Андрей Троицкий

По Америке с русской красавицей

Все события и люди, о которых рассказывает эта книга, – подлинные. Прямую речь героев автор постарался записать максимально точно. Пришлось изменить лишь некоторые имена, вы поймете почему.

Знакомство

Летом я приехал в Нью-Йорк по делам. Мы пообедали со старым приятелем, поговорили за жизнь, он спросил, как у меня со временем и с деньгами. С деньгами было неважно, со временем значительно лучше. Я как раз закончил книгу и мог позволить себе непродолжительные каникулы.

– Есть возможность заработать, – сказал приятель. – Дочь одного московского бизнесмена, некоего Петра Васильевича Гусева сейчас в Нью-Йорке. Она хочет прокатиться по стране. Поездку оплатит папаша. Если бы ты мог провести такую экскурсию… Ты же сам сказал, что деньги тебе не помешают. А дочка – редкая красавица. Кстати, она недавно с мужем рассталась.

– Пусть этот бизнесмен обратится в туристическое агентство. Причем тут я?

– Давай так: Петр Васильевич сам тебе позвонит и все объяснит.

Звонок раздался около четырех часов вечера, значит, в Москве полночь. Голос Гусева был приятный, такой густой баритон. Он хотел казаться человеком деловым и энергичным, но получалось не очень убедительно. Скорее, он казался растерянным.

– Понимаете ли, Рита хочет остаться в Америке. Она моя единственная дочь. Я вообще человек, у которого родственников по пяти пальцам считать. Жена умерла пять лет назад. С тех пор самый близкий человек для меня – это дочь. Ее тетка, сестра покойной матери, уже двадцать лет живет в Америке. Кроме того, родственники ее бывшего мужа там живут. К чему я это говорю? Рита побывала в Америке четыре раза. И влюбилась в эту страну. Загорелась идеей все бросить и уехать туда. А я бы этого не хотел, очень не хотел. Но не могу этому помешать.

Возникла долгая пауза.

– Я могу чем-то помочь?

– Честно говоря, моя цель в том, чтобы Рита выбросила из головы эту блажь – переезд за океан. Я мечтал о том, чтобы она жила в России. Нашла здесь свою судьбу, родила детей. Я бы на старости лет хоть с внуками понянчился. Условия жизни у Риты здесь, в России не хуже, чем за границей. И я не понимаю, чего ей не хватает.

– Значит, чего-то не хватает.

– А что у меня за жизнь будет, если она и вправду уедет? – Гусев не слышал моей реплики. – Скажу прямо – жизнь тусклая. Я не хочу, чтобы вы вели с Ритой разговоры типа такого: пожалей отца, останься в России… Я просто хотел, чтобы ее решение о переезде в Америку было осознанным. Чтобы она поняла: куда едет и чего ей ждать от новой жизни. Хотел попросить вас проехаться по Америке вместе с Ритой. Пусть посмотрит на жизнь, на быт простых людей. Увидит настоящую Америку.

– Что такое настоящая Америка я и сам толком не знаю.

– Ну, покажите ей то, что знаете. Сами придумайте маршрут. Ее сегодняшние впечатления – это поверхностный взгляд туристки. Раньше Рита видела лишь внешний глянец Америки. Нью-Йорк с его небоскребами, магазины для толстосумов на Пятой Авеню, богатые районы Лос-Анджелеса, особняки и пляжи Майами. Ей кажется, что это и есть настоящая Америка. На самом деле настоящей Америки она не знает. Я много раз бывал в этой стране по делам бизнеса. И скажу так: я Америкой не очарован.

– Послушайте, никакой проблемы нет. Ваша дочь поживет здесь некоторое время и вернуться назад, если ей не понравится. Это и будет ее осознанный выбор.

– Ну, вы не знаете Риту, ее странный характер. Если она сделает ошибку, перебравшись в Америку, то в своей ошибке никогда не сознается. Она будет до конца на зло всем, прежде всего, на зло мне, отстаивать свою правоту, хотя знает, что не права. Вы понимаете, о чем я? Есть люди, которые не умеют признавать своих ошибок. Вот она из таких людей. Она переедет в Америку, затем разочаруется в этой стране. Но обратно все равно не вернется. Всем будет повторять: я сделала правильный выбор, когда уезжала. Прошу вас: прокатитесь с ней по Америке. Пусть посмотрит, подумает… За две недели работы десять тысяч долларов. Плюс дорожные расходы.

– Если я соглашусь, то не стану подталкивать вашу дочь к какому-либо решению. Уезжать ей или оставаться в России – пусть решает сама.

– Конечно. Все, что от вас требуется, – сопровождать мою дочь в этой поездке. Рита – очень жадная до новых впечатлений. Она любит путешествовать. Ей все время нужны новые люди, новые характеры. Она пробует себя в литературе.

– Стихи о любви? О природе?

– Проза, повести на бытовые темы. И про любовь тоже. На мой взгляд – очень даже неплохо. Впрочем, я не профессионал.

– А почему вы решили доверить именно мне эту… Ну, так сказать, важную миссию?

– У нас есть общие друзья… Я читал два ваших романа, они мне понравились. Кроме того, я знаю, что вы порядочный человек, что вам можно доверять. Поэтому и решил попросить вас об этом одолжении.

– Ну, не знаю, – я был польщен. – А если она не захочет?

– Я же говорю: она очень любит дорогу. Новые впечатления, новые люди – это то, что надо.

Я записал телефон и адрес Риты, пообещал перезвонить завтра и положил трубку. Я сварил кофе, сел на подоконник и с высоты двадцатого этажа стал смотреть, как внизу движется поток машин.

* * *

Нью-Йорк накрыло знойное марево уходящего дня, город плавился от жары, но в номере было прохладно. Не зная, чем себя занять, я расхаживал от стены к стене и обдумывал ситуацию. С деньгами было неважно. На одной из московских киностудий планировали экранизировать мою книгу, но окончательное решение отложили до осени. В издательстве застряла последняя книжка и, по достоверным сведениям, вопрос с ней будет решен нескоро.

Да, десять тысяч – это очень кстати. Но, сказать по правде, я сомневался в том, что моя будущая поездка по Америке с дочерью Гусева даст какой-либо результат. Если уж эта Рита, человек упрямый, решила здесь остаться, то никакая автомобильная экскурсия этого решения не изменит. Зачем тогда морочить голову ее отцу и тянуть с него деньги?

Я снова сел на подоконник и стал смотреть на поток машин. Пожалуй, деньги я могу заработать литературным трудом. На мой официальный сайт иногда приходят письма людей, которые предлагают разные литературные проекты. Елена Ивановна, женщина средних лет из Москвы, давно пробующая свои силы в литературе, закончила объемный авантюрный роман, в котором, как она написала, есть «вкрапления любви на основе личных чувств и переживаний».

Она хотела отправить свое произведение в издательство, но сомневалась в своих силах, боялась отказа и просила, чтобы я ознакомился с текстом и отредактировал его, «придал роману изящество и блеск». Если же даже после моей редактуры издательство ответит отказом, Елена Ивановна издаст роман за свой счет, потому что книга ей очень дорога. Последние пару дней я думал над этим предложением.

Подвернулся и другой вариант: бизнесмен из Питера, некий Илья, хотел издать мемуары, чтобы, как он писал: «детям осталась память о годах моей бурной юности, чтобы можно было такую книжку подарить друзьям, бизнесменам, с которыми веду дела сейчас». Я дважды разговаривал с Ильей по телефону, он хотел встретиться, ответить на вопросы, надиктовать воспоминания. Мне предстояло сделать из его устных рассказов литературное произведение.

«Это будет повествование о людях, с которыми дружил в юности, о первой любви и всяком таком, – сказал Илья. – Возьмем такой период: с тринадцати лет до девятнадцати. Название книги уже есть – «Я был пацаном». «Может, стоит взять и более поздние годы? – спросил я. – Скажем, от двадцати до тридцати?» «Нет, – твердо ответил Илья. – Вот этого делать не надо. Только юность и ранняя молодость. И на этом точка». Я обещал подумать и перезвонить.

Честно говоря, редактировать женскую прозу душа не лежала, перспектива заняться книгой воспоминаний о бурной юности Ильи «Я был пацаном» – нравилась мне больше. Подумав, я пришел к выводу, что одно другому не мешает, я бы смог посвятить Рите дней десять или две недели, а затем встретиться с Ильей и обсудить все вопросы. Я пил кофе и листал атлас Америки, прокладывая маршрут будущей поездки, и делал заметки в записной книжке. Покончив с этим делом, набрал телефон Риты, представился и договорился о встрече в шесть часов вечера в летнем кафе возле отеля «Ньюйоркер».

– Как вас можно узнать? – спросил я. – Там много народа.

– Вы увидите самую красивую женщину. Это буду я, – у моей собеседницы был глубокий волнующий голос. – Без шуток. Ну, на всякий случай, чтобы не ошиблись: на мне будет синее платье без рукавов и нитка коралловых бус.

Я прибыл на место на пять минут раньше назначенного времени. Это было обычное летнее кафе. На тротуаре под зеленым тентом были расставлены столики и стулья. Я скользнул взглядом по женским лицам и безошибочно угадал Риту, даже не обратив внимания на цвет ее платья и коралловые бусы. Она действительно была самой красивой женщиной в этом кафе, возможно, во всем квартале. Может быть, во всем Манхеттене.

Светлые прямые волосы, прямой нос, большие синие глаза и яркий чувственный рот. Платье подчеркивало все достоинства фигуры. На неудобном пластиковом стуле Рита сидела, будто королева на троне, свободно и величаво. Встретившись со мной взглядом, она помахала рукой.

Еще минуту назад я сомневался, надо ли ввязываться в эту историю с поездкой. Теперь мои сомнения рассыпались в пыль, а пыль унес легкий ветерок. Ехать надо, – вот оно, единственно верное решение. И дело не в деньгах, теперь сам мечтал об этой поездке. Я сел на свободное место, поздоровался, заказал кружку светлого пива и чипсы с сальсой. Мы поговорили ни о чем, обменялись мнениями о погоде, политических событиях в Европе и о нью-йоркских отелях.

– Я разговаривала с отцом, он сказал, что вы согласились повозить меня по Америке, показать что-то интересное. Правильно?

– Еще не согласился, я думаю. И вижу свою задачу так: вы решили остаться в стране, которую мало знаете. Ваш отец просил меня лучше познакомит вас с Америкой, чтобы ваше решение, – оставаться здесь или нет, – было основано не только на поверхностных впечатлениях. Но и на информации, которую вы почерпнете, покатавшись со мной. Я помогу вам чуть лучше узнать Америку, – это и есть моя задача.

* * *

Я достал из сумки атлас и показал Рите маршрут и коротко объяснил, почему я хочу остановиться именно в этих местах.

– Я не вижу здесь Лас-Вегаса, Гранд Каньона и Майами, – сказала Рита. – По-моему, интересно посетить какие-то знаменитые места. Посмотреть достопримечательности. Скажем, природный парк Йелоу Стоун с его гейзерами и лес тысячелетних секвой под Лос-Анджелесом.

– В таком случае, если хотите увидеть разные памятные места, обратитесь не ко мне, а в туристическое агентство. По природным паркам и прочим достопримечательностям туристов возят на больших комфортабельных автобусах. Гиды – знающие люди. Они доходчиво обо всем расскажут. Какая длина, ширина и высота статуи Свободы, какая глубина Гранд Каньона и так далее. Вы вернетесь в Москву с набором фотографий, сувениров и справочников. Останется масса впечатлений. А я отправлюсь домой.

Рита задумчиво смотрела куда-то вверх, решая про себя, что делать.

– Это как-то грустно. Побывать здесь и не посмотреть достопримечательности. Давайте по-честному: отец попросил вас показать мне задворки Америки. Кварталы, населенные беднотой, очереди на биржу труда, разные клоаки и помойки. Чтобы я поняла: вот она, настоящая Америка. И сделала правильные выводы. То есть осталась в России. Так?

– Нет. Он просил показать вам Америку. И обещал заплатить. Ну, потому что мое время чего-то стоит. О клоаках и помойках речи не было. Я могу вам показать ту Америку, которую знаю. Познакомить с людьми, с которыми знаком.

– Ну, хорошо, – Рита кивнула. – Тогда примем компромиссный вариант. Все намеченные мероприятия мы выполним. Но давайте расширим культурную программу… Мы заедем вот сюда, – Рита взяла карандаш и провела на карте ломаную линию. – Я хочу посмотреть Ниагарский водопад. И еще… Хочу встретиться с колдуньей вуду. Только настоящей. А не какими-то проходимцами, которые умеют раскладывать карты Таро, гадают на хрустальном шаре и кофейной гуще. Пудрят мозги и выкачивают деньги из доверчивых граждан, хотя их болтовня ничего не стоит. Да, мне нужна настоящая колдунья вуду. Вы можете устроить колдунью?

Я задумался. Знакомством с колдуньей я не мог похвастаться, но знал человека, который мог организовать такую встречу.

– Пожалуй. Но тогда придется ехать далеко на юг, в Луизиану, в Новый Орлеан.

– Отлично, по рукам. И еще одна просьба… Понимаете ли, я пишу прозу, – Рита выглядела немного смущенной, будто сознавалась в постыдном грехе. – Сочиняю повести. Они не достаточно толстые, чтобы называть их романами. И хотела бы… Короче, мне нужен какой-нибудь специалист по современной американской прозе. Хочу, чтобы он прочитал что-то из моих вещей. И честно сказал: это можно будет опубликовать в Америке или не стоит надеяться. Понимаете? Перевод уже готов. Это для меня очень важно.

– Понимаю, – кивнул я. – Ну, возможно, я смогу показать вашу рукопись кому-то из литературных агентов, критиков или специалистов по русской литературе, которым доверяю. Я не обещаю, но постараюсь.

И тут же добавил, что нет смысла идти по сложному пути. Я сам могу прочитать повесть и сказать свое мнение. Уверен, почти на сто процентов, что мои оценки совпадут с теми оценками, что выдадут американцы. Рита вежливо, но твердо отказалась. Да, мое мнение ее интересует. Но она хотела бы издать свою книгу в Америке, а не в России. Можно считать это блажью, прихотью избалованной женщины – как угодно. Но она хочет издаваться здесь, а не там. Именно поэтому… Я кивнул головой: мол, понимаю.

Рита сняла спортивную сумку, висевшую на спинке стула, и достала папку с рукописью.

– Вот. Повесть «Легкое дыхание любви».

Я открыл папку, прочитал несколько абзацев и не споткнулся, написано гладко, – ничего не скажешь.

– Наконец, последнее, – сказала Рита. – Мне надо найти одного человека. Бывшего мужа. Найти и дать ему пощечину. Или две. В принципе, искать его не надо. Он ни от кого не прячется.

– Это только пощечины? Или вы хотите устроить бывшему мужу что-то, ну, посерьезнее? В этой стране люди иногда выясняют отношения с помощью пистолетов.

– Садиться в тюрьму из-за этого дурака я не собираюсь.

* * *

Я предложил зайти в немецкий ресторан, что в двух кварталах отсюда, и поужинать. Народу было много, нам пришлось полчаса стоять в очереди. Наконец мы получили столик на двоих в дальнем углу зала. Рита сказала, что читала пару моих книг, эти романы бы ей понравились. Я сделал вид, будто верю этому лестному отзыву, но от вопросов воздержался.

Зачем задавать вопросы, на которые у собеседника нет ответов? Я был уверен, что Рита ничего моего не читала, а наговорила комплименты для того, чтобы польстить авторскому самолюбию. Еще она сказала, что не отправилась бы в эту поездку с человеком случайным, которому не доверяет. Но я – это совсем другое дело. Я писатель, человек порядочный, нравственный…

Это, пожалуй, уже был перебор. Конечно, человек я порядочный, ну, до определенной степени. И нравственный, так сказать, в некотором смысле слова. Но комплиментов, которые я услышал тогда за какие-нибудь полчаса, мне не доводилось слышать за последнюю пятилетку. Это настораживало. Поразмыслив, я пришел к выводу, что эта поездка Рите нужна гораздо больше, чем мне показалось сначала. Нужна не ее отцу, а именно ей.

Во-первых, с бывшим мужем, она связывает какие-то планы. Во-вторых, встреча с колдуньей вуду нужна, чтобы как-то изменить жизнь. В-третьих, повестью «Легкое дыхание любви» Рита очень дорожит. Повесть уже переведена на английский, она распечатана и сброшюрована. Рита захватила «Дыхание» на встречу со мной. И сразу поставила условие: я должен показать ее опус кому-то из литературных агентов или издателей, с которыми знаком.

Значит, к встрече со мной Рита готовилась заранее. Не она ли попросила своего отца позвонить мне, немного приврать и… Я не додумал эту мысль. К чему строить предположения, если скоро я буду все знать наверняка, точно?

Мы хорошо устроились и обговорили некоторые детали будущего путешествия. Послезавтра с утра возьмем напрокат машину и двинем на запад, к Ниагарскому водопаду. Ночевать можно в мотелях, что стоят на хайвеях или предместьях больших городов, а лучше всего – в туристических лагерях и кемпингах. Для этого я куплю две палатки, спальные мешки, фонарики и еще кое-какие вещи, что могут пригодиться в дороге. Послезавтра возьму напрокат машину.

Из дальнейшего разговора я понял, что Рита – это человек настроения, она немного взбалмошна, упряма и эгоистична. В то же время она не умеет долго сердиться, далеко не глупа, придерживается левых взглядов. В конце ужина Рита заглянула мне в глаза и сказала:

– Очень рада нашей встрече. Вы мне очень понравились.

Мы вышли на улицу, солнце давно свалилось за громадины высотных домов, с океана дул ветерок, разгоняя жару. Попрощавшись, я двинулся к автобусной остановке, а Рита к Рокфеллер центру. Я, подчиняясь безотчетному порыву настроения, остановился и оглянулся.

Рита шагала уверено, ставила ноги в линию и держала спину прямой. Платье тесно обтягивало ее талию и бедра. Я еще мог окликнуть ее, догнать и все отменить. Сейчас я вспоминаю ту минуту, и мне кажется, будто именно так все и было: мне хотелось остановить Риту и отказаться от будущей поездки под каким-нибудь надуманным предлогом. Тут я вспомнил взгляд Риты и ее слова: «Вы мне очень понравились». Черт, а вдруг это судьба, вдруг… Я проводил Риту взглядом, повернулся и заспешил к автобусной остановке.

Валить!!!

На следующий день удалось закруглить все дела. Я сделал необходимые покупки, созвонился с профессором одного из университетов, специалистом по русской литературе и почтой отправил ему повесть «Легкое дыхание любви». Навел справки о колдунье вуду. Кажется, встретиться с ней можно без особых затруднений. Побывал в агентстве по прокату автомобилей и убедился, что в пору летних отпусков выбор весьма ограничен.

Пришлось довольствоваться «Крайслером Пацифика», этаким гибридом мини-вена и внедорожника. Машина вместительная, с большим объемом двигателя и очень мягкой подвеской. В ней чувствуешь себя так, будто сидишь на мягком диване перед телевизором. Когда «Крайслер» входит и выходит из поворота, водителя болтает из стороны в сторону, а сидение куда-то проваливается, пружинит. Возможно, такая машина – неплохой вариант для большой многодетной семьи, я бы предпочел нечто иное. Зато, разложив задние сидения, здесь можно ночевать, чувствуя себя очень комфортно.

В общем и целом к поездке все готово.

Но чтобы сразу расставить все точки над I, окончательно прояснить вопрос «Валить из России или не валить?» и больше к нему не возвращаться, посвятив время приятным прогулкам. Поэтому я решил организовать встречу Риты с двумя весьма компетентными господами, выходцами из России, способными, как мне тогда казалось, коротко и объективно ответить на этот простой вопрос.

Сразу скажу, что из моей затеи ничего не получилось. Нет, компетенция и опыт моих знакомых не вызывали сомнений. Но разница в оценках и суждениях оказалась диаметрально противоположной.

Они «перебирали», уходили в крайности, были слишком категоричны – а это всегда настораживает. Я решил, оставив без комментариев оба мнения, просто представить их на суд читателя, и от себя добавить, что готового решения нет, ответа на вопрос «Валить или не валить?» лично я, послушав этих опытных людей, не нашел. Я добросовестно записал монологи моих героев и краткие ремарки Риты.

Первый мой знакомый Павел – бывший преподаватель уголовного права, ныне – практикующий юрист из Нью-Йорка, который предоставляет услуги вновь прибывшим соотечественникам. Он старается облегчить получение вида на жительство, гражданства, помогает приобрести бизнес и представляет интересы сторон в суде общей юрисдикции. Павел живет в Америке пятнадцать лет, начал почти с нуля, добился если не процветания, то прочного положения в обществе, финансового благополучия. Другими словами, он миллионер. Женат, трое детей.

С Павлом мы встретились в одном из небольших ресторанчиков в Бруклине. Наш собеседник оказался категоричен:

– Собственно, вопроса валить или не валить, не существует. Разумеется, валить. Жизнь одна и разменять ее на серое убожество русской жизни, на бесконечную копеечную рутину, когда самое незначительное событие, например, покупка костюма или ботинок, становится важным, первостатейным событием, – глупо. Валите. Чем скорее, – тем лучше. Как жить на новом месте – решите по дороге. Или по прибытии.

– Я бы не рубила с плеча, – вставляет Рита. – Как говорится: на одном месте и камушек обрастает. Или так: где родился – там и пригодился.

– Камушек, обросший мхом, – это не для меня. Мне нравится другая поговорка: катящийся камушек – мхом не обрастает. Я хочу, чтобы вы поняли принципиальную разницу между жизнью в России и Америке. Андрей когда-то подарил мне свой роман «Заблудившиеся». Там разговаривают два мужчины. Оба живут и работают в Москве, тащат свою телегу: работа, дом, грошовое существование от получки до получки. Им тошно, тяжело. Но первый герой – другой жизни для себя не видит. Другой мужик решил уехать на север, работать в золотодобывающей артели. Первый говорит приятелю: чего ты там забыл? Работа от зари до зари, жизнь в палатках и бараках, нет женщин, нет нормальной пищи. Ради чего все это? Второй мужик отвечает: там я буду знать, что у меня есть шанс найти огромный самородок. И навсегда изменить жизнь. Да, шанс невелик. Но он есть. Каждому человеку надо знать, что шанс у него есть. Вот в этом отличие здешней жизни от российской. Здесь этот шанс есть, а там нет. Сколько ни старайся, так и останешься внизу.

– Звучит, как приговор.

– Окончательный, не подлежащий обсуждению. Конечно, мои выкладки не относятся к «элите» русского общества. Приватизаторам, отхватившим на шару самые лакомые куски государственной собственности, которая была создана десятилетиями, поколениями людей, получивших дырку вместо бублика. Или к детям государственных сановников, которым все дано от рождения: апартаменты в пределах Бульварного кольца, дача в Барвихе и Завидово, повара, служанки, приживалки и другие холуи. Детям остается кататься на лыжах в Италии, сидеть в кабаках с видом на Женевское озеро, прохлаждаться на яхтах возле французской Ривьеры и сорить деньгами на шопингах в Риме и Париже. Я не о них. Я о нормальных людях, которым тоже хочется жить по-человечески. И которые готовы ради этой человеческой жизни пролить ведро пота.

– К чему этот пафос? – томно вздыхает Рита. – У моего папы тоже дача на Рублевке, и деньги есть. Но я не катаюсь на лыжах и не плаваю на яхте. Зачем же всех под одну гребенку?

– Простите, не знал. Впрочем, не надо лукавить: исключение из правил лишь подтверждает правило. Я из провинциального русского города. У нас с женой была квартирка на окраине и приличная машина. Ради этой малости мне пришлось, поверьте, вылизать бессчетное множество задниц. И сколько мне еще надо было вылизать, чтобы пойти дальше? Чтобы дорасти до потолка, прыгнуть выше головы: купить хорошую квартиру в столице, получить место в солидной адвокатской конторе или государственной корпорации типа «Газпрома» или «Транснефтегаза»? Когда я задаю себе этот вопрос, мне становится нехорошо.

– А разве в Америке начальственные задницы пахнут как-то по-другому? Цветами и первым снегом?

– Здесь мне не нужно лизать задницы – в этом фокус.

– Не верю. Не – ве – рю!!!

– Значит, мне просто повезло. Я трудно начинал. Учился, работал по шестнадцать часов в день. Был адвокатом в уголовном суде. Не платным, а бесплатным. Таким адвокатом, которого назначают бедным людям, неимущим. Мне платило государство. Я работал переводчиком в Министерстве сельского хозяйства, за небольшие деньги. Теперь у меня своя практика. Да, мои клиенты не миллионеры. Это иммигранты среднего достатка. Но свои две сотни в час я имею. Иногда, не часто, выпадают крупные дела, на которых можно заработать приличные деньги.

– Я знаю в Москве адвоката, который легко зарабатывает те же две сотни, даже три. И ему не надо ехать в Америку за деньгами.

– Теперь мы открываем другой секрет: качество жизни. То есть количество товаров и услуг, которые я могу купить здесь и там. Образно говоря, здесь на сотню долларов я могу купить больше, чем человек может купить в России на тысячу. Что бы я мог позволить себе в России с моими доходами? Отпуск в Турции, обучение детей во второсортном колледже Европе, паршивую квартиру на выселках и приличную машину. Это вообще русский стиль: жить в трущобе и ездить на «хаммере». Здесь – то же самое, но на порядок выше. Отпуск на Гавайях, дети в престижном колледже, апартаменты в отличном районе. Ну, про машины я даже не говорю.

– Ну, жилищный вопрос не удалось решить даже большевикам, – улыбается Рита. – И что плохого, если народ покупает дорогие машины?

– Зачем нужны хорошие машины, если нет хороших дорог? Чтобы стоять в пробках? Может быть, надо начать именно с дорог, а не с «Ленд Роверов»? Вы никогда не задумывались: почему квартирного вопроса нет ни в одной стране с рыночной экономикой, он остался только в России? Вопрос можно решить за пять-шесть лет. Пустите на рынок иностранных подрядчиков, они построят дешевое жилье. Но что тогда останется олигархам? Подбирать крошки с чужого стола? Сейчас они чувствуют себя отлично: строят отвратительные дома и продают эти неликвиды за астрономические деньги.

– Ну, с этим понятно. Но в России много других проблем.

– Которые никто не решает. Только потому, что этого так хочет местная олигархия. Пустите в Россию «Вуллмарт» и «Мейсис» – они насытят рынок качественным ширпотребом и продуктами. Пустите иностранные банки – и получите кредиты под три-пять процентов годовых. Я говорил с одним крупным банкиром. Он хорошо сказал: «Бизнес в России – это политика. А политикой мы не занимаемся». Надо сделать так, чтобы бизнес в России оставался бизнесом, а не политикой.

– В чем главная проблема России?

– Самое отвратительное, что дети растут с мыслью: добиться процветания можно, если воруешь. А честные люди – это лузеры. С одной стороны равенство возможностей и рыночная экономика – но это на словах. С другой стороны, все народонаселение, в том числе дети, понимают: можно честно заработать миллион, два, три, десять, сто… Но заработать в России миллиард, оставаясь честным человеком, – нельзя ни при каких условиях. Плохо то, что все привыкли брать и давать. Куда бы ни попал, в больницу, на прием начальнику, на отдых, знай: надо что-то принести, сунуть. В Америке люди не имели представления, что такое взятка. До той поры, пока не накатила русская эмиграция третьей волны.

– В Америке высокие налоги.

– Налог прогрессивный: чем больше зарабатываешь, тем выше налог. В прошлом году я заработал два миллиона. С меня вычли один миллион. Мой сосед заработал двадцать пять тысяч и не заплатил ни цента подоходного налога. И это справедливо. В сравнении со мной – он бедный человек. В России налог уравнительный. Для всех – одна ставка. Когда его вводили, обещали – это ненадолго. Оказалось, наоборот. Платят даже самые бедные. Сиделки, няньки, уборщицы, сельские учителя… У олигархов есть адвокаты, которые знают лазейки в законе. В итоге самые богатые налогов не платят. Се ля ви.

– Здесь плохое образование.

– Разве? Почему тогда американские вузы занимают верхние строчки в рейтингах лучших вузов мира? Гарвардский, Принстонский, Йельский, Кембриджский университеты… Если память не изменяет, это ведь не в России.

– Но сами американцы признают, что лучшее качество образования, например, в Финляндии.

– Весьма возможно, – смеется. – Но я что-то не припомню нобелевских лауреатов из Финляндии. Наверное, потому, что большинство премий первыми расхватали американцы.

– Американцы – ханжи. Все эти улыбки, вопросы «как поживаете» – сплошное лицемерие.

– По мне лучше ханжеская улыбка, чем волчий оскал человека, озлобившегося от неудач и паршивой жизни.

– А как же ностальгия, не мучает?

– Ностальгия – это для эмигрантов первой и второй волны. Эти люди оказались оторванными от родины. Никаких связей с Россией, никаких поездок, даже письмо будет идти два-три месяца. Хорошо, если его быстро изучат на Лубянке, и оно вообще дойдет. Теперь мы живем в едином информационном пространстве. Русский интернет, телефон, все каналы русского телевидения, газеты, журналы те же, что и в России, плюс русские продукты в магазинах. Моя знакомая, прожившая тут сорок лет, выучила сорок английских слов. Ей больше и не надо – вокруг одни русские. В Нью-Йорке русский – официальный язык. Сегодняшнего эмигранта назвать эмигрантом язык не поворачивается.

– И все же…

– Ну, если соскучились: садитесь в самолет, через девять часов вы в Москве. Поживите у родственников, где на папу, маму, двух детей и бабушку – один туалет. Съездите в периферийный район столицы, зайдите в магазин, где вам продадут сосиски второй свежести. Если повезет, вас еще обсчитают, обвесят, а в придачу нахамят. Прокатитесь в метро в час пик. Но только держитесь за карманы и не растеряйте оторванные пуговицы. Зайдите в московские бутики, взгляните на цены. И постарайтесь не упасть в обморок. Вот тогда возвращайтесь обратно. И тоску по родине как рукой снимет. Я вас уверяю, свидание с отчизной – это проверенный способ лечения ностальгии.

– Назовите еще одну вескую причину, чтобы уехать?

– В России мужчины не доживают до шестидесяти. Здесь живут почти на двадцать лет больше. Хотите прибавить к жизни двадцать лет? Вот ответ на ваш вопрос.

– Слушайте, не морочьте мне голову, – на лице Риты саркастическая улыбка. – В том, что в России мало живут, сам народ виноват, а не злобное правительство. Пока мы здесь болтали, мимо пробежало десять физкультурников. Качалки, тренажерные залы забиты людьми. А в России все курят, мало занимаются спортом и почти не едят фрукты. Если бы сами мужчины больше следили за собой, качали железо, а не накачивались пивом на диване, не сосали бесчисленное число сигарет, – они бы и в России доживали до восьмидесяти.

– Ну, с вами трудно спорить.

Павел перевел дух, таких собеседников как Рита ему давно не попадалось. Она о чем-то думала, кажется, сделала для себя какие-то выводы. Рита еще не знала, что впереди другая беседа, с человеком, который отстаивает противоположную точку зрения, и умеет доказать свою правоту.

Русская жена в американской глубинке

Дорога пустая, значит, можно рассуждать на отвлеченные темы. Вот одна из них. Неизвестно, сколько интернет знакомств заканчивается браками или долгосрочными знакомствами, такой статистики нет. Но, мне кажется, что цифры внушительные. Я знаю несколько русско-американских пар, людей среднего возраста, которые завязали знакомство во всемирной паутине.

Вынимаю из кармана фотографию и протягиваю Рите, сидящей на пассажирском сидении впереди. Высокий плотный мужчина, симпатичный, с рыжеватыми усами, рядом довольно хрупкая женщина. История Лены и Дональда – это история счастливая.

– Можем завернуть к ним, – говорю я.

– А это интересно?

– Это простая история русской жены и американского мужа. История типичная. Поэтому, мне кажется, интересная.

Дон живет в небольшом городке, где из достопримечательностей – протестантская церковь и средняя школа, большое современное здание с прекрасными светлыми классами. Рядом два тщательно ухоженных поля для игры в европейский футбол, бейсбольная площадка. В городе есть несколько магазинов и прачечных, закусочных быстрого обслуживания, бакалейные лавки, искусственный пруд с утками.

Население пять с половиной тысяч человек. Такие городки – это и есть Средний запад, основа Америки, ее становой хребет, ее кормилец. По праздникам на местном стадионе проводят ярмарку, работают простенькие аттракционы, торгуют сладостями, домашним лимонадом и сувенирами, сюда приходят семьями, здесь, разложив на траве одеяло, ужинают и смотрят салют. Природа, чистый воздух, прекрасная экология.

Но если вы мечтаете найти здесь работу – то ваши мечты вряд ли сбудутся. Две старые фабрики на окраине давно закрыты. В округе есть несколько заводов, но добираться до них довольно далеко. В соседнем городке два колледжа. Чтобы найти себя в большом человеческом мире, а заодно и заработать, молодым людям, вчерашним выпускникам школ, остается два варианта – уехать в большой город, и уже там – учиться или искать работу. Можно пойти в армию. Часто выбирают последний вариант, подписывают контракты на три-четыре года.

Базы подготовки морской пехоты или зеленых беретов разбросаны по всей стране. После окончания учебки попадешь за границу, на одну из военных баз. Хорошие условия службы, приличная зарплата на всем готовом и льготы по окончании службы – почему бы не попробовать. Поэтому молодежи от восемнадцати до тридцати здесь немного.

Город чистый, тихий и скучный. Несколько лет назад я познакомился с одним из местных жителей, сорокапятилетним мужчиной по имени Дональд или просто Дон. Он рассказал, что жена, с которой прожили пятнадцать лет, – родила двух прекрасных детей, мальчика и девочку, – сбежала именно от этой мертвенной скуки, неподвижности здешней жизни. У нее не было мужчины на стороне, не тянули сексуальные приключения, но размеренная провинциальная жизнь, когда сегодня знаешь, что случится завтра, через месяц, через год, когда не ждешь от жизни никаких сюрпризов, просто плывешь по течению, потому что не можешь ему противиться, – психологически угнетает.

Жена Дона страдала от однообразия провинциальной жизни. Она сказала мужу, что подает на развод, забирает только что купленную машину и уезжает. Дети остаются Дону. Им надо заканчивать школу и вообще… Ссуду за дом супруги выплачивали последние тринадцать лет. Теперь жена хочет забрать свою половину от этой суммы (супруга не работала, но в любом случае может претендовать на половину имущества), а Дон останется здесь, будет ухаживать за детьми и двумя собаками.

Жена села в новую машину и уехала в новую жизнь. Дон пошел к дилеру и купил старый «Олдсмобил».

В то время он работал шеф-поваром в ресторане. В моем представлении, оформившееся в советские времена, шеф – это такой дядька, набитый деньгами, словно фаршированная утка яблоками. Представляется картина: поздней ночью повар спускается с заднего крыльца ресторана и, воровато озираясь, уносит в темноту сумки с продуктами. Возможно, такие зарисовки с натуры и в наше время не редкость, но не здесь. Шеф в ресторане это потогонная работа, восемь – двенадцать часов на ногах у плиты в кухонном дыму и чаду. Никаких сумок с продуктами и весьма скромная зарплата.

Правое колено Дона болело после травмы, полученной еще в юности во время баскетбольного матча, целыми днями стоять у плиты он не мог, поэтому нашел работу на фабрике в часе езды от дома, выучился на оператора машины по выпуску прессованного картона. Работа нелегкая, но зарплата выше ресторанной. Когда сын окончил школу и собрался в армию, а дочь перешла в выпускной класс, Дон решил, что пришло время устроить личную жизнь. В его городке одиноких женщин почти нет, а те, что были, Дону не очень нравилась.

Он был скептически настроен к знакомствам в интернете, но, уступив советам друга, решил попытать счастья на сайте одиноких сердец. Через год в дом Дона вошла русская жена Лена, родившаяся и прожившая большую часть жизни в крупном сибирском городе. На родине Лена работала бухгалтером в солидной коммерческой фирме, воспитывала дочь от первого брака. Своя квартира, относительный достаток, насыщенная событиями жизнь. Не хватало личного счастья.

* * *

И вот личное счастье появилось, но не стало работы, друзей, ежедневной суеты большого города. Дон уезжал рано утром, возвращался поздно. Дочь уходила в школу. Целый день Лена была предоставлена самой себе. Уборка, возня на кухне… Это отнимало совсем немного времени, а чем еще себе занять? Смотреть телевизор, не понимая ни слова? Или слушать музыку по радио?

Вокруг тишина, дом стоит вдалеке от большого шоссе. Иногда под окном пройдет человек, проедет машина, – и снова тишина. Жуткая оглушительная тишина, от которой нет спасения. К этой тишине трудно привыкнуть человеку, прожившему жизнь в суетном мегаполисе, среди людей.

Лена, как и большинство русских женщин, вышедших замуж за американцев, надеялась оказаться в большом сверкающем городе, на худой конец рядом с таким городом, рядом с большой жизнью. Но оказалась в небольшом городке, наедине с тишиной и провинциальной скукой.

Она пыталась найти работу, но кто возьмет без знания английского? Общаться с соседями при помощи мимики, жестов и двух десятков слов – затруднительно. В городе есть школа, где преподают язык бесплатно. Но до города шестьдесят миль в один конец. А водительских прав нет, да и второй машины нет, общественный транспорт здесь не ходит. Дом оказался ловушкой, из которой не выберешься.

Особенно трудно было пережить первую и вторую зиму. Из окон виден пустой ровный участок земли, покрытой снегом, за ним какие-то спутанные колючие кусты и голые деревья, обвитые плющом, еще резервуар, большая металлическая емкость, – его раз в месяц заправляют жидким газом. С другой стороны через дорогу – соседний домик. Людей не видно, кажется, там никто не живет. Чувство пустоты, одиночества, которое не покидает целыми днями, неделями…

Некоторое разнообразие вносили нечастые поездки с мужем в магазин. Но и в магазине не разгуляешься, деньги проходилось экономить, – продолжительное время Дон был единственным кормильцем в семье. Занятия кулинарией тоже не доставляли большой радости. Выяснилось, что муж не самый горячий поклонник, – это тоже типичный случай, – русской кухни, слишком обильной и жирной. Вообще к русской еде здесь относятся прохладно. Борщи, пельмени – это на большого любителя.

Рассказываю об этом, потому что судьба Лены, – это классический пример судьбы русской женщины в Америке. Да, женщины из России, как правило, приезжают сюда полными надежд и планов, но оказываются не готовы к жизни в провинциальных городках и поселках, к жизни без работы, без человеческого общения, без друзей и знакомых. Лене, чтобы более или менее адаптироваться, потребовалось два долгих года.

И тут очень помог Дон. Начали с того, что муж научил Лену водить машину, она сдала на права, купили в кредит второй автомобиль. Каждый день Лена стала сама ездить в школу. Улучшился английский. Удалось найти работу: она пересчитывала деньги в банковском хранилище, откуда отправляют купюры для заправки банкоматов. Однажды хранилище ограбили. Преступников нашли и осудили, но хранилище по каким-то причинам закрыли. Начались поиски новой работы.

Теперь, по прошествии девяти лет, жизнь окончательно вошла в колею. Подросла и пошла в колледж дочь. У Лены постоянная работа… Короче, у этой истории счастливый конец, но многие истории «русских жен» заканчиваются грустно.

* * *

Мы заехали к Лене и Дону, прошлись по улицам, съездили на пруд, посидели за столом.

– А почему ты все-таки не уехала назад? – спросила Рита. – Ну, тогда, в ту первую и вторую зиму, когда было очень тяжело? Ну, хотя бы на время?

– Мне помог Дон, – ответила Лена. – Он делал все, чтобы мы с дочерью как-то прижились здесь, адаптировались, смогли полюбить этот край. Взял и вытащил нас из повседневной рутины. Он вел себе деликатно, по-джентельменски… Сначала сам возил меня в школу. Затем стал учить меня ездить на машине. Очень терпеливо, изо дня в день, из месяца в месяц. Я не лучшая ученица. Ему понадобилось много терпения. Он сумел стать настоящим отцом моей дочери… Словом, он сделал меня счастливой.

– А в чем отличие русских мужчин от американских? И вообще это отличие существуют? Может быть, мужчины и женщины – они везде одинаковы, в любой стране? Понимаешь, о чем я?

– Сразу трудно разобраться, в чем они состоят, эти отличия. Ну, поживешь – все станет на свои места. Я бы ответила так. Возьми Западную Европу и Америку, вспомни название американских и европейских книг и фильмов о романтических отношениях мужчины и женщины. На память сразу приходит французский фильм Клода Лелуша «Мужчина и женщина», до сих пор популярный. А когда задумываюсь о России, сразу вспоминаю роман Бориса Можаева «Мужики и бабы». Вот в этом и есть главное отличие. У них – мужчины и женщины, у нас – мужики и бабы.

* * *

Наша новая знакомая Светлана работает официанткой в придорожной закусочной. Живет в небольшом городе на Среднем Западе. Познакомились мы, когда попали в сетевой парк развлечений «Шесть флагов», таких парков немало по всей Америке.

Здесь масса аттракционов вроде «пещеры ужасов», «американских горок», большой аквапарк с огромным бассейном, искусственным пляжем, океанской волной, – всего не перечесть. Платишь всего двадцать пять долларов, и целый день с утра до заката солнца наслаждаешься жизнью. Рядом несколько недорогих отелей – за день не покатаешься на всех аттракционах, всего не увидишь, так что, можно растянуть удовольствие.

Четвертной за вход – это действительно дешево. Но устроители парка внакладе не остаются, в ход идут хитрости, на которых можно неплохо заработать. Например, с собой запрещено проносить воду и еду. А пол-литра грошового лимонада здесь стоит около четырех долларов. А этого лимонада я за день ведро выпил. И закусочные не из дешевых. Плюс фото на память, сувениры, майки с эмблемой «Шести флагов». В итоге кошелек здорово похудеет.

В конце дня я уже устал отдыхать и, закрывшись от солнца полотенцем, лежал на деревянном топчане. Рита вылезла из бассейна и устроилась рядом. Нашей соседкой оказалась Светлана, мы разговорились. Затем пообедали в местном ресторане и вернулись к бассейну. Света живет здесь около десяти лет, с будущим мужем познакомилась по интернету. Есть ребенок от первого брака, мальчик, сейчас Саше четырнадцать лет. Жизнь на новом месте сложилась не сразу, но теперь все более или менее вошло в колею.

Света худая нервная женщина, у нее порывистые движения, она часто улыбается, но улыбка какая-то чужая искусственная. Света не похожа на счастливого человека.

Однажды, это было три года назад, Света пару раз шлепнула сына на попе за то, что он вошел в дом в грязных сапогах, наследил в кухне и комнатах. Саша расплакался, а затем сказал, совершенно серьезно: «Еще раз меня ударишь, я пожалуюсь куда надо». То происшествие и те слова быстро забылись. Как-то Света снова шлепнула сына.

– Он весь вечер просидел в своей комнате за компьютером и не сделал уроки, – рассказывает Света. – Я была очень сердита. Я работаю целый день, надеюсь на сына, верю, что он занимается уроками, а не дурака валяет. Возвращаюсь, а уроки не готовы. Я его шлепнула… Ну, Саша заперся в подвале, оттуда позвонил… Вскоре в дом пришли инспекторы социальной службы. Стали выяснять, почему я подняла руку на ребенка. Это было ужасно.

– Вы бы объяснили им ситуацию, – Рита сочувственно кивает. – И вправду, иногда трудно сдержаться…

– Понимаете, это же дикость, – Света волнуется, на глазах слезы. – Я шлепнула сына в сердцах. Шлепнула по попе, ладонью. А в итоге чуть не лишилась ребенка.

Детей здесь трогать непринято, какие бы номера не откалывал ребенок, как бы вольно себя не вел, что бы себе не позволял, – устных замечаний ему, как правило, не делают. А ударить ребенка, шлепнуть по попе или дать подзатыльник, – это уже последнее дело. Если такое случится в общественном месте, все может обернуться серьезными неприятностями для родителя. Работники социальной службы запросто заберут ребенка, как говорится, без суда и следствия.

Если же станете слишком горячо возражать, – только хуже сделаете, прибудет полиция, ребенка все равно заберут, а ваши слова и действия документально зафиксируют и огласят на судебных слушаниях. А там ходи и доказывай, что не верблюд. Нанимай адвоката и плати деньги.

В России по закону дети, подвергшиеся семейному насилию, живут с родителями (приемными родителями, опекунами, дальними родственниками и проч.) до тех пор, пока суд не вынесет решения: забирать ребенка из семьи или оставить. Следствие и суд, как показывает практика, в таких делах могут тянуться месяцами, даже годами. Все это время ребенок может подвергаться побоям и издевательствам, – но таков закон, – забрать его нельзя (разве что, если умрет). Здесь первое правило – вытащить ребенка из семьи, где его обижали.

Юридические процедуры, разбирательство и суд, – это уже на десерт.

Здесь считают, – и не без оснований, – что у ребенка, который подвергается домашнему насилию, оскорблениям или рукоприкладству, – меняется характер, он вырастает запуганным, ранимым человеком с множеством комплексов. В процессе взросления могут возникнуть отклонения в психическом и умственном развитии, что-то вроде психологического уродства. Из ребенка, жертвы домашнего насилия, не получится прямой, мужественный и свободный человек, скорее, – нечто противоположное. Это мнение прочно укоренилось в общественном сознании и вряд ли изменится.

Света пережила трудное время. К ней в дом, разумеется, без приглашения, зачастили сотрудники социальной службы. Они беседовали с ребенком, спрашивали, не повторился ли тот «страшный» эпизод, когда мама наподдала ему по заду, как он себя чувствует после пережитого кошмара. Может быть, для русских родителей это лишь забавный эпизод чужой жизни, но Свете было не до смеха. Визиты продолжались месяцами, социальные работники проверяли холодильник, убеждаясь в том, что ребенок не голодает. Снова беседовали с Сашей и родителями, доводя мать до исступления.

Вспоминая об этом, Света не сдерживает слез:

– Я спросила Сашу: «Ты понимаешь, что тебя могли забрать от меня навсегда и отправить в приют, а затем передать в приемную семью?» А Саша отвечает: «Ты понимаешь, что дети – такие же люди, только маленькие. Их нельзя бить». Вот и весь разговор.

На этот раз все обошлось, но кто знает, что будет дальше…

Трудности перевода – 1

Мы взяли курс на запад ранним утром, когда дороги еще не забиты машинами. Я никуда не торопился, мы с Ритой беседовали, обсуждая планы. Именно тем утром мне пришла в голову мысль описать нашу поездку. Почему бы и нет?

Решил так: избавлю будущих читателей от длинных описаний природы, погоды и всего того, что можно было найти во множестве других книг и справочников, написанных о современной Америке. Расскажу о том, что мне кажется важным, о людях, которых доведется встретить и о событиях, которым суждено произойти. Я не стану в каждой главе рассказывать о нашем маршруте, в каком городе или поселке побывали, что увидели. Напишу о том, что легло на душу.

Диктофоном я не пользуюсь, поэтому остановился у магазина «Один доллар», где продают разные мелочи, от нескольких центов до пяти долларов, и купил пару толстых блокнотов и несколько ручек. После полудня мы выбрались из крупных и мелких городов, покатили по равнине среди бесконечных полей, синего неба и палящего солнца.

– Вот она, Америка, – сказал я. – Смотри, любуйся… В глянцевых журналах такого не увидишь.

Рита зевала.

– Тебе не нравится?

Рита молча пожала плечами. Мы ехали дальше. Снова попадались небольшие городки, сельские кладбища и поля кукурузы.

* * *

Чтобы время проходило не без пользы, я изложил Рите правила, придерживаться которых советую всем туристам, путешествующим на машине, тем путешественникам, кто ставит целью увидеть Америку и познакомиться с ее коренными жителями.

Итак, правило первое: никуда не спешите. Америку с севера на юг на приличной машине легко проехать всего за пару дней, а с востока на запад – за три дня. Есть множество скоростных шоссе, оседлав одно из которых будете мчаться вперед и вперед, останавливаться, чтобы перекусить и провести ночь в гостинице. И снова в дорогу.

Впереди – только ровная лента шоссе. Добравшись из пункта А на севере в пункт Б на юге вы с удивлением обнаружите, что не увидели ничего кроме этой самой ленты шоссе, небольших городков и поселков, пролетающих мимо и придорожных закусочных с одинаковой едой. И вспомнить нечего. Поэтому – не спешите.

Второе правило – это расширенное толкование правила первого. Оно гласит: держитесь подальше от скоростных шоссе, выбирайте дороги местного значения, чаще останавливайтесь и не спешите снова отправиться в дорогу. Америка требует внимательного взгляда. Развивайте в себе чувство созерцательности, и получайте удовольствие от того, что видите. Небольшие города Среднего Запада не разглядеть со скоростного шоссе, а ведь каждый такой город интересен по-своему, у каждого – своя душа.

Третье правило: поменьше пользуйтесь путеводителями и разными книжками о стране, где путешественникам дают советы: что посмотреть, где остановиться, что купить… От этих книжек больше вреда, чем пользы. Я ездил с людьми, которые хотели увидеть именно то, что есть в путеводителе. Сфотографироваться в тех местах, о которых они прочитали, которые приметили на картинках. В итоге получился никчемным марафон, от которого никто не получил удовольствия. Настоящий винегрет из сумбурных воспоминаний.

Четвертое правило: не останавливайтесь в гостиницах. Выбирайте кемпинги или стоянки для туристов, разбросанные по всей стране. В гостинице вы никогда не познакомитесь и не поговорите с ее постояльцами. Разве что на ходу или в лифте переброситесь парой фраз. А в кемпинге люди всегда готовы к общению.

Да, ночевать в палатке или в машине это не так комфортно, как на двуспальной гостиничной кровати, кондиционера нет, комары кусают. Но у вечернего костра или у реки вы сможете познакомиться с людьми, которые никуда не спешат, наслаждаются природой и готовы поговорить, рассказать о себе и выслушать ваш рассказ. Из этого общения вы наверняка почерпнете кое-что интересное. Гостиницы подойдут, если вы намерены провести несколько дней в крупном городе. Ну, тогда и выбирать не из чего – только отель.

Пятое: не отказывайте людям в просьбе их подвезти, конечно, если вам это по дороге. Вы можете встретить много интересных попутчиков.

Мы ехали по какой-то узкой грунтовой дороге, между кукурузных полей, поражающих своим бесконечным унылым однообразием. Скудный ландшафт иногда разнообразили силосные башни и деревянные коробки сенных сараев. На обочине старик в рабочем комбинезоне копался в моторе трактора на колесном ходу. Мимо промчался грузовик со свежим навозом.

– Вот это и есть настоящая Америка, – сказал я. – Вот смотри на эту красоту, вбирай в себя. Видно, в этом году будет хороший урожай кукурузы.

– Ага, – сказала Рита. – Непременно будет. Слушай, надоело трястись по этим проселкам и глотать чужую пыль.

– То есть?

– Сворачивай на шоссе. Поедем как нормальные люди.

Я остановился на перекрестке, посмотрел на экран GPS и свернул направо, к скоростному шоссе. Мне самому надоело глотать пыль, плестись на черепашьей скорости по второстепенным дорогам и любоваться кукурузой. Ясное дело: правила нужны, чтобы их нарушать.

* * *

Я решил рассказать Рите несколько историй из собственной жизни. Мораль их проста: в чужой стране надо знать язык. Банальная истина, но она не потеряла актуальности.

На первых порах я был почти уверен в том, что мои знания языка вполне достаточны для повседневного общения. Один знакомый американец, желая сделать приятное, сказал: «Твой английский – совершенен». Я почти поверил ему, сделав небольшую поправку на то, что люди всегда склонные к некоторому преувеличению.

Увы, мой английский был далеко не безупречен, а лексический запас – скуден, но в магазине худо-бедно я мог спросить продавца, сколько стоят приглянувшиеся мне ботинки, а в поезде узнать, на какой остановке надо выйти, чтобы доехать до аэропорта или центра города. Ну, поначалу этого и вправду было достаточно. Я особо не следил за правильным произношением, полагая, что произношение многих моих сограждан вообще ни в одни ворота не лезет, но ведь живут люди, как-то общаются. А если что не так скажу, собеседники меня все равно поймут.

Из-за собственной самоуверенности я не раз попадал в идиотские бытовые ситуации, перечисление которых отнимет много времени. Может, среди читателей найдется хоть один человек, кто будет учиться на чужих ошибках, а не на своих собственных.

* * *

Как-то я остановился в небольшом городке, где жили мои знакомые. Они пригласили меня на обед, хозяйка дома имела русские корни: ее прадед когда-то приехал в Америку из Финляндии. Она рассчитывала на долгий содержательный разговор с русским писателем, неторопливую беседу об истории и сегодняшнем дне России.

Накануне она просидела целый день за справочниками и подготовила для меня кучу умных вопросов. Где-то достала электрический самовар и поставила его на каминную полку. Заранее предупредила меня, что на это интеллектуальное пиршество придут друзья, люди образованные, которые живо интересовались Россией, каждый из гостей, как я понял, предвкушал некое интеллектуальное пиршество, интересную и содержательную беседу.

Но наша встреча, проходившая в просторной гостиной, с самого начала как-то не заладилась. Как говориться, шар в лузу не пошел.

Меня представили университетскому профессору по экономике, дантисту, владельцу сети прачечных, хозяину десятка заправочных станций и другим людям, пользующимся уважением в этом городе, людям небедным и весьма образованным. Стол был накрыт, но главная часть вечера не дегустация блюд, – беседа перед ужином.

Все расселись по креслам и диванам и стали сыпать вопросами. К сожалению, я плохо понимал, о чем спрашивают, а если понимал, то отвечал невпопад или использовал затертые примитивные слова. От меня ждали хотя бы поверхностного анализа экономической ситуации в России, содержательного разговора о современной литературе. Но я скатывался к односложным ответам вроде «да» и «нет», «хорошо» и «плохо», а про экономику и историю не позволял говорить мой нищенский словарный запас.

Да, я запоздало понял, что беседа с интеллектуалами это вам не разговор с продавцом из обувного отдела. Но уже ничего не мог поделать. Течение несло меня, я не мог сопротивляться. В глазах гостей я читал вопрос: а этот парень, этот русский литератор, он умный человек или как? И писатель ли он, если изъясняется так кондово, или самозванец? На счастье, у хозяйки нашлась книжка с моей фотографией. Она спешит показать эту книжку гостям, те немного успокаиваются.

