Андрей Троицкий

Американский брат

Глава 1

Субботний день выдался холодным и ясным, Джон стоял возле окна, с высоты двенадцатого этажа смотрел на мокрые московские крыши, желтые деревья внизу. Он поискал глазами машину брата и не нашел, – Томас обещал приехать к часу, но опаздывал. Он не напоминал о своем существовании целый месяц, а сегодня вдруг позвонил, сказал, что заглянет ненадолго, привезет давно обещанный подарок – альбом с репродукциями немецких художников авангардистов. Сегодня у Джона были кое-какие дела, но не слишком важные, которые могут подождать, и он ответил, – приезжай.

Том явился с подругой красавицей Ингой Рощиной и неким Артемом Пастернаком, стареющим плейбоем, называвшим себя писателем и журналистом. Это был человек среднего роста и возраста, одевался как богемный художник, в джинсы и бархатный пиджак. Было заметно, что компания уже побывала в каком-то заведении, где спиртные напитки подают к завтраку. Пастернак принес в бумажной сумке пару бутылок "шардоне" и пакет с бутербродами.

Выпили вина, немного поболтали о пустяках. Том сказал, что прямо сейчас они всей компанией отправляются в город Владимир, – внизу ждет машина с водителем. Доберутся до места вечером, гостиница заказана. В воскресенье – культурная программа: осмотр памятников культуры, а в понедельник кое-какие дела, не слишком обременительные, – встреча с местным денежным мешком. Да, еще не все богатые люди переехали на жительство в Вену и Цюрих, иногда миллионеры живут в русской провинции.

– Мне нравятся небольшие русские города, – говорил Том. – Почти восемь лет работаю в России, и до сих пор восторгаюсь этими заповедниками патриархальной жизни. Вот там народные корни. У меня много фотографий русской провинции…

Будучи навеселе он всегда оживленно жестикулировал, рассказывал сбивчиво, перескакивал с одного на другое, возвращался к прежней теме и все начинал заново. Выглядел он уставшим, кажется, его мысли были где-то очень далеко, а восторги русской провинцией, – всего лишь пустая болтовня. Наверное, Тому хотелось выспаться, а не тащиться в машине две с лишним сотни верст. Странно и то, что он берет с собой в деловую поездку не только любовницу, но и Пастернака, человека с сомнительной, даже скандальной репутацией, способного находить неприятности там, где их нет и быть не может. Говорят, будто он профессиональный склочник, не вылезающий из судов из-за своих ядовитых газетных статей, а литератор, – более чем посредственный.

Джон слушал брата и поглядывал на Игну. Развалившись на диване, она листала каталог последней выставки модного московского художника, давая возможность Джону насладиться красотой ее длинных ног и точеных коленей. Около года назад брат познакомился с Ингой в одной богемной компании, где всегда было много красивых женщин, их роман развивался стремительно, как степной пожар. Тогда можно было предположить, что страсть окажется скоротечной, большое чувство сгорит, выродится в доверительные отношения, что-то вроде дружбы. Но это не случилось. Кажется, брат до сих пор любит эту женщину так страстно, будто их связь началась вчера, кажется, Инга отвечает взаимностью. Да, странные отношения, и странная женщина эта Инга, – вся напоказ и одновременно – вся в себе, одинокая и замкнутая, словно устрица в раковине.

Пастернак болтался по квартире, переходя из комнаты в комнату, разглядывал развешанные на стенах африканские маски. Он цокал языком и повторял, что иностранцы в России живут как короли. Квартиры в центре города с двумя ванными и двумя спальнями – и это для одного человека. И в придачу – чудный вид из окна и подземный гараж. И все это за счет работодателя. Господи, с ума можно сойти… Пастернак всегда был щедр на похвалу, но обязательно добавлял, что сам живет гораздо лучше: у него шикарная квартира в сталинском доме с видом на реку и "Мерседес" последней модели. Эти внешние атрибуты жизни, – квартира и "Мерседес", – оставались для него главными признаками успешного состоявшегося человека.

Пастернак долго копался в сумке, наконец вытащил помятую брошюру в бумажной обложке и вручил ее Джону.

– Мои мысли о сегодняшнем мире. Говорят, – гениально. Почитай.

Название – "На изломе сознания: публицистика".

– Кстати, ты не родственник тому Пастернаку? – спросил Джон. – Ну, который "Доктор Живаго"?

– Врать не хочу, а правду не скажу – я скромный человек. Не люблю, когда на меня падает тень гениального предшественника.

Пастернак глотнул вина и еще некоторое время с видом знатока разглядывал коллекцию масок:

– Джон, послушай умного человека. Выброси все маски на свалку. Начни собирать живопись. Ну, хотя бы русскую. Девятнадцатого века. Она растет в цене со скоростью света. А твои маски – это просто куски дерева. Поделки африканских ремесленников, не представляющие художественной ценности.

– Маски – это не капиталовложение, – сказал Джон. – Это для души.

Том добавил, что люди с деньгами часто начинают собирать живопись, надеясь, что это занятие удовлетворяет их эстетические амбиции и оправдает вложения, со временем даже прибыль принесет. А потом выясняется, что вся эта мазня ничего не стоит, а так называемые жемчужины коллекции, гордость собирателя, – три-четыре старинные вещи, написанные известными мастерами, – всего лишь современные подделки, к тому же весьма грубые. Пастернак стал горячо возражать, ему бы только начать спор, а тема значения не имеет…

Но разговор оборвался на середине, Том посмотрел на часы и сказал, что давно пора ехать. Все заспешили, наскоро попрощались, через пару минут Джон остался один. Он полистал альбом, который принес брат, но не смог сосредоточиться, на душе без всякой причины было муторно и тревожно. Почему-то казалась, что эта поездка в компании Пастернака обязательно закончится скандалом или чем похуже.

На следующее утро в воскресенье, позвонил Олег Моисеев, начальник юридического управления банка, и сказал, что случилась небольшая неприятность. Накануне Томас с Ингой приехали во Владимир, вечером засиделись в ресторане, а когда выходили, повздорили с какими-то местными парнями, пьяными хулиганами. У Тома всего пару синяков, один из хулиганов тоже почти не пострадал, – всего несколько синяков. А вот второй парень, некий Дзыга, – получил травмы средней тяжести. Он сейчас в больнице, но жизни ничего не угрожает. Тома задержала полиция, сейчас разбираются, что и как. Беспокоиться пока не о чем, Моисеев сам сегодня же выедет на место, поговорит с полицейскими и постарается как-то замять это дело.

Джон выругался про себя, а вслух сказал:

– Так и знал, что Пастернак напьется и…

– Пастернака с ними не было. Он почувствовал себя плохо еще в Москве. Попросил высадить его из машины где-то на набережной. И пешком поперся домой.

– Я бы хотел поехать…

– К брату тебя не пустят и разговаривать с тобой не станут, – сказал Моисеев. – Ты только все испортишь. Сиди и жди, я все сделаю сам.

* * *

В понедельник, едва Джон успел войти в служебный кабинет и повесить пальто, как позвонила секретарь хозяина банка Юрия Львова и попросила немедленно зайти. Львов поднялся из-за стола, усадил Джона в кожаное кресло, сам развалился на диване и положил ноги на журнальный столик. В кабинете по стенам и углам висело несколько старинных икон, пахло воском и ладаном, словно в церкви.

Босс крупный мужчина лет сорока пяти, всегда следил за своей внешностью, носил модные часы, старался одеваться в дорогие итальянские костюмы, но оставался неряхой. На лацканах пиджаков и галстуках красовались пятна, а рубашки были мятыми и не всегда свежими. Всем посетителям босс предлагал выпить, время возлияния значения не имело, – утро, день, вечер, ночь, – какая разница. Но сегодня он забыл о выпивке.

– Я не знал, что твой брат задира, – сказал Львов. – Подумать только – устроил драку в ресторане. Помял какого-то гражданина по фамилии Дзыга. И второму парню досталось… Я долго работал с Томом и никогда не замечал в нем склонности к жестокому насилию.

Львов шутил, но Джон был в том состоянии, когда шуток не понимают.

– Он не драчун. Хотя когда-то в молодости занимался боксом.

– Я шучу, старик, – сказал Львов. – Разумеется, Томас был прав. Он защищал женщину от пьяного подонка. На его месте и я бы так поступил. А этот Дзыга просто напился до столбняка, его потянуло на приключение, которое закончилось в больнице. И по делом… Жаль, что суд оставил Тома под стражей. Господи, куда подевались правда и справедливость…

В руке Львов держал платок, который прикладывал к глазам, промокая выступившие слезы. Он страдал сезонной аллергией, когда помимо воли слезы появлялись на глазах, катились по щекам, – и сейчас переживал период обострения. В такие минуты босса хотелось утешить.

– Но эти провинциальные суды нормального человека сведут с ума, – вздохнул Львов. – У них свои особые представления о законе. Если украл миллион, тебя оставят под домашним арестом. Но если совершил преступление против личности, – поставил синяк какому-то пьяному хаму, – будешь дожидаться суда в тюрьме. Да, таковы местные порядки. Случись это в Москве, мы бы вытащили Тома за полчаса.

– Да, я понимаю. В провинции все иначе.

– Наш штатный адвокат Моисеев – специалист по уголовному праву. Так что, тебе в этом отношении повезло. Но если он тебя не устраивает, я найду другого человека.

– По-моему, он свое дело знает, – сказал Джон.

Львов пошевелил ногами, задел мыском ботинка фотографию женщины в блестящей рамке. Он дотянулся до фотографии и небрежно сунул ее под столешницу, с глаз долой. Поговаривали, что брак Львова с молодой и привлекательной женщиной находился на грани распада, последние три месяца супруга банкира жила за границей. Вслух босс не обсуждал эту тему, даже с самыми близкими людям. Львов имел прекрасную репутацию, был человеком деловым и практичным, но внешне казался сентиментальным, набожным и несколько старомодным.

– Я сказал Моисееву, чтобы он сделал все, что можно. И чего нельзя. Только представь каково Тому, умному, образованному человеку, иностранному гражданину, в камере с бандитами. Они там на нарах спят в две смены, потому что места на шконках всем не хватает. В камеру на пятнадцать человек набивают тридцать. Дважды в день обыски – утром и вечером, табачный дым висит, как туман. В камерах разрешено курить, поэтому дышать нечем. И медицины – никакой.

– Это ужасно, – кивнул Джон.

– Я созвонился с одним большим человеком из города Владимира, очень большим. Он сказал, что ситуация простая и ясная. Этот мой знакомый попросит следователя, чтобы не тянул резину. Быстро закончил с писаниной и передавал дело в суд. А суд назначит Томасу штраф. Не думаю, что очень большой. В любом случае банк возьмет на себя все расходы. Ну, ты только не волнуйся раньше времени. В конце концов, человек, не посидевший в тюрьме, – это человек не совсем полноценный. Томас выйдет просветленным и мудрым. Его потянет к Богу. Вот увидишь.

– Думаю вот о чем. Может быть, Томасу надо заявить о том, что он американский гражданин? В этом случае он мог бы рассчитывать на помощь посольства.

– Ну, если мы хотим все испортить, – давай так и сделаем. Заявим, что Томас – американец. Ты думаешь, что отношение следователя или судьи изменится в лучшую сторону? Наоборот. Открой любую сегодняшнюю газету, ты там найдешь три-четыре статьи про Америку. И там твою страну кроют чуть ли не матом и поливают помоями. В каждой заметке сказано – американцы наши злейшие враги. Только о том и мечтают, чтобы завоевать Россию, население утопить в крови, а недра разворовать. И читатели в эту белиберду верят. Включи телевизор – там услышишь те же самые слова – американцы враги. Следователь и судья в отличие от тебя газеты читают. Не только читают, но и верят им. Скажи, ты хочешь погубить Тома?

– Но помощь посольства… Она будет не лишней.

– Какая помощь? На суд пришлют какого-нибудь безграмотного олуха, который половины того, о чем пойдет речь, просто не поймет. Потому что не потрудился выучить русский. А другую половину поймет неправильно. Вернется в посольство и напишет бумажку начальнику: так и так, присутствовал на суде. И вся помощь. Пойми: Тома задержали с паспортом на чужое имя. И пропуском в банк, – тоже на чужое имя. По паспорту он родился в столице Эстонии, в Талине, но живет в России и является гражданином России. Правильно?

– Правильно, но…

– Американский гражданин жил и работал под чужим именем, по подложным документам. Когда это выяснят, дело заберут из полиции и передадут ФСБ, так называется бывшее КГБ. Потому что иностранцами в этой стране занимается ФСБ, а не полиция. Я бы врагу не пожелал попасть в эту контору. Тома переведут в Лефортовскую тюрьму, где держат особо опасных преступников и шпионов. Том проведет там в ожидании суда год, а то и два. Чекисты захотят повесить на него что-то серьезное. А вдруг он планировал государственный переворот или покушение на политического деятеля? Или диверсию… А иначе зачем жил под чужим именем, почему скрывался? Его замордуют ночными допросами, лишат пищи и сна. И когда он дойдет до точки, когда о его шею и спину сломают несколько дубинок, – Том все подпишет. Все, что ему подсунут.

– Диверсия… Ну уж вы через край хватили.

– Следователь любую глупость выдумает, лишь бы получить на погоны еще одну звездочку. А Томаса привлекут по серьезной статье Уголовного кодекса. И сунут пять или семь лет лагерей. И срок он будет отбывать за три тысячи километров от Москвы. В лагере, где сидят иностранные граждане. Погода там гнилая: дожди, снег и холод, даже летом. Может быть, десять солнечных дней в году. Контингент – всякий криминальный сброд. Торговцы наркотой из Африки, убийцы, насильники… И отношение к этим иностранцам ничем не лучше, чем к русским заключенным: побои, унижение, голод и кое-что пострашнее… Тебе все ясно?

Джон кивнул, на самом деле Львов прав. Если начнут выяснять, почему два брата, граждане Америки, живут в Москве под чужими именами, – могут возникнуть серьезные неприятности. Проверят всех московских знакомых, женщин. С кем общался, с кем делил постель… Придется ответить на сотни неудобных вопросов, которые касаются работы, личную жизнь вывернут наизнанку и выставят на показ.

Полиция ничего криминального не найдет, но история со скандальным душком обязательно попадет на телевидение и в желтые газеты. "Бизнесмен из США жил по подложному паспорту" – хороший заголовок. По возвращении назад в Америку, брату будет непросто найти хорошую работу. В серьезный банк или трастовый фонд Тома на порог не пустят. Брат наверняка сможет устроится в каком-нибудь захолустье, бухгалтером, – и это не самый плохой вариант. А Джон наймется охранником в магазин верхней одежды или зоопарк.

– Пожалуй, вы правы, – сказал Джон. – Пусть брат остается гражданином России эстонского происхождения Отто Сеппом.

– Вот и ладно, и с Богом, – Львов вытер закипающие на глазах слезы. – Будем ждать хороших новостей. А если возникнут претензии к Моисееву, – звони мне. Я все решу за пять минут. Помни о главном, Джон, – мы не просто коллеги, мы старые друзья. Я много хорошего сделал для твоего брата. И еще сделаю много хорошего. Главное – не терять человеческих отношений, помнить добро и верить в Создателя нашего.

Он поднялся, похлопал Джона по плечу и, уткнувшись в платок, зарыдал. То ли аллергия тому виной, то ли просто расчувствовался после душевного разговора.

Глава 2

Под вечер сотрудника уголовного розыска майора полиции Юрия Девяткина вызвал начальник следственного управления ГУВД Москвы полковник Николай Богатырев. Кабинет был огромный, стены облицованы старомодными панелями под дуб, красная ковровая дорожка ведет прямо от порога к письменному столу – наверное, чтобы посетитель не заблудился. Девяткин сел к приставному столику, положив перед собой папку с бумагами и стал ждать, когда начальник докурит сигарету. Богатырев, – мужчина средних лет с небольшой лысиной и глазами навыкате, был одет в гражданский костюм, вышедший из моды лет десять назад, рубашку в бело-синюю полоску, похожую на матросский тельник, и серый галстук, напоминающий удавку.

– Ты сводку происшествий за последние трое суток читал? – спросил Николай Николаевич.

Девяткин соврал, что читал и стал наблюдать, как Богатырев тянется к графину, наливает воду в стакан и не может справиться с дрожью в руках. Ну, Николай Николаевич всегда выглядел так, будто вчера засиделся с друзьями, веселая вечеринка затянулась до самого утра. А к вечеру похмельные муки достигли той пиковой точки, когда не остается сил работать и вообще жить, глаза на мир не глядят, – хочется влить в себя графин холодной воды, лечь на кожаный диван, что стоит в углу, и умереть на нем.

Девяткин пребывал в хорошем настроении: около восьми назначена встреча с одной интересной женщиной, между прочим, врачом рентгенологом, это приятное знакомство, весьма возможно, перерастет в нечто большее. На всякий случай Девяткин еще накануне навел порядок в своей однокомнатной берлоге, купил вина и пирожных с ванильным кремом. Сейчас он поглядывал то на Богатырева, припавшего к стакану с водой, то на часы: до конца рабочего дня ждать недолго.

Начальник отодвинул стакан и сказал, что третьего дня в Центральном округе Москвы убит банкир и его жена. Все произошло в их квартире. Следов взлома нет, видимо, хозяин знал гостей и сам впустил их. Преступление с корыстным мотивом, пропали деньги и ценности. Кроме того, убийцы завладели ключами от двух сейфов, замурованных в подвале загородного особняка. Там грабители тоже побывали, сейфы пусты, если не считать нескольких мятых коробочек из-под колец и колье.

Хозяин квартиры был человекам старомодным, банкам не доверял, видимо, потому что сам всю жизнь имел дело с деньгами и хорошо усвоил, – надежных банков не существует. Поэтому ценности держал при себе, – и поплатился. Пострадавший профессиональный финансист, совладелец или бывший совладелец Московского резервного коммерческого банка, – на это надо обратить особое внимание. В этом месте Девяткин нахмурился, перестал поглядывать на часы и стал слушать начальника, не пропуская ни единого слова. Он чувствовал волнение и холод в груди.

Видимо, убийцы срубили очень большие деньги, впрочем, это станет ясно позднее. Но дело даже не в деньгах, – преступление совершено с особой жестокостью, цинично. В течение первых трех дней расследование вели оперативники Центрального округа Москвы, но далеко не продвинулись. Поэтому дело, – Богатырев постучал пальцем по тощей папке на столе, – передали в Главное управление внутренних дел Москвы, требуют, чтобы им занимались лучшие оперативники.

Тут еще надо отметить, что пострадавший был человек весьма значительный, со связями и обширными знакомствами, так что, результатами расследования будет интересоваться большое начальство прямо оттуда, – Николай Николаевич поднял кверху глаза. Девяткин подумал, что в жизни все меняется слишком быстро, и люди меняются. Когда-то Богатырев был хорошим сыщиком, не боялся ни ножа, ни бандитской пули, теперь боится услышать по телефону плохое слово от начальства.

Из Министерства внутренних дел уже звонили, спрашивали, кому из оперативников будет передано розыскное дело. Кандидатура восторгов не вызвала, якобы, методы работы Девяткина – сомнительные и вообще… Но тут надо понимать, что Девяткин грязь своими руками разгребает, а не в оранжерее цветочки нюхает, – иногда любые методы хороши, ну, если надо докопаться до правды. Оборвав себя, Богатырев глотнул из стакана, прикурил новую сигарету и сказал, что имя пострадавшего – Пол Лурье, или попросту Павел, он постоянно жил в России, но корни французские. Детей у супругов, слава Богу, не было.

Жена его Ирина, в девичестве Игнатьева, она была моложе супруга на двадцать лет, – говорят очаровательная добрая женщина. К тому же – редкая красавица, но, – Богатырев иногда пытался острить в самых неподходящих ситуациях, – но по фотографиям, сделанным на месте происшествия и в судебном морге, – это определить трудно. Ну, в смысле, была ли она красавицей или так себе, – на любителя. И вообще этой женщине, – это уже кроме шуток, – выпала не самая легкая смерть.

Девяткин был готов услышать это имя, уже понял, о ком речь. И все-таки почувствовал себя так, будто в любительском поединке по боксу, получил тяжелейший удар пол ложечку, а затем в подбородок, – свет померк перед глазами, он тяжело рухнул на настил ринга и не может подняться от боли, дыхание перехватило, а мышцы рук и ног свело судорогой. Он испытал приступ тошноты и, кажется, побледнел, но Богатырев ничего не заметил. Где-то в голове прокрутилось: Ирина Лурье, Ирина… И снова свет померк, и подкатила тошнота.

* * *

Богатырев передал папку, сказал, что в ней – первичные показания свидетелей, протокол судебного вскрытия и прочий почти бесполезный мусор. Теперь расследования придется начинать практически с чистого листа.

Он поднялся с кресла, проводил Девяткина до дверей кабинета, пожал руку и пожелал успехов. Значит, сверху теребят и давят: найди убийц. Девяткин вернулся в свой кабинет и некоторое время сидел за столом, обхватив голову руками и погрузившись в невеселые мысли. В дверь постучали, вошел с каким-то вопросом лейтенант Саша Лебедев, чемпион Москвы по классической борьбе в супер тяжелом весе. Сейчас он готовился к очередному турниру, поэтому каждый вечер просил отпустить его пораньше с работы на тренировку.

– Сегодня не отпущу, – сказал Девяткин. – Садись.

– Надоело целый день сидеть, – ответил Лебедев. – Постою.

– Ирку Игнатьеву помнишь? Третьего дня ее убили. Вместе с мужем, в квартире в центре Москвы. В конверте фотографии.

– Господи, – Лебедев сел на стул, вытащил несколько крупный фотографий, сделанных в морге. – Господи… У вас такая любовь была, ну, про такую любовь романы пишут.

– Когда мы с ней расстались, я был уверен: у нее впереди прекрасное счастливое будущее. Иначе и быть не могло… Она была создана для жизни, полной поэзии… Блин, ну, надо же. Вот же суки… Твари…

– Зря вы тогда, погорячились… Ну, года два или три назад. Вы пришли сюда после разговора с ней. И мы на троих раздавили бутылку коньяка. Вы тогда сильно переживали. И я сказал: зря вы. Если есть любовь, тогда надо… Надо как-то ее поддерживать, как огонек на ветру.

– Огонек… Много ты понимаешь. Она красавица, умница… У нее художественное образование, отец – искусствовед, известный на весь мир. А я кто? Обычный мент, который живет в однокомнатной квартире, целыми днями возится с разными подонками. Если буду трудиться в поте лица, дослужусь до подполковника. Вот и все перспективы. Разве такой муж ей нужен? Мне повезло, что встретил ее, что был с ней близок. Один раз повезло встретить хорошую женщину. А расстались по-глупому. Потом ей подвернулся этот Пол Лурье, банкир. Он-то долго думать не стал: быть или не быть. Увидел ее и сходу сделал предложение, а она согласилась. Мне на зло.

– А начальство знает, что у вас с ней, ну, были отношения?

– Спроси лучше что-нибудь умное. Если бы начальство знало, я бы не получил это дело.

Глава 3

По середине недели чуть свет адвокат Олег Моисеев заехал за Джоном. Юрист был дюжим сорокалетним мужчиной с румяной, будто ошпаренной кипятком физиономией. Он долго мял в своих ручищах ладонь Джона, стараясь выразить соболезнования по поводу происшествия с братом, уговаривал не переживать и не принимать близко к сердцу. Даже снял очки с затемненными стеклами, прятавшие близко посаженные навыкате глаза. Без очков адвокат был похож на вареного рака.

Путь от Москвы до Владимира обычно занимал три часа, но в этот раз они потратили четыре с гаком: лил дождь, дороги были забиты автомобилями. За рулем сидел опытный дядька, любивший прокатиться с ветерком, он часто вздыхал и хмурил брови. Адвокат, развалившись на заднем сидении, отгородился от всех газетой. Джон бездумно смотрел в окно на голые осенние рощи и тяжелое низкое небо, на дождь со снегом, голые деревья и темные откосы оврагов. К середине пути Моисеев прочитал почти все газеты, пролистал развлекательные журналы, выпил кофе из термоса и захотел пошевелить языком.

– Неприятности по одной не случаются, – мрачно процедил он. – Историю про Лурье слышал? Человека убили средь бела дня в московской квартире. Сначала разделались с женой и только потом… Господи, какая жестокость. Вчера меня вызывали на Петровку 38 к майору Девяткину. Он проводил первичный опрос свидетелей. Довольно бесцеремонный тип, сволочь. Продержал меня в коридоре три часа. Потом задал три общие вопроса и отпустил. И смотрел на меня сверху вниз. Дал понять: что бы ты мне ни сказал, – все равно не поверю. Если позвонят из полиции или пришлют повестку по поводу Лурье, – без меня никуда не ходи, ни с кем не разговаривай. Иначе наживешь неприятности.

– Что я могу сообщить полиции? Я с Лурье был едва знаком. Изредка мы встречались в коридоре и здоровались. Он и в банке показывался раз в месяц. После его убийства Биркус приказал найти в архиве все записи, на которых есть голос Лурье. И все стереть. Ну, чтобы полицейские нос не совали. Говорят, у него была красивая жена. Жалко человека…

– Да, смерть никого не щадит, – мрачно кивнул Моисеев. – И все-таки глупо… Открыть дверь незнакомым людям. Пустить их в квартиру… Я был на похоронах. Гроб с Лурье в церкви даже не открывали. Так обезображено лицо. А жена… Даже говорить не могу на эту тему. А ведь была редкая красавица…

И снова уткнулся в газету.

К городской больнице подъехали к полудню. Узкая дорога подходила к лечебному корпусу больницы со стороны старого парка, водитель остановил машину перед подъездом. Адвокат заглянул в глаза Джона и сказал:

– Слушай, еще не поздно передумать. Ну, зачем мы пойдем к этому парню? Чего ты хочешь добиться? Давай так: я знаю отличный ресторан. Для начала мы пообедаем, а потом…

– Сначала я хочу увидеть этого Артема Дзыгу. Человека, которого избил мой брат. Все остальное – позже.

– Не человека, а кусок дерьма. Отброс, место которому – на свалке. Разговаривать с ним – впустую терять время.

Моисеев вышел из машины, поднялся на крыльцо, исчез за дверью, быстро вернулся, сказал, что сейчас приема посетителей нет, но он договорился с врачом, – их пустят. Поднялись по лестнице на третий этаж, в коридоре пахло вареной капустой и хлоркой. По обе стороны закрытые двери, в дальнем конце – окно.

В одноместной палате поверх одеяла лежал человек лет тридцати пяти среднего сложения и среднего роста с испитым голубоватым лицом, волосы соломенного цвета всклокочены и стоят дыбом. На правой скуле ссадина, на нижней челюсти кровоподтек. Он был одет в больничную рубаху с завязками на груди и мятые пижамные штаны, не доходившие до щиколоток. Предплечье правой руки загипсовано. Короткая рубашка задралась, Джон увидел, что живот мужчины замотан бинтами.

Адвокат подошел ближе к кровати, скорбно склонил голову, представился сам и представил Джона, выразил соболезнования по поводу случившегося "недоразумения". Дзыга смотрел на адвоката злыми прищуренными глазами. Потом медленно сел на кровати и обратился к Джону, грозя желтым от табака пальцем.

– Твой брат напал на меня первым. Как зверь бросился. Чуть не прибил к матери. На, посмотри, что он со мной, падаль такая, сделал. Руку сломал в двух местах, три ребра. На мне живого места не осталось. А он, – Дзыга показал на адвоката желтым пальцем, – еще чего-то там вякает… Я не знаю, как живой остался. Меня в больницу в бессознательном состоянии доставили. Врачи сначала думали что у меня… Ну, разрыв этих… Внутренних органов. Думали до утра не дотяну.

– Я вижу, как вам тяжело, – Джон был смущен, он испытывал робость и душевную неловкость перед этим типом, таким жалким, и, кажется, еще не совсем трезвым. – Понимаете ли, мой брат, он хороший человек, но когда выпивает не всегда себя контролирует… Видимо не рассчитал свои силы. Бывает…

– Тогда пусть не пьет совсем, раз не может. А если бы он меня убил? Может быть, я и сейчас, после этих побоев, останусь инвалидом на всю оставшуюся жизнь. Врачи гарантий не дают, что воспряну. Говорят, жизнь твоя на волоске висела. Живу на уколах. А сейчас я здесь один. Ну, в этой вот палате. Потому как близких родственников – никого. Няньку – не дозовешься, ей надо деньги платить. Понимаешь ты? Денег у меня ни гроша… А здоровье подорванное.

– Послушайте, мне очень жаль, – пробормотал Джон. – Я готов помочь. Ну, деньгами.

– Только не мечтай, что мелочью отделаешься. Кинешь медяков как нищему на паперти… И готово дело. Нет уж, дорогой товарищ, со мной такие фокусы – ни-ни.

Джон достал бумажник, вытащил деньги, около шестисот долларов, протянул их Дзыге. Тот схватил, трижды пересчитал, – кажется, глазам не поверил, – и пересчитал в четвертый раз. Он замер, соображая, куда спрятать доллары. Сидел на краю кровати и бешено вращал глазами. Он надеялся получить совсем немного, – на бутылку с закуской, – а тут свалилось целое состояние, – долго не пропьешь. Только где спрятать, чтобы сиделка не нашла. Под подушку, под матрас? Он вытащил из-под кровати войлочный тапок, но бросил его обратно. Снял джинсы, висевшие на спинке стула, спрятал деньги в потертый старушечий кошелек, застегнул клапан и перевел дух. Затем сложил джинсы вчетверо и подложил под подушку. Конечно, место – ненадежное, но лучше него все равно не найти.

Он посмотрел на Джона лунатическими блестящими глазами и пробормотал:

– Только я… Только вы знайте, что меня дешево не купишь. Что не продаюсь. Ты еще вот что… Русских денег у тебя нет, хоть немного? Я не для себя прошу.

Джон снова полез в бумажник и отдал все рубли, что там лежали. Дзыга снова принялся считать и пересчитывать деньги, Джон и Моисеев вышли в темный коридор из палаты, закрыв за собой дверь.

– Я звонил главному врачу еще пару дней назад, – сказал Моисеев. – Попросил, чтобы Дзыгу в отдельную палату перевели. Только ты не суйся со своими деньгами, я сам заплачу, кому надо.

– Я чувствовал себя виноватым. Томас избил этого бедолагу….

– Что было – то было, – сказал Моисеев, когда спускались по лестнице. – Ты напрасно деньгами разбрасываешься. Достаточно одного взгляда чтобы понять: этот Дзыга – профессиональный вымогатель. Знай: от него теперь мало что зависит. Уголовное дело возбуждено не по факту заявления Дзыги в полицию, а по факту происшествия – драка в общественном месте, порча имущества, нанесение потерпевшему побоев средней тяжести.

– Ну, когда будет суд, он выступит и скажет, что не имеет претензий.

– Ну, вот когда будет суд, тогда и надо с ним разговаривать. А не сейчас. А то он войдет во вкус, станет тебя каждый день доить, как корову. А в полицию напишет заявление, что ты сунул ему взятку, требуешь отказаться от показаний, угрожаешь… Я же тебе сказал: не надо приходить к этому человеку. Ладно… В будущем ничего не делай, пока не посоветуешься со мной. Иначе все испортишь.

Спустились к машине, некоторое время колесили по улицам, пока не нашли городское управление внутренних дел, Моисеев ушел, но не заставил себя ждать. Вернувшись, сказал, что разговаривал со следователем Щукиным, который ведет дело. Он неплохой дядька, но уже немолодой, осторожничает во всем, боится, что на пенсию выпихнут. В свидании с Томом пока отказал, но обещал, что через две недели что-нибудь придумает. Еще сказал, что дело простое, скоро он все оформит и передаст в суд.

Обратно ехали быстрее. На середине дороги позвонил хозяин банка Юрий Львов, спросил как дела, внимательно выслушал и сказал:

– Ты вот что, Джон, – отдохни. Возьми отпуск на неделю, а хочешь – на две. Купи билет и лети в Америку. Выспишься, увидишься с родными. В церковь обязательно сходи. Тебя ведь мама ждет? Вот она обрадуется сыну. А заодно уж поговори с Луис, женой Томаса, объясни ей ситуацию, посоветуйся. Иногда женщины говорят умные вещи. Не часто, это я по себе знаю, – но случается. Я ей звонил, разговаривал. Мне кажется, Луис нервничает.

– Но, может быть, я здесь понадоблюсь…

– Слушай, тебе надо отдохнуть. Это – главное. А если я по тебе сильно соскучусь, то позвоню. Лети с Богом и ни о чем не вздыхай.

– Если Луис захочет приехать?

– Вряд ли. Но если все-таки будет настаивать… Объясни ей, что поздней осенью Москва – не самый уютный город. А на свидание с мужем она может не рассчитывать. И вообще… Лучше подождать.

– Хорошо, – сказал Джон. – Тогда сегодня же закажу билет.

Глава 4

К исходу недели обстоятельства убийства Пола Лурье и его жены Ирины более или менее прояснились. Девяткин собрал в кабинете оперативников своей группы, все по очереди коротко рассказали о результатах работы.

Московская квартира супругов Лурье, – элитном доме, где живут в основном денежные мешки или государственные сановники. Прилегающая территория окружена высоким забором из чугунных прутьев, перебраться через который затруднительно. Во дворе и в подъездах понатыканы камеры наблюдения. Попасть во двор можно единственной дорогой – через ворота, но там в будке круглосуточно сидят два-три дюжих молодца из частной охранной фирмы "Гарант". В центральном пункте наблюдения, который занимает небольшое помещение на первом этаже, двое парней смотрят за мониторами и видят все, что происходит во дворе и подъездах.

За последние пять лет в доме не зарегистрировано серьезных происшествий, если не считать двух-трех эпизодов, когда известный музыкальный продюсер, испытывая приступы гнева, выгонял во двор начинающих эстрадных звезд, с которыми проводил собеседования у себя в квартире. Начинающие певицы были полностью раздеты и пьяны. Ни убийств, ни грабежей, даже краж личного имущества не случалось.

В доме подземный гараж и гостевая стоянка во дворе. На машине можно попасть внутрь через ворота, предъявив специальный пропуск, а без машины, – открыв калитку и дверь подъезда своим ключом. Если попытается войти человек незнакомый, – а охранники работают тут давно, знают в лицо каждого жильца, – его остановят, чтобы задать несколько вопросов. Словом, чужаку проникнуть в подъезд или квартиру и остаться незамеченным, – не так просто.

Оперативники опросили всех охранников, дежуривших тем вечером, просмотрели видеозаписи камер наблюдения. В четыре десять вечера на территорию пропустили белый фордовский фургон, машину оставили на гостевой стоянке. Водитель и пассажир, зашли в подъезд, лифтом поднялись наверх. Они позвонили в квартиру, дверь открыли. В шесть часов пятьдесят минут парни ушли.

Судмедэксперт, проводивший вскрытие, утверждает, что смерть Ирины Лурье наступила в пять тридцать вечера в результате колото-резаных ран в области живота и груди, которые повлекли обширные повреждения внутренних органов, большую потерю крови. Пол Лурье умер около шести вечера в следствие колотой проникающей раны в область сердца. Выводам эксперта можно верить, поскольку трупы обнаружили совсем свежими, всего через пять часов после убийства вернулась прислуга, некая Тамара, работавшая в этой семье последние два года. Это москвичка, сорок пять лет, вдова, бездетная, несудимая, отзывы хорошие. Лурье выделил ей в своей квартире комнату для постоянного проживания, но Тамара ночевала у хозяев всего один-два раза в неделю. Время смерти судебный эксперт определил по температуре тела Лурье и его жены, – плюс-минус десять минут. Нет сомнения: убийцы – водитель и пассажир фургона "форд".

На видеозаписи лица этих людей почти не видны, оба надели бейсбольные кепки, на одном рубаха с длинными рукавами, на другом матерчатая куртка. Кроме того, запись плохого качества, камеры стоят устаревшие, со слабым разрешением. Однако можно сделать вывод, что это люди славянской внешности, от тридцати до сорока лет. Один чуть выше метра восьмидесяти, другой на семь-восемь сантиметров ниже, крепкого сложения. Во время допросов охранников, дежуривших в тот страшный день, один из них, некий Сергей Кротов, путался в показаниях и вообще вел себя подозрительно. Он задержан на трое суток, сейчас находится во внутренней тюрьме Главного управления внутренних дел. Кротову двадцать семь, служил в армии, сменил множество профессий, в охранной фирме "Гарант" на временной работе, летом там не хватает сотрудников.

– Ну, вы, наверное, набросились на бедного паренька, – Девяткин обвел взглядом собравшихся оперативников. – Испугали его до смерти, вот он и запутался в показаниях. Хорошо. Я сам с ним поговорю, вежливо.

* * *

Когда все разошлись, Девяткин позвонил дежурному в следственный изолятор и приказал привести Кротова в кабинет. Через полчаса Девяткин вместе с лейтенантом Лебедевым прошел через двор и оказался в подвале тюрьмы. Здесь горели люминесцентные лампы, а коридор был разгорожен решетками на отдельные секции. Девяткин предъявил удостоверение контролеру, открыл дверь кабинета и пропустил вперед Сашу Лебедева. На табурете сидел спортивный молодой человек в модной красно-белой куртке и новых джинсах.

– Здравствуй, Сергей, – Девяткин скинул пиджак, повесил его на спинку стула и подвернул рукава рубашки. – Ну, давай знакомиться…

Сергей заволновался, хотел привстать со стула, но не смог. Запястье правой руки было пристегнуто наручниками к стальному кольцу, торчащему посередине столешницы.

Разговор закончился за полночь. Кротов расписался в протоколе левой рукой, потому что запястье правой руки посинело и распухло, похоже, сломана лучевая кость. Он всхлипнул, стараясь скрыть непрошенные слезы, и вытер разбитый нос бумажной салфеткой, но кровь не успокоилась. Куртка, заляпанная бордовыми пятнами, превратилась в грязную тряпку, как и новые джинсы. Лейтенант Лебедев дремал на стуле в темном углу, сегодня работы ему досталось немного, всего минут на двадцать. Девяткин перечитал протокол, задал несколько уточняющих вопросов и сказал:

– Через день-другой тебя отпустят, Сергей. Если кто спросит, – руку повредил случайно. И спину тоже… Поскользнулся и упал на улице. Ты меня понял?

– Да, гражданин начальник. На улице упал.

