? – брезгливо сморщился Степа.

– В мое время, – тяжко вздохнул старичок из очереди, – закусывали вареной колбасой и кильками в томате. А теперь? Сырыми пельменями?

– Ага, отец! – развеселился Степан. – Мы их сгрызем. Какое время, такая и закуска!

– Не те оттенки бежевого! – бросил загадочную фразу Коля.

Он подмигнул Степану, оба рассмеялись. Сегодня они взмокли, добиваясь нужных пяти бежевых оттенков в журнальной рекламе пудры. Установят цвет пудры, а у девицы, эту пудру рекламирующей, личико становится нездорового морковного цвета. Изменят параметры – девица на глазах зеленеет. Представитель журнала, заказчик, тычет в нос типографскими пробами, сделанными до подписания контракта. Мол, где обещанная цветопередача, что вам стоит машину настроить! «Голубчик! – хотелось взреветь Коле. – Ты можешь каждый раз свой аппарат настроить на победный секс? А тут машина!» Степа заказчику пудрил мозги про новые немецкие краски, тонко сочетаемые. Хотя на самом деле типография покупала краски на подмосковном химкомбинате, давно числившемся в закрытых и не работающих.

Во времена старичка с кильками заказчики в типографию на полусогнутых входили, годами очереди дожидались. А нынче за ними гоняются, ковровые дорожки стелют. По сути – это правильно. По факту – для таких, как Степа и Коля, – непроходящая головная боль. Они ведь не купоны стригут, а на старых машинах с плохими красками чудеса полиграфии показывают.

В винном отделе проблем не возникло. Тут всегда просто – взял бутылку и до свидания. И расчет прост – сколько мужиков, столько поллитр.

Когда они вошли в квартиру Степы, спортивный азарт, острый голод и ожидание выпивки приблизились к апогею.

Оля радостно приветствовала друга мужа:

– Коля! Как хорошо, что заглянул! Бери синие тапочки. Сейчас я вас голубцами накормлю. А может, супчика вермишелевого? Что у вас в пакетах? Бутылку купили?

– Никаких супчиков! – грозно рявкнул Степа. Из-за понятного волнения у него получилось строже, чем требовал момент. – Дай нам две кастрюли пельмени варить. И чтоб никто в кухню не лез! У нас эксперимент, то есть спор.

Оля сегодня восемь часов на ногах отстояла, она приемщицей в химчистке работает. Мчалась с работы ужин приготовить, уставшего мужа голубцами накормить. А он ей при госте оскорбление в лицо – не нужна твоя стряпня, будем магазинными пельменями питаться! В пакетах бутылка торчит. Все понятно: после смены приняли, теперь продолжение последует.

– Надрались уже? – упрекнула Оля.

Ее Степа не был алкоголиком. Но как у всякой русской женщины, в крови у Оли жил вековой страх перед спившимся мужем. И готовность дать отпор, иными словами, показать ему кузькину мать, тоже была.

– Ни в одном глазу! – миролюбиво заверил Коля.

– Так я и поверила! Кастрюли им понадобились! Вот уж нет! Сами пили, сами и опохмеляйтесь!

Оля развернулась и ушла в комнату. Степан гордо посмотрел на Колю: видишь, в какой строгости жену держу? Коля солидарно кивнул. Знакомая сцена, точь-в-точь из его семейной жизни с Галей.

На кухне они быстро распределили обязанности. Степан складывал в морозильник водку и пельмени, Коля в указанном шкафу искал подходящие кастрюли. У хозяйственной Оли морозильная камера была плотно забита мясом, рыбой, полуфабрикатами. Все это Степа как попало затолкал на полки холодильника. То, что не влезло, оставил снаружи. Коля отобрал две большие кастрюли. Остальная утварь, несмотря на то что ее стало меньше, на прежнее место в шкаф не помещалась. Оля умела как-то хитро и компактно складировать предметы, втиснуть в малогабаритную кухню прорву вещей.

– Брось! – махнул рукой Степа, наполняя кастрюли водой. – Включай газ!

Томительные минуты в ожидании, пока вода закипит, показались им вечностью. Они, точно спортсмены, подрагивали на линии старта, а сигнала к забегу по техническим причинам не поступало.

Наконец пельмени сварились. Выглядели они совсем не так, как в мечтах. Чтобы убыстрить процесс, воды плеснули немного, а пельменей сибирских бросили в кипяток по килограмму. В итоге вылавливали шумовкой из кастрюли липкую массу вареного теста с вкраплениями округлых комочков мяса.

Голод не тетка. Наваленные горой в тарелку пельмени, распавшиеся на составляющие, подстегивали зверский аппетит. Разлили водку, чокнулись.

– Ну, понеслось! – сказал Степа.