Разговор опять начал крутиться вокруг России, но из-за моего английского снова зашел в тупик. Гости старались скрыть разочарование, но не могли. Тогда хозяйка, чтобы сгладить неловкость, поспешила пригласить всех в столовую. Меня усадили на почетное место во главе стола. Я разложил на коленях салфетку: хотелось не запачкать дорогие белые брюки, купленные накануне. Глядя на меня, гости тоже расстелили салфетки на коленях, решив, что в России так принято, это своего рода ритуал, хороший тон.

Тут злую шутку сыграло мое ужасное произношение. Надо сказать, что некоторые слова звучат похоже, например soup (суп) – суп и soap (соуп) – мыло. Хозяйка, склонившись над столом, обратилась ко мне, как главному дорогому гостю.

Вот как наш разговор звучал по-английски в дословном переводе.

– Вы хотите что-то горячее?

– Я бы хотел получить мыло, – конечно, я имел в виду суп.

– Ну, тогда идите в ванную, – с милой улыбкой отвечает хозяйка. – Там вы помоете руки.

Я понял в том смысле, что у хозяйки на плите два или больше супов. И мне предлагают сделать выбор, хотят узнать, какой именно суп я предпочитаю.

– Мне все равно, какое мыло, – ответил я. – Желательно, чтобы мыло было горячее.

Гости с интересом сморят на меня. Они понимают так, что в России продается какое-то теплое мыло. Или перед употреблением мыло подогревают.

– К сожалению, у нас нет теплого или горячего мыла, – вступает в разговор хозяин дома. Он выглядит виноватым: надо же, как отстал, даже не в курсе, что мыло в России любят горячее. Или Россия так стремительно продвинулась в своем развитии в области мыловарения, что оставила Америку далеко позади. – У нас только обычное мыло. Я сожалею.

– С вашего позволения, люблю горячее, – упорствую я.

К этому моменту после неудачной светской беседы я позабывал даже те английские слова, которые хорошо знал. Настроение было неважное, то тут замаячила перспектива окончательно испортить вечер.

– Горячего у нас нет, – повторяет хозяин.

Я подумал, что хозяйка приготовила только холодные супы, вещь довольно специфическая.

– Не беда, – говорю. – Мыло можно подогреть. Ну, сделать его горячим.

– Я не знаю, как это делают, – хозяин смущен, гости переглядываются. – Но обычным мылом вы можете воспользоваться в ванной. Оно ничем не хуже. Есть мыло в кусках и есть жидкое.

– Жидкое мыло я не люблю. В России любят густое наваристое мыло.

– У нас только обычное.

– Ну что ж, тогда несите обычное.

– Прямо сюда? – спрашивают хозяин с хозяйкой одновременно.

Тут мелькает мысль, что супы в Америке едят только на кухне, а не в столовой. Но я сходу отбрасываю эту мысль как вздорную. Такого не может быть.

– Почему бы и нет, – я тоже начинаю нервничать.

За столом возникает общее замешательство, люди молчат, я ловлю на себе взгляды и читаю в них какую-то робость, общую неуверенность, даже тревогу. Задним числом, я подумал, что эти люди в тот момент поставили под сомнение не только мои литературные достижения, но и мои умственные способности. Мало того, они сомневались в душевном здоровье русского писателя.

– Значит, мыло принести сюда? – хозяйка она уже не улыбается, она, не отрываясь, смотрит на меня и часто смаргивает, будто отказывается верить тому, что видит и слышит. В голосе нотки раздражения.

Ее раздражение передается и мне:

– Ну, если вам трудно, могу сам принести…

В руках хозяина, разливавшего вино, задрожала бутылка. Я понял: что-то идет не так. Замолчал, прокрутив про себя наш разговор, и с опозданием понял, в чем моя ошибка. Разумеется, я извинился за свой английский. Но, как говориться, осадок остался.

* * *

В другой раз я пошел в аптеку купить лекарство жене, но забыл дома карточку ее медицинской страховки, она дает право получить товар со скидкой. Подхожу в рецептурный отдел и объясняю ситуацию. Служащий спрашивает, какая именно страховка у жены. Говорю: «Голубой крест и голубой щит». Далее анкетные данные: имя, фамилия, адрес, телефон и прочее. Английские слова шестьдесят и шестнадцать звучат очень похоже. Я не слежу за речью.

– В каком году родилась ваша супруга?

– В тысяча девятьсот шестнадцатом, – отвечаю я и не замечаю ошибки (я уверен, что сказал – в шестидесятом году).

Аптекарь переспрашивает, я выдаю тот же ответ. Он смотрит на меня с нескрываемым интересом, а я не понимаю причину этого странного интереса.

– Значит, она пожилой человек? – уточнят аптекарь.

– Да, моя жена немолода, – с вызовом отвечаю я. – Немолода. А в чем, собственно, дело?

Глаза фармацевта полны сочувствия, лицо становится скорбным, он вносит данные в компьютер, часто поглядывая на меня, и скорбно качает головой. Наверняка, подумал о моей безрадостной жизни, которая протекает по маршруту: больница – аптека – больница. Мало того, что жена – древняя старуха, которая годится мне в матери, наверняка жадная и капризная, она еще очень нездоровый человек. Впрочем, в этом возрасте здоровых людей не так много. А бедняге мужу остается только дежурить у одра жены и выполнять ее желания.

– Так в чем дело? – повторяю я свой вопрос.

– Нет, нет… Все в порядке, сэр. Извините.

– Не стоит извиняться. Она действительно немолодой человек.

Я понимаю: что-то не так, мысленно прокручиваю назад наш разговор и спохватываюсь, исправляю ошибку, и мы вместе смеемся над этим казусом. Но мой смех – горький.

* * *

Однажды мы с женой остановились возле ресторана, который специализировался на рыбной кухне. Был чудесный вечер, закатное солнце отражалось в водах Миссисипи, сама погода настраивала на лирический лад, а в таком состоянии человек становится рассеянным. Мы с женой съели поздний обед, фирменное блюдо – запеченную рыбу и сдобрили это дело чашкой кофе и куском горячего яблочного пирога, – и пришли в восторг от здешней кухни.

Это был семейный ресторан, нас обслуживала официантка, очень приветливая и милая женщина лет сорока пяти. Она принесла счет и спросила, понравился ли нам яблочный пирог. После обеда я впал самое благодушное настроение и перестал следить за произношением. Замечу, слово tasty (тейсту) – в переводе – вкусный, а слово testy (тести) в контексте нашего разговора можно перевести, как рыхлый, квелый непропеченный. Сам разговор, который я не поленился записать на бумагу, в буквальном, дословном переводе с английского звучал так:

– Некоторые наши блюда – фирменный рецепт моего брата, – говорит эта милая женщина. – Он повар, всю жизнь работал в разных ресторанах, в том числе французских и итальянских. Он знает толк в своей профессии. Десять лет назад мы начали свой бизнес. Вам понравился наш яблочный пирог? Мой брат гордится им.

Женщина не сомневается, что я похвалю пирог, который действительно удался. Я хочу сказать, что пирог очень вкусный, но говорю нечто иное.

– Да, я съел пирог. Он непропеченный.

Официантка удивлена и расстроена, – это написано на ее лице. Пару секунд она стоит с открытым ртом и не знает, что ответить.

– Может быть, вам попался какой-то непропеченный кусок из середины. Я даже не знаю…

Дают о себе знать пара стаканов вина, я плохо понимаю, что она сказала. Видимо, решила, что я слишком вяло выражаю свои восторги. И я исправляюсь:

– Да, пирог очень, очень непропеченный (разумеется, я хотел сказать – вкусный).

Лицо женщины наливается краской, будто ей надавали пощечин, а в глазах слезы. Жена, которая в то время знала английский хуже меня, немного смущена. Она хочет мне помочь, но не знает, как это сделать, она переводит взгляд с меня на официантку, стараясь понять, что идет не так, – и не понимает.

– Если хотите я принесу вам и вашей даме по куску вишневого пирога, – говорит официантка. – Это бесплатно. За счет заведения. Чтобы вы сохранили о нас хорошее впечатление.

– Я уже сыт. Не хочу больше пирога, он очень, очень непропеченный.

Официантка просит подождать минутку, уходит и вскоре возвращается, ее сопровождает мужчина в белом халате и поварском колпаке. Я сразу понял, что это и есть ее брат, шеф-повар ресторана. Я решил, что мои комплименты касательно пирога теперь хочет услышать человек, который его готовил.

Повар представляется, он очень вежлив, задает тот же вопрос: хочу ли я кусок вишневого пирога. Впрочем, совсем скоро будет готов пирог лимонный. Он наверняка понравится гостям.

– Нет, нет, я уже сыт, – повторяю я. – Больше не могу. Ваш пирог очень непропеченный.

– А как вам понравилась рыба? – в качестве фирменного блюда повар не сомневается.

– Она непропеченная.

Мужчина не то что озадачен, он огорчен так, что в глазах слезы. Тут я с большим опозданием начинаю понимать, что дело в каком-то слове или фразе, которую я произношу неправильно. Но в каком слове? Не так уж много этих слов я сказал. Наконец, я понимаю, в чем дело, исправляюсь и приношу извинения.

Повар вздыхает с облегчением, его сестра переводит дух, – инцидент исчерпан.

Мертвый город жив

Рите хотелось посмотреть Ниагарский водопад, и мы свернули на север. Не стану описывать те красоты, которые довелось увидеть, чтобы не утомлять читателя. Попытки сделать невозможное, передать словами величественную красоту этого места, предпринимали и еще предпримут тысячи и тысячи авторов, – но никому не удалось сделать невозможное. Как невозможно представить это место, посмотрев документальный фильм или набор открыток, купленный в местной лавке, так невозможно передать словами то, что надо раз в жизни увидеть своими глазами.

Затем мы отправились на остров Макинак и одноименный городок, что в штате Мичиган. Сели на паром и через полчаса оказались там, где запрещено передвижение на машинах и мотоциклах. На весь остров только два автомобиля, «скорой помощи» и пожарный. Еще здесь есть небольшой аэропорт с одной полосой, принимающий легкомоторные самолеты.

Средств передвижения два: велосипед и лошадь. Мы проехались в вагончике на лошадиной тяге, взглянули на отель с самой длинной в мире, – около двухсот метров, – открытой верандой и на крепость, построенную во времена войны с англичанами за независимость. Пообедали в рыбном ресторане и прогулялись по улицам. Я скучал и томился. Рита выглядела немного разочарованной и не могла этого скрыть. Она читала об этом городке в разных путеводителях, но что именно хотела здесь увидеть, незабываемого, потрясающего, – не знаю.

По правде говоря, подобные туристические ловушки, привлекающие к себе внимание чем-то особенным, – велосипедным движением, глубокими пещерами, высокими горами, уникальными мостами, плотинами, старинными поселениями индейцев, крепостями и прочее, – густо натыканы по Америке. Счета им нет.

Побывать и написать о них, – невозможно, даже если посвятить этой благородной цели всю жизнь без остатка. Но моя задача гораздо скромнее. И, если бы не Рита, не стал тратить время на такие пустяки.

* * *

Стоял погожий воскресный день, сувенирные лавки были полны туристами, с озера Гурон дул ветерок, но он не мог разогнать запах лошадиного навоза, пропитавший окрестности. Чтобы спастись от него, мы свернули с главной улицы, пошли по узкой дороге, затем по тропинке между частных домов, заборов здесь не ставят. Я сверился с картой, свернул направо и показал Рите на деревянный дом с большой открытой верандой, над крыльцом на ветру полоскался государственный флаг: это летняя резиденция губернатора штата Мичиган.

А вот и сам губернатор, которого можно легко узнать по портретам в газетах. Человек средних лет в шортах и застиранной майке сидел на плетеном стуле и читал книжку в мягкой обложке. Рита остановилась и смотрела на человека слишком долго, чтобы он мог игнорировать этот взгляд. Губернатор опустил книгу, сдвинул очки на кончик носа. Помахал нам рукой и снова углубился в чтение. Мы пошли дальше, хотя Рите хотелось еще постоять.

– Почему он без охраны? – спросила она.

– Здесь не принято, ну, таскать за собой охрану. Он ведь губернатор всего-навсего, а не Папа Римский. Деньги на охрану – из бюджета штата. Народу не нравится, когда их налоги чиновники тратят не по делу.

– А почему резиденция такая бедная?

– Штат небогатый. Но и в богатых регионах так принято, ну, чтобы все скромно. У мэра Нью-Йорка даже кабинета своего нет. Он в одном общем помещении с подчиненными сидит. И не жалуется. Так он к нарду ближе. Есть другое объяснение: это удачный пиар ход.

– А как губернатор здесь передвигается? Машин-то нет.

– Как все. На велосипеде. Сядет и едет.

Мы свернули к причалу и тут нос к носу столкнулись с моим давним знакомым неким Михаилом, румяным жизнерадостным мужчиной лет сорока пяти. Оказывается, он привез сюда на частную экскурсию двух богатых парней из России. Бизнесмены остановились в самом дорогом отеле (где же еще?), они проведут здесь пару дней, а Миша направляется к себе в Детройт. Во время знакомства с Ритой ноздри Миши хищно раздувались, в голосе появилась сладкие ноты, на щеках загорелся нездоровый, пятнами, румянец. Значит, как всегда при встрече с красивой женщиной, он волнуется.

– Сейчас мы вернемся на большую землю, – Миша подхватил Риту под локоть и потащил за собой к пристани. – Только не спорьте… Вам надо заехать в музей Форда. Уникальная экспозиция. Таких машин не увидите нигде в мире. Оказаться в Мичигане и не посетить музей Форда – просто глупо. Зачем тогда приезжать? Тридцать миль – не крюк.

* * *

Я музеи не люблю, но бываю в них часто, – почему-то так случается помимо воли. Чтобы не обижать Мишу, мы отправились в музей Форда. Это огромный комплекс, примыкающий к парку развлечений, куда люди приезжают на выходные семьями: покататься на железной дороге, качелях, каруселях, а заодно уж, если останется время, завернуть в сам музей. Мишу, человека серьезного, интересовала только содержательная часть нашей экскурсии. Он мерил жизнь единицами информации, которую сумел вложить в мозги благодарных слушателей, а говорить, содержательно и долго, – он мастак.

Если невнимательно слушать его лекции, Миша становится обидчив и возбужден. Нам пришлось пройти немало музейных залов, пересмотреть десятки раритетных автомобилей, но конца этому не было. Миша не отходил от Риты ни на шаг. Поговорить с красивой женщиной ему удавалось не так уж часто. Я, всеми забытый, тащился сзади.

– Вот в этом «Линкольне» возили Рузвельта, – говорил Миша. – Рядом с этим «Линкольном» стоял Рейган, когда в него стреляли… Вот в этой открытой машине убили Кеннеди. Да, да, прямо вот здесь и застрелили… Печально.

Я смотрю на сидения «Линкольна», пятен крои не видно.

– Этот «Крайслер – С – 300» выиграл «Наскар» в таком-то году»…

Наконец Миша выпустил пар, но до конца не успокоился. Теперь он заявил, что нам нужно посмотреть Детройт, – иначе он нас не отпустит. Черт с ним, поехали. Мы добрались до Детройта, утонувшего в фиолетовых сумерках, сняли гостиницу и отпустили Мишу, пообещавшему нагрянуть завтра ранним утром.

* * *

С Мишей мы познакомились случайно. Ко мне приехали гости, которым хотелось посмотреть Детройт. Но где найти гида с русским языком?

Позвонил приятелю, он дал телефон некоего Миши, человека, который устраивает частные экскурсии по городу. Миша из тех людей, чья судьба за океаном сложилась более или менее удачно. Одно время он жил в Германии, по приезде в Америку открыл экскурсионное агентство, возил туристов по стране, набирая любопытных из местной публики.

Но наступил кризис, люди перестали тратить деньги на путешествия. Миша нес убытки, хотел уже закрывать лавочку. К тому же Детройт оказался городом, по которому кризис ударил больнее всего. Приостанавливали работу автомобильные заводы, сотни тысяч граждан оказались на улице, не смогли оплачивать кредиты за жилье. Люди бросали дома и уезжали.

Мише тоже приходилось несладко, он перебивался случайными заработками. Хотел продать дом, уже собрался в Техас, где за небольшие деньги можно купить коттедж, почти дворец, облицованный природным камнем, с мраморными полами и кучей комнат. Дворец, в котором без карты заблудишься. А у Миши жена, дети… И дети от другого брака. Для жизни нужно много места. И всем дай. Но где взять деньги, – никто не говорит.

Но тут ситуация волшебным образом изменилась, в Детройт со всего света зачастили журналисты, телевизионщики и газетные фотографы, которым редакция поручила сделать репортаж на тему: как плохо живут американцы, как они, несчастные, бедствуют во время кризиса. А куда ехать? В Детройт, разумеется.

Журналистам нужна была натура: городские трущобы, остановленные заводы, люди, оказавшееся на обочине жизни. Плюс к тому – гид, кто-то из местных, кто говорит не только по-английски, но и на других языках. А Миша знает адреса всех городских клоак и владеет восемью языками. Польский, немецкий, чешский…

Так настал его звездный час. Среди репортеров работает своя почта или телеграф, если кто-то побывал в Детройте, увидел «обнаженные язвы капитализма», непременно передаст Мишины координаты коллегам. Так он перебился в трудные годы, а потом ситуация в экономике изменилась лучшему. В семейной жизни, правда, не все благополучно. (После нашей экскурсии ему стало казаться, будто он выбрал не ту спутницу жизни. Вот если бы Риту…)

Сейчас он снова возит групповые экскурсии по Америке и работает с журналистами в Детройте: видимо, о язвах капитализма еще не все написали.

* * *

Наутро мы погрузились в машину Миши и поехали смотреть город, но для начала остановились, чтобы позавтракать в ресторане с видом на реку Детройт и окрестности.

– Все, что видите на другой стороне – это Канада, – Миша позвал официанта и сделал заказ, состоящий из диетических блюд. – Граница между Америкой и Канадой – самая протяженная неохраняемая граница в мире. Без малого девять тысяч километров. Множество людей с темным прошлым покупали резиновую лодку и под покровом ночи, переплывали эту речку.

– Она не такая широкая, – заметила Рита. – Опытный пловец и без лодки обойдется. А я опытная.

– Не советую без лодки, течение быстрое. Кстати, речку переплывают не только уголовники, но и туристы, которым лень получить паспорт. Друзья мои, Канада – страна победившего социализма. Здесь империализм, а там… Заря новой жизни.

– Там другая модель экономики, – кивает Рита, ей эта тема знакома.

– Там социализм, – причем рафинированный. Огромные налоги для богатых. Скажем, американец, заработавший за год миллион долларов, должен заплатить пятьдесят процентов подоходного налога. Если вы заработали миллион в Канаде, государство удержит девяносто процентов вашего заработка. В Канаде бесплатное здравоохранение, большие социальные выплаты бедным и безработным, приличные дороги и социальное жилье. Плюс – государственная монополия на спирт. Все магазины, торгующие водкой и вином, – государственные, специализированные только на алкоголе. Плюс централизованное ценообразование. Высокий уровень жизни.

– Неплохо, – кивнула Рита. – Что еще?

– Еще? Очередь на эмиграцию в Америку – восемь лет. Но везет далеко не всем, обычно «грин карту» получают образованные люди в возрасте до тридцати лет.

– Почему же они при их высоком уровне жизни они становятся в очередь на эмиграцию?

– Несознательные люди, – вот кто они. Не хотят жить при социализме. Платить налоги в 90 % им не нравится. А медицина? Приходит канадец к врачу, тот говорит: «Ваша почка совсем того… Загибается. Нужно ее менять, чем скорее, тем лучше. Вас запишут в очередь на операцию». Обычно очередь на такие вещи движется года полтора. Я знал одну женщину, кстати, доктора философских наук, которая не дожила… Жаль ее.

– А как в Америке?

– Врач говорит: «Мы заменим почку без проблем. В следующий четверг заходите часиков в семь утра. Это не отнимет много времени». Да, медицина здесь платная и к тому же дорогая. Но иногда лучше заплатить, чем… М-да… Лучше заплатить.

* * *

Закончив завтрак, мы сели в машину и отправились на экскурсию по городу. Рита казалась невнимательной, ей не давала покоя вчерашняя встреча с губернатором штата Мичиган. Поэтому разговор крутился вокруг отношения народа и власти.

– Власть старается не попадаться на глаза народу, – рассказывал Миша. – Встретиться лицом к лицу с каким-то чиновником трудно. Общение по переписке, телефону или интернету. Или такая особенность: во всех штатах офисы губернаторов находятся не в крупных городах, а в небольших населенных пунктах. Захолустных городишках. И так по всей Америке. Столица штата Нью-Йорк, – не крупнейший Нью-Йорк, а захолустный Олбани. Столица Иллинойса не крупнейший город Чикаго, а крошечный Спрингфилд. Там же гостиницы для приезжих чиновников. Они там работают и никому не мозолят глаза. Посмотрите выпуски новостей: много ли там репортажей о чиновниках, даже о первых лицах страны? Народ не интересуется политикой. Я встречал людей, которые не знают имени президента США. Это им не мешает жить. В России все наоборот, там политика в воздухе витает. Один политикан сказал одно. Другой – другое. И вся эта говорильня в новостях. Здесь мнениями политиков интересуются в основном их жены. И то не всегда. (Конечно, если дело не касается громких скандалов).

– А почему я никогда не видела кортежей с мигалками, ни в одном городе?

– С мигалками ездит только президент. Но и он не злоупотребляет. До разных городов он добирается самолетом. В аэропорту его пересаживают в вертолет и доставляют до нужного места. Никто не станет перекрывать движение в городе из-за президентского кортежа, – разве что в крайнем случае. Народу это не понравится.

– А как в Вашингтоне передвигаются сенаторы?

– На своих двоих. Или на своей машине. Можно на общественном транспорте. Я слышал, в Вашингтоне неплохо работает наземный транспорт. Если за каждым губернатором или членом палаты представителей закрепить личного водителя, – эта будет слишком дорогая музыка. Кто станет ее оплачивать, рядовой гражданин? Власть живет скромно. У президента США оклад четыреста тысяч долларов в год. Минус налоги 30 процентов. Минус весьма значительные суммы, что он отдает на благотворительность. (Нельзя не пожертвовать на благотворительность. Иначе прослывешь жлобом). Не так уж много для руководителя супердержавы. И всего две резиденции: Белый дом, далеко не роскошный, и Кэмп-Дэвид, скромный домик в деревне. Сенатор получает около двухсот тысяч. Минус налоги и все прочее.

– Но вернемся к Детройту, – Рита заглядывает в блокнотик, где записаны заранее несколько вопросов, которые она хочет задать. – Как получилось, что этот индустриальный развитый город стал банкротом?

– Расходная часть больше доходной, значит, – банкрот. В России система налогообложения устроена так, что центр выгребает все доходы из регионов, а потом из общей корзины перераспределяет их. В России подавляющее большинство регионов, – банкроты. Живут на деньги, что присылают из Москвы.

– Это никого не удивляет. И не возмущает. Привыкли…

– А здесь каждый штат, каждый округ, каждый более или менее крупный город, – живет на свои деньги, на собранные налоги (налоги с продаж, налоги на недвижимость, акцизные сборы за алкоголь и сигареты и так далее) и не зависит от центра. Грубо говоря, из собранных налогов не меньше 60 % остается на местах. Остальное уходит в Вашингтон. В каждом более или менее крупном городе или штате зарегистрирована очень солидная компания налогоплательщик. Например, в Сент-Луисе «Будуайзер», в Атланте – «Кока-Кола», в Шарлотте (штат Северная Каролина) – «Бэнк оф Америка»… Из Вашингтона денег не пришлют. Живи на свои и по одежке протягивай ножки.

Мы едем по городу, Рита смотрит по сторонам. Широкие чистые улицы, красивые дома. Не видно людей, стоящих в очередях за бесплатной похлебкой, бомжей, спящих на тротуарах.

– Я представляла этот город другим: мрачным, потерявшим надежду.

– Ну, это уже стереотип общественного мнения: Детройт – мертвый город. Я помогал съемочным группам отыскивать натуру для съемок. Телевизионщики приезжают сюда уже с готовыми сценариями. Их написали у себя в Европе, о Детройте эти парни в интернете читали. И переписывать тексты, уже одобренные начальством, приводить их в соответствие с тем, что увидели здесь, никто не хочет. Зарубежные СМИ снимали репортажи, у которых был один от тот же подтекст. Посмотрите, как бедствуют американцы, граждане богатой супердержавы. Так почему же вы, граждане нашей страны, жалуетесь на плохую жизнь? Под готовые сценарии нужна подходящая картинка. Бродяга, ковыряющий в носу, бомж, который роется в помойном баке, разрушенный дом, брошенная церковь… Пропаганда.

– Но ведь эти бомжи – не переодетые артисты, – возражает Рита. – Они существуют.

– Такие картинки можно найти в любом населенном пункте, в самом благополучном городе мира. В Нью-Йорке, Париже, Сиднее… Но журналистам нужен именно Детройт. Они не хотят снимать шикарные дороги, штаб-квартиру «Дженерал моторс», «Ренессанс-центр», уникальный комплекс, равных которому нет нигде в мире, не хотят снимать метро, которое управляется компьютером, поезда, движущиеся без помощи машинистов. Они не хотят слышать, что каждый человек, оставшийся без работы, получил разовое пособие, и весьма прилично. Сто тысяч долларов, двести тысяч, триста, в зависимости от должности и стажа работы… Плюс ежемесячные выплаты в течении нескольких лет. Нужны бродяги. Что ж, как говориться: вы хочите бОмжей, – их есть у меня… Пока сюда ездят телевизионщики и газетные фотографы, мне будет на что заправить машину.

– Но население Детройта за годы кризиса уменьшилось в три раза, почему?

– Ошибка планирования, которую допустили частные компании, «Форд», «Крайслер» «Джи Эм». Слишком много автомобильных заводов было сосредоточено в одном регионе. Если бы они были разбросаны по стране равномерно, финансовые трудности поделили поровну.

Рита как-то рассказывала мне, что увлекалась экономикой. Она полагала: какова экономика – таково и государство. Если темпы готового прироста ВВП превышают пять процентов в год, значит, – государство идет правильной дорогой. Впрочем, позже призналась, что темпы роста – это всего лишь лукавая цифра, на самом деле не отражающая ничего мало-мальски значимого в жизни страны. Объективности ради надо сказать: Рита неплохо подкована, она окончила трехмесячные курсы по экономике при одном из европейских университетов, считает себя тонким знатоком этого вопроса. Без шуток.

– Но ведь с наступлением кризиса можно было что-то сделать, принять какие-то меры по защите своих производителей, – говорит она. – Можно было установить пошлины на иностранные машины. Или ввести утилизационный сбор на немецкие, японские, корейские автомобили. И тогда рабочие Детройта не потеряли бы свои места. Почему правительство не защитило простых людей?

– Все эти таможенные или утилизационные сборы противоречат принципам рыночной экономики.

– Плевать на экономику, – кажется, Рита очень сердита на американское правительство и на президента лично. – Речь идет о людях, об их достатке, об их счастье.

– Предположим, американцы закрыли бы свой рынок от иностранных машин, – Миша тоже сердит, он сердится на Риту, ему приходится объяснять такие вещи, которые ежу понятны. – Рабочие Детройта, без сомнения, от этого выиграли бы, остальные граждане – проиграли. Представьте, весь рынок принадлежит трем местным производителям. Конкуренции почти нет. Значит, можно задирать цены. И не думать о качестве. А это значит, что автомобильная промышленность деградировала бы лет за десять. Покупатели получили бы плохие машины по высоким ценам. И кто бы выиграл в итоге? Сейчас американским производителям принадлежит примерно половина местного рынка. За этот кусок приходится драться с японцами и корейцами. И это хорошо. Пусть дерутся. В этой драке выиграет покупатель.

– Но все равно, государство обязано было помочь…

– И помогло. Пособия по безработице платило государство. Действовали программы по переобучению рабочих. Однако оказалось, что человек, который десять лет закручивал на конвейере одну и ту же гайку, не способен учиться, воспринимать новое. Такие дела.

Мы неплохо покатались, пообедали и покинули «мертвый город» в хорошем настроении, потому что этот город скорее жив, чем мертв.

* * *

Под вечер мы приехали в Чикаго. Я решил расширить кругозор моей спутницы и вечером затащил Риту в район, где традиционно селятся гомосексуалисты и лесбиянки, хотя хватает народа с традиционной ориентацией. Огни секс шопов светились, будто путеводные звезды, и огней этих было много. Витрины не закрыты жалюзи или занавесками, – здесь это непринято.

В одном из таких заведений продавец, писаный красавец с напомаженными волосами, одетый в синий блейзер с золотыми пуговицами и тщательно наглаженные брюки, показывал двум юным девушкам, еще только постигающим азбуку плотской любви, как пользоваться фаллосом из латекса. Девушки заворожено смотрели на продавца.

Мы зашли в соседний магазин, продавец, средних лет хорошо одетый мужчина, скучавший в одиночестве, обрадовался нашему появлению и сходу объявил, что сегодня день больших скидок, кроме того, есть новые поступления, которые нас заинтересуют. Продавец украдкой разглядывал Риту, затем перевел взгляд на меня и сделал про себя какие-то умозаключения. Судя по выражению лица, выбор Риты продавец не одобрил. Я выглядел на свои годы. У меня на лбу было напечатано: пять раз по десять плюс еще три. Мы купили пару брелков и вышли на воздух.

Возле недорогой гостиницы стояли три чернокожие красавицы, одетые в облегающие кофточки и полупрозрачные брючки, подчеркивающие крутизну бедер. Рядом курил сутенер в облегающем пиджаке, на груди поверх рубашки медальон на толстой золотой цепи с фальшивым алмазом.

Он взглянул на Риту и улыбнулся своим мыслям. Наверное, прикидывал, сколько можно заработать на этой красотке, если правдами и неправдами затащить ее в свою компанию. На меня он тоже посмотрел с интересом, поморгал глазами, хмыкнул, видимо, решил, что человек я, внешне не слишком интересный, но, видимо, очень небедный, если могу позволить себе такую девочку.

Мы прошлись по ночным улицам, встречая подвыпивших ночных бабочек, заглядывая в «интересные» магазины и разглядывая экстравагантно одетых молодых и не очень молодых мужчин, которые, взявшись за руки, болтались по улицам в поисках приключений. В воздухе витал запах виски, ароматических свечей и травки. Собственно, эту экскурсию я затеял, чтобы настроить Риту на другое мероприятие, которое начнется завтрашним утром, в субботу. Это так называемый Парад гордости, как его называют здесь, или «гей парад», как его именуют в России.

Если бы Рита во время сегодняшней прогулки проявила робость и неуверенность, стала осуждать то, что увидела, имело смысл поставить крест на Параде гордости, ведь, и он, – в этом можно быть уверенным, – вызовет у Риты отрицательные эмоции. Тогда какой смысл тратить время.

Но Риту, как оказалось, человека широких либеральных взглядов, ничего из увиденного не шокировало, глубоко не задело. Поэтому наши планы на завтра остались в силе. В провожатого я выбрал Карла Сепкова, этнического чеха, ныне гражданина Америки, прожившего в Чикаго около тридцати лет. Карл критически относится к тем нетрадиционным секс меньшинствам и тем правам, которые меньшинства получили в последнее время.

«Сегодня мы не на параде…»

Я проснулся чуть свет, принял душ и сварил кофе. В голове крутилась песня времен развитого социализма: «Сегодня мы не на параде, мы к коммунизму на пути. В коммунистической бригаде с нами Ленин впереди…» Я посмотрел последний выпуск новостей, позвонил Рите, спросил, готова ли она.

– Ты уже проснулся? – Рита не захотела пожелать мне доброго утра, значит, настроение у нее – не очень. – А я уж решила тебя будить. Ладно, спускайся. Только живо.

В холле я увидел Риту. На ней были очень короткие красные шорты, белая майка без рукавов с изображением радуги, символа людей нетрадиционной сексуальной ориентации. На запястьях браслеты из цветного пластика, на шее несколько ниточек блестящих разноцветных бус, на носу темные очки в розовой оправе.

Наряд дополняла бейсболка с эмблемой все той же радуги. И где она только успела с утра пораньше раздобыть эти трофеи. Рита смотрит на меня и качает головой, словно хочет сказать: ты безнадежен. Да, одет я скромно: летние брюки и простая однотонная майка без рисунка.

Мы выходим из отеля и попадаем в плотный поток пешеходов, которые двигаются в одном направлении. На углу улицы стоит парень, почти голый, на бедрах – две тонкие нитки, на них держится полупрозрачный фиговый листик. Он сует в руки прохожих буклеты с рекламой массажных салонов. Рядом с парнем смуглая красотка в купальнике бикини раздает рекламу магазина интимных товаров. Выбирая тихие переулки, я веду свою спутницу к месту, где назначена встреча с Карлом. И на ходу делюсь некоторыми наблюдениями.

Чикагский Парад гордости один из крупнейших в Америке, ежегодно он собирает около 350 тысяч участников. Надо сразу сказать, что подавляющее большинство этих людей, 90 процентов, даже больше, – это люди с традиционной сексуальной ориентацией. Парад для них – это просто хохма, веселое развлечение, где можно посмеяться, весело провести время, – не более того. Прошли времена, во всяком случае, в крупных городах, когда людей с нетрадиционной сексуальной ориентацией избивали в темных переулках, когда им плевали в след и ругали последними словами. Теперь отношение к этим вещам – не восторженное, но терпимое.

В юности я жил на Проспекте Мира в Москве и ежегодно был свидетелем того, как проходили демонстрации в честь Первого мая (кстати, не все теперь помнят о том, что Первомай пришел в Россию из Чикаго). Праздничные колонны трудящихся формировались по производственному принципу. Каждое более или менее крупное предприятие или организация по разнорядке направляло на демонстрацию определенное число участников.

Вдоль основных магистралей столицы, вдоль окрестных улиц собирались люди, выстраивались в колонны. С оркестрами, транспарантами, знаменами трудовой славы, передвижными платформами, украшенными флажками, искусственными цветами, портретами вождей коммунизма, лидеров советского и мирового рабочего движения, космонавтов. Поток трудящихся двигался в сторону центра Москвы, чтобы пройти по Красной площади. Праздничное убранство демонстраций, – а это дорогое удовольствие, – финансировали за счет городского бюджета, организаций участников и профсоюзов.

Точно так теперь обстоит дело с Парадом гордости. Средства на его проведение выделяет город, местные частные и муниципальные предприятия, организации, профсоюзы. Есть и официальные спонсоры: нефтяники, компании, выпускающие газировку и пиво. Они нанимают музыкантов, танцоров, циркачей, культуристов, известных спортсменов. Приглашают гостей из-за границы.

Город обеспечивает порядок и охрану мероприятия, ставит бессчетное множество биотуалетов и убирает улицы, когда парад заканчивается. Строгая организация и контроль городских властей чувствуется на каждом шагу. Уже с рассветом вдоль тротуаров появляются железные турникеты, вдоль которых выстраиваются зрители. За два часа до начала перекрывают движение по маршруту, где пройдет парад.

– Сегодня мы не на параде, – напеваю я. – Мы к коммунизму на пути. В коммунистической бригаде с нами Ленин впереди…

Мы с Ритой прогулялись по окрестным улицам, уже полным людей, свернули к тому месту, где договорились встретиться с Карлом. Вокруг нас формируют колонны. Как и на первомайскую демонстрацию, людей делегируют по производственному принципу. Такая-то организация, банк или универмаг, выставляет столько-то сотрудников, чаще всего людей с традиционной или нетрадиционной – не имеет значения – сексуальной ориентацией, выдает им праздничную амуницию, искусственные цветы, шарики. Чтобы колона выглядела представительно, украшают передвижные платформы, нанимают симпатичных танцовщиц.

Вокруг шумно, репетируют музыканты, движутся толпы туристов. Мы находим то место, возле турникетов, где нас ждет Карл. Он пришел сюда заранее, чтобы нам достались места в первом ряду, притащил три раздвижных походных стула и сумку-холодильник с газировкой, пивом и бутербродами. Вокруг нас уже полно зрителей, туристов и горожан, мест в первом рядом давно не осталось.

– Я пришел сюда только ради вас, – Карл обращается к Рите. – Андрей сказал, что вы очаровательная женщина. Да, да… Более чем очаровательная.

– Только ради одной меня? – Рита польщена.

– Вообще-то приличные люди на такие мероприятия не ходят. Но вы туристка, вам интересно. Я все понимаю.

Карлу около пятидесяти, он невысок ростом, широк в плечах. Карл клерк в одной скучной конторе, трастовом фонде, он помогает размещать деньги вкладчиков в наиболее прибыльных активах. Он много работает, целыми днями сидит в помещении и редко бывает на воздухе, поэтому его лицо бледное, а глаза грустные.

Лет пять назад он расстался с женой, с той поры превратился в законченного меланхолика. Карл усаживает нас на стульчики, затевает с Ритой светскую беседу на общие темы, но разговор сворачивает к Параду гордости и отношению американцев к секс меньшинствам.

– Я этого не одобряю, – Карл развалился на своем стуле, положил ноги на турникет. – Всех этих либеральных послаблений… Когда разрешили однополые браки, я был возмущен. До глубины души. Одно дело личные отношения, другое дело – брак.

– Если вам не нравятся эти парни и девушки, – просто не думайте о них, – советует Рита. – И сразу станет легче. Отрицательные эмоции сокращают человеческую жизнь. А эти люди совсем не опасны. Ну, насколько я знаю. Вы мне верите?

Карл не успевает ответить. Молодые люди, наши соседи справа, спрашивают, откуда мы.

– Русские? – удивленно вскидывает брови симпатичная девушка. – Тогда у меня для вас кое-что есть. Именно для вас.

Она достает из необъятной сумки пластиковую двухлитровую бутылку водки, уже початую, бумажные стаканчики и пакет чипсов на закуску, предлагает выпить за знакомство. Полицейский, стоящий неподалеку, за ограждением, смотрит на нас и отходит в сторону. Сегодня людям позволено то, что в другие дни строго запрещено.

Девушку зовут Сара, она студентка «Труман колледжа», пришла сюда вместе с друзьями весело провести время, выпить и посмеяться. Карла приходится уговаривать, он человек строгих взглядов, не привык с кем попало пить водку, да еще по утрам. Под нашим натиском он смягчается, выпивает стаканчик.

– Так и знал, что меня втянут в какую-нибудь историю, – говорит Карл и закуривает, хотя последний раз курил пару лет назад.

* * *

Ровно в девять по мостовой проехал строй полицейских на лошадях. Открывал парад мэр города Рам Эмануэль, известный американский политик, бывший глава администрации Барака Обамы. Одетый в светлые брюки и голубую рубашку с закатанными по локоть рукавами он идет посередине мостовой, помахивая рукой, приветствует публику. Мэр известен в народе как «воинствующий демократ», человек справедливый, но резкий, несдержанный на язык, за что ему не раз доставалось в прессе.

Эмануэль сворачивает к турникетам, останавливается, чтобы пожать руки горожан и туристов. Я успеваю сделать фотографию мэра с расстояния двух шагов, протягиваю руку, пожатие Эмануэля крепкое. Он с интересом смотрит на Риту, спрашивает, за какую партию она голосует. Рита что-то отвечает, но у мэра не остается времени, чтобы услышать ответ. Он спешит дальше, останавливается, пожимает протянутые руки, что-то говорит, коротко отвечает на вопросы…

Сегодня мэра окружает четыре телохранителя, плотные высокие парни в темных костюмах. Наверное, они неплохо вооружены, владеют приемами рукопашного боя, но защитить своего босса от вооруженного психопата эти парни вряд ли смогут, у психов, прячущих за пазухой автоматический пистолет, всегда есть преимущество первого хода…

Отдадим должное Эмануэлю, – чтобы просто так разгуливать среди тысяч людей, пожимая им руки, – надо быть мужественным человеком. Как я заметил, его телохранители под пиджаками носят бронежилеты, а он – нет. Но риск – составная часть публичной политики. Впервые я увидел мэра Чикаго на таком же параде три года назад. Его сопровождали все те же четыре охранника. Тогда мэр пришел вместе с женой, старшим сыном, дочерью и собачкой.

Открывать публике личную жизнь, семейные отношения – тоже составная часть здешней политики. Избиратель не отдаст свой голос человеку, если не узнает, что происходит в его семье, сколько зарабатывает кандидат и как распоряжается деньгами, где учатся дети, чем в свободное время занимается жена, сколько денег семья кандидата ежегодно жертвует на благотворительные нужды и так далее. Избирателю важны любые нюансы, а мелочей здесь бывает.

У политика нет, не может быть тайн от избирателя, если уж вступил на эту стезю, придется жить в доме со стеклянными стенами, вывернуть наизнанку и выставить на всеобщее обозрение свою личную жизнь, а также жизнь своих близких. Без этого между избирателем и политиком не может быть доверия. А без доверия – никуда…

– Господи, везде эти политиканы, – вздыхает Карл. – Никуда от них не денешься.

* * *

Парад гордости – это как раз то событие, где на протяжении двух-трех часов можно увидеть, пожать руки и переброситься словом со многими большими начальниками. Как я заметил, мэры городов и местные политики кроме Парадов гордости любят открывать собачьи парады, которые проходят по всей Америке весной, в марте и апреле. Горожане выходят на парады со своими четвероногими питомцами, одевая их в немыслимые костюмы. И сами не отстают, – маскарадные костюмы шьют, как правило, дома, а не покупают, – есть, на что посмотреть, есть над чем посмеяться.

В тот день мне удалось коротко переговорить с одним из сенаторов от штата Иллинойс и двумя членами Палаты представителей. Политики от народа не бегают, наоборот, пользуются любой возможностью для встречи с избирателями.

Выборы в Палату представителей (нижнюю палату Парламента, по-нашему Думу), проходят каждые два года. Согласно закону, чтобы баллотироваться в Палату представителей, человек должен вместе с семьей жить в данном округе постоянно, должен платить там налоги. Нельзя, чтобы какая-то звезда Голливуда, известный певец, спортсмен или политик, не живущий в данном городе или районе, представлял его интересы в Вашингтоне.

– Дешевый старый трюк, – ворчит Карл, провожая мэра взглядом. Карл убежденный сторонник республиканкой партии, а республиканцы в Иллинойсе серьезных побед давно не одерживали. – Парад гордости – это просто возможность покрасоваться на людях. Набрать перед выборами несколько очков. Правду говорят, что в России политики бегают от гомосексуалистов, задрав штаны?

– Все наоборот, – смеется Рита. – Гомосексуалисты бегают от политиков.

Я сижу на своем стуле, пью воду и смотрю, как мимо проходят праздничные колонны. За мэром следует одна из киношных знаменитостей (намерено опускаю имя), известная своими нетрадиционными пристрастиями. Женщина в сверкающей короне сидит в открытом белом «кадиллаке», посылая воздушные поцелуи своим поклонникам.

Я воодушевлен и пытаюсь петь:

– Сегодня мы не на параде, мы к коммунизму на пути…

Одна из первых – колонна блюстителей закона с нетрадиционной сексуальной ориентации. Мужчина в полицейской форме с разноцветными бусами и гирляндами цветов на шеях смущенно держат друг друга за руки. Один из полицейских часто снимает фуражку, протирает лоб, покрытый бисеринками пота, бумажной салфеткой. Видимо, новичок, ему неловко попадать в перекрестье любопытных взглядов.

Даже местное отделение ФБР отрядило на парад несколько сотрудников. Видимо, это не оперативники, а технические работники. В фирменных куртках с логотипом ФБР и темных очках они тоже выглядят немного смущенными и растерянными. Есть здесь и женщины, они почему-то чувствуют себя более раскованными, улыбаются и смеются.

– Господи, даже полицейских притащили, – брезгливо морщится Карл.

– А полицейские – не люди? – возмущается Рита.

– Люди, но… Зачем открыто демонстрировать половую распущенность?

– Сексуальная ориентация – это не падение нравов. Это всего-навсего неправильный набор хромосом, которые достаются человеку при рождении. В любой стране люди нетрадиционной ориентации составляют примерно 2–7 процентов населения.

– И что из этого? – бледное лицо Карла наливается красками жизни, он успел опрокинуть уже третий стаканчик водки. – Какая мне разница?

– Они стали такими не потому, что вели разнузданную извращенную половую жизнь. Они родились такими. И что особенного в том, что они хотят чувствовать себя полноценными гражданами, а не общественными изгоями?

– Но у меня почему-то нормальная ориентация. И у вас тоже…

– Как знать…

Рита загадочно улыбается. Карл злится и смотрит куда-то в сторону. Студенты подносят ему стаканчик водки, Карл смягчается.

* * *

Далее следуют колоны работников городских коммунальных служб, по-нашему, водоканала, энергетиков и так далее. За ними профсоюзы учителей и преподавателей вузов, студенты, школьники на роликовых коньках. На высокой платформе мимо проезжает хоккейная команда «Чикаго блек хоукс» в полном составе, следом – знаменитые на всю Америку телевизионные ведущие канала NBC…

Народу пребывает, на тротуарах становится тесновато, но мы на своих стульях чувствуем себя неплохо. Карл, махнув очередную порцию водки, о чем-то возбужденно разговаривает с Ритой, его лицо цветом напоминает помидор средней спелости. Шум, музыка, свист. Окна домов распахнуты настежь, люди сидят на подоконниках, свесив ноги вниз. Они жуют жареную кукурузу, пьют пиво. Рядом со мной сверху падает чей-то ботинок. Никто никого не слушает, а если и слушает – не слышит.

– И все-таки я настаиваю, – кричит Карл, за уличным шумом я едва различаю его голос. – Мы должны многое обсудить. У нас есть много общих… Ну, тем для разговора. Мы посидим в одном очень хорошем ресторане. Французская кухня.

– Но сегодня вечером я занята, – Рита не хочет идти на свидание с Карлом, но и обидеть его своим отказом тоже не хочет. – У меня дела. Я не могу их отложить.

– Какие могут быть дела у туристки? Я настаиваю… Нам есть о чем поговорить… Настаиваю…

– Сегодня мы не на параде, – бормочу я. – Мы к коммунизму на пути…

* * *

По мостовой один за другим следуют духовые оркестры, танцевальные группы. Высокий статный мужчина, вылитый Джорж Клуни, везет инвалидное кресло, в котором сидит убеленная сединами степенная женщина в белом чепчике. Двумя руками она держит цветной баннер, на котором написано: «Я счастлива, что мой сын – гомосексуалист».

Одна за другой движутся колонны людей, прибывших из других стран: Бразилия, Чили, Аргентина… Танцы, латиноамериканская народная музыка. Кажется, асфальт мелко вибрирует, а уши заложило от громкой музыки. Следом – шеренги гостей из других штатов и городов. Читаю транспаранты: «Мы, еврейские гомосексуалисты из Феникса, поддерживаем наших друзей из Чикаго», «Лесбиянки Чикаго, вас любят подруги из Нью-Йорка».

Мимо движется муляж танка в натуральную величину, облепленный розовыми цветочками. Идут бейсболисты, идут футболисты… Седые старики несут плакат: «Президент, верни наши войска на родину. Ветераны войны во Вьетнаме». На мотоциклах проезжает группа из пятидесяти лесбиянок, одетых в костюмы ведьм.

А вот и российская делегация, тридцать человек – все молодые парни, девушек нет, в одинаковых фиолетовых майках с надписью на спине «Санкт-Петербург. Из России с любовью». Никто из русских не улыбается, чувствуется какая-то скованность, настороженность. Словно парни ждут, что из-за турникетов вырвутся бритоголовые молодчики и полезут на них с кулаками.

– Я настаиваю, – кричит Карл, теперь, получив отказ от Риты, он нацелился на одну из студенток, угощавших его водкой. – Нам есть, о чем поговорить… Слушайте… Слушайте…

Солнце вошло в зенит и палит нещадно. Карл сидит на своем стуле, смотрит, как молодая девчонка, остановившись перед ним, исполняет танец живота. Кажется, ему нравится.

Ни на одном массовом мероприятии в Америке я не видел столько симпатичных девчонок, как здесь. Кажется, их свозят сюда автобусами из предместий, окрестных городов и штатов, – так их много. Какие-то люди суют мне в руки сувениры и листовки: скоро муниципальные выборы. От шума, музыки, обилия народа слегка кружится голова. Карл дремлет, сцепив руки на груди. Во сне он улыбается.

Рита потерялась где-то в толпе, в человеческой круговерти. Море людей, толчея… Это просто сумасшествие. Я, не совсем трезвый, плетусь к гостинице, напевая под нос:

– Сегодня мы не на параде, мы к коммунизму на пути…

Не валить!!!

Другой собеседник житель Чикаго, выходец из Питера, экономист по образованию, ныне совладелец фирмы по продаже недвижимости, весьма успешный человек Игорь Носов. Он тоже миллионер, симпатичный и очень обаятельный парень. Женат, двое детей.

С Игорем мы встретились у него в конторе. Крошечный кабинет отделен от общего зала тонкой перегородкой. На тумбочке у стены пыхтит кофеварка. Обстановка спартанская: недорогой стол, шкаф с папками, шаткий столик для посетителей, истертое половое покрытие.

Впрочем, судить о человеке по его одежке, автомобилю, на котором он ездит, или обстановке кабинета – не стоит. Хорошо одеваются мелкие клерки, которые желают пустить начальству пыль в глаза. А кабинеты очень обеспеченных господ, дорогих адвокатов или именитых врачей, часто обставлены убогой обшарпанной мебелью, вышедшей из моды двадцать лет назад.

Я решил записать будущий разговор в блокнот, а вопросов не задавать, за меня это сделает Рита. В ней развит дух противоречия: если кого-то ругают, она будет защищать. И наоборот. Пусть она ведет разговор, у нее получится. Игорь, как и наш первый собеседник, категоричен в своих суждениях. Он настроился на долгий обстоятельный разговор, даже залез в интернет и приготовил несколько цифр.

Игорь украдкой поглядывает на Риту, кажется, стараясь понять, что есть женская красота: щедрый дар природы или долгая и кропотливая работа пластических хирургов экстра класса. Ритина красота – дар природы. Игорь это понял и украдкой вздохнул.

– Начнем со статистики, – он открыл компьютер. – Итак…

– Статистике я не верю, – отрезала Рита. – Это средняя температура по больнице. Если объединить доходы ста тысяч нищих стариков и одного русского олигарха, выйдет, что старики купаются в роскоши. И в Америке примерно та же картина.

– Хорошо, – кивнул Игорь. – Тогда маленькое лирическое отступление. Введение в тему. Итак, колбаса и булки в Америке не растут на деревьях. Это надо знать всем эмигрантам. За кусок колбасы надо поработать…

– Слушай, давай на этом закончим лирическое вступление о колбасе, – перебила Рита. – И перейдем сразу к делу?

Игорь выглядит немного растерянным и обиженным. Он рассчитывал прочитать часовую лекцию на тему «Легенды и мифы Америки», а лекция не нужна. Он быстро справился с собой, красивым женщинам приходится прощать еще и не такие вольности.

– Ну, к делу. Валить из России нет никакого смысла. Вот несколько причин, чтобы остаться. Оплата труда в России приближается к оплате труда в Европе. Еще пять-шесть лет – разницы почти не будет. Уезжающие из России должны понимать: в чужой стране они перестают быть гражданами первого сорта, переходят из высшей лиги во второй или третий дивизион. Скажем, в России человек был врачом. К его советам прислушивались люди, к нему в очереди стояли. На что он может претендовать здесь?

– Никто из эмигрантов не рассчитывает на должность министра финансов, – возражает Рита. – Не ждет, что к самолету подгонят черную машину с мигалкой, а ему в руки сунут портфель с деловыми бумагами и чековой книжкой.

– Тем лучше. Надо оставаться реалистом. Для начала бывшему врачу придется выносить горшки за стариками где-нибудь в доме престарелых. Даже для того, чтобы получить место санитара или сиделки, надо учиться, сдавать экзамены, получать лицензию. Это в России директор предприятия может привести в замы своего друга, а на собрании сослуживцам сказать, дескать, вот это Вася, я его хорошо знаю, он работал в парикмахерской, а теперь он будет управляющим строительным трестом. Здесь такого не бывает. Даже за место санитара бывшему врачу придется бороться. И эту должность он получит не сразу. Обучение платное, займет года два.

– Но игра стоит свеч.

– Сомневаюсь. Да, в России участковый врач получает немного. Но все равно – он человек первого сорта. Он царь и бог для больных. А здесь он кто? Какой-то санитар. Его мнение никого, кроме жены, не интересует. Честно говоря, и жену не интересует. Он технический работник без права голоса. Я знаю много хороших врачей, которые трудятся лаборантами или сиделками. И тем счастливы. Другие купили обратный билет на родину. Конечно, есть шанс пересдать экзамен на врача. Теоретический шанс. Но стоит ли менять синицу в клетке на журавля в небе? – вот вопрос.

– Люди, приезжающие сюда, готовы работать, – говорит Рита. – Трудиться много и упорно.

– Производительность труда в России в разы ниже американской. Работать так, как работают здесь, русские не умеют. Их никто этому не научил. Я сто раз видел в России, как один работяга копает яму, а еще трое стоят в сторонке и курят. Здесь такого не может быть. Когда человеку за тридцать, тем более за сорок или пятьдесят, переучиваться трудно.

– В России слишком дорогое жилье, – возражает Рита. – И оно растет в цене. Молодым семьям тяжело.

– Жилье растет в цене – и этому надо радоваться. Большинство людей, в том числе молодые семьи, живут не в чистом поле, не по вокзалам ночуют. Люди живут в квартирах, их жилье дорожает. Зачем избавляться от акций, которые завтра вырастут в цене? Рост стоимости жилья – еще одна причина, чтобы остаться.

– Какая главная проблема Америки? Раздутый военный бюджет?

– Военный бюджет – это всего лишь около пяти-шести процентов всего бюджета. Это ерунда. Кроме того, военные расходы стимулируют общий рост экономики, смежные сферы, высокие технологии. Многие вещи, которыми пользуются сейчас люди, – интернет, мобильная связь, навигаторы, многое другое, без чего нельзя представить быт, – в прошлом военные разработки. Львиная доля здешнего бюджета – социальные расходы, более шестидесяти процентов. Нельзя столько тратить на сирых, нищих, бедных, больных, детей, сирот, многодетных матерей, беженцев, на помощь афроамериканцам, на помощь другим национальным меньшинствам… Но тот президент, кто отщипнет небольшой кусок этого жирного пирога, – выкопает себе могилу. Потому что социальные расходы – это священная корова, которую трогать нельзя. Это не понравится многим избирателям. Государство тратит слишком много, а тратить меньше – пока не получится.