Девяткин вызвал конвой и приказал отвезти задержанного в камеру. Затем разбудил Лебедева и вслух прочитал протокол допроса свидетеля. Кротов утверждает, что неделю назад в одном заведение, куда он заглянул выпить пива, к нему подсел хорошо одетый мужчина приятной внешности, с сединой на висках и черными усиками, представился Эдиком. Этот человек откуда-то знал, кем работает Кротов, круг его увлечений и некоторые детали личной жизни. Эдик сказал, что Кротов, не ударяя пальцем о палец, может заработать хорошие деньги, скажем, долларов пятьсот.

Суть дела проста: в следующее дежурство Кротова ближе к вечеру к воротам подъедет белый "форд" с черной полоской на капоте. Хозяин квартиры номер семнадцать, некий Лурье, может позвонить на пост, приказать не пускать на территорию эту машину. Слушать его не надо, дело Кротова – нажать кнопку и открыть ворота. Все остальное его не касается. Впрочем, Лурье может и не позвонить, – это дело случая, дело настроения. Но свои деньги Кротов все равно получит, причем половину – прямо сейчас.

Сергей слегка удивился неожиданному предложению, но согласился без раздумий. Во-первых, тот мужчина произвел впечатление человека серьезного, который слов на ветер не бросает. Эдик туманно намекнул, что как-то видел Кротова вместе с невестой, они бродили вдоль набережной в районе Таганки. И напрасно: район там неспокойный, местная шпана может запросто подвалить, прямо средь бела дня, проломить голову молотком и сбросить в речку вместе с невестой. Надо быть осмотрительнее, не гулять, где попало. Эти слова Кротов воспринял как угрозу. Во-вторых, – пятьсот долларов на дороге не валяются.

Когда появилась та самая белая машина, он открыл ворота. По инструкции он должен был позвонить человеку, к которому направляются гости, но этого не сделал. Сам Лурье на пост не звонил.

Девяткин сказал, что завтра надо показать Кротову фотографии из картотеки. Мужчина из кафе – кавказского типа, лет сорока с небольшим, рост выше среднего, нос с горбинкой, кожа – смуглая, на запястье наколка похожая на этикетку известных в прежние времена папирос: холмы, над которыми восходит солнце и внизу слово "север". Наверняка фотография Эдика и все данные на него есть в полицейской картотеке.

Глава 5

В аэропорту Майами Джон взял такси, дорога заняла около часа. Новый дом из стекла и бетона, стоял возле океана. Луис встретила у входа, шагнула вперед и поцеловала в щеку. С распущенными, выгоревшими на солнце волосами, одетая в белый марлевый балахон, подпоясанный тонким красным поясом, – она выглядела помолодевшей лет на десять. Глаза яркие и живые, кожа загорелая, блестящая и тонкая, будто пергамент, разглаженный утюгом.

Недавно она сделала новую подтяжку, и теперь берегла натянутую кожу, стараясь не улыбаться и не хмуриться. Лицо было каким-то застывшим, словно у замороженной рыбы. С расстояния в двадцать шагов Луис казалась юной девушкой, если подойти поближе и присмотреться, впечатление портилось, но лишь слегка. Она скороговоркой задала несколько дежурных вопросов, о муже, московской погоде и самочувствии, но, погруженная в свои мысли, ответы не слушала.

– Ты еще не видел этого дома? – Луис старалась не встречаться с Джоном взглядом, будто испытывала смущение или вину. – Вот как… Что ж, тогда пойдем.

Показывать новый дом не хотелось, но и отказаться нельзя. Куртку, чемодан и спортивную сумку Джон оставил внизу. Поднялись на второй этаж, пробежались по длинному ряду комнат, пустых нежилых, забитых антикварной мебелью. Кажется, нога человека не ступала здесь очень давно, разве что уборщица появлялась раз в неделю, чтобы смахнуть пыль.

В хозяйской спальне возле кровати, на комодах и столиках, попадались фотографии моложавого стройного мужчины. Кажется, у Тома появился соперник, впрочем, черт его знает, что это за человек, – приставать с вопросами не хотелось. В своих тяжелых ботинках и темном костюме Джон чувствовал себя провинциалом из прошлого века, попавшим на светский раут. В коридоре на стенах – полотна маслом, будто в картинной галерее. Четыре картины висят в холле у лестницы, – это пейзажи городов и природы во фламандском стиле.

Настенные светильники отключены, в дневном естественном цвете, проникающем сквозь стеклянный потолок, полотна кажутся темными, словно густо посыпаны пылью. Остановились, Джон стал разглядывать картины. Это могли быть старые голландцы, например, прямые потомки Питера Брейгеля Старшего. Или, скажем, Отто Дикс, некоторое время работавший в этой манере. Брат искренне считал, что между Диксом и Ван Гогом есть много общего, но Дикс – гениальнее. Впрочем, – картины, разумеется, современные, стилизованные под старину, – брат не мог позволить себе ни старых фламандцев, ни немецкого авангарда двадцатого века. У Тома не было, просто не могло быть таких денег.

– Это подлинники?

– Ты в этом разбираешься? – Луис смотрела удивленно. – Возможно, подлинники. Том привез их из Европы. Я боюсь, как бы с ними не возникли проблемы. И адвокат тоже говорит, что… Если картины стоят кучу денег, могут возникнуть проблемы. Придется объяснить, на какие доходы приобретены эти вещи. Если у налоговой службы появятся вопросы, придется что-то объяснять. Но что? Скажу, что эти картины на пляже нашла?

– А Том что говорит?

– Твой брат, черт бы его побрал, сел в тюрьму. Надеюсь, ему там быстро надоест. Он выйдет и что-то расскажет о своих приобретениях. И вообще… Поинтересуется, как живет его жена и две дочери.

Спустились вниз, сели в большой комнате с мраморными полами, ковром из крокодиловой кожи и огромным камином. Одна стена стеклянная, не поднимаясь с дивана, можно увидеть белый пляж, гребешки волн над изумрудным океаном и облако у горизонта, похожее на заблудившегося барашка. Мексиканская девушка принесла стаканы домашнего лимонада со льдом. Луис по-прежнему отводила взгляд, смотрела в дальний темный угол и покусывала губу, будто хотела что-то сказать, но не решалась.

– Где дети? – спросил Джон.

– Старшая уже год живет в Аргентине вместе со своим другом. Перл гостит у подруги.

И снова повисло тягостное молчание.

– Том позвонил оттуда. Изредка из тюрьмы разрешают сделать звонок на волю. Всего десять минут. И при разговоре присутствует кто-то из администрации. Том просил передать кое-какие вещи, ничего ценного. Все в чемодане. Разные безделушки, тетрадки с записями… И попросил меня все тебе рассказать. Честно, как было дело.

– Об этой девке, с которой сидел в ресторане, тоже просил рассказать? Мне звонил Львов. Я уже знаю всю эту отвратительную историю. Том приехал во Владимир с какой-то очередной шлюшкой, напился в ресторане. Ввязался в драку. И теперь сидит в грязной кутузке, дожидается суда и надеется на мое сострадание. А мне противно все это слушать, я не хочу знать никаких подробностей.

– Что ж, как хочешь. А что еще сказал Львов?

– Пообещал: пока муж в тюрьме, мне будут переводить деньги, сопоставимые с теми, что он зарабатывал. Львов открыл номерной счет в Европе. Даже если у банка дела пойдут совсем плохо, даже если банк вылетит в трубу… Словом, мне не надо беспокоиться о деньгах. У Львова есть совесть. Он верующий человек. Наверное, с ним хорошо работать?

– Неплохо, – кивнул Джон.

– Ты наверняка рассчитывал здесь пожить. Прости, но не могу пригасить тебя. Вечером соберутся гости. Они не знают, что Том в тюрьме. При тебе люди будут неловко себя чувствовать.

– Я уезжаю через два дня. Сначала навещу мать в доме престарелых. Заеду в наш дом. Затем вернусь в Москву.

Луис смотрела куда-то в угол и покусывала губу.

– Черт побери… Твой брат сам во всем виноват. Он сам все испортил. Всю нашу жизнь. Он думал, что я буду сидеть здесь годами и ждать неизвестно чего. Жизнь идет, муж переехал на жительство в чужую страну. Покажется два раза в год – и все. И еще присылает деньги. Деньгами можно поправить многое, но не все, черт возьми. Да, я купила этот дом и неплохо себя чувствую в Майами… Но что с того? Только не говори, что я могла бы переехать в Москву и жить там вместе с Томом. Я не поехала бы в Россию ни при каких условиях. Он знал об этом с самого начала. И согласился на эту работу, хотя я пыталась его отговорить.

– Да, да. Я знаю…

– Он живет там в Москве с любовницей, занимается какими-то сомнительными делами. А я должна хранить ему девичью верность? – Луис истерически рассмеялась. – Какое право он имеет что-то требовать от меня, когда сам по уши в дерьме. Он в открытую живет с какой-то девкой, а узнаю обо всем от чужих людей. Мне стыдно это слушать…

Джон подумал, что этот сухопарый спортивный мужчина появился в жизни Луис еще до того, как она узнала о неверности мужа, да, гораздо раньше. Эти слова, обидные и злые, Луис приготовила не для него, а для брата. Она прокручивала про себя их будущий разговор, свои упреки, обвинения, но Тома здесь нет, и кому-то надо все это выслушать. Хотелось о многом поговорить с Луис, но теперь говорить не о чем. Еще года три-четыре назад она могла сказать Тому: остановись, всех денег не заработаешь, – и возвращайся. Тех денег, что уже лежат на счете, нам хватит на всю жизнь, даже если будем прикуривать сигареты от сотенных купюр. Но Луис ничего не сказала брату, ей слишком нравились деньги, большие деньги, а потом, когда все зашло слишком далеко, она выдает гневную обвинительную речь, и получается, что страдает она одна, и больше никто, а Том – палач ее счастливой супружеской жизни. И к тому же дурак.

– Знаю, что ты обо мне думаешь, – на ресницах Луис повисли крупные слезинки.

– Кто он? – Джон кивнул на фото, стоявшее на каминной полке.

– Ну, какая разница… Он дантист. Недавно начал процедуру развода с женой. Но это долго.

– Сейчас он на работе, но скоро вернется?

– Скоро. Теперь ты все знаешь. Умоляю, не говори ничего Тому. Я сама для себя ничего не решила. Может быть, еще все сто раз изменится. Обещаешь?

– Что-нибудь ему передать?

– Передай… Ну, что я его люблю, жду и всякое такое. Может быть, с этой мыслью ему будет легче коротать время в том застенке. Правда, мне его жаль. Но он такой же парень как ты. Это у вас семейное: любите жить вдалеке от дома. А потом выясняется, что дома уже нет. И вы удивляетесь – как несправедлива жизнь. Как она жестока. Но дело в вас самих. Вы не хотите понять, что женщина не может годами жить одна. Теперь все, хватит. Вытряхивайся.

Он вызвал такси по телефону и, поцеловав Луис в щеку, уехал.

Глава 6

Телефон в гостиничном номере Джона зазвонил под вечер, это была племянница Перл. Она спросила, можно ли встретиться прямо сейчас. Она в центре города, и может подъехать к гостинице через полчаса. Джон смотрел в окно на заходящее солнце и первые огоньки внизу, соображая, где удобнее назначить встречу. Он хотел выспаться этой ночью, самолет вылетает в шесть, а до аэропорта еще нужно добраться, но встреча с племянницей важнее хорошего сна. Он вспомнил название кафе напротив отеля, оделся и спустился вниз.

Устроившись за столиком, он заказал кофе и стал разглядывать людей за витринным стеклом, стараясь найти племянницу среди прохожих, но не нашел, – Перл появилась в дверях неожиданно. За последние полтора года она вытянулась почти на пять дюймов, еще сильнее похудела и перекрасилась в блондинку. Одетая в светлый сарафан на тонких бретельках, обнажающий острые плечи и выпирающие ключицы, она выглядела свежей и привлекательной, но какой-то нескладной, с порывистыми резкими движениями, по-девичьи угловатой.

Следом тащился парень, тоже худой и долговязый, одетый в джинсы, дырявые на коленях, и куртку военного образца с двумя дюжинами блестящих значков на груди. Парень представился Диком. Он сел, уперся локтями в стол и отвернулся к витрине, будто надеялся увидеть за стеклом что-то интересное.

Перл чмокнула дядю в щеку, нырнула в огромную холщевую сумку, долго копалась в ней, перебирая какой-то мусор, наконец, вытащила незапечатанный конверт и протянула его дяде. Внутри оказался тетрадный листок, исписанный с одной стороны крупным почерком, и три фотографии.

– Джон, передай папе, что я его жду, – сказала Перл. – Я все написала.

– Папа тоже просил передать тебе, что любит и ждет встречи, – это Джон придумал эти слова. Во время десятиминутного телефонного разговора Том был так подавлен, так оглушен происходящим, что не мог думать и говорить ни о чем другом – только о своей беде. – Папа так и сказал: передай Перл, что я ее очень люблю. И считаю дни до нашей встречи. Кстати, ты узнала, что я здесь, от мамы?

– Она сначала не хотела говорить. А потом вдруг расплакалась и сказала. Она бы соврала. Вчера я приехала домой, чтобы забрать кое-какие книги. И стала спрашивать, что это за чемодан в холле. Ну, с отцовскими вещами.

– Разве ты живешь не с мамой?

– Не знаю, что она тебе сказала, но я там не живу уже больше года. С тех пор как появился этот дантист Дэвид. Вообще-то он неплохой человек, но зануда. Слишком достает своими замечаниями и вопросами. Пусть воспитывает своих детей, а не меня. Тем более меня воспитывать уже поздно. Скажи, Дик.

Она толкнула своего парня под локоть.

– Конечно, – кивнул он. – Чего теперь воспитывать? Раньше надо было.

– Я не видела отца… Даже не помню сколько времени. Прошлый раз, когда он приезжал, я была в Европе. Работала в лагере для подростков возле Люцерна в Швейцарии. Ты скажи отцу, что мы его любим. И ждем возвращения. Правда, Дик?

– Да, это ничего, что он в тюрьме, – ожил Дик. – Ничего… Он же выйдет когда-нибудь?

– Я на это надеюсь, – кивнул Джон.

– А почему его не хотят отпустить до суда? – спросила Перл. – Ну, как это в Америке делают?

– Наверное, боятся, что он снова пойдет в ресторан и снова подерется, – усмехнулся Джон. – Разобьет пару тарелок и чью-нибудь физиономию.

– Нет, я серьезно.

– Там у них другие законы. Скажем, присяжные выносят вердикт: не виновен. У нас решение суда присяжных обжаловать никто не имеет права. Если не виновен, тебя тут же отпускают. А дело закрывают навсегда. У них после оглашения выступает прокурор и требует назначить новый суд над оправданным человеком. С новым составом присяжных заседателей. Опять оправдают? Значит, еще один суд… Так до тех пор, пока человеку не дадут тюремный срок. И такой длинный, что прокурор придет в восторг.

Взгляд скользнул по куртке Дика, по пальцам рук, ладоням, лежащим на столе. На внешней стороне едва заметным припухлости, вроде прыщиков. Похоже на следы инъекций, сделанных инсулиновым шприцем с тонкой иголкой, легко входящей в тонкие кровеносные сосуды. Если парень колется в ладони, значит, вены на ногах и руках уже никуда не годятся, их почти нет.

Джон украдкой разглядывал руки племянницы, запястья и локтевые сгибы. Пару лет назад она увлеклась легкими наркотиками. Интересно, не переродилось ли увлечение в любовь к героину. Следов от инъекций не видно. Он сказал себе, что племянница хорошая девочка, добрая и умная, учится в колледже на эколога. И у нее хватит ума не притрагиваться к тяжелым наркотикам.

– Ты ведь учишься в колледже?

– Бросила, больше года, – Перл снова толкнула Дика под локоть. – Спроси, что хотел.

– Я слышал, что в Москве очень легко разбогатеть, – сказал Дик. – Ну, вкладываешься в какой-нибудь бизнес. Выпекаешь пиццу или организуешь срочную доставку товаров. И все… Через год ты уже миллионер. А через два года у тебя будет только одна проблема, – достать побольше пустых мешков, чтобы складывать наличные. Короче, мы с друзьями скопили немного денег. И Перл с нами в доле. И хотим начать в Москве свой бизнес. Но только не знаем, чем лучше заняться. И знакомств никаких нет. Мы хотели поговорить с отцом Перл или написать ему. Но он попал в тюрьму. Конечно, нам надо было раньше шевелиться. Теперь посоветоваться не с кем. Что скажете?

– Держись подальше от России, – улыбнулся Джон. – Деньги ты, может быть, и заработаешь, но вряд ли тебе позволят увести наличные домой. Придут крепкие парни, все заберут. И ты, чтобы наскрести на обратный билет будешь стоять возле станции метро. В снег, в жару, в дождь. И раздавать прохожим такие листочки… Ну, с рекламой сомнительных массажных салонов. Платить тебе будут копейки. Этого хватит, чтобы с голода не умереть. Но не хватит на обратный билет.

– Бизнес – это лотерея, – сказал Дик. – В Москве есть шанс сорвать банк.

– Выброси из головы. Сейчас в России трудные времена.

– Но ведь отец Перл работает там. Он разбогател. Просто фантастически…

– Ты не умеешь делать то, что умеет он: делать деньги из воздуха, – сказал Джон. – Поэтому пока останешься бедным.

Они поболтали еще четверть часа и вышли на улицу. Джон остановился и посмотрел вслед Перл. Высокая и худенькая, с длинными стройными ногами, она не казалась женственной и привлекательной, а напоминала болотную цаплю. Дик, подтягивая на ходу полуспущенные джинсы, тащился следом. Оказывается, сзади на его куртке тоже были приколоты блестящие значки.

* * *

Было прекрасное солнечное утро, когда Джон вышел из самолета, взял в аэропорту машину на прокат и добрался до гостиницы. Он принял душ, сварил кофе и, раскрыв гладильную доску, привел в порядок помявшиеся в чемодане брюки и пиджак. Торопиться было некуда, в запасе оставался еще целый час, но он, поддавшись приступу беспричинного волнения, не смог усидеть в четырех стенах и приехал в дом престарелых «Дубовая роща» раньше времени. Дожидаясь приема главного врача, сидел в пустом холле и разглядывал картины, заражающие человека позитивными эмоциями: восходы солнца над лазурным морем, долины, залитые светом, горные вершины, реки и поля… Таких картин Джон вдоволь насмотрелся десять лет назад в хосписе, где от рака крови умирал отец.

Врач, женщина неопределенных лет, тоже выглядела позитивной и жизнерадостной. Она сказала, что Тереза, мать Джона, чувствует себя неплохо, болезнь Альцгеймера прогрессирует довольно медленно, и на начальной стадии поддается лечению. Дело осложняет диабет и некоторые другие хронические болезни, но в общем и целом ситуация неплохая. В прошлый раз она говорила то же самое, теми же словами. Джон задал насколько вопросов вышел в холл, лифтом поднялся на четвертый этаж.

Он прошел коридором, застеленным зеленым с золотыми прожилками ковром, постучался в дверь матери. Никто не отозвался, тогда он толкнул дверь и вошел без приглашения. Слышно, как в ванне работает фен. Джон прошел в комнату, поставил на стол горшок с цветами. Здесь ничто не напоминало о том, что находишься в доме престарелых больничного типа. Настоящая частная квартира, семейное гнездышко, уютное и чистое. Мебель, серванты, горка с фарфоровыми безделушками, диваны и телевизор, перевезли из дома матери. На обеденном столе семейный альбом, – мать любит разглядывать фотографии, но часто не может вспомнить, кто есть кто, путает внуков и детей, иногда себя не узнает.

Слева по коридору еще две комнаты, спальня и комната отдыха. Справа кухня, где никто никогда не готовил еду. Завтраки, обеды и ужины приносит горничная. Мать в длинном синем халате, разрисованным морскими звездами, вышла из ванной, на ходу поправляя еще влажные волосы. Она похудела, но выглядела неплохо, осмысленный взгляд и здоровый цвет лица. Застыла на минуту. И так стояла, прикрывая рот ладонью, словно вспоминала, кто пришел, а вспомнив, бросилась к сыну, повисла на плече.

– Томас, как рада… Я ждала тебя вчера до самой ночи. Почему ты не позвонил?

– Мама, я Джон.

– Прости, Джон. Господи, как урчит твой живот. Ты ничего не ел?

– Не беспокойся, я сыт.

На запястье пристегнут браслет, напоминающий электронные часы, если больной выскользнет из здания и уйдет, его будет легко найти по сигналу, который передает маячок. Мать прижималась к нему, гладила по спине. Здесь всегда одно и то же, она путает его со старшим братом, иногда с покойным мужем.

– Прости. Как ты вырос, Джон. Господи, неужели ты до сих пор растешь?

– Я так не думаю.

– Когда человек растет ему надо лучше питаться. Ты принес мне торт?

– Только цветы. Доктор не разрешает сладкое.

Они сели в кресла на балконе, сверху отличный вид: справа дубовая роща, слева искусственный пруд с водопадом и поле для гольфа.

– В детстве ты хорошо играл на гитаре, – сказала мать. – Скажи, сейчас ты упражняешься. Чтобы хорошо играть, все время надо заниматься. Десять часов в день.

– На гитаре играл не я, наш сосед. Такой рыжий мальчишка.

– Да, да… Чтобы чего-то добиться, ты должен заниматься каждый день. Когда у тебя концерт? Я должна присутствовать. Ты пригласишь меня?

Господи, что ответить? Он потер пальцами лоб.

– Конечно, приглашу.

– Пожалуйста, место в первом ряду. А лучше в ложе, той самой, что ближе к сцене. Ты сможешь устроить мне ложу?

Всю жизнь мать прожила в крошечном городке, где был единственный очаг культуры – небольшой кинотеатр на главной площади. В театре она была несколько раз, когда с мужем ездила в Нью-Йорк и Чикаго. Так откуда тогда появились эти странные фантазии о ложе?

– Смогу. Не беспокойся.

– Скажи: это дорого, ну, держать меня здесь.

– Не думай об этом. Как ты себя чувствуешь?

– Что? Когда ты был маленьким, у тебя все время дулся живот. Он становился таким огромным, как арбуз. Даже смотреть на него было страшно. Казалось, что ты взорвешься прямо у меня на глазах. Из живота выходили газы. Обычно это случалось по ночам. У тебя с Джоном была одна спальня. Он жаловался, говорил, что ему нечем дышать. Да, ты мог обкакаться…

– Ты путаешь. У меня не было проблем с животом.

Он смотрел вдаль, на низменность, за которой видна Миссисипи. Река блестела под солнцем, словно стальная змея. Встречу с матерью, их разговоры он представлял себе как-то иначе, без этих болезненных фантазий о животе и гитаре. Впрочем, все это не имеет значения, через десять минут она забудет, о чем они говорили, забудет, что приходил сын. Ужасная болезнь. За что Бог наказывает человека. Сначала делает ему щедрые подарки, – жизнь, здоровье, молодость, счастье, любовь, – а потом все забирает обратно. Это жестоко, несправедливо, это больно, но так уж все устроено на этом свете, – сначала все, а потом ничего.

– Мне не разрешают выходить из здания. Они говорят, что я уйду неизвестно куда и потеряюсь.

– Ничего, потерпи, – сказал Джон. – Скоро я вернусь. И уже никуда не уеду. Мы будем ходить к реке. Каждый день. И долго гулять. Там есть дорожка и стоят лавочки, чтобы люди отдыхали. Долго-долго будем гулять и вспоминать старую жизнь. Мы возьмем с собой бутерброды и кофе в термосе. И уйдем очень далеко.

– Запомни: когда живот вздувается, ты все рано должен себя контролировать. Наверное, твоей жене не нравится, когда тебя дует ночами.

– Мама, с женой я давно развелся. А газы меня не мучают.

Мать замолчала. В эту минуту лицо как-то изменилось, просветлело. Показалось, что к ней вернулась память.

– Томас обещал забрать меня отсюда. Он купил роскошный дом в Майами. А я всю жизнь мечтала погреться на солнышке. Жить там, где нет пасмурных дней. Где вечное лето. Он сказал, что я буду с ним вместе, в его новом доме. Все вместе, одной семьей. Где он сейчас?

– Он работает в Москве. Сейчас он занят, но скоро освободиться. И сразу же приедет к тебе. Заберет отсюда, если ты этого захочешь, и вы вместе отправитесь к нему. Том скучает по тебе. И просит прощения за то, что не смог приехать. У него очень много дел в последнее время.

– Ко мне приезжала, – мать стала щелкать пальцами, вспоминая имя внучки, – Приезжала, ну, как же ее… Моя внучка. Как же ее? Такая высокая и худая. С длинным носом. Перл, вот как. Она очень хотела, чтобы мы жили вместе. Но как это все утроить?

– Не волнуйся. Как-нибудь устроим.

– Я долго решала, что делать с домом. Наверное, его надо продать. Как ты думаешь?

– Возможно. Как хочешь.

– Ладно, Джон, иди. Тебе надо отдохнуть перед завтрашним концертом. Иди… И не забудь прислать приглашение.

– Я еще посижу. Нам некуда спешить.

Разговор продолжался около часа, вопросы, что задавала мать, время от времени повторялись. Джон подумал, что болезнь берет свое, улучшений не заметно. Прошлый раз мать его узнала с первого взгляда. Не приходилось повторять одно и то же по нескольку раз, худо-бедно память удерживала информацию. Может быть, это ухудшение – временное, так бывает. Через неделю или через месяц станет лучше. Он перелистал немало медицинских журналов, и врач говорила, что на начальной стадии болезни память может вдруг ухудшиться, – но это не надолго. Они попрощались, Джон поднялся, обнял мать, провел рукой по ее спине, – и сердце больно сжалось, – такая она худая и маленькая.

Глава 7

Мужчиной, который подсел к охраннику частной фирмы Кротову и попросил его за приличное вознаграждение открыть ворота, когда подъедет белый «форд», оказался уголовный авторитет Николай Айвазян. Он же Борис Азизов, он же Эльдар Дроздов, он же Михаил Кацман. В местах лишения свободы побывал семь раз, но особо тяжких преступлений на нем нет. Сидел за подлог, незаконное предпринимательство, подделку векселей, кражу личного имущества, а также многоженство, вымогательство, умышленный поджег административного здания и доведение человека до самоубийства.

Айвазян ни от кого не прятался, поэтому найти его оказалось легко. Его взяли на квартире сожительницы, некоей Тамары Паниной, известной скупщицы краденого, и доставили во внутреннюю тюрьму ГУВД. Айвазян оказался человеком очень вежливым, с хорошими манерами, держался спокойно, с чувством собственного достоинства. Одет в приличный темно-синий костюм тонкой шерсти, ногти с маникюром и модельная стрижка. На висках благородная седина, очки в золотой оправе. Девяткин поговорил с ним о капризах погоды, плохой работе общественного транспорта и перешел к делу, задав несколько вопросов. Айвазян ответил, что произошла ошибка, гражданина Кротова, сотрудника частного охранной фирмы "Гарант" он, к сожалению, никогда не встречал, затем попросил вызвать адвоката и замолчал.

Девяткин пошел напрямик: если уважаемый господин Айвазян будет играть в молчанку, придется попортить его костюм и прическу. И причинить много других неудобств. Один гражданин, буквально на днях, прямо в этой комнате, на этом самом месте, неудачно упал с табуретки, сломал себе позвоночник и был отправлен не в камеру, а в морг. Тут дверь следственного кабинет открылась, из коридора вошли два дюжих молодца, похожих не на полицейских, а на бандитов. Один поставил в углу огромное, – литров на сорок, – ведро с водой.

– Сейчас не сталинские временя, не тридцать седьмой год, чтобы взять и замордовать человека на допросе, – ответил Айвазян, голос его звучал тускло, неуверенно. – Сейчас вам это с рук не сойдет… Не то что раньше…

Он сидел в драматической позе: поставил локоть на стол и обхватив лицо ладонью, симулируя работу мысли и душевные терзания. Тайком поглядывал на ведро, полное несвежей воды и думал, что для начала громилы, топтавшиеся возле двери, несколько раз утопят его в этом ведре, потом вернут к жизни и снова утопят. Эта мучительная процедура может продолжаться довольно долго.

А что случится потом? Ему отобьют почки. Но и это будет лишь разминкой, прелюдией к настоящей звериной расправе. А дальше, дальше? Айвазян слышал о Девяткине, что он человек честный, с принципами, пообещал – сделает. Украдкой перевел взгляд, увидел, лицо Девяткина, – напряженное, глаза сузились в злом прищуре, левое веко подергивается. Это неожиданное наблюдение напугало Айвазяна больше, чем ведро с водой и два амбала в спортивных костюмах.

– Мы сделаем все, чтобы никто из ваших друзей и знакомых о нашем разговоре не узнал, – пообещал Девяткин. – Я оформлю протокол допроса. Но эта бумага хода не получит, останется у меня. Если вы скажете правду, наказание будет очень мягким. Может статься, – выйдете отсюда всего через несколько дней. Знакомым объясните, что срочно ездили в Пятигорск, подлечить желудок и попить минеральной воды. У вас ведь язва? Вот и хорошо. Проездные документа и счета из гостиницы мы предоставим. И больше никаких неудобств для вас.

– Хорошо, отлично, – сердце ныло, но Айвазян постарался улыбнуться. – Тогда уберите это ведро. Чего без толку водой плескаться? Мы что, дети?

* * *

Он не ждал вопросов, а рассказал все, с начала до конца. Где-то месяц назад к нему обратился некто Евгений Василевский, кличка Скиф, мало примечательный дядька средних лет. Соломенные волосы и усы, круглое лицо и с глубоко спрятанными мелкими глазами. Они познакомились года три назад в квартире одной женщины, зарабатывающей сексуальными услугами. Там же мужчины ночами играют в карты. С тех пор изредка встречались в разных местах, знакомство шапочное: здравствуй – до свидания.

По манерам и разговору сразу понятно, что Скиф не из местных, он наезжает в Москву на гастроли, а постоянно живет где-то в другом месте. Видимо, за помощью к Айвазяну он обратился потому, что подвел какой-то другой человек, близкий друг и помощник, и надо было срочно найти запасной вариант. Скиф ждал двух гастролеров из Питера, которые собирались обчистить квартиру столичного банкира по фамилии Лурье, говорят, баснословно богатого. Только кража, никакого насилия, никакой крови, – это было твердое обещание.

Требовалось найти приезжим парням более или менее приличную машину, дом или квартиру под Москвой, в тихом месте, где они, когда все закончат, смогут выждать недели две-три, пока уляжется пыль, а потом уедут к себе. Айвазян подобрал приличный дом, встретил питерских гастролеров, раздобыл почти новый белый "форд". Позже Скиф попросил достать поэтажный план дома, где живет Лурье, и договориться с охраной, чтобы машину пропустили во двор. Айвазян все выполнил. Поговорил с одним из охранников, по виду совсем мальчишкой, пугнул его слегка, тот обещал открыть ворота.

Вот и вся история. Василевский предложил заплатить пять процентов с того, что возьмут гастролеры, если делить по-честному, – могли получиться приличные деньги. Но Айвазян всегда договаривался на конкретную сумму, и сейчас не изменил привычкам. Он ответил, что его цена, – двадцать тысяч долларов, – половина вперед. Про убийство мужа и жены Лурье он узнал через день из газет. Пытался дозвониться Василевскому, но тот пропал без следа, и по сей день не появился. Айвазян записал на листе бумаги домашний адрес и телефон Скифа, а также адрес дачного поселка, где скрываются убийцы. Затем Айвазяну показали три с половиной сотни фотографий преступников из полицейской картотеки, которые, по словесному описанию, похожи на Скифа, – зря только время потратили.

Айвазян сказал, что убийцы до сих пор живут в загородном доме, "форд" там же, на участке, в гараже, – попросил еще пару листков бумаги и нарисовал подробный план дачи. Он никогда бы не связался с убийцами, – спросите кого угодно, – Айвазяна тошнит от одного вида крови, он не терпит физического насилия. И вообще он эстет, любитель театра, хорошей живописи, красивых женщин, вина с утонченным вкусом. А тут получилось так, что его подставил приятель, теперь дружбе конец, никаких обязательств перед Скифом больше нет.

Девяткин стал расспрашивать о питерских парнях. Но Айвазян ничего конкретного сказать не мог. Виделись они два раза, он остановил машину на двадцатом километре на Калужском шоссе, те двое сели сзади, коротко поговорили. С собой у них были спортивные сумки, одеты в джинсы и куртки. Таких встретишь на улице, – не обратишь внимания, – серые личности. Он отвез гостей в загородный дом. Там было приготовлено свежее постельное белье, много консервов, растворимый кофе и галеты. Чтобы они пореже выходили с участка.

Старшему лет сорок с небольшим, зовут Вадимом, второй Макс, ему лет тридцать, коренастый, невысокий. Особых примет, родинок или татуировок, шрамов, нет. Блатных слов в разговоре не употребляют, вежливые. К водке и пиву не притрагиваются. Максим изредка курит. Старший сказал: если нужно зарегистрироваться по месту временного проживания, у них есть паспорта, – документы надежные. Айвазян ответил, что этого не требуется. Разумеется, имена и паспорта этих парней, – фуфловые.

Второй раз встретились, когда он привез пару ящиков с продуктами. Они попросили красную рыбу и пару кусков свежей говядины. Айвазян завез еду и не стал задерживаться. Если честно, – с самого начала его что-то пугало в этих парнях. Это словами трудно объяснить, пожалуй, человек, сидевший в тюрьме, его поймет. Ну, такие они люди, как бы это лучше объяснить: посмотрят на тебя, и от одного только взгляда – по спине холодок. А ведь Айвазян не мальчишка, – он тертый калач.

Девяткин приказал отвести Айвазяна в камеру, сам отправился к начальству на доклад. Полковник Николай Богатырев выслушал молча, не перебивая вопросами, он был задумчив. Сказал, что с задержаниями пока не надо торопиться. Сначала следует проверить информацию, установить наблюдение за дачным домом и квартирой Скифа, – а там видно будет.

* * *

Минули пять дней. В загородном доме по-прежнему проживали два подозрительных мужчины, они редко выходили за забор, сидели тихо. У Скифа в Москве своей квартиры не было, он снимал комнату у старушки семидесяти лет, тети Паши. Хозяйка сказала, что имя постояльца то ли Васильев, то ли что-то похожее. Зовут Евгением. Официальных бумаг о сдаче комнаты этому человеку у бабушки нет, она грамоту плохо понимает, – только уговор на словах. Василевский приезжает приблизительно один-два раза в месяц, а потом пропадает. Платит исправно, вперед, случается, угощает старушку деликатесными продуктами. Очень спокойный доброжелательный человек. Не пьет и женщин не водит. При обыске в комнате не нашли ничего интересного для следствия.

Айвазяна выпустили из тюрьмы, пару дней он сидел дома, потом стал выходить за продуктами и газетами. На третий день поехал в центр города, где проходил музыкальный фестиваль, смешался с толпой и пропал. Оперативники, наблюдавшие за ним, поискали Айвазяна в окрестных переулках и вернулись ни с чем. В тот же день задержали Василевского, с большим чемоданом в руках, он вошел в парадное и позвонил в квартиру старушки, но открывать дверь вышли оперативники.

Василевского допрашивали пять часов без перерыва в местном управлении внутренних дел. Выяснилось, что он не судим, по притонам не ходит, в карты не играет. Женат, имеет четырех детей. Работает в потребительской кооперации, в Костроме, в Москву приезжает, чтобы привести на один из рынков грузовик с сыром, колбасными изделиями и свежим мясом. С Айвазяном был некогда знаком, это старый клиент, года три покупал сыр и копченую колбасу только у Василевского. Можно сказать, у них с Айвазяном были товарищеские, доверительные отношения. Даже пару раз в ресторане посидели…

Однажды Айвазян сказал, что у него в Москве много знакомств среди работников торговли. Те продукты, которые Василевский привозит на рынок и отдает за полцены, можно реализовывать совсем за другие деньги. Он предложил забрать у Василевского товар на реализацию, а расчет – через неделю. Айвазяну отгрузили полтонны сыра, две с половиной тонны свежего мяса и колбасных изделий. А взамен получил копеечный аванс, расписку и накладные.

Василевский ждал неделю, другую… К исходу третьей недели понял, что денег ему не видать и Айвазяна тоже. Обратился в полицию, но там сказали, что поймать афериста будет непросто. Поиски Айвазяна в Москве зашли в тупик, ясно, что он уехал далеко и вернется еще нескоро, если вообще когда-нибудь вернется.

Глава 8

Дом, в котором прошли лучшие годы жизни, по-прежнему выглядел неплохо. Особняк в викторианском стиле с мезонином и башенкой на втором этаже. Не помешало бы его покрасить, а в остальном все в порядке. Внешние ставни закрыты, входная дверь заперта на два замка. Джон не стал загонять машину в гараж, оставил ее улице. Поднялся на крыльцо, прошелся взад-вперед по широкой открытой веранде и зазвенел ключами.

Раз в месяц уборщица пылесосит ковры и вытирает пыль, а мальчишка мексиканец стрижет траву, а осенью убирает листья. Внутри полумрак, воздух неподвижный, пахнет пылью, полиролью для мебели, истлевшими коврами, старыми книгами и золой. В большом горшке возле двери – засохший фикус. Мягкая мебель под белыми чехлами. Над камином голова оленя, отцовский трофей. Господи, как хорошо, что существует место, куда можно вернуться, где тебя ждут, пусть не люди, но тени этих людей, воспоминания, живущие здесь.

Он вышел из задней двери, открыл ворота гаража на две машины. Переоделся в рабочую куртку, надел рукавицы. Достал и собрал длинную алюминиевую лестницу, залез на второй этаж. Поднялся на по крыше наверх, к коньку. Кровельный материал местами потрескался и теперь пропускает влагу. Следующий час он чистил желоба от прошлогодней почерневшей листвы. Мальчишка мексиканец тот, что косит траву, обещал забираться сюда и присматривать за желобами, но забыл или поленился.

Закончив работу, Джон собрал лестницу, спустился в подвал, включил свет и убедился, что здесь сухо. В отдельном закутке столярная мастерская отца, за перегородкой стиральная и сушильная машина. В высоком сейфе карабины и пистолеты, которые при жизни собирал отец. Джон пошел наверх, осмотрел потолок в спальне родителей. Пятна от протечек довольно большие, похожие на географические карты. Сейчас он пообедает в пивной "Золотая корона" и съездит в соседний городишко к Длинному Биллу. Билл выполняет ремонты любой сложности и занимается крышами, он из тех парней, кому можно верить.