– Будем здоровы! – одобрил Коля.

Хотя каждый внутренне приказывал себе не спешить, беречь силы и желудок, унять торопливые движения рук с вилками и челюстей, перемалывающих еду, не получалось. Они заглатывали пельмени с такой скоростью, словно до этого неделю голодали. Коля предпочитал пельмени с уксусом. Степа обильно засыпал свою порцию молотым черным перцем и облил кетчупом.

– Уксусная кислота окисляет, – говорил Коля с набитым ртом.

– Перец нейтрализует, кетчуп способствует, – не соглашался Степа.

Когда в тарелках осталось на донышке, поставили вариться вторую порцию. Коля чувствовал, что он, конечно, еще может съесть, но уже не в охотку. Степа начал подозревать, что переоценил свои силы. Или с пельменями что-то не так?

– Мы воду не посолили! – стукнул он себя по лбу.

– Точно! – подтвердил Коля. – А я думаю, чего это вкус странный.

Вторая порция, хотя и сваренная в соленой воде с лавровым листом и луком, поглощалась не в пример первой медленнее. Зато пошли разговоры. Про служебные дела, будущее полиграфии, мировой терроризм и просто за жизнь.

На кухню заглянул Пашка, десятилетний сын Оли и Степана.

– Здрасте, дядь Коль! А чё вы тут делаете? Пельмени едите? Класс! Мне можно?

– Нет! – замахал на него руками отец. – Мы на спор едим. У нас все пельмени подотчетные.

На третью порцию глаза бы не смотрели. Но дабы не ударить лицом в грязь, то есть в пельмени, ели их по одному, с передышкой. Каждый проглоченный пельмень просился обратно. Стоял, подлец, в горле и рвался наружу. Осаждали их водкой. Так и говорили вместо тоста:

– Осадим?

– Осадим!

С женой Коли, Галей, жена Степы, Оля, дружила. Поэтому и мужики были не разлей вода. Ведь известно, что та межсемейная дружба складывается, в которой женщины общий язык находят.

Оля звонила Гале трижды. Первый раз просто успокоила: твой у нас, с моим пьянствует. Второй раз в легкой тревоге: сын донес, что мужики на спор пельмени едят и водку пьют.

– Чтоб они подавились! – сказала Галя.

– Сволочи, забулдыги! – согласилась Оля.

Положив трубку, она решительно двинула на кухню, распахнула дверь:

– Сколько это будет продолжаться?

– Оленька! – Хмельной Степа расплылся в улыбке. – Дорогая, помешай в кастрюльках!

– Когда это кончится? – повторила Оля.

– Осталось по два килограмма сибирских, – ответил Коля.

– И по полтора ручных! – погрозил пальцем Степа. – Не забывай!

– А сколько это в штуках? – с умным видом спросил Коля.

Степа внимательно посмотрел на него, качнул головой, подал руку, пожал: мол, отличная идея.

– Надо сосчитать! – постановил он. – Оля, достань из морозилки пельмени, мы их считать будем.

Оля не успела ответить, потому что сначала из одной кастрюли, потом из другой, приподняв крышки, бурно полилась пена. Оля сняла крышки, подкрутила газ. Очевидно, варево убегало не в первый раз, кастрюли напоминали кратеры вулканов с наслоившейся лавой. Колю и Степу это почему-то веселило.

– Опять сбежало! – пьяно смеялся Степа.

– Опять от меня сбежа-а-ла последняя э-электричка, – запел Коля.

– И я по шпалам… – подхватил Степа.

– И мы по шпалам… – вдохновенно басил Коля.

– Иде-е-ем домой по привычке! – закончили они хором.

Последняя фраза вызвала у них безудержный смех. Повторяли: «Домой по привычке» – и гоготали.

Оля обозвала их гадами, вышла из кухни и третий раз позвонила Гале:

– Они продолжают есть пельмени! Галя, они много принесли, я видела. Килограмм двадцать! Весь холодильник забили.

– Ой, лихо! – всполошилась Галя. – Это же тесто! Заворот кишок может быть! Смертельный исход!

Галя работала медсестрой в детском саду и в медицине разбиралась.

– Надо «скорую» вызвать! – предложила она.

– Не знаю, – сомневалась Оля. – Вызову я врачей, они приедут, а тут два мужика на кухне пельмени едят… Симптомов пока ни у моего, ни у твоего нет.

– Когда начнут проявлять, будет поздно, только хирургия поможет. Они пьяные, – рассуждала Галя, – наркоз не возьмет.

– Пусть по живому их, гадов, режут! – в сердцах воскликнула Оля. – Пусть им отрежут… отрежут…

Она не знала, что нужно отрезать мужикам, чтобы они бросили пить и дурью маяться.