– Эта проблема единственная?

– Одна из основных. Другая проблема – неумеренное потребление. Американцев – примерно три процента от населения земли. Но здесь находится 30 процентов автомобильного парка мира, эти три процента съедают двадцать пять процентов производимого на земле мяса. И так почти по всем группам товаров. Зайдите в магазин одежды, не в Нью-Йорке, где покупатели в основном иностранцы, а на Среднем Западе. Идет какая-нибудь распродажа, а распродажи здесь не кончаются, входит домохозяйка и покупает товары корзинами. Мужчин там почти нет. Им ходить по магазинам неинтересно. Приходит супруга. Сразу берет пару костюмов, две пары ботинок, полдюжины рубашек… Большинство этих вещей никогда не будет сношено. С продуктами та же картина. Поэтому треть купленных продовольственных товаров оказывается на помойке. Надо жить по средствам.

– Почему такое происходит?

– Не в последнюю очередь благодаря рекламе. У меня где-то пятьдесят пар обуви, я даже точно не знаю, сколько у меня ботинок, костюмов, пальто и каких именно. Но вот открыл журнал, листаю. Смотрю: хорошие ботинки. Надо купить. А вот новое половое покрытие. Понравилось, покупаю, хотя старое еще приличное. Банки выдают кредиты, дешевые. Торговые сети предоставляют покупателям кредитные карты: только покупай. Рекламой забито радио, телевидение, интернет. Тебе шепчут на ухо, тебе кричат: покупай, парень, покупай: дома, квартиры, матрасы, заграничные поездки, круизы на океанских лайнерах, моторные лодки, телевизионные программы, акции, страховки… Покупай. Экономика устроена так, что она работает на этом подогреве. Она растет тогда, когда растет спрос и продажи. Если растет экономика – люди живут лучше. И народ покупает, покупает… Хотя все уже есть. А затем экономика перегревается, начинается кризис. Цены обваливаются. И что в сухом остатке кроме долгов? Надо учить людей жить скромнее. Надо чаще вспоминать кризис 2008-го года. А учат мотовству, пустым тратам денег. Вот это проблема, ее надо решить. Но никто не знает, как это сделать. Даже нобелевские лауреаты по экономике.

– Но и Россия идет по этому же пути. Разве нет?

– Россия пока слишком бедная, чтобы сорить деньгами. Средний класс – узкая прослойка населения. В Росси много тратят те, кто деньги сделал из воздуха, на биржевых спекуляциях, воровстве и перепродаже государственной собственности. В Америке первые лица часто подают пример скромной жизни. У американского президента две резиденции: Кэмп-Дэвид и Белый дом. Он носит часы за двести долларов. Многие миллиардеры, известные на весь мир, живут весьма скромно. Вспомните Уоррена Баффета. Впрочем, и это не панацея. Но у России есть время поучиться на чужих ошибках. Еще можно воспитать в людях принцип разумной достаточности. Российская рыночная экономика – молодая. Многие ее недостатки – это болезни роста.

– Говорят, что американская демократия – это красивая бумажка, внутри которой пустота.

– В Америке есть реальные выборы всех ветвей власти. А пока есть выборы – демократия существует. Выборы всех ветвей власти – это стержень демократии.

– Может ли какой-то штат отделиться от Америки и стать самостоятельным государством?

– По закону в штате должен быть проведен референдум. Если 75 % населения выскажутся за отделение от Америки, значит, штат отделится. Почему бы и нет? Например, если отделится Иллинойс, он займет 6-е место среди экономически развитых стран, потеснив Францию.

– Зачем нужна демократия?

– Демократия – это приток свежей крови. Постоянное обновление, лучший способ борьбы с коррупцией. Чтобы не было застоя, нужна демократия. Каждый губернатор, судья, законодатель, мэр знает: его могут переизбрать, он зависимое лицо, он занимает свою должность до первого прокола.

– И были случаи, когда…

– Полно. Мэр Детройта израсходовал бюджетные деньги, небольшую сумму, не по назначению. Ему дали двадцать восемь лет тюрьмы без права досрочного освобождения. Мэр Чикаго получил четырнадцать лет тюрьмы за то, что якобы попытался за взятку провести своего человека в Сенат. Его предшественник получил шесть лет тюрьмы за то, что подписывал водительские удостоверения, которые водители тяжелых грузовиков получали за взятку полицейским. Да, он не знал, что документы липовые. Но по закону должен был знать. Обязанность мэра за все отвечать и все знать. У чиновников, судей и законодателей есть только одна привилегия, – но зато какая, – служить народу.

– Но давайте о русских в Америке. Какие опасности и бытовые неудобства подстерегают новых переселенцев?

– Как правило, все плохо знают американский разговорный язык. Даже если плотно изучали английский на родине. Один знакомый решил сделать ремонт (здесь стены красят, обои сохранилась в основном в старых домах). Пришел моляр, развел краску. Русский стоит возле него, смотрит. Моляр, заметив такой интерес, спрашивает: «Может быть, вы сами хотите покрасить?» Тот неправильно понял и отвечает: «Конечно, хочу». «Ага… Тогда подпишите здесь», – моляр оставил краску и ушел. И мой друг месяц красил свою квартиру. К этому же бедолаге постучался человек, в руке – какие-то листки бумаги. И спрашивает: «Вы ведь жалеете бедных людей? Хотите им помогать?» Русский, конечно же, хочет помочь бедным, почему бы и нет. «Тогда подпишите здесь», – говорит бродяга. Русский подписывает. Оказалось, он подмахнул обязательство ежемесячно в течение двух лет платить тому бомжу по двести долларов. Договор есть договор, подпись на месте. И дешевле заплатить, чем нанять адвоката на заведомо проигрышное дело. Стал платить, что поделаешь… Это он еще легко отделался. Затем ему продали тайм-шер, сервис за двадцать пять тысяч долларов, который задаром не нужен… Таким случаям несть числа.

– Это мелочи, – парирует Рита.

– Из мелочей состоит жизнь. Но есть дела и посерьезнее. Скажем, приехал человек. Нужна работа. Ему предлагают: сиди с чужими детьми: десять долларов час. Наш человек, особенно если он нелегал, деньгами не избалован, – доволен. Почти сотня в день наличными. А работодатель не объясняет, что американцы тоже согласны работать за десятку, но… Американец потребует медицинскую страховку. Плюс – очень важно – отчисления в пенсионный фонд. То есть ему платят десять долларов, а еще восемь переводят в пенсионный фонд, – итого восемнадцать. Плюс медицинская страховка – еще пять сотен в месяц. А вы работаете только за десять долларов наличными, уже что-то скопили, но тут заболели… Все ваши накопления ушли на врачей. А когда подойдет пенсия, выяснится, что пенсионный счет пустой. Государство что-то подкинет на бедность, так называемую пенсию по старости, всего долларов 500–700. На это не проживешь.

– Какие еще неприятные сюрпризы ждут новых эмигрантов?

– Один знакомый выиграл гринкарту. Приехал с семьей. Надо как-то жить. Заплатил три тысячи долларов, окончил курсы водителей грузовиков. Язык неважный. Куда ему идти? В русскую компанию, к своим, – земляки помогут. Ему положили жалование в два с половиной раза ниже того, что получал бы на его месте американец, нет медицинской страховки, никаких пенсионных отчислений. Совсем ничего. Этот друг попал в серьезную аварию, получил травмы. В американской компании ему заплатили бы миллион долларов наличными за увечья. А земляки показали шиш. Лечение за свой счет. Никаких выплат за травмы. Хорошо, что город заплатил за лечение. Несколько месяцев он сидит в арендованной квартире. Долечивается. Деньги кончились. Жена пашет день и ночь, чтобы свести концы с концами. Хоть собирай чемоданы – и обратно. Так соотечественники помогают соотечественникам. Хороший совет: не суйтесь в фирмы, хозяева которых выходцы из бывшего СССР. Себе дороже.

– И это весь негатив?

– Смотря что считать негативом. Приехал русский бизнесмен, открыл фирму, купил ресторан или парикмахерскую. И вынужден честно платить налоги, то есть показывать всю прибыль. Иначе нельзя. В России он подавал в налоговую инспекцию бумаги, согласно которым служащие получал какие-то жалкие копейки, а зарплату получали в конвертах. Он и прибыль копеечную показывал, хотя греб деньги экскаватором. Здесь так не получится. С налогами шутить не принято. Иначе вас вытряхнут из штанов. Заставят заплатить недоимки, покрыть судебные издержки и выплатить астрономический штраф. А затем тюрьма. Вы утаили прибыль, значит, украли налоги. Залезли в карман государства, обобрали обездоленного человека, инвалида, больного ребенка. Это серьезное преступление. Если у вас гринкарта или разрешение на работу, вы сначала отсидите в тюрьме. А потом голым и босым отправитесь на родину. Без права въезда в США.

– И еще здесь высокие налоги?

– Точно. В России налог на недвижимость – чисто символическая сумма. Здесь в зависимости от штата, в котором живете, надо платить от одного до четырех процентов рыночной цены вашего дома или квартиры. Средняя квартира или дом стоит порядка двухсот двадцати – трехсот тысяч, значит, ежегодно вы обязаны в среднем платить от трех до шести тысяч долларов налогов на недвижимость. Или так: вы купили дом в кредит. Он еще не ваш, за него выплачивать тридцать лет. А налоги все равно придется платить, будто дом уже в вашей собственности. В России благодать в этом отношении. У моего друга в Москве пять квартир, он сдает их за большие деньги. Платит копеечный налог на недвижимость, доходы утаивает. И очень неплохо живет. Здесь бы он платил бы налоги за каждую квартиру, находящуюся в собственности минимум пять тысяч в год, плюс прогрессивный подоходный налог. Утаивать налоги и по российским меркам правонарушение. Но, сами понимаете…

– О чем надо помнить, приезжая сюда?

– Приготовиться к тому, что вас будут иметь все, кому не лень. Знайте: никто вас не ждет, никто по вам не соскучился. Не соглашайтесь на предложение, если точно не представляете, что вам предлагают. Пока не переведете контракт и не поймете каждую запятую. По крайней мере, не подписывайте сомнительные документы.

– Но ведь у вас в Америке все получилось, так?

– Вопреки обстоятельствам, а не благодаря им. Ну, я и в России не прозябал. Я здесь, потому что мои родители приехали в Америку четверть века назад. Я некоторое время колебался, решал: быть или не быть. Родители постарели, им нужен был уход, я не мог разрываться между Россией и Америкой. Мой выбор был продиктован семейными обстоятельствами. И некоторыми иллюзиями. До переезда я бывал здесь две-три недели в году. Тогда казалось, что здешняя жизнь – приятная штука, праздник. Но миновали первые два-три года, – и пришло трезвое понимание американской жизни.

Мы допиваем кофе, поблагодарив нашего собеседника за разговор, выходим на автомобильную стоянку возле офиса. Рита в скверно подавленном настроении и не может этого скрыть. Я, кажется, понимаю, о чем она думает и спрашиваю:

– Твое решение переехать потихоньку меняется?

– Не говори глупости, – Рита падает на пассажирское кресло и сильно хлопает дверцей. – Я уже все решила.

Развод по-американски

Это утро мы встретили туристическом лагере на берегу Мичигана, штат Висконсин. Запаковав палатки, сели в машину и остановились возле закусочной с видом на озеро, заказали блины с кленовым сиропом и кофе. Я пытался разговорить Риту, которая не любила рассказывать о себе.

Мне удалось выжать не так уж много информации. Рита перепробовала в жизни немало занятий, работала манекенщицей, фотомоделью. Но немного располнела и перестала вписываться в концепцию глянцевых журналов. С юности хотела писать прозу, два года училась в Литературном институте, но бросила, когда поняла, что литературное образование не превращает человека в писателя.

Последние пару лет вела полубогемную жизнь: выставки, друзья художники и артисты, светские приемы в иностранных посольствах… Но эта суета быстро надоела. Со своим мужем встретилась пять лет назад, он человек далекий от искусства, специалист по офисному оборудованию, работает в крупном инвестиционном фонде.

О проблемах личной жизни она по сути ничего не сказала. Я так понял, своего Вадима она застала с другой женщиной или что-то в этом роде. Вадим молил о прощении, – напрасно. Затем бросил работу и уехал в Америку, где у него родственники, подал документы на получение вида на жительство. Видимо, решил, что расставание с любимой женщиной легче пережить на расстоянии. С Ритой встреч не ищет, напротив, бегает от нее. Развода еще не оформляли. Видимо, этим предстоит заниматься уже здесь, в Америке.

Мы вышли из закусочной и поехали к моему знакомому Павлу, жителю Висконсина, юристу, который обещал нам показать город и его окрестности. Павел сел на заднее сидение и сказал, куда надо ехать, чтобы бросить взгляд на достопримечательности. По дороге продолжался разговор о взаимоотношениях мужчины и женщины и разводах в Америке. Я вспомнил пару историй на эту тему.

* * *

Каждое утро я вижу, как сосед из дома напротив садится в машину, едет в ближайшую забегаловку. И возвращается с картонным подносом, на котором две большие чашки кофе: для взрослой дочери и для жены. Он поднимается наверх, оставляет кофе, снова спускается и уезжает на работу. Эту процедуру он повторяет и в выходные. И так изо дня в день, из года в год. Только по субботам уезжает не на службу, а на гольф поле.

Я познакомился с этим мужчиной, его зовут Чарльз. Он сказал без толики раздражения или обиды, что его жена никогда не готовит, даже кофе не варит. В свободное время на кухне заправляет Чарли, у него под рукой стопка книг с кулинарными рецептами, он может приготовить даже деликатесы французской кухни. Но встает к плите, как правило, в те дни, когда приходят гости. Обычно семья Чарльза по вечерам заказывает в ближайшем ресторане ужин с доставкой на дом. Как-то он спросил меня:

– Почему ты уже выплатил за свою квартиру, а мне платить еще двенадцать лет?

– Потому что ты каждый день по ресторанам бегаешь. А мы с женой дома питаемся.

Это шутка, но в ней есть доля правды: американцы не готовы жертвовать своим временем, – время это те же деньги, – чтобы приготовить какое-то серьезное блюдо. Дело ограничивается, как правило, приготовлением стейка на заднем дворе или на балконе. Но чаще всего приносят домой бутерброды из закусочной или звонят в китайский ресторан.

Я прожил рядом с американцами ни один год, и не помню, кто еще из нашего дома кроме жены и меня, привозил из супермаркета тяжелые сумки с продуктами. Впечатление создается такое, что американцы дома вообще не едят, а кухонная мебель – это лишь бесполезная часть интерьера, не более того.

Но дело не только во времени, которое жалко тратить на приготовление ужина. Дело в отношении к женщинам.

Если в России муж, возвращаясь с работы, знает, что жена накроет на стол и покормит его, то муж американский, особенно в городских семьях, где жена, как правило, тоже работает, может рассчитывать только на себя. На вопрос: «Когда будет ужин?» он получит ответ: «Когда ты его приготовишь». Или так: «Сходи в ресторан и принеси». Чарли воспринимает такой ответ как должное. Действительно, почему женщина, вернувшись с работы, должна убивать вечер, стоя у плиты? А муж тем временем будет наслаждаться бейсбольным матчем.

Уместно сказать, что американские мужчины, по моим наблюдениям, прекрасные отцы. Забота о ребенке не тяготит их, напротив, воспринимается, как высокая награда. После работы американец всегда найдет время, чтобы заняться с ребенком. С удовольствием посвятит своему чаду выходные дни, отведет парк, на спортивную площадку, в музей, даже если супруга не работает и у нее много свободного времени.

В начале двадцатого века здешние женщины не имели ничего кроме обязанностей. Не имели даже права голосовать. Двенадцати-четырнадцати часовой рабочий день, включая рабочую субботу, муж, дети, – все на женщине.

История американского феминизма – тема отдельная, особая. Правда состоит в том, что слабый пол не смирился с жизнью второсортных, униженных существ. Женщины сражались за свои права и заслужено их получили, выиграв битву. Мужчины подвинулись, уступив места в исполнительной и законодательной власти и бизнесе. Мало того, по опросам общественного мнения, большинство американцев готовы к тому, чтобы впервые избрать женщину президентом страны. У этой идеи все больше поклонников среди мужчин.

– Русские мужчины это эгоисты с мозгами вывернутыми наизнанку, – сказала Рита. – Потребители. Сразу после свадьбы из предупредительных джентльменов они превращаются в козлов. Подай, принеси…

Я помолчал, собираясь с мыслями. Риту можно понять: после трехлетней жизни с мужчиной, после тягостного расставания в душе остался мутный осадок, раздражение и обида. Мне хотелось защитить русских мужчин и себя самого, я же один из них, от этих обвинений, не совсем справедливых, я искал убедительные аргументы. А Рита развивала наступление.

– Наш мужик, женившись, хочет получить не просто женщину. Ему нужен друг, исповедник, которому он будет ежедневно изливать жалобы на жизнь, на свои проблемы, на неудачи. И плакаться в жилетку. Ему нужна кухарка, поломойка, нянька и так далее. Да еще и страстная любовница. Все в одном флаконе. Причем женщина ко всем своим обязанностям должна еще и на службу ходить, сама себя кормить и одевать. А здесь женщина – это женщина. На нее смотрят с обожанием. Она не придаток стиральной машины и не кухарка.

– Ну, пожалуй, ты права, – кивнул я, с этим трудно не согласиться.

– Если женщина захочет расстаться с русским мужем, он начинает мелочно по-бабски мстить за полученную отставку. За уязвленное самолюбие. Судиться из-за каждой тряпки. Делить то, чего ему не принадлежит. Он обзаводится липовой справкой о том, что зарабатывает деньги, которых не хватит на прокорм кошки. И все это только затем, – чтобы не платить алименты своему же ребенку. Разве в Америке такое возможно?

Она права, если мужчина не заплатил алименты, запросто угодишь под суд. А там пощады не жди. Ответчик в свое оправдание может, например, сказать, что в этом месяце он снял новое жилье, внес месячную плату и залог за арендованную квартиру, кроме того, заплатил штраф за превышение скорости, купил много лекарств, потому что здоровье после развода пошатнулось, – вот поэтому с алиментами вышла задержка. Но он исправится.

Судья эти оправдания слушать не будет. Мужчина может жить на улице, питаться отбросами, задержать уплату штрафа, обходиться без лекарств, залезть в любые долги, – это его личное дело. Но задержать выплату алиментов своему ребенку… Нет, только не это.

Если вы задолжали по алиментам девять тысяч долларов (в разных штатах сумма может немного отличаться), – пеняйте на себя. В любой момент к вам могут явиться полицейские, чтобы описать и вывести все движимое имущество в досудебном порядке. Ребенку нужны деньги сегодня, ждать суда ему некогда.

Кроме того, любой полицейский может остановить на улице машину, вытряхнуть оттуда неплательщика, конфисковать без суда и следствия средство передвижения. Оно будет реализовано на полицейском аукционе, где распродают незаконно нажитое имущество, а деньги пойдут в счет погашения долга. И можете подавать на полицейских в суд: шансов на успех нет.

Кроме того, ответчик нарвется на такой штраф, что сразу поумнеет, а в дальнейшем будет высылать чек с алиментами на неделю раньше. Отец может, чисто теоретически, утаить часть своего дохода. Скажем, он нашел себе какой-то заработок помимо основной работы, получил расчет наличными и положил их в карман, не указав доход в налоговой декларации и не заплатив с его алименты. А это уже тюрьмой пахнет. Закон всегда на стороне ребенка.

* * *

– Ну, не все же русские такие, – говорю я. – Не все отцы прячут деньги от своих детей.

Рита любит спорить. И, надо отдать ей должное, уступает, если не права. Но не в этот раз.

– Ты не увиливай от ответа. В Америке такое возможно?

– В Америке все возможно, – киваю я. – Но если отец утаил доходы или не заплатил алименты ребенку – может сухари сушить.

– Вот так-то, – торжествует Рита. – А что собой представляет процедура развода?

– Лучше спроси Павла, – посоветовал я. – Все-таки это он юрист, а не я.

Она повернулась назад.

– Ну, что скажете?

– Ну, брак и развод здесь – очень серьезные вещи, – сказал Павел. – Законодательство устроено так, чтобы создать как можно больше препятствий на пути развода и уберечь семью от распада. Закон дает время жене и мужу, чтобы они одумались и все-таки остались вместе, сохранили союз.

– Это как?

– Ну, обе стороны должны понять, что начинают затратное коммерческое предприятие. Та и другая сторона может потерять много денег на ровном месте. До начала процедуры развода надо хотя бы полгода прожить отдельно от жены, – таков закон. Иначе судья не примет ваше дело к рассмотрению. Почему именно полгода, – не скажет никто, но такова практика. Лучше всего продать квартиру или дом, принадлежащий супругам, и разъехаться. Подать документы и тут же развестись, не решив квартирный и финансовый вопрос, как это делают в России, – не получится.

– То есть квартирный вопрос придется решать еще до развода?

– Совершенно верно. Кроме того, придется договориться между собой о разделе загородного дома, машины, денег в банке. Предположим, вы выбрали развод по взаимному согласию. Все равно сама процедура займет не меньше года. Может, года полтора, а то и два. Если есть ребенок, развод может растянуться на три года, даже на пять. А то и на семь.

– А если договориться не удастся? – Рита была заинтригована.

– Это плохой сценарий. Придется все делить через суд. Это будет дорого и хлопотно. Муж и жена должны будут нанять адвоката, чтобы защитить свои интересы. Адвокат возьмется за дело при условии, что от двадцати до тридцати процентов стоимости имущества и денег, которые поставлены на кон, достанется ему. Тридцать процентов, – это круто. Отдай и не греши.

– А если договорились по-хорошему?

– Тогда адвокату достанется всего пятьсот долларов за оформление бумаг. Тем, кто собирается зарегистрировать брак в Америке, мой совет. Регистрируя брачный союз, заключайте брачный контракт. Этот документ касается только имущественных отношений. Он не затрагивает сферы личной жизни. В контракте нельзя обусловить, например, сколько раз в месяц муж или жена должны исполнять свой супружеский долг. Но можно заранее решить все финансовые проблемы на случай развода.

– А как решают вопрос с алиментами?

– Жена, даже если нет детей, имеет право на алименты. Особенно если она не работала и ее финансовое положение после развода может заметно ухудшиться – алименты, можно сказать, уже у нее в кармане. Понимаете, человек жил с обеспеченным мужем и не привык стесняться в тратах. Значит, по логике судей, женщина испытает после развода не только эмоциональный стресс, но и финансовые затруднения. Она должна справиться с негативными эмоциями и встать на ноги в финансовом отношении. Мужчина обязан сохранить уровень жизни бывшей жены на прежнем уровне, поэтому будет платить ей алименты. Не только ребенку, но и жене.

– Вот это правильно, – расцвела в улыбке Рита. – Законы защищают женщин. Когда только в России до этого додумаются…

– Не совсем так. Может случиться противоположная ситуация. Жена много зарабатывала, а супруг не работал, сидел дома. После развода его финансовое положение пошатнется. И здесь суд может принять сторону мужчины, алименты достанутся ему. Другими словами: тот, кто меньше зарабатывает, имеет право на алименты.

– И как долго платить алименты жене или мужу?

– Обычно от трех до семи лет. Срок определяет суд. Впрочем, каждый из супругов может отказаться от алиментов. Если есть дети, родители перед разводом проходят классы, где учат, как обращаться с детьми после развода. Родителям объясняют, что права ребенка превыше всего. Чтобы при нем не было скандалов, ссор, а ребенок имел равный доступ к обеим родителям. Развод может стать трагедией для родителей, но не должен стать трагедией для ребенка.

– Лихо, – подвела итог Рита. – Алименты мужчинам. А ваша личная жизнь как сложилась? Гладко, без разводов?

– Я приехал в Америку вместе с женой почти двадцать лет назад. Учился, получил адвокатскую степень. Защищал тех, у кого нет денег, чтобы нанять приличного адвоката. В основном черных парней, – лучшей работы не нашлось. Платили немного, и дел выше крыши. Я ложился около полуночи, вставал в пять и целыми днями торчал в пыльной конторе в здании городского суда, похожей на мышиную нору. Жена подолгу оставалась одна, ей было скучно… Когда женщина скучает, особенно женщина привлекательная, в голову приходят дурацкие мысли. И нередко появляется кто-то третий… Короче, мы подали на развод, я собрал вещи и снял небольшую квартирку в бедном районе. К тому времени мы купили в рассрочку дом и выплачивали за него в течении семи лет. Недвижимость пришлось делить. Был общий счет в банке, машина.

– Мне очень жаль, – сказала Рита.

– Мне тоже. Кстати, моим конкурентом оказался адвокат, американец, который специализировался на бракоразводных делах. Он помогал моей бывшей жене с разводом, представлял ее интересы в суде. Он отсудил у меня все или почти все. Да, теперь он живет в моем доме, смотрит мой телевизор и спит на моей кровати. С моей бывшей женой.

– Ужас, – Рита вытаращила глаза.

– Утешаюсь тем, что у бывшей жены сварливый тяжелый характер. И моему сопернику не завидую. Теперь у меня другая семья, другой дом, ребенок в школу ходит. Я открыл свою контору в русском квартале. Берусь за дела о банкротстве, уголовные дела, не самые серьезные. Бизнес идет неплохо. Мы с женой отдыхам в Европе, ездим по миру. Весело проводим время.

Я посмотрел в зеркальце заднего вида. Глаза Павла, когда он говорил об успехах в делах, оставались темными и печальными.

Проверки на дорогах

На хайвее я превысил скорость и с опозданием заметил полицейскую машину, мчавшуюся следом. Мой преследователь включил и выключил сирену и маячки на крыше. Я сбросил скорость и перестроился в средний ряд. Полицейский пугнул меня, но останавливать не стал, выключил сирену и маячки, затем выключил, и куда-то пропал.

Выдержки хватило на полчаса. Стрелка спидометра подползла к отметке восемьдесят пять миль, при разрешенных семидесяти. И тут на хвосте повис другой полицейский, этот был настроен серьезнее, – поравнялся со мной и дал сигнал остановиться.

Я съехал на обочину, опустил стекло, положил руки на руль и замер, наблюдая в зеркальце, как сзади останавливается «Форд куин», с голубой полосой на кузове. Машина большая и мощная, способная нагнать и столкнуть с дороги любого нарушителя. Полицейский не спешил выходить, он возился с компьютером, проверяя по базе данных, не числится ли машина в угоне.

Наконец он вылезает и медленно бредет к нам, это высокий белый мужчина лет сорока пяти, в рубашке цвета топленого молока с нашивками на груди, шевроном местной полиции на рукаве, бежевые брюки наглажены, на фуражке ослепительно сверкает кокарда. Полицейский неплохо экипирован: на ремне восемнадцати зарядный автоматический «глок», две пары наручников и коротковолновая рация. Как правило, под брюками на щиколотке ноги кобура с короткоствольным револьвером. Вдобавок в машине ждут подходящего случая винтовка и дробовик.

– Здравствуйте, сэр, – полицейский не называет своего имени и не объясняет причину, по которой остановил машину, – по закону в этом нет необходимости.

Он сдвигает фуражку на затылок, наклоняется, внимательно осматривает салон. Бросает взгляд на Риту, притихшую на заднем сидении. Лицо полицейского, когда он смотрит на красивую женщину, сохранят бесстрастное выражение. Он ищет глазами оружие, пакет с травкой. На худой конец открытую банку пива или бутылку виски, – тогда не миновать штрафа, скажем, в тысячу долларов, да еще с правами на год попрощаешься.

В закрытой бутылке ничего противозаконного нет. Вообще сумму штрафа за то или иное правонарушение на дороге устанавливают местные власти. Даже не власти штата, а города или района. По моим наблюдениям, чем меньше город, тем выше штраф. За небольшое превышение скорости в разных местах страны вы можете заплатить восемьдесят долларов, а можете и три сотни.

– Здравствуйте, сэр, – отвечаю я.

Полицейский принюхивается, может быть, надеется уловить запах спиртного.

– Попрошу ваши права и документы на машину.

Я медленно, очень медленно наклоняюсь, открываю ящик для перчаток и достаю бумаги. Полицейский продолжает принюхиваться, – что-то ему не нравится. Мысленно я проклинаю себя за то, что вчера переусердствовал с коктейлями в баре гостиницы, лег спать в два ночи, встал с тяжелой головой, а утром не купил жвачки.

– Что случилось, офицер? – спрашиваю я и передаю бумаги, стараясь дышать в сторону.

– Вы превысили скорость, сэр.

Я молчу. Здесь непринято спорить с представителями власти. Если водитель решил разжалобить полицейского, сообщив, например, что превысил скорость, потому что любимая теща попала в больницу в тяжелом состоянии, пришлось поспешить, чтобы сказать ей последнее прости, – можно будет надеяться на сочувствие. Весьма возможно, полицейский ответит, я, мол, и сам трепетно и нежно люблю тещу и переживаю, когда та болеет. По-человечески он на вашей стороне, он полон сочувствия и понимания, – но ничем не может помочь, штраф в любом случае придется заплатить.

Радар, которым пользуется офицер, связан с полицейским участком. В ту же секунду, когда прибор определил скорость машины, данные автоматически были занесены в память полицейского сервера. А дальше – вопрос техники, а не человека. Поэтому взывать к жалости, – все равно что разговаривать со столбом.

И, конечно же, никогда, ни при каких обстоятельствах не вздумайте предложить «решить вопрос на месте» или «договориться по-свойски» – это тюрьма. Я советую знакомым не спорить с полицейским, и ни в коем случае не пытаться потрогать его за руку или рубашку. Вас жест может быть истолкован как неуважение к полиции. Вы рискуете получить штраф, а заодно перелом руки.

* * *

Неуважение к полиции вообще чревато. Памятен случай, когда одна знакомая женщина, весьма состоятельная, живущая в собственном доме в богатом пригороде, злоупотребила спиртным и – что ей взбрело в голову – вызвала по телефону полицию, не объяснив причину. Приехали патрульные, позвонили в дверь, долго ждали, когда хозяйка откроет, и уехали, не дождавшись. Женщина вызывала полицию еще трижды и не открывала дверь на звонки. Офицер составил рапорт, передал его в суд. Санкция – пятьдесят тысяч долларов штрафа за неуважение к полиции.

Как-то довелось подержать в руках памятку туристам, изданную четверть века назад, в пору, когда преступность захлестнула большие города. Такие памятки получали в аэропортах все туристы, прибывающие в страну. Там был раздел о том, как вести себя с полицейскими, если они остановили вашу машину. Сначала опустите стекло и положите руки на баранку, – полицейский должен их видеть. Не надо совершать резких движений, иначе можно нарваться на пулю. Когда вы полезете в бардачок, чтобы достать документы, блюститель порядка должен видеть ваши руки, – вдруг вы достаете пистолет.

Или другой вопрос из этой же памятки: как быть, когда к вам на улице подошли местные ребята и, показав пистолет или нож, захотели проверить, сколько денег в вашем бумажнике. Туристам советовали не оказывать сопротивления, не звать на помощь и вообще вести себя смирно. Отдать все, что есть. А в полицию заявить позже, когда минует угроза жизни.

Пластиковыми карточками и чеками «Американ экспресс», которые может обналичить только их хозяин, бандиты не интересуются, – им нужна наличность. Поэтому в бумажнике хорошо бы иметь как минимум долларов шестьдесят – восемьдесят. Деньги небольшие, их потерю можно пережить, и этого хватит на две-три дозы героина, поэтому уличный грабитель не рассердился всерьез.

Теперь ситуацию с преступностью власти взяли под контроль, на улицах больших городов можно чувствовать себя относительно спокойно даже вечером, исчезли и памятки для туристов. А жаль, – полезная вещь.

– Выйдите из машины, сэр, – командует полицейский.

Я выбираюсь, захлопываю дверцу, отхожу на обочину.

– Вытяните руки, – говорит полицейский. – Держите их перед собой. Теперь закройте глаза. Растопырьте пальцы. Так, хорошо… Указательным пальцем правой руки коснитесь кончика носа. Глаза закрыты, кончиком указательного пальца постарайтесь коснуться указательного пальца на другой руке. Хорошо…

Чтобы сэкономить время, он мог бы попросить меня подышать в трубку, результат наверняка был бы положительный. Но в этом штате разрешено выпить за рулем немного алкоголя, банку пива или стакан вина. Поэтому полицейский хочет убедиться, что опьянение легкое, и я контролирую ситуацию, когда нахожусь за рулем. Конечно, я могу отказаться от этой проверки. Сказать, что колено разболелось и вообще у меня проблемы с вестибулярным аппаратом, я не имею физической возможности ходить с закрытыми глазами.

Эта хитрость боком выйдет. Офицер закует меня в наручники, довезет до участка, где врач возьмет анализ крови принудительно. И если тесты дадут положительный результат, меня продержат сутки в участке, состоится суд и размер штрафа, думаю, будет не меньше двух тысяч долларов, плюс лишение прав на полгода, судебные расходы и запись в личном деле. Повторное нарушение – пять тысяч или больше. Попался в третий раз, – десять тысяч и лишение прав до конца жизни.

– Откройте глаза, сделайте десять шагов вперед, – командует полицейский. – При этом старайтесь ставить ступни на одну линию. Пожалуйста, ставьте ноги прямо. Хорошо. Спасибо, сэр.

* * *

Полицейский улыбается и благодарит за помощь.

Он вернулся к своей машине, выписал штраф и вручил мне квитанцию: полторы сотни долларов. Могло быть и больше. В квитанции указано не имя полицейского, которого он так и не назвал, но есть номер его жетона, – что равнозначно имени. Конечно, я могу попытаться оспорить этот штраф в суде, но шансов немного. Мое слово против слова полицейского. В таких случаях судья всегда принимает сторону блюстителей порядка. Кроме того, помимо штрафа придется оплатить еще и судебные издержки. Игра не стоит свеч.

Год от года дорожные штрафы растут. Деньги идут в местный бюджет, – и деньги немалые. Полицейским не устанавливают план по штрафам, – это строго запрещено. Но, как в доверительной беседе сказал мне один офицер, начальник участка может неофициально поинтересоваться, почему офицер Браун выписал за месяц сто квитанций на общую сумму девяносто тысяч долларов, а офицер Блек только сто квитанций на общую сумму тридцать тысяч долларов. И сделать вывод о том, что полицейский Браун проявляет больше усердия. Со всеми вытекающими последствиями.

В каждом полицейском участке есть отдел дорожной полиции, как правило, эти люди только патрулируют скоростные шоссе и занимаются разбором крупных дорожных аварий. Однако штраф, например, за превышение скорости или правил парковки может выписать любой полицейский, оказавшийся рядом. Например, те офицеры, кто занимается охраной общественного порядка или просто патрулируют улицы. Поэтому расслабляться водителю нельзя.

Офицер сказал, что я могу следовать дальше и пожелал доброго пути. Все очень вежливо, корректно.

* * *

Этой вежливости полицейских я до сих пор не перестаю удивляться. Как-то я по ошибке не заплатил на заправке за полный бак, когда через пару часов подъехал к дому, меня ждала полицейская машина, из нее вышла девушка офицер. Очень вежливо объяснила мне ситуацию и спросила, не найдется ли у меня десяти минут свободного времени, чтобы съездить на заправку и рассчитаться за бензин.

В другой раз я попал в ДТП. Уже через минуту на месте был дорожный патруль. Меня попросили убрать машину с дороги, – это первое правило: если в аварии нет пострадавших, машины должны быть убраны с проезжей части, чтобы не мешать движению. Вопросы страховки, компенсации и прочее будут решены позже, сейчас главное – очистить путь, не создавать пробки. Итак, мне устроили тест вроде сегодняшнего. Все очень вежливо: «извините, сэр… вы не могли бы сэр… если вас не затруднит…» На следующий день я приехал в полицейский участок, заплатил семь долларов дежурной и забрал копию протокола, составленного накануне офицером.

В протоколе было указано, что в аварии я не виноват. (Решение в мою пользу – спорное, но страховая компания не стала его оспаривать, – с полицией никто не хочет связываться). Значит, обе пострадавшие при столкновении машины будут отремонтированы за счет страховой компании, а сумма страховых взносов не будет увеличена. Я оставил машину в фирменном сервисе, получил другую машину, резервную, – ведь мне надо как-то передвигаться, – и отправился по делам. Свой «додж» я забрал на следующий день, а страховщики оплатили счет.

Я сажусь за руль и медленно трогаюсь с места.

– Если ты еще раз превысишь скорость, я сойду, – Рита пылала гневом, ее ноздри трепетали, на щеках горел румянец. – И дальше поеду на автобусе. Мало того, что тебя из бара трактором не вытащишь, так ты еще устраиваешь гонки на дороге. А я не спешу на кладбище.

Крыть было нечем, я мысленно поблагодарил бога за то, что не дал меня в обиду. В некоторых штатах банка пива или стакан вина, выпитые водителем, не являются нарушением правил дорожного движения. Но не дай вам бог после этой банки пива попасть в ДТП, – на вас повесят всех собак.

Вот совет тем, кто любит засиживаться в ресторанах и барах. Если вы на машине, оставьте ее на стоянке и попросите администратора вызвать такси. Машину заберете, когда придете в чувство. Следуя этому правилу, можно избежать серьезных неприятностей и даже спасти себе жизнь.

Проверки на дорогах – 2

Рита на заднем сидении мусолила путеводитель с мелкими цветными картинками.

– Тебе надо почитать об Америке что-то серьезное, – сказал я. – А путеводитель выбросить в корзину с мусором. В России выходили книги… Есть любопытные.

– Я читала книжку русского политического шоумена, который не вылезает из телевизора. Как только ящик включишь, он там и что-то бубнит. Он проехал Америку с севера на юг и ко всем встречным приставал с вопросом: «Вы верите в американскую мечту?» Как будто сам только что с дерева свалился и не понимает: миллионер скажет: «Да, я верю. Только в нее, родимую, и верю». А работяга, собирающий апельсины на сорокоградуской жаре, вкалывающий за копеечную плату по двенадцать часов, просто пошлет подальше этого умника с его вопросами… И правильно сделает.

– Что-нибудь еще попадалось?

– Книжонка какого-то Николая Злобинина или Зловонова, политолога. Правда, сейчас все перековались в политологи. В Москве куда ни плюнь, попадешь в политолога. Профессионального или любителя. Не книга, а справка. Ни одного человеческого живого слова.

– Это все? Не густо.

– Ну, еще купила книгу театрального режиссера, довольно известного. Думала, серьезная вещь. Раз человек бросил театр и стал писать об Америке, значит, дело того стоило. Значит, ему было, что сказать. В процессе выяснилось, что тот режиссер никогда в Америке не бывал. Даже туристом. А все туда же, книги писать. Вот так.

– Ладно. Я тебе что-нибудь подберу из своей библиотеки.

Тогда я хотел поделиться с Ритой планами, сказать, что сам хочу написать что-то вроде путевых заметок о нашей поездке. Но, услышав мнение Риты о своих коллегах, авторах книг об Америке, воздержался от заявлений, а то и мне достанется, – авансом. Да, моя спутница слишком резка в суждениях. Интересно, что она думает о моей прозе? Да, очень интересно узнать…

Но спросить так и не решился. А то рубанет правду-матку. К этому я готов не был.

* * *

– Этот парень из дорожной полиции – вежливый, – сказала Рита, переключаясь на другую тему. – Полицейские все такие?

Я ответил в том смысле, что вежливость не есть величина постоянная. Если надо, блюстители закона действуют довольно жестко. Вежливость заканчивается там, где начинаются противоправные действия. Я был свидетелем, как жестко работают полицейские на саммите НАТО 20–21 мая в Чикаго в 2012 году.

На встречу, проходившую в «Маккормик плейс», крупнейшем деловом центре и выставочной площадке США, собрались главы государств, министры иностранных дел и обороны более 50 стран. Прилегающие улицы с утра были оцеплены полицейскими, а в город накануне съехались со всей страны пацифисты, анархисты, члены движения "Оккупируй Уолл-стрит", которые борются против экономического и социального неравенства и еще разные парни и девчонки, похожие на хиппи образца семидесятых годов.

Что интересно: городские власти даже не подумали запретить большую антивоенную демонстрацию. Напротив, людям создали все условия, чтобы выразить протест. Мэрия открыла для демонстрантов центральные улицы, предприняли все меры безопасности, – пожалуйста, митингуйте.

Многотысячная манифестация двинулась от центра города к зоне безопасности, созданной вокруг «Маккормик плейс». Был жаркий день. Полицейские, стоявшие в оцеплении, были одеты в шлемы и бронежилеты. Их осаждали фотографы и праздные горожане, сюда привозили молодоженов, которых фотографировали на фоне полицейских шеренг, – почему бы и нет. Было весело.

После полудня колоны демонстрантов столкнулись с полицейскими, обалдевшими от жары и духоты, попыталась прорваться в зону безопасности. И тогда от вежливости копов ничего не осталось. (Слово «коп», по некоторым данным, происходит от слова cooper, – медь. Раньше на кителях полицейских были ярко начищенные медные пуговицы, хорошо заметные издали). В ход пошли дубинки, демонстрантам выкручивали руки, их арестовывали пачками, сажали в автобусы и отправляли в участки. Это было неджентльменское поведение, но здесь без комментариев, – служба есть служба.

В больших городах вас могут запросто остановить на улице и обыскать прямо на месте. Полицейских чаще всего интересуют цветные: латины и афроамериканцы, но и белый человек не остается без внимания.

Однажды я шел по темному переулку, наверху грохотала надземка, по улице проезжали машины с включенными фарами, прохожих мало. Впереди шагал белый долговязый парень в шортах и майке, он обнимал за плечи девчонку в коротком платьице и большой вязаной шапке. Походка молодых людей была неуверенная, какая-то развинченная, будто они возвращались с дружеской вечеринки или ресторана, где выпили лишнего.

Я не заметил, как с мостовой на тротуаре оказался «форд куин», перегородивший дорогу. Обычная машина, без полицейских знаков на кузове. Из «форда» выскочили два детектива в штатском, мужчина и женщина.

Две-три секунды – и молодые люди стояли возле машины, расставив ноги и упираясь ладонями в капот. Один из полицейских держал молодых людей на прицеле, второй проверял большую замшевую сумку с бахромой. Содержимое сумки оказалось на капоте машины, рядом все, что было в карманах. Коп оглянулся на меня и кивнул головой: проходи, не стой у меня за спиной.

В другой раз я видел нечто подобное в ста метрах от парадного подъезда одиного из колледжей. Дело было днем, во время ленча, при большом скоплении народа. Но полицейские в штатском действовали довольно бесцеремонно: выехали на тротуар, перегородив дорогу трем черным парням.

Приказали встать возле машины, раздвинуть ноги и упереться ладонями в крышу автомобиля. Уже через минуту прибыло подкрепление, две полицейские машины и патруль в штатском. На капоте оказалось несколько пакетиков с порошком, пачка наличных и револьвер. Несколько пешеходов остановились, стали смотреть, чем кончится дело, но большинство граждан равнодушно проходили мимо. Задержанных затолкали в машины и увезли.

Когда первый раз днем увидел, как обыскивают людей прямо на улице, был удивлен: в России подобные вещи по закону разрешено проводить только в отделении полиции под протокол в присутствии понятых. Здесь это называется «останови и обыщи» – программа профилактики правонарушений, которая действует во многих крупных городах. Тот, кто когда-то появлялся на улице с дозой наркотиков или стволом, теперь десять раз подумает, стоит ли брать запрещенные предметы на прогулку.

Власти Нью-Йорка утверждают, что за последние десять лет профилактические действия полиции позволили втрое снизать уличную преступность. Мол, честным гражданам бояться нечего, народ понимает, что без жестких мер не обойтись. Гражданские активисты и защитники прав человека активно протестовали, инициировали разбирательство в Верховном суде и добились отмены этой, по их мнению, унизительной и бессмысленной процедуры. А жаль…

* * *

Мы сворачиваем с хайвея на местную дорогу в два ряда, машины едва плетутся, впереди ремонт. Ряд автомобилей растянулся на целую милю. Когда нет встречных машин, мы двигаемся. Все это утомительно, люди спешат, но никто не проявляет признаков нетерпения. Никто не старается объехать очередь по обочине и вылезти вперед.

Культура здешних автомобилистов на высоте, как бы человек не спешил, он не опустится до откровенного хамства. Мужчина пропустит женщину, обязательно помогут в трудную минуту. Мне доводилось убеждаться в этом в небольших городах среднего Запада. Там вам охотно покажут дорогу, поедут впереди и доведут до места, даже если это не по пути. Потеряют свое время, сожгут свой бензин ради совершенно незнакомого человека, которого видят первый и последний раз в жизни.

Машины едва плетутся, Рита крутится на заднем сидении. Она устала от дороги, ей хочется живого разговора, а я не самый интересный собеседник.

– Нельзя побыстрее? – капризничает она. – Или ты заснул?

– Впереди дорожные работы, – говорю я.

Дюжий мужчина в оранжевой строительной робе с желтыми полосками, светящимися ночью, перекрывает движение, пропускает машины в одну сторону. Он подносит к губам коротковолновую рацию, что-то говорит своему коллеге, который стоит в полумиле от него там, где кончается зона ремонта.

– И что с того? Дорожные работы… Подумаешь. Справа пустая полоса, объезжай.

– Только не сегодня. Один штраф у меня уже есть.

– Ну, наверное, я быстрее пешком дойду.

Тут я рассказал Рите кое-что полезное. Во-первых, дорожный рабочий – это что-то вроде священной коровы. Одно из самых тяжких правонарушений за рулем – превышение скорости в зоне ремонтных работ. Считается, что автомобилист, превышая скорость, подвергает опасности не только свою жизнь (черт с тобой, делай со своей жизнью, что хочешь, – ты ведь в свободной стране), жизнь пассажиров, но и жизнь дорожных рабочих – это уже слишком.

По законам большинства штатов превышение скорости в зоне ремонтных работ карается штрафом в пять тысяч долларов и тюремным заключением на один год. Такая штука случилась с моим знакомым в Лос-Анджелесе, – нарушил человек. Судья попался не слишком строгий. Мой приятель заплатил пять тысяч и просидел в тюрьме всего-то тридцать дней. Повезло человеку.

Но самое тяжкое правонарушение, которое может допустить автомобилист, – сбить дорожного рабочего в зоне проведения этих самых работ. Это все равно, что сбить ребенка, выходящего из школьного автобуса. Или совершить наезд на пешехода и уехать с места происшествия, не оказав помощи пострадавшему. За такие дела во всех штатах карают нещадно. «В среднем» – двадцать – двадцать пять лет тюрьмы без права досрочного освобождения.

– Ты серьезно? – Рита немного удивлена.

– Куда уж серьезней, – ответил я. – Нет проще способа сломать себе жизнь. Только нажми педаль газа… И ты уже в тюрьме.

Мы едем дальше, асфальт на одной из полос снят. Здесь работает тяжелая техника: грейдеры, скреперы и асфальтоукладчики. Территория ремонтных работ заканчивается, здесь другой рабочий в каске и спецовке дает сигнал машинам остановиться или следовать дальше. Так всегда: когда есть необходимость, движение регулируют сами рабочие, полиция здесь не нужна. Автомобилисты, даже самые нетерпеливые, слушаются беспрекословно.

Средний американец с большим ружьем

Трудно понять Америку если ты не жил на Среднем Западе, если не любишь бейсбол и не платил налогов. И еще можно добавить – если ты не знаком со средним американцем. То бишь представителем среднего класса, мужчиной в возрасте от сорока до пятидесяти пяти лет, белой расы, руководителем среднего звена, который зарабатывает от тридцати до девяносто тысяч долларов в год, женатом, домовладельце, имеющем двух и более детей, – именно так рисует портрет середнячка статистика.

Мне хотелось познакомить Риту именно с таким человеком, средним американцем со Среднего Запада. Я рассматривал несколько кандидатур, подходящих под эти характеристики. После раздумий остановился на Роберте Пейне, – он настоящий патентованный середняк. Пятьдесят один год, управляющий крупного универмага с заработком восемьдесят тысяч долларов, владеет домом стоимостью в двести девяносто тысяч долларов, последний взнос за него выплатил пару лет назад, живет в среднем по площади и населению городе на Среднем Западе.

Роберт собирает коллекцию оружия, наконечники индейских стрел, настенные и напольные старинные часы, обожает бейсбол, имеет трех детей, жена – домохозяйка. Я позвонил ему с дороги и сделал все, чтобы заинтриговать. Рассказал, что путешествию на машине с молодой потрясающе красивой женщиной, и эта женщина – надо же какое совпадение – увлекается старинными часами и очень хочет взглянуть на его коллекцию.

Ну какой коллекционер устоит перед соблазном показать свои сокровища красивой женщине? Даже если этот коллекционер женат. Ни один не устоит. На мой взгляд, коллекции только для того и собирают, чтобы в нужное время удивить потрясающую женщину и воспользоваться ситуацией. Роберт был польщен, даже слегка заволновался. Спросил, когда мы будем в его краях и сходу пригласил на воскресный обед. Я с благодарностью принял предложение и объявил Рите о своих планах.

Думал, что она станет возражать, придется уговаривать, ведь обед в средней семье – это не такое захватывающее приключение, как поход в «Блиминсдейл», где от астрономических цен у неподготовленного человека дух захватывает. Рита возражать не стала, напротив, поблагодарила меня и сказала, что это очень интересно.

Накануне мы приехали в тот самый город, остановились в недорогой гостинице. В три часа мы подъехали к дому Роберта и Нэнси. Дом тоже типичный, средний по цене, внутренней и внешней отделке. Два этажа, фасад из красного кирпича, снизу выложен искусственным камнем, другие стены облицованы сайдингом.

Четыре спальни на втором этаже, на первом – гостиная, комната отдыха, столовая и кухня. Просторный подвал, на заднем дворе открытая веранда и бассейн. В подвале хранятся коллекции Боба, там его мастерская и прачечная. Еще есть гараж на две машины. Он тесноват: у Роберта и Нэнси по машине, третья – раритетная, – для души, для романтических прогулок за город.

Перед домами заборов не ставят, – такова устоявшаяся традиция и требования местных муниципалитетов. Именно отсутствие заборов делает американские городки Среднего Запада такими милыми и привлекательными. На задних дворах тоже, как правило, заборов не увидишь, и споров с соседями, где чья земля, почему-то не возникает.

Изгородь приходится ставить, если у вас бассейн или в том случае, если есть собака, которая может мешать соседям. Лужайку положено стричь, – это тоже требование властей и своего рода традиция. Если вы заболели или нет денег, чтобы нанять газонокосильщика, муниципалитет пришлет своего человека.

* * *

Кроме нас гостей не было. Мы принесли цветы в горшке, здесь считается хорошим тоном дарить не «разовый» букет, который после недельного стояния в вазе превращается в веник, а делать «долгоиграющий» подарок. Еще у нас был шоколадный торт, банка красной икры, которую взяла Рита, большая бутылка хорошей русской водки и подарочный набор открыток с видами Кремля и его окрестностей.

Подаркам хозяева рады, правда, с икрой не знают, что делать: американцы не едят икру. К водке люди в большинстве случаев равнодушны. Нашу бутылку хозяин на стол не поставил, куда-то убрал. Я даже подумал, не начал ли он собирать и емкости с алкогольными напитками, но эту мысль отбросил, – Роберт, как и подавляющее большинство средних американцев, а это люди много работающие, не пьет и не курит. На алкоголь не остается времени, а сигареты – удовольствие дорогое и вредное.

Вечера будних дней он проводит в подвале, где оборудовал столярную мастерскую, или ремонтирует часы. На выходные дни выпадает церковь, семейные дела, приятная поездка на раритетном «Щевроле Камаро» 1964 года выпуска – зачем отказывать себе в удовольствии – и, конечно же, воскресный обед.

Роберт смотрит на Риту с плохо скрытым восхищением. Он ведет ее по дому, показывая настенные и напольные часы, расставленные во всех комнатах, на двух этажах просторного дома и даже в подвале. Рита пришла в тихий восторг. Часы и вправду были знатные: французские, немецкие, американские, дорогие и не очень. В основном девятнадцатый, начало двадцатого века, все на ходу.

Польщенный похвалой, Роберт провел нас в отдельную комнату в подвале, открыл огромный сейф и два железных шкафа, и стал вытаскивать оттуда карабины и винтовки. В его коллекции около ста стволов. Когда говорят, что в Америке на каждого жителя приходится по единице огнестрельного оружия, включая древних стариков и младенцев, – это одновременно и правда, и ловкий статистический фокус.

Если в арсенале Роберта сто стволов, значит, то девяносто девять других граждан – безоружны. Большинство американцев, с которыми я знаком, испытывают к оружию что-то вроде брезгливого презрения.

Хозяин вынимает из своих запасников оружие всех более или менее известных фирм, у него есть кремниевая винтовка, которой прапрапрадед воевал во время Гражданской войны 1865 года, есть оружие времен Второй мировой войны, есть стволы, получившие известность благодаря голливудским блокбастерам.

– Вот «Вальтер» Джеймса Бонда из фильма «Доктор Ноу», – Роберт открывает второй сейф и вытаскивает коробки с пистолетами. – Вот шестизарядный длинноствольный револьвер «Кольт» по прозвищу «Миротворец». Легенда Дикого Запада. Эту штуку выпускают уже сто пятьдесят лет, до наших дней. Вот «Кольт Уолкер», – другая легенда. Один из самых любимых револьверов Клинта Иствуда. С ним актер снимался в ранних вестернах. А с револьвером «Кольтом» под патрон «магнум» сорок пятого калибра Иствуд снимался в серии фильмов о Грязном Гарри.

Грязный Гарии, полицейский из Лос-Анджелеса, насаждавший правосудие противозаконным методами, в Америке все равно, что Глеб Жеглов в России. Все реплики героя давно разобрали на цитаты. Сюжеты скопированы в других менее удачных боевиках.

– У меня уникальный экземпляр, выпущенный тиражом в девятьсот экземпляров, – Роберт бережно вынимает из коробки и вкладывает в руки Риты длинноствольный револьвер весом более килограмма. – Как видите, револьвер цвета кофе с молоком, это сверху нанесено керамическое напыление. Оно предохраняет сталь. На рукоятке щечки из кости. Цена – всего тысяча долларов с небольшим. Совсем недорого за такого красавца.

– Господи, как здорово, – глаза Риты сияют, щеки наливаются румянцем.