Джон бесцельно побродил из комнаты в комнату, посидел в кресле перед камином, снял с полки и полистал книгу о птицах, живущих на Среднем Западе. Настенные и напольные в столовой часы стояли. Надо сказать уборщице, чтобы заводила их время от времени. Он подумал, что в последние годы, когда сыновья разъехались, матери одиноко было жить здесь.

Он толкнул дверь своей спальни. Окно выходит на задний двор, там гараж и клумбы с цветами. Впрочем, цветов нет, и клумбы тоже давно нет. Дом медленно, почти незаметно приходит в упадок, дома быстро стареют без людей. И городок стареет. Еще лет двадцать назад здесь работала фабрика, где выпускали упаковочный картон, небольшая типография, завод по производству свиных консервов. На главной улице было полно магазинов, кафе, прачечных. Теперь нет ни завода, ни фабрики, и магазинов заметно поубавилось. Цены на недвижимость упали, отдавать родительский дом за бесценок, – душа не лежала.

В этой комнате можно вспомнить все свое детство и юность, вплоть до того дня, когда он понял, что не хочет работать на фабрике, а хочет посмотреть мир, поэтому надо бежать отсюда. Он переехал в большой город, попытаться начать жизнь там. Два года учился в колледже, но решил, что архитектура – это не для него. Он подписал контракт с армией США, вступив в корпус морской пехоты. Теперь, много лет спустя, совершив большой круг, он хотел бы вернуться обратно, в этот дом, в этот город, в прежнюю жизнь.

Он присел на кровать и стал разглядывать выцветший от солнца плакат "Doors" на противоположной стене. Бумага пожелтела на солнце, краска поблекла, только Джим Моррисон по-прежнему был юн, прекрасен и талантлив. Да, в этой комнате можно вспомнить всю свою жизнь, только вспоминать не хотелось.

* * *

Он вышел из дома, запер дверь и минут десять колесил по городу, разглядывая дома и людей. Пешеходов почти не видно, большой хозяйственный магазин на центральной улице закрыт. Джон свернул к пивной «Золотая печать». Здесь царил полумрак, пахло мореным деревом и кислым пивом. За столиком дремал какой-то долговязый старик в соломенной шляпе с широкими полями, на табурете у стойки дядька с гривой седых волос и бородой, он читал газету. За прилавком незнакомый бармен, крупный парень в клетчатом фартуке от нечего делать протирал салфеткой пивные кружки. Джон заказал пинту светлого и спросил, работает ли сегодня Грейс.

– Она курит на заднем дворе, – сказал бармен. – Сейчас вернется.

Она появилась, когда Джон, сидя за столиком у окна, допивал уже вторую кружку. Высокая и стройная, с рыжими волосами, рассыпанными по плечам, вошла, она остановилась в противоположном конце зала, глянула на него. Джон снял бейсболку и помахал рукой. Она быстро подошла, наклонилась и поцеловала его в висок.

– Господи, – глазам не верю. Какими судьбами… Ты был у Терезы? Я заезжала к ней недели две назад. Она ничего тебе не рассказывала? Значит, забыла…

Грейс владела этим баром напополам со своим младшим братом. Этот бизнес, конечно, не золотое дно, но вечерами посетителей набивается довольно много. Она села напротив и стала внимательно разглядывать Джона. Под этим пристальным взглядом он почему-то смущался как мальчишка.

– Ты надолго?

– День побуду, то есть, я хотел сказать, – два дня, сегодня и завтра, – в присутствии Грейс он частенько путался в словах, не мог сосредоточиться и перескакивал с одного на другое. – Маму я навестил. Домой заехал, ну, крышу посмотреть. Ей давно уж нужен ремонт. Но ночевать там не буду. Надо застилать кровать, пылью пахнет и вообще… Короче, я остановился в мотеле. По шоссе в десяти милях отсюда, так удобнее.

В свое время, еще в школьные годы, он вместе с Грейс мечтал уехать отсюда, но уехал он один. У Грейс ничего не получилось. Долго болел отец, потом замужество, не самое удачное. Появился ребенок, очаровательный мальчик Итан, сейчас он ходит в третий класс, а и бар жалко бросать. В школе Грейс была самой красивой девчонкой, за ней бегали даже старшеклассники. Она так и осталась красавицей, только немного располнела. Сейчас, когда он смотрел на Грейс, появлялось чувство, будто он сделал в жизни большую ошибку или потерял нечто ценное, но что именно, – не сразу поймешь. Два года назад она развелась с мужем. Надо было, не теряя ни минуты, вернуться из Москвы, сделать ей предложение и навсегда остаться здесь.

– Если бы ты позвонил, я бы убралась в твоем доме. И все приготовила к твоему приезду.

– Не стоит беспокоиться. У тебя новый бармен? – удивительный талант Джона – в первую очередь задать никчемные второстепенные вопросы, но не спросить о чем-то важном, о главном, – этот талант живет, он неистребим.

– Джон, тебя не было почти год, – сказала Грейс. – Бармен работает с весны.

– Понятно. Кого-нибудь из наших видишь?

– Все реже и реже, кое-кто приезжал прошлым летом, – Грейс назвала несколько имен бывших школьных друзей. – Мне самой иногда хочется уехать и больше не возвращаться сюда.

– Брат против этой идеи не возражает?

– Фрэнк сам давно говорит: зачем тебе этот бар. Выручка небольшая. Тебя здесь ничего не держит. Он мог бы выплатить мне мою часть за это заведение. Пожалуй, Фрэнк обрадуется, если я соглашусь уехать. Но, видно, такова моя судьба. Здесь родиться и прожить жизнь.

– Что ж, это не самая плохая судьба.

– Совсем забыла, где-то месяц назад заглянул Тео Уолтон, собственной персоной. Он частенько обедает в блинной тетушки Роуз, что возле шоссе. Он любит блины с кленовым сиропом. А здесь, в баре, показывается редко. Так вот, месяц назад он заехал, посидел. Выпил бурбона, съел луковый суп и котлеты с бобами. Мы немного поболтали. Тео сказал, что вернулся из Северной Африки. Спрашивал о тебе. Попросил тебе передать: если ты появишься, позвони. Сейчас…

Она поднялась, ушла за стойку, вернувшись, положила перед Джоном визитную карточку.

– Наверное, хочет с тобой выпить…

Из их класса кроме Грейс в городе осталась только Кэрол Бетс, родившая столько детей, что сама иногда забывала сколько их, и бедняга Артур Бланко, он получил травму позвоночника в автомобильной мастерской, когда рухнул подъемник, и теперь передвигался на электрической коляске. Его дом на главной улице, Артура всегда можно увидеть на веранде, он сидит в своей каталке, смотрит на дорогу. Еще можно встретить Тео Уолтона, – самого знаменитого выпускника, правда, он заканчивал школу двенадцатью годами раньше. Он унаследовал большое поместье на берегу Миссисипи и кучу денег, их хватит, чтобы прокутить за двадцать жизней.

Он преумножает свои капиталы, занимаясь спекуляциями на фондовой бирже. Тео все здесь любят, он не задирает нос, выглядит и держится как простой местный мужчина, и еще он жертвует городу много денег. Он построил новую баптистскую церковь и новый корпус начальной школы, разбил парк в центре и еще сделал массу других добрых дел. Если бы Тео захотел стать мэром города или баллотироваться от округа в палату Представителей, он бы добился задуманного, даже не потратил много денег на избирательную кампанию.

Но Тео не любит власть, он любить путешествовать. У него офис в Нью-Йорке, но чтобы делать деньги, не обязательно сидеть там постоянно. Тео полгода проводит в Европе, месяц в Африке, месяц еще где-то, он катается по миру, как вечный турист, но возвращается сюда ранней осенью, живет до Рождества, а потом снова уезжает.

Осень здесь долгая, теплая и удивительно красивая, леса на другом берегу Миссисипи наливаются красками, а вода становится почти черной и гладкой, как зеркало. Прозрачный воздух, высокое небо, четкий контур холмов на горизонте. Пахнет прелыми листьями, землей, впитавшей в себя все тепло, все запахи лета, пахнет солнцем и близкими дождями. Наверное, такой осени нет нигде в мире, – она создает ощущение хмельной полноты жизни, от которой даже у крепких мужчин кружится голова. А Тео эстет и романтик, он умеет ценить красоту.

– Ты хочешь есть?

– От яичницы я бы не отказался. С беконом и помидорами.

– Я сейчас сделаю.

– Подожди, посиди. Дай на тебя посмотреть. Расскажи о себе, как ты?

– Все так же. Работаю, прошлым летом с Итоном ездили в Калифорнию. Купались в океане. Он уже совсем взрослый, все знает, помогает мне по дому. Он такой смешной. Еще не выговаривает букву р. И много рисует. Я купила ему акварельные краски и бумагу. Теперь весь дом завешен его рисунками. Ты приехал…

– Просто навестить мать. И на тебя посмотреть.

– Расскажи, как твои успехи в Москве? Как Том?

Джон решил, что подробности будут лишними.

– Том в порядке. Хотя, честно говоря, хвастаться особо нечем. Дела в Москве идут не блестяще. Бизнесмены пакуют чемоданы и покупают обратные билеты. Несколько лет все вместе проедали русские нефтяные деньги. Но вечеринка кончилась. Мы тоже подумываем вернуться. Во всяком случае, я – точно возвращаюсь.

Глаза Грейс вспыхнули, а лицо осветилось, будто на столике зажгли свечку.

– Ты хочешь вернуться сюда?

– Да, наверное, – кивнул он. – Но пока в Москве держат кое-какие дела, пустяковые. Надо с ними закончить. Вернусь и заживу в нашем старой доме. А что? Буду охотиться на диких индюшек. И отдыхать от больших городов. От многолюдья, суеты, плохого воздуха и плохой воды. Города надоели до чертиков. Куплю лодку с мощным мотором, всегда о ней мечтал.

– Хочешь, увидимся сегодня вечером? На нашем старом месте у реки? А потом поедем в твой отель.

– А как же Итан?

– Я попрошу соседку, чтобы забрала его на ночь. Придешь?

Он кивнул, снова испытав приступ неожиданного смущения.

Глава 9

Джон подъехал к дому Тео Уолтена в пятницу под вечер. Это был старый особняк красного кирпича в южном стиле, с белыми колонами, портиками, широким балконом на втором этаже. Дом большой, но старомодный, без претензий на оригинальность. Поодаль сенной сарай, флигель для слуг, где жил только садовник с женой, загон для лошадей и пустые конюшни, – последние годы Тео не держал лошадей. По другую сторону хозяйственные постройки и гараж на шесть машин, который загораживали прекрасный вид на луг и реку.

Они посидели внизу у камина, поболтали о школьных друзьях. Тео развалился на диване и положил ноги в ковбойских сапогах на кофейный столик. Иногда он поднимался, чтобы принести лед, долить в стакан виски или подложить дров в камин. Долговязый и узкоплечий с вытянутым худым лицом, тонким носом, с темными с проседью ежиком волос и ярко голубыми глазами, он производил впечатление университетского профессора, а не биржевого спекулянта. Тео всегда сохранял своеобразную привлекательность и человеческое обаяние, особенно когда улыбался, – в эти мгновения выражение лица оставалось грустным или задумчивым.

– Мы виделись с твоим братом в прошлом году в Москве, – сказал он. – Посидели в ресторане и обменялись последними анекдотами. Том рассказывал, что у тебя хорошая работа. Ты плюешь в потолок, гребешь деньги лопатой и доволен жизнью. Насколько это вообще возможно, ну, быть довольным этой чертовой драной жизнью. Впрочем, у Тома работа еще лучше…

– До поры до времени так и было. Но кое-что изменилось. Потолок, в который я плевал, рухнул на голову. Насколько могу судить я, человек далекий от финансовых дел, – наш банк в шаге от банкротства. Я решил вернуться. Но не только из-за ухудшения дел, просто надоело до чертиков жить в чужой стране. А Томас… Он пока еще сидит в тюрьме и ждет суда.

– Сесть в тюрьму из-за какой-то драки… Смех, уму непостижимо. Ничего… Вот увидишь, неприятности скоро кончатся. На днях я пытался связаться с Томом, но по московским телефонам никто не отвечает. Звонил по твоему номеру – тоже никого. И вдруг ты сам сюда приезжаешь. Это знак божий.

– А в чем дело?

– Я все объясню. Когда суд?

– Уже скоро. Адвокат уверен, что Тома освободят.

– Дело простое. Только надо действовать быстро. Речь идет об обычной спекуляции на фондовом рынке, только очень большой. Я получил инсайдерскую информацию… Только не делай большие глаза. Это у нас за такие дела вкатят двадцать лет тюрьмы без права помилования. А в России все этим занимаются. Абсолютно все, от биржевых брокеров до членов правительства. Спекуляциями занимаются даже банки, хотя это не их бизнес… До недавнего времени инсайд даже не считался нарушением закона. А сейчас по русским законам за это – какой-то мизерный штраф. Даже смешно говорить. Короче, это дело вполне законное или почти законное.

– Хочешь я угадаю? Томас тебе нужен, чтобы… Ну, через наш банк купить ценные бумаги. Те, которые иностранцам их не продают? Купить, а потом, когда бумаги взлетят в цене, перепродать с выгодой, так?

– Мысль правильная. Но мне от Тома ничего не нужно. Пару раз он оказывал мне кое-какие услуги. Ну, я обещал поделиться информацией, если перехвачу что-то интересное. Твой брат говорил, что он не против немного заработать. Ну, у него проблемы с деньгами, я точно не знаю какие. И, если честно, это не мое дело. Но я знаю, какие капиталовложение надо сделать.

– Никогда не слышал, что у Тома финансовые трудности. Он небедный человек…

– Слушай, я передаю тебе то, что слышал краем уха. Может быть, никаких проблем в природе не существует. Но я обещал сделать для него что-то полезное и вот… Черт, как не вовремя эта история с тюрьмой. Впрочем, Том сидит, – но деньги его на свободе. Ими можно управлять.

– И сколько на твоей информации можно заработать? – Джон поставил стакан на стол и подался вперед. – Процентов десять-двадцать?

– В России из-за десяти процентов никто с печки не слезет. Ну, двести процентов, даже больше. Сейчас серьезные финансисты ушли из России. Остались спекулянты, мелкие процентщики, которые зарабатывают на чужих трудностях. Свободные деньги дорого стоят, акции лучших заводов, наоборот, не стоят почти ничего. Вот в чем суть… Есть крупный металлургический холдинг, сейчас он торгуется по восемь центов за обычную акцию и двенадцать за привелигерованную. Дела идут так себе. Высокая задолженность, высокие издержки… Есть информация, что правительство будет выкупать акции у собственника. После этого, бумаги вырастут в несколько раз.

– Выкупать у собственника?

– Правительству эта головная боль не нужна. Но хозяин холдинга довел свой бизнес почти до банкротства, а потом, когда дела стали совсем плохи, он в срочном порядке переехал в Лондон. И оттуда, с безопасной территории, ведет переговоры о продажи своих активов. Государству приходится расплачиваться по чужим долгам, – иначе рабочие выйдут на улицы. А этого никто не хочет.

– И когда все начнется? Ну, скупка бумаг?

– Решение на самом высоком уровне, в Кремле, принято только вчера. Через три недели о выкупе будет объявлено официально. До этого надо скупать акции небольшими пакетами через различные брокерские конторы. Покупатели – разовые подставные фирмы. Это для того, чтобы вокруг всей этой возни не было лишнего ажиотажа. Чтобы все тихо… За три недели можно прибрать к рукам блокирующий пакет. Потом мы соберем акции у одного собственника, – это брокерская контора "Новый горизонт". Она записана на одного русского парня, его зовут Илья Нестеренко, – но фактически находится у меня в кармане. Когда правительство скупит бумаги, – мы выбросим на рынок двадцать пять процентов, продадим одним пакетом, – и сорвем банк. При таком раскладе – за блокирующий пакет, мы получим на доллар вложений от трех до пяти долларов прибыли. Может быть, больше. Что думаешь?

– Через пару дней я буду в Москве. Через четыре дня увижу Тома. Обещали устроить с ним свидание в тюрьме. Думаю, он будет очень благодарен за услугу. А купить успеем? Три недели это совсем немного.

– Хватит и недели. У нас все козыри. Информация эксклюзивная. Русский фондовый рынок падает уже давно. Бизнесмены обменивают фишки на наличные и улетают за границу на собственных "Бомбардье". А правительству завещают свои долги и социальные обязательства. Государству не остается ничего другого – только платить по чужим счетам. Выкупать собственность у олигархов. Власть зальет экономические проблемы деньгами, – на какое-то время это поможет.

– Да, время сумасшедшее.

– А мне оно нравится. Именно сейчас можно зарабатывать большие деньги. Неделя-другая и на банковском счете вместо одного миллиона – пять или даже десять. У меня контакты в русских брокерских конторах, сейчас в свободном обращении до сорока пяти процентов этого металлургического холдинга. Но нам хватит и блокирующего пакета, двадцати пяти процентов. Передай Тому все, что от меня услышал. Оттуда, из этой чертовой тюрьмы, он может мне позвонить?

– Не знаю. Возможно.

– Мне нужно услышать только его "да" или "нет". И получить от него деньги. Остальное я сам сделаю. А ты, значит, твердо решил возвращаться на родину?

– Да, как только все кончится, вернусь. Мама хотела продать дом, но по правде говоря, в этом нет нужды. Этот дом много для меня значит. Это нечто большее, чем просто дом. Покончу с делами, останусь тут навсегда и забуду о существовании большого мира.

– Ты служил в армии, мотался по разным странам. Ты не сможешь жить здесь после того, что увидел. Тебе будет скучно в крошечном городке, окруженном полями кукурузы и силосными башнями. И сойдешь с ума от тоски и одиночества. Если бы я прожил тут пару лет, никуда не выезжая, тоже бы спятил.

– И Грейс так говорит. Посмотрим…

– Грейс? Да, про нее я совсем забыл. Ты заработал и еще заработаешь много денег. Кто-то должен их тратить. Для этого и нужна Грейс. Она хорошая женщина, тебе повезло.

Тео женился молодым и небогатым и развелся молодым, но уже преуспевающим человеком. Его единственная дочь с мужем и внучкой живет где-то в Европе. И на родине отца последний раз была лет пять назад.

Зазвонил телефон, Тео вскочил, убежал в другую комнату и закрыл за собой дверь. Джон смотрел на огонь в камине и думал о вчерашнем свидании с Грейс, затем стал думать о доме, к его следующему приезду будет новая крыша. Пожалуй, надо позвонить, чтобы заодно уж дом покрасили в светло-желтый цвет.

Джон встал, подошел к стойке бара. На открытых и закрытых полках столько бутылок, что можно запросто напоить роту солдат. Он подлил бурбона в стакан, положил несколько кубиков льда, сел на диван и стал смотреть на огонь в камине. Он думал о том, что человек должен куда-то возвращаться, пусть его никто не ждет, но все равно легче жить, когда знаешь, что есть такое место, куда всегда можно вернуться. Он может вернуться в дом своего детства. Матери здешний климат никогда не нравился, но она прожила тут всю жизнь. А для Джона такая погода – в самый раз. И по дому он всегда скучает. А дом, он как человек, живет своей жизнью, стареет. И приятно чувствовать с ним душевную связь.

Джон сказал себе, что выпил слишком много. Он поставил стакан на стол, встал и положил в огонь пару поленьев.

Глава 10

Девяткин стоял возле покосившегося забора и голого куста рябины и разглядывал дом на противоположной стороне улицы. Ветер стих, по воздуху ползли белые клочья тумана. Раннее ноябрьское утро оказалось серым и холодным, моросил редкий дождь со снегом, а солнце, которое должно было подняться из-за дальнего леса, не появлялось. Подступы к дому, где скрывались предполагаемые убийцы банкира Лурье и его жены Ирины, были оцеплены бойцами отряда полиции особого назначения ГУВД.

Перемахнув невысокий забор со стороны дороги, вооруженные люди по одному проникли на территорию участка и заняли позиции. Командир отряда капитал Иван Соломин прятался за гаражом, по плану ровно в семь, он включит мегафон и предложит подозреваемым сдаться без сопротивления. Открыть входную дверь, лечь на пол, расставить в стороны руки и ноги. Никаких шансов уйти живыми у них нет. А дальше бойцы будут действовать по обстоятельствам. Девяткин посмотрел на часы, – ждать еще десять минут. Хотелось курить, но пока нельзя…

Осенью и зимой дачный поселок пустел, но какие-то люди все-таки здесь оставались, над одним из домов поднимался печной дымок, лениво лаяла вдалеке собака. Влажный воздух и туман глотали звуки, – рядом, за лесопосадками, железная дорога, вот идет товарняк, а стука колес и гудков локомотива, – почти не слышно.

Хорошо виден дом, занавешенный пеленой тумана, кирпичный, с двускатной железной крышей и мезонином, а на нем полукруглое окно в рост человека и балкон. Всего в паре метрах от дома – гараж и навес для дров. Через низкий штакетник забора можно без труда рассмотреть все мелкие детали. Вот бочка, она наверняка полна дождевой воды, вон пара старых карликовых яблонь с кривыми стволами и ветками. Верхнее окно закрыто шторами, оба нижних окна с внутренней стороны залеплены пожелтевшими газетами.

Девяткин подумал, что и сам бы купил небольшой домик в таком вот поселке, ездил бы сюда летом, ловил рыбу и катался на велосипеде. Даже отпуск можно здесь провести, почему бы и нет. В свободное время взять и перечитать роман "Война и мир" Льва Толстого, подумать о смысле жизни и еще раз придти к тому же выводу, к которому в свое время пришел классик: мало в этом мире счастья, мало в жизни смысла, – одна пустая суета.

Неясный гул поезда стих, но появились новые звуки. Собака залаяла громче. Скрипнув, распахнулась дверь на втором этаже. Мужчина, одетый в синюю спортивную куртку, выскочил на балкон, перемахнул перила и прыгнул вниз. Его фигура на мгновение застыла в воздухе, – глухой удар, это он приземлился на крышу гаража, пробежал по ней до забора, сиганул вниз, очутился на соседней улице, – и пропал из виду.

Все произошло так быстро и неожиданно, что Девяткин успел только проводить человека взглядом, – даже с места не двинулся. Тут раздалось несколько сухих хлопков, что-то вроде детских хлопушек. Что-то загремело, послышались человеческие голоса, несколько новых хлопков. Наступила тишина, но ненадолго, вдалеке снова залаяла собака, громче и чаще. Девяткин вышел из своего укрытия, остановился, сорвал с рябины гроздь красных ягод. Пару положил в рот и раздавил зубами. Рябину, видно, уже прихватило морозом, она была сладкой, но чуть горчила.

Девяткин шел вдоль улицы, по обе стороны – заборы, асфальта нет, дорога грунтовая, неровная. За углом прямо посредине проезжей части возле лужи, схваченной льдом, носом вниз лежал рослый парень в спортивном костюме. В нескольких шагах от него стоял капитал Соломин в куртке с надписью "полиция" на груди. В опущенной руке – пистолет. Девяткин подошел ближе, присел на корточки, перевернул человека на спину, прижал к шее два пальца, – пульса не было. Девяткин выплюнул разжеванные ягоды. Лицо мужчины было перепачкано грязью, белые ровные зубы крепко сжаты, глаза закрыты. На льду лежал какой-то иностранный пистолет.

– Хорошо стреляешь, – сказал Девяткин. – Почему ты никогда не промахиваешься?

Соломин не ответил, он поставил пистолет на предохранитель, сунул его под куртку и сказал:

– Кажется, второй еще жив.

Девяткин открыл калитку и вошел на территорию участка. С другой стороны дома возле крыльца на боку, согнув колени, лежал молодой мужчина. Он был в телогрейке и черной майке с надписью "Элвис жив". Выбегая, он забыл надеть штаны, только трусы и зимние ботинки на босу ногу. Парень получил две пули, одна раздробила ключицу и прошла навылет, второе ранение – слепое, в живот. Он стонал и глотал воздух широко раскрытым ртом, изредка кашлял. Рядом на земле лежал охотничий нож с коротким клинком. Девяткин присел на корточки, проверил карманы раненого, – пусто. Полицейские уже ворвались в дом и сейчас переворачивали там все вверх дном. Подошел капитан Соломин.

– Я вызвал "скорую", – сказан он. – Обещали скоро приехать.

– У него не было ствола, – сказал Девяткин.

– Ножик – тоже оружие, – ответил Соломин и ушел.

С крыльца спустился полицейский из отряда специального назначения, открыл аптечку, достал марлевый тампон и антисептик, чтобы засунуть его в рану и немного успокоить кровотечение. Девяткин облокотился на перила крыльца и стал жевать ягоды рябины.

* * *

«Скорая» приехала через четверть часа, Девяткин отправился в больницу вместе с раненым. До обеда он протирал кресло в приемной хирургического отделения, дожидаясь, когда кончится операция. В два часа вышел главный врач, – это был довольно молодой мужчина, темноволосый со щегольскими усиками по имени Эльдар.

– Состояние раненого удовлетворительное, – сказал он. – Выживет, если не разовьется перитонит. Но сейчас перевозить его в Москву нельзя. И вам тут нет смысла оставаться, потому что он без сознания. Я позвоню, как только будут новости.

– Мне хотелось бы задать этому типу всего три-четыре вопроса, – ответил Девяткин. – Это очень важно.

– Еще некоторое время он будет спать. А дальше… Даже не знаю, сможет ли он что-то ответить в таком состоянии. Ну, хорошо, ждите, если есть время. Если хотите, скажу, чтобы в палате вам поставили кушетку и дали постельное белье.

– Как раз сегодня я не взял с собой пижаму, – покачал головой Девяткин. – Где-нибудь посижу, мне не привыкать.

Чтобы не терять времени, он сходил в ресторан, что неподалеку, вернулся и занял другое кресло, в отделении интенсивной терапии. Он листал свежие газеты и ждал. После обеда позвонил капитан Соломин, сказал, что оперативники перевернули весь дом, обыскали каждый угол, простучали стены, осмотрели погреб и сарай. Были найдены еще два пистолета иностранного производства с патронами, три мобильных телефона, зарегистрированных на разные имена, пять тысяч долларов сотенными купюрами и некоторая сумма рублями.

В тайнике под кроватью нашли два паспорта, судя по всему, настоящие. Один на имя Игоря Ковалева. Это тот самый парень, которого пристрелили утром. И второй паспорт – на имя раненого Геннадия Ломова. Оба парня проживали в Питере, но не постоянно, они были временно зарегистрированы по одному и тому же адресу. И еще, кажется, важная находка, – бумажка из ученической тетрадки, на ней два телефонных номера, один мобильный и один стационарный, имен нет. Мобильный телефон дважды подчеркнут и обведен в кружок красной ручкой.

Девяткин записал номера и положил трубку, затем позвонил в Москву, в информационный центр, попросил узнать, на кого зарегистрированы телефонные номера. Оказалось, стационарный телефон – сбежавшего в неизвестном направлении Николая Айвазяна, сейчас он отключен. Мобильник принадлежит Игорю Биркусу, начальнику службы безопасности банка, совладельцем которого был покойный Лурье. Девяткин связался с лейтенантом Лебедевым и приказал срочно доставить в больницу фотографии Игоря Биркуса из полицейской картотеки.

Фото привезли под вечер, затем позвонил Лебедев: в Питере, в квартире, где были зарегистрированы предполагаемые убийцы, провели обыск, – обычная грязная дыра на окраине города, не найдено ничего, что могло бы заинтересовать следствие. Девяткин попросил у дежурной сестры несколько листков бумаги, сел в полутемной палате возле подоконника, на который поставил лампу, и уткнулся в газету. Около полуночи очнулся Геннадий Ломов, он застонал и попросил воды. Девяткин включил верхний свет, склонился над кроватью. Ломов был бледен, как простыня, на которой он лежал, но взгляд осмысленный. Девяткин придвинул стул, сел и сказал.

– Я следователь МУРа майор Девяткин.

– Значит, это вы меня…

– Гена, не будем зря тратить время. Ты ранен, ранение серьезное. Врач сказал, – если переживешь эту ночь, – наверняка выживешь. Впрочем, все в руках Бога. Но скажу по секрету: Бог сейчас, ночью, отдыхает. Ему ведь тоже иной раз отдохнуть не мешает. Поэтому здесь, в этой палате, – я вместо Бога. Мне решать: доживешь ты до рассвета или нет. Поступим так: я задам несколько вопросов и, если ты честно ответишь, – можешь считать, что второй раз родился. И жить будешь долго. Ну, согласен?

– Согласен, – прошептал Ломов, его губы растрескались, а сухой язык все время высовывался, будто он передразнивал полицейского. – Только пить дай…

Девяткин ответил, что пить нельзя ни глотка, ни грамма, и задал пять простых вопросов, записал ответы на листках бумаги, что взял у сестры, сунул самописку в руку Ломова, тот дрожащей слабой рукой чиркнул замысловатый каракуль, что-то вроде подписи. Тут на ум пришел еще один интересный вопрос, Девяткин достал фотографию Биркуса, чтобы показать Ломову, но тот вдруг задышал часто и неровно, закатил глаза и впал в забытье. Пришлось вызвать дежурного врача. Девяткин покинул больницу среди ночи, а до дома добрался только к утру, принял душ, упал на диван и заснул мгновенно, словно его подстрелили. Снилась утренняя заваруха на даче, красные ягоды рябины, сладко-горькие, снился Ломов, кое-как, на скорую руку, перевязанный окровавленными бинтами. Потом все образы куда-то пропали, сон сделался ровным и глубоким.

Он проснулся от телефонного звонка. Беспокоил Эльдар, тот самый хирург из районной больницы. Он извинился за плохие новости и сказал, что под утро у раненого развилось сильное внутреннее кровотечение, резко упало давление, дежурный врач сделал все, что полагается, но Ломов скончался, не приходя в сознание, – сердце остановилось. При пулевых ранениях в живот такое случается сплошь и рядом. Девяткин подумал, что Бог по ночам все-таки не спит, а работает, принимает важные решения, иногда эти решения, – неправильные, ошибочные. Ломову надо было пожить еще хоть неделю, он мог многое рассказать, но теперь уже ничего никому не расскажет.

Глава 11

В Москве самолет приземлился без опоздания, Джон прошел паспортный контроль, сел в такси и добрался до квартиры. Он принял душ и позвонил адвокату Олегу Моисееву. За те несколько дней его отсутствия кое-что изменилось. Свидание с братом, назначенное на четверг, перенесли на завтра, на десять утра, – хорошо, что Джон прилетел вовремя, не опоздал. Надо будет выехать пораньше, часов в пять утра. Закончив разговор, он сел у телевизора, минут пять он наблюдал, как один важный чиновник что-то говорит по бумажке, затем задремал, а когда открыл глаза было уже темно. На экране какая-то женщина, одетая в платье с блестками, пела грустную песню про луну. Джон перекусил галетами и холодным пивом, сел на диван и снова заснул, до утра.

Еще не рассвело, когда Моисеев позвонил, Джон спустился вниз и устроился на заднем сидении "Мерседеса". Рядом развалился юрист, который несмотря на ранний час много и громко говорил, стараясь выглядеть энергичным и полным оптимизма.

– Ну, рассказывай, как там Америка?

– Все так же. Чего ей сделается…

На полдороге пошел крупный снег, залеплявший лобовое стекло. Водитель, не проронивший и десятка слов, скорость не снизил, лишь подался вперед и мертвой хваткой вцепился в руль. Моисеев, поглубже натянул меховую шапку, задремал и проснулся, когда по правой стороне потянулась кирпичная стена с нитками колючей проволоки. Остановились возле каких-то приземистых построек, окна на первом этаже светились. Здесь снег сделался еще гуще. На крыльце здания и на тротуаре в полумраке раннего утра молча стояли люди, похожие на темных призраков, в основном женщины в шерстяных платках и мешковатых пальто, облепленных снежными хлопьями.

Моисеев подхватил портфель и пропал, но скоро появился, сказал, что все в порядке, только надо подождать. В своем кожаном пальто и шапке из соболя он, покуривая, нарезал круги вокруг машины. Элегантный и модный, среди угрюмых мужиков и теток в мешковатых пальто, он выглядел существом с другой планеты. Джон стоял в сторонке и ждал. Моисеев снова пропал, прибежал обратно с пропусками.

– Двоим нельзя посещать подследственного, но я обо всем договорился, – он потер указательным пальцем о большой, будто считал деньги. – Все вопросы снял. В пропуске указано, что ты помощник адвоката.

Он схватил Джона под локоть и потащил к крыльцу. На вахте, где дежурили люди в военной форме, предъявили документы и расписались в толстом журнале. Появился еще один офицер, приказал следовать за ним и потащил бесконечным лабиринтом хорошо освещенных узких коридоров, перегороженных решетками. У каждой перегородки, перед каждой новой дверью, приходилось останавливаться и предъявлять документы дежурному офицеру. Оказались еще в одном коридоре, лейтенант остановился перед одной из дверей, обитой листами железа, с табличкой "следственный кабинет", открыл замок своим ключом.

Бетонные стены внутри покрашены зеленой краской, три жестких стула, табуретка и письменный стол. Над дверью горит лампочка, спрятанная решеткой, а вторая лампочка в железном отражателе свешивается с потолка. Офицер велел ждать и ушел.

* * *

Через полчаса два контролера в военной форме привели Томаса. Джон подумал, что брат изменился. Лицо вытянутое и бледное с всосанными щеками, спина по-стариковски сутулая. Брат был одет в спортивный костюм, под которым толстый свитер, но все равно казался худым. Джон поднялся навстречу, они обнялись, Джон поймал себя на мысли, что едва-едва, с большим трудом сдерживает слезы. Он похлопал Томаса по спине и сказал, что ездил на родину видел маму, вытащил письмо от Перл.

Адвокат достал из портфеля папку с бумагами:

– Ты тут наслаждаешься отдыхом, а бизнес ждать не может. Босс просил расписаться вот здесь и здесь… Короче, везде, где стоят галочки.

Убрав эту порцию документов, он вытащил новую папку.

– Как мама? – спросил Том, закончив с бумагами.

– Все хорошо, – сказал Джон. – Ну, скоро сам ее увидишь, все узнаешь.

– Ты видел Луис?

– Да, конечно, – улыбнулся Джон. – Она шикарно выглядит. Будто сошла с обложки "Космополитен". Только очень расстроена, что у тебя неприятности. Она хотела все бросить или лететь сюда вместе со мной. Едва отговорил. Зачем тебе женские слезы?

Джон рассказал, что пришел в восторг от нового дома на побережье и пожил бы там хоть месяц, – тем более Луис очень настойчиво приглашала, – но надо было возвращаться. Затем он коротко обрисовал трогательную встречу с Перл и добавил, что она тоже хотела мчаться к папочке, но… Кажется, Том поверил. Хотя черт его знает. Он не простак какой-нибудь, он человек наблюдательный, мозги быстро работают. Но говорить сейчас правду, пересказывать разговор с Луис и Перл, – это выше человеческих сил.

– Я даже с приятелем Перл подружился, – улыбнулся Джон, вспоминая Дика и следы инъекций, похожие на комариные укусы, на внешней стороне его ладоней. – Чертовски приятный парень. У тебя еще будет возможность…

Он хотел сказать "набить ему морду", но сказал:

– …тоже с ним подружиться. Вы понравитесь друг другу. Словом, дома дружная семья ждет тебя. Считает дни до встречи.

– Да уж, скорей бы. Мне тут стало надоедать.

– В камере возникли проблемы? – спросил Моисеев.

– Нет, со мной в ожидании суда сидят приличные люди, – Том улыбнулся. – Три грабителя, два убийцы, мошенник, насильник… Они тихие. Но людей слишком много. Четырнадцать лбов в одной комнате. То есть камере. Понимаешь… И все курят. Кроме меня. И некоторые больны.

– Потерпи, теперь уже недолго, – сказал Джон. – Этот дурной анекдот скоро кончится.

– Итак, к делу, – Моисеев снял очки и стал похож на вареного рака с выпученными глазами. – Защита делает упор на то, что в ресторане ты защищал женщину от пьяных субъектов. В зале играла музыка, к вашему столику подошел пьяный мужчина и пригласил даму танцевать. Когда та отказалась, стал тянуть ее за руку. Томас встал сделал мужчине внушение. Грубиян пригрозил расправой, но ушел. Затем, когда вы закончили ужин, тот самый человек поджидал вас внизу, чтобы выяснить отношения… Он был пьян, рядом с вашим обидчиком, сжимая кулаки, стоял второй мужчина…

Моисеев объяснил, что следует отвечать на вопросы обвинителя и судьи. История простая и совершенно ясная. Томас не нападал, а защищался сам и защищал женщину. Он был безоружен. Он не хотел причинить противнику травмы, но лишь немного не рассчитал силы.

– Судья отпустит тебя в зале, – сказал Моисеев. – Ну, если, конечно он не полный идиот и немного знает законы. Все, наше время уже вышло. Я передал через офицера посылку. Там еда и сигареты. Раздашь их блатным из камеры. Здесь пользуются авторитетам те люди, кому приносят хорошие посылки.

Они поднялись.

– Подожди, – Джон тронул брата за плечо. – Ты в прошлый раз говорил, что отсюда можно позвонить на волю?

– Куда угодно. В любой город, в любую страну. Минута – два доллара. А денег в тюрьме нет почти ни у кого.

– Не надо никому звонить, – заволновался Моисеев. – Что вы как дети, честное слово… Нельзя нарушать режим. Иначе контролеры устроят неприятности. Томас окажется не на воле, а в тюремной больнице с переломами рук и ног.

– Я просто спросил, – Джон пожал плечами. – Нет, значит, нет. Ну, пора прощаться, братишка…

Она встали, юрист пожал руку Томаса. Украдкой Джон выудил из кармана белый скомканный платок, будто собрался высморкаться или заплакать, – и всхлипнул. Что ж, когда показываешь фокус, внимание зрителей сосредоточено на платке или шляпе фокусника, – о свободной руке зрители забывают.

Джон одной рукой порывисто обнял брата, другой – вложив в его горячую ладонь крошечный сверок заклеенный тонкой пленкой: короткое письмо на папиросной бумаге и три стодолларовые купюры, скатанные трубочкой и согнутые втрое. Томас отступил назад, провел ладонью по лицу, сунув письмо и деньги за щеку. Трогательная сцена. Моисеев, следивший за платком, сам чуть было не заплакал за компанию.