– Не горячись! – велела Галя, которая всегда сохраняла трезвость ума и эмоциям не поддавалась. – У тебя фестал есть?

– Что это?

– Лекарство, фермент, который способствует быстрой переработке пищи.

– У меня только пища, а ферментов нет.

– Жди, сейчас приду! – сказала Галя.

Коля и Степа сидели перед очередными порциями пельменей, и было им уже не до смеха. Они охмелели от водки и осоловели от еды. Даже в их полубессознательном состоянии каждый пельмень воспринимался как отрава, враг. Они были забиты пельменями под завязку: в ногах, в печенке, в голове – всюду были пельмени. Съесть еще один – и полчища пельменей полезут из ушей и прочих входных и выходных отверстий. Водка не помогала, водки тоже не хотелось. Когда тебе не мила водка под пельмени – это уже не жизнь!

Но ни Коля, ни Степа не хотели признавать поражения. Дистанцию они шли ноздря в ноздрю, то есть пельмень в пельмень. До финиша оставалось два килограмма сибирских, не считая ручных. Голова гудела, живот трещал, с пьяным упорством они спорили о проблеме, казавшейся им очень важной. Проблема была такая: следует ли лысому надевать шапочку в бассейне.

– Шапочка для чего? – твердил Степа. – Чтобы волосы не сыпались, не засоряли бассейн. Какие у лысого волосы?

– Волосы – не принципиально! – возражал Коля. – Главное – порядок! Положена шапочка? Надень и плыви! Если каждый будет без шапочек – это бардак!

– А лысым можно! – упорствовал Степа.

– Кто у нас лысый? – спросил Коля, потерявший нить спора.

– Для примера завскладом Сидоров лысый.

– И что Сидоров?

Степа тоже не помнил, для какого примера он упомянул Сидорова.

– Завскладом, а в сортах бумаги ни в зуб ногой!

– Он думает, склад – это чтобы воровать, как раньше.

– Все воруют, по цепочке конверты носят.

Когда прибывшая Галя, а вслед за ней и Оля вошли в кухню, мужчины клеймили коррупцию в высших эшелонах власти.

– Вот! – Галя положила перед Колей и Степой блистеры с таблетками. – Немедленно выпейте, по три штуки!

– Что это? – Степа взял в руки блистер. – Пилюли?

– Допинг? – презрительно скривился Коля. – Не спортивно!

– Такой хоккей нам не нужен! – мотал головой Степа.

– В хоккей играют на-а-астоящие мужчины, – затянул Коля, которому выпивши всегда хотелось петь, – трус не игра-а-ает в хоккей… Какие дальше слова? – спросил он и громко икнул.

Галя повернулась к Оле и тихо сказала:

– Надо петь!

– Что? – изумилась Оля.

– Надо петь, чтоб не ели, – губами, почти без звука, пояснила Галя.

Она подсела к мужу, обняла его за шею, набрала в легкие воздух и тонко повела:

– Ка-а аким ты был, та-а-аким ты и остался, казак лихой…

Степа и Коля дружно подхватили. Оля тоже пела и одновременно убирала на кухне. Перед Галей неудобно: плита грязная, кастрюли в потеках, содержимое морозильника, дуршлаки, миски – все в кучу.

Спели три народные песни, Оля навела относительный порядок. Галя кокетливо обратилась к мужчинам:

– Почему вы сами гуляли, а нас не звали? Оля, ты пельмени любишь? Я очень уважаю!

– Мы не по жадности, чистота эксперимента, – повинился хозяин дома Степа.

– А командные соревнования? – спросил его Коля. – Муж и жена – одна сатана. Галочка, ты не сатана! Ты! Ты мой желудочно-кишечный тракт! Ешь! – Он подвинул к ней тарелку с остывшей горой пельменей. – Оля! Ты тоже покушай за Степана, а?

– Пожалуйста! – взмолился Степан.

Он протянул руку, чтобы обнять Олю за талию, усадить, но потерял равновесие и едва не свалился. Жена вовремя его подхватила, сдвинула, как куль, на кухонном диванчике и села рядом.

Перед Олей и Галей стояли тарелки с неаппетитной пельменной массой в желтых катышках застывшего масла, обильно удобренные уксусом, перцем и кетчупом. Только из большой любви к мужу можно было это есть.

Верные жены, закрыв глаза, не натурально закрыв, а как бы внутренне, поглощали холодные пельмени. Степа и Коля смотрели на них как болельщики на трибунах и скандировали:

– Отлично!

– Знай наших!

– Еще за папу!

– Еще за маму!

– За деток!

Не осилив и половины порции, Галя почувствовала, что ее любовь к мужу дает трещины. Ольге не глоталось. Берет в рот кусочек, жует, а он не хочет спускаться.