Она поднимает руку с пистолетом и прицеливается в календарь, висящий на противоположной стене. Рука заметно подрагивает. Смотрю на нее и решаю для себя: она искренна в своем восторге или притворяется, – и не могу ответить.

Прежде тяги к оружию у Риты не замечалось. Наверное, притворяется. Впрочем, женщин, особенно красивых, сам черт не поймет. Возможно, Риту заводит оружие. Роберт принимает женские чувства за чистую монету, он польщен.

– Это мой любимый пистолет, девенадцатизарядный «Кольт Гавемент», – он вынимает ствол, напоминающий «ТТ», но более массивный, тяжелый. – Находится на вооружении армии, снят в великом множестве фильмов. Им вооружен Роберт Де Ниро в фильме Джона Франкенхаймера «Ронин». Роберт Де Ниро в том фильме говорит, что этот пистолет хорошо послужил моей стране. Вот автоматический «Глок», большой и очень легкий, некоторые детали выполнены из пластика. Он попадает в кадр в каждом полицейском боевике. Официально находится на вооружении полиции. Тот редкий случай, когда Австрия утерла нос американцам, создав уникальный по надежности и боевым качествам пистолет, который не смогли сделать наши оружейники. Что ж, мы признали поражение.

Спрашиваю, приходилось ли Бобу применять оружие для самозащиты.

– Разумеется, нет, – он улыбается, принимая мой вопрос за шутку. – У нас здесь преступность нулевая, – в нашем районе нет цветных. Все беды от них. Там, где появляются мексиканцы, – появляются наркотики. А черные эту дрянь распространяют. Вы можете объехать все окрестные улицы – ни одного цветного. В мой магазин, а это большой магазин, черные не ходят.

– Ну, все-таки… Ствол под рукой не помешает.

– Ерунда. Я часто забываю запереть на ночь входные двери. Заходи, кто хочет. Единственным криминальным эпизодом за последние пять лет стала кража чековой книжки у одной пожилой дамы с соседней улицы. Тогда все соседи здорово перепугались. Стали запирать двери на ночь. Но паника быстро кончилась. И еще вопрос: была ли кража. Возможно, та дамочка, просто потеряла чековую книжку.

– Неужели нет даже воровства? – удивляется Рита.

– А что красть? Все деньги в банке. В моем кошельке сорок долларов наличными. Кто пойдет на преступление из-за такой мелочи? И так у всех соседей. Ну, предположим, вор заберется в дом. Вынесет старинные часы или плазменный телевизор. Что с ним делать? Сдать в ломбард? Скупщиков краденого в нашем городе нет. А если бы были… Ну, сколько выручишь за телевизор? Несколько долларов, десять, двадцать… Не хватит на дозу героина. Конечно, встречаются разные извращенцы, психи. Но не у нас. Эти люди – социальные отбросы больших городов.

– А если бы все-таки псих залез в ваш дом? – настаивает Рита.

– Я бы его пристрелил, – Боб не шутит. – Жизнь такого парня ничего не стоит.

* * *

Экскурсия продолжается еще долго. Роберт рассказал о ружьях, с которыми летает в Канаду стрелять диких гусей, о карабинах, с которыми охотится на оленей в здешних лесах. Тема охоты, равно как и рыбалки, неисчерпаема. Об этом можно говорить часами без риска повториться. Но время бежит, мы поднимаемся наверх и садимся за стол.

– А я не знал, что ты увлеклась орудиями убийства, – я обращаюсь к Рите по-русски. – Ты меняешься на глазах. Не в лучшую сторону.

Моя острота не нашла отклика.

– А ты, как всегда пред едой, будешь с пеной у рта требовать горячего мыла? – парирует Рита. – Или сегодня ограничишься теплым мылом?

Смеется. Женский язык острее мужского, я умолкаю.

Здесь не принято ставить готовые блюда на стол, а хозяйка не станет просить гостей: положите того, попробуйте другое. Гости сами обслуживают себя, накладывая еду. По окончании трапезы каждый относит грязную тарелку на кухню, если вы еще и сполоснете свою тарелку, хозяйка по достоинству оценит этот жест вежливости. Так принято во многих домах.

Я отправляюсь на кухню, где на столе два вида овощного салата, картофельный салат (нечто напоминающее оливье, только в майонез добавляют горчицы), вареная кукуруза, колбаса из оленины и вяленое мясо канадских гусей, приготовленное Робертом, бобы в сладком соусе, еще кое-какая закуска. Боб хлопочет на заднем дворе у гриля, уже готовы стейки с кровью.

На столе сиротливо стоит полупустая бутылка «Абсолюта». Мы принимаемся за еду. Роберт наливает по рюмке, по второй, по третьей. На этом остановка. Да и рюмки небольшие. Стандартная порция виски в баре – двадцать пять грамма, и рюмки делают соответственные, чуть больше наперстка.

Двойное виски – пятьдесят грамм. Тройное виски приличные люди не заказывают – иначе на вас будут смотреть как на крокодила. Если в гостях вам предложат больше трех рюмок водки, значит, хозяева дома не американцы или состоят в обществе анонимных алкоголиков. Застолья с обильными возлияниями обычно устраивают только на Новый год. Ну, раз в году расслабиться можно.

* * *

После обеда мы сидим в гостиной, листаем семейные альбомы, Нэнси рассказывает о семье, о детях.

– Энди, старший сын, как и все мои парни, ушел из родительского дома, как только ему исполнилось восемнадцать, – говорит Нэнси. – Он ждал совершеннолетия, готовился к взрослой жизни, подрабатывал, копил деньги. Он снял вместе с другом квартиру, стал работать в автомастерской. Он физически сильный спортивный парень. Хотел служить в морской пехоте, чтобы посмотреть мир. Гавайи, Япония, Европа… Его манили дальние страны. Он любил погулять с друзьями, сыграть на бильярде, провести время в пивной…

– И чем кончилось дело? – спрашивает Рита.

– Энди встретил свою любовь в нашем городе, – и остался. Он так и сказал: «Мама, папа, я стану женатым человеком. Церковь, дети, семейные ценности. И никакого кипеша по субботам». Она очень красивая женщина, правда? С огромными темными глазами, стройная, со смуглой кожей. Теперь Энди начал свое дело: продает аккумуляторы для автомобилей. Бизнес идет неплохо. Средний сын Ричард пошел учиться в местный колледж. Мы с отцом хотели помочь, заплатить за обучение. Но он же взрослый мужчина, отказался. Взял в банке кредит на учебу и…

– И бросил колледж? – Рита глядит с испугом. Она свысока смотрит на мужчин без высшего образования, в ее представлении бросить учебу – все равно что родину предать (хотя сама институт оставила).

– Доучился. Провинциальный колледж – это не Гарвард. Это недорого стоит. Но степень бакалавра не принесла ему ни денег, ни положения в обществе. Он выбрал странную специальность: экология, поэтому не удалось найти работу в провинции. Теперь развозит по автозаправкам сухое печенье и энергетические напитки. В роскоши не купается, но денег на жизнь хватает. Ричард женился, выплачивает за дом, купленный в рассрочку, а я два раза в неделю вожусь с внуком. Отдать ребенка в детский сад – дорогое удовольствие. Где-то две тысячи долларов в месяц. Месячный отдых ребенка в летнем лагере – это почти три тысячи долларов. И никаких условий, даже чистого белья не выдают. Надо приезжать туда вместе со спальным мешком.

– А третий сын Питер, если я не ошибаюсь, сантехник?

Если в моем вопросе и присутствовала ирония, Нэнси ее не заметила. Рита с интересом разглядывает фотографию Питера, писаного красавца, похожего на Алена Делона. Парень полон внутреннего достоинства и уверенности в себе, ему бы в компании фотомоделей позировать для журнала «Мужское здоровье» или сниматься в голливудских мелодрамах, а не латать прохудившиеся трубы.

Стараюсь представить, как Питер в промасленной робе, пьяненький, пропитанный запахом солярки ходит по московским квартирам, чинит краны и унитазы, сшибая рубли, – и не могу.

– Мужу удалось по знакомству устроить Питера в одну частную фирму, учеником сантехника, – Нэнси улыбается, она гордится сыном и его профессией. – Да, да, Питеру повезло… Но он старался изо всех сил. Работал с пяти утра, а по вечерам учился на курсах. Так продолжалось три с половиной года. Теперь он получил лицензию и стал настоящим сантехником. Зарабатывает шестьдесят тысяч долларов в год. У него прекрасная жена и двое детей, мальчик и девочка. Два года назад они купили дом. Меньше, чем наш, но тоже хороший.

Да, пьяненького сантехника здесь не увидишь. Это прикинутые деловитые ребята без серьезных жизненных проблем и вредных привычек. Спортивные, чисто одетые. Однажды я вызвал мастера, чтобы он починил кран на кухне. Парень провозился не более получаса, сменил прокладку, что-то подвинтил и был таков.

Через неделю я получил счет на сто двадцать долларов. В другой раз, когда потекла труба, пришел другой молодец, поковырялся минуту и сказал, что дефектная труба проходит в стене, а у него нет лицензии на починку внутренних труб. Я вызвал другого сантехника, с соответствующей лицензией. Он объявил цену, от которой я содрогнулся.

Тогда я нашел поляка, опытного мастера, который брался за любую работу за небольшие деньги. «Все можно сделать, сэр, – сказал он. – Это не проблема. Но если ваша труба потечет вновь после моего ремонта, сосед снизу спросит: кто чинил трубу? Узнают, что это сделал человек без лицензии. И тогда… Неприятности будут, серьезные неприятности. И серьезные штрафы: в несколько тысяч, может быть, несколько десятков тысяч». В конце концов, кондоминиум, в котором я жил, оплатил расходы на сертифицированного сантехника.

Приятный вечер в семейном кругу закончен. Роберт проводил нас до машины. Зажгли фонари, светились окна домов, прохожих нет, улица пуста. Я пожимаю руку Роберта и обещаю заехать к нему на обратном пути, если получится.

О России с любовью

В этой главе я собрал короткие рассказы людей, наших с Ритой случайных знакомых, встреченных в дороге. Эти люди – совершенно разные, объединяет их только одно обстоятельство: когда-то они посетили Россию. И до сих пор вспоминают свои впечатления и охотно ими делятся. Я не пытался спорить или полемизировать с новыми знакомыми – с этим справлялась Рита – я просто добросовестно записывал все услышанное в блокнот.

Как-то вечером в кемпинге мы познакомились с Тррезой Баслер, или просто Терри, женщиной проработавшей более тридцати лет в НАСА (Национальное управление по воздухоплаванию и исследованию космического пространства). В начале девяностых началось масштабное сотрудничество России и США а космосе.

С первым русским Терри познакомилась прямо на рабочем месте, в Космическом центре имени Кеннеди на мысе Каневерал. Это был некий Игорь, плохо одетый человек с всклокоченными волосами, серым лицом и красными воспаленными глазами. Цвет лица он испортил крепким чаем, который пил с утра до вечера, из-за чая плохо спал, к тому же он не вынимал изо рта сигарету, поэтому испортил и зубы. А в рабочее время любил вести бесконечные разговоры на посторонние темы.

Терри не выносит табак и не привыкла тратить рабочее время на болтовню, поэтому мужчина ей не понравился. Но шло время, они с Игорем познакомились ближе, и этот человек открылся с другой стороны. Игорь оказался настоящей ходячей энциклопедией, эрудитом, который прекрасно знал русскую и мировую историю, перечитал философские труды русских и зарубежных мыслителей. Болел душой за судьбу России, мог часами рассуждать о Достоевском и слезе младенца, – это была его любимая тема.

Общий уровень кругозора и знаний русских инженеров и техников, работавших с Терри, гораздо выше, чем у их американских коллег, которых интересует в основном своя делянка, свой участок работы, а все остальное, – всемирная литература, Достоевский и младенец со слезой, – на двадцать пятом месте. Впрочем, прошло столько лет, Тереза многое забыла из тех разговоров с Игорем, но общее впечатление о русских сумела составить.

По ее мнению, русские – это люди, у которых на первом месте понятия «человеческая душа», «бог» и «духовные ценности». И о чем бы ни начинался разговор, о политике, социальном устройстве государства, медицине, покупках, ценах, видах на урожай, – он, можете не сомневаться, – обязательно придет к душе.

Через несколько лет во время командировки в Россию Терри снова встретила Игоря, он очень изменился. Превратился в вальяжного, сытого мужчину, стал хорошо одеваться, вставил зубы и бросил курить. И, кажется, – начал заниматься физкультурой. Впрочем, перемены были только внешними. Внутренне он остался собой: снова вел разговоры о Достоевском, слезе младенца и душевных терзаниях. И об этом, о душе, а не о деньгах, говорили почти все ее русские друзья.

Много лет назад, когда из космоса вернулась Светлана Савицкая и ее коллеги, состоялась пресс-конференция в Звездном городке, на которой присутствовала Терри.

Встает японский журналист. Его интересует, какой компьютер установлен на станции «Мир», какой процессор используется, какая у компьютера оперативная память, какой аппаратурой ведут фотосъемку Земли: линзы, электроника… Других вопросов, кроме технических, японцы не задают. Афганский журналист, помнится, хотел узнать, как это станция «Мир» висит в космосе и не падает на Землю. «Почему она не падает?» – это его вопрос.

Американцев, как обычно, интересовали вопросы семейной жизни, бытовые подробности. Кто в семье Савицкой готовит еду, кем работает муж, кто моет посуду, кто гуляет с собакой? Поднимается русский журналист и спрашивает – о чем бы вы думали – о душе. «Одиноко ли вам в космосе?», «Не кажется ли вам, что души умерших обитают в вечном мраке вселенной?» «Вы не находите, что человек, находящийся в космосе, вдалеке от Земли, ближе к богу?»

Вот такие прекрасные вопросы. Конечно, время идет и все меняется, но не русские, у них по-прежнему на первом месте душа, бог, а все остальное – мелочи.

* * *

Другая наша новая знакомая Диана Мартин, пенсионерка, ныне работает в ботаническом саду Нью-Йорка, то есть помогает сотрудникам сада бесплатно. Многие годы Диана мечтала побывать в большой и загадочной России. Недавно ее мечта осуществилась. По экскурсионной программе Диана несколько дней жила в Питере и Москве, пароходом спустилась вниз по Волге. У нее масса позитивных впечатлений, понравилось все, абсолютно все…

В туристическом кемпинге было тихо, людей вокруг немного. Мы сидели за столиком на воздухе, коротая время до наступления темноты.

– Так уж все и понравилось? – уточнила Рита. – Если все понравилось… Значит, вам не все показали.

– В Питере, куда бы мы ни пришли, начинался обеденный перерыв. Кажется, весь город ушел на обеденный перерыв. Все заведения закрываются на обеденный перерыв – и все в разное время. Приезжаем в «Эрмитаж» – обеденный перерыв… Идем в магазин, – перерыв… Это очень неудобно, когда перерыв устраивают посредине дня. Почему-то в Америке ни в одном магазине, музее или банке не бывает обеденных перерывов. Сотрудникам дают четверть часа, чтобы перекусили в служебном помещении. В это время его подменяет другой сотрудник. Это же очень просто. Это легко скопировать.

– Ну, это мелочь, – говорит Рита.

– Еще в Санкт-Петербурге ужасные цены. Все очень дорого. Можно купить сувениры, самые дешевые. Но они такого качества, что покупать не хочется. А то, что получше, альбомы с иллюстрациями, – они не по карману.

– А московские цены вы видели?

– Нет, не видели.

– Значит, вам повезло.

– Дело в том, что мы были в Москве три дня. На покупки не осталось ни минуты. Большую часть времени мы простояли в автомобильных пробках или в очередях. Нас обещали отвезти на Выставку… Не помню как называется, каких-то там достижений какого-то хозяйства. Мы выехали из гостиницы и простояли в пробках три с половиной часа. А когда приехали, уже темнело. Люди устали от дороги, никуда идти не хотелось. Мы просто размялись и снова полезли в автобус. Поехали обратно в гостиницу и попали в новую пробку. И так все дни. Мы сидели в автобусе, который стоял. Разговаривали, общались, делились впечатлениями. У нас были билеты в Кремль, но мы приехали с большим опозданием из-за пробок, и никуда не попали. Там все закрылось. Не знаю… Наверное, на перерыв.

– Что вас больше всего удивило?

– Никто из обслуживающего персонала не говорит по-английски. Ни коридорный, ни горничная, ни работники столовой, ни дежурная по этажу. Я ко многим подходила с вопросами: ни слова не понимают. Это очень странно: работать с американцами и совсем не знать языка. По-английски сносно говорил только московский гид. Ну, не то, чтобы сносно… Он не сразу понимал, когда ему задавали вопросы. А я не понимала то, что он говорит. Ну, ему приходилось по нескольку раз повторять вопрос. Выбирать самые простые слова, говорить очень медленно, ну, чтобы, как говориться, до него наконец дошло. Но в целом впечатления прекрасные…

– Что вам понравилось больше всего?

– Мы спустились на пароходике вниз по Волге. Там такие красоты… Что удивительно: в конце коридора был душ. Стоишь в душевой кабине, в таком железном поддоне. А в нем дырка. И видишь в эту дырку реку. Видишь, как грязная вода из душа льется прямо в Волгу. Я сначала подумала, что слив душа сломался. И ходила к дежурной, чтобы рассказать: слив душа сломан, грязная вода льется в реку. Надо что-то срочно делать. Дежурная меня не поняла, я привела переводчика. Тот позвал кого-то из команды. И объяснил мне: все так и должно быть. Грязная вода, нечистоты должны литься прямо в реку. Это очень странно.

– А как обслуживание?

– Мы люди без претензий. Правда, пароход оказался очень старым, очень. И шел он как-то необычно, рывками. То дергался, то замедлялся и снова… Его сильно качало, даже в безветренную погоду. В одну дождливую ночь началась такая качка, что едва на дно не пошли. Скрипели переборки, был слышан грохот из машинного отделения. Я думала, что это моя последняя ночь. Натерпелись страха. Молилась до утра.

– Вам что-то понравилось из русской кухни?

– Небольшие пирожки, которые не пекут, а варят в воде, – она щелкает пальцами, вспоминая название «пирожков». – Мокрые пирожки… А, пельмени, – вот как они называются. Почти каждый день пароход причаливал к какому-то новому городку. И туристов определяли на обед в русские семьи. По два-три человека мы ходили в дома и там нас кормили. Хозяева ждали прямо на причале, разбирали нас и вели к себе на обед. Очень хорошие люди. Мы там на Волге попробовали эти мокрые пирожки, – они вкусные.

* * *

Для Томаса Оливера, с которым мы познакомились на заправке, а затем вместе пообедали, Россия – это страна бесконечных снегов, жестокого холода, страна закаленных сильных людей. Да, люди – это богатство России, добрые, отзывчивые. Но климат там суровый, зимы холодные и снежные, а сервис так себе, ниже среднего.

Том – южанин из небольшого городка в Джорджии. Он родился тоже на юге, в Алабаме на берегу Мексиканского залива. Это очень теплые, даже жаркие места, летом температура поднимается до тридцати пяти по Цельсию и даже выше. Понятия «зима» в русском смысле этого слова здесь не существует. Да, температура снижается, не каждый день можно ходить в шортах, но все равно тепло: ласковый ветер с залива, вечнозеленые магнолии, пальмы…

Первый брак Тома распался, когда ему перевалило за сорок. По интернету он познакомился с Олей из Омска. Менеджер в коммерческой фирме, разведена, немного знает английский. Тоже не была счастлива в первом браке, жила с матерью, воспитывала дочь. Женщина понравилась Тому, и он засел за учебники и русские словари, каждый день заучивал от пяти до десяти слов. Врут те, кто утверждает, будто любовь по интернету невозможна, напротив, интернат – это великая сводня и сваха. После трехмесячной переписки Том взял отпуск, собрал чемодан и отправился в путь.

Само путешествие представляется мужественным, даже безрассудным поступком. Том знал очень мало русских слов, а когда волновался, путал эти слова, употреблял их не к месту. Кроме того, он имел самое смутное представление о стране, в которой оказался. Но испытание выдержал. Общался с людьми при помощи разговорника, стоически переносил зимние холода и жалел, что поехал в кожаной куртке. В Омске он купил шапку с ушами.

Первая встреча с будущей супругой подтолкнула его к решению жениться. Ольга придумала шикарную культурно-развлекательную программу: театр, посещение памятных мест…Она помогала Тому учить язык, на это они тратили каждую свободную минуту.

– Удивительное было время, – рассказывает Том. – Мне кажется, что я влюбился так, как не любил никогда. Первая любовь забылась, и вторая… И вдруг это новое сильное чувство. Даже не думал, что способен полюбить с такой силой. Голова кружилась от счастья. Но русские морозы… Из-за них я чуть было не погиб.

Да, часто большое чувство сопровождают странные истории и приключения, о которых хочется забыть.

Оля решила познакомить жениха с бабушкой, которая жила в деревне в двадцати километрах от города… Вечером у бабушки собрались гости, местные старушки, они недолго посидели – темнеет рано. Оля постелила Тому, посидела с ним за столом, листая учебник русского.

Затем невеста собралась и ушла к больной родственнице, обещала скоро вернуться. Бабушка легла на печку, Том вышел на двор и неосторожно захлопнул за собой дверь. Попытался войти, дверь не поддалась. Окна очень высокие, не допрыгнешь. Том пытался кричать, но бабушка плохо слышала. На Томе рубашка, спортивные брюки, войлочные тапочки, кожаная куртка. Он спустился с крыльца, постоял, ожидая возвращения невесты, но ее не было.

Темнота, метель, ветер разгулялся, вокруг сугробы в человеческий рост, а температура ниже двадцати. Он вышел за калитку, и нигде не увидел света. Да и домов, утонувших в снегу, почти не было видно. Далеко отойти не рискнул, – вдруг заблудится. Хорошая физическая подготовка спасла Тома, он в молодости играл в баскетбол, широк в плечах и рост около двух метров. Том бегал по двору кругами, приседал и снова бегал… Он пробыл на улице больше полутора часов и только чудом не замерз насмерть, – невеста вернулась.

А следом другой случай. В день, когда Ольга согласилась на предложение Тома, они отправились в один из старинных монастырей неподалеку от города. По дороге в автобусе опять учили новые русские слова. Прошли с экскурсией по монастырю, разглядывая иконы и церковную утварь, оказались на выставке народных ремесел. Когда дело шло к концу, Том спросил экскурсовода, как пройти в туалет. Оказывается, городских удобств в монастыре нет… То есть удобства были, но не для всех: почему-то только для сотрудников музея и монахов.

Туристам надо выйти на улицу, через ворота, за стену, – вокруг монастыря крепостная стена шириной в три метра, – и пройти по тропинке до туалетов. Все очень просто. Том вышел через ворота. Действительно, узкая заметенная снегом тропинка вела к темной будке туалета, сколоченной из горбыля. Пол внутри деревянный, очень скользкий, в полу два отверстия. Справив нужду, Том начал искать бумагу, но не нашел ни клочка.

И тут он понял, что влип. Бумаги нет. Вернуться назад нельзя. Но и оставаться невозможно. День выдался холодным даже по сибирским меркам. Придерживая штаны, он приоткрыл дверь, выглянул наружу, шагнул вперед. Справа стены монастыря, слева бескрайнее снежное поле, уходящее к горизонту.

Кажется, так можно стоять долго, и не увидишь никого. На счастье из ворот вышел мужчина в шапке и длинном пальто. Том закричал, что было силы. Мужчина остановился, внимательно посмотрел на него, повернулся, быстрым шагом пошел обратно к воротам. И пропал за ними. Наверное, испугался. Увидел двухметрового детину, который что-то кричал, одной рукой поддерживал спущенные штаны, и махал другой рукой. Человек решил, что лучше поскорее убираться. С другой стороны, чего бояться средь бела дня? Том загрустил.

Холод пробирал до костей, согреться нечем, бегать негде, но и стоять невозможно. Том прыгал на ледяном полу, как-то неловко поставил ногу, упал. Шапка, слетев с головы, исчезла в том самом отверстии. Он поднялся, и тут увидел, как через снежное поле к воротам идет монах в телогрейке, накинутой на плечи поверх рясы. Том понял, что это его последний шанс.

Он вышел из будки и, волнуясь, стал громко кричать. Монах был совсем близко, Том разволновался окончательно. Закричал сильнее, во всю глотку. Да, кричал он и вправду громко, волновался и кричал еще громче. Кажется, монах побледнел. Он стоял, опустив руки, бледный, как полотно, как тот снег, устилавший поле, смотрел на Тома и что-то шептал себе под нос. Наверное, молитву. А затем резко повернулся и побежал по снегу, побежал не к монастырю, а куда глаза глядят, – в бесконечное снежное поле. Телогрейка слетела с плеч, но монах не остановился, чтобы ее поднять.

Из глаза выкатилась слеза, повисла на реснице и замерзла. И тут в эту критическую минуту пришло простое решение: воспользоваться собственным нижним бельем как туалетной бумагой. Он удивился, как же раньше он не догадался этого сделать…

Позднее Том вспоминал тот курьезный случай, искал ответ: почему тот мужчина, а затем монах так испугались, что бросились бежать. Странно: мужчина был здоровым и молодым, а монахи – люди, закаленные трудностями, нелегкой жизнью. Так почему же они побежали? Том полез в учебник и русскую адаптированную книжку, которую они с Олей листали в автобусе по дороге к монастырю. Оказалось, в тот день он учил слова «мать» и производные от глагола «убить»: убил, убью, убей…

Стриптиз по-американски

Утром, засовывая чемоданы Риты в багажник «Крайслера», я сразу понял, что моя дама встала не с той ноги. И точно, через полчаса пути от ее каверзных вопросов и подколок разболелась голова. Я остановился у аптеки и, сказав Рите, что дальше машину поведет она, выбрался из салона, зашел внутрь и побродил между прилавков.

В аптеках лекарства, витамины и средства гигиены занимают треть торговых площадей. Здесь большой выбор парфюмерии, детских игрушек, можно купить продукты, от молока и мороженого до конфет, консервированные супы и содовую воду. Здесь же детские игрушки, сувениры, бейсболки, кое-что из одежды, здесь напечатают фотографии, сфотографируют на паспорт. Я купил бутерброд, завернутый в прозрачную пленку и плоскую бутылочку виски в пакете из темной бумаги. Вернулся и сел на переднее пассажирское сидение. Развернул бутерброд и, не вынимая виски из пакета, отвинтил крышку и хлебнул из горлышка.

– Что это ты с утра прикладываешься? – сверкнув глазами, Рита рванула с места.

– Голова опухла от твоих вопросов, это во-первых. Во-вторых, я тебе не муж и не обязан оправдываться за глоток виски.

– На тебе лежит ответственность за меня. Ты не имеешь права пьянствовать, когда тебе вздумается. Ты еще марихуаны покури.

– Неплохая мысль. В этом штате законно иметь шесть граммов канабиса. Я не нарушаю законов. Останови возле того черного парня на перекрестке. Кажется, он травкой торгует.

– Я не знала, что ты алкоголик и наркоман.

– Теперь уже знаешь. Горькая правда открылась. Поэтому отступать мне некуда.

– Надо было сразу сказать, я бы с тобой не поехала.

– А где бы ты нашла дурака, чтобы поехал с тобой? Я один такой на всю эту страну.

– Господи, если бы я свистнула, из желающих прокатиться со мной выстроилась бы очередь на милю. Очередь в два ряда. Даже в три.

– Я бы в эту очередь не встал.

– Черт побери, какая же ты зануда. Первая жена сбежала от тебя потому что ты брюзжал целыми днями. И вторая вот-вот сбежит.

– От первой жены сбежал я сам.

Виски и хороший бутерброд настроили меня на миролюбивый лад, расхотелось спорить. Женское настроение тоже быстро переменилось, Рита прекратила брюзжать, значит, сейчас о чем-то попросит.

– В этом штате разрешены стриптизы? – спросила она.

– Это удовольствие для мальчиков. Кроме того, там дорогая выпивка. И каждые полчаса надо что-то заказывать. Иначе тебя попросят выйти.

– Ничего. Выпивку ты оплатишь. Ты ведь любишь эротические удовольствия. Куда ехать?

Вспомнилось, что вопросы о всяких злачных заведениях слышал от Риты не раз, кажется, ей хочется окунуться в океан сладострастного греха и узнать, что по-настоящему волнует мужчин. Рите казалось, что сфера мужских интересов не простирается дальше футбола и стриптиз клуба.

Я показал, где свернуть с шоссе. Через пять минут мы оказались под мостом, на краю какого-то вытоптанного пустыря, в стороне от жилых домов. Возле приземистого здания без окон, на фасаде которого были помещены огромные фотографии полногрудых девиц в купальниках бикини, устроили большой паркинг. Вместо вывески одно слово, знакомое эротоманам всего мира – «Хастлер». Несмотря на ранний час, стоянка перед стриптиз клубом почти полна.

* * *

Мы вошли в большой полутемный зал с беспорядочно расставленными столиками. Администратор, показывавший путь, шел первым, за ним шагала Рита, я замыкал процессию. Такие заведения женщины посещают нечасто, особенно женщины красивые, но моя спутница не испытывала и тени смущения. Умение Риты, гордо вскинуть голову держать спину прямой, показывая женскую стать, – неверное, это дар от бога. Хотя, гордой посадке головы и этому шагу манекенщицы на подиуме, от бедра, наверняка может научиться любая женщина, если потратит на это много времени и найдет хорошего педагога.

Рите не требовалось усилий, чтобы так ходить. Мужчины, сидевшие за столиками и глазевшие на подиум, отрывали взгляд от стриптизерши и восхищенно глазели на Риту. Она в своем светлом платье с открытой спиной выглядела как королева среди подданных, и не замечала глаз, полных вожделения и страсти.

Изучив Риту, мужчины начинали искать счастливого спутника прекрасной дамы. Взгляды сходились на мне, словно зенитные прожектора. Меня оценивали, мне завидовали, зависть трудно было скрыть. Впрочем, никто этого делать и не пытался. Я шел сзади стараясь держаться независимо. Это была минута торжества. Такая минута, когда я сказал себе: да, ты не зря отправился в это путешествие, – дело того стоило.

Сели за столик у сцены. В клубах табачного дыма плавали официантки, на которых из одежды были только полупрозрачные майки и трусики, не скрывавшие почти ничего. На эстраде вокруг шеста крутилась худосочная девица лет двадцати.

Мужчины подходили к танцовщице, совали в трусики скомканные купюры. Я подумал, что таким девицам противопоказано выступать на сцене, потому что кроме тонких ножек и худосочного не слишком соблазнительного зада показывать нечего. Я заказал Манхэттен и сухое мартини с оливками, семь долларов за порцию.

– Мир сходит с ума, – сказала Рита, наблюдая за угловатыми движениями неопытной танцовщицы. – Да, сходит с ума. Точнее, уже сошел. И многие бессовестные люди, вроде хозяина этого заведения, на этом зарабатывают. Тошно смотреть.

Я ответил, что днем здесь танцуют любители, студентки, которые зарабатывают на колледж. Можно в «Макдональдсе» мыть посуду, а можно здесь крутиться. Кому что нравится. И посоветовал внимательно посмотреть фильмы семидесятых годов, действие которых происходит в больших городах. Что можно увидеть на тамошних улицах? Бесчисленные пип-шоу, стриптизы, порнографические кинотеатры на каждом углу.

Окажись современный человек в том времени, что бы он сказал, перед тем, как упасть в обморок: да мир окончательно спятил и погряз в пороках, люди не хотят видеть ничего кроме насилия и порнографии. Никакой морали и нравственности. Города превращены в развратные помойки, а мужчины в похотливых козлов, сдвинутых на сексе.

А теперь? Где эти кинотеатры и стриптизы, куда делось прежнее великолепие? Нет, никто ничего не запрещал. Борьба велась только экономическими методами. Для подобных заведений государство и власти штатов повысили налоги, вытеснили их с центральных улиц на окраины. Но и там не дали свободно дышать, достали высокими налогами. В итоге порнобизнес перестал приносить сверхдоходы, а посещение какого-нибудь убогого стриптиза на выселках влетает в копеечку, сто раз подумаешь перед тем, как туда завернуть.

Одновременно государство развернуло пропаганду здорового образа жизни и нетленных семейных ценностей. Граждан убеждали: самое важное на свете, самое ценное, что есть у человека, – ваши семьи, жены и дети, а не сомнительные удовольствия на стороне. В итоге к концу восьмидесятых злачных заведений вроде этого почти не осталось. Да, народ продолжает сюда ходить в те немногочисленные стриптизы, что еще остались, но сколько таких заведений на многомиллионный город? Десяток или чуть больше, – всего-то.

* * *

– А проституция? – Рита сделала большие глаза. Трудно понять, прикалывается или говорит серьезно. – Она-то хоть устояла? Или благополучно загнулась?

Публичные дома запрещены в большинстве штатов, они остались разве что в Техасе и Неваде, в какой-то жуткой глуши, почти в ста милях от Лас-Вегаса. У любителей клубнички сразу пропадает интерес, когда они узнают цены борделя. Скажет две-три тысячи долларов в час или десять тысяч за ночь. Дороговато, даже для обеспеченных людей.

Конечно, проституция никуда не делась, она существует. В этом можно убедиться, стоит только сесть в вечерний поезд метро, идущий с городских окраин в центр. В каждом вагоне встретишь девушек в выразительном макияже, у которых вскоре начнется ночная смена. Правда, не всем суждено заработать сотню-другую. Клиенты стали пугливыми.

Прогуливаясь в поисках девушки по вечерним улицам большого города, будь то Кливленд или Лос-Анджелес, вы можете клюнуть на предложение женщины полицейской из отдела нравов, изображающую ночную бабочку, – и неприятности уже в кармане, большие неприятности. Здесь важно помнить: административная ответственность, а это ночь в участке, утром – суд и штраф в две-три тысячи долларов, предусмотрена не только для проституток, но для их потенциальных клиентов (в России за все отвечает только путана, а клиенты посмеиваются в сторонке).

Судом и штрафом дело не кончится. Вашу фотографию с именем и коротким комментарием вывесят на сайте полиции. А дальше потеря приличной работы (какая фирма захочет держать в штате сотрудника, жадного до сексуальных приключений), утрата уважения, возможно, и семьи. А для туристов помимо внушительного штрафа – запрет на въезд в страну лет на пять, а то и десять.

Немало наших соотечественников поплатились за то, что легкомысленно решили, будто Америка – это страна для секс туристов. Да, такие прецеденты были, были… Тому, кто захочет составить список парней, попавшихся на клубничке, придется попотеть. Это будет длинный поминальник. Куда длиннее списка Магницкого.

– Значит, мужикам кислород перекрыли? – на лице Риты появилась змеиная улыбка.

Я кивнул: можно и так сказать: возможностей стало меньше. С другой стороны, далеко не все мужчины только о том мечтают, чтобы залезть под юбку симпатичной дамочке. А тем, кто мечтает, остается интернет с сайтами для знакомств на одну ночь или эскорт услугами, где с девушками можно договориться напрямую, без особого риска нарваться на женщину полицейского, но и здесь существуют свои трудности и подводные камни, например, шантаж. Когда девушка, подарившая случайную любовь, может прижать вас фотографиями постельных сцен, а потом тянуть деньги. Поэтому риск оправдывает себя далеко не всегда. А за удовольствие можно заплатить непомерную цену.

И, конечно, нельзя давать волю рукам, если где-нибудь в баре или стриптизе вдруг захотите познакомиться с женщиной, которая пришла всего лишь за тем, чтобы перехватить стакан вина и знакомств не ищет, или, упаси бог, ущипнуть незнакомку за мягкое место, – это уже сексуальное домогательство со всеми вытекающими. Следствием, судом и еще бог знает чем. Слабый пол научился защищать свои права, и закон почти всегда на стороне женщин.

Америка стала пуританской страной, где даже невинный флирт на рабочем месте может иметь далеко идущие последствия. Сколько известных политиков, военных, бизнесменов заплатили карьерой и добрым именем на интрижку с секретаршей, – счета нет. А сколько неизвестных страдальцев…

* * *

Я выложил Рите эти соображения. Но она повернула проблему неожиданной стороной.

– И правильно, и хорошо, – сказала Рита. – Есть на света страна, где на женщину смотрят как на женщину. А не на секс рабыню.

Мне показалось, что понять женскую логику я не смогу никогда, если я не понял ее за пятьдесят прожитых лет. Есть вещи недоступные мужчине, – и с этим приходится мириться. Женщин надо просто любить, понять их невозможно. Еще я подумал, что понять одну женщину можно только тогда, когда прожил с ней всю жизнь.

Она выпила мартини и стала разглядывать танцовщицу на сцене. Теперь здесь появилась не слишком симпатичная особа неопределенных лет с пышной грудью и приплюснутым задом, на котором был заметен крупный синяк, формой напоминающий грушу. Я почему-то сразу решил, что стриптизерша – англичанка.

– Она англичанка, – сказала Рита, кивнув в сторону танцовщицы.

Рита отвернулась от эстрады, она смотрела в темноту зала, о чем-то думал, но о чем – понятия не имею. Я знаю, что она бывала в подобных заведениях в Москве и Париже. Наверняка она сравнивала одни злачные места с другими. Я тоже бывал в разных заведениях, в разных странах и мог, пожалуй, с ней поспорить. По мне московские эротические клубы лучше парижских, тем более американских.

В одном московском заведении, где посетителей обслуживают очень приятные девушки, можно выбрать среди них партнершу на ночь. Рассчитаться с администратором наличными, забрать свой трофей и увести с собой. Кроме того, службы безопасности в Москве, как водится, приглядывают за клиентами, среди которых попадаются полные психи, но работают незаметно и ненавязчиво в отличие от служб безопасности Парижа. В Америке с приглянувшейся официанткой в постель не залезешь, – это железное правило. Я хотел поделиться своими наблюдениями с Ритой, но ума хватило промолчать. Она могла рассердиться.

Я заказал ей мартини, а себе содовую. Впереди длинная дорога, а Рита после глотка спиртного сесть за руль вряд ли захочет, – таковы ее правила. И эти правила надо признать – достойны подражания.

Винарни Миссури

Мы едем по штату Миссури. Поля, поля, разделенные лесопосадками на ровные прямоугольники и квадраты. Мелькнет городок или заправочная станция. И снова тянутся бескрайние кукурузные поля с искусственным орошением.

Где-нибудь посредине такого поля в тени раскидистых деревьев фермерский дом, большой, основательный. Как правило, одноэтажный с мезонином. Рядом один или два гостевых флигеля, тут же гараж на три-четыре машины. Поодаль силосная башня, огромные сенные сараи и навесы. Почти в каждом фермерском хозяйстве – ангар, где стоит два-три трактора на колесном ходу, зелено-желтые «Джон Дир», прицепные агрегаты, грузовик. Комбайны – штука дорогая, их берут в лизинг или арендуют на время уборочной.

Вся фермерская техника куплена в рассрочку по льготным кредитам, которые можно получить в местном сельскохозяйственном банке. Все чаще можно увидеть ветряной генератор на высокой мачте высотой в двадцать метров. Синее небо, ветер вращает белые лопасти винтов, – выглядит живописно. Еще лет десять назад к этим штукам относились насторожено: фермеры люди практические, они привыкли покупать те вещи, в качестве которых не сомневаются, вообще они консерваторы, не склонные к разным модным нововведениям.

Но ветряные генераторы быстро покорили Америку. Такая штука обойдется примерно в двадцать пять тысяч долларов, но полностью окупит себя года через три-четыре. Ветряк вырабатывает столько электричества, что полностью покрывает потребности большого фермерского хозяйства, и еще остается энергия, которую продают федеральной или местной энергетической компании, это приносит неплохою прибыль. Некоторое снижение цен на свет в больших городах – заслуга таких вот ветряков.

Территория фермерских хозяйств, как правило, огорожена сеткой или примитивным заборчиком: столбики и укрепленные на них продольные доски. Это не для того, чтобы как-то напомнить, что земля – это частная собственность, нет. О том, что земля не бесхозная – всем известно. Заборы ставят, чтобы помешать животным выскакивать на скоростные шоссе, гибнуть под колесами автомобилей и создавать аварийные ситуации.

– Вот, смотри, – Рита показывает пальцем на рекламный щит риэлторсокой фирмы «Римакс», торчащий у дороги. – Продается шестьдесят акров земли. Это сколько?

– Примерно двадцать гектаров.

– Ну, мне-то землю не продадут, – вздыхает Рита, будто всю жизнь мечтала купить двадцать гектаров на Среднем Западе и работать на ней в поте лица. – Я всего-навсего туристка.

– Продадут, если я попрошу.

– Серьезно?

– Абсолютно. Землю здесь может купить кто угодно. Гражданин страны, человек с видом на жительство. Даже турист. Выкладывай деньги – и земля твоя, без вопросов. И цена не слишком высокая.

– А почему тогда всю Америку до сих пор не раскупила иностранцы? Те, которые с деньгами?

– Пусть купят. Что здесь страшного? Иностранец не завернет эти шестьдесят акров в кулек, не положит их в чемодан и не увезет с собой в Европу или в Китай. Земля останется на месте, сколько ее ни продавай. Хоть десять раз ее продай, хоть заложи банку – она все равно никуда не денется.

– Все равно непонятно. Продается большой участок земли в хорошем месте, а очереди нет. Здесь тепло, много солнца, а инвестиции в землю – хорошее капиталовложение.

– Налоги – вот проблема. Купил землю, значит, должен платить за нее налоги. Используешь ты землю или нет, – не важно. Налоги – заплати. Железный закон. Вся частная земля приносит прибыль местному бюджету, и государству кое-что достается. Поэтому заниматься скупкой земли выгодно, если собираешься ее использовать, делать бизнес. Проще всего – выращивать фураж на корм скоту. Ту же самую кукурузу. Корма – недешевые, хозяин всегда будет с прибылью.

Рита смеется. Я думаю о том, что сейчас она выдаст какую-нибудь острогу, разумеется, неудачную. И точно:

– Хорошая идея выращивать кукурузу, – говорит она. – На тебе будем пахать. Чтобы немного сэкономить на покупке трактора «Джон Дир». Я буду сеять, – а прибыль поровну.

– А как же писательское ремесло?

– По боку. Я знаю, что не напишу ничего гениального, не осчастливлю человечество. Впрочем, я его уже осчастливила тем, что родилась.

* * *

Попадаются рекламные щиты, заметные издали, на высоких металлических столбах. Реклама приглашает поужинать и провести незабываемую ночь на кровати с водяным или ортопедическим матрасом в придорожном мотеле, завтрак бесплатный.

Можно посетить одну из самых глубоких пещер в мире, ту самую, где целый год прятался от правосудия всемирно известный Робин Гуд с Дикого Запада – Джесси Джеймс. Следом – реклама фирменного вина с неповторимым вкусом и ароматом, которое производят только здесь, на частных заводах, так называемых «винарнях». Это в десяти милях к западу от хайвея.

– Может быть, свернем? – спрашивает Рита, она заинтригована. – Крюк невелик. А вино, кажется, хорошее.

Я не возражаю. Мы съезжаем со скоростного шоссе, дорога вьется среди кукурузных полей, на горизонте появляются холмы с пологими склонами. Сворачиваем на узкую дорогу, с одной стороны лес, не огороженный забором, с другой стороны кукурузное поле. Пару раз на обочинах мы видим трупы сбитых машинами оленей. Они перебегают дорогу ночью, чтобы полакомиться кукурузой и находят на асфальте свою смерть.

Лес расступается, заканчиваются кукурузные поля, теперь нас окружают виноградники. За ними холмы. Мы останавливаемся у первой придорожной винарни. Заходим в дом. В небольшом зале за столиком у окна сидят мужчина и женщина, пьют красное вино, закусывают копченым мясом домашнего производства, о чем-то болтают.

За прилавком хозяйка, женщина лет шестидесяти. Можно бесплатно попробовать все шесть сортов вина, которые делают здесь. Если понравится, купите бутылку, цена от восьми до двенадцати долларов. Мы дегустируем вино, выходим на воздух и катим дальше.

В следующей винарне, со всех сторон окруженной виноградниками, выбор гораздо шире, более двадцати марок вина, в основном бургундское, полусладкое и сладкое. За прилавком мужчина по имени Курт, этнический сорокапятилетний немец. Его дед с бабкой приехали в Америку в начале прошлого века, купили эту землю и заложили виноградник, бизнес семейный, его унаследуют дети Курта.

Так исторически сложилось, что в этой местности компактно проживают немецкие семьи. Специализируются на выращивании винограда и производстве сухого, десертного, сладкого и полусладкого вина, которое ничем не уступает лучшим сортам французского, немецкого и калифорнийского. Вино охотно покупают американские торговые сети, но за границей, например, в Европе, его мало кто знает.

– Итальянское вино годится только для того, чтобы мариновать мясо, – Курт наливает нам дегустационные рюмки вина. – Кьянти слишком терпкое и кислое. Еще им можно утолять жажду после острой пиццы. Короче говоря, итальянское вино – пустой перевод денег.

– Да, кьянти – это кислятина, – кивает Рита.

– Вот именно, – подхватывает Карл, он нашел единомышленника, поэтому светится от радости. – По правде сказать, и французы недалеко ушли. У них слишком много сортов сухого вина. Знатоки его хвалят, но, на самом деле, пить этот уксус невозможно. А вот вино, приготовленное по старинным немецким рецептам, – это гораздо лучше. И какой выбор. Попробуйте…

Он снимает с полки бутылку розового десертного, наполняет рюмки.

– Класс, – говорит Рита. – В Москве я такого не пила. Сколько стоит бутылка?

– Десять долларов.

Мы покупаем бутылку, домашней колбасы и козьего сыра. Садимся на открытой веранде, под зеленым брезентовым тентом. Дом стоит на холме, до горизонта тянутся виноградники, видны темные налитые гроздья. Воздух пропитан солнцем и запахами выгоревшей травы, заливаются цикады, в вышине голубого неба нарезает круги крупный ястреб. Неподалеку заводик, где гонят вино, подвалы, где его хранят. У грунтовой дороги, разрезающей поле надвое, виноградоуборочный комбайн и трактор.

– Может быть, еще бутылку? – Рита, обычно нетерпимая к пьянству за рулем, вдруг меняет свои убеждения. – Очень легкое вино. Пьется как вода.

– Я знаю людей, которые не сумели рассчитать свои силы и… Теперь они ездят на такси и на метро. Свои машины продали. Зачем нужна машина, если полиция отобрала права. Я не хочу пересаживаться на метро.

– Пожалуйста.

– Хорошо. Но не здесь. Тут есть еще одно местечко, куда можно заглянуть. Не для пьянства, для расширения твоего кругозора. Впрочем, таких местечек довольно много.

* * *

Налетает теплый ветер, он шевелит брезентовый тент и навевает мысли о скорой осени. Впрочем, в этих краях лето постоит, по крайней мере, до конца сентября. А за «бабьем летом», в Америке «индейским летом», придут не дожди, а теплые погожие дни, которые продержатся до ноября. Мы неторопливо съедаем закуску, выбрасываем в урну бумажные тарелки и прощаемся с Куртом. Он предлагает нам отдохнуть в гостевом домике, он готов устроить бесплатную экскурсию на винный завод и в винное хранилище, но Рита слишком нетерпелива, она жаждет новых впечатлений.

Голова почти ясная, однако ноги заметно тяжелеют. Я говорю себе: винная экскурсия плохо кончится, но утешаюсь мыслью, что не я один такой, а полиции на проселочных дорогах немного. Сажусь за руль и стараюсь внимательно следить за дорогой.

Солнце в зените. Дорога серпантином поднимается на высокий холм, здесь большой дегустационный зал, перед ним паркинг на несколько десятков машин, забитый почти до отказа. Мы входим в помещение, здесь несколько высоких прилавков, у которых стоит народ. Служащие наливают вина всем желающим. Если вино понравилось, можно купить хоть целый ящик. Полно туристов, слышна даже русская речь, но мы не успеваем разглядеть соотечественников, – Рита слишком увлечена дегустацией. Она пробует красное и белое вино, останавливает выбор на розовом десертном.

Мы выходим на веранду, где расставлены столики и стулья. Садимся за стол, официант не заставляет нас ждать. Трое парней и девчонка исполняют музыку в стиле кантри. Мы заказываем то самое вино, а на закуску сыр и фрукты.

Вокруг холмы, покрытые низкорослыми деревьями и колючим кустарником. Я осушил один стакан вина, налил второй. Достал кошелек и, поднявшись, бросил пару долларов в гитарный футляр. Настроение повышается, кажется, еще пару бокалов, – и я начну подпевать. В такие минуты человек приходит убеждению, что жизнь прожита не зря. Мало того, она удалась.

Опиум для народа и не только

В воскресенье утром мы садимся в машину и отправляемся в баптистскую церковь, а это одна из самых авторитетных и богатых церквей Америки, я напросился в гости, узнав, что там служит русскоговорящий батюшка. По пути попадаются храмы и церкви со странными названиями: Церковь второго пришествия Христа, Вторая черная церковь, Третья черная церковь, Храм соентологов, Церковь иезуитов, Масонский храм… А вот буддистский храм, синагога, рядом мечеть…

По улице идет молодой мусульманин в белой рубахе ниже колен, широких шароварах и тюбетейке. За ним на расстоянии в десять шагов, потупив взор, следует жена, в балахоне до пят, с волосами, скрытыми плотным платком. Она несет богословские книги мужа, связанные веревочкой. Я пару раз был в американских мечетях. Как и везде, на молитву или урок богословия женщин не пускают. Для них внизу оборудована комната, где жены дожидаются мужей, чтобы донести до дома богословские книги.

К любым религиям, верованиям, формам исповедания, сектам отношение самое терпимое, либеральное, – и это закреплено в Конституции. Случаи религиозного экстремизма или насилия получают строгое осуждение.

Памятен случай, когда четырнадцатилетний подросток, живший в нашем районе, и почему-то невзлюбивший мусульман, изготовил в гараже несколько бутылок с коктейлем Молотова. Он решил бросить бутылки в местную мечеть. Видимо, в голове этого парня царил полный сумбур и хаос, а религиозные знания находились в зачаточном состоянии. На рассвете, сложив бутылки в багажник машины, он приехал к индуистскому храму, перепутав его с мечетью. Поджог фитили, и бросил бутылки в храм. Пожар потушили, парня арестовали. Четырнадцати летнему подростку суд вынес приговор: четырнадцать лет тюрьмы. Суровое наказание.

Есть на окраине и православный храм русской ортодоксальной церкви, но посмотреть его – не судьба, храм открыт всего два дня в неделю. А сегодня службы нет – батюшка заболел. Кстати, этот батюшка, что называется, любитель, не профессионал. Пять дней он трудится на одном из местных сталелитейных заводов, и только в выходные дни может полностью посвятить себя религии.

Мы приехали точно к началу службы. Моросит дождик, но на большой стоянке трудно найти свободное место. Церковь современная из красного кирпича с большими многоцветными витражами, согласно баптистским канонам здесь нет колокольни или острого шпиля. Церковь скорее напоминает административное здание.

У порога нас встречают двое прихожан, местные активисты, они здороваются, заносят наши имена в регистрационный журнал. Мы, как здесь заведено, пришли не с пустыми руками. Рита передает активистам большой шоколадный торт, я оставляю упаковку воды, пакет с фруктами и коробку с пончиками. Нас провожают в зал, где пройдет воскресная служба. Полумрак, верхний свет рассеянный, неяркий.

В зале нет скамеек для прихожан и алтаря, как в католической или протестантской церкви, нет икон, других предметов культа. Обстановка напоминает кафе или ресторан: по залу беспорядочно расставлены круглые столики и стулья, высокая сцена вместо кафедры. Огромные витражи, из цветного стекла, – картинки на темы библейских сюжетов. Они напоминают, что мы все-таки в церкви, а не в офисе или увеселительном заведении.

Одна из активисток садится с нами, рассказывает о прихожанах. Это выходцы из разных республик бывшего СССР. Вот у этой женщины, – наша провожатая показывает на одну из прихожанок, – сын долго болел, врачи уже опустили руки, признав, что мальчику остается жить месяц, не больше. Однако ребенок выздоровел, сейчас он ходит в школу вместе со здоровыми детьми. Это Господь помог ему одолеть болезнь, если бы родители ребенка не были верующими людьми, этого чуда не произошло бы.

Вот у этой супружеской пары ребенок попал под машину, получил такие травмы, что его шансы на жизнь были ничтожны, но Господь протянул руку помощи, и мальчик остался жив, потому что его родители и он сам – истинно верующие люди. А вот мужчина в инвалидной коляске. Жена ушла от него, когда после травмы он был прикован к постели. Оправившись, он начал пить, остался без денег, и продолжал скатываться на самое дно жизни.

Но однажды знакомые уговорили его посетить воскресную службу в баптистской церкви. С тех пор жизнь изменилась, он понял, что смысл человеческого существования – в служении Господу. Сейчас, несмотря на инвалидность, он активно помогает церкви. Человек открыл себе музыкальные способности, экстерном окончил музыкальную школу. Теперь он пишет песни, восхваляющие служение человека Богу. Одна из его песен стала гимном церкви, после службы прихожане хором исполняют ее.

Человек в инвалидном кресле возится с музыкальным пультом, из динамиков, расставленных по углам зала, зазвучала музыка. Наша провожатая говорит, что число прихожан растет, чему в немалой степени способствует Сергей, проповедник, который начал работу четыре года назад. Это прекрасный человек, сумевший вселить в прихожан истинную веру, дать надежду тем, кто ее потерял… Музыка слишком громкая, говорить трудно, рассказ заканчивается на полуслове.

Народ прибывал, за столиками не осталось свободных мест. Наконец мелодия обрывается, гул затихает, на сцене появляется мужчина лет тридцати восьми, одетый довольно безвкусно: светло-серый костюм, тесноватый в плечах, бордовая рубашка и офисный галстук с золотой булавкой. Широкие плечи профессионального борца или боксера тяжеловеса, мускулистая шея, приплюснутый нос. Это и есть Сергей. Куда лучше он выглядел бы в спортивном костюме «адидас».

Человек взял микрофон, постучал по нему пальцем, проверяя звук, так началась проповедь. Собственно, на слово божье это непохоже. Скорее напоминало выступление артиста разговорного жанра.

Для начала проповедник сам себя поставил в очень трудное положение, огорошив зал утверждением, что в бога лично он – не верит. Прихожане удивленно переглядываются. Следующие десять минут Сергей пытается выйти из положения, но, кажется, запутывается еще сильнее. Сергей не пользуется бумажкой, больше надеясь на импровизацию. Но получается не очень.