Когда вышли из кабинета, Джон оглянулся. Он видел длинный коридор под сводчатым старинным потолком, фигуру брата. Томас шагал, держа руки за спиной, с двух сторон люди в военной форме. Неожиданно он замедлил шаг, оглянулся, встретился взглядом с братом. Контролер толкнул Тома в спину, между лопаток.

Вышли и сели в машину, облепленную снегом. Джон думал, что вообще-то Моисеев хороший парень, настолько хороший, что даже не верится, что он адвокат. Хорошие парни не могут, не имеют права быть адвокатами. Тем не менее… Они завернули в дорогой ресторан, в старинном здании, куда обычно привозили на обед иностранных туристов. Сейчас из-за непогоды в зале не было никого. Они сидели за столом, покрытым белой скатертью, смотрели в окно. Почему-то было грустно и не хотелось говорить. Валил снег, за его завесой светилось белое поле, уходящее в бесконечность, и белая церковь под золотым куполом, похожая на горящую свечку.

Глава 12

Рабочий день сотрудников службы безопасности Московского резервного коммерческого банка начинался с короткого совещания. Информация о происшествиях, задания сотрудникам, приказы начальства, срочные объявления, разная мелочь. Но сегодня начальник отдела безопасности Игоря Биркуса не было на месте, говорят, он с раннего утра – в одном из московских филиалов банка. Там ночные грабители проникли через черный ход в служебное помещение, связали охранника и пытались попасть в подземное хранилище. Что было дальше – точно неизвестно, но деньги остались в целости, – налетчики были чем-то напуганы и в спешке ретировались. Биркус пробудет на месте до вечера.

Джон возился с бумагами в своем кабинете, когда появился экономист корпоративного отдела Павел Кушнер. Он был редким бездельником, болтуном, и вдобавок многодетным отцом. В одной руке он держал свернутую трубочкой газету в другой – кружку кофе. Почему-то у Кушнера всегда было мало работы и много свободного времени, он в свое удовольствие болтался по коридорам, чужим кабинетам, отвлекая людей от дела пустыми разговорами. От увольнения его спасал тесть, – большой человек в министерстве финансов.

Кушнер вошел без спроса и сел на подоконник.

– Слышал, что говорят?

Джон отложил в сторону ручку, Кушнер все равно не даст работать.

– О чем?

– Ты похож на обманутого мужа. Плохие новости узнаешь последним. Говорят, что долги банка в разы превышают размер активов. Весьма возможно, что эти слухи – чистая правда. Вон, полюбуйся.

Он показал пальцем на улицу. Джон подошел к окну. Было видно, что внизу, возле крыльца на тротуаре стояли человек двадцать, ожидая неизвестно чего. Люди переговаривались, что-то обсуждали. Затем все замолчали и стали слушать какого-то мужчину с седой бородкой, одетого в длинный тулуп и меховую шапку с опущенными ушами. Такую одежду носят рыбаки, которые занимаются подледным ловом. Мужчина говорил, разводя руки по сторонам, будто хвастался, какую большую рыбу вытащил. Люди молча следили за его движениями.

– Видишь, как вырядился, – это он приготовился тут целый день стоять, – сказал Кушнер. – А, может быть, всю ночь. Добиваться правды.

– В чем, собственно, дело?

– Ну, с сегодняшнего дня банк приостановил выдачу валютных вкладов во всех филиалах. И перестал обменивать рубли на доллары и евро. Временно. На неделю или две… Якобы у банка мало наличной валюты. Люди немного нервничают, их столько раз обманывали, что слово "временно" для них значит – постоянно. Они искренне считают, что больше не увидят своих сбережений.

Народу внизу прибывало. Джон позвонил начальнику смены и спросил, сколько человек охраняет центральный офис. Всего четверо. Двое дежурят внизу, в хранилище. Он приказал снять охрану с хранилища, пусть охранники присутствуют наверху, в операционном помещении, – когда посетители видят людей в форме, – ведут себя спокойнее. А заодно надо поставить в известность полицию. Надо их попросить, чтобы прислали наряд, хотя бы на время.

К вечеру народу под окнами собралось человек сто, несмотря на холод, люди стояли возле банка и, кажется, собирались здесь ночевать. Приехали две съемочные группы с разных каналов телевидения. Их пропустили в помещение, но никто из начальства к телевизионщикам не вышел и заявления не сделал. Обстановка была довольно нервная. Ребята с телевидения толкались в зале, приставали к клиентам с вопросами, не самыми умными, но никто ничего не знал, люди пересказывали невероятные слухи, которые услышали днем.

За час до закрытия распространили заявление пресс-центра банка, там было сказало то, что все и так знали: валюту не выдают, потому что ее нет в наличии. Еще в заявлении было сказано, что с завтрашнего дня будет ограничены суммы выдачи по рублевым вкладам. Народ разволновался еще сильнее, но тут подошло время закрытия, скандал, назревавший весь день, не состоялся.

* * *

На следующий день Джон копался с бумагами, проверяя график доставки выручки из ювелирного магазина в центральный филиал банка. В магазине жаловались, что инкассаторы приезжают с опозданием на час. По графику деньги необходимо сдавать в восемь вечера, когда магазин закрывается, управляющий и охрана должны чуть не каждый день перерабатывать целый час. Инкассаторы говорили, что выезжают за выручкой строго по графику, но вечером в центре сплошные пробки, машина в основном стоит, а не едет.

После разговора с хозяином магазина решили поменять график. Инкассаторы будут приезжать в три часа, – минута в минуту, – в это время автомобильных пробок нет. Выручку, полученную после трех, будут оставлять в сейфе хозяина магазина до завтрашнего дня, – другого выхода нет. Едва Джон закончил с этим, как позвонил директор одного из банковских филиалов, он был встревожен. Уже третий день подряд в подземном хранилище, где оборудованы сейфы, слышны подозрительные звуки: постукивание, позвякивание, тихий гул сверла. Наступает тишина, но через некоторое время, даже вечером, снова стучат и сверлят.

В Москве были случаи, когда грабители проникали в банк, проломив одну из стен хранилища. Потрошили сейфы и уходили через ту же дыру. Джон потратил некоторое время, чтобы выяснить, что в соседнем подвале, где оборудован небольшой склад обуви, укладывают напольную плитку. Молотки стучат, когда отколачивают старую плитку, а монотонный гул, похожий на работу дрели, – это машина для нарезки плитки.

Джон перекусил в кафе, что напротив, вернулся и, проходя по коридору третьего этажа, остановился возле полуоткрытой двери комнаты Б. Внутри никого, а дверь почему-то не заперта открыта. Странно. Эта комната не для всех, ключ от нее имеет только управляющий банка, начальник охраны и его заместитель. Он вошел, закрыл дверь и повернул замок. Комната Б или гостевая комната напоминала домашнюю гостиную, здесь время от времени принимают особо важных клиентов или ведут неофициальные переговоры в узком составе.

Света немного, – окна выходят на темный задний двор, круглые светильники, мягкие диваны с гобеленовой обивкой, ковры с абстрактным рисунком, кофейный столик, справа во всю стену бар и холодильник, всегда найдется, чем закусить, можно сварить кофе и выпить коньяка. Разговоры с ВИП клиентами в некоторых случаях пишут на магнитофон, иногда, – на видео. Джон открыл специальным ключом дверцу неприметного железного шкафчика у стены. Здесь кое-какая аппаратура, в том числе пульт управления и сервер для хранения аудио и видео материалов. Аудио запись включена и работает без перерыва уже третьи сутки. Джон нажал кнопку "стоп", переписал звуковые файлы на флешку и ушел, заперев за собой дверь.

Глава 13

В дверь постучали, вошла женщина из отдела кадров, положила на стол листок и сказала, что здесь имена людей, уволенных из московских отделений банка за последние три недели. Пропуска сдали все, кроме двух человек. Надо проинструктировать охранников: если эти люди появятся, их нельзя не пускали внутрь, на рабочие места. Женщина ушла, Джон поднялся, сел на место и надел наушники.

В комнате Б состоялось шесть встреч с ВИП клиентами, пятью мужчинами и женщиной. С гостями разговаривал первый заместитель управляющего Сергей Иванович Белов, каждый разговор в среднем занял от получаса до двух часов. Белов говорил, что время сейчас неспокойное, банки лихорадит, как и всю финансовую систему. Поэтому лично он настоятельно советует всем друзьям и знакомым забрать свои деньги из МРКБ. Не то, чтобы их банк ненадежный, нет, но времена такие… По желанию клиента вся сумма может быть выдана наличными или переведена на счет в другом банке или за границу. Полностью, от начала до конца Джон прослушал только один разговор, с некоей Натальей Петровной, женщиной с низким скрипучим голосом.

– Неужели дела настолько плохи, что пора забирать наличные? – проскрипела Светлана Петровна. – И хранить их в домашнем сейфе или под матрасом?

– Лично я, хоть и банковский работник, всегда предпочитал наличные, – сказал Белов. – Хотите верьте, хотите нет: не держал денег в банках. Ни дня. У меня парочка кредитных карточек, привык ими обходиться. И у жены кредитная карточка. Сами посмотрите, сколько банков вылетело в трубу. Да, вклады застрахованы. Но уж такое сейчас время: в самом себе сомневаешься, а уж каким-то бумажкам, какой-то жалкой страховке, – веры немного. Нет ничего надежнее наличных.

– Это правильно… И все-таки, где хранить столько денег? Даже не представляю. Я же не могу выкопать яму, побросать туда пачки денег в герметичной упаковке, а сверху для маскировки дерево посадить, – слышен смех, похожий на воронье карканье. – Может быть, посоветуете какие-то ценные бумаги? Сделать, как говорят, инвестиции?

– Русские ценные бумаги годятся, чтобы ими на даче туалет обклеить. Или для растопки камина. Можно купить иностранные акции. Но наши законы так устроены, что управлять американскими или европейскими бумагами, работать на их фондовом рынке, сложно. Проще говоря: вместо прибыли вы получите головную боль.

– А можно ли открыть счет и перевести деньги за границу? Ну, так, чтобы мое имя нигде не фигурировало. Я ведь государственный чиновник… По закону я не могу иметь собственность и деньги за рубежом…

– Ясно. Мы можем открыть секретный счет и сделать банковскую проводку в течении пары недель. Но для начала нам нужно как-то объяснить фискальным органам: с какой целью мы переводим деньги. Ну, чтобы все по закону… Для этого заключают фиктивный контракт, например, на покупку дома в Швейцарии. Оформим его на имя кого-то из ваших близких. Скажем, старшей дочери. Две недели на оформление бумаг и перевод, – это очень быстро. Все обойдется примерно в пять процентов общей суммы… Возможно, чуть дороже.

– Пять процентов – это в рамках разумного. Но нельзя ли, чтобы никто из родственников в бумагах не фигурировал? Ни дочери, ни муж? У меня много врагов.

– Мы должны как-то обосновать перевод такой крупной суммы. Поставить в известность налоговую инспекцию. Мы обращаемся туда не за разрешением, а просто уведомляем их: так и так, женщина хочет купить дом в Швейцарии. Вам не придется объяснять, каким образом были заработаны деньги, раскрывать их происхождение. Ваша дочь покупает недвижимость за границей. И под контракт с разрешения налоговых органов мы переводим деньги. Понимаете?

– И я там должна дом покупать? Но мне он не нужен…

– Вы ничего не должны покупать. Деньги переведут в Швейцарию, и делайте там с ними, что угодно. Я рассказал об одном из вариантов перевода средств. Можно и по-другому… Через день вы должны сказать мне что-то определенное.

Все разговоры об одном и том же, одними и теми же словами, с одними и теми же вопросами и ответами. Белов рассказывал собеседникам, что он лично, хоть и финансовый работник, банкам никогда не доверял, а все сбережения держит в наличных. Времена нынче неспокойные, поэтому правильное решение – забрать все до последнего доллара и найти надежное место, где денежки можно хранить. Покупать камушки, золото и предметы антиквариата он не советует, мороки много, а толку чуть. Банк готов помочь с переводом денег за границу, но это потребует некоторых затрат. Комиссионные небольшие: от пяти до десяти процентов. Зависит от суммы перевода и пожеланий клиента.

Джон выключил запись. Он покопался в компьютере, стараясь понять, с кем именно беседовал Белов, но это было непросто, – большинство собеседников Сергей Иванович не называл по имени, только Светлану Петровну со скрипучим голосом и некоего Игоря Марковича. Джон покопался в базе данных, которую едва ли не с первого дня работы составил для личного пользования. Светлана – оказалась депутатом Думы от правящей партии, а Игорь Маркович – генералом ФСБ. Заметные люди. Джон взялся за дело основательно: спустился в архив службы безопасности и просмотрел видеозаписи, сделанные в офисе за последние дни. Таким образом, он вычислил имена всех клиентов, с которыми проводили переговоры. Все клиенты – большие правительственные чиновники или известные бизнесмены, самый заметный персонаж – некий Борис Туров.

Джон вернулся в кабинет, сел в кресло, забросил ноги на стол и заложил ладони за голову. За окном стемнело, в коридоре было тихо, ну, тут и днем гробовая тишина, – на четвертый этаж имели доступ только руководители банка, сотрудники службы охраны и еще несколько человек. Интересно, почему Белов агитирует клиентов забрать деньги из банка. А что будет, если об этих случайно записанных переговорах узнает босс? Белова тут же уволят с работы, дадут на сборы пять минут, – и все. Затем Джона вызовут к боссу и прикажут проследить, чтобы Белов близко не подходил к рабочим компьютерам, – не дай Бог движимый чувством мести, что-нибудь испортит, – и забрал из кабинета только личные вещи. Затем Белов с коробкой в руках переступит порог банка и больше сюда не вернется.

И все-таки странно… Убеждать вкладчиков забрать деньги из банка. Почему Белов так поступил? Личная выгода или есть другая причина? Завтра с утра надо идти к боссу, докладывать об этом происшествии. Или подождать? Такие задачки надо решать в компании с умным парнем. Кушнер как раз такой, а гонорар за консультацию – хороший стейк с картошкой.

Джон набрал номер Павла Кушнера, – он всегда засиживается позже других, – и предложил поужинать. В нескольких кварталах от банка неплохой ресторан, вечерами там играет музыка, что-то похожее на джаз, и певица в длинном фиолетовом платье с блестками успешно подражает Лене Хорн. "Если платишь ты, – предложение принято, – сказал Кушнер. – Кстати, что ты нашел в этой певице? Она костлява, как соленая рыба, и вообще… Эти песни устарели полвека назад".

* * *

В зале было яблоку негде упасть. На краю сцены в обнимку с микрофоном уже заняла место та самая певица.

– Ничего себе кризис, – сказал Кушнер. – Люди швыряются деньгами, словно мусором. И еще жалуются. Вот я никогда не жалуюсь, хотя четверых детей имею. К тому же все девчонки. Их надо кормить, одевать и так далее. И угораздило же меня настрогать столько девчонок…

Джон снял пиджак и повесил его на спинку стула, выпил кружку пива и за пять минут расправился с горячим. А затем коротко пересказал историю с записью.

– Последнюю неделю, пока тебя не было, шла какая-то странная мышиная возня, – сказал Кушнер. – Ползли разные слухи, один нелепее другого. Говорят, что наш банк прикроют. Говорят, что на межбанковском рынке мы набрали слишком много кредитов, которые нечем отдать. Говорят, что в балансе указаны далеко не все наши долги и тухлые активы. Или еще: от нас забирают свои расчетные счета и, соответственно, деньги две крупные организации. На них приходится четверть нашей прибыли. Ждали проверку Центрального банка. Пару дней назад пришли какие-то ревизоры, но откуда они, – не знаю.

– Как бы ты поступил на моем месте, поговорил со Львовым?

– Тебя никто не просил писать разговоры в гостевой комнате. Сотри их и сделай вид, что ничего не слышал. Твое дело два раза в месяц получать зарплату. Все остальное – по боку.

– Чего добивается Белов? Почему он убеждает клиентов забрать деньги? Он обманывает босса?

– Хочешь мою версию? Но учти: я ничего такого не говорил. Ни о каких записях от тебя не слышал. Так вот… Наверное, дела нашей конторы и вправду плохи. Возможно, босс наделал много долгов или много украл. И теперь банк идет на дно. Перед тем, как о банкротстве официально объявят, босс дает знать кое-кому, что надо забрать денежки. Ну, пока это еще возможно. Обрати внимание, кого именно предупреждает Белов. Не рядовых вкладчиков, а больших людей. Генерала ФСБ, депутата Государственной Думы. Босс не хочет ссориться с влиятельными людьми. Им лучше вернуть деньги. Иначе наживешь влиятельных врагов.

Джон позвал официанта и заказал ликер и мороженое. Всегда так: плохие новости легче переваривать вместе с чем-то сладким.

– Банкротство – это не так страшно, – сказал он. – Боссу дадут время, чтобы все исправить.

– Ошибаешься. Это у вас в Америке банкротство – процедура безболезненная, даже приятная. Банкрота на несколько лет освободят от налогов, предоставят помощь. Ну, чтобы человек снова поднялся наверх, заработал деньги и отдал долги. У нас по-другому, – банкрота топят. Арест счетов, недвижимости, суд… Но я знаю босса лучше, чем ты. Он сбежит за границу еще до того, как арестуют его имущество.

– Ну, что ж… Мой контракт заканчивается через полгода. Честно говоря, я все равно собирался уезжать. Значит, уеду раньше.

– Да… Тебе легче. Я с завтрашнего дня начну искать другое место.

Кушнер вздохнул, позвал официанта и заказал бокал вина.

Глава 14

Девяткина вызвал начальник следственного управления Николай Богатырев. Нацепив очки, полковник прочитал рапорт и сказал, что полдела сделано: убийцы Лурье и его жены были найдены, – и это хорошо. Правда, взять их живыми не удалось, – и это плохо, очень плохо. Доказательств, что убийцы, – именно два этих гнусных типа, – хватит с избытком. Видеозаписи камер наружного наблюдения, показания охранника, открывшего ворота… Осталось найти заказчиков, – это уже труднее. Затем Богатырев вслух прочитал два листка с показаниями Геннадия Ломова, скончавшегося в больнице, – и надолго задумался.

– Все это любопытно, – Богатырев потянулся к графину, нацедил в стакан воды. – Любопытно… Но не более того. А ты что думаешь?

Девяткин открыл рабочий блокнот и сказал, что показания убийцы – очень серьезный документ. Ломов был напуган, может быть, в те последние часы и минуты он чувствовал, что жизнь уходит, как вода сквозь пальцы, и позволил себе то, что не сказал бы даже под пытками, – он сказал правду.

Сразу после убийства Лурье они с напарником вернулись на дачу. Туда же приехали Айвазян и некий Игорь, человек, которого прежде они никогда не видели, даже мельком. Лет сорок с гаком, высокий с бритой головой и блатной татуировкой на внешней стороне руки. Кстати, этот Игорь оставил свой телефон, точнее он велел запомнить телефон, но не записывать его, а Ломов сдуру взял и записал, на память не надеялся. Позвонить по этому телефону можно в самом крайнем, экстраординарном случае. И еще важная деталь: этот Игорь сказал, что для питерских гастролеров найдется другая работа. Надо подождать неделю-другую.

По описанию этот дачный визитер похож на Игоря Биркуса, начальника службы безопасности банка: бритый наголо, жилистый, предплечья и внешние поверхности ладоней покрыты узором блатных татуировок. Наверное, так оно и есть, – это был Биркус, человек решительный, рисковый, он не любит перепоручать свои дела третьим лицам. Даже если эти дела весьма щекотливые, опасные, – выполняет работу сам. Гости забрали ключи от дачи Лурье, выдали убийцам пять тысяч долларов, пообещав окончательный расчет через неделю. И умчались, – они очень спешили.

Наверняка всей этой операцией командовал босс, но не просто босс, еще и близкий друг, – Юрий Львов. Когда-то он вытащил Биркуса из темноты криминального мира, высоко поднял и поставил на ноги, теперь Биркус готов ради своего хозяина кому угодного горло перегрызть.

Богатырев усмехнулся:

– Эх, Юрий… Эти бумажки, подписанные Ломовым, – всего лишь увлекательное чтение. В суд с ними не пойдешь. Если мы задержим Биркуса, он даже разговаривать с нами не станет, просто вызовет адвоката. А тот скажет, что записи показаний Ломова сфабрикованы здесь, на Петровке, в доме 38. И рассмеется нам в лицо. А мы будем вынуждены отпустить Биркуса, еще и извиниться перед ним. По закону мы не имеем права без санкции суда запирать человека, на которого у нас нет ничего, кроме оперативной информации.

– Подержать его на допросе. Пару суток, без перерыва… Глядишь, много чего вспомнит.

– Этот парень не из того теста сделан. С полицейскими он сотрудничать не станет. Ни при каких условиях. На допросе в следственном кабинете ты искалечишь Биркуса. Может быть, насмерть его забьешь. Я же твою натуру знаю, ты взрываешься как порох, а потом за голову хватаешься. И что дальше? Будет суд, над тобой, не над Биркусом. Но для начала тебя выгонят с работы, лишат наград, снимут погоны. Даже при смягчающих обстоятельствах ты получишь десять лет, не меньше. И проведешь лучшие годы жизни в Мордовии, на зоне, где гниют бывшие менты. Так-то… Надо честно признать: на сегодняшний день позиции у нас слабые. И ты сам это понимаешь. Ну, какие предложения?

– Мне надо подобраться поближе к Биркусу. Установить наблюдение за ним, поставить его телефоны на прослушку.

– Напиши бумагу, отправляйся с ней в суд. Думаю, судья даст санкцию на прослушку телефонов. А вот насчет наблюдения… Тратить время оперативников на то, чтобы кататься за Биркусом по Москве, – в этом нет смысла. Только все испортим. Он тертый калач, быстро поймет, что началась слежка, и станет осторожнее, – такой будет результат. Еще есть предложения?

– Будут, – пообещал Девяткин. – Мне нужно время, чтобы обдумать, ну, разные запасные ходы. Которые у меня на уме…

– Ты прямо-таки гроссмейстер, мастер по шахматам. Ходы… Я вот что вспомнил. У одного оперативника из управления по борьбе с экономическими преступлениями есть в этом банке информатор. Я не знаю, кто этот малый, не знаю его имени, только псевдоним – Сенатор. Но в банке он не последний человек. Сам понимаешь: все, что связано с внештатными осведомителями, – тайна за семью печатями. Даже для меня. И вообще – информаторы это наша святая святых. Если вдруг в один прекрасный день исчезнут все стукачи, мы останемся без работы. А преступность вырастет на тысячу процентов. Я не могу приказать начальнику УБЭП: дайте нам вашего человека. Но я могу попросить, убедительно, вежливо. Ну, чтобы тебе устроили встречу с этим информатором.

– А как этого парня удалось завербовать? Наверняка в мизерном вознаграждении, которое платит полиция, он не нуждается.

– Этот тип – воришка, клептоман. Два раза, в ресторане и театре, попался на кражах. Воровал недорогие вещи, что под руку попадется. Для него главное – не цена украденного, а сам процесс. Кражи его возбуждают, дают дозу адреналина. Медики думают, что клептоманов надо лечить, а не сажать в тюрьмы. Первые два эпизода удалось замять: он заплатил большие деньги, чтобы не было огласки. Когда попался в третий раз, – в раздевалке бассейна украл дешевенькие часики из чужого шкафчика, – мы ему сделали предложение. Или он сотрудничает с полицией или идет под суд и теряет все. Положение в обществе, свободу, возможно, семью. Этот парень подумал и выбрал правильный вариант. Кстати, про себя он говорит, что ворует с тех пор, как себя помнит.

– Спасибо за помощь, – сказал Девяткин. – На службе в банке этот парень наверняка имеет доступ к большим деньгам. Почему он не пользуется своим положением, а пробавляется мелочью?

– Я же говорю: для него не так важны деньги, как сам процесс…

* * *

Встречи с банковским служащим, грешившим мелким воровством, состоялась через пару дней в небольшом ресторане в центре Москвы. Сенатор, он же Павел Кушнер, – так звали осведомителя, – сам выбрал это место, и столик в дальнем конце зала. Ради такого дела Девяткин надел приличный спортивный пиджак в мелкую клеточку, даже купил новую рубашку, пришел пораньше на десять минут, но Кушнер уже сидел за столом и что-то жевал. Это был человек с приятным, открытым лицом, доброй какой-то виноватой улыбкой. Для приличия они поговорили на общие темы, затем Кушнер достал из кармана листок, сложенный вчетверо.

– Тут все, о чем меня просили. Телефонные номера, которыми пользуются Биркус и Львов. И список людей, входящий в их ближний круг.

Девяткин прочитал список. Людей, которым Биркус и Львов доверяли, в банке не так много, – всего шесть сотрудников.

– Ваше имя тоже в списке. Это ошибка?

– Никакой ошибки, – сказал Кушнер. – Мне Львов и Биркус доверяют. Я ведь работаю с ними десять лет. И ни разу не подвел. Мне поручают весьма серьезные, ответственные вещи.

– А что это за человек со странным именем: Отто Сепп?

– Это доверенное лицо Львова, заместитель начальника международного департамента нашего банка. Он отвечает за все зарубежные связи. Организует проводки денег за границу. И помещает их на секретные счета в офшорах, где-нибудь на Каймановых островах, или в Европе. Это уже по желанию наших клиентов. Ну, например, украл человек в России, скажем, миллионов сто. Куда ему деваться с этими деньгами? Под матрасом они не уместятся. Остается одно – пристроить деньги в банк. Но возникнут разные вопросы, например, о происхождении капитала. Кроме того: где найти банк, кому можно доверять в наше воровское время, когда жулик сидит на жулике? Львов берет высокие комиссионные, но гарантирует сохранность средств. А техническими вопросами занимается этот Отто Сепп. Злые языки говорят, что он американец.

– А почему тогда имя эстонское?

Кушнер говорил, почти не закрывая рта, но умудрился съесть гораздо больше Девяткина, который почти все время молчал. Стейк банкир запивал красным вином, при этом наполнял бокал так часто и пил так быстро, что за горячим уговорил бутылку.

– Ну, как вы знаете, с Америкой отношения сложные. А Львов очень чуток к политике, он всегда знает в какую сторону дует ветер. И против ветра не плюет. Поэтому в банке иностранцев почти нет, контракт составлен на имя Сеппа. Эстонца по национальности, но гражданина России. А за этим именем прячется американец, кстати, прекрасный специалист своего дела. С большими связями за границей. Говорят, Львов платит Сеппу большие деньги, но он их отрабатывает, до последнего цента. Я боюсь ошибиться, но настоящее имя американца – Томас. Запишите себе.

– Я так запомню, – ответил Девяткин. – А другое эстонское имя – некий Юлиус Ортисон.

– Там написано, мелко, карандашом, что это заместитель Биркуса. Тут та же самая история: говорят, что Ортисон – американец, родной брат Отто Сеппа, про которого мы только что говорили, – из международного департамента. Сначала в Москве обосновался старший брат. Потом он перетащил сюда младшего, по слухам, его имя – Джон. Ну, он живет в Москве по своему иностранному паспорту, а у нас оформлен под другим именем. Очевидно, в Америке он прошел военную службу и работал где-то в охранных структурах. Ну, и здесь занимается тем же: охраняет чужие деньги. Неплохой парень. Возможно, в этом банке – это единственный честный человек. Если не считать меня.

– Как можно подобраться к Биркусу поближе, познакомиться с ним? Или на худой конец к этому эстонцу Юлиусу Ортисону?

– Только не через меня, – помотал головой Сенатор. – Я боюсь Биркуса и его людей. До ужаса, до обморока. По просьбе ваших коллег из УБЭП я пытался записать разговоры, которые последнее время идут в секретной комнате Б. Ну, это такое место для секретных частных разговоров. Чтобы не засветиться, я пользовался аппаратурой, которая там установлена. Открыл дверь своим ключом, нажал кнопочку и ушел. Хотел вернуться, чтобы скачать записи, но возможности такой не было. Там все время торчал кто-то. И тут Юлиус Ортисон вернулся в Москву и обнаружил, что записывающая аппаратура включена. Мне повезло, что это был он, а не Биркус. Тот бы меня поймал и… Даже подумать страшно. Короче, я и так рискую головой, а вы просите невозможного.

– Ладно, постараюсь как-нибудь сам…

– Кстати, вы не слышали последнюю новость? В нашей лавочке началась проверка, которую проводит Центральный банк. Помяните мое слово – обнаружится гигантская дыра в отчетности. Денег своровали так много, что скрыть это нельзя. Никакими способами.

– Я занимаюсь убийствами, а на закуску – бандитизмом, – ответил Девяткин. – А тут что? Один денежный мешок украл деньги у другого. От этих историй меня в сон клонит.

– Еще до окончания проверки Биркус и Львов смоются из России. Потом вспомните мои слова, – скоро их здесь не будет. А мне придется искать новую работу.

– Думаю, работу вам найдут друзья из УБЭП.

Кушнер заказал десерт, проглотил его и заказал вторую порцию. Девяткин под столом передал ему конверт с разовым вознаграждением за информацию. Плюс еще некоторая сумма, чтобы в следующий раз этот парень не отказывался от встречи. Кушнер рассеяно поблагодарил, еще раз напомнил, что он многодетный отец, и каждая копейка на учете, спрятал конверт и засобирался домой.

* * *

Девяткин вернулся на такси. У него было прекрасное настроение, и предчувствие, что охота на Биркуса и его хозяина будет успешной. Поднимаясь по темной лестнице к себе на пятый этаж, он даже не разглядел в полумраке попавшуюся навстречу старушку соседку, занятый своими мыслями, не поздоровался. Он внимательно смотрел под ноги, будто считал ступеньки, и думал, что Биркус и Львов, совсем скоро займут свои места на тюремных нарах. Иначе быть не может, теперь в банке есть свой человек. Он вспомнил приятное лицо Кушнера, его ясные глаза и улыбку, какую-то детскую, виноватую. Девяткин открыл дверь, снял новый пиджак и повесил его на вешалку в прихожей.

Как обычно после возвращения домой выложил на столик пистолет, полез за бумажником, но в брюках его не оказалось, и в пиджаке тоже. Девяткин сел в кресло и задумался. В такси он бумажник не доставал, расплатился банкнотами, что лежали в нагрудном кармане рубашки. Последний раз он открывал бумажник, когда оплачивал ресторанный счет. Девяткин долго разглядывал ту бумажку, что принес официант. Цифры, напечатанные в счете, кажется, были позаимствованы из учебника астрономии. Он тяжело вздохнул и расплатился.

А дальше? Когда официант ушел, бумажник еще оставался на столе. Но тут Девяткина что-то отвлекло, какой-то звук или чей-то громкий голос. Он повернул голову… Через мгновение бумажника на прежнем месте уже не оказалось. Ясно, – Кушнер спер, больше некому. Ну и народ вокруг, ну и люди… Обворовывают сотрудника уголовного розыска, причем в общественном месте, на глазах ресторанной публики. И Сенатор хорош, – за время сотрудничества с полицией, он не потерял воровской квалификации, видно, продолжает лазать по чужим карманам и шкафчикам. В следующий раз с ним надо поосторожнее, а то и часы снимет.

– Черт… Вот же сукин сын… Пропади пропадом эта долбанная работа. И этот чертов жулик. Что б его…

Девяткин крепко выругался и пошел в душ, снимая на ходу брюки.

Глава 15

Телефон зазвонил так рано, что еще трудно было понять: это уже утро или еще ночь. Джон сел на кровати, зажег лампу. Голос брата не был сонным, будто он и спать не ложился. Он говорил тихо, по-английски, наверное, забрался под одеяло.

– Еще спишь? А в тюрьме встают рано. Очень рано. Обыск камеры, личный обыск заключенных… Затем уборка камеры. Все по расписанию.

– Ты купил время, чтобы звонить?

– Я купил его оптом, со скидкой, теперь времени у меня целый вагон. С этого телефона есть даже выход в Интернет. Спасибо за деньги и за письмо. Ты молодец, все здорово придумал. И чертовски мне помог. Даже не представляешь, насколько я тебе благодарен. Спасибо…

– Поблагодаришь, когда выйдешь.

– Ты сможешь помочь еще разок? Это будет не очень хлопотно. Я разговаривал с Тео. Он сделал очень хорошее предложение. Понимаешь ли… Сейчас в мире осталось не так много возможностей получить на вложенный доллар три доллара прибыли. За короткое время. По иронии судьбы такой шанс подвернулся именно сейчас. Но я в тюрьме.

– Тео дает гарантии?

– Да, почти стопроцентные. Ну, риск везде есть, но тут дело беспроигрышное.

– Сколько ты хочешь вложить?

Почувствовав волнение, Джон встал и прошелся взад-вперед по комнате. Включил верхний свет и встал у окна.

– Все свои деньги. Почти все. Два миллиона и восемьсот тысяч.

Джон открыл от удивления рот и сел в кресло:

– Два восемьсот? И это все, что у тебя есть?

– Не так уж много, правда?

– Ты работал здесь столько времени, ты получал огромную зарплату и премиальные. Ты делал деньги на бирже, плюс множество выгодных инвестиций. Ты сидел на деньгах. Я думал, я был уверен, что у тебя не меньше пятидесяти, а то и семидесяти миллионов… И в итоге – всего два восемьсот. Только не говори, что ты потратил состояние на девочек и водку…

Том сопел и вздыхал в трубку.

– Джон, я иногда делал неправильные вложения. Ну, ставил не на ту лошадь, ошибался. Чутье подводило. Или находились жулики, которые водили меня за нос… Словом: больше у меня ничего нет.

– Я никогда раньше не спрашивал тебя об этом… Этот дом в Майами, кредит за него еще не выплачен?

– Выплачено процентов семьдесят, даже больше.

Джон тер лоб кончиками пальцев, кажется, начинался приступ мигрени. Впрочем, по поводу дома в Майами можно не волноваться. Брату только предстоит узнать о Луис и ее дантисте. Узнав все, он начнет процедуру развода. Значит, дом придется оставить бывшей жене, – в этом никаких сомнений. И не только дом.

– А те картины на втором этаже? Старинная фламандская живопись, которая, как говорит Луис, стоит целое состояние. Это подлинники?

– Ну, не совсем… То есть, меня обманули. Вокруг столько жуликов, которые продают полотна якобы старых мастеров. И много дураков с деньгами, которые этот хлам покупают. Это не подделки, но картины неизвестных мастеров. Более позднего периода. Так сказать, стилизация под старину. Начало двадцатого века. Они недорого стоят.

– Черт бы тебя побрал, Томас… Послушай моего совета: не рискуй, не вкладывай все деньги в эту спекуляцию. Вложи половину.

– Половину не имеет смысла, – отрезал Том. – Вариант только один: сыграть ва-банк. Вложенный миллион ситуацию не спасет. А ситуация простая: или все или ничего. Это отличный вариант. Я ждал его долго… Возможно, другого такого случая не подвернется еще год, два или пять. Но у меня нет ни года, ни пяти лет. Ты поможешь?

– Говори, чего ты хочешь?

– Этот телефон наверняка не прослушивают. И все-таки не хочется об этом вслух. Поэтому я сделал вот что. В телефоне камера с высоким разрешением. Ночью я на двух страничках написал по-английски текст. Затем его сфотографировал и сейчас направлю фото тебе, а бумажку сожгу. Это инструкция, что делать и как делать. Когда получишь письмо, прочитай внимательно, постарайся все запомнить и сделать, как там написано.

– А если почту перехватят?

– Ну, разговор могут прослушать, да и то вряд ли. Но почта… Брось, кому мы нужны. Мы не шпионы иностранных государств. Простые бизнесмены. Теперь пообещай, что все сделаешь.

– Постараюсь.

– Джон, мне очень нужны деньги. Я содержу жену, двух дочерей. У меня куча разных расходов, о которых ты не имеешь представления. Дом не выплачен… С чем я вернусь назад? С этими жалкими деньгами? Почти половину придется за дом доплатить. А у меня столько планов… Если все получится, я сорву банк почти в десять миллионов, возможно, гораздо больше. И никаких вычетов. Доходы с фондовой биржи здесь не облагают налогом. С десятью миллионами вернуться не стыдно, с ними я снова смогу развернуться…

– Ладно, я все понял, – сказал Джон. – Экономь время.

Он глядел в окно на противоположный дом, в темноте светилось всего четыре горящих окна.

* * *

Джон вошел в рабочий кабинет ровно в восемь тридцать утра, он снял пиджак и бросил его на диван. Закатал рукава рубашки, будто собрался приняться за физическую работу, копать землю или грузить кирпич. Он запер дверь изнутри, сел к столу распечатал письмо брата и уничтожил электронную версию. Положив два листка бумаги перед собой на стол и перечитал текст, стараясь запомнить адреса и фамилии.

Содержание письма удивило Джона. Брат держал миллион девятьсот тысяч долларов в благотворительной некоммерческой организации "Материнское сердце". Еще девятьсот тысяч в некоем фонде интеллектуальных инвестиций "Квант". Внизу странички – адреса и телефоны людей, которым надо позвонить. Один телефон оказался временно отключенным от сети, по телефону благотворительного фонда "Сердце матери" ответил мужчина с приятным баритоном.

– Я – Модест Петрович, – сказал он. – А вы Джон… Да, я все знаю. Приезжайте часа в четыре, все будет готово. Запишите…

Адрес, который продиктовал человек совпал с адресом, что прислал брат.

После девяти утра вызвал начальник службы безопасности Игорь Биркус. Это был высокий сухопарый мужчина лет сорока пяти с дубленой кожей и холодными серыми глазами. Несколько раз Джон побывал с Биркусом в русской бане, – татуировки у начальника были везде: на груди, спине, бедрах, коленях, ягодицах. Это картинки, которые имеют права наколоть только преступные авторитеты: церковные купола, скорбный лик божьей матери, карта России, замотанная колючей проволокой… Биркус и не скрывал, что в свое время был связан с организованной преступностью, в своей среде слыл специалистом по выбиванию долгов. Несколько лет провел за решеткой, но об этом периоде жизни рассказывал только под хмельком. Он всегда оставался человеком вежливым, избегал ругательных и блатных слов.

Биркус пожал руку Джона, из вежливости спросил, удачно ли тот слетал а Америку и какая погода в Майами. Джон раскрыл пакет и достал коробочку с электронными часами, подарок к дню рождения Биркуса, – и объяснил, что часы необычные – они показывают время, но и измеряют давление, а также число калорий, израсходованных человеком за единицу времени. Несколько минут Биркус, радуясь часам, словно младенец новой погремушке, возился с ними, забыв обо всем на свете: выставлял время, пробовал измерить давление и пульс.