– Запить надо, – жалобно попросила Оля с набитым ртом. – Чаю горячего?

– Только водку! – со знанием дела объявил Степан.

– Мы не какие-нибудь извращенцы! – Коля разлил в рюмки остатки водки.

Галя и Оля выпили водку как лекарство, горькое и отвратительное, которое нужно принимать для здоровья. В данном случае: для здоровья мужа, чтоб ему меньше досталось. И продолжили есть пельмени. После водки – хоть керосин, ничто не страшно.

Из болельщиков Коля и Степа превратились в радио– или телекомментаторов.

– Посмотри, какая великолепная скорость у Гали! – радовался Коля.

– Техника Оли, – сообщал Степа, – на уровне высочайших мировых стандартов!

Невольно поддавшись их азарту, женщины быстро очистили тарелки. Облегченно перевели дух. Но не тут-то было!

– Осталось по два кило сибирских, – напомнил Степа Коле.

– И по полтора ручных, – кивнул Коля. – Вода кипит.

Слова «пельмени» они старались избегать. Казалось, произнеси его – и случится непоправимое.

– Девочки, вам надо еще покушать! – как к маленьким обратился Степа.

– Ам-ам! – подтвердил Коля и клацнул зубами.

– Ключ на старт! – скомандовал Степа и рывком распахнул морозильник.

– Есть ключ на старт! – гаркнул Коля и поднял крышки кастрюль.

– Пуск! – Степа вывалил пельмени из своего пакета в кастрюлю.

– Есть пуск! – Коля опорожнил свой пакет.

Пока они играли в запуск космической ракеты, ожесточенно крутили ложками в кастрюлях, женщины тихо переговаривались.

– Я больше не могу! – с ужасом произнесла Оля.

– Ни одного пельменя! – подтвердила Галя и передернулась от отвращения.

– Что же нам делать? Мужикам вожжа под хвост попала, они не остановятся.

– Не вожжа, а пельмени!

– Один черт. Помнишь, как они пузыри пускали?

Это было давно, лет семь назад. Степа и Коля пускали с детьми пузыри, увлеклись и поспорили, кто самый большой пузырь надует. Пока в доме не кончились все моющие средства, стиральные порошки и шампуни, они не остановились. И сейчас не остановятся. Пока не лопнут!

– Дети! – нашла выход Галя. – Давай позовем детей? Пусть покушают, маму и папу выручают.

Галя позвонила домой двенадцатилетней дочери Люде: пулей лети к Пряхиным, не дай родителям осрамиться.

Оторванным от выполнения домашнего задания Пашке и Люде объяснили ситуацию: это вроде игры «Папа, мама, я – спортивная семья», только не прыгать-бегать надо, а кушать пельмени.

– На что спор? – спросил Пашка, который отличался рациональным подходом к жизни.

Коля и Степа переглянулись. Призовой фонд они обсудить забыли. Так хотели есть, так жаждали пельменей, что о большем и не мечталось.

– Детям (с ударением на «я») мороженое? – предложил Степа.

– Баб… женщинам цветы, – согласился Коля.

– Кушай, сыночек! – Оля поставила перед Пашкой тарелку.

– Тебе маслица добавить? – спрашивала Галя дочь.

Поначалу дети порадовали спортивной волей и хорошим аппетитом. Пашка и Люда, поглядывая друг на друга, принялись споро уничтожать пельмени. На родительскую заботу – «не торопись, дочка», «жуй хорошенько, сынок» – они внимания не обращали, молотили азартно. Но в тарелках оставалось больше половины, когда темп снизился, потом вовсе упал до одного пельменя в минуту.

Пашка виновато шмыгал носом, Люда жалобно смотрела на родителей.

– Где это видано, над дитём пельменями издеваться? – Оля взяла вилку, другую вручила мужу. – Ешь!

Примеру Пряхиных последовали Новиковы, то есть стали втроем есть из одной тарелки. Больше ковыряли вилками, чем доносили до рта.

Водка кончилась, и ее действие на организм тоже заканчивалось. Пельмени одним своим видом нейтрализовали алкоголь.

– Хотя бы пивка? – предложил Коля.

– Сбегаем! – подскочил Степа. – В киоск за нашим домом!

Они рванули в прихожую одеваться.

Дети и женщины на кухне держали военный совет. Было ясно: во-первых, больше пельменей никто в рот не возьмет; во-вторых, Коля и Степа будут их есть до последнего, пока не рухнут, не треснут или заворот кишок не случится.

– Давайте выкинем эти отвратительные пельмени? – робко предложила Люда. – А папе и дяде Степе скажем, что кончились?

– Спустим в унитаз? – одобрила Оля. – И победила дружба?