Оказалось, что в бога он все-таки верит, душой и сердцем, но не принимает некоторых религиозных догм, священных для других конфессий. Священник по церковным меркам молодой, опыт публичный выступлений относительно небольшой, Сергей в полной мере еще не овладел ораторским искусством. Кроме того, невооруженным глазом видны некоторые пробелы в богословском образовании.

Сергей уходит от скользкой темы неверия в бога, ступает на твердую почву, начиная рассказ о чудесах, которые творит Создатель. Речь его становится увереннее, примеры живые и интересные. Проповедь продолжается не более получаса. Священник уходит, снова играет музыка, люди встают и хором исполняют церковный гимн, написанный самодеятельным автором инвалидом.

* * *

После службы прихожане переходят в другой зал, где на накрытых столах расставлены еда, что принесли из дома. Во время трапезы мы на правах гостей садимся на почетные места рядом с проповедником. Сергей скупо рассказывает о своей жизни. Затем отводит нас в сторону и приглашает к себе домой, там можно поговорить спокойно.

Мы садимся в машину и едим следом за ним. Сергей с семьей, женой и тремя детьми, занимает просторный особняк с шестью спальнями, четырьмя ванными комнатами, в подвале кинотеатр, игровая комната. Кусок земли в полтора акра, на заднем дворе бассейн.

– Кое-какие деньги у меня водились, – говорит Сергей, показывая нам свои владения. – Поэтому купил этот дом и две машины за наличные. Зачем платить проценты банку, прости Господи, если есть деньги. Но дело было до кризиса. И дом обошелся мне в кругленькую сумму. Да, неисповедимы пути Господни… Если бы я подождал буквально пару лет, смог бы купить такой же особняк за небольшие деньги. Кризис стал самой большой распродажей в истории Америки.

Жена Сергея Лена, симпатичная женщина лет сорока, предлагает попить чая на летней веранде. Сергей с супругой вина не употребляют, – таковы строгие нравы баптисткой общины, но для гостей бутылка находится. Сейчас Сергей может позволить себе откровенный разговор, он говорит такие вещи, которые вряд ли скажет при своей пастве. Мы ведь здесь люди случайные: завтра уезжаем, и Бог знает, встретимся ли еще.

– У меня был бизнес на Западной Украине, – рассказывает он. – По тамошним понятиям довольно крупный. Несколько магазинов, тренажерный зал. Прибыльные предприятия. Кафе-кондитерская. Но все это пришлось закрыть, то есть отдать за бесценок другим людям. А иначе… Ну, наехали на меня, прости Господи. Собственно, выбора не было. Вопрос стоял так: или – или. В России тоже практикуют наезды на бизнесменов и рейдерские захваты. Господи прости…

– Не без этого, – киваю я. – У вас вид на жительство?

– Получил его буквально полгода назад, – Сергей пьет чай и глядит куда-то в даль. – Очень долго ждал гринкарты. Уже и дом куплен, и обстановка, и свой приход, но американцы все тянули резину, прости Господи. Я жил в подвешенном положении, чуть надежду не потерял, а это грех.

– А какое было основание для получения вида на жительства?

– Известно какое: на родине я претерпел гонения за веру. Беженец. Прости Господи.

– Что привело вас к Богу? Какое-то чудо?

– Чудеса в наше время – дорогое удовольствие. Я увлекся религией, христианством, поисками смысла человеческого бытия. Собственно, я ведь просто любитель. Не учился в семинарии или церковной школе. До всего доходил сам. Когда почувствовал, что могу быть проповедником и нести слово Божье, стал ездить по миру, в те страны, где традиционно нет христианства. Проповедовал в Ираке и Афганистане, в других мусульманских странах, прости Господи. Ну, то чудо, – что жив остался.

– Это ваша собственная церковь?

– Нет, я арендую зал на время службы у американских баптистов. Здесь церкви – объект купли-продажи. Можно сказать – бизнес, Господи прости. Во время кризиса 2008-го года распродавалось много церквей, деньги от продажи бизнеса на Украине у меня были. Но я медлил, не знал: дадут ли гринкарту. Вкладываться не хотел. Вдруг не дадут, что тогда делать с храмом Божьим? Его не так легко продать, это ведь не дом, не квартира. Товар, прости Господи, специфический. В итоге упустил момент, не купил церковь… Цены на недвижимость быстро поднялись. Короче, свой шанс я прозевал. Но, надеюсь, он еще выпадет.

Я хорошо помню кризисные годы, 2008, 2009… Иногда едешь, смотришь по сторонам – и становится не по себе. Кажется, что половину города выставлена на продажу, причем цены очень соблазнительные. Продаются дома, магазины, парикмахерские, квартиры, офисы, бассейны, церкви, земельные участки. Но у людей нет денег, а те, у кого деньги есть, не хотят ничего покупать, дожидаясь дальнейшего обвала.

* * *

…Киваю головой, понимая, что хочет сказать Сергей. Среди прихожан не только бедняки и инвалиды, распродавшие в кризис последние тряпки, есть весьма обеспеченные люди, некоторые господа оставляют церкви все свои сбережения и недвижимость.

Возможно, через несколько лет Сергей найдет дорогу к храму и купит его по сходной цене.

– А кто ваша паства? Ну, что это за люди?

– В основном – выходцы из бывшего СССР. Украинцы, молдаване, русские… Многие из них пострадали на родине из-за веры. Да, претерпели гонения от власти… До моего появления они посещали баптистскую церковь, где служба на английском. А с языком многие не в ладах. И тут я, – с живым русским словом. Ко мне пришли за утешением. И получили то, чего хотели.

– Довольны судьбой?

– Грех жаловаться. Когда я начал проповедовать, прихожан было по пальцам считать. Теперь – сами видите: в зале яблоку негде упасть. Трое моих детей ходят в хорошую школу, у меня большой дом в приличном районе. Ну, сами видели. Слава Господу.

– О переезде в большой город не думали?

– Я бы мог, конечно, переехать, но… Но что за жизнь там будет у детей? А здесь прекрасный воздух, природа, рядом лес… Здесь моя жена работает менеджером в крупном магазине. А там что? Да и мне в большом городе будет трудно конкурировать с местными баптистами. Там ведь много русскоязычных. Придется все начинать с чистого листа. Словом, я здешней жизнью доволен. А дальше посмотрим. Все в руках Господа.

Мы благодарим хозяина за рассказ и гостеприимство, садимся в машину и уезжаем. Рита, хранившая угрюмое молчание во время нашего разговора, сейчас оживает.

– Ну и жук этот батюшка, – говорит она. – Жук навозный. Прости господи.

Как я стал бомжом…

Эта история скорее грустная, чем комическая. Поначалу я не хотел писать об этих приключениях, но, как говориться, слова из песни не выкинешь.

Ближайшей целью мы наметили один город на Среднем Западе, где жила родная тетка Риты. Накануне приезда, я разговаривал по телефону с Николаем, моим старым приятелем из Нью-Йорка, между делом рассказал о наших планах. «В этом городе живет моя знакомая, Марина, – сказал Николай. – У нее есть квартира, которую она сдает внаем. И, насколько я знаю, сейчас там никто не живет. Если хочешь сэкономить на гостинице, я позвоню Марине».

В этом городе мы планировали провести три-четыре дня. Хотелось пожить в нормальной квартире, в домашних условиях, приготовить что-то по своему усмотрению, казенные гостиничные номера наводили скуку. Мой друг созвонился с Мариной, хозяйка встретила нас у подъезда шестиэтажного дома неподалеку от центра города.

Квартира оказалась просторной: две спальни, столовая, гостевая комната. Кроме того большой телевизор и даже письменный стол. Марина отдала две связки ключей: от квартиры, подъезда, почтового ящика, подземного гаража, положила на тумбочку листок с номером мобильного телефона, и пожелала приятно провести время. Напоследок предупредила, что завтра вместе с мужем уезжает из города на природу.

Впервые мы с Ритой остались наедине под одной крышей, я связывал с этим какие-то робкие надежды, что греха таить, хотелось перевести наше знакомство в иную плоскость, сойтись поближе… Ну, мужчины меня поймут. Я сходил в магазин через дорогу, купил бутылку хорошего вина и кое-какую закуску. Но Рита отказалась разделить со мной ужин, сказала, что плохо чувствует себя, закрылась в своей спальне и затихла.

Разочарованный таким поворотом событий, я наскоро перекусил, залез в ноутбук и стал вычитывать рукопись. За работой я засиделся до поздней ночи, а когда лег, как всегда на новом месте, долго не мог заснуть. Проснулся с тяжелой, словно с перепоя головой. На тумбочке в прихожей лежала записка, Рита писала, что забрала машину, уехала к тетке, вернется завтра в полдень. Я вспомнил, что накануне забыл купить газированной воды. Надел старые джинсы без ремня, сверху мятой майки, в которой спал, натянул ветровку. Обулся в резиновые тапочки и, сунув в карман ключи, захлопнул дверь.

В магазине напротив я залез в карман куртки, оказалось, не взял бумажник. Не беда в другом кармане нашлись тринадцать долларов с мелочью. Купив дюжину алюминиевых банок воды, я вернулся к подъезду, вытащил связку ключей и выругался. Это были ключи от моей квартиры в Чикаго. Когда выходил, не глядя, схватил связку ключей и…

В ту минуту я еще не осознал всех последствий случившегося, – после бессонной ночи туго соображал. В подъезд меня пустил молодой человек, возвращавшийся домой после прогулки с собакой. Еще теплилась надежда, что дверь в квартиру каким-то образом можно открыть, – но я ошибался. Какое-то время я топтался в коридоре, соображая, что делать дальше, но ничего путного не придумал.

Один ученый, посвятивший себя изучению свойства памяти человека, как-то дал мне добрый совет: не перегружай голову, не запоминай адреса и телефоны, – на то есть записная книжка. Голова человека, отягощенная лишней информацией, похожа на твердый диск компьютера, она работает медленнее, если содержит много информации. «Человек, который помнит десять телефонов – дурак, – сказал мой знакомый. – Тот, кто помнит двадцать телефонов, – дурак в квадрате».

С тех пор я следовал совету, даже телефоны близких людей, которые помнил с молодости, старался забыть. Память я разгрузил, но теперь не мог из телефона автомата позвонить Рите или моему другу из Нью-Йорка, не мог позвонить никому, а мобильный телефон отделяла от меня эта проклятая дверь.

Можно зайти в ближайшую библиотеку, поискать адрес и телефон Ритиной тетки в городском справочнике, но я знал только ее имя – Ольга, весьма распространенное. Она живет на другом берегу Миссисипи, замужем за американцем. Но искать в городе с миллионным населением, – занятие бесперспективное. Я оставил у двери упаковку воды, вышел из подъезда.

Теперь моя задача – скоротать время до возвращения Риты, немногим больше суток. Что ж, мне выпадали задачи потруднее, и ничего, – справлялся. Я сел в автобус, идущий в сторону центра, заплатил за проезд два двадцать пять и, устроившись на мягком сидении, разглядывал город, в котором никогда прежде не был.

Светило солнце, горожане спешили по своим делам. Я успокоил себя мыслью, что сутки – это не так долго, – глазом не успеешь моргнуть, и все кончится. Только, денег мало. Если бы в моем кармане оказался бумажник с кредитной карточкой… Тогда все проблемы оказались решены. Я пообедал бы в ресторане и снял номер в гостинице. Но карточки не было.

Жаль, что я не надел массивный золотой перстень с дорогим камнем, – можно было заложить его в этом самом ломбарде, что виден из окна автобуса, и получить до завтра хотя бы долларов пятьдесят. Жаль, что я не ношу обручального кольца, за него бы я смог выручить хоть двадцатку. Имей я удостоверение личности или права, мог бы зайти в свой банк, объяснить ситуацию и снять со счета некоторую сумму. Но все документы остались в бумажнике.

Я вышел на центральной улице, прошелся по ней. И в поисках туалета завернул в дорогущий магазин, где отовариваются миллионеры и богатые туристы.

Менеджеры торговых залов – люди тертые и опытные, они умеют безошибочно определить, пришел человек только для того, чтобы провести время в магазине, поглазеть на обновки и пощупать товар или собрался что-то купить. Мало того, кажется, им известно, сколько у вас денег, когда вы еще не открывали бумажник. Точно говорю: они это знают.

Один из таких парней, высокий и статный, одетый, с шиком правительственного вельможи или крупного бизнесмена, прогуливался между прилавками. Он скользнул по мне взглядом, остановился и, одарив меня улыбкой, спросил, как я поживаю. Парень уже понял, зачем я пришел в этот храм высоких цен и высокой моды. И точно знал, что в моем кармане после покупки автобусного билета осталось около десяти долларов.

– Дела идут отлично, – сказал я, одергивая короткую майку, чтобы не вылезал голый живот. – Прекрасно. А у вас?

– Неплохо. Вы ищите туалет?

Мне из чувства противоречия не хотелось сознаваться, что зашел я сюда именно в поисках туалета, поэтому я ответил:

– Не совсем. Хотел бы что-то выбрать. Для девушки. Что-то… Что-то такое…

Рукой я прочертил в воздухе изогнутую линию.

– Вот как? – администратор внимательно следит за движением руки и делает вид, что понимает, что именно я ищу. Он – сама любезность. – Для девушки, сэр? Я могу вам как-то помочь?

– Нет, нет, спасибо, – я снова одергиваю майку, но она почему-то опять задирается вверх, оголяя молочно белый живот. – Я еще не решил, что куплю. Пока думаю.

– Понимаю, не буду мешать, – администратор приветливо улыбается, он не поверил ни одному слову. – Четыре нижних этажа – это товары для женщин. От летних пальто и платьев из последних коллекций до нижнего белья. На всякий случай – туалет прямо по залу, до конца. И налево. Там будет табличка.

– Спасибо, – выдавливаю я из себя. – Большое спасибо.

Через десять минут я снова оказался на улице, задумался, куда направить стопы, но, по большому счету, мне было все равно. Надо просто убить время. Погода была прекрасная: тепло, но не жарко, налетал легкий ветерок, я прошагал вдоль улицы до большого сквера с фонтаном. За два доллара купил в автомате газету, устроился на скамейке, на солнечной стороне. После бессонной ночи хотелось спать.

Я с трудом осилил материал о сокращении городского бюджета в связи с финансовыми трудностями: со следующего месяца здесь ликвидировали четыре автобусных маршрута от центра до окраин. Солнце пригревало, я снял ветровку и положил рядом, прочитал еще пару заметок о новинках на автомобильном рынке. Вытянул ноги и задремал. Спал недолго, но когда проснулся, рядом не оказалось ни ветровки, ни газеты. Мне было жаль куртку, хоть она неновая.

За полчаса что-то изменилось в окружающем мире, солнце заслонили тяжелые облака, поднялся ветер. Я поискал ветровку на газоне за скамейкой, вздохнул, вышел на улицу. И вскоре оказался возле станции метро, за два двадцать пять купил билет на одну поездку. Метро надземное, тем лучше, я полюбуюсь прекрасными городскими пейзажами.

* * *

Дожидаться поезда пришлось четверть часа, не меньше. Пустой перрон обдувал ветер, поднимавший въедливую пыль, спасаясь от него, я жался к стенду с картой метро. Оказалось, что здесь всего одна линия. Проходит вдоль центра и обрывается на ближних окраинах. Я проехал туда и обратно до конца, снова сел в полупустой вагон и повторил поездку. Насладиться городскими пейзажами не удалось, маршрут пролегал мимо автомобильных стоянок, пустырей, старых складов со стенами из почерневшего от времени кирпича, унылых фабричных корпусов и ангаров.

Даже согреться не удалось. Кондиционеры в вагонах почему-то работали на всю катушку. К тому же я мучительно урчал пустой желудок. Вчера я не поужинал, последний раз перекусил в три часа дня, но ведь это было так давно…

Представляя, сколько еще времени впереди, я старался как-то отсрочить сегодняшний обед, не думать о еде. Но когда тебе холодно, и голод чувствуется как-то по-особому остро. Я вышел на той же станции, где вошел, побродил по улицам, посмотрел на часы возле ратуши и убедился, что время почти не движется.

Накрапывал холодный дождик, прохожих поубавилось, зато часто попадались нищие, в основном черные немолодые мужчины. На груди у них висели картонки со словами «Помогите бездомному» или что-то в этом роде. Они трясли передо мной стаканчиками из-под кофе и просили отдать им сдачу с обеда. Один из таких парней преградил мне дорогу, сердито затряс стаканчиком, в котором звенела мелочь.

– Деньги не для меня, – горячо заговорил он. – Для наших братьев.

– Сегодня я на нуле, – я одернул короткую майку.

– Деньги не мне, – повторил он. – Это для бездомных черных братьев. Для людей, которым сегодня нечего есть.

– У меня нет мелочи, – я подумал, что без карманных денег человек превращается в ноль, точнее в некую величину с отрицательным значением. – Я бы дал. Но нету…

Этот нищий в сравнении с другим был каким-то по-особенному жалким. Затертая куртка лоснилась от грязи, штаны, продраны на коленях, ботинок нет. К босым ступням ног широкой клейкой лентой прикручены картонные прямоугольники. Даже в самых бедных черных гетто я редко встречал человека, одетого хуже. В глазах светился какой-то нездоровый голодный огонь. Я пошел дальше и подумал, что в короткой майке и спадающих штанах, которые надо придерживать двумя руками, выгляжу немногим лучше.

* * *

Сопротивляться голоду больше не осталось сил, я зашел в «Макдональдс», долго стоял у прилавка, впав в состояние глубокой задумчивости, считал и пересчитывал монетки. Все время получалась разная сумма. Доллар восемьдесят две, хватает как раз на чизбургер. Я отсчитываю мелочь и облизываюсь. От запахов кружится голова. Я выкладываю деньги, кассир пересчитывает.

– С вас еще двенадцать центов, сэр.

– Какие тринадцать центов? Чизбургер стоит доллар восемьдесят.

– Плюс налог с продаж, – говорит кассир.

– Понял. Минуточку.

Я выгребаю из карманов и выкладываю на прилавок все их содержимое. Две оторванные пуговицы, которые руки не дошли пришить, одна от брюк, вторая от пиджака. Очередь за моей спиной с молчаливым интересом разглядывает эти жалкие трофеи. Вот еще три цента. Вот перочинный нож, в нем два лезвия, длинное и покороче, шило, маникюрная пилочка для ногтей и даже крошечные ножницы. Хорошая штука, я купил его год назад в Нью-Йорке. На прилавок ложиться измятая квитанция из прачечной, куда я сдаю пиджаки и рубашки. Вот чек из магазина, где покупал злосчастный лимонад.

– Мне очень жаль, сэр, – кассир возвращает мне деньги.

Снова выхожу на улицу, потеряв ориентировку, бреду не поймешь куда. Так глупо, так бездарно распорядиться деньгами, что лежали утром в кармане. Зачем я сел на автобус, зачем поехал в центр? Затем была бесцельная поездка на метро. А покупка газеты… Это уж вовсе неслыханное расточительство. Я выбросил на асфальт деньги, на которые мог пообедать и поужинать.

Я сажусь на лавочку в каком-то сквере и стараюсь думать о высоких материях, стихах и классической музыке. Но из стихов в голову приходят только те, где так или иначе затронута тема смерти и прочая загробная лирика. Классическая музыка вертится вокруг мелодии Похоронного марша. Я стараюсь думать о женщинах, но думаю о болезнях. Стараюсь думать о жизнерадостных детях, но думаю о больных стариках.

Рядом села черная женщина примерно одних лет со мной. Мы обменялись несколькими фразами, женщина как-то по-доброму многозначительно улыбалась, словно надеялась, что завязавшиеся отношения вдруг получат продолжение.

– Вы женаты? – спросила она.

Почему-то человек, попавший в глупое положение, как я, всегда находит самые глупые слова.

– Женат.

Я тут же пожалел о сказанном. Возможно эта добрая женщина, окажись я холост, отнеслась ко мне по-другому. Вошла в трудное положение, одолжила немного денег до завтрашнего дня. Пригласила к себе и накормила обедом. Я не притязателен в еде, чашка горячего супа – все, что надо для счастья. Возможно, судьба готовила мне мягкую и теплую постель, несколько часов глубокого освежающего сна, даже нечто большее. Мало ли, что могло быть дальше. Нет, я был слишком смел в своих мыслях. Все равно ведь, сбыться им – не судьба.

Интерес в глазах собеседницы погас, будто я сказал грубость. Она престала улыбаться, отвернулась, встала и ушла еще до того, как я придумал слова, способные как-то изменить ситуацию. Например, можно было сказать, что женат я чисто формально, с женой не живу… А живу я… С кем же я живу? С кем? Может быть, с Ритой? Эту мысль я не додумал.

Впрочем, уже поздно, момент упущен.

* * *

Поднимаюсь и медленно бреду вдоль улицы, ветер дует в лицо, холодит голый живот. Наконец натыкаюсь на забегаловку, где на доллар можно купить стакан кофе любого размера. Денег хватает на пончик, горячий, посыпанный сахаром. Я проглатываю его на ходу, не успев донести от прилавка до столика. Затем долго, бесконечно долгу пью сладкий горячий кофе. Сижу за крошечным столиком, через витрину смотрю на пешеходов.

Здесь тепло, уходить не хочется. Но запахи жареных гамбургеров, исходящие из кухни, рождают новые приступы голода. Съеденный пончик только возбудил аппетит.

На улице прохладно, дождь, который едва капал полчаса назад, принимается с новой силой. Через минуту это уже ливень, с неба низвергаются потоки холодной воды. Я бегу, не разбираю дороги, укрываюсь под парусиновым навесом над булочной. И тут только замечаю, что потерял резиновый тапок с левой ноги. Ничего, дождь кончится, я вернусь и найду его.

Нетерпеливо переминаюсь с ноги на ногу, мокрая майка прилипает к груди и спине, я прошу сигарету у мужчины, стоящего рядом. Затягиваюсь дымом, приятно кружится голова. Я не курю уже давно, но сейчас сигарета нужна, чтобы немного согреться и справиться с аппетитом. Так и есть, чувство голода притупляется. Я еще некоторое время стою под навесом, но вот дождь затихает, я иду обратной дорогой в поисках тапочка. Сворачиваю направо, налево. Но его нет нигде.

Снимаю с ноги и выбрасываю второй тапочек, теперь он ни к чему. Иду босиком, одергивая короткую майку, в мою сторону никто не смотрит. Как одет человек, что у него на ногах – такие тонкости здесь никого не интересуют. Но ходить босиком по асфальту не самое большое удовольствие. На мое счастье впереди парк, сквозь который протекает речушка.

Я устраиваюсь на скамейке у воды и отдыхаю.

* * *

Метрах в двадцати от меня неторопливо бродят по траве десятка три канадских гусей. Они прилетают сюда с севера и частенько остаются надолго, не возвращаются обратно в холодные края. В охотничий сезон – эти птицы становятся добычей, но сейчас, летом никому и в голову не придет убить или обидеть эту гордую независимую птицу, тем более в парке. Гуси неторопливо подходят ближе, они не боятся человека, но изредка все же посматривают в мою сторону.

Есть особи очень крупные, килограммов на пятнадцать, есть помельче. Вот этот крайний, килограммов на восемь, мне бы подошел. Вокруг никого. Я думаю о том, что моим ножиком можно разделать гуся. Надо подпустить птицу ближе, рвануться вперед, подмять под себя, свернуть гусю шею. А дальше уж ножом… У самой воды густые заросли кустов. Там меня никто не заметит.

Но одна проблема все же остается. Здесь парк, территорию которого убирают очень тщательно, сухих веток, тем более дров на костер не найдешь. Поэтому, разделав и ощипав гуся, надо отнести его в сторону окраины, я видел лесок, с виду неухоженный. Там наверняка найдутся сухие ветви. Я представляю теплый вечер, небо, усеянное крупными звездами. Догорает костерок, я подношу к губам гусиную ножку, рву ее зубами. Наступает очередь крылышка, такого румяного, поджаристого. Да, это будет великий пир.

Теперь мне кажется, что в этом состоянии, голодный, отупевший от холода, я способен на все, абсолютно на все. То, что вчера даже в страшном сне не могло присниться, сегодня кажется вероятным, легко осуществимым, даже необходимым. Да, над секретами человеческого разума ученым предстоит еще долго мучиться.

Я замираю на скамейке, стараясь не совершать ни одного движения, сижу и выжидаю, гуси подходят ближе. Тот восьмикилограммовый на расстоянии пяти метров. Он пощипывает травку, не догадываясь, что смерть рядом. Из него выйдет знатное жаркое, я отлично поужинаю, засну у костерка, на прогретой земле, а утром позавтракаю.

Тут мои мысли обрываются. Я представляю себя, босого, в майке, заляпанной свежей кровью. Я бреду к лесу. Путь лежит по тротуару, мимо остановок общественного транспорта. Я прижимаю к себе окровавленную гусиную тушку. Интересно, сколько дадут за гуся? Год тюрьмы, два года… Или больше?

Вспоминается случай, описанный в центральных газетах. Четверо мужчин на пикапе с открытым кузовом поехали охотиться на оленей. Все по закону: охотничий сезон, у них куплена лицензия. Свернули с дороги, увидели оленя и погнались за ним на машине. Олень попался резвый, пробежал пару миль, пересек ту самую дорогу и снова углубился в лес. Охотники все-таки догнали его, подстрелили и бросили в кузов. Нашли шоссе, двинулись к городу. Тут их остановил лесник. Осмотрел убитого оленя, попросил сдать оружие. Двух охотников, что сидели в кузове, посадил в свою машину, двое поехали в лесничество на своем пикапе.

Стали разбираться. Оказалось, что олень был убит на территории заповедника, та дорога, которую пересекли охотники, являлась его границей. Два мужчины из той компании оказались влиятельными людьми, занимавшими высокие должности в администрации штата. Но никто из них не подумал качать права. В голову не пришло ослушаться приказов лесника или тем паче припугнуть его, – так можно в тюрьме сгнить.

Состоялся суд, прокурору удалось доказать, что дорога была пересечена в том месте, где стоял столбик с табличкой «Заповедник, охота запрещена». Люди, находящиеся в кузове и кабине, не могли не заметить таблички. Приговор – восемь лет реального срока каждому охотнику. Восемь лет за отстрел оленя, на которого была лицензия. Закон есть закон.

– Восемь лет, – шепчу я. – Восемь…

И за гуся восемь? Ведь вокруг парк, это тот же заповедник. Значит, по одному году за килограмм живого веса? Господи, да у меня и лицензии на этого несчастного гуся нет. Значит, могу больше схлопотать.

…И вернулся на свое место

Поднимаюсь и бреду в сторону центра. Мне попадается контейнер, куда местные жители складывают бросовые вещи, их можно забирать, если есть желание. Я наклоняюсь, перебираю наваленное тряпье. В основном детские шмотки, есть что-то для женщин. Мужские джинсы, куртка, то ли демисезонная, то ли зимняя.

Выуживаю ее. Нет, она на пять размеров меньше, чем надо. Вместо мужских ботинок нахожу детские сандалии. Тащусь дальше, понимая, что еще одна миля по асфальту, – и я сотру ноги до крови.

Останавливаюсь в проулке между домами, обследую контейнеры с мусором. Достаю толстую картонную коробку. В другом контейнере несколько ярдов прочного шпагата. Я подвязываю спадающие штаны веревкой. Присаживаюсь на бордюр и мастерю обувку вроде той, что видел на бродяге: ножом вырезаю аккуратные прямоугольники, прокалываю дырочки, пропуская в них веревку. Затем закрепляю куски картона на стопе. Еще несколько кусочков картона беру про запас: такая обувь быстро снашивается. Я сворачиваю на оживленную улицу, но не замечаю удивленных взглядов. Мой внешний вид не вызывает удивления прохожих.

Интересно, как бы на меня смотрели в Москве? Ну, если бы в таком виде я решил прогуляться по центру города, по Тверской или Арбату? А если бы пришел в Союз писателей, прямо на заседание правления Московской писательской организации: «Здравствуйте, господа». Они бы сразу вызвали скорую психиатрическую помощь или сначала завели разговор на общие темы: как дела, как вы себя чувствуете в последнее время и так далее.

…Прохожу мимо кинотеатра, расположенного в старом здании, останавливаюсь возле кассы. Надо же, в одном из трех залов крутят русский фильм режиссера, работы которого мне очень нравятся. Это кинотеатр для любителей иностранных фильмов, здесь редко бывают очереди, но есть свой узкий круг зрителей, которые интересуются европейским кино.

Очень хочется посмотреть фильм, о котором читал в интернете, хочется послушать русскую речь. Здесь не дублируют иностранные фильмы за исключением японских мультфильмов. Считается, что дубляж, даже закадровый перевод, убивает творческий потенциал картины, обедняет ее, лишая зрителей возможности слушать оригинальную речь героев. Да, скорее всего, это так.

Но, с другой стороны, американские фильмы получают огромные конкурентные преимущества в борьбе с европейским и азиатским кинематографом, быстро набирающим обороты. Кинотеатры почти не показывают иностранные фильмы, а по телевизору за последние годы я видел русские фильмы всего пару раз. Причина одна: только страстные любители зарубежного кино будут торчать в кинозале или у телевизора и портить глаза, читая субтитры, – это слишком неудобно, утомительно и, главное, отвлекает от сюжета и мешает любоваться сценами, которые того стоят.

Я думаю о том, как вернуть русским зрителям интерес к отечественным фильмам. Кинокритики России, режиссеры и продюсеры долгие годы бьются над разгадкой этой тайны, но не могут придумать ничего путного и твердят как заведенные: надо увеличить государственную поддержку отечественного кино.

На самом деле все просто: надо перестать дублировать голливудскую продукцию, вместо перевода снабжать видеоряд титрами. При таком положении вещей кассовые сборы русских фильмов без всяких коммерческих вливаний и государственных дотаций возрастут на порядок. А любой отечественный фильм, самый посредственный, серенький, проходной, – станет блокбастером.

Билет на дневной сеанс – всего-то пять долларов. Таких денег у меня нет. Иду дальше.

* * *

И снова я в сквере в центре города, пробирает холод, ветер не унимается, хорошо хоть дождя нет. Я уже совершенно одурел от этого бесконечного дня, надо где-то найти денег и подкрепиться. Но где и как их найти? Такой уж, видно, день, что ни одной дельной мысли в голову не приходит. Можно взять пластиковый стаканчик и, повесив на грудь картонку с жалостливой надписью, попытаться выпросить у прохожих несколько долларов. Десятка спасла бы меня. И пятерка будет не лишней…

Только что написать на той картонке? Коротко и ясно: «Я голоден. Подайте на пропитание». Что ж, неплохо для начала. Но с моей плотной фигурой я вряд ли сойду за изголодавшегося бродягу, вряд ли вызову сочувствие. Даже в этой самодельной обуви, прикрученной к ногам. Значит, не получу ни цента.

Может быть, так: «Подайте на пропитание русскому писателю»? В этом что-то есть. Суровая правда жизни, некий сюжет. Литератор, потерявший надежду, доведенный до самого края. За короткой надписью можно разглядеть глубокую личную драму, трагедию сломанной жизни, даже нечто большее. Но с моей комплекцией, – рост сто восемьдесят и живого веса за сто килограммов, – я буду как-то неубедительно выглядеть в роли голодного нищего.

И еще надо знать менталитет американцев. Поверить в то, что профессиональный писатель вынужден побираться на улице, они вряд ли смогут. В их представлении человек, именующий себя писателем, – как минимум небеден. Иначе быть не может.

* * *

Как-то я познакомился с одной женщиной литератором-рабом, как у них говорят, литературным призраком. Она уже нашла покупателя на свой особняк за два с лишним миллиона долларов и, готовясь к переезду в теплые края, распродавала имущество. Я вместе с другими покупателями зашел взглянуть на ее мебель и кое-какие личные вещи, выставленную на продажу, купил кое-что, очень недорого.

Мы столкнулись с хозяйкой в одной из комнат ее просторного особняка, разговорились и обменялись мнениями о последних бестселлерах. Эта женщина писала тексты за довольно известную авторшу любовных романов. Своими трудами писатель-призрак заработала два особняка: в Майами и Северной Каролине, апартаменты в Сан-Франциско и кое-что еще, по мелочам. В банке у нее был счет с шестью нолями, в гараже коллекция раритетных машин.

Трудно представить эту женщину, выпрашивающую мелочь на улицах. А ведь она всего лишь «соавтор», чье имя даже не печатают на книжных обложках. Я знал и других литераторов, не слишком известных широкой публике, не слишком коммерчески успешных, тем не менее, далеко небедных.

Однажды я сел в такси, за рулем был молодой чернокожий мужчина, которого очень интересовала жизнь в России. Мы немного поболтали.

– Вы опубликовали в России много книг, – сказал водитель. – По вашим книгам поставлены фильмы. Значит, вы очень богаты. А если вы богаты, у вас есть возможность помогать тем, кому в жизни повезло меньше, чем вам. Вы помогаете бедным?

– Понимаете ли…

Не помогать бедным – это жлобство, одна из разновидностей хамства. Я замялся, не зная, как объяснить разницу между русским литератором и американским. Здесь писатель, чью книгу однажды экранизировали, встретит старость обеспеченным человеком. Нарушение авторских прав карается дикими штрафами и тюрьмой.

В России другие законы, в том числе в области авторских прав на книги. Проще говоря: эти самые права, – полный пшик, пустые разговоры. В России я был знаком с известными, можно сказать культовыми писателями, доживавшими жизнь в бедности. После их смерти вдовы хлопотали в Союзе писателей о материальном пособии, чтобы похоронить мужей более или менее достойно. А речь шла о мизерных, смешных по американским меркам деньгах.

Ну, расскажи я эти грустные истории, мне бы никто не поверил. Решили, что я фантазирую, что я специалист по черному юмору.

– Я небогатый человек, – ответил я таксисту. Он лукаво улыбнулся, решив что я, как и все русские, люблю прибедняться.

* * *

Начинало темнеть, я с меланхоличностью тупостью замерзающего человека следил за прохожими. Вот мужчина средних лет выгуливает двух лаек, коричневую и белую с голубыми глазами. Он остановился, ожидая, когда одна из собак справит большую нужду. Дождавшись, натягивает на руку разовую перчатку, упаковывает все в пакетик с логотипом известной фирмы и медленно идет в сторону улицы. Он несет пакетик гордо, с молчаливым достоинством, будто в нем дорогущие конфеты, купленные любимой девушке.

Вот появился белый мужчина лет пятидесяти пяти, он катит впереди себя магазинную тележку, в которой аккуратно сложены какие-то вещи. Сверху стопка рубашек и маек, завернутых в прозрачную пленку, рядом упаковка со свитером и теплой курткой, в целлофане. На нижней площадке тележки – свертки и темные пакеты. Вещей много. Даже на ручках тележки висит пара сумок. Человек сел рядом, протянул раскрытую пачку сигарет, угадав во мне такого же бродягу, как и он сам. Встал, порылся в тележке, вытащил ворсистое покрывало и протянул мне.

– Вам это пригодятся, – сказал он.

Я набросил покрывало на плечи, и стало теплее.

– Мне нравятся тележки, – сказал человек. – Это лучше, чем целый день таскать сумку или рюкзак.

Мы разговорились. Моего нового знакомого звали Майклом. Когда-то у него была своя торговля подержанными автомобилями. А торговец имеет право покупать на аукционах, которая устраивает полиция, конфискованные машины, а также автомобили, отобранные у владельцев, не выплативших кредит. И цена на такие машины, как правило, очень привлекательная. Майкл покупал их пачками, и продавал в основном мексиканцам.

Они приезжают сюда, набиваясь вшестером в одну машину, скупают подержанные автомобили, перегоняют их в Мексику и там перепродают. Таких постоянных клиентов из Мексики у Майкла было много, он не успевал продавать партию машин, как приезжали новые покупатели. У него водились деньги, заем за дом был почти погашен.

Но с женой начались проблемы, наверное, потому что он слишком много работал и слишком мало бывал дома. После развода львиная доля его собственности оттяпал адвокат жены. А Майкл покатился по наклонной, стал часто прикладываться к бутылке и курить травку.

Но теперь с этим покончено, он не прикасается к спиртному уже полгода. Один знакомый из той прежней благополучной жизни, возможно, даст Майклу работу. Пока временную, но и это неплохо. А там, если дела пойдут, можно дорасти до менеджера по продажам подержанных автомобилей.

– Чего-то я раньше тебя здесь не видел, – Майкл вглядывается в мое лицо. – По разговору ты вроде иностранец.

Настала моя очередь рассказывать о себе. Я попытался как-то объяснить ситуацию, вышло не очень складно и убедительно. Но Майкл понял главное. Понял, что я на дне жизни человек временный, случайный турист. Настанет новый день, и я навсегда уйду и вряд ли вернусь. А он залег на дно прочно и основательно, подняться наверх шансов не так уж много, хотя он любит об этом поговорить.

Здесь так: человек может оступиться и упасть, на то он и человек, чтобы совершать ошибки. Но вернуться к прежней жизни бывает чертовски трудно.

– Я не профессиональный нищий, – говорит Майкл. – То есть я не живу с нищенства.

– А что значит профессиональный нищий?

– Тот, кто хорошо зарабатывает. Один мой приятель умеет красиво попадать под машины. У него было коронное место на углу одной центральной улицы. Там через дорогу останавливался автобус. Есть пешеходный переход. Машины имеют право совершать правый поворот, если нет пешеходов. Мой приятель подгадывал так, чтобы напротив через улицу останавливался городской автобус. И выскакивал из-за угла, словно черт из коробки. Прямо перед машиной. Она била его передком – он летел на асфальт. Якобы терял сознание. У врача симулировал сотрясение мозга, проблемы с позвоночником и шеей. Автомобилисты выкладывали деньги: ему на лечение и на прочие расходы.

– Рискованный бизнес, – замечаю я.

– Если наработан навык – все получится. Но есть затруднение: водители – люди осторожные, они поворачивают медленно, следят не только за дорогой, за пешеходами. Поэтому здесь очень трудно попасть под машину, – это уж я точно говорю. Серьезных травм у моего приятеля не было, поэтому и компенсации небольшие. Но однажды он так славно выскочил из-за угла, что водитель не успел затормозить, спешил куда-то… Мой друг схлопотал двойной перелом ноги, перелом ключицы. И кое-что по мелочи.

– И много он заработал?

– Немало. На полученную от водителя компенсацию купил дом, обставил его, открыл банковский счет. Даже женился. Теперь сидит у камина, пьет красное вино, вспоминает свои приключения и посмеивается. И вся плата за эти блага – легкая хромота. Честно говоря, не знаю: он действительно хромает или притворяется. Я сам не против того, чтобы два-три раза попасть под машину. Да, это было бы совсем неплохо, очень даже… Но тут надо иметь хорошую спортивную подготовку. Иначе кроме могилы на муниципальном кладбище не получишь ничего.

– Да, я слышал о парнях, которые хорошо зарабатывают на таких делах. Падения, увечья…

– И женщины преуспели, – Майкл кивает. – Я знал одну, кстати, русскую. По имени Настя. В больших универсамах она профессионально падала на только что вымытых полах. Но до серьезной травмы не доходило. Да и в магазинах почти по всему городу знали: не успеет уборщица полы помыть, как прямо из воздуха появится эта Настя. И упадет на мокром месте. Стали огораживать такие места, ставить знаки. У Насти наступили трудные времена.

– Она осталась без работы?

– На некоторое время. Но помог случай. Однажды она пришла в парикмахерскую, которую тоже держали русские. А там лестница вела вниз, зал был в подвале. И как раз перед приходом Насти помыли полы, а напоминания об этом не поставили. И тут явилась Настя. Она увидела эти ступени, блестевшие от воды и чуть от счастья не заплакала. Падала она виртуозно. С грохотом, криками, потерей сознанья. Пересчитала все ступеньки. И еще повезло: сломала ногу. Владелец парикмахерской обанкротился на выплатах для Насти. Продал дело, чтобы рассчитаться с долгами.

– Настя наверняка завершила свою карьеру в тюрьме?

– И не подумала. Я встретил ее два года спустя после падения в парикмахерской. За это время она удачно упала еще пару раз. Да… Эта нищенка теперь живет в своем доме, в хорошем районе. А свободное время выращивает розы и любуется ими. Свободного времени у нее теперь много. Жизнь наладилась, только переломы к дождю побаливают.

Майкл докурил сигарету и стал собираться. Оказалось, буквально в квартале отсюда Армия спасения скоро будет раздавать бесплатные ужины для бездомных, а если мне негде ночевать, поблизости есть приют, туда пускают с девяти до десяти вечера. Кровать и свежее постельное белье обеспечены. Вот только подъем ранний – в семь утра. И надо уходить на улицу, чтобы вернуться вечером. Ткова уж жизнь бродяги, – всегда в пути.

Наутро я, кутаясь в мягкое покрывало, вышел в сторону съемной квартиры. Около полудня, стоптав три пары картонной обуви, прибыл на место. Рита открыла дверь на мой звонок. Я сел в кресло и освободил ноги от веревок и картона. Рита наблюдала за этими манипуляциями, затем долго смотрела на мою обветренную физиономию и наконец сказала:

– А где ботинки?

– Это были резиновые тапки, – я хотел пошутить, но было не до шуток. – Я их потерял. Ну, во время дождя.

– Так я и знала, что без меня ты что-нибудь отмочишь. Очень оригинальное. Тебя нельзя оставлять одного. Кстати, поход к тетке с долгими трогательными разговорами и воспоминаниями, увы, не получился. Нам не о чем было говорить, потому что уже давно мы превратились в чужих людей. Не виделись много лет и отвыкли друг от друга. Я посидела у нее пару часов, просто из вежливости. Выпила чая и откланялась. Вернулась сюда и до вечера ждала, когда ты нагуляешься. Не дождалась. Думала, что мы вместе поужинаем…

Я вздыхаю и тащусь в ванную.

Реальная работа для русских

Плох тот иммигрант, кто не хочет стать Свивом Джобсом. Но в Америке мало кого ждет начальственный стол в большом кабинете и приличный оклад. Приходится рассчитывать на другую работу. В русскоязычной газете, а такие издания выходят почти во всех крупных городах, мне встречались объявления, которые начинались словами: «Реальная работа для русских…» Что это такое помогли понять две встречи в пути.

Эту ночь мы проводим в туристическом кемпинге, разбитом на невысоком холме, прямо в лесу.

Наша новая знакомая Наталья, приехала и жила в Америке по студенческой визе, которую продляла, пока училась в колледже. Она работала официанткой в кафе, вечерами мыла полы на вокзале, это отнимало где-то около трех часов. В субботу и воскресенье работала в детском бассейне. Ну, это даже не работа, а чистый отдых. Надо сидеть на высоком стуле и наблюдать, чтобы никто из детей и взрослых, заплывавших на глубину, не утонул.

Но учеба закончилась, Наташу взяли на должность бухгалтера в небольшой частной компании, конечно, платили меньше, чем платят на той же работе американцам. Но денег хватало, чтобы снять небольшую квартиру в Квинсе и посылать деньги в Россию матери и младшему брату, который тогда учится в школе. Через полгода должность Наташи сократили, она снова осталась без работы.

В очередной раз подала документы на продление визы, но американцы отказали. О том, чтобы вернуться в Россию, Наташа не думала. Она не видела для себя перспектив в том провинциальном городке, откуда уехала. Накопленных денег хватит, чтобы полгода платить за квартиру и кое-как питаться. Но что дальше? Надо было что-то придумать. Конечно, можно было устроиться в пекарню, стоять у печи за десять долларов в час. Это значит – полмесяца работать только на то, чтобы снять крошечную квартирку.

Она позвонила в одну из многочисленных посреднических контор, которые устраивают на работу русских нелегалов. Как правило, выбор невелик: требуются люди, чтобы сидеть с детьми или ухаживать за больными стариками. Зарплата от восьми до десяти долларов в час. Наташа хотела попасть в семью, которая помимо оплаты за работу предоставит ей комнату.

При встрече посредник, немолодой мужчина, выходец из Одессы задал только один вопрос: в каком состоянии ваш английский? И очень обрадовался, когда понял, что Наташа понимает английскую речь и худо-бедно может говорить. Как раз нужен человек в американскую семью, чтобы посидеть с женщиной преклонного возраста, очень милой добродушной старушкой. Забот будет немного. Приготовить обед и немного с ней поболтать, вот, пожалуй, и все. Старушка компанейская, любит в компании посмотреть телевизор и сыграть в карты. За услуги посредника оплата стандартная – половина первой месячной зарплаты.

Тем же вечером бывший одессит посадил Наташу в машину, довез до бензоколонки возле какого-то поселка на границе штата Нью-Йорк и Нью-Джерси. Там уже стояла другая машина, в которую Наташа пересела. Она очень боялась, что в этой машине с затемненными стеклами сидят бандиты, которые отвезут ее в какой-нибудь притон, сделают сексуальной рабыней. И при первой же попытке бежать – убьют. Но за рулем сидела немолодая женщина американка. Она задала несколько вопросов по-английски. И, убедившись, что девушка действительно понимает язык, отвезла ее в свой дом.

Посредник утаил, что старушка больна раком горла, испытывает страшные боли и живет на уколах. Следующий год Наташа сидела у постели больной, готовила еду, стирала, мыла посуду. Выполняла все работы по дому. Но, главные проблемы начинались ночью, старуха не спала, ворочалась, просыпалась, когда начиналась боль, и кричала так, что было слышно в соседних домах.

– Я думала, что сойду с ума, – рассказывала мне Наташа. – Или умру раньше, чем умрет старушка. Уставала так, что стоило мне днем присесть на стул, – и бороться со сном не оставалось сил. Все это было ужасно. Но мои труды даром не пропали. Это была приличная семья, хорошие люди. Позднее они помогли мне получить вид на жительство. Через год стану гражданской США.

Для Наташи все кончилось неплохо. Последние пять лет она работает экономкой в одной богатой семье, получает двадцать долларов в час. Убирается, следит за порядком. У нее медицинская страховка, два года назад она внесла первый взнос за квартиру. Встретила любимого человека и собирается замуж. На деньги, которые она отправляла в Россию, брат получил высшее образование. Сейчас он живет в Москве и зарабатывает больше сестры.

* * *

Среди людей, согласных на любую низкооплачиваемую работу, много выходцев из Украины, депрессивных регионов России, где нет работы, а если ее и найдешь, все равно будешь едва-едва сводить концы с концами. В последнее время на том же Брайтоне стало встречаться все больше и больше выходцев из Средней Азии. Получив Российское гражданство, они с этого трамплина прыгнули дальше и оказались за океаном.

Нельзя презрительно называть людей «колбасной эмиграцией», якобы приехали сюда за толстым куском колбасы и длинным долларом, упрекать за то, что оставили родину. Часто для этих эмигрантов родина оказалась мачехой, а чужбина матерью, второй родиной. Если молодежь едет, чтобы получить образование и подняться на социальном лифте на следующий этаж, а там глядишь – еще выше, то люди, которым под пятьдесят и за пятьдесят, как правило, провинциалы, иллюзий не испытывают.

Большинство из них хорошо понимает, что в Штатах тротуары медом не намазаны, что в Америке их, по крайней мере, в ближайшей перспективе, не ждет ничего кроме тяжелой работы. Но лучше тяжело работать и видеть какую-то перспективу, не слишком радостную, но стабильную, чем годами упираться и не заработать пенсии, на которую можно будет кормиться в старости. Такова логика многих эмигрантов, и спорить с ней трудно, потому что у каждого из этих людей своя жизнь и своя правда.

* * *

Кое-кто, приехав из России или Украины, бросается с головой в местный бизнес. С одной из таких женщин мы встретились в кемпинге в штате Миссисипи. Мы разбили палатку, поужинали бутербродами и газировкой и сидели у костра. Вокруг огня сидели еще человек семь. Одна из женщин тронула меня за плечо.

– Слышу русскую речь, – сказала она. – Вы из России?

Разговорились. Женщину звали Ириной, она замужем за американцем, живет здесь одиннадцать лет. Сейчас путешествует по стране вместе со старшей сестрой Татьяной, которая приехала в отпуск из Владивостока. Отошли в сторону, чтобы не мешать людям разговорами. Рита напомнила, что в сумке ждет своей минуты бутылка десертного вина и пластиковые стаканчики.

Было еще довольно светло, солнце только опустилось за макушки деревьев. Вчетвером мы спустились к реке, сели на ствол поваленного дерева, выпили по глотку и стали смотреть на воду. Я спросил, как Ирина попала сюда, как ей живется на новом месте. Ирина, женщина пятидесяти дух лет, очень привлекательная и энергичная, рассказала свою историю. По большому счет все получилось почти случайно. Она познакомилась по интернету с будущим мужем Майклом, майором ВВС в отставке. Завязалась переписка, затем очное знакомство.

– По правде сказать, я ни на что не надеялась, – Ирина улыбается. – Наше знакомство мне казалось легким флиртом, но время шло. Мы продолжали переписываться… И вот результат – я здесь. Даже не верится. К моменту нашего знакомства я пережила два неудачных брака и, честно говоря, стала думать, что любовь, когда тебе сорок, – это красивая ложь. Из романтических книжек в бумажных обложках. Ложь для женщин бальзаковского возраста.

Ира достает из бумажника фотографию сухопарого мускулистого мужчины, приятное лицо, тронутые сединой волосы.

– Я, слава богу, ошибалась. Майкл – прекрасный человек. Он любящий и заботливый муж. Наверное, только с ним я поняла, что такое быть женщиной.

Ирина рассказала, что у Майкла небольшой дом в городке, что восьмидесяти милях от Атланты. Жена умерла, дети выросли, а он еще не стар, чтобы распрощаться с надеждами на любовь. Свадьбу Ира и Майкл сыграли в России, еще два года она сидела во Владивостоке, ждала так называемой визы невесты. За это время она дважды побывала в Америке, один раз приезжал Майкл, плюс общение по телефону и интернету. И вот чемоданы собраны, контейнеры отправлены, билет на самолет в кармане. Надежды были самые радужные, а планов не перечесть.

* * *

В России Ирина была совладелицей небольшой фирмы, которая занималась ремонтом и благоустройством загородных дач. Опыт работы, понимание технологии строительства, обширная практика… Ирину переполняла энергия. Первые месяцы жизни за океаном прошли в обустройстве дома и приусадебного участка. Она разбила несколько цветочных клумб, посадила кусты роз, персиковые и апельсиновые деревья. Больше дел не осталось. И незаметно к сердцу стала подкрадываться тоска.

Ирина представляла Америку страной небоскребов, хайвеев и суперсовременных технологий, способных творить чудеса. Но жить пришлось в маленьком городке. Все хорошо, чисто, гладко, симпатично. Но вокруг ничего не происходит. Вечно пустые тротуары, по которым изредка пробежит какой-то физкультурник, – и снова никого. Телефон не звонит, соседи друг к другу не заходят, – так принято. Поначалу эта тишина и размеренный быт заражают человека своим спокойствием, потом это начинает надоедать, потом от этой тишины звереешь… Разнообразие вносили воскресная молитва в церкви, телефонные разговоры с Владивостоком и уход за цветами на заднем дворе.

– Рано утром муж уезжает на работу, как и все тамошние мужчины, – говорит Ира. – Жизнь останавливается до вечера. Мой муж квалифицированный мастер по ремонту авиационных двигателей, но ни в нашем поселке, ни в Атланте для него нет работы. Он нашел место на одном частном аэродроме, обслуживает легкомоторные самолеты. Каждый день в одну сторону он проезжает шестьдесят миль. И получает всего-то тринадцать долларов в час. Возвращается, когда темно. Все как в России: ужин, разговоры ни о чем, телевизор, который стал окном в мир… И так изо дня в день. Серая лента жизни раскручивается перед тобой и уходит в никуда.

– Но ты ведь хорошо понимала, на что шла, – возражаю я. – Ты гостила у будущего мужа. Имела представление, чем он занимается, как устроен здешний быт. Представляла, что ждет на новом месте.

– Мне казалось, что жизнь можно изменить. Казалось: вот я приеду – и все пойдет по-другому. Но инерция быта, рутина человеческого существования, оказались сильнее меня.

Дальше – поиски работы, которые тянулись месяцами и закончились ничем. Джорджия – штат с высоким уровнем безработицы, наняться даже на место поломойки в больнице или школе – уже большой успех, чуть ли не взлет карьеры. Да, в интернете есть вакансии для людей с большим опытом работы в том же строительном бизнесе, беда в том, что российский опыт приусадебного строительства не имеет ничего общего с американской практикой.

* * *

Ирина не собиралась легко сдаваться, она учила язык, искала работу, – безрезультатно. Тогда она решила начать бизнес в Америке с нуля. На свои российские сбережения купила три дома в пригородах Атланты, наняла пятерых рабочих, сделала в домах капитальный ремонт и выставила их на продажу, но оказалось, что продать готовые дома куда труднее, чем купить дома под ремонт. Без разрешения местного муниципалитета ничего сделать нельзя, а власти тщательно проверяют жилье, выставляемое на продажу.

– Пошли бесчисленные комиссии, и у каждой свои замечания, которые надо исправить, – рассказывает Ирина. – Не горит лампочка. Нельзя монтировать в гараже раковины для умывания, – в этом районе не разрешают подводить воду в гараж. Нельзя ставить розетки вблизи рукомойника, туда попадет вода и будет замыкание. В одном из домов барахлит канализация, в другом слабое кондиционирование, в третьем – негерметичный подвал. К тому же там скапливается какой-то газ… Составили целый список недоделок, которые надо устранить. В России этого просто не может быть. Если покупателю нравится дом, даже если в нем есть недостатки, то этот дом все рано легко продать, сбавив цену. Но здесь – нельзя. Для начала дом должен понравиться муниципальным властям.

Несколько месяцев ушло на устранение дефектов. Наконец, все согласовали, но кончился сезон продаж. Пришла зима, а зимой жилье покупают вяло. Риэлтер советовал подождать несколько месяцев. С теплом пришел экономический кризис 2008-го года. Рынок обвалился, в то время казалось, что распродается вся страна, – недвижимость, земля, автомобили – причем по бросовым ценам.

У многих американцев деньги, отложенные на черный день, инвестированы в ценные бумаги, в том числе в рискованные активы развивающихся стран. Рынок есть рынок, можно потерять все. Волна распродаж росла, поднималась все выше. Чудом удалось продать один из домов, хоть и с убытком в сорок процентов. Муж нервничал, он не понимал, зачем Ира ввязалась в авантюру с ремонтом, вложив туда почти все сбережения. Ирина, не встретив понимания, готова была все бросить и уехать обратно в Россию.