В нищей семье, в крошечном рабочем поселке, где вырос Биркус, его единственной игрушкой была лошадка, выструганная из куска дерева и три пуговицы на шнурке. Лошадку однажды кто-то украл, а пуговицы он проглотил, когда сосал их, представляя, что во рту леденцы. Он не наигрался в детстве, сохранив страсть ко всяким замысловатым штукам на всю жизнь.

Наконец, утомившись этой возней, перешел к делу. В течении двух недель в Москве были ограблено пять автоматов, принадлежащих МРБК. Действовало несколько человек, быстро и без ошибок. Позавчера ночью во время новой попытки ограбления банкомата в районе метро Аэропорт задержали двоих, еще двое ушли на машине. Дело раскручивают местные полицейские. Один из задержанных – до недавнего времени работал в центральным офисе банка. Он знает все секреты банкоматов, и вскроет любой из них с закрытыми глазами кухонной открывалкой. Надо поговорить с полицейскими и этим грабителем, бывшим сотрудником. Наверняка у него есть другие сообщники, возможно, не за горами новые ограбления. Есть еще пара поручений, но не очень срочных.

– Сможешь с этим разобраться? – спросил Биркус, поглядывая на часы.

– Постараюсь, – кивнул Джон. – У меня есть информация… Дело в том…

Он до последней секунды сомневался, рассказывать ли Биркусу историю с прослушкой в гостевой комнате. Ничто не мешало стереть запись и навсегда забыть о том, что произошло. Запись сделана в отсутствие Джона, значит, он не имеет прямого отношения к этой истории. С другой стороны, скрыть это происшествие от Бркуса – против правил.

– Я тут кое-что сочинил на досуге. Вот…

Джон положил на стол пару сколотых листков с рапортом и карту памяти с записанными разговорами. Биркус пробежал глазами текст и хмыкнул.

– Слово "собственно" пишется с двумя н. У тебя почему-то с одним. Ты хорошо говоришь, почти без акцента. А ошибок ляпаешь… Словно второклассник, двоечник.

– А по существу?

– Как ты знаешь, на запись в гостевой комнате требуется мое разрешение. И вообще, о закрытых переговорах в комнате надо ставить в известность меня. Но мне никто ничего не говорил. Я так понял, тут разговоры Белова с клиентами банка. Личности этих клиентов ты установил?

Интуиция подсказала Джону, что сейчас лучше соврать, и он соврал.

– Нет. Просто времени на это не было.

– Хорошо, я сам этим займусь. Ты делал копии этой записи?

– Нет, конечно.

– Последний вопрос: кто еще знает о том, что такие разговоры имели место?

– Никто, – Джон ответил без запинки, не задумавшись ни на долю секунды.

– Забудь об этой записи, будто ее не было.

– А мне ты ничего не хочешь сказать? Что вообще происходит?

– Все, что нужно знать, ты уже знаешь, – Биркус приподнял руку, внимательно посмотрел на новые часы – то ли любовался ими то ли проверял число потерянных за время разговора калорий. – . Кстати, тебя хотел видеть босс. Сейчас у него никого нет. Можешь зайти, но ненадолго.

Биркус поднялся из-за стола, вытащил из стенного шкафа пластиковые мешки, набитые деловыми бумагами, вызвал человека из охраны и приказал отнести мешки на утилизацию в котельную.

* * *

В кабинете Юрия Львова царил беспорядок, на столе ворох бумаг, на подоконнике стопки папок, папки даже на полу возле окна. Львов с платком в руке стоял посередине кабинета, из глаз капали слезы. Пахло ладаном и миррой, словно в церкви, под иконой Николая Чудотворца в серебряном окладе теплилась лампада.

– От пыли глаза воспалились, – сказал он и похлопал Джлоона по плечу. – У меня к тебе серьезный разговор.

Он хотел предложить Джону сесть на диван, но там были свалены бумаги. Пришлось довольствоваться жестким стулом, Львов, отодвинув в сторону чернильный прибор, взгромоздился на стол. Залез рукой под бумаги и вытащил коробку с длинными сигаретами, серебряную зажигалку, прикурил и пыхнул дымом с каким-то странным тошнотворным запахом.

– Ты наверняка слышал, что у банка неприятности?

– Что-то такое до меня доходило. Дело серьезное?

– Ерунда, – Львов вытер слезы. – Происки завистников и конкурентов. Один влиятельный человек, с которым мы когда-то крупно поругались, захотел отомстить за старые обиды. Натравил на нас Центральный банк. Прислали проверку. Возможно, найдут какие-то мелочи. Но надо кое-что подчистить. Избавиться от ненужных бумаг. Биркус об этом позаботится. Все файлы за этот и прошлый год, что у тебя накопились, особенно по закрытым совещаниям, собери в мешки. Придет человек из котельной и заберет. И еще придет парень проверить твердые диски компьютеров и прочее. Все лишнее надо убрать. Понял?

– Сделаем. Не волнуйтесь.

– Возможно, мне придется уехать на недельку-другую, – Львов теребил в руках платок. – Посижу за границей, пока осядет пыль. Тем более у меня запланирована командировка в одну из стран Южной Америки. Вернусь, вы соскучиться не успеете.

– Брату что-нибудь передать?

– Бедняга Том, часто его вспоминаю, – Львов прижал платок к лицу. – Ну, я с адвокатом разговаривал. Он говорит, что никаких трудностей не возникнет. Все свидетели надежные. Правда на нашей стороне. Твой брат женщину защищал. Он благородный человек.

Львов выпустил крупную слезу и вытер ее.

– А если вы не вернетесь?

– Господи, куда я денусь, – отмахнулся Львов. – Что бы не случилось, Олег Моисеев будет защищать твоего брата. Он все доведет до конца. До оправдательного приговора. И еще пару слов… Если дела примут плохой оборот, банк могут временно закрыть. На две-три недели. Ничего страшного, позже откроют. Все вернется на круги своя. Все это время ты будешь получать зарплату. По поводу денег звони Андрееву из бухгалтерии. Он будет рассчитываться с сотрудниками наличными, без всякой писанины.

– Желаю удачи, будем ждать вашего возвращения.

– Да, да, ждите. А брату вот что передай. Сейчас власти устраивают расправу над моим банком. А Тома могут использовать как источник информации обо мне и моей деятельности. Так вот, скажи ему, если у вас будет свидание, – чтобы обо всем молчал. Он человек маленький – ничего не знает. Ковырялся в каких-то бумажках – и все. Я найду способ его отблагодарить.

Львов потряс руку Джона, вытер слезы и выпроводил его из кабинета.

Глава 16

Машина долго плутала по городку, что в получасе езды от Москвы, наконец, подъехала к ржавым воротам, рядом с которыми стояла будка сторожа. Джон посигналил двумя гудками, из будки вылез дед в пальто с каракулевым воротником и военной фуражке, записал в блокнот номер машины и, ни о чем не спросив, открыл ворота. За забором двухэтажный старый кирпичный дом с темной дырой подъезда без двери. По другую сторону двора припорошенная снегом легковая машина в пятнах ржавчины, за ней два металлических ангара с распахнутыми воротами и вывеской «склад», там рабочие разгружают фуру.

Джон вылез из машины, вошел в подъезд и поднялся по разбитой лестнице на второй этаж, прошел узким коридором до угла. Наверное, когда-то здесь располагалось какое-то учреждение или общежитие. Сейчас дом выглядел нежимым, старым и обшарпанным. Штукатурка местами облупилась, обнажилась кирпичная кладка. Скрипели вытертые половицы, пахло пылью и мышами. Почему-то было очень холодно, будто помещение не топят, вместе с дыханием изо рта выходило облачко пара. Джон остановился, вытащил из-за пазухи пистолет, взвел курок и сунул его в карман пальто.

За углом два коридора, направо и прямо. Джон остановился и задумался. Не похоже, что в этой конуре люди делают деньги. Едва теплится лампочка на коротком шнуре, в углах темный узор паутины. Он свернул направо, – коридор стал еще уже, а потолок ниже, – подошел к двери с номером десять, постучал и переступил порог.

Комната с двумя окнами без жалюзи и занавесок, одно окно выходит на улицу, другое на захламленный внутренний двор. Посреди комнаты за конторским столом сидел румяный мужчина лет пятидесяти пяти в бежевом кашемировом пальто и черной шляпе. У стены два конторских шкафа и бельевая тумбочка, тут же кожаный диван. Возле окна железная печка, труба выпущена в форточку. Потрескивают дрова, пахнет дымком, в комнате тепло.

– Вы похожи на брата, – мужчина стянул перчатки, но руки не подал. – Я бы вас в толпе узнал.

Он поднялся, быстро шагнул к окну во двор, пригляделся к машине, стоявшей напротив. Мужчина был широк в плечах, но невелик ростом, наверное, поэтому носил шляпу и сапоги с высокими каблуками.

– Вы не один?

– Угадали, – кивнул Джон. – В машине два моих парня. Деньги-то большие.

– Ну, не такие уж и большие, – лицо мужчины оставалось бесстрастным, словно замороженным. – Мы десять лет работаем с наличными. Но нас еще ни разу не грабили. Через эту комнату прошли такие деньги… Если скажу, все равно не поверите.

Он вытащил из шкафа большой старомодный чемодан с ремнями и декоративными пряжками, поставил его на стол и открыл крышку.

– Купюры по сто долларов, – сказал Модест Петрович. – Если будете пересчитывать, могу дать банковскую машинку.

– А вы сами деньги пересчитывали? – заинтересовался Джон.

– Зачем? Меня не обманывают.

Он наклонился, полез в тумбу стола, вытащил машинку, размотал длинный провод, воткнул вилку в розетку. Отошел в сторону и включил верхний свет – голую лампочку на шнуре. Встал у окна и стал смотреть как двое мужчин в спецовках вытаскивают из грузовика картонные коробки, ставят их на большие телеги и перевозят в глубину склада. Джон сел к столу положил перед собой листок бумаги. Он снимал резинки, стягивающие пачки денег. Пересчитывал купюры на машинке и записывал сумму на бумажке. Затем снова формировал из купюр пачку и стягивал ее резинкой. Чемодан пустел, а на краю стола и на полу росли горки денег.

– Да, все закачивается, – отвечая на какие-то свои мысли, сказал Модест Петрович.

– Это вы о чем? – не понял Джон.

– Это я сам себе. Говорю: все плохое тянется долго, хорошее заканчивается быстро. Таков закон жизни. Что ж, это был неплохой бизнес. Мы получали гуманитарную помощь почти со всего мира. Много, очень много продуктов и одежды. Кое-что выбрасывали на рынок, перепродавали через магазины, кое-что отправляли в детские приюты. Да, делали большие деньги. А теперь… Никто из иностранных господ не хочет больше дарить нам сухое молоко, памперсы, консервы и одежду. Вместо бурного потока – тонкий ручек. И тот скоро пересохнет.

Джон оторвался от подсчетов:

– Скажите: какое отношение мой брат имел ко всему этому? Ну, памперсам и сухому молоку?

– За границей много богатых господ и гуманитарных организаций, готовых помогать России. Точнее, – ее больным детям, сиротам, инвалидам. Но они там, в Европе и Америке, точно не знают, кому эту помощь отправлять. Деньгами они не дают. И нашим государственным органам не доверяют – там одни жулики. Но в России есть частные организации, готовые эту помощь с благодарностью принять и распределить. Так сказать, донести до каждого отдельного человека.

– И причем здесь Томас?

– Он знаком со многими европейскими бизнесменами. Солидные люди советовались с ним по разным вопросам, ему доверяли. Томасу ничего не стоило шепнуть какому-то очень богатому или влиятельному человеку, пару слов. Ну, что есть на свете такой благотворительный фонд "Материнское сердце". Там работают честные бескорыстные люди, – им можно доверять. Вот и весь труд.

– По-вашему мой брат мошенник?

– Я этого не говорил. Он советовал деловым людям иметь дело с нами. Потому что фонд "Материнское сердце" отщипнет от пирога меньше, чем другие.

– А вы платили наличными за его услуги?

– Это пусть вам расскажет сам Томас. Когда выйдет из тюрьмы. Точнее, если он оттуда выйдет…

– Что вы хотите сказать?

Модест Петрович поправил шляпу и печально улыбнулся.

– Молодой человек, вы работаете в России уже давно, но ничего не поняли. Здесь не сажают в тюрьму людей, у которых есть связи и деньги. Вроде вашего брата. А у него есть и связи, и деньги. Такого человека не могли посадить, даже если он совершил бы нечто ужасное. Например, убил кого-нибудь. А если посадили, значит, кому-то это очень нужно. Понимаете? Значит, кто-то хочет, чтобы ваш брат сел. И не хочет, чтобы он слишком быстро вышел на волю. Бедняга Томас… Он хороший парень. Жаль, что с ним случилось это несчастье.

– Мой брат угодил в тюрьму из-за пустяка, – ответил Джон. – Его скоро освободят. Суд через несколько дней…

– Вы закончили? – Модест Петрович взглянул на часы и покачал головой. – К сожалению, опаздываю. Ну, если что-то не сойдется, позвоните.

Он сорвался с места, как ураган, выскочил из комнаты. Через несколько секунд в коридоре смолкли его шаги. В комнате стало холодно, – это в печке догорели дрова. За окном совсем стемнело. Джон досчитал деньги, – все точно. Переложил пачки со стола в чемодан, закрыл замки. Он выглянул в окно. Двор пустой, – грузовик уехал, ворота склада заперли. Машина стояла на том же месте, – напротив подъезда. Джон взял чемодан, погасил свет и дождавшись, когда глаза привыкнут к темноте, вышел в коридор. В одной руке он сжимал пистолет, другой держал чемодан. За углом у лестницы светила тусклая лампочка, в коридоре было тихо и холодно.

* * *

Вторым местом, где нужно было получить деньги, оказался центр научных разработок «Квант», – так было написано в письме брата. Джон набрал телефон и мужчина, некий Лев Иванович, пошуршав бумагами, коротко ответил, что приезжать можно прямо сегодня после полудня. На этот раз Джон не взял с собой провожатых. Время дневное и район благополучный, рядом с центром города, вокруг полно полиции. Он остановил машину во внутреннем дворе большого мрачного дома, предъявил документы двум охранникам и поплутал по полутемным пустым коридорам, пока не наткнулся на дубовую дверь с латунной табличкой: Генеральный директор научного объединения «Квант». Имя и фамилии не указаны.

Джон постучал и вошел в крошечную комнатенку, пропахшую табаком и хлоркой. Видимо, в прежние времена местная уборщица хранила здесь тряпки и средства гигиены. Уборщицы уж нет, а запах остался. Удивительно, как в это тесное пространство удалось втиснуть стол, пару стульев, шкаф и Льва Ивановича. Упитанного мужчину лет сорока пяти в зеленом костюме и темном галстуке, обсыпанном табачным пеплом. На носу очки в металлической оправе, редкие волосы зачесаны назад. Мужчина почему-то нервничал, его рука была горячей и влажной.

– Вы одни? – спросил он вместо приветствия. – Это хорошо… Господи, зачем я спрашиваю? Сюда же только по документам. Я позвоню, садитесь пока. Вот пепельница. Вы не курите? Нет? Какой вы молодец, ой, какой молодец. Надо же. Вот мне бы так…

Он снова занял свое место и стал дрожащими пальцами разминать сигаретку. Вдруг схватил телефонную трубку и затеял бестолковый разговор, отвечая собеседнику только "нет", "да" и "не знаю". Наконец, он закончил и сказал:

– Придется немного подождать. Пять минут. Сейчас все будет готово.

– Ничего, я не спешу, – ответил Джон.

Лев Иванович не был похож на человека, который ворочает миллионами, – скорее на мелкого клерка из бюрократической конторы. Но Джон давно забыл привычку судить о человеке по его внешнему виду.

– Ваш брат много о вас рассказывал, – Лев Иванович натужно улыбнулся. – Вы на него похожи. Очень похожи. Хотел спросить, может быть вы в курсе. После того, как Тома арестовали, вы с ним виделись? Хорошо, очень хорошо… Не то хорошо, что его арестовали, – нет. Хорошо, что вы виделись с братом. Так вот, хотелось бы знать: во время допросов в полиции его не спрашивали о нашем научном центре, о "Кванте"?

– Он попал в эту тюрьму из-за ресторанной драки. Насколько я знаю, ни о каком "Кванте" разговора не было.

– Правда? – Лев Иванович округлил глаза, будто услышал потрясающую новость. – И хорошо… И слава Богу… Мы еще молодая организация, поэтому дорожим своей репутацией. Нам эти истории с тюрьмой ни к чему. А ваша информация точная? Может быть, адвокат что-то знает?

– Если бы он что-то знал, рассказал мне.

– Сами понимаете, как у нас все устроено… Попадает человек за драку, а судят его за крупную растрату государственных денег. И дают двадцать лет лагерей. Я не Тома имею в виду… Но разные бывают случаи. Когда человек находится под следствием, всегда думаешь о плохом.

– А у вас тут что за организация? – спросил Джон, чтобы сменить тему разговора. – Чем занимаетесь?

– Как чем? – Лев Иванович искренне удивился. – Наука, техника, высокие технологии и все такое прочее. Всем понемножку занимаемся.

– И давно существует ваш "Квант"?

– А почему вы спрашиваете? Впрочем, никакого секрета тут нет. Он недавно появился, но уже есть результаты. У нас серьезные разработки. И прикладные, и теоретические. Собираем под свое крыло талантливых ученых. Государство открыло финансирование. И частные лица не отстают. Да, да, сейчас в науку идут большие деньги. На этом можно заработать. И ваш брат в стороне не остался. Он прогрессивный человек. Тоже давал денежки на науку. И свой процент получал, небольшой. Зато деньги верные, все без обмана.

Джон подумал, что в этой стране деньги идут куда угодно, но только не в науку, а Лев Иванович врать не умеет, хотя и старается. И вообще он из тех людей, кто сначала говорит, а потом думает. Зазвонил телефон, Лев Иванович сорвал трубку, сказал "да", "нет", "не знаю". Вскочил из комнаты и потащил Джона за собой, вниз по лестницам, в глубокий подвал, в лабиринт подземных коридоров.

Ходил он быстро, будто летал. Вдруг остановился, открыл металлическую дверь, пропустил Джона, сам вошел и заперся изнутри. Это была небольшая комната, напоминавших бомбоубежище, с двумя деревянными лавками и старинным сейфом, похожим на двухстворчатый шкаф. Здесь было холодно и сыро, дышалось тяжело.

Лев Иванович открыл сейф, присев на корточки, стал вытаскивать и складывать на бетонный пол пачки стодолларовых купюр, перехваченные банковской лентой. Когда он трогал деньги, руки дрожали, а лоб покрывала испарина. Джон тоже присел, раскрыл нейлоновую сумку и стал бросить в нее деньги. Иногда он брал пачку наугад и пересчитывал купюры.

Глава 17

Рабочий день закончился, когда позвонила Лика. Ее низкий грудной голос всегда волновал Джона, хотя казался немного вульгарным.

– Я жду тебя внизу, в машине. Ты готов?

– К чему?

Лика Перумова, женщина лет тридцати пяти, как сама утверждает, принадлежала к высшей прослойке богемы. У нее бессчетное множество талантов, она поэтесса, драматург, художник и еще Бог знает кто. Правда, никто не видел ее живописных произведений, не читал стихов и пьес. Ежедневная рутина ее жизни – порхание по модным магазинам, картинным галереям, она вечно в поиске возвышенного и чистого искусства, но не забывает о земных делах, она знакома со всеми знаменитыми людьми, она вечно собирается замуж, но в последнюю минуту меняет решение, потому что жених не достоин ее мизинца.

– Сегодня же в театре прогон моей пьесы. Ну, спектакль, который показывают только своим людям. Журналистам, театральным критикам… А потом грандиозный фуршет. Ты обещал… Ты что забыл?

– Честного говоря, просто зашиваюсь…

– С ума сошел? Я жду только три минуты. А потом поднимаюсь наверх. И отрезаю тупым ножом, медленно… Отрезаю твою дурную голову.

Джон вышел в коридор и направился к лифту, натягивая на ходу плащ. У него есть пара свободных часов, почему бы не провести их в обществе Лики. Деньги, два миллиона восемьсот тысяч долларов, – в рабочем сейфе. Сегодня в десять тридцать вечера их надо отдать некоему Илье Нестеренко, хозяину брокерской фирмы "Новый горизонт". Нестеренко подъедет на своей машине в условленное место, на автостоянку в центре города, надо будет подписать пару бумажек – и все формальности.

Почему этого нельзя сделать днем, просто принести деньги в контору этого "Нового горизонта", получить кассовый ордер и расписку, – не ясно. Но нечего ломать голову над вопросами, не имеющими ответа. Брат просил поступить именно так, а не иначе. Что ж, мнение Джона никто не спрашивает, это не его деньги, он выполнит просьбу, хотя она кажется странной. Двух старых приятелей, банковских охранников из дневной смены, Джон попросил приехать на ту самую стоянку заранее, разумеется, с оружием, и осмотреться, нет ли чего подозрительного.

Джон спустился вниз, попрощался с двумя парнями, дежурившими у служебного входа, сел в машину Лики. Только сейчас он вспомнил, что действительно как-то обещал сходить с ней то ли на театральную репетицию, то ли на премьеру какого-то спектакля, но за делам обо всем забыл.

– Мне очень важно знать твое мнение, – густо накрашенные губы Лики блестели в полумраке. – Мы прокатаем этот спектакль в Москве. А потом, может быть, повезем его в Америку. Там есть один опытный продюсер, он возьмется за рекламу и все такое.

Лика замолчала и рванула машину с места.

– Как поживает Томас? – спросила она, не отрывая взгляда от дороги. – Наверное в тюрьме несладко…

– Он немного нервничает. И снова стал курить. Потому что вокруг все курят.

– Бедняга. Как мне его жаль…

Лика всегда спрашивала о жизни брата, это был неподдельный искренний интерес. Томас закрутил любовь с Ликой года полтора назад, но со временем остыл, или остыла Лика, – точно никто не знает. Познакомившись с Томасом, Лика решила женить его на себе, но отступила, узнал, что тот готов гульнуть с красивой женщиной, но не готов уйти от законной жены. А дальше началась интрижка с Джоном. Они встретились на какой-то светской вечеринке. Это была отвратительная попойка, – слишком много водки и слишком мало закуски, и та несъедобная. Джон с Ликой ждали в коридоре, когда освободится туалет, но там заперлась молодая парочка, которая то ли занималась любовью, то ли блевала.

Случайное знакомство превратилось в глубокое романтическое приключение, но Лике оно надоело, как ей надоедает все на свете, – однажды она сообщила, что у любовников слишком противоречивые характеры, и вообще они люди из разных миров, им нельзя существовать под одной крышей, нельзя строить долгосрочные отношения, – все равно ничего не получится, – но они могут остаться добрыми друзьями. Наверное, она пришла к выводу, что Джон – легкая и неинтересная добыча, да и человек не слишком значительный, – всего лишь охранник из банка. Секс без перспективы замужества за мужчиной с большим сердцем и толстым кошельком – интереса не представлял.

В настоящее время Лика переживала бурный роман с одним государственным чиновником, таким важным и высокопоставленным, что его имя и должность можно произносить вслух только шепотом. Чиновник, разумеется, женат, но жена то ли слишком стара, то ли нездорова, – у Лики появился реальный шанс схватить удачу за хвост.

* * *

Лика ездила быстро, через двадцать минут она остановилась в незнакомом переулке, вышла и, вцепившись в руку Джона, потащила его через проезжую часть и занесенный снегом двор к служебному входу, и дальше, какими-то темными коридорами в зрительный зал. Театр был старинный, лепной потолок, расписанный нимфами и херувимами, плюшевая обивка мягких кресел пропахла нафталином.

Спектакль уже начался. Первые четыре ряда занимали гости, которых пригласил режиссер, и журналисты. Пришлось довольствоваться местами в глубине партера, согнувшись, пробрались вдоль ряда кресел, Лика стянула короткую шубку из стриженной норки, подкрасила губы и сказала, что сейчас, – один из главных моментов спектакля, – возвращения сына из Америки. В свете софитов интерьер комнаты: голое окно, железная кровать на ней раскрытый чемодан. У рампы застыла старуха с длинными всклокоченными волосами, одетая в серое рубище. Безумными выпученными глазами она буравила темное пространство зала и, кажется, готова была разразиться безумным криком.

– Это мать, – шепнула Лика.

На сцене появился мужчина с одутловатым лицом алкоголика, еще не вышедшего из запоя. Следом вошла женщина средних лет. Они встали возле кровати, мужчина начал копаться в чемодане. Вытащив темный платок, подошел к всклокоченной старухе и сказал:

– Вот возьми, мать, гостинчик из Америки.

Старуха вышла из оцепенения стала ощупывать и разглядывать платок. Смахнула непрошенную слезу.

– Сынок, зачем же ты тратился. Не надо было.

– Это недорого, мама.

Мать, давясь слезами, продолжала стоять возле рампы, прижимая к груди платок. Мужчина с синеватым лицом снова полез в чемодан, зашуршал бумагой. Он развернул и вручил женщине, видимо, сестре неказистое платье, серо-черное, ситцевое, с рукавом средней длины и белым воротничком, такие вышли из моды сто лет назад. Сестре почему-то неловко брать подарок. Она мнется, разглядывает платье:

– Ну что ты… Не ожидала. Спасибо. В Америке сейчас это носят?

– Это самое модное.

Сестра тоже вытирает слеза. Мать отходит от рампы, ее место занимает сын, он говорит в зал, зрителям:

– Наелся я их еды, надышался воздухом чужбины… Бывало, еду в их душном метро и хочется мне выйти. Но не на Бродвее, а на Арбате. Заговорить со случайным прохожим, посмотреть на Москву, заглянуть в родные лица горожан. Мечтал погулять по осеннему лесу. Вдохнуть запах прелых листьев, сырости, грибов…

Он бросился к матери, обнял ее, потом опустился на колени стал исступленно целовать ее натруженные руки. Но этого мало, – человек наклонился ниже, стал целовать доски сцены.

– Ну, как тебе? – прошептала Лика. – Пробирает?

– По-моему, они слишком много плачут. Только этим и заняты.

– На премьере весь зал плакать будет.

– Такие платья в Америке не носят.

– Платья… Поднимись над прозой бытия. Тут надо душой чувствовать. Весь смысл в предельной искренности. В этой материнской слезе.

– Тогда я умолкаю. Ты автор пьесы?

– Писал один журналист. Это его дебют. А я дорабатывала и вообще… Я соавтор.

– А каким образом это произведение удалось протащить на сцену и поставить в театре? Я не хочу сказать, что пьеса плохая, даже наоборот… Но ведь пьес много, а театров мало.

– Театров тоже много. Но мне помог один человек… Ну, мой Борис. Он просто снял трубку, позвонил кому надо, заместителю московского мэра, – и вопрос был решен за десять минут. Теперь об этом спектакле будут писать все газеты…

Джон вспомнил записи разговоров, сделанные в комнате для особо важных гостей. Одним из посетителей оказался Борис Туров, теперешний ухажер Лики. Интересно, что предпримет Лика, если узнает, какие огромные деньги держит Борис в одном из московских банков? Ясно, она усилит свой натиск… А ведь в московском резервном коммерческом банке не все деньги Бориса, далеко не все. Недавно о состоянии и заграничной недвижимости Турова один журнал напечатал пространную статью. Автор статьи ошибся в оценках, – у Бориса больше денег, гораздо больше…

– Он зовет тебя замуж?

– Звал. Я в раздумье. Мы встречаемся у меня раз в неделю, после работы, по четвергам. И этого мне пока хватает. Брак, совместное ведение хозяйства, проза бытия, – убивают любовь. Это мое убеждение.

– А если серьезно, без жеманства?

– Он уйдет от жены. Я скажу "уходи" – и он уйдет. Одно слово – и Борюсик мой. Я не просплю его, как Наполеон проспал Ватерлоо. Я выиграю эту битву у его старой грымзы. Она пытается удержать мужа, но победа все равно будет за мной. Кстати, когда ты вернешь ключ от моей квартиры?

– Как только буду проезжать мимо твоего дома. Остановлюсь и опущу его в твой почтовый ящик.

– Не забудь. А то я вас, мужчин, знаю. Вы уходите, но ключи оставляете у себя, чтобы однажды свалиться как снег на голову.

* * *

Через полчаса публика переместилась в фойе, где расставили столики и четыре музыканта наигрывали мелодии шестидесятых годов. Прилавок с вином, водкой и пивом поставили с одной стороны, с противоположной – буфет с закусками. Поэтому народ не стоял на месте, а находился в движении, перемещаясь между столов от еды к выпивке, справа налево и обратно.

Лика обнималась со всеми подряд, висла на чьих-то плечах, плакала, радовалась и расплескивала вино из бокала. То и дело на фуршет прибывали новые гости, и тогда компания взрывалась криками и аплодисментами. Джон, никем не замеченный, сидел за дальним столиком, он ел пиццу и сырные палочки, запивая их пивом.

Радом устроилась некая Кира, женщина лет тридцати с вытянутым, всегда бледным и печальным лицом. Она одевалась с потрясающим вкусом, по моде тридцатых годов, она оставалась флегматичной в любых ситуациях и никогда не улыбалась. Среди своих слыла великим экспертов в области моделирования одежды. Она приканчивала второй стакан красного вина, равнодушно разглядывала гостей и взмахом руки или едва заметным кивком головы отвечала на приветствия. Почему-то Кира присутствовала на всех богемных мероприятиях, знала пол-Москвы. Разумеется, она писала стихи, говорят, гениальные.

Еще говорили, что она живет в долг, и долги совершенно астрономические и продолжают расти. Но совсем скоро, буквально со дня на день, Кира получит огромное наследство и навсегда покончит с долгами: ее отец, в прошлом большой человек в правительстве, сейчас доживает последние дни и часы. Он слег года три назад, врачи сказали сразу – уже не встанет. В обществе Киру называли "девушкой, которая ждет наследства", считалось хорошим тоном спросить ее о здоровье отца.

– Ну и как тебе эта кондовая пропаганда? – спросила Рита. – Сюжет воистину фантастический: на родину приезжает этнический русский, проживший полжизни в Америке. Он там успешный бизнесмен, но возвращается. Непонятно зачем. Говорит, что ему хочется чего-то там понюхать. То ли грибы, то ли еще что-то. Но я ему не верю. Принеси мне красного вина…

Джон вернулся с вином и стал доедать свою пиццу.

– Совсем забыл. Как здоровье отца?

– Спасибо, хорошо. То есть плохо. Он уже на краю… Недолго осталось.

– Мужайся.

– Ты видел последнюю модель "Ягуара"? – Кира не ждала ответа. – Наверное, я слишком много трачу. Так мне говорят… А я не могу не купить вещь, если она мне нравится. Ну, нельзя ж ругать меня за то, что я такая. Правильно?

– Конечно.

– С кредитом у меня нет проблем, – лицо девушки, ожидающей наследства, оставалось бледным и печальным, только алые губы горели, как у вампира, насосавшегося крови. – Все знают, кто мой отец. И все знают, как он богат. Баснословно, фантастически… А я его единственная дочка. Больше состояние наследовать некому. Но я готова взвалить на свои хрупкие плечи этот крест и понести его… Да, далеко. Кстати, я звонила тебе на прошлой неделе. Хотела пригласить… Но сейчас уж поздно.

Брат за годы работы в Москве свел знакомство со многими персонажами из богемных кругов. Ему нравился безумный круговорот жизни: ночные тусовки, выставки для узкого круга ценителей живописи, спектакли, на которые невозможно достать билеты, присуждение каких-то сомнительных премий, рестораны с астрономическими ценами. Часть богемных знакомств через брата досталась Джону, хотя была ему не нужна.

– Я только что вернулся из Америки, – сказал он.

– Ты как герой этой дурацкой пьесы. Возвращаешься в Россию, хотя тебя никто не ждет. И делать тебе тут нечего. Чудак… Все едут туда, а ты оттуда. Джон, знаешь ты кто? Ты зефир. Внешне ты грубый, брутальный, мужественный… Но это только оболочка. Ореховая скорлупка. Под ней твоя мягкая натура. Ты нежен и сладок, как зефир… А твой голос похож на звон далеких колокольчиков. Не слушай меня, я пьяная.

– А я уже хотел покраснеть от удовольствия.

– Тогда я буду заставлять тебя краснеть каждый день… Ой, вот появился режиссер. Я пойду. Выражу свои восторги.

Она подхватила недопитый стакан и пропала среди людей. Тут зазвонил телефон, сквозь музыку пробился едва слышный голос брокера Ильи Нестеренко. Джон встал, едва протолкался к лестнице и спустился на два пролета.

– Наша встреча переносится на два дня, – сказал Нестеренко. – Всего-то. Срочно улетаю в Шанхай. Да, не могу решать этот вопрос по телефону, поэтому надо лететь. Я тебя не очень сильно подвел?

– Ничего страшного. Но Томас сказал, – деньги нужно передать срочно.

– Все под контролем. Мы укладываемся в график. Ты очень быстро собрал нужную сумму, поэтому даже через четыре дня мы никуда не опоздаем. Так и передай брату. Я вернусь и сразу же позвоню. Ну, если ты настаиваешь, могу прислать за деньгами своего человека. Он заберет и…

– Нет, нет… Если время терпит, и я подожду. Пара дней – это не срок.

* * *

Джон сунул трубку в карман, поднялся наверх, но не стал возвращаться в буфет. Через парадный вход вышел на улицу, поймал такси и назвал водителю адрес в районе трех вокзалов. Через полчаса он вышел возле ничем не примечательно девятиэтажного дома, оглянулся по сторонам, постоял немного, провожая взглядом отъезжающее такси.

Прохожих не видно, ветрено, летают редкие снежинки. Почти все окна в доме погашены. Он поднялся на последний этаж, открыл стальную дверь квартиры и вдохнул сухой спертый воздух. Тут давно не пахло едой, женскими духами, не пахло людьми, потому что последние два года в квартире никто не жил. Джон повесил пальто на вешалку, прошел в крошечную кухню, приоткрыл окно.

Он достал из полки пачку галет и банку варенья, поставил чайник на плиту. Долго сидел за столом, читал журнал годичной давности, ел галеты и пил кофе без кофеина. Затем устроился в комнате на диване и включил телевизор. Обстановка квартиры весьма скудная. Кроме старого телевизора взгляду и зацепиться. Разве что диван, коврик с лебедями, плывущими по темной глади заколдованного пруда. И еще большой металлический шкаф, где Джон хранил несколько пистолетов, патроны и немного денег.

Мысль о том, что надо иметь вторую квартиру, о существовании которой не знает никто, даже брат, – два года назад показалась Джону очень своевременной. Тогда некая преступная группировка захотела прибрать к рукам банк, Львова шантажировали, ему угрожали, а полиция дала понять, что подключится к делу, когда прольется первая кровь, но не раньше. О безопасности банка, а заодно уж своей безопасности, приходилось заботиться самим.

В ту пору Джон в тайне от всех снял эту квартиру, тогда он проводил здесь пару ночей в неделю. Он менял адреса, пользовался несколькими машинами, ходил в бронежилете и с оружием. Конфликт с бандитами удалось урегулировать, он уже почти забылся, а вот квартира осталась. Может быть, она еще пригодится. Джон полил водой два кактуса, стоявших на подоконнике, и лег спать. Здесь ему всегда спалось спокойно.

Глава 18

Утром Джон оставил машину на ближней стоянке, отсюда до офиса всего пять минут пешком. Он шел по тротуару, заметенному снегом, смотрел под ноги и, приблизившись к подъезду, отметил про себя, что возле банка собралось много людей, а на проезжей части выстроился хвост полицейских автомобилей. Возле дверей двое полицейских проверяли документы. В эту секунду чувство неосознанной, но близкой беды коснулось сердца, – и больше не отпускало.

Джона пустили внутрь, в холле толпилось десятка полтора банковских служащих, полицейские проверяли документы, кого-то отправляли домой, кого-то выводили на воздух и сажали в один из автобусов. К Джону подошел седовласый мужчина в форме подполковника полиции, видимо, старший здесь. Проверил паспорт, служебный пропуск, забрал документы, ушел куда-то и вернулся через четверть часа. Документы не вернул, подозвал молодого полицейского и попросил проводить Джона до автобуса.

На вопрос, что происходит, подполковник вежливо и доброжелательно ответил, что с ночи в банке проводят обыск, – руководителей МРКБ подозревают в мошенничестве. Сотрудников банка на автобусе отвезут в местное управление внутренних дел, зададут всего несколько вопросов, – это много времени не займет, – и отпустят по домам. Завтра на работу можно не приходить, здесь будут работать оперативники. В автобусе почти все места были заняты, здесь царил полумрак, потому что стекла были затемненные, изнутри закрытые занавесками. Люди сидели молча, иногда переговаривали шепотом и замолкали.

Джону досталось место где-то сзади. Полчаса, пока не заняли все места, автобус стоял у тротуара, затем стал колесить по улицам, ехали довольно долго. Вышли во дворе старинного серого дома. В автобусе появился офицер с бумажкой в руках, он называл фамилии. Люди поднимались и выходили. Когда подошла очередь Джона, автобус почти опустел. Вместе с полицейским он вошел в темный подъезд, на лифте поднялись на третий этаж, оказались в длинном полутемным коридоре в конце которого светилось единственно мутное окно. На стульях, расставленных вдоль стен, сидели люди. Полицейский шепотом велел ждать и ушел.

Вызывали в разные кабинеты, коридор пустел. Тишина стояла почти полная, только откуда-то издалека долетал уличный гул. Джон елозил на жестком стуле и прикидывал про себя те вопросы, что ему могут сегодня задать. Острых неприятных вопросов набиралось много, а вот убедительных и ясных ответов не хватало. И еще: надо решить, нужен ли ему адвокат. Наверное, адвокат не помешает, но никто из сотрудников, кажется, адвокату не звонил. Еще решат, что Джону есть что скрывать.

* * *

Наконец пригласили в кабинет, внутри узкой комнатенки сидели два оперативника в штатском. В воздухе плавал табачный дым, попахивало водочным перегаром. Один мужчина за столом у двери, не отрываясь, заполнял какие-то бланки, переписывая данные с бумажки на бумажку. Второй оперативник, сидевший возле окна, вежливо поздоровался, предложил Джону стул и представился – майор Юрий Девяткин, московский уголовный розыск. В одной руке он держал яблоко в другой финский нож с потемневшим клинком. На столе лежал паспорт Джона на имя Юлиуса Ортисона и служебный пропуск.