– Не пройдут, – сказал Пашка. – Засор будет.

С отчаянным криком «А-а-а! Проклятые!» – Галя схватила тарелку, подскочила к окну, открыла фрамугу…

Квартира Пряхиных на пятом этаже. Окно кухни выходит в палисадник, через который пролегла народная тропа за пивом. Коля и Степа были обстреляны неожиданно и мощно. Сначала на их головы шлепнулись сгустки холодных пельменей. Успели отскочить, и поток горячего бульона с пельменями задел краем. Артобстрел закончился дробью мороженых пельменей, как град просыпавшихся с неба.

Степан и Коля подняли головы, увидели, как закрылось окно кухни.

– Боевая ничья! – вместе сказали Коля и Степа, протянули друг другу руки, пожали их.

– Русские женщины очень терпеливые. – Степа стряхивал пельмени с пальто.

– Даже чересчур. – Коля тряс головой, чтобы сбросить липкое тесто.

– Едят, давятся, песни поют! А делов-то!

– Помнишь, пузыри дули? Аналогично! Убери ты от мужа все мыльное, у него от напряжения уже зенки из орбит выкатываются! Нет! Тащут и тащут! Шампунь импортный дорогущий, и тот принесли!

– На алтарь жертвуют.

– И ты как алтарь вынужден твердо стоять.

– И ты и я.

Они снова пожали друг другу руки.

Конфликт хорошего с лучшим

Мы с мужем смотрели по телевизору старый советский фильм. Заглянула старшая дочь, ей девятнадцать лет, бросила взгляд на экран, хмыкнула:

– Мура! Конфликт хорошего с лучшим!

– Думаешь, в жизни так не бывает? – спросила я.

– Конечно, нет! Правда борется с ложью, добро со злом, правое с левым, белое с черным. А это, – указала она пальцем на телевизор, – прекраснодушные сказки.

– Максималистка, – буркнул муж, когда дочь ушла. – Ты была такой же. Возможно, и суровее.

Он хорошо знал о моих отношениях с мачехой, а детей в подробности я не посвящала.

В родном городе я не была двадцать шесть лет. Как уехала в институт поступать, так и не возвращалась. Из-за мачехи. Моя мама умерла, когда я училась в девятом классе. Через год отец женился на Светлане Петровне. О ней все отзывались очень хорошо – добрейшая, прекраснейшая женщина.

Но будь она из чистого золота и бриллиантов, маму заменить мне не могла. А отец легко замену нашел!

У нас не было конфликтов или ссор – только холодное мирное сосуществование в течение полугода. И потом внешне приличия соблюдались. Я вышла замуж, папа приезжал к нам. Подросли дочери – проводили у него и у бабушки Светы, кстати, моей тезки, каникулы. Она присылала нам гостинцы – сушеные грибы, варенье. Если трубку, когда я звонила, поднимала Светлана Петровна, она здоровалась и тут же говорила: «Сейчас позову папу» или «Папы нет. Что ему передать?» А с моим мужем болтала подолгу.

Мачеха умерла, мы приехали на похороны. Надеялись убедить отца продать дом и переехать к нам. Я поразилась тому, как все в родных местах постарело, не только люди, но и сам городок обветшал. Прядильный комбинат и ткацкую фабрику закрыли, работы нет, молодежь разбегалась, здания давно не ремонтировали, скверы поросли бурьяном.

На поминках проникновенно говорили о замечательных качествах Светланы Петровны. Отец плакал. Я понимала: старенький, несчастный, но все-таки не могла про себя не упрекнуть. Когда умерла мама, он слез не ронял.

Светлану Петровну за глаза я величала счетоводом – она работала в домоуправлении бухгалтером. Отец – инженер-путеец, давно на пенсии. Словом, семья очень скромная, не выдающаяся. Но на похороны пришло неожиданно много народу. После кладбища люди стояли во дворе, ждали своей очереди к поминальному столу. Входили по двадцать человек. Только отец, я, мой муж и дочери не вставали из-за стола. Какие-то женщины меняли посуду, приносили закуски, приглашали очередную группу. Говорились поминальные тосты, не чокаясь, выпивалась водка, закусывали кутьей и блинами, потом еще слова и горячие блюда, чай с пирожками – одна группа находилась за столом минут тридцать-сорок. Некоторое время на уборку – и входила новая партия.

От мелькания лиц, тарелок, стаканов, нарезанной колбасы и салатов, от скорбной, но ритуально четкой последовательности действий и слов – бесконечных «земля пухом» и «вечная память» – у меня заболела голова. Во время очередной пересменки я вышла из-за стола, чтобы выпить таблетку.

Меня остановил какой-то мужчина:

– Света, не узнаешь меня? Я Витя Шумаков, мы раньше по соседству жили. Ты меня еще в армию провожала.