Два других дома ждали своей очереди до начала 2013 года, когда банки рекордно снизили проценты по ипотеке, заработала президентская программа для небогатых семей, позволяющая взять ссуду на жилье под два процента годовых. Ирина потеряла на своем коммерческом предприятии двести сорок тысяч долларов плюс время и нервы. Когда рынок жилья начал подниматься, она купила еще один дом и, сделала в нем ремонт, получила первую прибыль: тридцать тысяч долларов. Теперь ее снова обуревают задумки и планы. Она сделала заявку на приобретение трех домов, изъятых у должников и выставленных на продажу банками.

– Главным достижением я считаю то, что все-таки смогла прижиться, – рассказывает Ирина. – Взрослый человек – это как старое дерево, тяжело приживается на чужой почве. Но как-то нашла себя. Мы с мужем создали семью и сумели сохранить ее, хотя порой было очень трудно. А свой бизнес здесь я еще построю.

Оружие

Однажды мы с Ритой стали свидетелями ограбления винной лавки.

Высокий парень в майке и джинсах с пистолетом в руке вошел в помещение, выстрелил в потолок, заставил двух покупателей и продавца лечь на пол, забрал выручку и засунул банкноты в холщевую сумку, с которыми ходят домохозяйки из небогатых семей. Он выскочил наружу, рискуя оказаться под колесами, пересек дорогу в шесть полос. (Эти подробности мы узнали позже из газет).

В эту минуту наша машина подъехала к перекрестку, мы, наблюдая за происходящим, остановились. Грабитель оказался в большом сквере. Пустое пространство, ровный газон и молодые кустики, торчащие из земли. Позднее прочитал в газете, что он оставил свой «меркурии» с противоположной стороны сквера, нужно было преодолеть метров двести пятьдесят, – тогда бы судьба дала шанс уйти.

Грабитель бежал быстро, где-то посередине сквера он бросил взгляд назад и, кажется, глазам не поверил. За ним мчался продавец магазина, которого он минуту назад заставил лечь на пол. Продавец был ниже ростом, его ровесник, примерно лет тридцати, довольно крепкий мужчина, но весом и ростом он уступал злоумышленнику.

Кажется, мы с Ритой стали свидетелями самого безрассудного поступка, который только можно представить. Вообразите: за вооруженным грабителем бежит безоружный человек. Грабитель оглядывается, он видит, что преследователь настигает, надо что-то делать. И единственное, на что его хватает, – бежать быстрее.

Он мчится изо всех сил, но не стреляет. Это своего рода психологический феномен: грабитель был готов пугнуть продавца и посетителей винной лавки своей пушкой, но отпору, к тому, что за ним, погонится человек с голыми руками, – готов не был. Он не дозрел до убийства, не решился перечеркнуть чужую жизнь и кончить свою жизнь на электрическом стуле из-за нескольких сотен долларов. Уже через пять секунд продавец догнал грабителя, прыгнул ему на спину, сбил с ног и решил вопрос парой прицельных ударов в голову.

Впрочем, можно было и кулаки не отбивать: злоумышленник был парализован страхом. А вокруг уже надрывались полицейские сирены, к грабителю, уткнувшемуся лицом в траву, со всех сторон бежали вооруженные полицейские. Я посмотрел на часы: стражи порядка прибыли на место происшествия через две минуты после начала заварушки. Вот это оперативность. Правда, всю их работу к тому времени выполнил продавец, – но это уже другой вопрос.

– Ничего себе, – сказала Рита. – Будто попали на съемки боевика. Круто… Хотя, если разобраться, ничего удивительного нет. Приходи в магазин, покупай пистолет. И отправляйся на дело. Пока оружие продается свободно, все так и останется. Будут грабить средь бела дня.

* * *

Накануне мы с Ритой побывали в торговом центре, зашли в отдел, – очень большой, – где торгуют оружием. Продавец, – любезный и предупредительный, – показал Рите несколько короткоствольных пистолетов и револьверов, которые подойдут для скрытого ношения в дамской сумочке или кармане плаща, и дал несколько советов.

Продавец сказал, что на наше счастье как раз поступили новые модели по цене от трехсот до пятисот долларов. (Ритина сумочка, где могла бы лежать эта игрушка, стоит в пять раз дороже). Потрясающая убойная сила для таких маленьких штучек. Оружие уже готово к бою, не надо возиться с предохранителем, просто вытаскивайте ствол и нажимайте на спусковой крючок. Бах, бах, – и в дамки.

Цельтесь в живот или грудь, а не в голову, – так меньше шансов промахнуться, – советует продавец. Двумя выстрелами вы наверняка прикончите самого крепкого идиота, который к вам пристанет.

Риту такая перспектива почему-то обрадовала. Мысленно она наверняка уже выбрала жертву, возможно, своего бывшего мужа. Он подняла руку с револьвером, прицелилась в полки, заставленные коробками с патронами, улыбнулась, представляя себе сцену кровавой расправы. Но в последнее мгновение передумала, ничего покупать не стала. Наверное, муж смерти пока не заслужил, впрочем, у него еще все впереди.

Я ознакомился с последней винтовкой М-16. Ложа и приклад выполнены из специального пластика и окрашены в цвет камуфляжа. Оружие практически незаметно в лесу, на природе, очень легкое. А прочность такая, что по прикладу может проехать грузовик, – винтовка не пострадает. Высокая кучность, почти как у снайперской винтовки, – а цена всего тысяча двести долларов без семи процентного налога с продаж. Да, недорого за такую штучку…

От армейской винтовки эта отличается тем, что нельзя стрелять очередями, только одиночными выстрелами. А магазин – всего на двенадцать патронов. Эти ограничения с большим трудом сумели провести противники свободной продажи оружия. Да, это все, чего на сегодняшний день они могли добиться. Надо заметить, что винтовку легко переделать кустарным способом под стрельбу очередями, а магазин поставить более вместительный.

* * *

Мы поехали дальше, остановились в ближайшей гостинице, а вечером пошли в закусочную поужинать. Рита и вечером все еще находилась под впечатлением увиденного.

– Дурак этот парень, – сказала она. – Грабить лавку средь бела дня… Дурак или конченый наркоман.

– Винная лавка – это мелочи, – ответил я.

И рассказал Рите о том, что видел в Америке своими глазами. Надо сразу сказать, что в Москве в начале девяностых я работал в отделе преступности одной из центральных газет. Доводилось видеть криминальные трупы и места, где происходили бандитские разборки. Но никогда на моих глазах люди не убивали друг друга. А вот в Америке я пару раз становился свидетелем убийства.

Однажды вечером шел по одной из чикагских улиц в относительно благополучном районе. Впереди один темнокожий парень догнал другого и с расстояния в несколько шагов шесть раз выстрелил ему в спину. Нырнул в проулок между домами и бросился к машине. Как выяснилось позже, убитый парень жил по соседству, нигде не работал и приторговывал наркотиками. Большинство криминальных разборок и вообще правонарушений происходит именно из-за дури, проблем со сбытом наркотиков и раздела сфер влияния среди молодежных банд.

Другой раз все произошло около пяти вечера, на дворе лето, совсем светло. Пешеходов немного. Впереди метрах в двадцати от меня стояли две прилично одетые черные девушки и парень, судя по виду, студенты или старшеклассники. По улице проехала машина, притормозила, один за другим разделись несколько выстрелов. Стрелял человек, сидевший сзади. Девушки и парень упали на газон, машина сорвалась с места и исчезла за поворотом.

Парню прострелили плечо. Одна из девушек получила два сквозных ранения в грудь и позже скончалась в больнице, другая девушка была ранена в бедро. Она отползла к дереву, села, прислонившись спиной к стволу, с ужасом смотрела на рану в ноге и тихо повторяла: «Помогите. Пожалуйста, помогите».

Ждать пришлось недолго. На обочине остановилась машина, из которой вылез оперативник в штатском, оказавший первую помощь пострадавшей. Еще через минуту одна за другой подъехали несколько машин «скорой помощи», машины патрульных полицейских и два пожарных расчета (так заведено, что на место происшествия, будь то криминальная разборка, самоубийство или серьезный дорожный инцидент, приезжают не только полицейские и медики, но и пожарные).

На следующий день из газет я узнал, что это были разборки торговцев наркотиками, а мирно стоящие на улице молодые люди получали деньги за дурь и сообщали клиентам, где именно спрятан пакетик с травой или порошком. В тот день в бандитских разборках в Чикаго было убито семнадцать человек. Полиция сработала оперативно: двое убийц были арестованы в тот же день, другие правонарушители задержаны позже.

По моим наблюдениям, полицейские почему-то всегда оказываются в том месте, где они нужны. Они не ходят по улицам, не дежурят в метро, но они всегда рядом. Вообще их мало. В Нью-Йорке – тридцать тысяч, в Чикаго (население с пригородами – девять миллионов) – всего десять тысяч. Но как-то справляются. В Москве полицейских – сто тысяч, а порядка не больше. А ведь в Москве помимо непосредственно московской полиции сосредоточены центральные офисы всех спецслужб и силовых ведомств (СВР, ФСБ, ФСО, МВД, СК РФ, прокуратура, таможня и т. д.).

Значит, можно действовать не числом, а умением.

Итак, за годы жизни в Америке я был свидетелем разных противоправных действий: магазинных краж, грабежей… И всегда убеждался: если полицейских нет рядом, то стоит лишь вынуть мобильник и набрать 911, – и они будут на месте через минуту-другую.

– А если рядом полицейские, зачем нужно оружие для самообороны? – спросила Рита. – Здесь ведь на каждом шагу торгуют оружием.

– А зачем вообще нужно оружие? Как ты думаешь?

– Ну, не знаю… Мой бывший муж считал, что ствол под рукой никогда не помешает. В целях самообороны. И личной безопасности.

Меня это утверждение задело за живое. И за ужином я изложил Рите свой взгляд на проблему оружия и преступности.

* * *

В последнее время в России не стихают дискуссии о новом законе об оружии, который разрешал бы как хранение короткоствольного дома, так и ношение его. Дискуссия выплеснулась на страницы газет, ее показывают по телевизору. И впечатление иногда такое, что кроме вопроса – иметь или не иметь ствол – других проблем не осталось, – все давно решены.

Люди, которые несколько лет назад выступали против легализации оружия, теперь переметнулись в лагерь «оружейников». Эти метаморфозы понятны: оружейное лобби в России есть, в нем немало влиятельных людей. Работают оружейные заводы, появляются новые разработки, – а рынка сбыта практически нет. На западном рынке с нашими разработками делать нечего. Качество не дотягивает до мирового.

Я побывал во многих оружейных магазинах, пересмотрел все оружейные каталоги, изданные за последние годы в Америке и Канаде, – а это толстенные тома в тысячи страниц, где представлено оружие из большинства развитых и развивающихся стран, – но не нашел следов присутствия русского короткоствольного оружия.

Свободная торговля пистолетами, – вот цель русского ружейного лобби. По логике этого лобби выходит так: на западный рынок не сунешься, настолько высока конкуренция, значит, надо открыть свой рынок, разрешив свободную торговлю пистолетами. В этом случае в отрасль придут большие деньги, способные разрешить многие проблемы, дать работу целым коллективам оружейников. Ну, тут все понятно: деньги, работа, занятость, стабильность…

Осталась самая малость – убедить мирных обывателей в том, что оружие, точнее, пистолеты, им, гражданам России, необходимы, как хлеб насущный (нарезное длинноствольное и гладкоствольное оружие можно купить по охотничьему билету, – с ним вопрос более или менее ясен).

Не так давно проект закона о короткоствольном оружии протащили в думу, хотели назначить первое слушание, но в Америке произошла очередная резонансная бойня, когда психопат перестрелял более двадцати сограждан, – и документ убрали под сукно. Нет сомнений, что его снова достанут, а закон все-таки протащат, – на кону большие деньги.

Все без исключения телевизионные говоруны, которые высказываются в поддержку продажи, хранения и ношения пистолетов ссылаются на «положительный» американский опыт. На Европу не сошлешься, в подавляющем большинстве стран запрещено не только ношение, но продажа и хранение оружия. А вот в Америке, – говорят выступающие по телевизору знатоки вопроса, – там носить стволы можно. И никакой беды, как говорится: Кольт уравнял шансы бандитов и честных граждан.

Было время, я тоже принимал участие в телевизионных дискуссиях о продаже оружия в России. И когда робко заикнулся, мол, продажа пистолетов – это страшный джин, которого однажды выпустишь из бутылки и обратно уже не загонишь, – ведущий программ потерял ко мне интерес, а камеры отвернулись. Не «то» мнение высказал. Когда смотрел эти передачи по телевизору в «смонтированном» виде, обнаружил, что мои выступления вырезаны или искромсаны так, что не поймешь, о чем я вообще веду речь.

В Америке – продажа короткоствольного оружия – это головная боль всего народа, но лоббистов у нее не меньше, чем в России. Надо заметить, что вопросы продажа, хранения, ношения оружия регламентируются законами отдельных штатов, а не федеральным законодательством. Например, в Чикаго долгое время было запрещено не только носить, но продавать и хранить оружие (тем не менее, город оставался и остается одним из самых криминогенных в США).

В соседнем штате Миссури и его самом крупном городе Сент-Луисе продажа, хранение и ношение оружия разрешены (этот город еще более криминогенный, чем Чикаго). Правда, для ношения оружия нужно получить разрешение в полиции и как-то обосновать свою просьбу. На дверях многих магазинов и даже театров мы натыкались на объявления: «Просим не приходить с оружием» или «Мы будем благодарны, если вы придете к нам без оружия». В магазине при заправке я столкнулся с неряшливо одетым стариком, одетым в пижамные брюки, истончавшуюся от долгого ношения, майку и резиновые тапки. На кожаном поясе болтался крупнокалиберный револьвер.

* * *

Многие президенты пытались изменить, как-то исправить тот порядок вещей, когда оружие продается где угодно, даже через интернет, купить ствол может любой человек, даже турист, посетивший США. Я попадал на импровизированные ярмарки по продаже оружия, где полноценную винтовку М-16 или автомат Калашникова можно купить даже без предъявления документов, назвав вымышленное имя и адрес, – и никто не станет проверять эти данные. Не раз видел коробки с патронами, стоящие на полках хозяйственных магазинов, – патроны можно купить без документов, как гвозди или аэрозоль от насекомых.

Но этот порядок, с моей точки зрения устаревший, актуальный для Дикого Запада, но не для современно продвинутой страны, – закреплен Конституцией. И президент, как бы он того ни хотел, не может изменить Конституцию, даже если она очень не нравится, – иначе импичмент.

Наши защитники короткоствольного оружия говорят вот что, – это почти дословная запись выступления по телевизору одного видного московского адвоката:

– У бандитов давно есть оружие, но оружия нет у честных граждан. Дайте возможность честному законопослушному человеку купить пистолет, – и вы увидите, что уличная преступность, грабежи, разбои, изнасилования, – пойдет на убыль. Скажем, такой пример… На женщину нападает насильник. Ночь, темнота, помочь некому. И преступник пользуется своей безнаказанностью. Теперь представьте: если насильник будет знать: у женщины в сумочке или в кармане может лежать пистолет. Что тогда? Наверное, он десять раз подумает перед тем, как совершить противоправное деяние. Может быть, он откажется от своих намерений? В Америке так и происходит…

Логика юриста, кажется, безупречна. Много ли найдется добровольцев, чтобы нападать на женщину, вооруженную боевым пистолетом? Но адвокат лукавит: цифры говорят об обратном.

Да, в Америке женщины вооружены, ну, хотя бы теоретически. Напомню, что по статистике на каждого человека, – от глубокого старика до новорожденного, – приходится один ствол. Но число изнасилований в четыре с половиной раза больше, чем в России. (Методики подсчета правонарушений в Америке и России одинакова: одно преступление на десять тысяч граждан). Почему же тогда вооруженных американских женщин насилуют в четыре раза чаще, чем безоружных русских женщин?

Представляю, что заслуженный юрист скажет в ответ, такие ответы слышал не раз:

– Традиционно в России изнасилование – преступление латентное. Оно считается постыдным деянием. Женщины предпочитают о таких вещах вообще не заявлять в полицию. Таков народный менталитет. А вот в Америке об изнасиловании заявляют всегда или почти всегда. Там изнасилование – обычное уголовное деяние, вроде кражи или грабежа. Поэтому на бумаге в Америке насилия по отношению к женщинам больше, но на самом деле – все наоборот.

Ну, адвокат всегда вывернется, на то он и адвокат. Допустим, это так. Почему тогда в Европе, где женщины не вооружены, количество изнасилований, – в зависимости от страны, – в разы, – от двух до десяти раз, – меньше, чем в вооруженной Америке? В Европе изнасилование – это тоже латентное преступление, о котором в полицию не заявляют? Интересно услышать ответ.

А вот еще вопрос: почему в Америке в три-четыре раза больше грабежей и разбоев, чем в России? Ведь, по логике адвоката, в стране, где честные граждане вооружены и готовы дать отпор грабителям, разбойничать и грабить должны куда реже? Где же здесь логика? Я этой логики не вижу.

На одной из конференций в Белом доме корреспондент ИТАР-ТАСС задал высокопоставленному чиновнику такой вопрос:

– В США слишком много оружия из-за того, что здесь демократия. Именно поэтому в Америке так много убивают. Не кажется ли вам, что демократические свободы нужно корректировать? Тогда и жертв огнестрельного оружия станет меньше?

Я не записал ответ представителя госдепа. Но есть вопросы, которые можно не воспринимать серьезно. Для этого корреспондента демократия – это ствол в кармане. Чем меньше демократии, тем меньше стреляют. Но статистика, как к ней не относись, говорит об обратном.

Если обратиться к цифрам, – убийств в вооруженной до зубов Америке в два с половиной раза меньше, чем в безоружной России. Может быть, корреспондент этой статистики не знал. Но он может восполнить пробел: это открытые данные, все есть в интернете и статистических справочниках. По другим данным, убийств в России не в два с половиной, а в четыре раза больше. Но, как бы то ни было, в два с половиной раза или в четыре, – счет не в нашу пользу. Это факт.

Главное орудие убийства не пистолет, как в Америке, а кухонный нож, в крайнем случае – тяжелая сковородка. Уверен: в те времена, когда в России разрешать свободно продавать и носить пистолеты, – цифры значительно вырастут. Выходит, пистолет в женской сумочке или обрез под прилавком не спасает от изнасилований, грабежей и разбоев. Так зачем же вооружать население? Дайте убедительный ответ, – и я первый побегу голосовать за разрешение на покупку и ношение пистолетов.

За ужином я изложил свои доводы Рите. Она выслушала очень внимательно, уточняла и переспрашивала. А когда рассказ подошел к концу, задумалась на минуту и сказала:

– Да… Похоже, это тот редкий случай, когда мужчина прав.

Я расслабился, чувствуя себя победителем. Расплатился с официанткой и, допивая кофе, стал смотреть куда-то в пространство.

– И все-таки что-то тут не так, – сказала Рита. – В картине не хватает завершающего штриха. Или я чего-то не понимаю. Без ответа остается главный вопрос. Почему безоружные русские убивают больше, чем вооруженные американцы. Почему?

– Это просто. В Америке за убийство – смертная казнь. А у нас смертная казнь отменена.

Черные тени

Я оставил машину возле сетевой парикмахерской, остановился у двери и прочитал объявление: «Огромная просьба: с оружием не заходите». Я зарегистрировался у кассирши: назвал имя и адрес. Данные внесли в компьютер. И в следующий раз, заглянув в любую из парикмахерских, раскиданных по стране, не нужно заново объяснять, как вас стричь. Надо просто сказать: как в прошлый раз. Ваши данные достанут из компьютера и постригут точно так же, как вы стриглись месяц или два назад и, кроме того, вам будут регулярно присылать купоны на скидку: десять, а то и двадцать процентов.

Очередь небольшая, я успел посмотреть кусочек спортивной передачи, затем сел в кресло и сказал: «Как в прошлый раз». В зале работали четыре белые очень милые девушки, они болтали друг с другом или с клиентами.

Меня вежливо спросили:

– Вы иностранец? Откуда приехали?

Я ответил.

– О, Россия это очень холодно, это Сибирь.

– Центральная Россия – это Европа, – ответил я. – Восточная Европа.

Четверо мастеров дружно рассмеялись, решив, что я шучу. Нельзя упрекать людей в том, что они не дружат с географией, тем более, что на многих картах, которые здесь продаются, вся Россия, Белоруссия и даже Украина, обозначены как Азия.

– А у вас в Москве есть черные? – спросила одна из девушек.

– Есть, но совсем немного.

– Чем они занимаются в России?

– Тем же, чем занимаются остальные люди: работают, учатся.

– Как хорошо, что у вас мало черных, – моя мастерица улыбается. – Девчонки, раз такое дело, давайте все вместе переедем в Россию.

И снова дружный смех.

В некоторых штатах Среднего Запада отношение к черным до сих пор совсем не то либеральное терпимое отношение, которым славится, скажем, Чикаго, Калифорния или Новая Англия. Здесь все по-другому. Еще лет пятнадцать – двадцать назад на дверях ресторана можно было увидеть объявление: «Вход черным, коммунистам, евреям и собакам – запрещен».

В этот день мы ненадолго заехали в гости к одной женщине Наталье, с которой я познакомился, когда жил на Среднем Западе. Восемь лет назад Наташа работала здесь по контракту, познакомилась с разведенным американцем, управляющим мебельного магазина Винсентом Холдом, и вскоре вышла за него замуж. К сожалению, мою знакомую вызвали на работу, поэтому все хлопоты достались Винсу. Он хороший семьянин, прекрасный кулинар, обаятельный человек, страстный охотник.

Его дом – весьма скромный: одноэтажный коттедж с кухней, столовой, комнатой отдыха и тремя спальнями. Есть еще подсобные помещения, небольшая столярная мастерская, где хозяин возится в свободное время. Он устроил нам небольшую экскурсию по своему жилищу, открыл стеклянный шкаф, что-то похожее на горку, где держал оружие: охотничьи винтовки, карабины и пару арбалетов.

– Почему у тебя нет пистолетов? – спросил я.

– Я охотник, – ответил он. – А пистолет – это оружие для скрытого ношения. Попросту говоря, для убийства. А я убиваю только оленей. И только в охотничий сезон, когда покупаю лицензию. Охочусь обычно с арбалетом. У него большая убойная сила. Попадаешь – и насмерть.

Я верчу в руках самозарядный карабин Симонова. Новый, как говорится, муха не сидела. Волна распродаж, накрывшая советскую армию в начале и середине девяностых годов, докатилась и сюда.

– Сто долларов в местном магазине, – отвечает на мой вопрос Вин. – Даже дешевле.

Он угостил нас обедом, посадил в машину и прокатил по своему городу, показав все местные достопримечательности. Это был типичный город Среднего Запада: безукоризненная чистота на улицах, одно и двухэтажные дома, утопавшие в зелени деревьев, словно сошедшие с пасхальной открытки, баптистская и протестантская церковь. На одной из площадей – небольшое очень скромное знание местной мэрии, напротив – бронзовый памятник пожарному в каске и робе, держащему на руках ребенка, спасенного из огня.

Здесь же в сквере фонтан и памятник солдату: человек в военной форме, стоящий на коленях, преклонил голову перед знаменем. За бронзовой фигурой две высокие мраморные доски, на них имена горожан, погибших на фронтах Первой и Второй мировых войн. Список весьма внушительный.

Самое большое, величественное здание с мраморными колонами, портиками и высоким куполом то, – в котором помещается суд. Оно похоже на вашингтонский Капитолий, только размером поменьше. Впрочем, это добрая традиция, отводить суду лучшие городские здания. Три десятка магазинов на центральной торговой улице, в том числе мебельный магазин, где работает Винс. Несколько закусочных и дешевых ресторанов.

Ближе к окраине – школа, огромное приземистое здание, рядом бейсбольная площадка, огороженная металлической сеткой. За ней поле для игры в «сокер». Европейский футбол с каждым годом завоевывает все больше поклонников, несколько телевизионных каналов транслируют лучшие игры здешних студенческих команд, грандов европейского и латиноамериканского футбола. В школе учится Ида, дочь Винсента от первого брака, которая после развода осталась с отцом. Она отличница, в свободное время занимается бегом.

– Я сказал Иде: дружи, с кем хочешь, – говорит Винсент. – Можешь дружить даже с черным парнем. Я не буду этому препятствовать, хотя такая дружба мне не по душе. Да, в этом отношении я либерал. Но есть одно условие: это будет только дружба, не более того. Если ты перейдешь черту, за которой дружба кончается и начинается нечто другое… Ну, тогда ты мне больше не дочь.

– Не слишком круто? – спросила Рита.

– В самый раз, – Винс нахмурился. – Я не хочу, чтобы Ида принесла в подоле черного ребенка. Господи, когда я об этом говорю, у меня повышается давление.

– Почему такое отношение к черным? – спрашивает Рита.

– Они бездельники. Государство дает им пособия, на которых они сидят всю жизнь. Не работают. И не хотят работать. Я вкалываю по десять часов, плачу налоги, государство берет мои деньги и отдает их черным бездельникам. Зачем делать из людей иждивенцев?

– У вас в городе черных совсем не видно, – говорит Рита. – Поэтому у Иды просто нет такой возможности, дружить с черным парнем.

– Черные живут в соседних городах и поселках. С ними можно познакомиться по интернету, да мало ли… Короче, я дочь предупредил. А там пусть сама решает, как ей жить. А у нас черных, действительно, редко встретишь. В свое время мы с ними потолковали по душам. Дали понять, что в нашем городе им делать нечего. Лучше всего собраться и уехать подальше. Они послушались. Теперь только три черных семьи на весь город осталось. Ждут отдельного приглашения.

Мы проезжаем по дальней окраине, дома здесь весьма скромные, не то, что в центре. Одноэтажные, без летних веранд и гаражей. На пороге одного из таких домиков сидит черный мужчина лет сорока пяти. Он смотрит в небо, в глазах пустота и тоска. Кажется, он слышал наш разговор и теперь думает только о том, чтобы поскорее продать свою недвижимость, собрать чемодан и двинуть отсюда куда-нибудь подальше.

* * *

По иронии судьбы на следующий день в туристическом кемпинге мы встретились с еще одним мужчиной по имени Пол, который черных, мягко говоря, недолюбливал. Ему далеко за шестьдесят, но выглядит моложе, спортивный, подтянутый. Работает монтажником промышленных холодильников в небольшой фирме где-то под Хьюстоном, штат Техас.

Мы поболтали с ним вечером у костра, а с утра он попросил нас подвезти его до ближайшей закусочной и обратно: жена будет спать в трейлере до полудня, такая уж у нее привычка, хорошо отсыпаться в отпуске. Собственно, и отпуск невелик – всего неделя.

Во время завтрака Пол достал бумажник, показал фотографии детей, уже взрослых самостоятельных людей. Дочь – домохозяйка, женщина, склонная к полноте с простым открытым лицом, мать троих детей, замужем за инженером, живет в Санта Фе, штат Нью-Мексико. Сын Ричард – офицер в частях специального назначения. Пол показывает фото молодого мужчины в гражданской одежде. Крепкое сложение, мужественное лицо, а улыбка какая-то робкая, юношеская. Ричард – так называемый «зеленый берет», инструктор по рукопашному бою. Последние годы живет и работает годы в Северной Каролине, знаменитом Форте Брэг, где из вчерашних мальчишек делают настоящих солдат.

Я как-то был в тех местах, на пару дней останавливался в Шарлотте, прекрасном городе рядом с океаном. В глазах рябило от солдатских и офицерских мундиров и, иногда казалось, что курортников меньше, чем спецназовцев. В одном из романов я коротко описал местный аэропорт, где волею судеб оказался мой лирический герой – московский адвокат Дмитрий Радченко. Вот это короткое описание.

«Кажется, треть пассажиров, находившихся в аэропорту, служили в Форте Брэг и носили летнюю форму. Солдаты как на подбор были атлетически сложенными парнями, с которыми никому не захочется мериться силой. Радченко от нечего делать стал выглядывать старших офицеров в возрасте от сорока до пятидесяти. И отметил про себя, что мужские фигуры, пожалуй, можно назвать безупречными. Кажется, в них нет ни единой унции жира, не видно толстых задниц, а грудь заметно шире живота. Радченко перебрал в памяти знакомых офицеров из России, вздохнул и с грустью подумал, что у его друзей с пропорциями тела все обстоит хуже, значительно хуже. С точностью до наоборот».

* * *

Наш новый знакомый производил приятное впечатление обстоятельного вдумчивого человека, доброго отца и мужа. Но вот в закусочную вошли десять чисто одетых мужчин в одинаковых майках, тяжелых башмаках и джинсах. Это были рабочие, занятые на строительстве ближайшего коттеджного поселка.

– Смотри-ка, все парни – белые, – сказала Рита. – Странно. Почему нет черных?

– Ничего странного, – улыбнулся Пол. – Строительство – это очень трудная ответственная работа. Строитель должен головой думать, а не другим местом. Должен много чего знать. Новые технологии, новые материалы. Он должен разбираться в сантехнике, электрике, кондиционировании, марках бетона. Разве можно доверить такую работу черному парню? Он вам вместо окна поставит дверь, вместо двери окно. Нет, это работа для белых. Исключительно.

– Вы что-то имеете против черных? – спросила Рита.

– Все, что я имел, уже высказал, – Пол улыбается по-доброму, немного меланхолично. – Это было в Детройте в 1968 году, когда черные начали настоящий бунт. Убивали белых, грабили и поджигали магазины. Подняли мятеж против власти.

– Господи, – Рита разрумянилась. – Так страшно?

– Это был настоящий ад, – точно вам говорю, – кивает Пол. – Я тогда служил снайпером в национальной гвардии. Кстати, она подчиняется властям штата, а не президенту. Как и полиция, которая тоже подчиняется местным властям, а не Вашингтону. У нашего президента мало полномочий – и это хорошо. Поменьше будет вмешиваться в дела отдельных штатов. Так вот, в город ввели национальную гвардию. Снайперов расставили на крышах высотных зданий. И мы показали, на что способны. Это была хорошая охота. Очень хорошая. Мы быстро поставили черномазых на место. А сейчас… У них слишком много свободы. Свободы, которую оплачиваем мы, белые люди.

Мы довезли нашего знакомого до кемпинга и отправились дальше, но на душе после встречи с ним надолго остался темный мутный осадок.

И тени белые

Позднее мы познакомились с Брюсом Кертисом, пенсионером, бывшим социальным работником. Он высказал другое, противоположное мнение.

– В юности я жил не на окраине Сент-Луиса, где почти нет общественного транспорта, а в центре, где много автобусов. Я рано пошел работать и добирался до места на автобусе. До сих пор помню таблички на сиденьях, на них написано: «Места только для белых». И таблички на дверях закусочных или общественных туалетов: «Вход – только для белых». Расистские надписи на стенах домов вроде: «Черномазый, после заката из дома лучше не выходи». Мне стыдно до сих пор, я вспоминаю об этом унижении чернокожих со слезами. Ужасно стыдно… Я думаю, что белые до сих пор виноваты перед ними. И эту вину нам еще долго надо будет заглаживать.

– Но ведь черным платят пособие, выдают талоны на питание, – возражает Рита. – Им предоставляют социальное жилье за чисто символическую плату. Коммунальные платежи – тоже чисто символические деньги. Плюс бесплатная медицинская страховка, плюс большие скидки на лекарства. Белые не могут рассчитывать на такие подарки. Разве этого мало?

– Да, им платят по пятьсот долларов на человека в месяц, но попробуйте прожить здесь на эти деньги. Наверное, и к вам в магазине подходили чернокожие с тележками, полными продуктов. Мол, я на кассе заплачу за это двести долларов талонами. А вы мне дадите пятьдесят наличными?

– Ну вот, видите…

– Не в талонах дело. До сих пор черным очень трудно выбраться наверх из того болота, где они живут. Из гетто, где малолетние бандиты ходят пачками, где воздух пронизан насилием. Подростки поневоле втягиваются в криминальный бизнес, торговлю наркотиками, оружием. Другого просто не дано. Многие из них не идут работать, потому что тогда потеряют пособие и льготы, но не получат взамен почти ничего. Вероятность того, что ребенок, рожденный в белой семье, попадет в тюрьму – один к двадцати семи. У черных – один к четырем. В стране 18 % цветного населении, из них черных – 12 %. А в тюрьмах цветных – 87 % от общего числа заключенных, подавляющее большинство – черные. За что они сидят? 90 % – за торговлю наркотиками. Не потому, что они изначально порочные люди. А потому что такими их сделало общество.

– И как быть?

– Государство делает слишком мало для этих людей. Надо больше вкладывать в образование черных, их социальную адаптацию, а не отделываться подачками. Поймите, чернокожий человек, если он получил приличное образование, ничем не хуже белого работника. По своему опыту скажу – он лучше белого. Да, иногда черные люди поднимаются по социальной лестнице, достигают определенных высот, – точнее, некоторые из них. Но это происходит вопреки обстоятельствам, которое создало государство. А не благодаря им.

– Я тоже помню некоторые цифры, – говорит Рита. – В начале двадцатого века в Ку-клукс-клане состояло три миллиона белых американцев. Сейчас – это жалкая горстка маргиналов. Значит, изменения к лучшему все-таки происходят. Расизм преследуется по закону. Действуют разные программы реабилитации черных. Если, например, на одну вакансию претендует черный и белый кандидат, – возьмут черного.

– Все равно: этого мало. Садитесь в машину и езжайте в черное гетто. Только не ночью, – это слишком опасно, – а днем. И тогда вы поймете, о чем я говорю. Есть вещи, которые надо увидеть самому. Есть вещи, не увидев которые, Америки не поймешь. Это вам не пляжи Майами, не небоскребы Таймс-Сквер в Нью-Йорке. В гетто не водят туристов, туда и горожане из благополучных районов стараются не попадать. Но это и есть черная Америка. Точнее, – это и есть настоящая Америка.

Лучше не скажешь. Я не спорил, я оставил без комментариев слова собеседников. Просто добросовестно записал диалоги и поставил точку.

* * *

На выезде из Мемфиса, штат Теннеси мы увидели черного парня в куртке армейского образца и драных джинсах, в руках гитара в жестком футляре. Мы остановились, спросили, куда ехать. Молодой человек добирался до соседнего города, где жил его друг, мы захватили парня с собой. Леонард, лучше просто Лео, возвращался после рок-фестиваля в Мемфисе, где представил несколько собственных композиций (а музыкальным фестивалям в Америке несть числа).

В Мемфисе прошла юность Элвиса Пресли. Разумеется, мы с Ритой, как и всякие туристы, проезжающие через этот город, купили кое-какие сувениры, полюбовались бронзовым памятником Королю, бросили взгляд на унылое здание бывшего полицейского участка, где в молодые годы Элвис, немного перепив и поскандалив, провел ночь.

Наш новый попутчик учился на экономиста в колледже в Орландо, штат Флорида, во время летних каникул подрабатывал в ресторанах, где играют живую музыку. Заработок нерегулярный, но на жизнь хватало. Парень, разумеется, мечтает стать великим музыкантом, на свои деньги он записал два диска с собственными композициями, рассылал пластинки продюсерам, но пока его творчеством никто из акул шоу-бизнеса не заинтересовался, поэтому Лео подписывал и дарил пластинки друзьям и случайным попутчикам вроде нас. Я сунул компакт диск в проигрыватель: музыка оказалась довольно сложной, тягучей и напевной, в стиле блюз.

Познавательная программа пребывания в Фениксе была выполнена, поэтому Рита, пресытившись впечатлениями, завела разговор на серьезную тему: проблема расизма, в частности, отношение к чернокожим. Тема оказалась очень близкой нашему спутнику, и он завелся с пол-оборота. Лео оказался неплохо подкованным в этом вопросе.

– Линкольн был великим президентом, – сказал Лео. – А великий президент это тот, кто умеет заглянуть в будущее страны. Он начал Гражданскую войну не потому, что всей душой болел за чернокожих, вовсе нет. Мало того, я не думаю, что Линкольн испытывал к черным теплые чувства. Он сделал это, потому что понял: нельзя построить великую экономику, сильную державу, используя для этого труд рабов и полурабов. У страны, которая живет рабским трудом, нет будущего. Вот за что боролись северяне: за будущее Америки, а не за счастье чернокожих.

– Разве? – искренне удивилась Рита. – Первый раз слышу такую версию.

– Теория не моя. Сегодня это понятно любому человеку. Собственно, в середине девятнадцатого века и рабов было немного. Где-то 5–6 % от общего населения страны. И стоил невольник дорого: в среднем 500 долларов, огромные деньги, по тем временам целое состояние. А средний рабовладелец имел всего 7–8 невольников. Ради этого кровопролитной войны со своим народом не начинают. Но рабство опасная штука. Если уж белые привыкли к этой заразе, без нее дальше жить не смогли бы. Это как наркотик. Рабство – раковая опухоль. Начавшись с юга, оно захватило бы всю страну. И что тогда?

– Ничего, – пожала плечами Рита. – Одни люди жили бы за счет других. Вот и все. И это, как я заметила, никого не возмущает.

– Да, с этим можно смириться, – покачал головой Лео. – Но что это значит для экономики, для общества? Если бы не Линкольн, Америка еще долго, может быть всегда оставалась второразрядной ресурсодобывающей страной. Мы по сей день качали бы нефть для экономически развитой и просвещенной Европы, выращивали табак, хлопок и другие колониальные товары. И жили за счет этого. Собственно, это и не жизнь для страны, которая хочет стать великой державой. Это жалкое прозябание больного общества. Посмотрите на сегодняшние южные города, с Гражданской войны прошло полтора века, а послевоенная разруха, кажется, царит здесь до сих пор. Теперь сравните эти города с индустриальными гигантами севера, которые никогда не знали рабства. Контраст потрясающий.

– Ты не сгущаешь краски?

– Ничуть. Рабство, останься оно в Америке, потянуло бы за собой и другие общественные недуги: коррупцию, воровство на государственном уровне, растление народа, привыкшего не созидать, а жить иждивенцем за чужой счет. Общество должно надеяться на собственные силы, на своих граждан, а не ждать, когда из-за океана приплывут корабли с невольниками. Против этого и восстал Линкольн. Кроме того, в рабском обществе невозможен рассвет культуры тот рассвет, который пережила Америка. Вспомните великих американских художников и писателей. Разве их творчество могло появиться в рабском обществе. А ведь до Гражданской войны в Америке читали в основном английских авторов. Своих почти не было.

– А как же те ученые мужи, которые утверждают сегодня, будто экономика нуждается в мексиканских эмигрантах, мол, пусть приезжают, работаю за гроши и живут, как скот. Это полезно экономике.

– Эти экономисты ни черта не понимают в жизни. И в своей экономике тоже. Привести эмигрантов, тех же мексиканских полурабов, можно сколько угодно. И благодаря этим людям ситуация в экономике якобы оживает. Но вы посчитайте, какую цену приходится платить за небольшой экономический рост, связанный с притоком нелегалов. Преступность, расходы на социальную адаптацию полурабов, образование и лечение их детей… Убытков больше, чем прибыли. Кроме того, эти люди отбирают работу у коренных жителей. В стране полно своих безработных, они согласны трудиться за небольшие деньги, лишь бы им нашли занятие. То, что мексиканцы выполняют работу, которую не будут делать белые – это миф, удобная сказка. Вы никогда не бывали в городах Среднего Запада, где безработица составляет 80 даже 90 %? Вот заверните туда и спросите людей: они будут работать за маленькую зарплату? Вам ответят: мы только об этом мечтаем.

– Мы немного отвелклись, – говорит Рита. – Говорят, что черные ничего не дали Америке. Они только берут. И ничего взамен.

– Ерунда. Вспомните, сколько черных людей в американской культуре, в спорте, кино. Вся здешняя музыка – это музыка черных. Я не говорю про рэп или хип-хоп. Но возьмите блюз, джаз, рок… Это черная музыка, обогатившая мировую музыкальную культуру. Кстати, песни черных появились знаете как? Их привезли из Африки. Рабовладельцы настаивали, чтобы невольники, трудившиеся на кухне и подававшие еду на стол, обязаны были петь, все время, без остановки. Тогда хозяин точно знал: его продукты, не съедают, не воруют. Вот так… А Элвис вырос на черной музыке, без нее он не состоялся бы как музыкант, не стал Королем. Все более или менее заметные музыканты уходят корнями в черную музыку. Если бы ее не было, белые остались со своим скучным стилем кантри, то есть белой народной музыкой. Довольно-таки посредственной, примитивной.

Встреча с Лео запомнилась мне надолго. Иногда я вспоминал его слова и еще раз убеждался в правоте этого парня.

Чему учат в церкви и в школе?

Мы въехали в этот небольшой город поздним вечером, я помог выгрузить чемодан Риты, получил у дежурного два магнитных ключа от заказанных накануне номеров. Мы поднялись на второй этаж, Рита сунула магнитный ключ в дверь своего номера, щелкнул замок. Я повернулся, чтобы уйти к себе.

– Подожди. Там кто-то есть.

Рита стояла перед полураскрытой дверью, не решаясь переступить порог. Я взял из ее руки магнитный ключ: ошибки нет, номер правильный. Я толкнул дверь, шагнул вперед. На полу раскрытый чемодан, на кровати разложен мерный мужской костюм старомодного фасона. Прямой пиджак с накладными карманами, сшитый из грубого сукна и прямые брюки, тоже старомодные. Рядом белая рубашка и черная широкополая шляпа, какие носят ортодоксальные евреи.

Дверь в ванную распахнута, слышны звуки льющейся воды. Хозяин номера принимает душ. Я спустился к администратору, которая принесла извинения за доставленные неудобства и объяснила: только что съехали два десятка постояльцев, их места заняли несколько семей религиозной секты амишей, поэтому такая неразбериха.

Навстречу попались несколько женщин амишей. На них платья, в которых щеголяли зажиточные домохозяйки в девятнадцатом веке: расклешенные юбки до пят, сверху фартуки с оборками, жилетки, целомудренно скрывающие женскую стать, на головах матерчатые чепчики с рюшками. Как правило, вещи домашнего изготовления: в магазинах таких не найдешь. Мужчины в черных костюмах и широкополых шляпах бреют усы, но носят бороды.

Амиши работают на земле, с нее кормятся, проще говоря, они фермеры, живут своей закрытой общиной. Они не применяют химических удобрений, поэтому сельскохозяйственная продукция амишей сегодня пользуется повышенным спросом у любителей здоровой пищи. Еще относительно недавно по религиозным убеждениям они не пользовались автомобилями, современными комбайнами и тракторами. Теперь отношение к прогрессу меняется, без современной техники крестьянское хозяйство не выживет. Но остались эти старомодные атрибуты прошлых веков: костюмы, шляпы, платья, чепчики.

Я поднялся в свой номер, сидел, смотрел в окно и думал о том, что наша экскурсия по Америке будет неполной, если мы не заглянем в какую-нибудь церковь, коих здесь несметное множество, не познакомимся, хотя бы поверхностно, с бытом прихожан. Я открыл телефонный справочник, сделал несколько звонков, представился, объяснив, что я русский писатель, путешествующий по стране вместе со знакомой женщиной, тоже литератором. И хотел бы осмотреть одну из крупнейших городских церквей, так сказать, заглянуть за занавес. Я легко договорился с менеджером Объединенной Методистской церкви Джилл Мозерс о встрече.

* * *

На следующий день с утра мы оставляем машину возле церкви, здания красного кирпича с двускатной крышей, крытой медью, и островерхим зеленым шпилем, построенным в семидесятых годах прошлого века. У порога нас ждет миссис Джилл, администратор, женщина лет сорока с живыми глазами и приятной улыбкой. Одежда довольно яркая для церковного служащего: зелено-черный клетчатый костюм, цветная блузка и туфли на шпильке.

– Прихожане – это единая семья, – говорит Джилл. – Люди, обладающие высокими нравственными ценностями. Прихожане дружат друг с другом, общаются, помогают по мере сил. Досуг посвящают богоугодным делам. Вот смотрите…

Мы останавливаемся в коридоре, где по стенам развешаны стенгазеты с обилием фотографий. Джилл показывает на снимки, объясняет, что и как. Вот здесь семьи прихожан за уборкой городского парка. Конечно, в парке есть свои служащие, следящие за чистотой. Но территория очень большая, – помощь не помешает. Вот на этих снимках прихожане собирают пожертвования для малоимущих семей, живущих в этом районе. Одежда, мебель, постельные принадлежности, консервы.

Район – относительно благополучный, да, бедные люди здесь есть, но не встретишь настоящую нищету. Вот фотографии, на которых прихожане ремонтируют дома, разрушенные ураганом Сэнди в Нью-Джерси в 2012-м году. Деньги на строительные материалы выделяет церковь, а ее бюджет в свою очередь – это пожертвования прихожан. Люди стараются помочь самым обездоленным не для того, чтобы забронировать своей душе место в раю, нет. Добрые дела – это внутренняя потребность, то, ради чего человек живет, ради чего пришел в этот мир.

Каждый год прихожане, разумеется, за свой счет ездят в Мексику, в самые бедные районы. Там закупают материалы, нанимают местных рабочих, помогают им строить дома для бедняков. Так паства проводят свой отпуск. Мы разглядываем фотографии, где мужчины заняты на строительных работах. Кроют крыши, монтируют оборудование, таскают тяжести. Пыльные облака, палящее солнце… Да, отпуск можно было провести повеселее и с большим комфортом.

– Вы хотите сказать, что люди свой отпуск отдают это каторжной работе, причем добровольно? – кажется, Рита не верит своим ушам. – Да еще строительные материалы на свои деньги покупают?

– Совершенно верно, – кивает Джилл. – Но это не жертва со стороны прихожан. Им это нравится. Нравится помогать бедным, нравится работать на обездоленных людей.

Я смотрю фотографии в стенгазетах, читаю заметки. В прошлом году прихожане за свои деньги построили в Мексике двенадцать домов. Вот они все на фотографиях. Это, конечно, не дворцы, но жилье – вполне приличное, даже по здешним меркам. Некоторые прихожане – небедные люди, они жертвуют деньги, иногда крупные суммы. Большая часть средств идет на благотворительность, а не на покупку новой модели «Линкольна» или дорогих часов дня настоятеля храма. Церковники, как правило, люди скромные и довольствуются малым.

Джилл приводит нас в обширную библиотеку, собранную силами прихожан, – пользоваться которой может любой желающей. Здесь большой книжный фонд, беллетристика, учебные материалы, десяток компьютеров с интернетом.

Затем мы оказываемся в баскетбольном зале. Дети прихожан приходят сюда в свободное время, чтобы поиграть. По воскресеньям здесь накрывают столы, все желающие, получают хороший обед. Традиционная американская пища: мясо, курица, бобы, картофельное пюре, овощные салаты, кусок пиццы, мороженое, пудинг, десерты, кофе и булочки. Приходят небогатые семьи, семьи среднего достатка, с детьми, стариками. Такой обед в буфете или закусочной обойдется в 15–17 долларов на человека. Здесь – три пятьдесят с взрослого человека, дети и старики – бесплатно. Деньги собирают, чтобы закупать на них хотя бы часть продуктов, все остальные издержки покрывает церковь.

Мы идем по коридорам административного корпуса. На втором этаже идут занятия для людей, в основном эмигрантов, желающих изучать английский язык. Собственно, церковь лишь предоставляет помещения для классных занятий. И устраивает для студентов пикники, оплачивая еду. В целом программу финансируют из бюджета штата: нанимают учителей, покупают пособия и так далее. Всего восемь уровней, от начального, где учат алфавит и простейшие слова, до продвинутого, где студенты говорят по-английски весьма прилично.

Для начала с желающим учиться проведут тест, определяющий уровень знаний, и запишут в одну из восьми групп. Мы заглянули в один из классов, это пятый уровень. Студентов девять человек. Возраст от двадцати до шестидесяти. Двое студентов, молодые женщины, из Украины, одна – россиянка, вышедшая замуж за американца, один студент из Афганистана, муж с женой из Ирака, серб из Косово, женщина из Болгарии, еще две молодых женщины – из Японии и Кореи. Они туристы, приехали на два месяца, живут у родственников и решили потратить время на совершенствование английского.

В прежние времена штат платил студентам десять долларов в час – за то, что посещают занятия и учат язык. Но быстро выяснилось, что многие люди ходят в основном за деньгами, а не за знаниями, – и лавочку прикрыли. Школа – это не только изучение разговорного американского.

Эмигрантов, многие из которых имеют отдаленное представление о здешней жизни, учат некоторым необходимым в быту мелочам. Например, в какое время магазины устраивают распродажи верхней одежды, и когда можно недорого купить к зиме пальто или куртку. Как правильно заполнять банковские чеки, как расплачиваться через интернет по счетам за коммунальные услуги или товары и т. д.

* * *

В соседнем классе со студентами работает Томас, преподаватель дорожного движения. Ежедневно он занимается один-два часа со всеми желающими. Работа этого человека не оплачивается, он доброволец из местных жителей, прихожанин церкви, готовый помогать студентам задаром. Собственно, правила движения студенты более или менее знают. Но есть чисто американские тонкости, с которыми не вредно познакомиться.

Скажем, если вы не успели затормозить и ударили впередиидущую машину, – делайте все, что положено по закону, но никогда не извиняйтесь. Ваши извинения могут быть восприняты как признания собственной вины и в дальнейшем использованы против вас. Вот подобным тонкостям и учит Томас студентов.

Ничего не получают и два помощника учителя Джон и Уитни, тоже пенсионеры, прихожане этой церкви. Каждый день утром они приезжают сюда словно на работу и до вечера в школе. А работа всегда есть. Надо принести и собрать учебные пособия, провести индивидуальные занятия по тренировке разговорной речи…

Джон расспрашивает Риту о жизни в России, затем исчезает и возвращается с коробкой кексов собственного приготовления. Он одинокий человек, жена умерла три года назад, дети живут в другом городе. Джон готовит выпечку вечером в четверг, в пятницу приносит коробки в школу, чтобы угостить учеников на перемене. Школа для него – это второй дом. Здесь он не чувствует себя одиноким, если появляется свободное время, сидит в углу класса у окна, читает детективы.

Сейчас в школе летний семестр. Настоящие занятия, как и везде, начинаются 18–20 августа. В первый день учебы здесь, как, например, в российских школах, не проводят так называемые «уроки мира», на которых школьников стараются убедить в том, что война – это очень плохо, а мир – очень хорошо. Здесь на общие пустые разговоры, типа дважды два – четыре, – время не тратят.

В первый день людей учат, как себя вести во время пожара или торнадо. О предупреждении последнего жителей извещают по местному радио и телевизору. Но, главное, начинают выть сирены, установленные на всех административных зданиях, – а этот дикий вой даже глухой услышит, от него нет спасения.

Остается покинуть школу через запасной выход, собраться и построиться на заднем дворе. Сбор и построение репетируют несколько раз. Чтобы этот простой навык был доведен до автоматизма. Вроде бы пустяк, – выбежать во внутренний двор, но когда случится пожар или начнется торнадо, страх парализует людей, лишая возможности принимать правильное решение. В таких ситуациях надо, чтобы за вас думали ваши ноги. А дальше, в случае реальной угрозы, учительница отведет свой класс в безопасное место. Тысячам, если не десяткам тысяч людей, подобные мелочи спасали жизнь. Поэтому и отношения ним – очень серьезное.

* * *

На первом этаже подсобные и административные помещения. Заходим в одну из комнат, светло, но включен еще и верхний свет. На стульях сидят три пожилые женщины, все в очках. Они вручную бисером и серебряной ниткой наносят рисунок на шикарное белое покрывало для двуспальной кровати. Старшая бабушка – Дорис, ей восемьдесят один. Младшим подругам – Пирл и Рейчел семьдесят и семьдесят шесть соответственно. Рейчел заезжает за подругами на своей машине трижды в неделю, а после работы развозит по домам.

Старшая Дорис объясняет, что втроем они собираются в церкви три дня в неделю, работают шесть часов, вручную вышивая покрывала и декоративные подушки. Три часа работы, перерыв на пятнадцать минут, и снова за дело. Здесь принято дарить такие комплекты новобрачным, эти вещи может купить любой желающий. Покрывала вышитые вручную, стоят недешево, далеко за тысячу долларов, но товар не залеживается.

– Вы что-то получаете за эту работу? – спрашивает Рита. – Какие-то деньги?

– Разумеется, – кивает Дорис. – Разумеется, нет.

– А вам не тяжело? – Рита удивлена и искренне заинтересована. – Ну, в ваши-то годы… Надо приехать сюда. Работать, глаза портить… Не лучше ли просто отдохнуть у телевизора?

От работы отвлекается только Дорис, на правах старшей. Две других леди сидят, слушают, согласно кивают, продолжая вышивать.

– У нас осталось мало времени, чтобы тратить его на телевизор, – говорит Дорис. – Мы делаем добрые дела. Наши покрывала и подушки продадут. Деньги пойдут церкви. А церковь знает, как ими лучше распорядиться.

– И все-таки вам тяжело?

Дорис отвечает без колебаний и раздумий:

– Нам не тяжело. Потому что работа доставляет радость. Если бы церковь давала нам эту комнату, чтобы работать в ней семь дней в неделю, мы бы работали семь дней. Без выходных.

Стремление людей оставаться полезными обществу, окружающим даже в тех совершенно безвыходных тяжелейших ситуациях, когда эту пользу принести очень трудно, практически невозможно, – всегда поражала меня в людях. Пенсионеры, работающие полный или неполный день забесплатно, – картина обыденная. Таких добровольных помощников встретишь на каждом шагу, куда бы ни пошел.

Когда спрашиваешь: почему, выйдя на заслуженный отдых, вы продолжаете работать, да еще и задаром, – слышишь одинаковые ответы: хочу приносить пользу людям, государству, церковной общине, у меня есть внутренняя потребность делать добрые дела, это нужно мне самому…

* * *

Когда я жил на Среднем Западе, частенько ездил в ближайший «Уолмарт», огромный магазин, что-то вроде «тысячи мелочей», где можно в любое время дня и ночи купить все, что только можно вообразить: от туалетной бумаги до плазменной панели, от упаковки пива до автомобильных покрышек. Я обращал внимание на парня лет двадцати двух, инвалида, переболевшего тяжелой формой полиэмилита.

В фирменной курточке и бейсболке с логотипом «Уолмарта» он стоял в дверях и здоровался с заходившими в здание покупателями. И так четыре часа. Я встречал его в жаркие дни и в непогоду, когда на улице лил дождь, а по торговому залу гуляли сквозняки.