Оперативник чистил яблоко, бросал шкурку в урну, отрезал кусочки, клал их в рот и, наслаждаясь вкусом, не торопясь, жевал. Иногда он откладывал яблоко и нож в сторону, брал ручку и что-то записывал в протоколе. Девяткин спросил имя Джона и его должность и записал ответ: Юлиус Адам Ортисон, заместитель начальника службы безопасности.

Девяткин сказал, что Джон имеет право пригласить адвоката, но в этом нет необходимости. Их беседа – это не допрос, а простой человеческий разговор, который полицейские обязаны провести с каждым сотрудником офиса. А протокол, который он будет вести, – чистая формальность, иначе нельзя. Всего несколько вопросов, – и можно уходить. Если же с адвокатом… Тогда дело может затянуться до вечера. Придется снова долгие часы ждать в коридоре. Джон ответил, что к финансовым вопросам не имеет никакого отношения и готов сообщить все, что ему известно.

Девяткин спросил, как давно Джон работает в банке, что входит в его обязанности. Девяткин достал из стола новое яблоко и стал его чистить и резать на куски, задавая вопросы: где Джон родился, давно ли обосновался в Москве, как устроился в банк, нет ли в его служебном кабинете оружия, наркотиков или крупных денежных сумм или ценных бумаг. Джон ответил, что в служебном сейфе лежат два пистолета, несколько коробок с патронами, оружие служебное, на него есть лицензия.

Также в сейфе хранится два миллиона восемьсот тысяч долларов, – это личные деньги, скопленные за долгие года работы. Услышав о деньгах, Девяткин отодвинул яблоко и внимательно посмотрел на своего коллегу, а затем на собеседника. Второй оперативник оторвался от писанины и присвистнул. Джон сказал, что всегда предпочитал держать деньги на работе, в сейфе, – это надежное место. Тут оперативники снова переглянулись, Девяткин нахмурился покачал головой, достал откуда-то из-под стола другое яблоко, словно у него там корзина стояла, – и принялся его терзать. Он спросил, давно ли Джон видел своего непосредственного начальника Биркуса, о чем они говорили. Вопросы кончилась. Джон прочитал протокол, расписался на каждой странице и спросил, уже представляя, что услышит в ответ.

– Я смогу забрать свои деньги?

– Возможно, – кивнул Девяткин. – Но не сегодня и не завтра. Сейчас все сейфы и кабинеты в офисе опечатаны. Еще пару дней там будут работать наши люди. Они изымут деловые бумаги, печати и штампы. А также оружие и все деньги, что будут обнаружены в хранилище и сейфах. Чтобы получить назад ваши доллары, придется доказать, что они именно ваши. Кроме того, потребуется объяснить происхождение денег. Как, когда и каким способом вы их заработали.

– Что, собственно, происходит? – спросил Джон. – Зачем нужен этот обыск, допросы изъятие денег?

– Тут нет секрета. Все равно вся эта история будет в завтрашних газетах. Хозяин банка в течении последних месяцев вывел все активы за границу. А сам этой ночью на частном самолете вылетел из Москвы. Неизвестно куда. Как вы знаете, в вашем банке проходила проверка. Быстро обнаружили, что, собственно, проверять нечего. Вместо денег – пшик. Ордер на арест вашего хозяина был выписан вчерашним вечером. А за границу он улетел еще днем. И, кажется, Биркуса с собой прихватил. Еще вопросы?

– Мне очень нужны деньги из сейфа. Это срочно, это не может ждать…

– Слушайте, вы что, ребенок? Я же все объяснил. Ничем не могу помочь. И вообще, вам придется очень постараться, ну, чтобы доказать, что деньги ваши.

Тут Джон снова повторил, что деньги нужно вернуть, и срочно. Если майор поможет в этом деле, благодарности Джона не будет границ…

– Вы мне взятку предлагаете? – усмехнулся Девяткин.

– Я не в этом смысле…

Джон замялся, не зная, что еще сказать. Он признался себе, что провалил этот разговор. Но, что толку себя винить, – иначе и быть не могло. Майор предупредил, чтобы из Москвы ни ногой и чтобы мобильник все время был при себе. Из полиции позвонят в ближайшее время, наверняка придется снова встретиться и поговорить. Джон вышел из здания управления внутренних дел уже в сумерках. Падал крупный снег, он липнул к лицу и таял. Светили желтые фонари, прохожие пропали. Сердце щемило чувство близкой неотвратимой беды. Он брел по тротуару, разговаривая сам с собой и со стороны напоминал душевнобольного.

Глава 19

Новый день не принес добрых известий. В газетах писали, что хозяин МРКБ давно готовил план побега за границу: все помещения, где располагались отделения банков, были проданы, деньги с счетов крупных предприятий и организаций, которые обслуживал банк, выведены за рубеж по фиктивным контрактам, распылены по сотням и тысячам мелких счетов подставных фирм, оттуда переправлены другим фирмам, и где теперь искать капиталы – неизвестно.

Вместе с деньгами исчез хозяин банка. Сбежал и начальник службы безопасности Игорь Биркус, по слухам близкий друг и доверенное лицо Львова. Газеты строили различные версии и догадки, – что заставило босса решиться на побег за границу: корысть, неразделенная любовь или некие таинственные религиозные мотивы, – босс слыл человеком глубоко верующим, склонным к мистике.

Все утро Джон потратил на звонки знакомым бизнесменам и, по его мнению, влиятельным людям, которые могут помочь вытащить деньги. Кто-то из собеседников обещал разузнать, как обстоят дела, навести справки, кто-то отвечал отказом, но не было ни одного человека, кто бы выразил острожный оптимизм. Наоборот, все как один, повторяли, что дело тухлое, деньги еще вчера украли и поделили между собой полицейские, написав в протоколе осмотра места происшествия, что сейф пустой. Лучше не расстраиваться, не рвать душу, а честно признаться самому себе, что надежды нет, – и списать убытки.

Джон по третьему разу перелопатил записную книжку, решив про себя, что вариантов не осталось, в этом деле никто не поможет, кроме Господа Бога. Но тут вспомнил о некоем Иване Косых, бывшем заведующим юридическим отделом, уволенном то ли за растрату казенных денег, то ли за связь с секретаршей управляющего. Косых славился тем, что помогал людям в любых ситуациях, самых критических, безнадежных.

Перевернув письменный стол, Джон нашел визитную карточку с телефоном Косых, – теперь он работал в корпоративном департаменте крупного международного банка. Косых, взяв трубку, неожиданно обрадовался звонку, сказал, что надо бы встретиться, сходить в ресторан и вспомнить былых друзей и подруг. Общих друзей и подруг у него с Косых не было, Джон даже решил, что бывший сослуживец с кем-то его перепутал. Оказалось, нет. Косых хорошо помнил и работу в банке, и Джона, и общих знакомых. Поболтав о том о сем, Джон выложил свою историю, спросил совета и добавил:

– Желательно вытащить деньги поскорее. Очень нужно.

Косых, помолчав минуту, сказал:

– Да, дело непростое. Даже не знаю, как подступиться. Впрочем, подожди…. Есть один человек. Полковник полиции по имени – Борис Зудин. Он из Управления по борьбе с экономическими преступлениями. Мужик очень авторитетный, с большими связями. Давай так: я объясню твою ситуацию и дам ему твой телефон. Если он сможет помочь, то позвонит. Будешь договариваться с ним без посредников, напрямую. Если не сможет… Ну, в этом случае, – твое дело безнадежно. Никто в этом городе вопрос не решит.

– Даже не знаю, как тебя благодарить.

– Пока не за что. Если он не позвонит, значит…

– Да, да, я понял.

После полудня позвонил хозяин брокерской конторы Илья Нестеренко.

– Я уже вернулся из Шанхая, – сказал он. – Деловая часть встречи закончилась быстрее, чем можно было предполагать. А с банкета я сбежал, ненавижу азиатскую кухню. Итак, теперь я вашем распоряжении. Можем встретиться часов в шесть, в том же месте…

– Постойте, – сказал Джон. – Есть небольшая, как бы это сказать…

Он путано изложил историю о том, как забирал наличные у компаньонов брата, как привез деньги в офис, – самое безопасное место, какое он знает в Москве, – запер в сейфе. А затем, как снег на голову – этот чертов обыск, полицейский участок, допрос. А следом – сегодняшние новости о разорении банка, краже активов и побеге хозяина за границу. Нестеренко слушал очень внимательно и, кажется, не мог поверить Джону, – не пару минут просто онемел, впал в ступор, потеряв способность говорить.

– М-да… Я попадал в разные ситуации, довольно глупые, – наконец выдавил он. – Но в такую еще не приходилось. Поэтому не знаю, что посоветовать. Фигурально говоря, вы принесли деньги на корабль, который пошел ко дну. Глупая история. Кстати, в полиции вы ничего не сказали о наших планах? Знаете, как бывает: занервничает человек и такого наговорит…

– Я не болтливый, – успокоил Джон. – Сейчас ищу людей, у которых есть знакомства в полиции. На самом высоком уровне. Наверняка найдется человек, который за определенное вознаграждение сможет…

– У всех нас, у бизнесменов, есть друзья в полиции. Или где-то повыше, в министерских кабинетах и даже еще выше… Иначе, без друзей, здесь, в этом городе, нельзя работать. И у меня тоже есть друзья. Но я не знаю человека, который смог бы вам помочь. Не хочу портить настроение, но… В таких случаях деньги не возвращают. Даже если у вас очень высокие покровители, вряд ли можно рассчитывать хотя бы на половину. Процентов двадцать – это потолок. И то – очень нескоро.

– Что мне делать?

– Займите деньги, – только наличные, – и принесите их мне. У вас в распоряжении – сутки. Но я постараюсь потянуть резину. Даю вам четыре дня, даже пять. Действуйте.

* * *

Джон положил трубку и долго расхаживал по квартире, прикидывая, где можно найти около трех миллионов наличными. Он знал немало богатых, даже очень богатых людей, но среди них не было таких, кто даст под четное слово целое состояние. И только для того, чтобы сыграть на бирже. Он упал на диван и, глядя в потолок пустыми глазами, с невыразимой мучительной тоской стал ждать звонка брата, старясь придумать какие-то простые и убедительные слова, чтобы успокоить его, но ничего не придумал. Том позвонил в начале одиннадцатого вечера, когда в тюрьме объявили отбой и в камерах выключили верхний свет, оставив только лампочку над дверью, спрятанную за стальной решеткой.

– Я все уже знаю, – прошептал он в трубку и, кажется, всхлипнул. – Послушай, я тебя не виню. Что случилось, то случилось. Я терял больше. И ничего, пережил, не умер.

– У тебя остался этот миллион на Кипре. Ты же можешь перевести в "Новый горизонт" эти деньги и заработать вчетверо больше. Это совсем неплохо. То есть, это отлично… Такие деньги, господи, с ума сойти можно.

– В эту игру с миллионом не пускают. Минимальная ставка – два с половиной. У меня были деньги, чтобы сыграть. Теперь ни черта нет.

– Сейчас главное – выйти из тюрьмы. Дождемся суда. И уже на свободе все решим. Мы еще столько заработаем, что будет только одна проблема – где хранить такую прорву денег.

– Кстати, этот миллион останется у меня только до конца месяца, – бесстрастным голосом сказал брат. – В первых числах я должен отдать кое-какие долги. И сумма уменьшится вдвое. Плюс на мне висят долги за дом… И еще за учебу Перл надо внести деньги.

Джон хотел сказать, что за Перл платить уже не надо, она благополучно бросила сой колледж и теперь тусуется с каким-то наркоманом, вместе с ним строит фантастические планы: приехать в Москву и разбогатеть за неделю. И вообще девочке сейчас нужен отец, а не его кошелек. Но сказал он совсем другое:

– Господи, Томас, это всего лишь деньги. Мы еще заработаем.

– Это не просто деньги. Это последние деньги – вот в чем дело. Я сам во всем виноват. Я финансист, а вел себя как мальчишка. Был доверчивым и глупым. Черт, очень глупым. Ладно, мы начнем с чистого листа, с самого начала. Я знаю управляющего одного московского отеля, ему нужен парнишка для поручений. Разносить по номерам вычищенную обувь, почту и прочее. Работа как раз для меня. Мозгов не требуется.

Брат рассмеялся утробным смехом чревовещателя, телефон рассоединили. Джон побродил по квартире, зачем-то заглянул в ванную, оказался на кухне. Он снял с полки бурбон, ого, тут еще почти полбутылки. Плеснул в стакан, добавил воды и немного льда. Сев на высокий табурет возле гранитной стойки и глядя в окно, стал болтать ногами, делать небольшие глотки и жевать кукурузные чипсы. Через полчаса бурбон в бутылке кончился, и чипсы тоже, но легче на душе не стало. Джон вернулся в комнату, опустился на диван и уснул, оставив телевизор включенным. Около полуночи, услышав телефонный звонок, он вздрогнул и проснулся. Он чувствовал себя пьяным и сонным.

– Ты меня слушаешь? – голос адвоката Моисеева дрожал от волнения. – Тогда готовься к плохим новостям. Час назад мне позвонили из Владимира. Тот самый парень, ну, пострадавший, которого твой брат избил в ресторане, скончался в больнице.

Джон почувствовал, как перехватило дыхание, а стакан с водой выскользнул из пальцев, упал на пол и разбился.

– Как умер? Он был почти здоров.

– Врач сказал, что плохо чувствовал два последних дня. Но сегодня днем ему стало хуже. Его нашли рядом с кроватью, на полу. У него открылось кровотечение через рот. Честно говоря, там все было в крови… А медсестры или врача рядом не оказалось. Тело отправили в судебный морг. Сделают вскрытие, тогда можно будет говорить о чем-то конкретном.

Джон дослушал Моисеева до конца и подумал, что неприятности не кончились, – только начинаются.

* * *

В воскресенье Джон с адвокатом Олегом Моисеевым приехали во Владимир и поселились в гостинице, старинном доме в центре. Суд над Томасом был назначен на утро среды. В запасе у адвоката оставалась время, чтобы подготовиться к заседанию.

В понедельник с утра Моисеев встретился со своим помощником, местным адвокатом, затем отправился в судебный морг. Джон маялся в гостинице, не зная, как убить время, посидел в ресторане, вернулся в номер. Он лежал на спине, разглядывая плоскость потолка и слушал шаги в коридоре. В середине дня в трубке прорезался незнакомый голос, мужчина представился Борисом Зудиным, полковником из Управления по борьбе с экономическими преступлениями. Джон, потерявший надежду вернуть деньги, подскочил на кровати.

– Я в курсе ваших проблем, – басистый голос Зудина был исполнен спокойствия и достоинства. – Но наш разговор не для телефона. Надо встретиться. И чем скорее, тем лучше. При себе необходимо иметь задаток – пятьдесят тысяч долларов. Еще двадцать тысяч – когда сделаем дело.

– Ого… Серьезный гонорар.

– Это для людей, которые ваши деньги арестовывали и перевозили в камеру хранения ГУВД. За "спасибо" они помогать не станут.

– Да, да, – процедил Джон. – Когда вы можете встретиться?

– Когда будут деньги.

– Деньги у меня есть. Кое-что отложил на черный день.

– Тогда можно завтра днем, в три.

– Годится…

Джон записал адрес на клочке газеты и дал отбой.

Когда стемнело, кто-то остановился с другой стороны двери и стал копаться в замке.

Моисеев принес много новостей, – и все плохие. Главное – суд не будут переносить из-за внезапной смерти потерпевшего. Родственники покойного обратились с ходатайством, чтобы в соответствие со статьей десятой Гражданского кодекса судебные заседания прошли в закрытом режиме. Они не хотят, чтобы обстоятельства жизни и смерти покойного, аспекты личной жизни и служебной информации были преданы огласке. Ходатайство удовлетворили, в зале будут присутствовать только судьи, представители защиты и обвинения.

Стали известны результаты вскрытия, если им верить, смерть наступила в результате травм, несовместимых с жизнью, другими словами – из-за разрыва внутренних органов: селезенки, левой почки и повреждения печени и обширного внутреннего кровотечения. В итоге – ни черта не понятно. Каким образом этот Артем Дзыга сумел прожить больше месяца с разорванной селезенкой и поврежденной печенью, – при этом он неплохо себя чувствовал, не страдал отсутствием аппетита, выходил покурить, – и умер накануне судебного заседания. Но на этот вопрос эксперты ответа не дают.

Джон сидел на кровати и слушал адвоката. Моисеев расхаживал по номеру, жестикулируя на ходу и обмахивался белым носовым платком. После возвращения с мороза, его лицо, вечно покрытое пятнами румянца, сделалось бордовым.

– Протокол вскрытия подписал судебно-медицинский эксперт Н. Прокопенко, – сказал Моисеев. – Кто этот Прокопенко: женщина или мужчина? Ну, какая разница… Наверное, вскрытие проводила девчонка, вчерашняя выпускница медицинского института. Знаний немного, опыта еще меньше. Или какой-нибудь безграмотный фельдшер, спившийся, потерявший человеческий облик. Похоже, что травмы Дзыга получил в день смерти. Прямо в больнице. Кто-то пришел в его отдельную палату в конце коридора. Закрыл дверь изнутри и немного его помял.

– Почему, зачем? Не понимаю…

– Возможно, смерть Дзыги – случайность. В нашей жизни слишком много зависит от случая. Возможно, у него были личные враги. Возможно, кто-то не хотел, чтобы он дожил до суда. И рассказал нечто такое, о чем лучше молчать. Теперь все осложняется. Но в любом случае у нас – неплохие шансы. Есть два свидетеля, которые видели драку и дали показания, что Томас защищал женщину и самого себя, а не нападал. Наконец, жива и здорова женщина, которую защищал Томас. У нас хватит козырей, чтобы легко взять эту партию.

– Что будем делать, Олег?

– Давай так: каждый из нас будет выполнять свои обязанности. Я буду защищать твоего брата. И сделаю все, чтобы его вытащить. А тебе нет смысла здесь оставаться. На заседания тебя не пустят. Вся эта канитель продлится два, три, четыре дня… Точно не знаю. Все это время ты будешь мерзнуть на улице или сидеть в коридоре суда и читать газету. Ты не увидишь брата, свидетелей, – никого… Ты мне тут не нужен. Если есть дела в Москве – лучше уезжай. А нет дел – все равно уезжай. Не путайся под ногами. И не задавай умных вопросов.

– Хорошо, – сказал Джон.

Он быстро собрал вещи в спортивную сумку и попрощался. Вышел на улицу, огляделся по сторонам. Падал снег, возле гостиницы стояли несколько такси. Джон сел в первую машину и попросил отвезти до вокзала, и поскорее, поезд на Москву уходит через двадцать минут.

Глава 20

Джон пересчитал деньги дважды, – ровно пятьдесят тысяч долларов. Резинкой скрепил пачки поперек, опустил в бумажный пакет, на котором стоял логотип фирменной карамели – сердце, – пурпурное на белом, обвязанное игривым бантиком, сверху надпись – «Счастье мое». Он разгладил помятую бумагу ладонью, проверил «Браунинг» сорокового калибра и запасную обойму, положил пистолет на кухонный стол. Торопиться некуда, до встречи, назначенной подполковником Борисом Зудиным еще добрых два часа, а до кафе «Иволга» час езды.

На краю стола несколько писем, полученных сегодняшним утром. Уведомление из спортивного клуба, где сообщают, что абонемент заканчивается через месяц, клуб очень благодарен Джону за то, что три года он посещает тренажерный зал и бассейн и надеется, что так будет и дальше. Мелкими буквами внизу – цена абонемента на следующее полугодие повышена на тридцать процентов.

Год назад ежедневная стопка писем была втрое толще. Бутики сообщали о новых поступлениях, модные галереи о новых выставках, попадались приглашения на посольские коктейли и выпивоны для ВИП персон, с фейерверками или лазерными шоу, где водка и виски лились рекой. Джон всем был нужен и всеми любим. Но сейчас кризис, инфляция, трудности… Дорогие бутики почти не подают признаков жизни, модные коллекции привозят все реже, а цены за год выросли, кажется, вдвое. Если раньше стоматолог принимал наличные рубли, то теперь он от них морщился и шепотом просит доллары. Ну, сейчас на рубли у всех аллергия.

Среди писем попалось извещение от фирмы, которая арендовала квартиры для богатых иностранных менеджеров и дипломатов. Писали, что оплата за следующие три месяца от резервного коммерческого банка не поступала, в связи с этим квартиру, которую занимает Джон, нужно освободить через сорок пять дней. Черт, только этого не хватало. Он подумал, что новую приличную квартиру еще надо поискать, – это потребует времени, кроме того, предстоит переезд, – а это уже – головная боль, и еще какая. На примете есть одна фирма, которая занимается перевозками. Там все упакуют и сложат в маркированные картонные коробки, даже носильные вещи, даже всякую мелочь вроде одеколона и бритвенных принадлежностей. Но вот африканские маски… Эту работу чужому человеку доверить не хочется, надо самому.

Джон смотрел на противоположную стену кухни. Часть коллекции здесь, другая – в коридоре, третья – в большой комнате. Всего сто шестнадцать штук или, как говорят работники музеев, – единиц хранения. В холодном дневном свете маски смотрелись как-то бедно и сиротливо, словно муляжи из папье-маше. Они выглядят притягательными и загадочными, наполняются таинственным обаянием, – только вечером или ночью. Почему-то именно в темное время суток маска испускает флюиды мистики, напоминает о существовании темных тайн человеческой жизни. У каждой такой штучки – своя история, – иногда забавная, иногда страшная.

Вот маска мужчины из дерева, загрунтованного и окрашенного в светло-бурый цвет, она похожа на плохо прожаренное кофейное зерно, только очень большое. Нос небольшой, какай-то неафриканский, вздернутый. Вылезшие из орбит глаза, а вместо зрачков – темные провалы. Изо рта торчат неровные зубы, рот широко открыт, возможно, в предсмертном крике. Лоб очень высокий и выпуклый, словно у мыслителя, а подбородок девичий, совсем узенький. Сверху свешиваются полуистлевшие веревки, заплетенные в косички.

Эти вылезшие из орбит глаза, раскрытый рот, рвущийся изнутри ужас, изменивший черты лица, – рождает тревогу, какое-то душевное неудобство. Хочется отвести взгляд, выйти из помещения. Коллекционер, у которого Джон купил маску, не хотел с ней расставаться. Долго думал и уступил только потому, что срочно понадобились деньги, а больше продавать было нечего, старик уже распродал всю коллекцию. Он сказал, что сам сорок лет назад купил маску в Чаде. Это точная копия лица одного юноши по имени Бозед, сына вождя племени, погибшего на охоте. Известно, что маска была похоронена вместе с юношей, – такое часто бывает, – пролежала в могиле не меньше полувека. Но сохранилась на удивление хорошо.

Приблизительно сто лет назад какие-то искатели кладов разграбили захоронение, маска попала на рынок, потом оказалась в местном этнографическом музее и провисела там почти три десятилетия, но была украдена… У нее длинная и темная история, если уж честно, – история кровавая. Казалась бы, маска рождена самой смертью, она была похоронена, ушла навсегда, но вернулась в человеческий мир, чтобы пробуждать темные чувства, страх и отвращение. Но на самом деле, – хотя в это очень трудно поверить, – она приносит удачу своему хозяину.

Джон повесил маску на лучшее место – посередине стены, подсветил ее с двух сторон. Если долго смотреть в глаза Бозеда, – начинает казаться, что эти темные провалы наполняются жизнью, а мальчик, забыв свою боль и свой ужас, смотрит на тебя и что-то говорит этим взглядом, только нельзя понять, – что именно. После покупки Бозеда прошло три дня. Джон, редко игравший в азартные игры, ни с того ни с сего забрел в игорный зал, и взял две с половиной тысячи долларов в пятикарточный покер на ставку в три доллара.

Пару месяцев спустя, Джон перевесил маску в темный угол, – Бозед пугал одну девушку, иногда приходившую в гости. А через пару дней чуть насмерть не разбился в автомобильной аварии, машину занесло на льду, выбросило на противоположную полосу шоссе… Вспоминать не хочется. Полицейский, разглядывая покореженный остов машины, сказал, что Джон, не получивший в той переделке даже царапины, – родился в рубашке. Обычно в таких авариях выживших не бывает. Из темного угла Бозед переехал на почетное старое место.

Джон не верил в мистические потусторонние силы, но свое чудесное спасение почему-то связывал с Бозедом. И правильно: с появлением этой маски удача стала частенько напоминать о себе. А потом пошла широкая черная полоса, и перейти через нее – словно бурную реку переплыть. И юный Бозед, погибший на охоте когда-то, давным-давно, не может помочь. Джон пристально смотрел на маску: темные и пустые глаза Бозеда были обращены в себя, в свою вечную боль, в свой страх.

* * *

Кафе «Иволга» располагалось рядом с широкой автомобильной эстакадой. Бесконечный поток машин тек где-то наверху, оттуда доносился грохот тяжелых грузовиков и вонь выхлопных газов. Машину можно было оставить на стоянке, – там было много свободного места, но Джон, повинуясь внутреннему чутью, выбрал другой вариант. Прибыв на место пораньше, он объехал ближайшие переулки, втиснул машину между старым домом и бетонным забором какой-то стройки.

Кафе оказалось почти пустым. Пахло кислой капустой и чем-то горелым. Джон подошел к стойке, постоял в раздумье, поставил на поднос стакан кофе с молоком, два пирожных, завернутых в вощеную бумажку и пробил чек в кассе. Через стекло витрины он старался разглядеть территорию стоянки. Короткий зимний день сменялся ненастным вечером. Быстро густели сумерки, уже зажгли фонари. Из полумрака появился человек с непокрытой головой в теплом пальто. Средних лет с прилизанными волосами и усиками, в руках тонкий, видимо, пустой портфель.

Джон сразу же понял, что где-то уже встречал этого типа. Память до сих пор не подводила, ошибка маловероятна. Но где и когда? Человек зашел в кафе, кивнул Джону, словно старому знакомому, но подошел не сразу, сначала направился к прилавку, поставил на поднос запотевший графин, пару пустых стаканов и тарелку с ломтиками колбасы и солеными огурцами. Человек поздоровался за руку, представился: полковник полиции Борис Павлович Зудин. Сел, расстегнул пальто: под ним пиджак неопределенного цвета, замызганная рубашка и старомодный галстук.

Зудин по-хозяйски расставил пустые стаканы, хотел плеснуть коньяка из графина, но Джон покачал головой. Зудин налил себе, выпил, запрокинув голову далеко назад, будто хотел посмотреть на входную дверь у себя за спиной. Крякнул, достал платок, вытер губы.

– Деньги при вас?

Джон похлопал себя ладонью по груди.

– Дело непростое, – сказал Зудин.

Он нахмурился, взял вилку, но закусить забыл, стал зубцами водить по пластиковой поверхности стола, будто рисовал невидимые фигуры. Он зачем-то пересказал историю с арестом наличности, добавив, что в таких случаях, когда у банка серьезная задолженность перед кредиторами и государством, а его хозяин сбежал за границу, – арестованные деньги обычно не возвращают. Но, конечно, из любого правила, самого строгого, можно сделать исключение. Это потребует некоторых усилий и, разумеется, затрат.

– Вы ведь иностранец? – мелкими глазками Зудин впился в Джона. – То есть подданный иностранного государства?

– Я подданный России, – Джон почувствовал себя сбитым с толку. – Могу паспорт показать.

– Не требуется. Просто иностранцам сложнее решить эту проблему в свою пользу. Если бы вы были российским гражданином… Ну, ладно, я здесь для того, чтобы помочь. И сразу хочу вас обнадежить: если уж я взялся, значит, результат будет. Не сомневайтесь. У меня есть коллеги, которые иногда помогают таким людям, ну, как ваш. Берут половину суммы, которую пытаются вернуть. Понимаете? Половину.

* * *

Зудин отложил вилку, плеснул коньяка в стакан, запрокинув голову далеко назад, дугой выгнул спину и выпил одним глотком. Джон подумал, что его собеседник подъехал к кафе раньше его. Сидел в машине и наблюдал. Наверное, это профессиональная привычка проверять людей перед встречей. Сейчас под автострадой зажгли пару фонарей, стали видны силуэты двух мужчин в плащах, которых раньше нельзя было разглядеть. Они стояли перед машиной, поглядывая на кафе и переговариваясь. Джон потер лоб ладонью: где же он видел этого Зудина, ошибки нет, они встречались…

– Я не из-за денег помогаю, – сказал Зудин. – Мне чужого не надо. Ко мне обратился мой старый друг, ваш бывший сослуживец. Он рекомендовал вас как честного человека, который попал в беду. Очень просил за вас. Ваши семьдесят тысяч пойдут не мне, людям которые оформят все бумаги и, как говориться, дадут мне зеленый свет. Чтобы все по закону. Понимаете?

– Понимаю, – кивнул Джон, он так и не вспомнил, где видел Зудина. – Сколько времени займет вся эта операция?

– Неделю. Если хотите поскорее, за два дня, потребуется еще один, дополнительный взнос, – тридцать тысяч. Но это не сейчас, позже. Может быть, завтра, когда все бумаги будут готовы. Деньги я беру небольшие. И не для себя, дорогой вы мой человек. Согласны?

Зудин переставил с пола на стул пустой портфель и открыл замок. Джон полез в карман и под столом передал пакет с сердцем, перевязанным ленточкой, и надписью "Счастье мое". Зудин огляделся по сторонам, чуть отодвинув стул назад, стал считать деньги на коленях. На лбу выступили мелкие капельки пота, короткие пальцы работали быстрее счетной машинки. Он смотрел на руки, что-то шептал себе под нос и шевелил усиками.

Джон косил взглядом на двух мужчин, стоящих под эстакадой. Разговаривая, они подошли ближе и остановились, чего-то ожидая. Теперь от кафе их отделяла узкая дорога, по которой непрерывным потоком шли машины. Джон сунул в рот зубочистку. Сейчас Зудин выйдет из кафе, сядет в свою машину и уедет с этими деньгами. Телефон его больше не будет отвечать. С Ивана Косых, рекомендовавшего Зудина, какой спрос? Он ничего не обещал и ни за что не отвечает. Просто свел двух людей, действовал из самых лучших побуждений, не его вина, что один из знакомых оказался профессиональным жуликом.

Джон потянулся за салфеткой на другом столике. Привстав, он увидел руки Зудина, считающие деньги. Короткие, очень быстрые пальцы в густых темных волосках, запястья пухлые, на левой руке золотые часы на кожаном ремешке. Теперь Джон вспомнил. Дело было года два назад в одном частном особняке, который на несколько вечеров превратился в игорный дом для своих. Туда съезжались картежники со всей Москвы. Вино лилось рекой, артисты, музыканты, много дорогих шлюх, музыка и танцы.

Томас затащил его в этот вертеп, сказав, что сегодня – это самое веселое место в городе. Входной билет стоил около тысячи долларов. Джон не нашел ничего интереснее игры в рулетку. Фишки продавали два парня, к ним выстроилась очередь, хотя они работали очень быстро. Одним из этих парней был Борис Зудин, или как там его зовут на самом деле… Джон хорошо запомнил эти руки, пальцы. На лицо он посмотрел уже потом, позже. А сначала увидел руки профессионального кассира…

– Эй, послушай, – сказал Джон. – Я передумал.

Он поднялся из-за стола, вырвал бумажный пакет с деньгами, сунул его за пазуху. Зудин замер, широко открыл рот и следил за Джоном стеклянными глазами. Вдруг подскочил, схватил Джона за отвороты куртки и прохрипел ему в лицо.

– Нет, дорогой, так нельзя… Так не получится…

И попытался вырвать пакет. Джон ухватил Зудина за одну руку вывернул пальцы до хруста. Другой рукой намотал галстук на ладонь и сдавил узел. Буфетчик, стоявший за прилавком, отвернулся в сторону и стал сосредоточено разглядывать голую стену. Физиономия Зудина, стянутая галстуком словно удавкой, побелела, затем налилась розовой краской, словно созревающий помидор. Мужчины, стоящие на другой стороне улицы, заметив возню за витриной, не рискнули перебежать дорогу, машины шли быстро, а мостовая была скользкой. Джон оттолкнул Зудина, тот, опрокинул стол, упав на него спиной, вылил на себя стакан кофе. Он сел на полу, и не пытался встать.

Джон прошел зал, повернул за буфетную стойку, пробежал через кухню и оказался на заднем дворе. В сумерках окрестности выглядели совсем не так, как еще час назад. Джон пробежал вдоль переулка, свернул не туда, вынужден был вернуться. Он увидел две тени, метнувшиеся следом. Но погоня опоздала, Джон уже нашел машину, хлопнул дверцей, дал задний ход и выскочил в другой переулок, развернулся и нажал на газ.

Глава 21

Звонок раздался, когда Джон увидел сон, какие случаются только под утро. Сон яркий, выпуклый, похожий на реальность. Джон сошел с автобуса на развилке дорог. Вокруг никого, только бескрайние кукурузные поля, наполненные солнечным теплом, ветер катает по ним зеленые волны. Солнце висит низко, и тень, что Джон отбрасывает на узкую грунтовую дорогу, на красноватую почву, – очень длинная, словно стрелка каких-то огромных часов. Конец стрелки упирается в женскую фигуру, стоявшую где-то в ста ярдах.

На женщине шорты, майка навыпуск и широкополая соломенная шляпа. За тенью шляпы лица не видно, но Джон точно знает, что это Грейс Шелтон. Женщина стоит и внимательно смотрит на него, придерживая шляпу, потому что налетает ветер. Небо хмурится. Ветер крепчает, дует в спину, поднимает дорожную пыль, Джон подхватывает здоровенный баул с двумя ремнями, кажется, тот самый, с которым он вернулся из армии, и быстро идет к Грейс.

Она что-то прокричала, зашагала вперед, навстречу ветру. "Грейс, не ходи сюда, стой на месте", – кричит Джон, порыв ветра толкает его в спину. Но Грейс не слышит. Он идет быстрее, но ее фигура почему-то не становится ближе, напротив, кажется, она стала дальше, еще дальше. Джон забросил баул на спину и побежал вперед что было сил. Ветер поднял такую пыль, что женский силуэт пропал из вида, исчезли контуры дороги. Джон, потеряв ориентиры, продолжал бежать, пока хватало сил.

Но вот ветер ослаб, стал стихать. Джон остановился, огляделся по сторонам. Что за черт… Он стоял на другой дороге, покрытой асфальтом. По обе стороны сумрачный хвойный лес. Джон долго кричал, звал Грейс, но ее не было. Он взял мешок, прошагал пару миль. Дорога обрывалась, впереди глубокий овраг. Вокруг ни людей, ни домов… Он сел на баул и обхватил голову руками. Стало страшно.

Джон проснулся за долю секунды и сел на кровати.

– Это ты? – голос брата был тонким, наверное, Том волновался. – Я недавно разговаривал с Тое Уолтоном. Он сказал, что сегодня последний день, когда еще принимают ставки. Беда в том, что нам нечего поставить. Ты положил деньги в свой сейф. А их арестовала полиция. Нагрянув с обыском в твой кабинет, полицейские стали немного богаче. Рад за них…

Брат рассмеялся странным смехом, похожим на карканье вороны.

– Том, послушай. Это я виноват. В последние дни я видел, что вокруг происходят странные вещи. В банке шла какая-то подковерная возня. Деньги тайком выдавали важным и нужным людям, выносили мешками среди бела дня. А для рядовых граждан касса была закрыта. Именно сюда, в этот грязный сортир, я принес сумки с наличностью. Лучшего места не нашел. Послушай, Том я постараюсь как-то выцарапать деньги у полиции.

– Брось, ты прекрасно понимаешь, что это пустой номер. Жаль, черт побери… Потерять на ровном месте такие деньги…

– У тебя остались деньги на телефонные разговоры?

– Немного осталось. Я до сих пор не могу поверить, что это случилось и я превратился в нищего. Или почти нищего. Кстати, это совсем неплохое состояние. У тебя нет ничего или почти ничего. Ты не на что не надеешься, ни к чему не стремишься, от тебя ничего не зависит. Душа спокойна и пуста, словно кошелек. Блаженство. Пожалуй, я так и останусь нищем. Да, мне это нравится…

– Послушай, сегодня первый день судебного заседания…

– Да, да. Меня уже разбудили среди ночи. Сейчас я сижу в камере и жду конвоя. Меня спустят в подвал, засунут в клетку. Там не топят и полно крыс. В этой двухметровой камере я проведу несколько часов. До тех пор, пока не повезут в суд. Возможно, крысы успеют сожрать меня раньше, чем это сделает судья.

Том опять засмеялся, от этого смеха мурашки по спине побежали.

– Том, я желаю тебе…

Но брат уже не слышал, в трубке что-то щелкнуло, разговор оборвался на полуслове.

* * *

Звонок в прихожей прозвенел едва слышно. На пороге стояла Инга Рощина, последняя подружка Тома, в короткой шубе и сапогах выше колен она выглядела на миллион. Снежинки таяли у нее в ее черных волосах, а изумрудные глаза сияли так, будто пропитались морозом сегодняшнего утра и превратились в ледяные кристаллы. Она всегда умела себя подать, всегда знала, с каким мужчиной как следует обращаться, и не сомневалась, что она обольстительница экстра класса, – и в этом городе ей нет равных.

Инга говорила нараспев, нарочито растягивая гласные звуки, поэтому ее речь напоминала песню. Она кивнула Джону и вошла к комнату, не дожидаясь приглашения. Задержалась возле стены, где висело несколько старинных масок. Одна маска – голова какого-то отвратительного существа с деформированным провалившимся лбом, словно изъеденным лепрой, вылезшими изо рта зубами, щелочками крошечных глаз, – напоминала монстра из популярного фильма для юношей. На самом деле маска отгоняла злых духов от посевов, защищала урожай, и некогда принадлежала шаману крошечного племени, жившего когда-то на юге Африки.

– У тебя свежие приобретения? – пропела Инга. – Новые экспонаты музея ужасов. Господи, и как ты живешь с этим? У каждой маски своя аура, свой собственный магнетизм. Она может наполнять человеческую душу добром, светом. Но все может случиться наоборот. Вместо света в душу войдет тьма и смерть. Ты не боишься?

– Нет. Я не суеверный.

– Добрая половина этих масок извлечены из могил. Они покрывали лица своих умерших хозяев. Забирали их энергетику, их темные силы. И теперь вся эта красота у тебя на стенах. Ты по ночам в холодном поту не просыпаешься? Мальчики кровавые не сняться?