Узнать в лысом полноватом мужчине вихрастого и шклявого Витю было совершенно невозможно. Проводы в армию всегда были у нас большим событием, почти как свадьба или те же поминки. Если парень-призывник не имел девушки, которая его провожает и как бы невеста почти, то он в глазах народонаселения выглядел неполноценным. Я вспомнила, что играла такую роль четверть века назад на Витиных проводах. Кажется, мы даже целовались у военкомата.

– Ты бы меня на улице встретил, – ушла я от ответа, – тоже бы не признал. Ведь не помолодели.

– Нет! – возразил Витя. – Ты мало изменилась. Но у меня все хорошо, – почему-то стал он оправдываться. – Правда, замечательно. Жена, дети, работаю на железной дороге.

– Ага, – кивнула я.

Витя был десятым или двадцатым, с кем я заново знакомилась и решительно не знала, о чем говорить. Все мысли были заняты отцом, его здоровьем, далеко не богатырским.

– Я по делу, – торопливо сказал Витя, будто понял мое настроение. – Вот, возьми, наверное, ты не знаешь. – И протянул перевязанную бечевкой стопку. – Это письма. Ну, ты сама поймешь. До свидания!

И ушел. Я пожала плечами, сверток на полку положила, нашла таблетку, вернулась к столу.

Когда вошла в комнату, увидела своих, сидящих в торце стола, меня больно укололо чувство неединения с ними. Обе дочери зареванные, с распухшими носами, у мужа лоб в хмурых морщинах, про отца и говорить нечего – совсем жалкий. А я… искренней глубокой скорби я не испытывала, только голова раскалывалась.

Через два дня муж и девочки уехали, а я осталась уговаривать отца переехать к нам. Папа решительно отказывался, твердил:

– Хочу здесь жизнь закончить. Тут могилки моих дорогих жен, Гали и Светы, буду за ними ухаживать.

Кладбище от нашего дома далеко, но добираться удобно. Сел на автобус – и до конечной. Ездили мы с отцом на кладбище каждый день. Я сидела на скамеечке у маминой могилы, пока отец стоял над свежим холмиком с венками Светланы Петровны. Потом он приходил к маме, а я торопливо шла к воротам, ждала отца у выхода. Потому что слушать его беседы с мертвыми не было никаких сил. Он говорил с мамой как с живой, будто не виделся с ней со вчерашнего дня:

– Здравствуй, Галочка! Вот я пришел. Новостей особых нет, ночью заморозки обещают. Да, внучки звонили! Я Светлане Петровне забыл сказать, голова садовая. Твою оградку мы с ней прошлой весной красили. А теперь мне две оградки красить. Серебрянка еще осталась, но я думаю бронзовой прикупить. По низу от поребрика черной, потом бронзовой, а пики на ограде серебрянкой. Мне кажется, красиво будет. Сейчас вот и Свете рассказывал, советовался. Веночки у нее на могиле как свежие…

Я понимала, что папа то ли от горя, то ли от старости слегка тронулся умом. Но с другой стороны, это его помешательство напоминало спасительный кокон. Вырви его оттуда – и сердце разлетится на кусочки от боли.

У меня отпуск, а делать решительно нечего. Под «делами» мы обычно понимаем срочную и не терпящую отлагательства работу. Таковой не имелось. Но там, где есть дом, хозяйство, женским рукам всегда найдется занятие. Я начала генеральную уборку с элементами ремонта. В каждой комнате по очереди белила потолки, мыла стены, перетряхивала содержимое шкафов. Отцу моя бурная деятельность была не по душе, хотя по мере сил он помогал. Вещи, что я приготавливала на выброс, он тайком уносил в сарай и прятал.

Стопка писем, которую передал мне Витя Шумаков, не затей я большую уборку, наверняка потерялась бы, ведь я о ней совершенно забыла. Какое отношение ко мне имеют чужие письма? Оказалось – самое непосредственное!

Это были письма Вити ко мне из армии. И я ему отвечала!

То есть какая-то самозванка мое имя присвоила и строчила Вите послания! Очковтирательница! Лгунья! Аферистка! Пусть это было в прошлом столетии, все равно противно!

Но когда я вчиталась, гнев мой растаял. Не могла оторваться. Их было много, за полтора года. Я сидела среди ведер с водой и побелкой, разбросанных вещей, одетая для малярных работ, и жадно читала. Заглянул отец, напомнил, что пора ехать на кладбище.

– Поезжай один. Справишься?

– Конечно! – Он даже обрадовался. – Ты, дочка, считаешь меня беспомощным, и напрасно! Вот увидишь, какой я еще молодец!

– Ладно, молодец, не забудь палку взять и, если в автобусе место уступят, не геройствуй, садись!