Работа очень тяжелая даже для здорового человека. Картина и вправду душераздирающая: несколько часов на ногах рядом с открывающейся дверью, мимо тебя течет поток покупателей, и каждому улыбнись и скажи «добрый день» или «добрый вечер». Естественно, тяжело больной человек получает от государства пенсию, бесплатные лекарства и медицинское обслуживание, он не должен работать, да еще так тяжело.

Но – я тому свидетель – парень старался, как мог, хотя говорил и улыбался с большим трудом. Он приходил в торговый зал и занимал свое место в дверях не по вердикту суда, приговорившего его к общественным работам.

Интересно, что эта картина, инвалид, приветствующий покупателей, никого не удивляла. Я решил для себя, что парню наверняка не хватает государственной пенсии, семейные обстоятельства таковы, что, хочешь – не хочешь, надо еще и на кусок хлеба зарабатывать. Видимо, в семье есть люди, которым еще хуже, чем ему. Однажды я подошел к молодому человеку, представился и задал несколько вопросов.

Джон оказался очень скромным парнем. Он ответил, что вырос в состоятельной семье, работает не из-за денег, денег хватает, даже с избытком. Он хочет приносить пользу людям, быть нужным, делать добрые дела. Трудно было найти хоть какую-то работу из-за болезни. Но в «Уолмарте», спасибо им огромное, – помогли устроиться. На том и расстались. Не поверить Джону я не мог, но все-таки в голове не укладывалось: как парень из обеспеченной семьи добровольно пошел на эту каторгу. Ведь в том физическом состоянии, в котором он находился, четыре часа на ногах, на сквозняке – это уж слишком. Значит, парень сказал мне не всю правду, а некую полуправду. Все-таки деньги ему нужны…

Однажды дождливым осенним вечером я оказался в этом же магазине и обратил внимание, как к главному входу подъехал «Ролс-Ройс Фантом» последней модели кремового цвета, такую штуку я видел на последнем автосалоне, цена – около полумиллиона долларов. С водительского места выбрался человек в серебристом дождевике и форменной черной фуражке, какие носят водители богатых господ.

Через несколько минут он вышел из магазина, раскрыв огромный купол зонта, под которым медленно передвигался Джон. Парень с трудом доковылял до машины, водитель распахнул заднюю дверцу и помог ему сесть. «Фантом» плавно набрал ход, я проводил его долгим взглядом. Значит, этот Джон все-таки не слукавил. Но работал не за деньги, из внутренней потребности быть нужным людям, приносить им пользу.

* * *

…Мы благодарим нашего гида за экскурсию, просим разрешения вернуться в учебный класс, чтобы присутствовать на уроке. Садимся за свободную парту, слушаем рассказ учительницы по имени Луис. Это симпатичная женщина пятидесяти пяти лет, она преподает в школе почти четверть века, но до сих пор влюблена в свою нелегкую профессию.

На уроках Луис объясняется по-английски, стараясь использовать простые понятные слова. Сегодня по окончании занятия студентов ждет экскурсия в одно из отделений «Банк оф Америка», крупнейшего американского банка, чьи филиалы есть даже в самых маленьких городах. Студенты выходят из школы, садятся в свои машины и едут вслед за учительницей.

Мы сидим в «хонде» Луис и слушаем ее рассказ. Она прихожанка этой церкви, имеет двух взрослых детей, которые давно перебрались в Лос-Анджелес, в Силиконовую долину, неплохо зарабатывают, один-два раза в год приезжают сюда, чтобы встретиться с матерью. Работы у Луис хватает: сейчас утренние занятия, а вечером придут студенты, отработавшие свои восемь часов на местном вертолетном заводе или мебельном магазине. Учиться им трудно, но другого выхода нет: без знания языка по служебной лестнице высоко не поднимешься.

За час занятий с каждого ученика штат платит Луис два доллара семьдесят центов. Значит, за прошлый час она заработала двадцать семь долларов. Законом запрещено проводить занятия, если в классе меньше четырех студентов: минимальная зарплата в штате – семь пятьдесят.

Мы останавливаемся возле большого одноэтажного здания. Здесь есть банковские автоматы, ими можно воспользоваться, не выходя из машины: снять и положить деньги, обналичить чек. Есть окошко оператора: сидя за рулем, с ним можно перекинуться парой слов, заплатить коммунальные платежи или отправить банковский перевод.

Входим в зал, на встречу поднимается менеджер. Помещение банка просторное. По правую руку за стойкой стоят операторы, готовые к работе с клиентами, слева за стеклянной перегородкой кабинет старшего финансового советника. Это представительный мужчина в дорогом костюме, он отвечает за привлечение средств клиентов, за инвестиции в долгосрочные вложения в различные ценные бумаги, от солидных американских фирм, вроде «Боинга» и «Дженерал Электрик», до рискованных активов развивающихся стран. Американцы, как правило, не держат накопления в банке: на этом не заработаешь, процентная ставка порядка ноль целых двух десятых процента.

Студенты задают различные вопросы менеджеру. Как оформить банковский кредит на покупку жилья или машины? Чем отличаются друг от друга различные банковские вклады? Как перевести деньги за границу, чтобы помочь родственникам?

– Я недавно в Америке и не понимаю: почему ваши сотрудники стоят, а не сидят? – спрашивает женщина из Болгарии. – И продавцы в магазинах тоже стоят… Ведь это очень неудобно: всю смену на ногах?

– Это дань уважения клиенту, – отвечает Дорис. – Человек приносит в банк или в магазин свои деньги. Клиент стоит, продавец или сотрудник банка сидит? Нет, это невежливо. Одно из двух: или клиент должен сесть или банковский работник или кассир в магазине должен встать. Мы считаем за честь то, что люди доверяют нам свои деньги. Поэтому наши сотрудники стоят.

Я разглядываю зал, замечаю некоторые отличия от тех банковских залов, что я видел в больших городах. И задаю свой вопрос:

– В больших городах сотрудники банков защищены пуленепробиваемым стеклом. А у вас я ничего такого не вижу. Нет даже обычного стекла. Мало того, дверь в банковское хранилище, гигантская, почти в два человеческих роста дверь, находится не в служебном помещении, а в общем зале. И она распахнута настежь. Заходи, кто хочешь. И бери, сколько унесешь. Я заметил, что и охраны нет. Это как-то странно. Почему так?

– Наш город занимает одно из первых мест по количеству тяжких преступлений, – говорит менеджер. – Раньше в банковских залах соблюдали все меры предосторожности. Здесь были пуленепробиваемые стекла, охранные системы и прочее. Но к снижению банковских ограблений эти меры не привели. Преступники стреляли в наших клерков, взрывали двери денежных хранилищ. После очередного кровавого преступления решили: пусть в случае банковского налета преступники забирают все, что есть в филиале. Пусть спускаются в хранилище и берут наличные оттуда. Вот видите – на этот случай мы держим дверь открытой. Ведь деньги – это всего-навсего деньги. А вот человеческая жизнь уникальна.

– Но ведь грабить банки наверняка не перестали?

– К сожалению. В прошлом году в городе было ограблены шестьдесят банковских филиалов и хранилищ, где считают деньги, собранные в банковских автоматах, в магазинах и на заправках. При этом ни одного убитого или раненого. Ни одного. Это главное. А с бандитами пусть разбирается полиция.

Рита выглядит немного удивленной и задумчивой. Что ж, за время нашего путешествия удивляться ей еще придется, и не раз.

Трудности перевода – 2

Это был важный для Риты день, нам назначил встречу американский лингвист и переводчик Ричард Колберт. Он прочитал повесть Риты «Легкое дыхание любви» и обещал поделиться впечатлениями. Рита максималистка, – ее не устраивала публикация «Дыхания» в России, отдельной книгой или в журнале. Она мечтала о другом: Ричард придет в тихий восторг от ее произведения и возьмется за перевод на английский. А дальше накатанная дорога – издание книги, шумный успех, огромные тиражи.

Наконец, главное – голливудская экранизация. И опять: шум в газетах, автографы, поклонники… Дальше Рита взлетает на золотом лифте на вершину жизненного успеха. Особняк в Лос-Анджелесе, миллионы в банке, а первые женихи выстраиваются в очередь, чтобы бросить взгляд на русскую диву. Почему бы и нет? Ведь каждому человеку еще в момент рождения достается лотерейный билет. Жаль, что не все билеты выигрышные. Далеко не все. Но Рита очень надеялась, что в ее сумочке лежит именно тот билет, что сорвет фантастический джек пот.

Я не стал ее разочаровывать раньше времени, я болел за нее.

Рита надела строгое черное платье и серый пиджак, скрывавший все достоинства ее фигуры, и не прикоснулась к косметике. В то утро она немного волновалась, была молчалива, сосредоточена и выглядела, как студентка отличница перед экзаменом.

Профессор Вашингтонского университета Ричард Колберт одевается с нарочитой небрежностью свободного художника. Он носит темно-коричневый бархатный пиджак с заплатками из светлой замши на локтях, бордовую рубашку навыпуск, потертые джинсы с дырками на коленях и замшевые мокасины на босу ногу. На вид ему шестьдесят с небольшим: седая бородка клинышком придает лицу строгое и печальное выражение. Портрет дополняет грива пегих волос, стоявших дыбом, очки с толстыми стеклами в массивной пластмассовой оправе и медальон, на груди позолоченная бляха с красной стекляшкой вместо рубина. Карие глаза живые и внимательные.

Ричард встретил нас на пороге своей весьма скромной квартиры, провел на кухню и угостил газировкой. Он только что вернулся с заседания ученого совета и еще не успел переодеться. Рита с сомнением поглядывала на дешевую застиранную рубашку Колберта и дырки на коленях его джинсов. Переводила взгляд на меня. В ее глазах я читал вопрос: «Этот оборванец действительно тот самый профессор?» Я молча киваю головой.

Жена Ричарда была в отъезде, поэтому на кухне царил художественный беспорядок. От бутербродов мы отказались, зная, что свободного времени у хозяина немного. Тогда Ричард провел нас в кабинет, комнату три на четыре метра. Света здесь немного, даже днем. Единственное окно, узкое давно немытое, выходит на тихую улицу. Мы сели в продавленные кресла, хозяин занял место за письменным столом, заваленным бумагами и папками со студенческими рефератами.

Рита продолжала поглядывать на Колберта так, будто перед ней был самозванец. И напрасно. С такой внешностью человек может сойти за своего не только в обществе свободных художников, – в любой компании. Нередко так одеваются юристы на отдыхе, музыканты и даже государственные служащие.

В Америке я встречал людей, которые называли себя специалистами по России только на том основании, что умели отличить самовар от балалайки. Колберт не из таких. Он лингвист, неутомимый переводчик, знаток русской литературы девятнадцатого и двадцатого века.

Если сложить стопкой его переводы, научные труды и статьи в академических журналах, то эта стопка будет повыше самого высокого американского баскетболиста. Любимый русский писатель Ричарда, разумеется, – Достоевский. Так уж издавна повелось, что любят именно Федора Михайловича, но проверить, искренняя это любовь или дань вечной не уходящей моде на Достоевского, – не представляется возможным.

Мнению Колберта я доверяю, поэтому именно ему отправил повесть Риты «Легкое дыхание любви». Мне лично показалось, что эта вещица написана хорошим языком, но излишне сентиментальна, слишком много эмоций, которые, пожалуй, выжмут слезу у неподготовленного читателя, воспитанного на чувственных латиноамериканских сериалах. Честно говоря, повесть была полна разных недостатков, тем не менее, она не казалась мне безнадежной.

* * *

Колберт открыл папку и перелистал страницы. Для начала Ричард похвалил повесть, затем сделал паузу, протер очки. Если американец хочет сказать вам неприятную правду, он сделает это без всяких сомнений и лирических предисловий, – напрямик. Скажет именно то, что думает, и за словом в карман не полезет. Прямота без всяких сантиментов – черта всех знакомых мне американцев.

Сейчас Колберт немного смущен, ему понравилась Рита, говорить неприятные вещи не хочется, но ведь Рита не просто красивая женщина, – она автор, начинающий литератор. И пришла сюда не за комплиментами.

– Там, где написано про любовь, – все хорошо, – говорит Колберт. – А дальше – все плохо. Потому что непонятно для американского читателя. Героиня вашей повести – Елена, женщина сорока трех лет. Она несчастна и одинока. Пережила два неудачных брака. Воспитывает двадцатилетнего сына Игоря. И вдруг она, уже давно перестав надеяться на счастье, встречает любовь. Это интересный сюжет. И ваша героиня интересный персонаж. Женщина с трудной судьбой, которая не разучилась видеть в жизни хорошие стороны. Но все же…

Рита выпрямила спину, напряглась.

– Но все по порядку. По книге сын героини Игорь – студент. Он покупает где-то на рынке программное обеспечение для своего компьютера. Диски, как он сам говорит, паленые. То есть контрафактные. Это нехорошо…

– Мелочь, – говорю я. – Можно исправить. Он придет в магазин и купит лицензионный диск.

– Ну, ладно… Этот Игорь закачивает из интернета чужой реферат, а потом рассказывает матери, что он этот реферат украл в интернете. А та говорит: «Молодец, сынок, какой ты у меня сообразительный». Но ведь Игорь украл реферат, а мать хвалит его за воровство. Я этого не понимаю… И читатель не поймет. Выходит, что молодой человек настолько испорчен, что совершает кражу и даже не понимает того, что пошел на преступление. Может быть, он потому и не понимает, что его мать поощряет воровство. Это ужасно.

– В России украсть реферат – не преступление.

Я стараюсь объяснить Ричарду, что многие студенты срисовывают рефераты и даже дипломные работы из интернета, это, как бы помягче сказать, общепринятая практика. Это не кража, здесь нет пострадавшей стороны. Но Ричард опять не понимает.

– Он зачем пришел в колледж, чтобы научиться воровать? – Ричард пылает гневом. – Воровству нет оправданий. Затем парень сдал работу преподавателю. Учитель знает, что реферат ворованный, но почему-то ставит положительную отметку. Он же учитель. Почему? Читатель этого не поймет.

Я пытаюсь вяло протестовать:

– Ну, если каждому студенту за списанный реферат ставить двойку, студентов не останется. А вузы коммерческие. Каждый студент платит деньги за учебу. Чем больше студентов, тем лучше живет преподаватель. Теперь понимаешь?

– Нет, – Ричард нервно протирает очки. – Если цель колледжа – тянуть деньги со студентов и ничему их не учить, даже человеческой порядочности, – значит, такой колледж необходимо немедленно закрыть. Преподаватель обязан служить примером для студентов. Должен оставаться честным человеком, а он такой же вор, как этот студент. Даже хуже. Этот преподаватель занимается растлением молодежи, – поощряет вора. А он обязан пойти к начальству и обо всем доложить. Игоря надо отчислить из колледжа и занести информацию в его досье. Сделать так, чтобы он никогда не смог поступить ни в один приличный вуз. И в неприличный тоже. Этот мальчик еще совсем молод, но уже испорчен. А его мать, товарищи и учителя развивают в нем преступные наклонности. Рано или поздно парень окажется в тюрьме.

– Слушай, ну что ты прицепился к этому реферату? Это же ерунда. Она исправит. Мальчик будет днем и ночью грызть гранит науки. Подрабатывать в «Макдональдсе», а лишние деньги отдавать на благотворительность.

– Ну, хорошо… А почему Игорь нигде не работает и живет с матерью, хотя ему двадцать лет? К тому же еще просит у матери деньги на ресторан, почему? А Елена деньги дает, хотя сама едва перебивается. Что-то тут не так.

– Все так, – говорю я. – Мальчишка учится. Ему некогда работать. Иногда попросит у матери денег. Ну, что тут такого?

– Он должен учиться и работать. Зарабатывать на жизнь. На питание, жилье, машину… Или в России принято сидеть на шее родителей до седых волос? Неужели дети такие инфантильные, что в них нет никакой ответственности за себя, за мать? И почему он живет в квартире матери, а не снимает себе комнату? Ведь у матери своя личная жизнь. Неудобно, когда сын все время рядом.

Я кручусь на кресле, как на сковородке. Рита не решается возражать знаменитому профессору, она, способная заткнуть за пояс кого угодно, сейчас теряет дар речи.

– В России обычно если учатся, то не работают. А снять квартиру в Москве – слишком дорого. Вот они так сказать и… Ну, ютятся под одной крышей, мать и сын.

– Американский читатель это не поймет, – повторяет Ричард. – Придется писать огромное предисловие, которое будет больше, чем сама повесть, давать сноски. Объяснять, что в России так принято. Чтобы здоровый малый сидел на шее бедной женщины и воровал. И все равно люди не поймут. Здесь дети начинают с двенадцати лет подрабатывать. У моего подъезда по воскресеньям стоит девятилетний мальчик, у которого нет отца. Он торгует домашним лимонадом, который делает сам. Доллар – стакан. Половину денег отдает матери. А Игорь бездельник, который тянет с матери деньги.

– Хорошо. Я подумал, что Игорь тоже может торговать домашним лимонадом у подъезда. И выручку отдавать матери. Есть еще замечания?

– Целое море. Елена приезжает на автосервис, ей меняют масло в машине. Там же на автосервисе она залезает под капот и видит, что масло не поменяли. В старое масло долили немного нового. Деньги взяли, а работу не сделали. Она идет к хозяину сервиса. А он говорит, что все в порядке. Масло поменяли. Как такое может быть? Если масло не поменяли, ей должны вернуть деньги. Или поменять масло. Одно из двух. Или я опять чего-то не понимаю?

Я стараюсь объяснить Ричарду, что на некоторых сервисах жульничают. Не везде, конечно, но такое изредка кое-где еще случается. Но он непреклонен:

– Хозяин должен тут же уволить человека, который обманул женщину. А он почему-то ничего не делает, врет в глаза. Это жульничество. Героиня должна обратиться в полицию. Если хозяин сервиса – вор, бизнес закроют, его лишат лицензии, он выплатит Елене большой штраф. Но женщина садится в машину и уезжает. Почему? Совершенно непонятно.

– Хорошо. Рита перепишет эту сцену. Рабочий поменяет масло и подарит клиентке букет цветов.

– Далее… Елена приезжает за покупками в крупный универмаг. На стоянке нет свободных мест. И ставит машину на место, где паркуются инвалиды. У меня возникает мысль: эта Елена, она положительный персонаж или отрицательный? Если положительный, она не может так поступать. А если отрицательный…

– Далась тебе эта стоянка, – говорю я. – И в Америке такое бывает.

– Если есть лишняя тысяча долларов, и ты можешь так поступить, – пожимает плечами Ричард. – Елена нарушает правила дорожного движения. И, чтобы избежать наказания, дает полицейскому деньги. Это уже совсем ни в одни ворота. Как может порядочная женщина такое сделать?

– Ну, она очень спешит. Ей некогда ждать, когда составят протокол. Все мы живые люди, нельзя осуждать человека за небольшой проступок.

– И почему полицейский берет деньги? Ведь если он попадется, то лишится всего: хорошей пенсии, социального и медицинского страхования. Информация будет занесена в его досье. Он больше никогда не найдет приличной работы. Хорошо, если устроится мыть туалеты где-нибудь на автобусной станции. И то вряд ли возьмут. Получив взятку, он окажется на самом дне жизни. Среди человеческих отбросов. Наверняка, и жена не захочет делить судьбу с преступником, с безответственным человеком. Жена уйдет от него, – это уж точно. А суд не разрешит бывшему полицейскому видеться с детьми. Его жизнь будет кончена.

Я понимаю, что объяснить некоторые вещи Ричарду невозможно, но по инерции продолжаю спорить.

– Господи, да ничего ему не будет. И жена никуда не денется. Может, поругает, что мало денег в этот день принес. Если он попадется на взятке, – поставят на вид. Это значит, выговор объявят. Или премии лишат. Никто его не уволит и не разжалует. Будет и дальше, так сказать… Служить обществу. А сцену можно переписать. Совершив нарушение, героиня повести платит штраф. Или так: она вообще не совершает нарушений. Ездит только по правилам.

– Это уже лучше, – смягчается Ричард. – Борис, человек, в которого влюбляется Елена – горький пьяница. Это неплохо. В этом есть русский колорит, национальная черта характера, которая объединяет людей. Как бы превращает их в единое целое, в народ. Борис пьет, играет на гитаре и поет песни Окуджавы. Елена жалеет его. Это понятно. Человек страдает алкоголизмом. Но дальше написано, что Борис пьянствовал целую неделю, не выходил на работу. А потом вышел – и хоть бы что. Его должны уволить, а его не увольняют. Почему?

– Ну, он же принес справку.

– Которую купил в поликлинике? Он совершил преступление. Его работодатель подозревает, что справка получена незаконно. Но ничего не предпринимает, чтобы прояснить ситуацию и наказать Бориса.

– Борис – мастер золотые руки. Делает мебель на заказ. Его уволишь, а где потом найдешь другого мастера?

– Его профессиональная квалификация не имеет значения. Человека, прогулявшего работу, должны уволить. Иначе все сотрудники начнут пить и гулять. Почему одному можно, а другим нельзя? Ни один хозяин не станет держать на работе пьяницу и прогульщика.

Я снова иду на уступки:

– В новой редакции книги Борис превратится в трезвенника. Он будет пить только кефир, да и то по праздникам. Можно даже сделать его активистом общества трезвости. В свободное время Борис будет выступать перед горькими пьяницами. Воспитывать их на своем примере и так далее. Играть он будет на балалайке. Петь не Окуджаву, а частушки, это как-то по-русски.

– Ну, хорошо… Дальше выясняется, что Борис состоит в интимных отношениях сразу с несколькими женщинами. Елена узнает горькую правду, но не бросает его. Мало того, она хочет связать свою судьбу с Борисом. Почему? Это непонятно.

– Что тут непонятного? Женщин больше, чем мужчин. В России мужчины живут мало. Меньше шестидесяти лет. Хорошо, что Лена хоть Бориса нашла. А могла бы…

– Лучше никого не иметь, чем такого Бориса. Ведь у Елены сын, а у парня большие проблемы. Нужен человек, способный направить мальчика на путь истинный. А чему может научить Борис? Только пить водку и бренчать на своей балалайке. Зачем проблемному ребенку нужен такой отец?

Ответа нет, я молчу.

– И что это за машина, на которой ездит Борис? И которая все время ломается?

– Обычная «лада». На таких машинах полстраны катается.

– А почему правительство разрешает выпускать машины без подушек безопасности и других опций? Это же машина убийца. Может быть, «лады» дешевые. Но за эту дешевизну тысячи людей платит своими жизнями. Необходимо немедленно запретить выпуск этого барахла. На дорогах России, насколько я знаю, людей гибнет больше, чем в Америке, гораздо больше. Хотя машин там в несколько раз меньше. Теперь я понимаю почему.

– Это детали. Несущественные. Мы пересадим Бориса на «Кадиллак».

– А почему он ездит пьяным?

Рита смотрит на меня просительно: скажи что-нибудь, помоги. А мне уже нечем крыть.

– Слушай, мы ведь уже договорились, что Борис человек непьющий. И некурящий. Все его любовные связи на стороне мы выкинем. Он будет любить Елену и только ее. Об изменах даже не подумает. Он честный порядочный парень. Его ценят на работе. И даже прибавляют зарплату. Он покупает «Кадиллак» и ездит в столярную мастерскую, совершенно трезвый ездит. Выступает с лекциями о здоровом образе жизни. Увлекается физкультурой. Он дружит с сыном Елены, ходит с ним в ботанический сад и в планетарий.

Ричард надолго задумывается. Он теребит бородку, протирает очки и рассеяно смотрит куда-то в угол.

– Вот в этом вся сегодняшняя русская литература, – вздыхает он. – Ее можно перевести на английский. Но все равно – она недоступна пониманию американца. Действия литературных героев, образ их жизни, – все это американцы не понимают и не принимают. Ладно… Предположим Рита внесет изменения в повесть. Но тогда пропадает весь смысл повествования. Оно становится пресным, как святая вода. В чем, спрашивается, конфликт книги? Где столкновение характеров? Если все так хорошо, зачем вообще нужна эта повесть? Непонятно.

* * *

Ричард закрывает папку, давая понять, что разговор на эту тему окончен. В свое время он хотел перевести на английский мою повесть «Капкан на честного лоха», долго думал, но отложил это дело до лучших времен. Я спрашиваю, не начал ли он работу. Пока еще думает, в повести есть подробности быта заключенных в колонии, которые местные читатели могут не понять. До сих пор Ричард пребывает в уверенности, что я, автор текста, некоторое время провел за решеткой. Отсюда неплохое знание тюремного быта.

– Андрей, в тюрьме очень тяжело? – спрашивает он.

– Наверное, нелегко. Но я не сидел.

– Моя жена прочитала твою повесть. Она сказала: Андрей хлебнул лиха в тюрьме.

– Чтобы писать о тюрьме необязательно в ней сидеть. Чтобы писать об убийстве, необязательно убивать.

– Понимаю, – Ричард смотрит на меня с хитрым прищуром. – А ты убивал людей?

– Очень редко. Только в крайних случаях.

Он воспринимает мою остроту серьезно и тяжело вздыхает. Вскоре мы уходим от Ричарда. Каждый из нас остается при своем мнении.

Медицина: легенды и мифы

За время, проведенное в дороге, Рита много спрашивала о здешней медицине. Я что-то рассказывал, объяснял, но, наверное, объяснял плохо: Рита снова и снова возвращалась к этому вопросу. Не хотел касаться грустной темы в этих заметках, но куда от нее денешься. Люди, не жившие в Америке, и Рита не исключение, любят судить о достоинствах и недостатках здешней медицины, но оказываются в плену мифов и досужих фантазий.

Днем мы остановились отдохнуть. Места остановки неплохо оборудованы, здесь есть комнаты отдыха для водителей грузовиков, магазин, где торгуют едой и мелочами, необходимыми в дороге. На воздухе – столики и скамейки, стоит гриль. Можно купить уголь и что-нибудь приготовить. Я сидел за столиком, пил горячий кофе и разговаривал по телефону с московским приятелем, который потерялся на целый год и сейчас неожиданно позвонил. Мы поделились новостями, я сказал, что недавно перенес операцию, открыл некоторые подробности.

Когда я едва-едва отошел от наркоза, помогли одеться, посадили в кресло и отвезли к выходу. В машине ждала жена. Неделю я чувствовал себя неважно, живот увеличился, сделался твердым. При ходьбе казалось, что внутри, словно в кастрюле или бутылке, переливается какая-то жидкость.

«Наверное, так и должно быть», – решил я. Неделя состояла из одних праздников, мой осмотр хирург перенес на несколько дней. Но, когда из ранки стала сочиться кровь, я все-таки поехал в больницу, в отделение неотложной помощи. Дежурный врач, выслушав жалобы, пригласил молодую женщину врача и ассистента из команды того именитого хирурга, который делал операцию.

Тут же в кабинете меня уложили на стол, сделали УЗИ и сказали, что ситуация довольно серьезная: после операции, еще неделю назад, у меня началось внутреннее кровотечение, которое до сих пор продолжается. Я правильно поступил: приехав сюда, не дожидаясь планового приема. Мне сделали операцию под местным наркозом и сказали до свидания. На немеющих ногах я доковылял до машины.

Вскоре я пошел на поправку, все кончилось нормально. Вот об этих злоключениях я и рассказал приятелю, врачу одной из московских больниц. Он не стал уточнять подробности болезни, спросил о другом:

– Почему ты не судишься с врачом? Ты можешь оставить его без штанов. Ободрать как липку. Отсудить целое состояние. Они допустили халатность, врачебную ошибку. Ведь тебя чуть не убили. Чуть не зарезали.

– Но «чуть» не считается. Вот если бы зарезали…

Вопрос, почему я не подал иск, мне задавали часто. Но не здешние обитатели, а люди, которые в Америке не бывали. Во время беседы с московским приятелем я еще раз убедился: здешняя медицина окружена малыми и большими мифами.

– Откуда ты знаешь, что по этому поводу можно судиться? – спросил я. – Может быть, у тебя есть адрес адвоката, который взялся бы за такое дело?

Адреса мой друг не знал.

– Смотрели фильм с Полом Ньюманом «Вердикт», – ответил он. – И еще что-то в этом роде. Какие-то книги читал… Ну, что у врачей можно запросто отсудить большие деньги.

* * *

Итак, миф номер один – в Америке можно судиться из-за каждого чиха, а из-за врачебных ошибок, – сам бог велел. Пришлось объяснить, что ущерба я не понес, все обошлось. Да, второй раз на операционном столе я испытал не так уж много положительных эмоций. Но кровотечением может закончиться, по мнению самих врачей, каждая пятая операция.

Если все больные, станут подавать иски, а хирурги вместо исполнения профессиональных обязанностей, начнут таскаться по судам, давать показания, – ничего хорошего из этого не выйдет. Понизится квалификация самих медицинских работников и повысится смертность среди пациентов.

Врачи хирурги, как правило, застрахованы на случай неудачной операции или ущерба, который они могут причинить больному. Если человек теряет здоровье по вине хирурга, вопрос улаживает адвокат истца и страховщики врача. Они торгуются между собой, нащупывая ту цену, которая устроит обе стороны.

До реальных судебных слушаний в подавляющем большинстве случаев не доходит. Споры улаживают тихо, в досудебном порядке. Случай, показанный в фильме «Вердикт», то есть большой хорошо подготовленный судебный процесс из-за медицинской ошибки, – это редкое исключение из практики, а не правило.

В случае, когда причинен реальный ущерб здоровью, адвокаты пострадавшей стороны принимаются за дело, как здесь говорят, «континдженс», то есть они не берут ни цента со своих клиентов. Выполняют всю бумажную работу, договариваются со стороной ответчика, привлекают к сотрудничеству свидетелей и медицинских экспертов из других штатов.

Медики из штата, где проходит досудебное или судебное разбирательство, не соглашаются подвергать анализу и критике работу своего коллеги, выступать в суде и так далее. Им дальше здесь жить и работать, отношения с местными врачами портить не хочется. Именно поэтому эксперта приглашают со стороны. Его труд должен быть вознагражден, а вознаграждение немалое, – несколько тысяч долларов, – эти деньги из своего кармана экспертам платит адвокат. В случае если процесс будет выигран, адвокат получит половину денег, взысканных с ответчика. Если все провалится, убытки понесет адвокат истца, а не сам истец.

В моем случае компания, страхующая риски хирурга, думаю, могла бы предложить пять-семь тысяч долларов отступного. Половину забрал бы адвокат. В принципе, получить такую компенсацию можно, однако придется потратить много времени на бумажную возню и свидетельские показания, – я к этому не готов. Но самое главное, – я не чувствовал себя пострадавшей стороной. Не чувствовал за собой права в чем-то обвинять врача.

Американская медицина с ее системой страхования – штука довольно сложная. Не стану приводить статистические данные, – эти мертвые цифры почти ничего не объясняют. А если все-таки хочешь получить объяснения, надо забираться в такие дебри, из которых нет возврата. Только заблудишься окончательно, а вопрос – почему дело обстоит именно так, а не иначе – все равно останется без ответа.

Скажу просто: человеку, решившему задержаться в Америке, надо знать: чтобы получить более или менее приличное медицинское обслуживание, придется потратиться на страховку. Пусть страховка покроет не все случаи, но хоть что-то. Цена зависит от возраста и состояния здоровья. Чем вы старше, тем больше надо выкладывать. Для курильщиков страховые выплаты могут быть удвоены. Если человек моего возраста заплатит за страховку порядка шестисот долларов в месяц, курильщику это удовольствие обойдется в тысячу с гаком, а то и выше.

Если вы получили приличную работу, как правило, бесплатную медицинскую страховку вам предоставит ваша фирма или государство. А если нет приличной работы, а денег мало? Сейчас, когда инициатива по реорганизации национального здравоохранения Барака Обамы получила право на жизнь, на рынке появилось много относительно дешевых страховок для людей небогатых. А бедняки и пенсионеры и так имеют бесплатное медицинское обслуживание и лекарства по льготным ценам.

* * *

Здесь мы сталкиваемся со вторым великим мифом: если у вас нет страховки, – вы не получите медицинской помощи. Другими словами: здешняя медицина – это и есть страшный звериный оскал капитализма, в полную величину.

Памятен душераздирающий рассказ, попавшийся мне в мемуарах разных людей: известный русский писатель якобы умер в машине «скорой помощи», потому что ни один госпиталь Нью-Йорка не захотел его принять. У писателя не было страховки. Когда госпиталь все-таки нашли, было поздно. Сердце остановилось.

Рядом третий миф: если уж врачи возьмутся за лечение больного, не имеющего страховки, то сначала вылечат его, а затем, уже здорового, пустят по миру. Высосут все деньги, отсудят в счет погашения долга движимое и недвижимое имущество и так далее.

Попробуем разобраться.

По приезде в Америку я купил недорогую страховку. Месяц шел за месяцем, год за годом. Деньги капали, ежемесячные выплаты, сложенные вместе, превращались в приличные деньги. К врачам я не обращался, не было повода. Казалось, проблем со здоровьем не будет вечно.

Мне предстояло вернуться в Россию на несколько месяцев. Тут я подумал: за что я плачу деньги? Есть ли в этом какой-то смысл? Страховая компания просто наживается на мне, тянет деньги… Перед отъездом я аннулировал страховку. А когда вернулся, не захотел покупать новую. Шло время, иногда я подсчитывал деньги, что удалось сэкономить на страховке, и думал – правильно сделал, что от нее отказался.

Однажды я подхватил легочную инфекцию, началась пневмония, которой поначалу я даже не ощутил. Но вскоре дело дошло до «скорой помощи» (а ее вызов для больных без страховки обойдется не меньше двух с половиной тысяч долларов). В машине вы не можете попросить медиков отвезти вас в больницу по вашему выбору или в то место, где, например, среди врачей есть добрые знакомые. По закону больного отвозят в ближайшую больницу. Больница, в которую я попал, как потом выяснилось, оказалась не лучшим лечебным учреждением в городе.

Запомнился момент, когда каталку со мной остановили в каком-то длинном коридоре. На другой каталке у стены лежал молодой белый парень, одетый в окровавленные лохмотья, его физиономия была разбита, губы растрескались. Парень стонал, затем проваливался в забытье, но на помощь ему никто не спешил. В воздухе плавал густой запах водки.

Со мной обошлись гуманнее. Я оказался в реанимации (один день – не меньше пяти тысяч долларов), где меня ввели в состояние искусственного сна, продержали пять дней на аппарате принудительной вентиляции легких, – врачи опасались, что прогрессирует менингит. Собрали все анализы, в том числе спинномозговой жидкости и, когда состояние стабилизировалось, перевели в общую палату. Двое больных, два телевизора, кондиционер, трехразовое питание. В телевизионный пульт вмонтирована коротковолновая рация, по которой можно в случае необходимости связаться с дежурной сестрой. Иногда это удавалось, иногда нет.

* * *

Процедуры, анализы (забор крови – четыре раза в день, первый раз – в половине шестого утра). Я лежал в двух палатах. Сначала моим соседом оказался некий Джозеф, чернокожий пожилой мужчина, всю жизнь он плавал матросом на торговых кораблях, десять лет назад бросил якорь в Чикаго, здесь женился, но счастье оказалось недолгим. С женой они расстались.

Родственников у Джо не было, за несколько дней к нему ни разу не пришел посетитель. Тяжелая болезнь не оставляла надежд на будущее, страшную правду от него никто не скрывал. Джо приходилось самому заботиться о переселении в мир иной. Он держался очень спокойно, как-то скучно, будто готовился не к смерти, а к какой-то медицинской процедуре. Персонал больницы оказал ему помощь в покупке места на кладбище, оно обошлось в четыре тысячи долларов, и могильного камня.

Джо каждый вечер, засыпая, произносил одни и те же слова.

– Умирать – дорогое удовольствие. А жить еще дороже.

Вскоре меня перевели в другую палату, там соседом был этнический русский, майор строительных войск СССР в отставке Павел Иванович, поселившийся в Америке почти четверть века назад. Павел Иванович охотно откликался на имя Пол.

Он проходил курс лечения после инсульта, шел на поправку. У кровати всегда сидел кто-то из родственников, жена, дочь или сын. С ними Павел Иванович, то есть Пол, почему-то общался только на английском, почти безупречном. Время от времени, видимо, давал о себе знать перенесенный инсульт, Пол сбивался на немецкий язык. И тогда его любимым словом становилось «фирштейн» (понимаешь).

– Завтра жена принесет салат оливье, – сказал он мне по-английски. – Угощу. Фирштейн?

– Фирштейн, – кивнул я. – Но меня завтра выписывают.

Пол перешел на английский, поделился воспоминаниями детства и ранней юности, рассказ о первой любви, но на полуслове замолчал и забылся сном.

Мне встречалось много русских, которые косили под американцев. У кого-то получалось лучше, у кого-то хуже. В общем и целом – не слишком убедительно. Русского человека, как бы ни был хорош его английский, – выдает множество мелких деталей, по которым нетрудно определить национальность. Лично я свою национальность никогда не скрывал, зачем заниматься этой ерундой – до сих пор не понимаю, напротив, я гордился, что русский.

Здесь кстати будет небольшой отрывок из одной моей книги о похождениях русского адвоката Дмитрия Радченко, дело происходит в Америке.

«Корзин наполнил стакан, сел напротив и сказал:

– Ты похож на русского.

– Я по крови поляк, – соврал Радченко. – Мы с родителями приехал в Штаты, когда мне исполнилось двенадцать.

– Не ври, – усмехнулся Корзин. – Кого ты хочешь обмануть, парень, меня? Ты, конечно, неплохо болтаешь по-английски. Но… Ты не поляк и не американец.

– Почему вы так решили? – последнюю фразу Радченко произнес по-русски. – Акцент?

– Пол Нью-Йорка говорит с акцентом. Рукава твоего пиджака. И сам пиджак слишком длинный. Только русские покупают и шьют костюмы с рукавами, которые на два дюйма длинней, чем надо. Смотри, рукав достает почти до основания большого пальца. Это в России признак хорошего тона, зажиточности. Русского чиновника или бизнесмена легко определишь по длине рукава. Даже со спины посмотришь на человека и видно – наш фрукт.

– Всего-навсего рукав?

– А ты чего хотел? Этого достаточно. Ну, и еще и покрой костюма. Прямой крой пиджака с врезными карманами и одной шлицей теперь не актуален. Полуприталенный – вот, что тебе надо.

– Костюм у меня покупной, итальянский.

– По виду не скажешь. Ну, итальянцы тоже хороши. Привозят в Россию костюмы с расчетом на местный азиатский вкус. Ты по профессии не адвокат?

– Почему вы так решили?

– Врешь складно, – Корзин полез в сервант и протянул гостю визитную карточку. – Если понадобится работа, звони».

* * *

Я вышел из больницы здоровым человеком. Через месяц стали приходить счета за медицинское обслуживание. Я распечатывал конверты, тоскливо смотрел на цифры, срисованные из учебника астрономии, и мучился вопросом: может быть, лучше было умереть еще тогда, в машине «скорой помощи»?

Счета поступали не только из больницы. Например, анализами занимаются различные частные лаборатории, – они и выставляют счета. Стопка писем все росла, общая стоимость услуг перевалила за сто тысяч долларов и продолжала увеличиваться. Шло время, выжидая, я не платил. Мои кредиторы стали нервничать и напоминать о деньгах, писать, что передадут задолженность в коллекторское агентство. Я тоже нервничал.

Но тут позвонил ангел спаситель, – социальный работник.

– Привет, – сказал ангел. – Выздоравливаете?

– Почти выздоровел.

– Тогда запишите, какие бумаги мне нужны.

Собственно, эта девушка по имени Эн появилась еще раньше, в больничной палате, как только я пришел в себя. Она объяснила, что работает на правительство штата, – такие социальные работники сидят в каждой больнице, – и следят, чтобы медики не драли семь шкур с человека, который не может оплатить лечение в полном объеме. Я отвез Эн кое-какие документы, показывающие мои доходы за прошлый год, собственность, которой владею, включая машину и выплаченную квартиру. Все по-честному, иначе нельзя.

Бумаги ушли в правительство штата, откуда я получил ответ: мой долг больнице снижен до тридцати тысяч. Но эти деньги я смогу выплачивать не сразу, а в рассрочку, пятьдесят долларов в месяц, пока не погашу задолженность. Из груди вышел вздох облегчения. Пятьдесят долларов в месяц… Не так уж много за спасенную жизнь. С частными фирмами, которые занимались моими анализами, пришлось договариваться через адвоката. Пятидесятипроцентную скидку я все-таки получил.

Иногда звонили друзья и спрашивали, можно ли меня поздравить с возвращением с того света. Искусственная кома – это где-то совсем рядом со смертью. Я охотно принимал поздравления.

– Ты видел темный коридор и свет в конце его?

– Что-то такое было, – отвечал я, не хотелось разочаровывать людей, которым почему-то нравится этот образ: коридор и свет. – Что-то такое, кажется, видел…

– Серьезно, значит, это все правда? Ну, то, что испытывают люди, когда жизнь уходит. И ты оказываешься в ярком свете на пороге рая, так?

Забираться далеко в лабиринт фантазий не хотелось.

– Про рай не уверен. Если честно, я увидел свет, когда с меня списали три четверти долга. Даже больше. Вот тогда мне стало легче.

* * *

Если бы я был бедняком, – мои долги больнице просто аннулировали. А если на моем банковском счету оказались большие деньги, – тогда пришлось бы раскошелиться.

Да, медики не в восторге от того, что их услуги не оплачивают полностью или не оплачивают вовсе, но, что поделаешь, – закон все-таки на стороне больных. В худшем случае, если бы дело дошло до суда, никто не отобрал бы у меня квартиру, машину, – закон запрещает изымать в счет погашения долга квартиру, какой бы дорогой она не была, – если это единственная квартира. То же касается и движимого имущества: если машина единственная, – можно не волноваться.

Итак, миф о том, что без страховки вам не окажут срочной медицинской помощи, – всего лишь миф. Когда меня забирали в больницу, никто не спросил, есть ли у меня страховка. Меня не спросили об этом в машине «скорой» и по прибытии. Никто не заикнулся о деньгах, пока я лечился в больнице. Меня просто вытащили с того света без всяких авансов. И уж потом закрутился разговор вокруг денег.

Наконец последний третий миф о том, что медики сдерут семь шкур с человека, не имеющего страховку. Да, платить придется. Но ваши финансовые возможности будут учтены. И последние штаны (то бишь квартиру и машину) – не отберут.

Все это я выложил Рите, снабдив свой рассказ мелкими подробностями больничного быта. Она подумала и сказала:

– Ни фига себе. Тот хирург чуть не зарезал тебя. Не понимаю, почему ты не подал на него в суд. И за лечение насчитали слишком много. Как-никак тридцать тысяч – большие деньги. Надо в суд идти.

За нашу счастливую старость…

К старости человек готовится всю жизнь, но приходит она почему-то неожиданно. Однажды Джон вошел на кухню, открыл полку и потянулся, чтобы достать пакет с манной крупой. Тут он почувствовал боль в пояснице, поехал в больницу (чаще люди ездят в больницу, а не в поликлинику). Врач прописал прогревающий пластырь и витамины.

– Они помогут? – с сомнением спросил Джон. – У меня ведь ревматизм…

– Ну, вообще-то от старости витамины не помогают, – ответил врач. – Но обмен веществ немного улучшится.

Джон вернулся домой и вечером, сидя у телевизора, обдумывал последние реплики врача. Слово «старость» ему не понравилось. На седьмом десятке он оставался человеком бодрым и весьма энергичным. Жена Элизабет, ровесница Джона, тоже не чувствовала себя старухой. Однако годы шли, они с женой не становились моложе и о своем будущем рано или поздно надо было задуматься.

У Джона и Лиз взрослый сын, двое внуков, тоже взрослых парней, но на их помощь и поддержку рассчитывать не приходится. Сын с семьей живет в другом штате, в полутора тысячах миль от родителей, может приезжать только раз в год, на Рождество. На кого тогда надеяться? Решение пришло само: пора отправляться в дом престарелых. Джон неделю сидел в Интернете, выписал целую кипу разных брошюр и каталогов. Он долго вел переговоры с супругой, которой идея мужа тоже понравилась.

Они выбрали дом престарелых «Цветок магнолии», съездили туда, осмотрели здание, жилые помещения, комнаты отдыха. Хорошее заведение. И цена подходящая: с двух стариков ежемесячно берут всего семь тысяч долларов, – сервис высокого уровня. Один минус: свободных мест в «Магнолии» нет, слишком много желающих там поселиться. Очередь, для Америки явление редкое. Однако эта очередь двигалась довольно быстро. Ждать пришлось всего лишь одиннадцать месяцев.

Правда, дождался только Джон. Супруга скоропостижно скончалась от инсульта. Он продал дом, в котором они с Лиз прожили лучшие годы жизни, продал серебристый «Шевроле», оформил на себя пенсию покойной жены. По здешним законам, один из супругов может получать пенсию скончавшегося мужа или жены, если эта пенсия больше, чем у него. Если один из супругов не работал, он получит пенсию работавшей жены или мужа.

Джон переехал в восьмиэтажный корпус, где сейчас занимает просторную квартиру. Первый год страдал от одиночества, от того, что Лиз не было рядом. Да, она бы порадовалась этой новой прекрасной жизни.

Со временем боль утраты притупилась. Теперь, по прошествии семи лет, он чувствует себя лучше. У Джона комната отдыха, обставленная приличной мебелью, спальня и гостиная. Есть еще кухня и кладовая. С балкона открывается вид на поле для гольфа, чуть дальше несет свои темные воды Миссисипи.

Плата за проживание для Джона, которому на днях исполнилось семдесят пять, – четыре с половиной тысячи долларов в месяц. За год набегает приличная сумма. Но он может себе это позволить. Джон работал клерком в государственной компании, его пенсия невелика, а вот Лиз всю жизнь трудилась в частной телефонной компании, у нее была хорошая зарплата и, соответственно, отчисления в частный пенсионный фонд. Там деньги не лежали мертвым грузом, их размещали в ценных бумагах, которые со временем многократно выросли в цене.

К шестидесяти годам, – в этом возрасте здесь женщины выходят на заслуженный отдых (мужчины в шестьдесят пять), – на пенсионном счете Лиз было больше трех миллионов долларов. Так что, нет нужды в чем-то себе отказывать.

А жизнь пенсионеров – насыщенная. У каждого человека или семьи своя хорошая квартира, четырехразовое питание, каждый день – поход в ресторан, театр, музей или на концерт – по выбору. Плюс бассейн, гольф поле, кабельное телевидение, примерно пятьсот каналов, масса других развлечений и, самое главное, – хорошее медицинское обслуживание. Ну, старику ведь много не надо.

На прошлое день рождение Джон подарил сыну «Кадиллак» последней модели, кое-что перепало другим родственникам. Сын человек небогатый, он выплачивает кредит за дом, а пенсионеры, напротив, люди обеспеченные. Сам бог велит помочь близким людям.

Кстати, здесь, в доме престарелых, Джон встретил свою любовь, наверное, последнюю. Он показывает нам фотографию женщины. Ее зовут Тереза, не правда ли, она очень красива и молода. Ей всего-то шестьдесят шесть лет. Сейчас дело идет к свадьбе. Но сначала, чтобы добиться женской благосклонности, Джону пришлось потягаться со многими конкурентами. Да, да, у него были соперники, причем очень серьезные. Например, один очень настойчивый мужчина, полковник авиации в отставке.

* * *

Джон усаживает нас за стол в столовой. Он сам сварил кофе, открыл коробку шоколадных конфет и заказал в булочной кондитерской, что на первом этаже, пирожные.

– Я читал, что Россия богатая страна, – Джон подливает кофе Рите, ему приятно поболтать с красивой женщиной.

– Богатая, – кивает Рита. – Очень богатая. Вся таблица Менделеева. Нефть, газ, золото, алмазы. Чего только нет.

– Наверное, старикам выплачивают большие пенсии.

– И с каждым годом все больше и больше, – смеется Рита. – Мои дед и бабка работали с юности, а дед еще и фронт прошел, но не стали миллионерами. Я думаю, по чистой случайности. Наверное, не в тот фонд деньги вложили.

– А пенсионные фонды предлагают хорошие условия?

– Отличные. Но все-таки пожилые люди – они консервативные. Разным фондам не доверяют. Предпочитают держать деньги под матрасом. Или в банках. Так надежнее.

– Под матрасом? – Джон часто моргает глазами. Он не понимает юмора.

– Так вот, насчет моих стариков. Они получали пенсию… Нет, я не буду говорить, какую именно. Пусть это останется маленькой тайной. А то вы будете им завидовать. Мой дед не купил «Кадиллак», потому что любил на трамвае ездить. В Москве очень хорошие трамваи. Поездки на трамвае, особенно в часы пик, особенно после смены на заводе, поддерживают человека в отличной спортивной форме. Поэтому дед всегда был таким худым, мускулистым. Спортивным человеком.

– Он играл в гольф?

– Гольф он не уважал. В юности играл в футбол, по-вашему «соккер». Со сверстниками они делали из тряпок мяч. Ну, тряпки обвязывали веревкой. Получалось нечто круглое. Вот этот самодельный мяч они пинали ногами. Ведь играть в покупной мяч неинтересно. Вот они и делали самодельный. Захватывающая игра.

Джон дважды чемпион дома престарелых по гольфу. Эта тема его волнует. Кроме того, он чемпион этажа по пятикарточному покеру.

– В Москве любят гольф? Сколько стоит членство в гольф клубе?

– В ресторане при московском гольф клубе я обедала месяц назад вместе с отцом, – улыбается Рита. – Это, как бы объяснить… Ну, престижный ресторан. Престижный – это не тот ресторан, где хорошо кормят. Престижный – это где цены до небес. Ну, и в гольф клубе цены тоже будь здоров. Даже выше, чем до небес.

– Когда я жил в городе, платил за членство в гольф клубе двадцать долларов в месяц, – уточняет Джон. – Не так уж мало.

Джон, очарованный женской красотой, пьет кофе и, не отрываясь, смотрит на Риту. Он о чем-то думает, отводит взгляд и тяжело вздыхает.

– В Москве цены выше, – говорит Рита. – Но для человека, увлеченного спортом, деньги – это не главное. Правильно?

– Правильно, – улыбается Джон. – Деньги – это не главное.

* * *

С Нэнси Фриз мы познакомились в комнате отдыха, где она смотрела телевизор. В домах престарелых гостям всегда рады, к незнакомым людям проявляют живой интерес. Конечно, у Нэнси в квартире есть свой телевизор, даже два, но она предпочитает проводить время в обществе друзей, а в комнате отдыха всегда собирается подходящая компания.

Нэнси показала нам свою квартиру, фотографии сына и дочери, внуков и правнуков. Родственники ее не забывают, звонят, даже приезжают. Да, да, приезжают. Каждый год на Пасху. Впрочем, сейчас, в эпоху интернета, когда есть скайп, личные встречи не так важны. Нэнси живет здесь уже двенадцать лет, сейчас ей семьдесят четыре, возраст по здешним понятиям почти юношеский, в «Магнолии» есть пара долгожителей, которым перевалило за сотню.

– Мне кажется, что с выходом на пенсию моя жизнь только началась, – сказала Ненси. – Когда я работала, не было время на путешествия. В моей фирме отпуск – всего неделя. Можно было прихватить и вторую неделю, за свой счет. Но весь отпуск приходилось заниматься домашними делами… Сейчас, когда есть много времени, есть деньги, я объездила весь мир. Была во всех странах Южной и Центральной Америки. Обожаю Африку, там такие красивые закаты… И краски природы, они совсем не такие как здесь. Они яркие и сочные. Я много раз была в Европе, в круизах по северным и южным морям…

Нэнси кладет перед нами альбомы с фотографиями своих поездок. А потом принимается расспрашивать Риту о ее жизни в России.

– К вашим зеленым глазам подойдут сапфиры, – это ваш камень, и мой тоже, – Нэнси ставит на стол коробки с драгоценностями, демонстрирует Рите кольца и браслет с бриллиантами и изумрудами. – Вот, смотрите: как вам идет…

– Да, да, – Рита рассеяно кивает головой, она из той редкой породы женщин, кто к драгоценным камням, даже крупным, относится равнодушно. – Красиво…

– Вашему другу, – Нэнси украдкой бросает на меня взгляд, – ему понравится. Вот увидите.

Нэнси до выхода на пенсию работала менеджером в благотворительном фонде, а в свободное время делала бижутерию и продавала ее через магазин. Бизнес шел очень хорошо, Нэнси прилично заработала, даже хотела оставить основную работу и посвятить себя созданию колец и браслетиков с искусственными камнями. Но передумала: работа – это гарантированный кусок хлеба, медицинская страховка и пенсионные отчисления. Свой бизнес – дело рискованное. Взять хотя бы аренду. Снять помещение под магазин можно как минимум на два года. Но если захочешь закрыть бизнес раньше или обанкротишься, арендную плату все равно придется вносить на протяжении двух лет.

* * *

– Если вы останетесь в Америке, наверняка захотите открыть свое дело, – Нэнси внимательно смотрит на Риту. – Думали о своем бизнесе?

– Вот сейчас как раз и подумала, – Рита выглядит серьезной, значит, готова новая острота. – В Америке, как я заметила, очень любят экстремальный туризм. За это удовольствие платят большие, очень большие деньги. Ну, например, с вертолета группу туристов высаживают где-то в горах, и – выживайте, как хотите. В рюкзаках не так много еды, минимум снаряжения, но надо самим, без инструктора, спуститься вниз. Рискуешь жизнью и еще деньги платишь. Вот этим я и думаю заняться – экстремальным туризмом.

– Высаживать туристов в горах?

– Не совсем. Есть развлечение гораздо круче, гораздо интереснее. Открою туристическое агентство. Буду набирать группы для экстремального туризма в Россию. Уверена: много желающих найдется. Задание такое. Надо прожить месяц в Москве, в квартире московского пенсионера. Прожить на его пенсию, не добавляя к этому ни копейки из своих денег. То есть каждому экстрималу будут выдавать пенсию московского старика, наличными.

– Московская пенсия… Это много?

Рита ловко уходит от прямого ответа.

– Главное не в том, сколько получать. Главное – уметь правильно потратить деньги. Все будет зависеть от туриста. Я немного знаю американцев, знаю, как они транжирят деньги. Не думают о завтрашнем дне. Русской пенсии туристу хватит на два-три дня. Ну, на неделю. И еще надо с этой пенсии заплатить за квартиру, общественный транспорт и прочее. Пусть попробуют выжить. Можно организовать реалити шоу и продать права на телевизионный показ одному из местных каналов. Не понимаю, почему эта идея раньше никому в голову не пришла.