– Я неплохо сплю, даже во сне не кричу. Духи умерших, кровавые мальчики и девочки меня не беспокоят.

– Ты циник с толстой кожей бегемота. Если хочешь знать: ни одна приличная женщина не станет жить с тобой в этой ужасной квартире. Говорят, что эти штуки, твои маски, надо чувствовать. Кожей чувствовать, душой. И покупать только тогда, когда окончательно поймешь – эта маска не превратит твою жизнь в ад на земле.

– Моя жизнь и так, без участия масок, превратилась в ад.

Не снимая шубы, Инга упала на кожаный диван, вытянула ноги и посмотрела на Джона с укором. Этот жест можно было истолковать однозначно: разве ты не предложишь мне кофе и чего-нибудь вкусненького. Джон поплелся на кухню, сварил большую чашку кофе, крепкого со сливками и ароматом корицы. Затем сел в кресло напротив и стал любоваться грациозными движениями этой прекрасной женщины. Да, в мюзикле "Снежная королева" ей дадут роль королевы, хотя Инга не умеет петь. Только мурлычет.

– Я искал тебя очень долго, – сказал Джон. – Искал везде или почти везде. Хотел расспросить… Узнать, что же произошло тем вечером в ресторане.

– Я взяла билет и улетела из Москвы, чтобы отдохнуть от этого города. А когда вернулась, твой адвокат нашел меня с первого звонка. И я все выложила. Все, что знала. Ко мне в зале ресторана пристал какой-то местный Казанова с замусоленной ширинкой. Томас вежливо попросил его исчезнуть. А когда мы поужинали и спустились на первый этаж, нас ждали двое. Они были пьяными, поэтому Тому не составило большого труда дать по морде тому и другому. Хотя… Томас тоже был пьян.

Брату всегда везло на красивых женщин. Роман с Ингой начался так, как начинается большинство городских романов, – красавица пришла в жизнь Томаса случайно, просто встретилась на светской вечеринке, еще недавно таких мероприятий было в избытке. Люди собираются на какую-нибудь выставку, пьют, нюхают, глотают… Потом забывают, зачем пришли и как зовут друзей и знакомых. Люди ходят, сидят, лежат, танцуют, занимаются любовью… Инга вошла в жизнь Томаса и осталась.

Брат говорил, что чувства к ней – настоящие. Именно такую женщину он долго искал. Она была страстной любовницей, но на большее не претендовала, она не хотела стать женой, не лезла с расспросами, не клянчила денег. Ее взгляды на жизнь оставались утилитарными и прагматичными. Понятие "семья" – это для Инги из области абстрактного мышления, дети ей не нужны, они старят женщину. Том рассказывал, что в последнее время Инга стала оставаться у него все реже, он чувствовал, что дело шло к разрыву. Но брат не хотел ее отпускать, кажется, он тихо ревновал и сходил с ума. Других подробностей Джон не знал.

– Инга, завтра ты даешь показания на суде. Что ты там скажешь?

– Расскажу судье то, что рассказала следователю, что рассказала тебе, – когда Инга поднимала чашку, она смешно оттопыривала мизинец. – Угораздило меня поехать с твоим братом. Ладно, что было, то было. Я пришла по делу. Мне нужны ключи от квартиры Томаса. Я оставила там два кольца с бриллиантами, довольно крупными, и браслетик. И еще кое-что, по мелочи. Я не хочу, чтобы мои драгоценности достались приходящей уборщице или полицейским, потому что они плохо воспитаны. Украдут и даже не скажут "спасибо".

– Уборщица туда не приходит. Она уволилась и оставила ключи в банке, там, где ее нанимали. Ведь квартиру для Томаса снимал банк. И у меня ключей нет.

Инга всегда заводилась с пол-оборота. А сейчас, пребывая в самом гнусном настроении, просто взорвалась, как боевая граната.

– Не ври. Я оставила у твоего брата самые дорогие украшения, что он мне подарил. Наверняка твой Томас жалел, что потратил на меня такие деньги. И тут подвернулся случай вернуть инвестиции. Ведь деньги, потраченные на любимую женщину, вы, банкиры, называете инвестициями. У вас все, все прелести человеческого мира, называются инвестициями или объектами для инвестиций. Никакие вы не банкиры, а шпана. Жалкие процентщики из разорившегося ломбарда. Теперь вот решили меня обворовать. И черт с ним, с твоим Томасом, он просто копеечная душа. Пусть заберет камушки обратно и подарит совей Луис. Этой дуре.

– Честное слово. Томас оставлял мне ключи, когда куда-нибудь надолго уезжал. Но не в этот раз. Суд закончится через пару дней, Томаса освободят в зале суда. Он вернет все, что ты там оставила. И даже больше. Ты напрасно…

– С чего ты решил, что Томаса освободят? – Инга сверкнула глазами. – Откуда такая уверенность? Врешь ты все. Ключей у него нет, – так я тебе и поверила.

Не допив кофе, Инга поднялась и направилась к двери. На ходу Джон предложил пообедать в хорошем ресторане, Инга ответила, что аппетит пропал, пропал давно и навсегда, – не понятно, что она имела в виду. И вышла, хлопнув дверью. Джон вышел за ней на площадку. Инга стояла, дожидаясь лифта, но, кажется, он не работал.

– Не хочу тебя видеть, – сказала она. – Исчезни.

Он вернулся на кухню, побродил из угла в угол, вспоминая, куда делась вторая связка ключей от квартиры Тома. Может быть, брат действительно бросил их где-то здесь, как бывало раньше? Он открыл верхний ящик стола, точно, вот они. Он схватил ключи, выскочил на лестницу. Кабина лифта внизу, стука каблучков на лестнице уже не слышно.

В течении дня он несколько раз звонил Инге, но она не брала трубку.

Глава 22

Около полудня Джон прошел по бульвару до улицы Петровка, затем спустился вниз по узкому переулку, слева через дорогу – комплекс зданий Главного управления внутренних дел Москвы, нагромождение домов грязно-желтого цвета, таких больших, что их не спрячешь за высоким кирпичным забором с нитками колючей проволоки. Джон двинулся дальше, оказался возле здания красного кирпича, здесь полицейская приемная и бюро пропусков.

Он поднялся на обледенелое крыльцо, вошел в большую общую комнату, где на одной стене висели телефонные аппараты. Возле них толпились люди, другие граждане сидели или стояли, прислонившись к стенам, – дожидались, когда полицейский офицер выдаст пропуск, и можно будет попасть в тот комплекс зданий, что через дорогу. Джон встал посередине комнаты, осмотрелся и подумал: если проявить настойчивость и провести здесь, среди этих бедолаг, целый день, пожалуй, можно добиться встречи с полицейским офицером, который выслушает твою жалобу, примет письменное заявление, – такая уж у него работа. Правда, листки с заявлением он выкинет, не прочитав, в урну для бумаг, а разговор через пять минут забудет.

Джон в который уже раз подумал, что надежды вернуть деньги, – совсем немного, но все равно надо попробовать.

– Вы не меня ждете? – рядом стоял тот самый майор полиции, который допрашивал Джона несколько дней назад, – Юрий Девяткин, – одетый в гражданский костюм и плащ.

– Именно вас. Я вашу визитку где-то потерял. И теперь вот пришел, хотел узнать ваш служебный телефон, позвонить…

– Ну, вот, а я сам нашелся. Я тут разговаривали с одной гражданкой, потерпевшей. Но я уже освободился. Что у вас?

– Дело на пару минут.

Девяткин сказал идти за ним, провел Джона куда-то вверх по лестнице, и дальше в конец коридора. Открыл своим ключом дверь небольшого кабинета. Джон сел на шаткий стул, вытащил пару листков бумаги и положил на стол. Это было заявление, составленное юристом из ближайшей адвокатской конторы.

Джон просил вернуть деньги, обнаруженные в сейфе его кабинета. Написал, что доллары заработал он в течении нескольких лет, откладывал их на покупку большого участка земли и фермы в Эстонии, куда в скором времени планирует переселиться. К заявлению были приложены финансовые документы, доказывающие, что шесть лет работы в службе охраны он действительно заработал данную сумму или около того. И получил ее в форме заработной платы, авансов, премий и других бонусов.

Девяткин пошуршал бумажками и сказал:

– Что ж, это хорошо, что вы честно все заработали. И сохранились документы, это подтверждающие. Ну, все эти бумажки, квитанции… Обещаю – заявление будет зарегистрировано в нашей канцелярии. Но больше ничего пообещать не могу. Делом вашего банка занимаюсь не я, другие люди, специальная следственная бригада. Она установит, кто, как и когда украл деньги из банка. И куда эта деньги испарились. Такие расследования длятся долго.

– Сколько мне ждать?

– Не знаю. Может быть, год. И вообще, вопрос не ко мне. Я такими глупостями, хищениями, растратами, банковскими кражами не занимаюсь. Занимаюсь я исключительно бандитизмом и убийствами. Сложными и кровавыми делами. Если вам поведать пару историй, над которыми я сейчас работаю, показать некоторые фотографии и вещественные доказательства, – вы потеряете сон. И аппетит тоже. А заодно веру в человечество. Поэтому ваш непосредственный начальник гражданин Львов меня интересует не как вор, а как заказчик двойного убийства. Кстати, вы пишите, что собираетесь купить землю и дом в Эстонии. Где именно?

– В Пярну, – Джон почувствовал, как вспотела спина, будто он не языком шевелил, а ворочал неподъемные камни. – Там чудесные места. Луга, долины… А море самое теплое во всей Прибалтике. Оно такое….

Рукой он нарисовал в воздухе изогнутую линию. Девяткин кивнул:

– Да, да… Я был в тех местах. Море такое теплое, что от холода ноги судорогой сводит. Ну, вы, эстонцы, любите суровую холодную красоту Балтийского моря. А что это у вас за татуировка на запястье? Как будто звездочка. Военная?

На запястье был выколот номер дивизии, где служил Джон и его короткий позывной. Позднее он пытался свести это великое произведение искусства, – очертания татуировки расплылись, но совсем не исчезли. Тогда он наколол сверху звездочку, – и снова получилось неудачно, – что-то похожее на неряшливую чернильную кляксу или морского осьминога с тонкими рахитичными щупальцами. Джон опустил руки под столешницу, – с этим майором надо ухо востро держать.

– Мальчишкой баловался, – улыбнулся он. – Глупости.

– Точно, я тоже мальчишкой пытался наколку сделать, – Девяткин рассмеялся. – Потом сводил ее марганцовкой. А в армии, в воздушно-десантных войсках, сделал татуировку на плече – крылышки. А вы служили?

– Не довелось, к сожалению.

– Понятно, – кивнул Девяткин. – Акцент у вас красивый… На прибалтийский не похож.

– Стараюсь совсем от него избавиться.

– Я вам вот что скажу, – Девяткин сделался серьезным. – Точнее, повторю. Я не занимаюсь преступлениями в сфере экономики. Мне лично совсем неинтересно сколько миллионов долларов гражданин Львов стащил у своих доверчивых клиентов. Вот, обратите внимание, у меня лично Львов ни копейки не украл, потому что я жуликам свои трудовые рубли не доверяю. А то, что он жулик, видно с первого взгляда. На лбу у него напечатано крупными буквами.

– Я понял… Сразу понял, что вы человек серьезный. Поэтому и пришел именно к вам.

– Спасибо на добром слове. Итак, я не раскрою служебной тайны, если расскажу кое-что. Об этом печатали в газетах. Недавно в одной московской квартире обнаружен труп совладельца вашего банка Лурье и его супруги Ирины. Перед смертью их пытали. Убийцы чего-то добивались от своих жертв, Лурье уступил. У него просто не было выбора. Подписал какие-то бумаги. Словом, сделал все, что требовали мучители. А затем… Убийцы пытались избавиться от трупов. Залить их бетоном или сжечь в пустых бочках. Поэтому мы восстановили картину расправы. Жутковатую картину. Вы в курсе этой истории?

– Знаю только то, что было в газетах. Без кровавых подробностей. Версии убийства – разные.

– Установлено, что хозяин вашего банка встречался с Лурье за неделю до трагедии. Мы провели расследование и выяснили, что Львову достались все активы и деньги, которыми владел Лурье. Но это косвенные доказательства, ведь с формальной точки зрения все по закону. Судя по документам, Лурье на законном основании переуступил Львову какие-то ценные бумаги, – обычное дело среди банкиров. Мы стараемся доказать, что Лурье подписал бумаги в тот день, когда в его квартиру вошли два убийцы. Понятно, что у Львова алиби, – не будет же он сам кровью пачкаться. Он был на дипломатическом приеме в одном из посольств. Наше расследование остановилось. Но не закончилось. Если бы вы, уважаемый Юлиус, помогли бы мне в поиске Львова… Думаю, я смог бы помочь вам с возвращением денег.

Джон подумал и сказал:

– Поверьте, я никогда не был доверенным лицом Львова. Не входил в круг его друзей. По службе курировал разные технические вопросы. Например, учет и контроль выручки. Вывоз выручки из магазинов и банковских отделений в специальные хранилища. И прочая скучная рутина. Не представляю, где сейчас находится Львов.

– Я вам верю, Юлиус. Вы занимались технической стороной банковского бизнеса. Не лезли, куда не надо. Дружбы со Львовым и Биркусом не водили. Но как бы там ни было вы – очень информированный человек. Вы очень много знаете. Знаете даже то, чего знать не хотите. Так вот загадка: почему с вашими знаниями Львов и Биркус не спрятали вас где-нибудь за границей. Или, скажем иначе, – почему вы до сих пор живы? На этот вопрос я не знаю ответа. Может быть, события вокруг банка развивались слишком быстро, и о вас просто забыли. Но о вашем существовании всегда могут вспомнить. Как вы думаете?

– Чертовски жаль вас огорчать, – но ответа у меня нет.

– На вашем месте, я бы сыграл эту партию на стороне полиции. Помог найти Львова. А затем получил деньги и взял билет на самолет. Куда-нибудь далеко, далеко… И даже адреса не оставил. Или другой вариант: уезжайте поскорее и забудьте о деньгах. Жизнь дороже, – звучит пошло, но это факт.

– Говорят, что Львов за границей.

– Да, да… В газете написали, что он якобы вылетел во Францию на частном самолете одного известного бизнесмена. Действительно, он прошел паспортный контроль в зале для особо важных людей в Шереметьево. Но у меня есть серьезные основания полагать, что ваш босс остался в Москве. Было так: началась неожиданная проверка, он испугался, запаниковал. И было от чего: на нем кровь Лурье и другие делишки. Тогда он инсценировал побег. Конечно, удрать ему хотелось, даже очень. Но здесь осталось много недоделанных дел. Оставалось много денег, чужих денег, которые просто так не бросишь. Это ведь не просто деньги – это личная ответственность перед большими людьми. Сесть в самолет и смыться, – это против правил. Если вы вдруг встретите Львова или Биркуса в Москве, не удивляйтесь. Просто вежливо поздоровайтесь и бегите без оглядки.

Девяткин проводил Джона до первого этажа и протянул ему визитную карточку.

Глава 23

Было где-то около четырех часов вечера, когда на закрытом судебном заседании огласили приговор Тому, – полтора года исправительных работ в колонии общего режима. На улице шел густой липкий снег, зажглись желтые тусклые фонари, из здания суда вышел адвокат Олег Моисеев – и скороговоркой выпалил эту новость – полтора года реального срока. Он волновался, одной рукой сжимал ручку распухшего от бумаг портфеля, другой рукой стряхивал снег с кожаного пальто. Джон слушал молча, не перебивая.

Моисеев помолчал и добавил, что сразу после судебного заседания состоялся разговор с прокурором. Этот Василий Широков не слишком образованный дядька, от сохи, его тут все знают и отзываются в общем и целом положительно, – справедливый. Он сказал Моисееву примерно следующее. Если вздумаешь обжаловать решение суда, – результат будет совсем не тот, которого ждешь. Отто Сепп по существу убил человека, затеял пьяную драку в ресторане, жестоко избил потерпевшего и ушел, бросив его умирать.

Суд принял во внимание, что у Сеппа нет криминального прошлого и по работе его характеризуют положительно. Поэтому каких-то несчастных полтора года – это щедрый подарок от Деда мороза. Если суд удовлетворит ходатайство адвоката и назначит новое судебное заседание, этот Сепп получит свои пять, а то и семь лет и отсидит срок от звонка до звонка. Прокурор очень постарается, сделает все возможное, чтобы так и случилось – семь лет реального срока без права досрочного освобождения. А прокурор на суде – главный человек, пожалуй, главнее судьи. В конце разговора Широков сказал: "И мне еще спасибо скажи, что добрый. У меня вчера внук родился. Шесть лет дочка старалась, не могла… И вот – на тебе".

– Понимаешь, в Америке все по-другому, – лицо Моисеева было красным, будто кипятком ошпаренное, а вылезшие из орбит темные рачьи глазки бегали по сторонам с космической скоростью. – Это у вас – судья вынесет приговор, а прокурор не имеет права его обжаловать. Освободили человека в зале суди или дали ему ничтожный срок, – прокурор сидит и сопит в тряпочку. В Америке только адвокат имеет право подать апелляцию, просить о смягчении наказания для своего клиента. Таков закон. А у нас, все через задницу, – и никак иначе. Не понравился приговор прокурору, ну, показалось, что мало дали, – он составляет бумагу. Назначают новое разбирательство в составе новых присяжных заседателей. Опять не мало? Значит, новый суд. И так до тех пор, пока приговор не понравится прокурору. Понимаешь: таков закон.

Джон, стоял и слушал, словно пораженный молнией. Он держал в руках огромный букет, лучший из тех, что нашел в местном торговом центре. Он не мог поверить: полтора года тюрьмы ни за что. А что такое русская тюрьма, слышать приходилось… И даже если половина из тех рассказов – вранье, вторая половина правда, – все равно картина ужасная. Он подошел к урне, хотел бросить туда цветы, но букет был слишком велик. Джон положил его на снег, постоял на холодном ветру, вытер платком лицо, мокрое от растаявшего снега.

Они сели в машину, доехали до гостиницы и заказали ужин в ресторане. Адвокат немного успокоился, Джон попросил официанта двойную водку с лимоном, выпил одним глотком и повторил заказ.

– Если бы я был обычным адвокатом, то просто тянул бы с тебя деньги, – сказал Моисеев. – И ты бы платил. За каждую бумажку, за каждую потраченную мною минуту. Но мне платит банк, точнее, платит босс. Поэтому я не создаю видимость работы. Я делаю свою работу так хорошо, как умею. И говорю правду, – нет смысла подавать апелляцию. Только хуже сделаем. Твой брат будет отбывать срок в какой-то местной колонии. Мы заплатим кому надо, там его устроят на должность библиотекаря или хлебореза в столовой. Еще половины срока не отсидит, мы подадим ходатайство об условно-досрочном освобождении. Через семь месяцев обнимешь Тома. Будете вспоминать это приключение, смеяться…

– Смеяться?

– Черт, все не так плохо. Ну, суди сам. Потерпевший умер в больнице. Все свидетели показали, что драку затеял твой брат. Он жестоко избил человека. Его должны были судить за нанесение телесных повреждений средней тяжести, но умер потерпевший, и суд переквалифицировал обвинение. Теперь Тома обвиняли по серьезной статье: нанесение побоев, повлекшее смерть потерпевшего. Мы надеялись, что свидетели защиты покажут на суде, что твой брат – сам жертва нападения. А они… Они Томаса просто утопили. Мы можем просить о назначении новых экспертиз, нового разбирательства… Но кончится одним: Том получит свои семь лет, а то и больше, отсидит срок где-нибудь очень далеко. Куда посылки не доходят, где свидания запрещены. И выйдет оттуда опустившимся больным человеком.

– Ты предлагаешь смириться и ничего не делать?

Моисеев понизил голос до хриплого шепота.

– Только что, перед ужином, я разговаривал по телефону с Юрием Петровичем Львовым. Он очень переживает. Ты сам знаешь, что босс относится к твоему брату как к родному человеку. Он сказал: если Томасу дали реальный срок, что ж… В тюрьме он будет жить, как на курорте. Его семья ни в чем не будет нуждаться, он это особо отметил – ни в чем. Томас будет получать свою заработную плату, но в тройном размере. Плюс разные премии, бонусы. Конечно, деньгами его мучения не компенсируешь. Но наличные подсластят горькую пилюлю.

– Значит, ты разговаривал с боссом? И как он?

– Он сказал, что трудные времена скоро кончатся. А бизнес продолжается. Москва не единственное место, где можно заработать. Есть Европа, Южная Азия. Да мало ли хороших мест… Завтра я увижусь с Томом. Передам ему сигареты, продукты. И объясню, почему мы не будем связываться с апелляцией. Твое свидание сможем устроить, когда Тома доставят колонию, где он будет отбывать срок. Свидания разрешены только родственникам, но мы что-нибудь придумаем.

– Передай ему завтра денег.

– Даже не заикайся об этом, – Моисеев таращил глаза, изо рта несло несвежей селедкой. – Знаешь, что будет, если деньги найдут контролеры? Подвал, где температура, как на улице. И двухразовая кормежка непропеченным хлебом и баландой из помоев. И так неделю. А меня выгонят из коллегии адвокатов, я потеряю все. Практику, деньги…

– Брось, ты рассказывал, что приносил в тюрьмы и передавал клиентам даже героин и кокаин. Все, что угодно. Спирт, наркотики. А деньги – пачками. В тюрьмах есть деньги, их передают через адвокатов. Раньше тебе все сходило с рук.

– Возможно. Но это давно было…

* * *

Когда закончили ужин, Джон поднялся в номер, лег на кровать и уставился в экран телевизора. Да, этот вечер он представлял себе иначе.

Томас позвонил, когда Джон уже потерял надежду услышать его голос. Брат был подавлен, но не разбит в дребезги. Он сказал, что за ошибки надо платить, – хотя и не очень хочется этим заниматься. На самом деле, это Инга подвела его под тюрьму, – ее работа. На суде она не сказала и десятка слов в его защиту. Заявила, что была пьяна и плохо помнит события того вечера. Женщины умеют мстить так жестоко, изощренно, как не отомстит самый коварный мужчина. Раньше он не хотел об этом ничего рассказывать, но на самом деле его отношения с Ингой, – совсем не такие, какими их представляет Джон.

Томас Инге ничего не обещал, сразу, как только завязались их отношения, сказал, что он женатый человек и не хочет бросать семью, хоть от этой семьи давно осталось одно название. Инга тоже ничего от него не требовала, но однажды заговорила об этом. Томас будучи в расслабленном состоянии, что-то там ей пообещал, что-то очень неопределенное. С тех пор он иногда спрашивал себя: может быть, и вправду настало время расстаться с Луис. Все равно это не супружеская жизнь, а черти что. Она там, он здесь… И так месяцами, годами. Они почти не общаются, два-три раза в неделю несколько слов по телефону: как дела?

О переезде в Москву Луис слышать не хочет. Иногда ему было трудно вспомнить, как выглядит жена. Да, он подумал: может быть, пришло время кончить эту бодягу. Но дети… Одна только мысль о детях остановила и привела в чувство. Да, он плохой отец, но все равно плохой отец лучше чужого дяди. За пару дней до той чертовой драки состоялся тяжелый разговор с Игной. Том ответил, что никогда не уйдет из семьи, это его последнее слово. Он больше не хочет возвращаться к этой теме. Она рассмеялась, как сумасшедшая, сказала, что Том дурак, – и ушла.

А утром позвонила и ангельским голосом, будто ничего не случилось, спросила, когда он хочет встретиться. Теперь Тому кажется, что Инга сама напросилась с ним в поездку, она словно ждала этой драки, словно сама ее спровоцировала. Сука… Брат всхлипнул, кажется, готовый заплакать, но сдержался.

– У тебя еще деньги есть? – спросил Джон. – Ну, чтобы мне позвонить?

– Есть еще немного. Ладно, братишка, пока. Спасибо, что приехал. Там, в зале заседаний, я тебя не видел, но все равно чувствовал, что ты где-то рядом. Что ты стоишь там на улице. Это мне помогало. Честное слово.

До утра Джон не мог заснуть, было душно, как в бане, но окно не открывалось. За стеной слышались пьяные голоса, без конца кто-то топал в коридоре. Потом стала кричать какая-то женщина, затем она рассмеялась и тут же, без передышки, разрыдалась. Временами казалось, что эта ночь не кончится никогда. Так и не заснув, Джон чуть свет собрался и уехал назад в Москву.

* * *

В сером свете дня квартира казалась нежилой, пустоватой и неуютной. Джон сидел перед кухонной стойкой, боролся с желанием промочить горло. Он сказал себе, что в такое время пьют только законченные пьяницы или душевно нездоровые люди. С другой стороны, разница с восточным побережьем Америки – восемь часов, значит, сейчас восемь вечера. Уже можно промочить горло. Он взял широкий стакан с толстым дном, налил водки на полтора пальца, выжал туда немного лимонного сока и бросил толстую дольку. Похоже на чай с лимоном.

Со стен на Джона таращились африканские маски. Прямо сейчас, пока на Восточном побережье еще вечер, а не ночь, надо снять трубку и позвонить жене брата. Джон вошел в комнату, лег на светлый кожаный диван и стал думать о предстоящем разговоре. Возможно, Луис не огорчится, разве что, немного. Выжмет из себя пару слезинок, всхлипнет. Она живет с этим дантистом Дэвидом на берегу теплого океана, из ее комнаты через стеклянную стену видна бирюзовая плоскость воды, над ней, – синяя чаша неба и несколько длинных пальм, ветер играется их листьями, переносит частички песка, а волны с легкими гребешками лениво перекатываются и шепчут о любви. Это почти рай. Так зачем ей забивать свою милую головку неприятными вещами?

Наверняка сейчас они с дантистом валяются в гамаках и пьют… Интересно, что предпочитают дантисты по вечерам в теплую погоду? Банальную женственную "Маргариту" или что-то мужественное брутальное, вроде "Манхеттена"? Никогда не доводилось выпивать с дантистами на берегу океана. Это большой пробел в кругозоре, но его можно восполнить, если Луис разведется с Томасом и свяжет себя с этим типом…. И счастливые супруги позовут Джона на барбекю, чтобы отметить это событие. Они будут пить ром за то, чтобы Томас поскорее вышел из тюряги, – что-то он, бедняга, засиделся.

Джон вернулся на кухню, долил водки в стакан и снова лег. Он смотрела на маску, висящую возле окна. Вырезана из дерева, загрунтована и покрашена в грязно-желтый цвет, но сейчас, в свете серенького дня, маска казалась черной. Если верить сопроводительной бумаге частного музея, эта штучка вывезена из Чада в начале двадцатого века. Кому принадлежала, для чего использовалась – неизвестно. Маска женщины, толстые губы, налитые щеки, а глаза азиатские, тонкие хитрые щелочки. Маску звали Тиша, так значилось в бумагах музея из Бруклина, она приехала в Москву из Америки. Этот хитрый лукавый взгляд всегда ускользал от Джона, взгляд успевал сказать что-то, начало фразы, затем глаза переворачивались и смотрели внутрь, в стену.

– Тиша, – позвал Джон. – Почему жена моего брата живет с этим козлом? Почему вы, женщины, так поступаете? Тиша, как бы ты отнеслась, если бы твоего мужа… Ну, это не так важно. Да ты и не можешь ответить. Потому… Потому что у тебя нет мужа. Ну, насколько мне известно. Хотя, может быть где-то в Африке…

Сейчас он позвонит Луис, расскажет ей все. Джон хлебнул водки и сказал:

– Она выслушает меня, сморозит в ответ какую-то глупость, вернется к своему дантисту. И через пять минут забудет о нашем разговоре.

Еще минут десять Джон валялся на диване, разговаривал с Тишей и боролся с дремотой, но зазвонил телефон. Он снял трубку. Голос Луис был близким и звучал весело, даже игриво.

– Привет, Джон. Я звонила Тому на его квартиру, но там никто не берет трубку.

– Ага, – механически, словно эхо, повторил Джон. – Там трубку не берут…

– Ты пьян? Я не думала, что вы так рано начали праздновать освобождение. Ну, ладно. Выход из холодной каталажки – это хороший повод, чтобы напиться. Не буду его ругать, не буду говорить, будто знаю о той девке из ресторана. Я хочу его просто поздравить. И поцеловать.

В голосе Луис что-то изменилось, Джон слышал искренние человеческие нотки.

– Понимаешь ли…

– Ну, Джон, где он? Вы у тебя будете отмечать? Или собираетесь в ресторан? Не подеритесь там. Держи его крепче.

Надо что-то отвечать. Джон сделал последний глоток и поставил пустой стакан на пол.

– Тома не выпустили. Ему дали полтора года тюрьмы. Но адвокат говорит, что он выйдет через семь месяцев.

Луис надолго замолчала, а потом заплакала.

Глава 24

Когда Джон выходил из подъезда на улицу, его окликнули. Неподалеку стояла машина с распахнутой задней дверцей. Человек в плаще, улыбаясь и протягивая для пожатия руку, шагнул вперед. Джон подумал, что майор полиции Юрий Девяткин слишком навязчив.

– Я мимо проезжал и о вас вспомнил, – сказал Девяткин. – Вы ведь без работы теперь. Свободного времени много. Хотел просить вас об одном одолжении: посвятите мне час свободного времени. Не возражаете? Вот и хорошо.

Он сел на заднее сидение вместе с Джоном, назвал водителю адрес.

– Это тут недалеко. Ну, вы все сами увидите…

– Слушайте, Юрий, что вы от меня хотите?

– Взаимности, – улыбнулся Девяткин. – Когда вы пришли ко мне на Петровку и принесли заявление с просьбой вернуть почти три миллиона долларов, я сразу поверил, что деньги ваши. К заявлению прилагались какие-то квиточки о якобы полученных вами выплатах: зарплата, премия… Но наличных в сейфе – гораздо больше, чем вы заработали в банке за последние годы. Я так скажу: права на эти деньги может предъявить любой человек. Скажем техничка, убирающая кабинеты. Скажет, что валюту копила всю жизнь, надрываясь на трех работах. Мечтала к старости хорошую квартиру купить. И дачу. А заодно уж и "Бентли", чтобы на дачу ездить. И хранила кровно заработанные доллары в сейфе у начальника. Вот так… Ее слово против вашего. Кому верить?

– Это юмор?

– Про уборщицу это, конечно, шутка. Но в каждой шутке есть доля чего-то очень серьезного… Вот так. Говорю вам: много кто захочет заполучить эти деньги. А я верю именно вам, как честному человеку. В ответ хочу – малую толику взаимности.

Улыбка исчезла с лица Девяткина, он скрестил руки на груди и сказал, что сейчас расскажет коротенькую историю. Раскрыл папку и вытащил фотографию упитанного господина в приличном костюме. Лет шестьдесят или около того. Вытянутое лицо, внимательный взгляд темных глаз, вьющиеся волосы с густой проседью, седые усы. Пол Лурье, – у него французские корни, но последние двадцать лет жил и вел бизнес здесь. Дважды был женат на русских барышнях, последний раз, оформил отношения с Ириной…

Джон увидел фото женщины лет тридцати с зачесанными назад светлыми вьющимися волосами, одетую в простой ситцевый сарафан на бретельках. Не красавица, – слишком худая, с острым ключицами, тонкой шеей и руками, легкомысленным вздернутым носиком. Большие синие глаза в обрамлении густых черных ресниц искупали все внешние недостатки. Женщина глядела печально и улыбалась с какой-то невыразимой грустью, будто этим взглядом и улыбкой хотела выразить нечто такое, чего словами не скажешь. То ли тоску одиночества, то ли душевную боль.

– Жена Лурье – интересная женщина.

– Была интересной, – поправил Девяткин. – Вы знали, что у МРКБ банка помимо Львова был и совладелец?

– Разумеется, знал. Хотя никогда не интересовался финансовой стороной дела. У меня было много своих служебных обязанностей, технической работы. Все эти собрания акционеров, пайщиков, вкладчиков, конфликты совладельцев… Они проходили мимо меня. О Лурье я услышал, когда работал в Москве уже второй год. Это был тихий незаметный человек, который не лез в работу банка. Изредка появлялся в офисе, а затем исчезал.

Девяткин сказал, что у МРКБ есть своя история. Еще девять лет назад им владел Лурье с компаньоном, но тот уехал за границу. Лурье ввел в состав совета директоров новых людей с деньгами. Среди них оказался Львов, который к тому времени владел паями в двух крошечных банках-прачечных, отмывавших деньги бандитов и торговцев наркотиками. Банк Лурье – солидный, с большими возможностями. Львов продал свои прачечные, расширил присутствие в совете директоров. Лурье не успел оглянуться, как оказался собственником всего тридцати процентов акционерного капитала, а ведь только вчера было восемьдесят.

А дальше, – начался спор двух хозяев о том, как банку работать и развиваться. Львов планировал распродать филиалы в других городах, точнее их помещения, а помещений было много, и все недешевые. В дальнейшем открыть банковские офисы уже на чужих, арендованных площадях. Но Лурье возражал и настоял на своем, он оставался крупнейшим акционером банка, решить без его согласия принципиально важный вопрос, – было непросто. Последние пару лет Лурье страдал тяжелой хронической болезнью, поэтому в основном сидел дома. А в центральном банковском офисе у него был крошечный кабинет. Такие комнатки обычно занимают работники среднего звена.

Да, Лурье оттесняли от реального бизнеса, ему тяжело было тягаться с настоящими бандитами. После его гибели все иногородние филиалы, за которые Лурье так держался, были распроданы буквально за месяц. Банк потерял лицензию, а его владелец с чужими деньгами бежал и теперь где-то скрывается.

* * *

Доехали быстро. Девяткин показал охраннику в будке служебное удостоверение, машину пропустили в тесный внутренний двор. Наверное из-за того, что солнечный свет сюда почти не попадал, или из-за серо-бежевого цвета стен и тяжеловесной архитектуры жилой дом напоминал казенное заведение. Поднялись на шестой этаж, Девяткин своим ключом открыл дверь, пропустил Джона вперед.

– Проходите, – сказал он. – Я покажу, как банкиры решают финансовые вопросы. Квартира некоторое время была опечатана. Да и сейчас в нее не имеет права входить никто кроме полицейских. Дом построен более полувека назад, в наше время его отремонтировали и перестроили.

Света здесь было мало, стены толстые, потолки высокие. Видимо, в коридоре раньше стояла какая-то мебель, недавно ее вынесли. На паркете остались прямоугольники пыли и еще темные пятна, будто густой кофе пролили. Серые обои тоже в каких-то подтеках и темных разводах.

Кухня оказалась очень большой по московским меркам, здесь преобладали белые и серые цвета. И мебель вроде новая, но выглядит странно: будто завешена паутиной ли посыпанная пылью. Светлые полки, посереди разделочный стол с гранитной столешницей. На полу, на мебели и стенах много темных следов, под ногами скрипит мелкое битое стекло.

– Следствие установило, что разговор начали здесь, – сказал Девяткин. – Наши эксперты все действия преступников восстановили точно и последовательно. С момента убийства до приезда оперативников прошло не так много времен. Как говориться, следы не успели остыть… В кухне находились Лурье с супругой и еще двое мужчин. Вообще-то этот Лурье хоть и нездоровый человек, но весьма крепкий духом. И не трус. Так его характеризовали друзья.

– Зачем вы мне это показываете?

– Я объясню. Может быть, вам сейчас не хочется знать об этой трагедии, об этой беде, но… Теперь вы сможете понять, что за человек Львов и его ближайший помощник и друг Биркус. Тут действовали уголовники Биркуса. Они заставили Лурье смотреть на истязания жены. Эксперты утверждают, что Ирину Павловну изнасиловали два разных мужчины. Я не знаю, когда именно Лурье подписал все бумаги. И назвал комбинации сейфа с деньгами и ценностями, замурованного в подвале загородного дома. До того или после. Впрочем… Какое это имеет значение? В любом случае ему пришлось увидеть весь этот ужас. По мнению экспертов, он умер уже после жены.

– Полиция не церемонится с людьми, которых подозревают в тяжких преступлениях, – сказал Джон. – Не мне вас учить, как работать в таких случаях.

– В вашем представлении я мог бы найти и задержать Львова, отправить его в тюрьму. На ночь подсадить в его камеру парочку уголовников, настоящих зверей. А наутро он, избитый до полусмерти, униженный, сам попросился бы на допрос и дал показания. Но это лишь фантазии. Львов, если мне удастся его задержать, не просидит в полицейском участке и пары часов. Его вытащат на свободу высокопоставленные друзья, а меня уволят в пять минут.

Девяткин отошел в дальний угол.

– К слову, – он увлекался антикварной мебелью. Он сидел вот здесь, привязанный к старинному дубовому креслу с прямой спинкой. Наверняка, жена кричала… Но это старый дом с очень толстыми стенами. Звукоизоляция потрясающая. Дальнейшие подробности опускаю. Не потому что хочу пощадить ваши чувства. Самому до тошноты противно все это рассказывать. Пойдемте.

Другим коридором он провел Джона дальше. Толкнул дверь и включил свет. Джон шагнул вперед. Эту комнату, спальню, не убирали, мебель отсюда не выносили. Окна оказались наглухо закрытыми. Было душно, кроме того, в воздухе витал какой-то отвратительный непередаваемый словами запах, от него и от духоты кружилась голова. Джон увидел смятую кровать, заляпанную темными пятнами, багровые пятна на полу. Он снова посмотрел на измятую кровать, закрыл глаза, потому что вдруг испытал то, чего не испытывал давно: приступ странной слабости, на минуту парализовавшей все тело. К горлу подступила тошнота, голова слегка закружилась. Он испугался, что упадет в обморок, поэтому, когда силы вернулись, резко повернулся и вышел в коридор.

– У вас есть закурить? – спросил он.

– Вы же вроде не курите, – Девяткин протянул ему пачку сигарет и спички.

Джон стал неловко прикуривать, зажатая губами сигарета мелко подрагивала, руки налились ватной слабостью, огонек спички тоже дрожал.

– Слушайте, я понимаю, чего вы добиваетесь, – сказал Джон. – Вы давите на меня, потому что я был одним из ближайших помощников Биркуса и Львова. Они мне платили, я был тесно связан с ними, возможно, поддерживаю контакты и после их бегства. По-вашему, я многое знаю, возможно, мне известно, где прячутся эти два персонажа. Вы уверены, что я не желаю или боюсь поделиться этой информацией. Кроме того, мне кое-что известно об этом убийстве…

– Разве я не прав?