Папа ушел, я вернулась к чтению писем.

Вите Шумакову очень плохо было в армии. Он не жаловался, описывал солдатские будни, но между строчками безошибочно угадывалось жуткое отчаяние. Всего не процитируешь, но мороз по коже пробирал от слов:

«Вчера мыли туалет, скоблили бритвами, меня два раза стошнило», или: «Один парень у нас повесился. Хорошо ему, отмучился», еще: «Мне иногда не верится, что где-то есть, была, другая жизнь. Там книжки читают и девушки в легких платьях. Как на Марсе. Не верю, что попаду на Марс».

Как бы «я» слала ему очень хорошие ответы. Успокаивала, призывала потерпеть, рассказывала смешные истории и говорила, что с нетерпением жду его писем.

Кто из моих бывших подружек постарался? Я их помнила смутно, но несколько кандидаток в уме держала. Особенно на одну грешила, круглую отличницу и тихоню. Потому что «мой» почерк в письмах был каллиграфически аккуратным и часто упоминались пафосные слова про смысл жизни из книги «Мудрые мысли». Я такие цитаты в школьные сочинения для хорошей оценки вставляла, их учительница любила. А в речи никогда не употребляла! Я же была нормальной, может, слишком заносчивой…

Вите, как он сам признавался, «мои» письма здорово помогали. Постепенно он привыкал к армейской жизни. Отчаяния стало меньше, зато буйно росла любовь ко «мне». Витя мечтал, как мы встретимся, просил описать мой день от пробуждения до ночного сна, чтобы каждую минуту знать, что я в данный момент делаю. Долго умолял о фото, наконец получил. Это была я безо всяких кавычек – на первом курсе института.

Ход совершенно непонятный. Если ты питаешь интерес к парню, можно прикрыться чужим именем. Но чужим обликом? При этом самозванка не была инвалидкой, прикованной к постели. Ходила в кино, на танцы, занималась спортом, о чем сообщала в своих, то есть «моих», посланиях. Внешне уродлива? Как же она выкрутится?

Письма были разложены строго по датам, по два конверта скрепкой соединены – Витино письмо и ответ. Сначала я листочки на место вкладывала и скрепочку возвращала, а тут стала торопливо доставать их, не заботясь о порядке.

На пылкие признания Вити «я» взаимностью не отвечала, юлила и призывала отложить объяснения до его приезда. Настойчиво просила Витю не акцентировать внимания на чувствах.

Наверное, у девицы, которая за моей спиной пряталась, другой парень появился, и она не знала, как с Витей распрощаться.

Витя то же самое подозревал, умолял: «Скажи мне честно!!! У тебя кто-то есть???» Он не скупился на восклицательные и вопросительные знаки. Парня просто корчило и корежило от неразделенной платонической любви. А «я» трезво и взвешенно ему писала, что образ, который он придумал, может разбиться о реальность и нанести ему душевную травму.

Точно, дурнушка! Потому что в те годы я своей внешностью вряд ли могла кого-нибудь травмировать.

Витя бомбардировал письмами, а «я» ленилась отвечать. Скрепка держала по пять его страстных посланий и «мою» открытку с поздравлениями на Новый год или двадцать третье февраля.

Последняя пара писем. Очевидно, Витя дошел до ручки, потому что стал шантажировать и прямо угрожать: «Если не ответишь, не объяснишь, почему переменилась, я убегу! Буду дезертиром, пойду под суд! Но я должен знать!!! Света!!! Умоляю!!!»

Ответное письмо не очень длинное, и я приведу его полностью.

«Здравствуй, Витя!

Пишет тебе Светлана Петровна, мачеха Светланы. Мачеха – неприятное слово, и участь эта не из завидных. Да что поделаешь? Ты, сыночек, уж, наверное, по почерку догадался, что не Света, а я состояла в переписке с тобой. Не обижайся! У меня сердце кровью облилось, когда твое первое письмо открыла. Не специально, нечаянно – ведь мы обе Светланы, вот и думала, что мне.

Еще раз прошу не судить строго, хотя обман – он и есть обман, рано или поздно откроется. В оправдание скажу, что долго мучилась и терзалась, прежде чем первое письмо тебе написать. А дальше сам знаешь, как вышло.

Дослужить тебе осталось немного, ты уже опытный боец, верю – сдюжишь. Помни, что на гражданке тебя ждет новая жизнь, которая по-настоящему только начинается.

А у Светы (у настоящей Светы) все хорошо. Учится в институте и ведет большую общественную работу, являясь секретарем комсомольской организации.

До свидания, солдат!

Обнимаю тебя и желаю дослужить честно и достойно!

Светлана Петровна».

Вот так номер! Вот кто под моим именем скрывался!