– Да, это будет интересно, – Нэнси из вежливости кивает, она не понимает, чем, собственно, трудна эта задача. – Посмотреть Москву – это очень увлекательно.

– Но если человек хочет настоящих запредельных нагрузок, что ж… Будут задания и посложнее. Скажем, прожить на пенсию русского старика где-нибудь в глубинке, в далекой провинции. Можно подобрать какую-нибудь вымершую деревню или рабочий поселок. Местные обычаи, крутые нравы обитателей… Я думаю, такое задание будет под силу немногим. Большинство туристов станут просить о досрочном прекращении миссии, потому что она эта миссия – невыполнима. Ну, для американцев, по крайней мере. Да, прекращение миссии и срочная эвакуация, – только так.

– В России много домов престарелых?

– Хватает, – Рита продолжает улыбаться. – Чего-чего, а домов престарелых хватает. Разница между Россией и Америкой в том, что в России старики боятся дома престарелых, как, наверное, боятся попасть после смерти в ад. Отправить пожилого человека, деда или отца, мать или бабушку, в дом престарелых при живых детях – это крайность. Этот поступок можно назвать подлым. А здесь старики сами в дом престарелых просятся. Понимаете?

Нэнси не понимает, но улыбается и говорит, что в каждой стране разные традиции. А традиции на то и существуют, чтобы их уважать.

* * *

Экскурсию по «Магнолии» нам устроил мой приятель Саша Грушин или попросту Алекс, он живет в Штатах почти двадцать лет. Вместе с ним мы спускаемся на первый этаж, здесь находится конференц-зал, где пожилым людям показывают кино, сюда приглашают заезжих артистов. В пристройке – крытый бассейн длиной в пятьдесят метров, здесь же финская и турецкая баня, парикмахерская, можно сделать маникюр и педикюр, массаж… Пожилые люди хотят выглядеть лет на десять-двадцать моложе, у них своя жизнь, свои отношения, в том числе любовные…

– Неплохое место, чтобы встретить старость, – говорит Алекс. – Я бы хотел оказаться здесь на склоне лет. Но цены… Мне они не очень нравятся. Если со здоровьем у человека все в порядке, он будет платить три тысячи долларов в месяц. Если проблемы есть – цена выше. Для человека, прикованного к койке или инвалидной коляске, цена – десять тысяч в месяц. Это потолок.

– Вот видите, – все решают деньги, – Рита, вспомнив деда и бабку, с трудом выживавших на скудную пенсию, не может побороть внезапно вспыхнувшего раздражения. – Десять тысяч в месяц… С ума сойти.

– С другой стороны, жизненный путь подходит к концу, – нет смысла экономить.

– Но и бросаться деньгами тоже нет смысла. Кстати, вы давно тут… Ну, так сказать, при стариках?

Алекс получил здесь работу случайно. Во время кризиса его уволили из IT компании, где он занимался созданием программного обеспечения, точнее, писал программы для банковских работников. По поводу увольнения Алекс не переживал. Пособие по безработице – более двух тысяч долларов, жить можно, особенно если есть «левые» заработки.

Деньги капали два года, затем президентская программа помощи безработным была урезана, Алекс стал рассылать резюме, он хотел и дальше писать компьютерные программы, но вакансий оказалось немного. Иногда его вызывали на собеседования: поговорят, угостят кофе, – и на этом все. У Алекса нет специального образования, он, так сказать, программист самоучка, поэтому в борьбе с учеными коллегами за место в IT компании он проигрывал.

Случайно наткнулся на объявление в газете: местному дому престарелых требовался администратор, зарплата пятьдесят пять тысяч долларов в год плюс премиальные и доплаты за работу в сверхурочное время.

Алекс побывал на собеседовании и решил, что это не самый плохой вариант. Теперь со своими подопечными он ездит обедать в рестораны, посещает театры и кинотеатры – это его основная обязанность. Летом играет в гольф и плавает в бассейне. Еще он помогает пожилым людям осваивать интернет, писать письма по электронной почте и пользоваться скайпом, чтобы общались с внуками, у молодежи вечно не хватает времени навестить предка.

Никаких специальных навыков для работы не требуется. Но есть определенные правила, которым придется следовать. Скажем, здесь много весьма небедных людей, им попросту некуда девать деньги. Нередко, кто-то из клиентов в знак уважения или личной симпатии вдруг захочет оформить завещание на какого-либо сотрудника «Магнолии». Поэтому, поступая на работы, ты заранее отказываешься принимать деньги, будь то некоторая сумма наличными или еще что-то.

Если с кем-то из пожилых людей где-нибудь в городе случится сердечный приступ, менеджер не имеет право оказывать первую медицинскую помощь, он должен набрать 911 и дождаться «скорой». Конечно, старику хочется помочь, но если что-то сделаешь не так, и дело плохо кончится, – родственники клиента запросто отсудят у дома престарелых огромные деньги, дескать, в смерти любимого дедушки виноват ваш сотрудник.

Есть множество других писаных и неписаных правил. Скажем, этического свойства. Если вы хотите спросить собеседника «Сколько вам лет?», – вопрос по-английски будет звучать так: «How old are you?» В дословном переводе: «Как вы стары?» Но пожилому человеку невежливо напоминать о его годах. Поэтому вопрос должен звучать так: «How young are you?» В переводе: «Как вы молоды?» Мелочь, но человеческая жизнь состоит из мелочей.

* * *

Алекс показывает нам свой рабочий кабинет, крошечную комнату, где едва помещается небольшой письменный стол и три стула. Он приносит кофе и, пока нет вызовов от клиентов, болтает с нами.

– Такое впечатление, что здесь право на счастливую старость имеют только богатые люди, – мрачно замечает Рита.

На ее щеках загорается румянец. Только что она побывала в мире благоденствия, достатка, спокойной и сытой старости. Ей не дает покоя, что этот мир – царство избранных людей, а не общественное достояние. Когда-то, еще в ранней молодости, она увлекалась социалистическими идеями, но до конца этим увлечением не переболела. Иногда призраки всеобщего равенства и братства возникают перед ней, зовут, манят за собой в пустыню социализма. В эти минуты она смотрит на мир критическим взглядом.

– Счастье пропорционально толщине кошелька, так по-вашему выходит? – голос Риты крепнет. – Кто богаче, тот счастливее?

– Разве это богатые люди? – удивляется Алекс. – Большинство здешних обитателей всю жизнь проработали служащими среднего звена, клерками, управляющими в магазинах, медсестрами. Их пенсионные отчисления были вложены в ценные бумаги. И принесли хорошие дивиденды. Как правило, человек, отработавший на государство или частную компанию всю жизнь, к старости забывает о бедности. Но настоящие богачи живут не здесь, в других местах. Гораздо лучше этого.

– А что остается тем беднягам, у которых нет пенсии? – Рита пылает гневом. – Ночевать на улице? Умирать от болезней? Или пухнуть с голода?

– Опухшего с голоду человека мне встречать не доводилось, – кажется, Алекс во время диалога с Ритой, испытывает некоторую неловкость от того, что его подопечные не прозябают в болоте нищеты и не голодают. – Просто не помню таких случаев, ну, чтобы с голоду пухли. И не умирал никто. К старикам в этой стране хорошо относятся. И пенсию по старости получают все, даже те, кто ни дня не проработал. Деньги небольшие 500–700 долларов. Но такие люди имеют право на бесплатную муниципальную квартиру. Плюс талоны на бесплатные продукты. Плюс программа бесплатного медицинского обслуживания для малоимущих и стариков – «Медикеир» («Medicare»).

– «Медикеир»?

– А в довесок к этой программе в каждом штате действуют свои программы «Медикейт» («Medicate»). Это дополнительные льготы в медицинском обслуживании и бесплатные лекарства (бесплатные – не значит плохие). Или, например, вызов бесплатного такси для поездки в поликлинику или больницу.

Рита остывает, немного смягчается. По дороге в гостиницу она рассуждает о том, что справедливости в мире как не было, так и нет. Конечно, обеспеченная старость – это хорошо. И дом престарелых не самое плохое место на свете. Однако пожилому человеку надо жить в семье, с детьми, внуками и правнуками, а не в казенном доме, не на казенных хлебах.

О животных и людях

Мы ехали по узкой дороге, вокруг тянулись загородки частных владений, за ними дома в стиле ранчо, каждое владение – не меньше двух-трех акров. Деревья, поля. Через пару миль поворот на хайвей, но я притормозил, когда увидели лист картона, прикрепленный на дереве, и надпись большими буквами: «Комната внаем. Бесплатный завтрак».

До кемпинга, где мы хотели устроиться, еще далеко, а солнце уже было готово упасть за холмистый горизонт. Прервать сегодняшнее путешествие и остановиться где-нибудь на ночлег, – удачная мысль. Рита не возражала, я свернул на узкую дорогу. Справа изгородь, слева смешанный дикий лес. Остановил машину перед воротами из двух продольных и двух поперечных досок, посигналил.

С моего места был виден одноэтажный дом с открытой летней верандой, флигель и сенной сарай, большой, как ангар для самолетов, а за ним конюшня. Чуть поодаль от дома загон, за загородкой я насчитал двенадцать лошадей, совершенно одинаковых, – и ростом и весом – все серой масти. Лошади немолодые, выглядят неважно. Заметно выпирают ребра, спины провисли. Три лошади подошли к загородке и с интересом наблюдали за машиной.

Появилась женщина лет шестидесяти пяти, в бордовой кофте на больших пуговицах и длинной синей юбке, она подошла и сказала, что катание на лошадях только по выходным. Можно приехать в субботу с утра и кататься хоть целый день.

– Мы хотели комнату снять, мэм, – сказал я. – Переночевать.

– А, комнату… Давно, еще с весны, не было желающих. Я уж забыла про то объявление на дереве.

Женщина открыла ворота, пропуская машину. Я оставил «Крайслер» на асфальтированной площадке возле дома и наблюдал со стороны за тем, как Рита и хозяйка, ее звали Линда Дорн, о чем-то разговаривают. Затем Линда провела нас в дом, показала две спальни. Комнаты в доме мне не понравились: там жарко и душно, а кондиционер сломался. Но есть комнаты в сенном сарае, можно переночевать там. Весной и осенью здесь путешествуют байкеры из северных штатов и даже из Канады. Они часто останавливаются на ночлег в сарае.

– Хотите посмотреть?

Зашли в сарай. Действительно, добрую треть помещения выгородили, оборудовали там двухярусные кровати, тут же, под лампой стоял длинный самодельный стол и несколько стульев. Рядом в комнате туалет и душ. Пахло старым сеном и свежей травой, сушившейся за перегородкой. Под потолком пара окошек, дававших немного света.

На второй этаж сарая поднимается прямая лестница с высокими ступенями. Сверху слышны звуки радио. Линда объясняет, что в комнате на втором этаже живет некий Генри, он хороший человек, помогает ей по хозяйству. Я сказал, что буду ночевать здесь, принес из машины сумку с вещами.

Через час хозяйка пригласила меня в дом на ужин. По дороге я встал у загона. Лошади бродили за загородкой, одна подошла ко мне, за ней другая. Они внимательно разглядывали меня, видимо, ждали угощения, но у меня ничего не было. Земля была вытоптана, трава, там, где она еще оставалась, ощипана под корень. Вблизи лошади выглядели еще хуже: худые старые клячи с большими печальными глазами. Кажется, они уже давно не ели досыта.

Дом Линды обставлен старомодной мебелью, полы поскрипывают, стены оклеены вылинявшими обоями (обычно в домах и квартирах стены красят, обои считают источником вредной пыли, их сегодня чаще всего увидишь в домах, где живут старики). На стенах много черно-белых фотографий. Здесь давно не делали ремонта.

* * *

Мы втроем сели на кухне, окна которой выходили на загон. Разговор все время возвращался к лошадям. Их завел Берт, покойный муж Линды. Он сам любил прокатиться и по воскресеньям разрешал всем желающим, детям и их родителям, ездить на лошадях. В лесу много широких троп, по которым можно кататься. Всадники поднимаются на ближайший холм, спускаются вниз с другой стороны, там делают большой круг и возвращались обратно.

С Бертом Линда прожила всю жизнь, у них был единственный ребенок Питер, он утонул в одиннадцать лет. Здесь много мелких речушек, мальчишки удирали из дома, плавали… Все кончилось плохо. Других детей супруги иметь не могли. Линда надолго замолкает.

– Муж много работал в компании, которая строила мосты, – сказала она. – В выходные копался в гараже. Видимо, ему не хватало общения с детьми. Однажды, это когда дело уже шло к пенсии, он сказал, что хочет завести лошадей, ну, чтобы дети катались.

Вместе со своим старшим братом Берт начал строительство сенного сарая. В следующем году они построили конюшню и загон, по случаю недорого купили лошадей. Муж был счастлив, – он осуществил свою давнюю мечту. С тех пор по субботам и воскресеньям здесь полно детей. Даже в плохую погоду.

Муж скоропостижно умер шесть лет назад. У Линды осталась его пенсия, на эти деньги как-то можно сводить концы с концами.

* * *

Мы пьем кофе и через окно смотрим на двор. Высокий сутулый мужчина лет пятидесяти, одетый в грубые штаны и рубаху с длинными рукавами, это и есть Генри. Его лицо кажется печальным, задумчивым. Он открывает ворота загона, перегоняет лошадей в конюшню. Линда понижает голос до шепота, хотя кроме нас ее никто не может услышать. Она говорит, что у Генри проблемы с выпивкой. Поэтому он развелся с женой, потерял работу.

Он пришел сюда четыре года назад, ему негде было жить. Она разрешила Генри спать в сенном сарае. У Линды нередко останавливаются люди, которым негде жить. Она пускает их в сарай, там хорошие комнаты, даже кормит обедом и ужином. В прошлом месяце здесь жила беременная женщина, сбежавшая от мужа, который ее бил. Разумеется, Линда не брала с нее денег. Вроде, с мужем все наладилось, женщина к нему вернулась.

Так и Генри жил здесь некоторое время бесплатно. Оказалось, он неплохо разбирается в лошадях. Линда предложила ему работу, платит семь долларов в час (в штате минимальная зарплата десять долларов), но без сверхурочных. Плюс к тому кормит завтраком и ужином. Она поняла, что сама не сможет управиться с этим хозяйством. Как-никак двенадцать лошадей, накорми, напои… Есть много работы в доме, в конюшне и сарае. Без помощника нельзя.

Из заработанных денег она выдает Генри половину, остальное, – они так договорились, – он получит, когда вздумает уйти. Генри человек молчаливый, замкнутый, у него нет друзей. Он работает целыми днями. Он хороший человек, старается держаться подальше от бутылки, но все-таки иногда срывается. Когда начинает пить, не выходит из своей комнаты в сарае. И тогда его работа достается Линде. Через несколько дней Генри приходит в себя и опять берется за дело.

Вообще хозяйство отнимает все деньги без остатка. Линда загибает пальцы: корм лошадям, зарплата Генри… Налоги на недвижимость и землю для пожилых людей снижены, но все равно около трех тысяч долларов в год приходится платить. Плюс счета за свет, воду, питание. А иногда лошадям нужен ветеринар.

Помогают деньги, которые платят за постой мотоциклисты. Но ведь они приезжают далеко не каждый день. Кое-кто из знакомых советовал избавиться от лошадей. Но это было бы предательством по отношению к мужу. Когда пришел его смертный час, он просил Линду не продавать лошадей, и она не пойдет против его воли. Да и с лошадьми она расстаться не сможет, это же большая часть ее жизни.

Я вспомнил одного знакомого из Калифорнии. От родителей ему досталось несколько лошадей. Это наследство оказалось очень обременительным, лошади требовали ухода и питания, – а это немалые деньги. Этот человек тоже не решился избавиться от животных. Он стал прототипом героя одной из моих книг. Вот и с Линдой та же история.

Линда не берет денег с детей и родителей за то, что те катаются на лошадях.

– Но, как же так, не брать платы? – удивилась Рита. – Содержание лошадей, как я понимаю, обходится дорого. Или у вас много лишних денег?

– Муж запретил брать деньги за то, что дети катаются, – сказала Линда. – А теперь я не могу с ним поговорить. Попросить его: разреши брать деньги. Не могу… Поэтому пусть все остается как есть. Пока я жива, дети будут кататься задаром. Да и к лошадям я привязалась. Я люблю их. У каждой есть имя, они разные по характеру. Хотя внешне такие похожие…

Утром Линда пожарила яичницу и сварила кофе. Мы сели в машину и помахали ей на прощание. В зеркальце я увидел согбенную фигуру Генри, он сидел на пороге сенного сарая и возился со сломанной газонокосилкой.

* * *

Однажды на дороге мы увидели табличку с приглашением посетить частный зоопарк, где живут тигры. Так мы оказались на ранчо семьи Джоусен. Обычный дом на невысоком холме, откуда открывается живописный вид на окрестности. На площадке перед входом машин нет. Мы вошли в дом, познакомились с хозяйкой, миссис Арлин Джоусен, очаровательной женщиной неопределенных лет и ее младшей дочерью четырнадцатилетней Хелен.

Заплатили по пять долларов за экскурсию. Если хотите увидеть, как тигров кормят буквально в двух шагах от вас, за утлой загородкой, – еще десять долларов. Хелен отвела нас в большую комнату, усадила за стол и прочитала получасовую лекцию о тиграх: какие виды существуют, где они живут и так далее. Несколько лет назад семья Джоусон взяла первого тигренка из городского зоопарка, затем появились другие тигры, в том числе два тигра альбиноса, белых в черную полоску красавца с голубыми глазами. Все тигры – амурские.

В общей сложности у Доусонов сейчас живет шесть тигров. Шестой родился в неволе. Семья написала письмо президенту России, который не раз высказывался в защиту тигровой популяции на Дальнем Востоке и Хабаровском крае. Написали, что дарят амурского тигренка В. Путину и надеются, что подарок будет принят. Доусоны готовы оплатить расходы по доставке тигра в Москву, в Кремль. Тому письму уже два года, тигренок вырос, он ждет встречи, но ответа пока нет. Понятно, у президента много государственных дел.

Вообще тиграм в неволе живется неплохо, да и альтернатывы нет, к жизни в условиях дикой природы они не приспособлены. Все тигры равноправные члены семьи, они не скучают, почти не болеют, за десять лет заболел и умер только один тигр. Хелен показала на самодельный стенд, прикрепленный к стене.

Здесь фотографии каждого тигра, а под ним имена спонсоров, обычных граждан, далеко не самых богатых, которые жертвуют деньги на зверей. Вот у тигра Линка – три спонсора. А долгожителю Тео повезло больше, – у него семь спонсоров.

Семье Джоусон содержание шести тигров не по карману, они люди со средним доходом, а туристы, готовые платить за билеты, сюда, в эту глубинку, заезжают не слишком часто. Посетители бывают, как правило, по выходным. Но доходы от продажи билетов не покрывают расходов на содержание тигров. Между тем тигр ежедневно съедает по четыре с половиной килограмма говяжьей мякоти. Спасибо, что находятся добрые люди, не толстосумы, обычные граждане, которые бескорыстно жертвуют деньги.

Мы посмотрели на тигров, резвящихся в трех вольерах. И убедились, что они в отличной спортивной форме. В стороне – могила умершего тигра, холмик из камней, стоит табличка с его фотографией, на которой висят разноцветные бусы, здесь же лежат детские игрушки.

– Могила фальшивая, – говорит Хелен. – Если раскопать, наткнешься на говяжьи кости. Только никому. Это секрет. Я сказала вам, потому что вы иностранцы. Уедите – и все… Могилу уже четырежды раскапывали и брали то, что там зарыто.

– А почему так? – интересуется Рита.

– Есть люди, которые верят, что кости тигра служат основой для создания каких-то уникальных лекарств, которые якобы лечат самые страшные болезни. И еще их добавляют в эликсир вечной молодости. Кости измельчают в муку, соединяют с какими-то травами. Ерунда, конечно, сказки. Тем не менее… Могилу-то раскапывают.

– И где останки умершего тигра?

– Этого сказать не могу. Есть у него секретная могила.

Первого тигренка Доусоны взяли из зоопарка, чтобы выходить. Он болел, нужны были лекарства и ежедневный уход. Когда тигренок поправился, администрация зоопарка разрешила им оставить животное у себя. Так был основан этот питомник, кстати, здесь ждут пополнения. Старшая тигрица беременна.

Сейчас популяция амурских тигров, живущих в Хабаровском и Амурском крае России, начитывается около пятисот особей. Они занесены в Красную книгу, их охраняет государство. В Америке тигры никогда не жили на воле. Их завезли сюда из Азии. Теперь в семьях, вроде семьи Доусонов или в частных зоопарках, насчитывается около двенадцати тысяч тигров. И, пока на свете есть добрые люди, вымирание тиграм не грозит. Это уж точно.

* * *

С бескорыстной любовью к животным, заботой о них, сталкиваешься на каждом шагу. Как-то мы подвозили женщину по имени Ирина, десять лет назад она вышла замуж за американца по имени Тимоти, или просто Тим, живут в штате Миссури. Проезжали пустырь, вдалеке заброшенный дом с окнами, забитыми листами фанеры. Ира, сидевшая впереди, вдруг воскликнула: «Останови машину». Выскочила и бросилась куда-то назад. Ира бегала кругами, потом метнулась к заброшенному дому и вернулась обратно.

Оказалось, она увидела кошку, видимо, брошенную хозяевами и одичавшую, выскочила, чтобы поймать ее. Но кошка бегала быстрее. Да, беспризорную кошку увидишь редко. Беспризорных собаки не попадались мне никогда. Оказалось, Ира состоит добровольцам в местной организации помощи домашним и диким животным. Есть железное правило: если заметил беспризорную кошку или собаку, постарайся поймать ее и доставить в центр реабилитации животных. Туда же поступают животные, ставшие жертвами жестокого обращения хозяев.

Сегодня, в воскресенье, у общества защиты животных ответственное мероприятие в местном парке. Выставка собак и их раздача.

– Может быть, заедем? – спросила Рита.

Крюк небольшой, мы свернули, через четверть часа оставили машину на бесплатной стоянке. Собственно, мы ехали посмотреть на собачек, а увидели еще одно проявление человеческой доброты и милосердия. Еще раз убедились в том, что здесь нет брошенных беспризорных собак, как нет беспризорных детей. А если собака осталась без хозяина, найдется человек с добрым сердцем, который возьмет ее.

Если ребенок остался без родителей или стал жертвой жестокого обращения в родной семье, – стоит очередь из людей, готовых взять его в свою семью. И пусть даже в этой семье пять своих родных детей, – всегда найдется место для шестого. И, можно не сомневаться, он станет еще одним родным ребенком. Его будут кормить, лечить, о нем будут заботиться, как о родном. Очередь за детьми – это большая длинная очередь, в которой можно стоять годами, но так ничего и не дождаться, – слишком много желающих.

Авторы, бравшиеся за путевые очерки об Америке, – еще со времен Ильфа и Петрова или Маяковского, – никогда не забудут отметить, особо подчеркнуть, что Америка – это страна желтого дьявола, сухих индивидуалистов, расовой сегрегации, бессердечных дельцов с Уолл стрита, делающих деньги из воздуха, нищеты и роскоши, страна контрастов…

Все это правильно. Но лишь отчасти. Душа Америки – это не желтый дьявол, душа живет в небольших городах, в таких вот парках, где собираются люди с добрым сердцем. Простые люди, с не самыми высокими доходами, рабочие, клерки, продавцы супермаркетов, трудовая Америка. Сказать, что жизнь у этих людей сладкая, – большое преувеличение. Половина зарплаты традиционно уходит на жилье, за которое выплачивают в течение тридцати лет, плюс медицинское страхование, учеба детей, погашение множества кредитов…

Здесь неохотно подают нищим, считают, что человек может сам о себе позаботиться. Но почему-то в кошельке всегда находятся деньги на помощь бездомному или больному ребенку, брошенной собаке… Наверное, душа народа – это его отношение к детям, братьям меньшим и старикам.

…Вокруг нас царила праздничная атмосфера. По парку прогуливались люди с собаками, одетыми в маскарадные костюмы. Художник за небольшую плату рисовал портреты хозяев с их любимцами. Рядом расположились собачьи парикмахеры. Работали простенькие аттракционы. Клоуны показывали фокусы. Огромная черепаха, вокруг которой собрались человек двадцать, неторопливо жевала арбузную мякоть.

На лужайке стоял большой фургон, одна из стенок которого сдвигалась, выходило что-то похожее на эстраду. Это работал благотворительный аукцион. Юные девушки выводили собак, разного возраста и породы. Ведущий что-то рассказывал о каждой собаке, затем назначал символическую цену, скажем, пять долларов. Люди, сидевшие на лужайке, поднимали руки, перебивая цену. У всех или почти всех людей, сидящих здесь, есть свои собаки, и даже ни одна. Но люди готовы взять беспризорное животное, хотя его содержание и лечение – удовольствие не из дешевых.

– Двенадцать долларов, – выкрикивает ведущий. – Кто больше?

Люди поднимают руки. Собака в это время стояла на эстраде, поглядывала на публику, словно старалась угадать, кто станет ее будущим хозяином. Все собачки немолодые, непородистые. Что называется, собаки, как говориться, с трудной судьбой. У какой-то псины хозяин умер, с кем-то жестоко обращались… Теперь добровольцы проводят такие вот аукционы или «презентации» в магазинах, торгующих пищей для животных, парках, скверах. Интересно, что для взрослых, даже пожилых животных, как правило, находятся хозяева.

Наша спутница Ира все свободное время посвящает реабилитации собак и кошек. Животные, что были изъяты у жестоких хозяев, попадают в специализированные приюты. Там с ними занимаются врачи и простые люди, которые помогают животным увидеть в человека не врага, а доброго хозяина.

Затем собак и кошек забирают к себе домой добровольцы. Сейчас у Иры живет три кошки и собака. Плюс еще одна – своя. В течение трех-четырех месяцев, иногда полугода, животные пройдут полную реабилитацию, наберут вес, преодолеют страх. И тогда попадут на такой вот благотворительный аукцион, что мы видели сегодня. И, хочется думать, найдут друзей с добрым сердцем.

Ире, в России она кандидат биологических наук, и ее мужу Тиму не по карману держать сразу нескольких собак и кошек, поэтому общество охраны животных (а это организация общественная, существует на пожертвования населения), выдает корм и кое-какие медицинские препараты. Но главное не в этом. Люди вкладывают в дело помощи животным не деньги, а душу. И это не пустые слова.

Мы заночевали в придорожном мотеле в ста милях от Нового Орлеана. Без всякой причины у меня было плохое настроение. От ужина я отказался, заперся в номере и пытался читать. Завтра должна состояться наша встреча с колдуньей вуду, эта перспектива почему-то не радовала.

Я принял две таблетки «мелатонина» и кое-как уснул. Снилась безумная облысевшая старуха с крючковатыми пальцами, одетая в лохмотья. К иссохшей груди она прижимала банку с какой-то темной жидкостью, что-то говорила, но слов я не понимал. Проснулся в три ночи, на улице кричал мужчина. Затем раздались два сухих хлопка, все смолкло, я снова провалился в темноту. И увидел уже знакомую старуху, пожиравшую сухих пауков. Я решил, что это и есть колдунья вуду.

Черная магия и ее разоблачение

Проснулся внезапно, будто кто-то толкнул в грудь. Вспомнил, что сегодня Рита, может быть, побеседует с колдуньей вуду, как утверждают знатоки, одной из самых сильных колдуний Нового Орлеана. Это удалось устроить через общего знакомого, но сначала Зоми, так зовут колдунью, хотела выяснить, что привело нас к ней, задать несколько вопросов. Выслушивать объяснения по телефону она категорически отказалась.

В час дня я должен встретиться на центральном городском кладбище с неким Себастьяном, помощником и доверенным лицом колдуньи. Он ответит, возьмется ли Зоми решить проблему или по каким-то причинам откажется. С собой нужно принести некую вещицу, которой Рита дорожит, что-то вроде амулета. Выбор пал на круглый кулон из серебра с чернением шириной в три дюйма, украшенный круглым ониксом. В ушко продета черная шелковая лента.

Последние десятки миль до города мы проехали по подвесным дорогам, проходившим по болотам. Глубоким обширным болотам, окружающим Новый Орлеан с двух сторон. Это зрелище остается в памяти надолго. Два широких шоссе, в одну и другую сторону, установлены на бетонные опоры, торчащие из воды. Иногда казалось, что это вовсе не болота, а черное неподвижное море. Деревья расступаются, справа и слева до самого горизонта – вода, отражающая низкое облачное небо.

Кажется, будто машина летит над это ровной поверхностью, но снова появляются деревья, торчащие из воды. Стволы голые, без коры, кажется, что деревья умерли, но это не так. Для кипарисов болота – родная среда обитания. На ветках снизу доверху какая-то сухая трава, эта трава везде, на стволах, на ветвях. Вот в безбрежных луизианских болотах появляются сухие островки, заросшие сорным кустарником или мертвыми низкорослыми деревцами, – и у них на ветвях все та же сухая трава.

На самом деле – это живое растение, которое питается бактериями, содержащимися в воздухе. Болота отпугивают туристов и одновременно создают городу своеобразный шарм. Да еще дают работу местным жителям: здесь разводят крокодилов, охотятся на бобров. Где-то далеко впереди маячат контуры высотных зданий, уже недалеко осталось.

Мы добрались до гостиницы, трехэтажного здания постройки начала девятнадцатого века во Французском квартале. Лифта нет. По узкой лестнице с железными шаткими перилами поднимаемся на второй этаж, идем темным коридором, стараясь отыскать нужные номера, но слишком мало света. Я достаю зажигалку, чтобы разобрать номера на дверях.

– У меня плохое предчувствие, – говорит Рита, перешагнув порог. – Не знаю почему. Тяжело на сердце и как-то тревожно. Может быть, из-за встречи с колдуньей?

– Ерунда, – у меня на сердце тоже неспокойно, но не хочется в этом сознаваться. – Подумаешь – колдунья. Что она, съест тебя?

– Не знаю… Я боюсь.

– В таком случае все можно отменить.

– Нет, нет…

– Ну, так что мне передать этому парню? – раскалывается голова, на душе тяжело, но я стараюсь казаться энергичным. – Чего ты хочешь?

Рита надолго задумывается.

– Передай… Нет, этого не надо. Передай, что я хочу его вернуть. Любой ценой.

– Но ты сама же проклинала бывшего мужа всю дорогу, – я удивлен и расстроен, я ожидал, что услышу нечто иное. – Ведь ты же говорила, что вы расстались навсегда. Что обратной дороги нет. Все кончено.

– Я была дурой. Передай то, что я попросила.

Шагнул к двери, уже взялся за ручку.

– Постой, – говорит Рита. – Вадим здесь, в городе. Тетка звонила вчера вечером и сказала, что разговаривала с общей знакомой по имени Ида. Эта Ида передала, что Вадим сейчас в Новом Орлеане, он живет в гостинице где-то на окраине. Представляешь, какое совпадение? Это знак судьбы? Как ты думаешь: это знак?

Ну, вот, час от часу не легче. Теперь откуда-то свалился этот Вадим. Только этого не хватало. Сидел, сидел где-то, молчал в тряпочку, не напоминал о своем существовании, и вдруг раз – и выпрыгнул.

– Задай этот вопрос колдунье. Я не специалист по знакам судьбы.

Пожимаю плечами и ухожу. Рита устала после дороги, просит ее не беспокоить, запирается в номере. Странно, полчаса назад она была свежей и веселой, и вдруг такая перемена. Я тоже чувствую себя неважно, какая-то слабость, которой я давно уж не испытывал, и затылок ломит от боли. Наверное, давление падает.

Смотрю на часы: до встречи с Себастьяном еще больше часа, но сидеть в помещении не хочется. Стены моего номера серые, на них развешены литографии в коричневых рамках – виды старых улиц Французского квартала: темные контуры домов, чьи-то тени на тротуарах. Низкий потолок давит, не хватает воздуха, дышать трудно.

* * *

Выхожу на улицу, побродить по Французскому кварталу, самому древнему и таинственному району города. Старые дома от одного до трех этажей стоят прямо на линии тротуара, железные балконы с перилами из кованого чугуна, их замысловатый рисунок похож на кабалистические знаки. Здесь нет двориков с лужайками перед домом, нет хотя бы небольших палисадников, которые принято устраивать по всей Америке. Тротуар – и сразу стена здания.

Окна закрыты жалюзи и внешними ставнями. Двери заперты на множество замков, пешеходов не видно. Здесь велика доля цветного населения, много метисов, креолов. По всем показателям статистики город – один из лидеров криминальной Америки. Но замки на дверях и внешние ставни на окнах, – это не только дань безопасности. Это французская архитектура, которая скрывает жизнь хозяев, а не выставляет ее напоказ.

Так живут в этом городе, – все внутри, и ничего наружу. Существует загадка, но нет отгадки. Дворики есть, но они внутренние, спрятаны за домом и со всех сторон обнесены забором, чтобы чужой взгляд не смог коснуться чего-то очень личного, тайного. Как правило, в таком внутреннем дворике есть небольшой фонтан или крошечный бассейн. Не для плавания, это тоже элемент здешней архитектуры.

Архитектура Французского квартала, повернутая в себя, – мрачна, но это нарочитая угрюмость, загадочная непостижимость происходящего, – и есть фирменный стиль квартала, да и, пожалуй, всего города. Душу Нового Орлеана верно передает мистический триллер Оливера Стоуна «Сердце Ангела». Пересмотрите его, – и вам передастся настроение города. Черная магия, колдуны вуду, мистицизм, аура вечных тайн бытия, которые не дано постичь человеку, окружает старинные кварталы, пропитывает собой, наполняет воздух. Подавляющая часть населения верит в колдовство и черную магию.

По-прежнему, прямые улицы пусты, дождь ненадолго кончился, но клубился туман, спрятавший высотные дома, стоявшие неподалеку. Новый Орлеан одно из самых дождливых и пасмурных мест в Америке, дождь может соткаться ни из ничего, только что светило солнце, и вдруг серая мгла затягивает город, и уже капли стучат по крышам.

Прохожу мимо мрачной готической церкви Святого Иуды, на ступенях корчится нищий, грязный юродивый мужчина неопределенных лет, выпрашивающий мелочь. Сворачиваю к парку Луи Амстронга. Через десять минут я вхожу на территорию кладбища. Могил здесь нет, только склепы. В городе, расположенном ниже уровня моря, тела в земле не хоронят, только сверху.

До сих пор практикуют старинный способ погребения, когда тело усопшего кладут в так называемую «духовку», что-то вроде печи. Закрывают заслонку на сорок дней. Ни огня, ни высокой температуры. Но по прошествии этого времени в «духовке» остается только пепел и кости, которые погребают в склепе. Как это получается – тоже загадка не из легких.

* * *

Иду по кладбищу, справа и слева близко друг к другу склепы, прямоугольные, квадратные, в форме пирамид, двухметровые или чуть ниже, впрочем, попадаются и великаны с трехэтажный дом, все покрашены известью. Среди них много полуразрушенных, почти развалившихся. Значит, не осталось в живых родственников, некому отремонтировать склеп. Но убирать эти развалины нельзя, по закону останки умерших должны храниться на месте захоронения до Страшного суда.

Дорожки на кладбище довольно узкие, за склепами ничего не видно. В узком пространстве между захоронениями разложен спальный мешок, рядом пара сумок. Человек с грязным лицом вылез из мешка, достал из сумки плоскую бутылку и приложился к горлышку, втянув в себя добрую порцию рома. Он закуривает, вытягивает босые ноги, не обращая на меня никакого внимания.

Иду дальше, выхожу к склепу, над которым установлена высокая стела с ангелочками. На нее забирался хиппи, один из героев культового фильма шестидесятых годов «Беспечный ездок». Он снимал штаны и испражнялся на памятник, с тех пор съемочные группы сюда не пускают. Фильм вызвал скандал, были призывы запретить его прокат. Сейчас эта картина уже не вызывает сильных чувств.

Иду дальше, но туман все время сбивает с дороги. Мне надо найти захоронение известной в городе колдуньи вуду, большой склеп с каменным крестом наверху, но, кажется, я заблудился. Довольно долго плутал по закоулкам кладбища, наконец, вышел к нужному месту. Склеп колдуна или колдуньи всегда отличишь от других. Возле него лежат подарки: детские игрушки, сувениры, бутылки со сладкой водой. А на стенах нарисованы крестики.

Сюда приходят люди, которые хотят исполнения каких-то желаний, нередко желаний запретных, противоестественных. Например, при помощи темных сил вуду вернуть любимого человека. Эта просьба небольшая. Тогда человек кладет свой подарок, рисует на стене склепа один крестик и шепотом просит об исполнении желания.

Излечить родного человека от тяжелой болезни – два крестика. И самые трудные просьбы, я не буду называть какие именно, – три креста. Склеп, который мне нужен, изрисован крестиками снизу доверху. На каменном кресте над склепом висят разноцветные бусы – подарки просителей, на земле детские игрушки и бутылочки с водой. На коленях стоит мужчина лет пятидесяти, по лицу размазаны слезы, он бьет поклоны и что-то горячо шепчет, косо поглядывая на меня.

Надо сказать, я не верю во всю эту чертовщину, в воскрешение из мертвых, в колдунов, но тогда, на кладбище, закрытым пеленой тумана, возле склепа колдуньи, рядом с этим мужчиной, бормочущим под нос что-то невразумительное, мне стало не по себе. Повеяло холодком, по спине побежали мурашки. Наверное, если где-то в мире существует город, который близок потустороннему миру, где кожей ощущаешь присутствие высших сил, могущественных, враждебных человеку, – это Новый Орлеан.

* * *

Себастьян приходит с получасовым опозданием. Это высокий худой креол с шапкой вьющихся волос, одетый в длинную блузу, подпоясанную шнурком. Он отводит взгляд, не смотрит на собеседника и хмурится, кажется, что у этого человека совесть нечиста. Он выслушивает меня, берет медальон, сжимает его в руке. О чем-то думает, наконец, говорит, что колдунья примет нас в одиннадцать вечера в церкви, он называет адрес.

– Сколько мы должны за визит? – спрашиваю я.

– Сколько дадите, – Себастьян глядит куда-то своим странным ускользающим взглядом. – Можете вовсе не платить. Это на ваше усмотрение…

Поворачивается и быстро уходит, растворяясь в тумане. Я с трудом выбираюсь с кладбища, после встречи с Себастьяном головная боль проходит, я чувствую себя увереннее. Возвращаясь в гостиницу, и до темноты не выхожу из номера. В девять захожу за Ритой. Она выглядит грустной и растерянной.

Мы находим ресторанчик, где играют музыканты, заказываем черепаховый суп и бобы под острым сладким соусом с сыром. Рита неразговорчива, она слушает тягучие мелодии блюза, о чем-то думает и вздыхает.

Уже стемнело, когда мы попали на нужную улицу. Город пуст, прохожих нет, моросит дождь, плавают клочья тумана. Церковь вуду напоминает магазинчик. Это одноэтажное старинное здание, серое, штукатурка местами отвалилась. Две витрины, как в сувенирной лавке, между ними дверь. С крыши мезонина на мир смотрят два прямоугольные окошка. Свет внутри погашен, я нажимаю кнопку звонка.

Открывает Себастьян, он зажигает верхний свет, проводит нас вдоль прилавка. Под стеклом какие-то амулеты, темные пузырьки, засушенные куриные лапки. На полках справа и слева банки, очевидно, наполненные формалином или спиртом. В них плавают змеи, тритоны, чьи-то белесые кишки. Мы идем через какие-то подсобные помещения, темные и пыльные, попадаем в просторный внутренний двор, с трех сторон кирпичные стены домов и заборов, поросшие мхом и увитые вечно зеленым плюющем.

Поодаль что-то напоминающее склеп, по двору беспорядочно расставлены позеленевшие от времени прямоугольники природных камней, некоторые доходят мне до плеча. Ближе к двери фонтанчик, где можно попить воды. Возле дома керамические горшки с папоротником и пальмами. Навстречу из соседней двери выходит черная женщина в облегающем платье из красного искусственного шелка, на шее платок с крупными цветами.

На вид ей около шестидесяти, может, меньше. Я ожидал увидеть колдунью из моего сна, иссохшую ведьму с белыми навыкате глазами, крючковатым носом и пустым беззубым ртом. На самом деле Зоми цветущая женщина с яркими чувственными губами, большими выразительными глазами, похожими на влажные маслины, и прекрасной белозубой улыбкой.

Ее ладонь мягкая и теплая. Пожимая руку, она внимательно смотрит в глаза, прищуривается, будто плохо видит. В это секунду что-то меняется в ее лице, Зоми на пару секунд становится напряженной и грустной, будто увидела что-то неприятное, что-то такое, чего видеть не хотела. Она отводит взгляд, мне снова становится не по себе.

* * *

Мы стоим во дворе под единственным фонарем, укрепленным над дверью. Зоми видит, что гостья волнуются, поэтому заводит разговор на общие темы, чтобы мы немного отвлеклись и расслабились. Говорит, что у покойного мужа была малая часть русской крови. Он был очень сильный колдун вуду, знал свой смертный час и умер в тот день, когда было предначертано. Она говорит, что однажды была в России, видела Волгу. Миссисипи и Волга – две великие реки, как Россия и Америка – две великие страны, которым назначено быть друзьями.

Зоми наполовину креолка, французская кровь, но о Наполеоне отзывается плохо.

– Французы владели одной третью Америки, самыми плодородными землями вдоль Миссисипи, от канадской границы до Нового Орлеана, – говорит она. – Но в начале девятнадцатого века накануне войны с Россией продали все свои владения – за сущие копейки. У Наполеона не было денег вооружить армию перед русским походом. Чтобы купить оружие он совершил самую глупую сделку в истории человечества. Но американцы обманули его, сказали: мы отдадим все, что есть в казне до последнего цента. Но казна в то время была почти пуста, потому что сбор налогов еще не начинался. Наполеон этого не знал, он взял эти жалкие копейки: пять центов за гектар земли.

– Он все поставил на победу, – робко возражаю я. – И проиграл.

– В войне с Россией у него не было никаких шансов, это всем понятно, даже ребенку, – говорит Зоми. – Но только не одержимому тщеславием Наполеону. За холодные русские земли, призрачные земли, которые еще предстояло завоевать, он продал американцам реальные земли, богатые и теплые, которыми уже владела Франция. Ни один император не наносил стране такого ущерба как Наполеон Франции. Он потерял треть Америки. Самовлюбленный, глупый недоросток. И этого глупца у кого-то поворачивается язык называть великим. Значит, люди совсем не знают истории. Или сами потеряли рассудок. Жалкая тщеславная натура Наполеона всегда будет напоминанием всем другим тщеславным деспотам.

Зоми разводит руки по сторонам. Мол, вот они, эти потерянные земли.

– Сейчас все это было бы французским. Если бы не глупый и тщеславный Наполеон.

Колдунья тонкий психолог, своим рассказом она заставляет людей задуматься о посторонних вещах, немного перевести дух и успокоиться перед важным разговором. Закончив экскурс в историю, она берет Риту за руку и ведет ее в другую дверь.

* * *

Два смежных помещения площадью примерно в шестьдесят квадратных метров – это и есть церковь вуду. Мне разрешают подождать в первой комнате. Зоми и Рита проходят дальше. Колдунья садится на высокий трон из красного дерева с резной спинкой. Рите достается скромный стул.

Я не слышу их разговора, не прислушиваюсь. Слоняюсь по комнате, разглядывая артефакты разных культур, беспорядочно соединенные здесь. По стенам развешаны старинные африканские маски, среди них есть и погребальные. Здесь же пара русских икон в серебряных окладах. Спас нерукотворный и Смоленская Божья Матерь. Беспорядочное эклектическое соединение религий и верований.

На полочках банки с засушенными змеями, магические хрустальные шары, корзинки из соломы, а в них африканские фигурки из дерева и цветной ткани, фотографии и картины в рамках: английская Королева, Папа Римский, Дева Мария, коврики с вытканными на них кабалистическими рисунками.

На соседних полках позолоченные фигурки Будды. Бусы, развешанные по стенам, горящие свечи. На отдельных полках старинные африканские фигурки из черного и красного дерева, ритуальные принадлежности. На некоторые вещи я не могу смотреть без содрогания, отвожу взгляд, кажется, это человеческие скальпы. Везде лежат деньги: купюрами и монетами, они рассованы в стаканы и фужеры, подложены под коробочки и ларцы. У стены старинное пианино, тоже заставленное фигурками и заваленное деньгами. Люди, побывавшие здесь, оставляют доллары, чтобы задобрить богов вуду.

Я вынимаю десятку, сворачиваю трубочкой и засовываю между зубов африканской маске: то ли человек, то ли бог с огромными глазами и губами, вывернутыми наружу. Маску венчает головной убор из павлиньих перьев. Плавает запах ароматических свечей, корицы и сандалового дерева. Дышится тяжело, я выхожу во внутренний дворик и жду довольно долго. Начинает моросить дождик, сгущается темнота.

Наконец Рита выходит из двери, на ходу застегивает кошелек.

– Ну что, как дела? – помимо воли я перехожу на шепот. – Что она сказала?

Рита молчит. Мы сворачиваем в другую дверь, идем узким коридором, не встретив никого на пути, оказываемся на улице. Здесь довольно темно, в мокром асфальте отражается свет редких фонарей. Пытаюсь начать разговор, но Рита отмалчивается. Уже перед гостиницей она останавливается, смотрит на меня и говорит:

– Зоми сказала, что он и так мой. Что он меня любит. И никакая черная магия не нужна. Он любит меня и любил всегда. Вот так.

Поднимаюсь в номер, закрываю дверь и пробую заснуть, но не получается. Тогда включаю телевизор и бездумно смотрю на экран, пока глаза не начинают слипаться. Я почти задремал, но зазвонил телефон.

– Только что я разговаривала с теткой, – выпалила Рита. – Тетка позвонила Иде. Представляешь, позвонила в то самое время, когда мы ходили к колдунье. Ида передала, что я могу к ней приехать в любое время. У нее есть важная информация. Я так понимаю, он знает, где Вадим. Поедем прямо сейчас.

Ехать никуда не хочется, я ищу предлог, чтобы как-то отвертеться.

– Я уже сплю, принял полфлакона снотворного. Мы встретимся с Идой завтра.

– Но у тебя работает телевизор. Я же слышу.

– Так я быстрее засыпаю…

Я выключил телевизор и положил трубку.

Эпилог

Ида согласилась встретиться вечером, раньше не могла. Рита назвала улицу и номер дома. Я ввел адрес в навигатор. Проехали центр города. Четверть часа крутились по пустым улицам. Вокруг не видно ни одного пешеходов, ни одной машин. Кажется, город вымер. Но это обманчивое впечатление.

Служивый люд вернулся с работы, занял место на диване и теперь нежится в лучах телевизора. Или уже отошел ко сну. Видимо торчать в барах и ресторанах до позднего вечера местные жители не привыкли, а из прочих мест публичного отдыха в этом районе действовал только кегельбан.

Рита разглядывала пустые улицы. Но смотреть не на что: изредка попадалась освещенные витрины прачечных и бакалейных лавок, забранные решетками.

– А где все люди? – спросила она.

– Сидят по домам, где же еще.

– Знаешь, что я заметила? На американских улицах совсем нет детей. Это производит странно пугающее впечатление. Города без детей… И так везде, в любом штате, в любом городе.

– По закону дети, не достигшие двенадцати лет, не имеют права появляться на улицах без сопровождения взрослых. Даже до школьного автобуса, который приходит по утрам за всеми учениками и развозит их обратно по домам после занятий, детей обязаны провожать взрослые. С этим здесь строго.

Мы свернули в проулок между домами, я остановил машину, – приехали. Справа спортивная площадка, окруженная шестиметровым забором из стальной сетки. Здесь мы увидели черных подростков лет тринадцати-четырнадцати, игравших в баскетбол. Рядом с баскетбольной площадкой установлены качели. Молодая мама качала девочку лет шести в розовом платьице. Рита вытащила телефон из сумочки, набрала номер, но никто не ответил, значит, придется ждать.

– Ида сказала, что вернется в девять с четвертью. У нас полчаса.

Я включил музыку и стал наблюдать за баскетбольным матчем. Без пяти девять женщина увела дочку, игра прекратилась. Мальчишки вышли на улицу через калитку с кодовым замком. На площадке остался один долговязый паренек лет шестнадцати. Он стоял на границе штрафной площадки перед баскетбольным щитом, отрабатывая бросок в кольцо. Ровно в девять вечера, минута в минуту, подъехала полицейская машина. Офицер, не вылезая, прокричал через мегафон, что время девять. Мальчишка схватил мяч и выбежал на улицу через калитку, щелкнул замок, машина уехала.

– Открытые спортивные поля и площадки для подростков закрывают в девять вечера, – сказал я. – Парки работают до одиннадцати. За полчаса до закрытия там появляются люди в форме и вежливо просят отдыхающий покинуть территорию. Если вы не хотите уходить, вам помогут.

Риту мои рассказы не интересовали, она вышла из машины и вернулась через час. Она была грустной и молчаливой, я не стал приставать с вопросами.

– Ида дала адрес гостиницы. И сказала, что через полчаса Вадим будет ждать меня у подъезда.

Темнело, город совершенно опустел. Поехали по адресу, введенному в навигатор GPS. Но на том месте, где должна была находиться гостиница, стоял трехэтажный жилой дом с темными окнами. Значит, я Ида перепутала. Мы проехали несколько пустых улиц, но гостиницы не нашли. Я уже совсем отчаялся, когда увидел пешехода, это был высокий белый человек в спортивной майке и шортах. Я вылез из машины.

– Простите, сэр…

Мужчина оглянулся, бросил взгляд за спину. Я не был похож на уличного грабителя, но пешеход прибавил шагу.

– Послушайте… Я хочу узнать, где гостиница.

Человек снова оглянулся, нырнул в темное пространство между домами. Я сел за руль и поехал дальше. Жилых домов стало меньше, тянулись кирпичные стены каких-то складов, потемневшие от копоти. Впереди стояла полицейская машина, но водителя в кабине не видно. Офицер топтался на тротуаре и обыскивал высокого чернокожего парня. Тот стоял, упираясь в стену ладонями, раздвинув ноги.

Когда я вылез из машины, полицейский бросил взгляд за спину и решил, что я не представляю опасности. Я объяснил, что заблудился и теперь ищу гостиницу «Три короны», где забронирован номер. Полицейский, не отрываясь от своего занятия, объяснил, как добраться до отеля и пожелал мне доброго вечера.

* * *

Улица оказалась прямой и довольно темной. Освещенное крыльцо отеля и вывеску над подъездом на другой стороне я увидел издали. Рита тоже вглядывалась в темноту, она нервничала и никак не могла успокоиться. Всю дорогу она жевала жвачку, пила воду, вертелась на сидении и молчала. Я остановил машину наискосок от гостиницы. На часах тридцать пять одиннадцатого.

– Его нет, – сказала Рита. – Так я и знала. Его нет… Наверное, мы опоздали. Черт, мы заблудились и опоздали.

– Если он тебя любит, то полчаса мог бы подождать, – заметил я. – Авось не развалился бы. Но он не пришел… А, возможно, не захотел ждать. Когда любви нет, и пять минут – это проблема.

Возле подъезда стоял швейцар в фирменной синей куртке, расшитой золотом, и фуражке, рядом с ним топтался администратор отеля в темном костюме и белой сорочке. Больше никого.

– Не расстраивайся, – сказал я. – Действительно, какого черта… Молодая красивая женщина бегает за каким-то там… Господи, было бы за кем бегать. Приспичит, – сам тебя найдет.

Рита не слушала. Она не отрываясь смотрела на подъезд гостиницы. Мимо в ту и другую сторону пролетали машины, по радио передавали танцевальную музыку. Рита ничего не видела и не слышала. Она молча выбралась из машины, забыв закрыть дверь. Пересекла улицу и встала под освещенным козырьком подъезда. Работники отеля стояли возле дверей и бросали взгляды на Риту.

Улица пуста. Вскоре администратор ушел. Швейцар что-то спросил у Риты, затем повернулся и скрылся за дверью. Через десять секунд на улицу выскочил худощавый высокий мужчина в синих брюках и рубашке с коротким рукавом. Повернув голову к Рите, он остановился, застыл. Рита бросилась к нему, повисла на шее, мужчина поцеловал ее в губы, обнял. Я отвел взгляд, смотреть дальше не хотелось.

Почему-то мне казалось, что никакой любви нет, что чувство Риты к этому парню, – плод ее воображения, она придумала любовь и поверила в нее. Наверное, я ошибся. Я сидел, настукивал пальцами по баранке, поглядывал на подъезд гостиницы и думал, что наше путешествие подошло к концу. Рита оглянулась и помахала мне рукой, мол, езжай, я остаюсь здесь.

Я тронул машину, проехался по темным улицам и вскоре вернулся в свой гостиничный номер. Да, наше путешествие кончилось. Наутро я оставил машину в пункте проката, взял билет на самолет и вернулся в Чикаго. Риту я больше не видел.

Рита позвонила через пару дней. Сказала, что они с мужем попробуют начать сначала, авось, получится. Точнее, они уже начали… Сказала, что в Америке она не останется, но не потому что ей здесь не нравится. Просто мужу предложила хорошую работу в Москве, и он согласился. Она возвращается за компанию.

Рита поблагодарила меня за экскурсию. Я положил трубку и постарался забыть об этой женщине. Но через месяц зазвонил телефон, и я узнал голос Риты.

– Мне надо в Америку, – сказала она. – По делу…

– Понимаю. По сердечном делу? Снова проблемы с мужем, убежал, стервец?

– Нет, это совсем другое. Ты сможешь покататься со мной на машине, как в прошлый раз?

Задумавшись над ответом, я рассеяно смотрел в окно. Наверное, можно покататься, почему бы и нет…

Content

Андрей Троицкий
По Америке с русской красавицей

Знакомство

Валить!!!

Русская жена в американской глубинке

Трудности перевода – 1

Мертвый город жив

«Сегодня мы не на параде…»

Не валить!!!

Развод по-американски

Проверки на дорогах

Проверки на дорогах – 2

Средний американец с большим ружьем

О России с любовью

Стриптиз по-американски

Винарни Миссури

Опиум для народа и не только

Как я стал бомжом…

…И вернулся на свое место

Реальная работа для русских

Оружие

Черные тени

И тени белые

Чему учат в церкви и в школе?

Трудности перевода – 2

Медицина: легенды и мифы

За нашу счастливую старость…

О животных и людях

Черная магия и ее разоблачение

Эпилог