Задним числом я вспомнила странные взгляды, которые бросал на меня Витя на поминках в девять дней. Будто я ему что-то задолжала, а он потребовать стесняется, но надеется на мою совесть. Витя, очевидно, ждал разговора о письмах, а я не заикнулась, мол, все это мелочи, недостойные внимания моего королевского величества.

Вернулся отец. По-детски хвастался своей «самостоятельностью»: на кладбище съездил, в магазине хлеб и кефир купил, завтра ботинки в ремонт отнесет. Он всячески демонстрировал, что не пропадет без нашей опеки. Это было правдой еще и потому, что благодаря мачехе многие люди – ее родные и друзья – были искренне и по-доброму заинтересованы в судьбе моего отца. И как ни печально признавать, внимание этих людей отцу было нужнее и понятнее, чем мое, дочернее.

Знал ли папа о письмах? Выяснять не стала. За четверть века я не научилась говорить с ним о мачехе, и поздно начинать учиться, а также каяться и сокрушаться.

Вите Шумакову я позвонила, на следующий день встретилась с ним возле школы.

– Прочла? – спросил Витя.

– Да.

– Как в романе? – Он усмехнулся. – Когда последнее письмо получил, сказал ребятам, что невеста замуж вышла, они думали, я чокнулся. Надо плакать, а я смеюсь, веселый хожу. Мы потом со Светланой Петровной иногда вспоминали, как я в нее заочно влюбился.

– Но твои родные? Они почему не написали, что я давно уехала и след простыл?

– Светлана Петровна с моей мамой договорилась, вместе конспирировали. Твоя мачеха была очень хорошим человеком, настоящим! А ты? Ты, кажется, ее не очень? Не очень любила?

Я развела руками – что было, то было.

Витя продолжал допытываться:

– Ты бы на ее месте? Ты бы написала солдату? Она меня спасла, честно скажу. А ты?

Ответ я хорошо знала, потому что последние дни часто задавала себе этот вопрос.

– Нет, Витя! Я бы тебе не ответила. Звучит нелестно, но как на духу. Извини! Я в те годы считала абсолютно нормальным, что меня любят, балуют, что мною восхищаются и терпят мои капризы. Я же, в свою очередь, не только не должна дарить кому-то внимание, быть благодарной, а, напротив, оставаться холодной и язвительной – вот высший шик. Это не эгоизм, а какая-то неправильная человеческая позиция. Вроде как носить одежду задом наперед. Жизнь меня помотала, пока я не научилась правильно одеваться. Что касается мачехи… все элементарно и сложно. Конечно, я очень благодарна ей за то, что вместо меня она подставила плечо тебе, человеку, попавшему в беду. Письма, наверное, тебе дороги? Забери их, только я в конце перепутала. Светлана Петровна вообще очень многое в жизни сделала за меня. Понимаешь? Не просто помогла, а вместо меня, глупой, действовала во благо всех нас – меня, отца, мужа, дочерей…

Впервые в жизни я говорила о мачехе добрые слова. Это было непривычно и слегка болезненно. Но когда я отважилась взглянуть на Витю, увидела, что он меня не понимает. Для него мои откровения запутанны и сложны, как исповедь чужестранца.

– Но теперь ты лучше относишься к Светлане Петровне, то есть к ее памяти?

– Вроде того, – согласилась я.

Когда я уезжала, папа старательно демонстрировал бодрость духа и хорошее физическое самочувствие. С таким энтузиазмом говорил об установке бетонного поребрика на могиле Светланы Петровны, словно речь шла о стройке века вроде поворота сибирских рек на юг. Я в который раз заставила его поклясться, что на зиму он приедет к нам.

Старое советское кино заканчивалось. Я смотрела на экран, но давно не следила за сюжетом, отвлеклась на собственные мысли.

– Скажи, – спросила я мужа, – мои отношения с мачехой можно назвать конфликтом хорошего с лучшим?

– Пожалуй.

– Кто из нас хорошая, а кто лучшая?

– Светлана Петровна была хорошая и лучшая.

– Что же мне остается?

– Конфликт. При жизни она тебе мешала, умерла – тебе ее не хватает. Раньше ты держала язык за зубами, чтобы не нагрубить, теперь терзаешься, что не сказала ни одного доброго слова.

Он прав. И нужно обязательно объяснить дочери: конфликт хорошего с лучшим – один из самых трудных.

Content

Наталья Нестерова
Манекен (сборник)

Сделайте погромче! Роман

Глава 1

1

2

3

4

5

Глава 2

1

2

3

4

Глава 3

1

2

3

4

Глава 4

1

2

3

4

5

Эпилог

Рассказы

Манекен

За стеклом

Пари

Конфликт хорошего с лучшим