– Вы ошибаетесь. Биркус и Львов близко не подпускали меня к своим тайнам. Я занимался рутиной ежедневной работы и не имел представления об их делишках. В этом я готов поклясться.

Девяткин только пожал плечами и молча пошел к входной двери, они спустились вниз лифтом, вышли во двор и сели в машину. Девяткин сказал, что непосредственных исполнителей убийства пристрелили при задержании. Причастность Львова и Биркуса доказать не удалось. Пока не удалось… Против них есть некоторые косвенные улики, которые суд, – если он когда-нибудь состоится, – вряд ли примет во внимание. Но игра еще не окончена, хотя Львов на это очень надеется. Девяткин хотел еще что-то сказать, но неожиданно замолчал, решив, что его монолог никто не слушает, он зря тратит слова, напрасно расходует время.

Глава 25

Четыре дня Джон ждал вестей от брата, тот не позвонил. Наутро пятого дня на пороге выросла фигура адвоката Моисеева, он сказал, что заехал буквально на несколько минут спросил нет ли гостей. Скинув кожаное пальто в прихожей, прошелся по квартире, заглянув во все комнаты, поставил тяжелый портфель на пол и устроился на кухне, на высоком табурете с кожаной спинкой и. Подумал немного и спросил:

– Среди этих масок тебе не страшно?

– Ни капельки.

– Ты смелый парень. А у меня мурашки по коже. Кажется, что со стен мертвяки смотрят.

Он немного успокоился и перестал елозить на табурете. Вчерашним вечером Моисеев вернулся из Владимирской тюрьмы, где виделся с Томом. Встреча была короткой, новостей немного. На следующей неделе Тома перевезут в колонию, где он будет отбывать наказание. Колония находится в той же Владимирской области, от Москвы на машине всего-то часа четыре. Колония относительно небольшая, на полторы тысячи заключенных.

Если нет взысканий от администрации, заключенный может каждый месяц получать с воли посылку. В колонии шесть рабочих дней, заключенные трудятся в механической мастерской и еще делают деревянные заготовки для мебельной фабрики. Но для Тома найдется работа полегче. Свидания с родственниками в принципе разрешены, но практически получить разрешение не так просто, во всяком случае, первые полгода. По новым правилам на свидание могут допускать адвоката, так что, связь с братом будет бесперебойная. Том здоров и полон оптимизма.

Моисеев говорил и внимательно разглядывал кухню, будто что-то искал, и водил носом из стороны в сторону, будто принюхивался. Затем он повторил то, что уже говорил неоднократно: полтора года от звонка до звонка Тому сидеть не придется, в худшем случае – семь месяцев. А семь месяцев – это не семь лет, промелькнут – не успеешь оглянуться. Джон молча кивал головой, соглашаясь с Моисеевым, и гадая про себя, зачем он пришел.

– Звонил босс, – адвокат, снова осмотрелся по сторонам и заговорил вполголоса. – Не знаю, где он, но слышимость неплохая. Спрашивал про Тома. Сказал, что помнит о нем и в беде не бросит. Вся помощь, которая нужна, ну, ты понимаешь, деньгами или как… Все будет сделано. Босс человек слова. За ним как за каменной стеной. Кстати, мне тут знакомый сказал, будто тебя видели в компании с одним ментом. Девяткин его фамилия, майор уголовного розыска.

Джон поднялся, подошел к холодильнику, и, наклонившись, стал доставать с нижней полки бутылку минеральной воды. Ему не хотелось пить, но нужно было выгадать хотя бы несколько секунд, чтобы обдумать всю эту историю, которая вылезла так неожиданно, так некстати. Моисееву пора в Министерство иностранных дел устраиваться, а не адвокатом работать. Как здорово изъясняется, дипломатическим языком: "тебя видели в компании с одним ментом". Кто видел, где и когда?

Рассказать с самого начала про деньги, арестованные полицейскими, – нельзя. Тогда придется открыть, что брат принимал участие в каких-то сомнительных финансовых операциях, неизвестно с кем, неизвестно где, может быть, эти операции – не совсем законные. Но в итоге брат получил весьма приличный доход. Теперь деньги Тома застряли в полиции, значит, и братья на крючке у ментов. Адвокат может понять всю эту темную историю в таком смысле: Джон пойдет на все, мать родную продаст полицейским, – лишь бы получить деньги обратно. Да, именно в таком направлении потекут мысли Моисеева, когда он узнает все. Или он уже знает всю эту чертову историю, от начала и до конца?

Джон, не торопясь, открыл бутылку и наполнил два стакана. Моисеев сидел на табурете и нетерпеливо барабанил пальцами по столешнице. Джон рассказал о том памятном дне, который он провел в районном отделении полиции. Ему, как и остальным сотрудникам банка, полицейские задавали кое-какие вопросы, в основном общего порядка: фамилия, имя, кем и в каком подразделении работаете… А позднее этот Девяткин захотел кое-что уточнить и заехал сюда, попросил спуститься вниз. В машине спрашивал о пустяках, ничего серьезного, протокола не вел. Можно сказать, пустой разговор. Ну, спросил, есть ли лицензия на оружие, что хранилось в сейфе. И еще что-то в этом роде…

– Ага, значит, вот оно как, – Моисеев пучил глаза и протирал платком раскрасневшееся лицо. – Пустой разговор? Вот оно как, значит… Ну, тогда понятно. Ты на будущее запомни: разговоры с полицейскими – только в моем присутствии. Тем более, дело касается не тебя лично, а банка. И его сотрудников.

– Хорошо, я все понял.

– Девяткин спрашивал: чем именно занимался твой брат? Что входило в его служебные обязанности?

– О Томе ни слова. Девяткин не знает, что мой брат получил срок по уголовной статье.

– Это точно, что он не спрашивал про Тома?

– Господи, Олег… Да хоть бы и спрашивал. Какая к черту разница? Я сам не имею никакого представления, чем именно занимался Том. Мы с ним эту тему никогда не обсуждали. Меня это не интересовало. А Том о работе вообще никогда не разговаривал. Я знал только одно: Том работает в международном отделе. И все.

– Я просто так спросил, – Моисеев выдавил жалкую улыбку. – Ну, сам понимаешь… Я должен быть в курсе всего. Работа такая…

Он выпил воду из стакана, натянул пальто и, раскрасневшись еще сильнее, убежал. Его настроение было испорчено, – ответы Джона ему не понравились, показались неискренними, Моисеев ждал каких-то других слов.

* * *

Джон набрал номер московской квартиры Инги и снова услышал длинные гудки. Дальше тянуть нельзя, Ингу надо найти и поговорить с ней. Надо понять, почему на суде она изменила показания и отправила Тома на полтора года в колонию за убийство человека, которого он не совершал. За прошедшие дни Джон искал ее везде: звонил общим знакомым, был в ресторанах, где она ужинает почти каждый вечер, в массажном салоне, куда ходит по вторникам. Ее нет дома, нет у друзей. Она больше не ходит в ресторан, салон, парикмахерскую. Она не подходит к телефону, никто ее не видел.

Он вышел из дома, сел в машину и долго петлял по улицам. Ветра не было, потеплело. Темно-серые громадины домов, почему-то сделались еще темнее. Воздух был полон влаги, смога, попахивало серой. Наверное, именно так пахнет в аду. И выглядит ад, наверняка, точно так. Грязь, дождь, нагромождение бетонных коробок, какие-то темные тени вместо людей, – и нет воздуха, и серная вонь.

Что делает Джон в этом аду? Ему не нужно ходить на работу, у него нет обязанностей. У него нет здесь дел. Возможно, когда-нибудь банк откроется. У него появится другое название, другой собственник, – но эти перемены не коснутся Джона. Для него московский период жизни подошел к концу. Он потерял работу, потерял деньги брата, у него нет в этом городе душевной привязанности, нет мест, которые он любит, его никто не ждет, а если он заболеет, некому будет пожалеть. Джон бывал в разных местах, гораздо хуже этого. А здесь прожил долго, но так и не смог ни полюбить этот город, ни привязаться к нему. И город платил ему той же монетой.

Скоро Джона вытряхнут из квартиры, которую он занимает. И что тогда делать: искать новое жилье или уезжать? Или пожить некоторое время на маленькой квартире, которую он тайно арендовал пару лет назад. Но там не поместиться и половина его коллекции африканских масок. Может быть, настало время купить обратный билет в Америку? Наверное, последний вариант – самый разумный. Ждать здесь больше нечего, надо паковать чемодан, так будет лучше для всех. Из Америки можно звонить Моисееву, чтобы узнать о брате. Адвокат будет передавать Тому посылки.

Джон выехал на шоссе, здесь машин не так много. Если не торопиться, он доберется до Инги часа через полтора. Он знает место, где она прячется. Небольшой поселок примерно в полутора часах езды от Москвы, на север. Джон знал, Инга купила там дом, почти новый, перестроила его на свой вкус и строго запретила говорить об этом ее приобретении с кем бы то ни было. Пару раз по просьбе брата Джон бывал в этом доме. Инга тогда болела, он отвозил ей еду и какие-то вещи. Этот дом – ее секрет, ее тайна, это укромное место, где можно спрятаться от жизненных бурь, неприятностей, от людей, которых не хочешь видеть. В поселке живет женщина, она смотрит за домом, к приезду хозяйки он всегда убран и жарко натоплен.

Инга говорила, что у каждого человека должно быть такое место, ну, где он может побыть наедине с собой, помолчать, посмотреть на свою грешную городскую жизнь со стороны, полюбоваться заснеженными полями под серым небом, подумать о вечном и смириться с утратами и потерями, с которыми трудно смириться, когда живешь среди людей, в большом городе. Эта Инга – странная девушка. Ей не чужд этот романтический дух одиночества, она не любит толпы, ей претит человеческая стадность, сытая угодливость, подхалимаж. Ее сердце распахнуто для жалости и сострадания. Она тонкая романтическая натура, готова понять, простить и утешить любую заблудшую овечку.

Тогда почему? С какой целью она залезла в эту грязь, оклеветала близкого человека? И засунула его в тюрьму? Сто раз про себе он повторил эти вопросы – без толку, ответов не найдешь.

В мокром асфальте дрожало грязно-серое небо, летела изморозь, она размазывалась по лобовому стеклу, собиралась в грязные капли. Джон съехал на дорогу в два ряда, она вела через прозрачный лесок из молодого осинника и березок, за ним потянулось поле, бесконечное, пустое, на краю которого виднелся абрис церкви. А дальше – поселок, заборы, вросшие в снег домишки и снова заборы.

* * *

Переехав овраг и быструю речушку, Джон оказался в поле, по которому шла дорога с глубокими колеями, полными черной воды. Еще пара километров, и на взгорке дом Инги, одноэтажной, с мансардой и застекленной верандой. Вокруг разрослись невысокие деревца с крючковатыми тонкими ветками. Она здесь, – решил Джон, когда увидел над трубой струйку дыма. Дальше, по другую сторону холма – еще несколько домов, кажется, необитаемых зимой. Джон прошел через калитку, по узкой расчищенной от снега тропке, поднялся на крыльцо и постучал. Инга открыла быстро, будто ждала его. Молча кивнула, распахнула дверь:

– Ну, проходи, раз приехал.

Внутри дом был почти точной копией городской квартиры Инги. Современная мебель, копии картин русской авангардной живописи двадцатых годов. Только нет бара, занимающего целую стену, а вместо декоративного камина – настоящий. Хозяйка в простом платье, бледная, с гладко причесанными волосами, выглядела так, будто только сегодня очнулась после долгой болезни.

Она села к столу и стала смотреть в дальний угол.

– Наверное, я сволочь? – сказала она.

– Я был в квартире Томаса. Вот твои драгоценности.

Он положил на стол носовой платок и развязал узелок.

– Да, наверное, я сволочь, – сказала Инга и потрогала пальцем золотой браслетик. – Наверное, за эти годы мы все стали сволочами. Иначе быть не могло. При такой сволочной жизни.

Джону не хотелось садиться, заводить долгий разговор, задавать вопросы, отвечать на них. Ему не хотелось выслушивать и принимать соболезнования, шевелить языком, не хотелось ни о чем думать. Он стоял возле стола, переминаясь с ноги на ногу, им владело чувство неловкости и смущения, будто он случайно подсмотрел что-то очень личное, запретное, чего не должен видеть. Хотелось повернуться и уйти.

– Почему? – спросил он. – Я только хотел узнать: почему?

– А мне не хотелось умирать, – Инга вытряхнула на стол драгоценности, взяла платок и прижала к глазам. – Ко мне пришли два парня. И подробно объяснили, что я должна сказать на суде. Еще они сказали: не волнуйся, твоему любовнику дадут всего один-два года. Такой пустяк, что разговора не стоит. Я ответила, что за пару синяков, которые получили эти пьяные придурки из ресторана, тюрьмы не дают. Они ответили, что один из потерпевших жив только по недоразумению. "Завтра он умрет", – сказал один из парней. Они ушли. Потерпевший умер. Я выступила на суде. Том получил полтора года. Да, наверное я сволочь…

– Ты их запомнила?

– Обычные мужчины, лет под сорок. Хорошо одеты. И вежливые. Ездят на светлой машине. Кажется, иностранной.

– Ты не выдумала этих парней?

– Нет. Они настоящие. Они такие настоящие, что когда их вспоминаю… Мне снова страшно.

– Ты должна была позвонить мне и все рассказать.

– Мне было страшно и хотелось жить. Я была зла на себя. На свою трусость, на свое малодушие. Я пришла к тебе, устроила эту сцену из-за камешков. Все, теперь уходи. Не хочу тебя видеть. Лучше уходи.

Он вышел из дома, постоял на крыльце, разглядывая пустое снежное поле, темную полосу хвойного леса и лохматые облака у горизонта. Он предполагал, что может услышать именно эти слова или что-то похожее. И все равно приехал.

Он не стал возвращаться домой, переночевал в съемной квартире у трех вокзалов. Как всегда, здесь было тихо, а застоявшийся воздух пропах пылью и нафталином. Джон полил кактус на подоконнике, устроился у телевизора, выпил чашку кофе без кофеина и съел пару галет с вареньем. Он провел наедине с самим собой длинный скучный вечер.

Глава 26

Телефон зазвонил после полуночи. Джон включил лампу и сел на кровати. Голос брата доносился издалека, в трубке потрескивало что-то похожее на электрические разряды, иногда последние слова повторяло эхо, будто он звонил не из колонии, а из волшебной пещеры. Скороговоркой Том выпалил, что денег на телефон у него осталось немного, возможно этот разговор, – последний. Если Джон как-то не исхитрится передать деньги, впрочем, теперь это уже не получится… Возможно, со временем, если не будет замечаний по работе, Тому разрешат раз в месяц звонить на волю легально, из телефона автомата. Но это еще когда будет…

– Жаль, что я потерял большие деньги, – сказал Том. – Но мне последнее время страшно не везло. Во всем. Луис будет тяжело без меня и… Но я звоню не для того, чтобы жаловаться на жизнь. Я хотел чтобы ты знал. Мне жаль, что я влез в это дерьмо и тебя затащил. Я никогда не рассказывал, чем я занимаюсь в банке.

Затихли электрические разряды, стало лучше слышно, голос брата сделался ближе. Том говорил быстро, будто боялся, что трубку вырвут из рук, тогда он не успеет всего сказать. Он сбивался, перескакивая с одного на другое, но общий смысл был понятен. Львов принимал у сомнительных клиентов деньги, наличными. Принимал мешками, сумками, чемоданами. Совершал две-три четыре транзакции внутри России, и превращал грязные деньги в чистые.

Но грязных денег в России слишком много. И где их хранить? Найти укромное место и закопать в земле? Набить матрас деньгами и проспать на нем остаток жизни? Никто из клиентов русским банкам не доверял. А вкладывать деньги в здешний рынок, в акции и облигации, – это уж совсем для дураков. Все клиенты хотели одного: иметь счета за границей, в надежном банке, в стране, где их доллары не конфискует правительство. Желательно там, где налогов нет или почти нет. Или стремились вложить наличные в иностранные активы.

Но русские банкиры плохо знают западные финансовые рынки. Как туда заходить, с кем можно иметь дело, чтобы не нарваться на неприятности, – вот вопрос. Львову был нужен человек, который бы мог заниматься этой работой: пристраивать деньги клиентов в Швейцарии или на Каймановых островах, размещать в инвестиционных фондах. Эту работу выполнял Том. С одной стороны, в этой деятельности не было ничего противозаконного. Никто не запрещает вывести из страны сотню миллионов долларов и вложить их в ценные бумаги с высокой доходностью. С другой стороны, – от этих денег пахло дерьмом и кровью. Обладатели крупных состояний – сплошь люди сомнительные, часто с уголовным прошлым, теневые дельцы или хуже того – торговцы живым товаром и наркотиками.

Том получал высокую зарплату, премиальные, разные бонусы и был доволен жизнью, до поры до времени и ни о чем плохом не думал. Да, это была хорошая жизнь. Разъезды по европейским столицам, лучшие гостиницы, лучшая еда и развлечения. Да и в Москве жизнь переливалась через край, кружилась, словно праздничная карусель: новые выставки, новые рестораны, театральные премьеры, светские львы и львицы, богема, обществом которой Томас всегда дорожил. Он свел знакомство с известными артистами, художниками…

Но однажды что-то щелкнуло, и карусель стала крутиться не так быстро, огни померкли, а толстые бумажники похудели. Разошлись слухи, что пассивы банка в разы превышают активы, грядет большая проверка, махинации и воровство нельзя будет скрыть, даже за очень большие взятки. Но Львов не предпринял усилий, чтобы спасти тонущий корабль. Наверное, он понимал, что все кончено. И поспешил вывести за границу те деньги, что в последний момент украл у вкладчиков и тех организаций, счета которых он обслуживал.

В течении последнего года все шло к концу. Банк по существу превратился в банкрота, но огласки удавалось избежать. А Том верил, что так может продолжаться еще и год, и два… Львов выберется даже из самой безвыходной ситуации, у него связи на самом верху, ему не дадут утонуть. Том не хотел вникать в проблемы банка. Он без конца мотался за границу, неделями жил в Европе, возвращался в Москву и снова уезжал. Это была хорошая работа, веселая и приятная жизнь, много денег. Том поплатился за легкомыслие.

Три месяца назад Львов сказал, что есть возможность хорошо заработать, одному бизнесмену, весьма известному в России человеку, срочно нужны, – всего на два месяца, – деньги для инвестиций, а в банк он обращаться не хочет, чтобы не афишировать сделку. Все абсолютно честно и законно, – доход двадцать пять процентов от вложенной суммы. Том уже не слишком удачно инвестировал деньги, – и много потерял. На этот раз, – он верил Львову, – риска никакого.

Деньги предназначались совладельцу банка Полю Лурье, для личных нужд. Лурье, это был порядочный и очень обеспеченный человек. В банке он появлялся редко, в текущих делах участия почти не принимал, но он оставался крупнейшим акционером МРКБ и целого ряда крупных фирм, например ювелирного дома "Корона". Поэтому Том с легким сердцем перевел на счет бизнесмена пять миллионов долларов и получил вексель ювелирного дома "Корона" со сроком погашения три месяца.

Через месяц Лурье и его жена, были убиты в московской квартире. Сейфы, где хранились наличные и ценности, а также банковские счета убитого, в том числе счет ювелирного дома "Корона", оказались пустыми, а из кредиторов выстроилась очередь. Они надеются получить копейки, когда будет распродано имущество Лурье.

Львов сказал, что очень сожалеет, что Том потерял деньги, мало того, Львов считает что сам некоторым образом виноват в понесенных убытках. Его банк безвозмездно возместит Тому некоторую часть потерянных денег, скажем, полтора миллиона из пяти. Но не сейчас, а месяца через три-четыре… Это были пустые обещания, Львов не думал возвращать ни копейки.

– Я звоню не для того, чтобы рассказать тебе историю моей глупости, – опять стало хуже слышно, появились помехи и вместе с ними эхо, металлическим голосом повторявшее последние слова брата. – Хотел сказать, чтобы ты уезжал и не возвращался. Меня ты отсюда не вытащишь. Уезжай.

– Уезжай, – повторило эхо. – Уезжай…

– Были времена, когда ты мне помогал, – сказал Джон. – Помнишь в школе, когда меня донимали мальчишки из старшего класса? Ты был старшим братом и чувствовал ответственность за меня. А теперь я в долгу перед тобой. Мне хочется отплатить хоть чем-то малым.

– Детство и юность кончились. Ты мне ничего не должен.

– Но я хотел еще побыть здесь какое-то время. Остались дела. Надо встретиться с Моисеевым. Ну, чтобы он договорился по поводу твоей работы на зоне. Есть возможность устроить тебя в библиотеку.

– Моисеев не на нашей стороне, держись от него подальше. А я не хочу каких-то особых условий. Сейчас речь не обо мне. Прошу тебя: уезжай. Я же знаю твой характер. Ты не поможешь мне, но себя погубишь.

– Погубишь, – повторило металлическое эхо. – Погубишь…

Джон встал на ноги, он хотел что-то ответить, но какая-то сила удавкой сжала горло. Он усилием сглотнул слюну и выдавил из себя:

– Черт… Я пока ничего не успел сделать. Разве что – помог тебе расстаться с последними деньгами. Но я вот что хочу сказать. Я кое-что отложил на черный день. У меня не было больших трат в Москве, но была большая зарплата и премии. Конечно, мне очень далеко до твоих заработков, но все же… Томас, ты меня слышишь?

Ответом было молчание. Джон пошел на кухню, напился воды, сел за стол, долго ждал звонка и смотрел в стену неподвижным взглядом, но телефон не зазвонил.

Глава 27

Два дня Джон потратил, чтобы снять со стен, упаковать в бумагу и сложить в картонные коробки африканские маски. Всего получилось девятнадцать больших тяжелых коробок, еще три были наполнены носильными вещами и книгами. К вечеру приехали два человека из фирмы, занимающейся международными перевозками. Они проверили, правильно ли заполнены документы, получили деньги и вынесли груз.

Джон сварил кофе и сел на кухне. Теперь, без масок, развешенных по стенам, квартира выглядела иначе, – стало пусто, исчезла теплота, человеческий уют, получилось нечто похожее на офис. Джон пил кофе и думал, что билет на самолет, заказан на субботу, значит, у него в запасе не так много времени, чтобы закруглить все московские дела. Он взял ручку и накарябал на газете имена людей, с которыми надо увидеться или поговорить по телефону, сказать последнее "прощай". Список получился не слишком длинным. Все руководство банка и люди, связанные с Юрием Львовом куда-то разбежались, попрятались, а с теми людьми, кто остался в Москве, встречаться и разговаривать почему-то не хотелось.

Джон протянул руку к кофейнику, но тут зазвонил телефон. Голос адвоката Олега Моисеева был как-то по особенному взволнованным.

– Джон, послушай. Есть важная новость. Мне трудно говорить. Я человек, которые не способен, просто физические не способен, сообщать неприятные известия. Для этого нужен кто-то другой. Парень с толстой шкурой. Мне всегда достается все дерьмо, а в придачу к нему большая ложка, черт побери. Никуда от этого не деться. Вот и в этот раз…

– Не тяни, – Джон почувствовал, как вдруг напряглись все мышцы тела, будто он готовился поднять что-то тяжелое. – Ну, выкладывай…

– Только держи себя в руках. В колонии у меня знакомый офицер, заместитель начальника, майор Виктор Шпагин. Ну, он иногда помогает, ты понимаешь… Может организовать свидание или устроить человека на хорошую работу. Черт, я не о том говорю. Не знаю, с чего начать.

– Что случилось с Томом?

– Дело в том, что твой брат… Понимаешь, мне очень трудно сообщить тебе это…

Чашка выпала из рук на кафельный пол, обрызгав брюки, упала и разлетелась на кусочки. Джон резко поднялся, оттолкнув высокий табурет с металлической спинкой. Тот качнулся, но чудом устоял. Моисеев молчал, собираясь с силами. Затем выпалил:

– Том погиб вчера днем. А сегодня мне позвонил этот парень, ну, знакомый офицер. Этого не полагается, это против правил. В таких случаях администрация колонии присылает родственникам покойного бумагу. Дескать, такой-то умер в результате… И все. Но этот знакомый, он позвонил. Взял на себя ответственность…

– Говори, что там произошло.

Джону снова захотелось сесть, потому что ноги перестали держать. Он отошел к противоположной стене, к дивану, упал на него. Он не чувствовал ничего, ни боли, ни желания разрыдаться, только где-то в груди, в том месте где минуту назад билось сердце вдруг стало холодно и пусто.

– Поверь, я не знаю подробностей. И офицер не мог всего сказать по телефону. Это ведь зона, там слушают разговоры… Ясно одно: это был какой-то несчастный случай на производственной территории. Твоего брата временно направили на работу в столярную мастерскую. И там что-то случилось, такое бывает. Наверняка это был несчастный случай на производстве. Попался неисправный станок или автопогрузчиком могло зацепить… Все подробности мы будем знать позже.

– Заезжай за мной, – сказал Джон. – Мы поедем туда прямо сейчас.

– Этого нельзя, нас никуда не пустят. С нами никто не станет разговаривать.

– Ты все устроишь так, что нас пустят. И с нами поговорят. Понял меня?

– Ну, хорошо. Я постараюсь что-нибудь сделать. Я свяжусь со Шпагиным, но не знаю, что из этого выйдет. Он пошлет меня подальше. Открытым текстом – и весь разговор.

* * *

Был поздний вечер, когда Моисеев перезвонил и сказал, что скоро приедет. Обо всем удалось договориться, Шпагин уделит им время, хотя по закону не должен этого делать. Но это такой человек, добрейший, золотой души. Джон спустился вниз, было холодно, валил снег. Надо было вернуться и надеть другую куртку, потеплее.

Но он не замечал этого холода и снега, он пребывал в состоянии нервного возбуждения, когда не можешь ни о чем думать, а надо только двигаться и двигаться. Он расхаживая взад-вперед под горящим фонарем, разговаривая сам с собой, жестикулировал, и со стороны был похож на душевнобольного. Какая-то женщина появилась из темноты, глянула ему в лицо и, испугавшись, шарахнулась в сторону. Моисеев приехал с большим опозданием. Сегодня он был на другой машине, с другим водителем.

Ночью во время снегопада город опустел, они промчались по полупустым улицам, очутились на загородном шоссе. Ехали молча, только изредка перебрасывались короткими репликами. Моисеева клонило в сон, он клевал носом. Иногда наливал кофе из термоса и снова клевал носом. Дорога была дальняя и тяжелая. Под утро въехали в какой-то провинциальный городишко. И снова потянулись поля, занесенные снегом, перелески, над ними черное, без звезд небо. Водитель слушал радио и молчал.

Когда небо на востоке сделалось темно-серым, и облака разрезала полоса тусклого света, снова оказались в каком-то городе. Теперь были видны низкие дома, занесенные снегом, пустые улицы и темный абрис церковной колокольни. Еще через полтора часа, миновав деревню, застроенную кособокими бедными домами, утонувшими в снегу по самые окна, машина остановилась.

– Мы не слишком рано? – Джон посмотрел на часы: шесть тридцать.

– Тут встают до света, – ответил Моисеев.

Подхватив портфель, он вылез и пропал из виду. Джон побродил вокруг машины. Слева от дороги ровное снежное поле, а на горизонте какая-то деревенька с покосившимися заборами и черными домиками, похожими на головешки. Справа насколько хватает глаз восьмиметровый забор из струганных досок, крашеных в зеленый цвет, по верху которого нитки колючей проволоки, торчит труба, пускающая ядовито-желтый дым.

Посередине забора двухэтажное здание из светлого силикатного кирпича, железные ворота, рядом другое здание, одноэтажное, окнами на дорогу. Возле его крыльца в ряд стоит несколько женщин. Видно, стоят давно, может, со вчерашнего вечера. Фигуры облеплены снегом и неподвижны, никто не разговаривает. Одна женщина, в длинном пальто, замотанная платком обернулась, бросила пустой мертвый взгляд на машину и Джона, больше никто не посмотрел. Что-то загудело, ворота раздвинулись, выполз военный грузовик с брезентовым тентом, медленно проехал мимо.

Слышен собачий лай и далекие человеческие голоса. Джон не успел замерзнуть, как на крыльце маленького дома, возле которого стояли женщины, появился Моисеев и поманил рукой. Вошли в жарко натопленное помещение, навстречу вышел человек в валенках, солдатской шапке и светлом тулупе, с дыркой на плече, будто большая собака прыгнула, чтобы перегрызть горло, но не дотянулась, только вырвала зубами клок. Человек прошептал что-то на ухо Моисееву.

В дальнем конце помещения сидели два солдата в шинелях, державшие на коленях автоматы. Человек в тулупе, не обыскав Джона, даже не спросив документы, приказал следовать за ним. Вышли с другой стороны дома. За первым забором стоял второй забор, но не из досок – бетонные столбы и колючая проволока, натянутая между ними, видны какие-то постройки, похожие на старые коровники, с крошечными окошками, но без дверей.

Вдоль тропинки по обе стороны опять столбы и натянутая колючая проволока. Вошли на крыльцо кирпичного дома, внутри просторная комната, ряды деревянных скамеек, а на стене белое полотно киноэкрана. Встали у окна, забранного решеткой.

* * *

Человек в рваном тулупе ушел. Но тут же появился молодой мужчина в военной форме, голубоглазый, с приятным румяным лицом, он представился лейтенантом Петром Котовым, снял шапку и расстегнул шинель. Видно, что этот парень обманывать людей не любил и не умел, он только учился этом искусству. А врать ему приходилось по долгу службы. Он сказал, что майор Шпагин выйти не может, он еще вечером уехал куда-то к начальству и поручил сообщить… Лейтенант комкал в руках шапку и отводил взгляд.

– С родственниками и адвокатами встречаться не положено, – сказал Котов. – Только для вас – исключение. Мне очень жаль… Обстоятельства смерти, то есть гибели будут расследованы. Ну, первичная проверка уже произведена. Показание очевидцев получили. Сегодня к нам приедет следователь областной прокуратуры и эксперт криминалист. Ну, чтобы сделать вскрытие. Мы задержали подозреваемого в убийстве…

Джон почувствовал себя так, будто его наотмашь ударили по лицу. Ощущение было таким явственным, что качнулся, словно после удара. На секунду свет перед глазами померк, он собрался с силами и выдавил из себя:

– Но мне сказали – это несчастный случай…

Офицер опустил взгляд, положил шапку на подоконник. Моисеев толкнул Джона локтем в бок, мол, молчи, вопросы задам я.

– Это убийство, – сказал Котов. – Простите. Мне надо было с этого начать. Отто Сепп был занят в столярной мастерской. По словам свидетеля, к нему подошел один из заключенных, сунул заточку под ребра.

– Говорите, заточкой? – тупо переспросил Джон.

– Ну, такая штука вроде ножа. Сделанная из трехгранного напильника. Удар был смертельный, в печень. Через пять минут на месте были наш фельдшер и врач. Но они ничего сделать не смогли. Пострадавший быстро истек кровью. Ну, подозреваемого мы задержали… Он в карцере. Вот и все, не знаю. Что еще сказать…

– Когда мы сможем получить тело? – спросил Джон.

Моисеев толкнул локтем еще сильнее. Лейтенант впервые посмотрел на Джона с любопытством, удивляясь его наивности. Видно, смекнул – этот парень с заметным акцентом – не помощник адвоката. Моисеев притащил сюда кого-то из родственников или знакомых.

– В личном деле погибшего сказано, что у него нет близких родственников. Вы должны знать, что трупы заключенных дальним родственникам или знакомым – не выдают. Равно как и вещи. Погибших или умерших естественной смертью хоронят здесь же. На нашем кладбище. За, государственный счет, разумеется. Мы сами делаем гроб, ставим крест с номером заключенного. Таков порядок.

– Почему убийца напал на моего клиента? – спросил Моисеев. – И что это за человек?

– Имени раскрывать не имею права. Могу сказать, что убийца психопат. Неоднократно судим. На этот раз отбывает срок за бытовое преступление: убийство сожительницы. В мастерских возник спор, кто его начал – разберемся. Словесная перебранка привела… Дальше вам известно. Как только расследование будет закончено, а с этим у нас быстро, состоится суд. Здесь же в колонии. Из Владимира или еще откуда пришлют судью. Обвиняемому добавят срок, вплоть до пожизненного. Такие дела.

– Адвокат или родственники смогут придти на этот суд? – спросил Джон, на этот раз Моисеев даже толкать не стал.

– Исключено. Здесь же зона.

Котов посмотрел на часы, мол, время вышло. Моисеев попрощался, они той же дорогой в сопровождении человека в рваном полушубке дошагали до вахты и очутились по другую сторону забора. Сели в машину, доехали до конца забора.

– Ты знаешь, где кладбище? – спросил Джон.

– Тут неподалеку. Зачем тебе?

– Хочу взглянуть.

Моисеев сказал водителю доехать до поворота и повернуть налево. Пошла дорога через снежное поле, слева виднелся зеленый забор колонии, дальше вдоль дороги несколько молодых деревьев. От них тропа к кладбищу, обнесенному низким штакетником забора. Из снега торчат простые деревянные кресты, все одинаковые, на взгляд их довольно много, сотни три или больше. В стороне избушка, из трубы дым. Рядом древние "Жигули". На порог избы вышел старик с бородой. Он взял широкую лопату, чтобы разгрести снег, но остановился, стал смотреть на незнакомую машину.

– Разворачивай и назад, – приказал Моисеев водителю. – Здесь нельзя останавливаться. Территория кладбища, хоть оно на отшибе, все равно считается землей колонии. Здесь гражданские лица не ходят. Если не хотят неприятностей.

Водитель стал круто разворачиваться, въехал передком в сугроб, крутанув баранку до упора, едва вывернул на дорогу. Джон, оглянулся и через заднее стекло смотрел на кладбище, пока оно не пропало из вида.

Глава 28

Джон позвонил Луис на следующий день, она выслушала рассказ молча, задала несколько уточняющих вопросов. Джон подумал, такому хладнокровию может позавидовать кто угодно, еще подумал, что эта женщина никогда не любила брата. Но тут Луис зарыдала, плакала она долго и безутешно, а потом положила трубку. Но через час, немного успокоившись, перезвонила сама. Она заставила Джона повторить все, что уже слышала. Помолчала и сказала, что всю жизнь любила только бедного Томаса, а стоматолог – лишь малый незначительный эпизод жизни, короткое увлечение, ошибка, о которой поздно жалеть.

– Джон, приезжай, – сказала она. – Приезжай хотя бы на день… Мне так нужно тебя увидеть. Хочется сказать тебе нечто важное. Такое, чего нельзя по телефону… Обещаешь?

– Я прилечу, – ответил он. – Постараюсь побыстрее.

Закончив разговор, Джон позвонил в авиакомпанию, отменил заказ на авиабилет до Сент-Луиса и заказал другой билет, – до Майами. Он позвонил Лике Перумовой, попросил прямо сейчас, этим вечером, уделить ему полчаса.

Вечером в начале шестого он притормозил возле Министерства иностранных дел на Смоленской площади, Лика села в машину и сказала, что свободного времени у нее полчаса, не больше. Джон посмотрел на часы и выложил ей всю историю злоключений брата: драка в ресторане, тюрьма, следствие, суд… Наконец смерть в колонии.

Борис, теперешний друг и поклонник Лики, большой человек на Старой площади, его имя произносят с оглядкой, в его силах сделать так, что полицейские вернут деньги Тома. Эти деньги нужны семье брата. Чтобы помочь, достаточно сделать всего лишь один звонок нужному человеку, если не получится договориться о всей сумме, что ж, пусть полицейские отдадут хоть половину.

Лика заплакала в самом начале рассказа, но быстро справилась со слезами, выслушала и сказала, что сделает все, что от нее зависит, даже больше, но, конечно, ничего конкретного не обещает. Борюсик добрый человек, он влиятельный и сильный, но не всемогущий. Под конец она снова заплакала, сказала, что когда-то любила Томаса, и он отвечал взаимностью, но вот расстались, – теперь уж ничего не поправишь…

– Приходи завтра в Дом художника. Назовешь имя и получишь пропуск у администратора. Будет пол-Москвы, в том числе большие люди, мы поговорим, не привлекая внимания. Понимаешь, Брюсик стал таким ревнивым. До сумасшествия. До обморока. Кончится тем, что он меня прикончит… Да, да, своими руками. И скажет, что это было самоубийство.

* * *

На открытие выставки «Россия: возвращение патриотов» собралось много народа, но не богемная публика, в основном хорошо одетые бизнесмены, государственные чиновники, дамы в вечерних платьях, попадались мужчины в скромных костюмах, какие носят служащие среднего звена, эти парни держались сковано поглядывали не на картины, развешанные по стенам, а на публику. Ясно, – это чья-то охрана. Джон решил, что открытие выставки – подходящее место, чтобы встретить половину московских приятелей, посмотреть на них перед отъездом на родину, попрощаться, пожать руку. Возможно, он никогда больше не побывает в этом городе, не увидит этих людей.

Однако встретить удалось всего лишь двух-трех знакомых, они ничего не знали о последних событиях в жизни Джона. И задали одни и те же общие вопросы: как случилось, что такой солидный банк разорился и собирается ли Джон искать новую работу. Буфет был завален бутербродами: на кусках черного хлеба несколько лососевых икринок. На стене объявление аршинными буквами: "Мы отказались от импорта. Мы стали экономить не еде. Бутерброды с икрой, но без масла". Водку, баночное пиво и недорогое красное вино отпускали в неограниченном количестве – бесплатно. Джон выпил двойную порцию водки с лимоном, – и отправился на поиски Лики, но не нашел ее. Прошелся по залам, натыкаясь на беспорядочно расставленные скульптуры, вернулся к буфету, взял еще одну водку с лимоном.

Убивая время, он переходил из зала в зал, – Лики не было нигде, ее телефон не отвечал. Наверное, она появится позже, подруга государственного мужа имеет право опаздывать.

Кто-то коснулся плеча. Скуластое, с большими глазами лицо Киры Стоцкой, девушки, вечно ожидающей наследства, было печально и бледно, как молодая луна. Кажется, она сошла с черно-белой фотографии, только густо накрашенный чувственные губы горели огнем. Для сегодняшнего вечера она выбрала черно-золотое платье, обнажавшее худые плечи. Когда смотришь на Киру, ее хочется защитить, хотя ей ничего не угрожает. Джон подумал, что Кира скажет что-то умное. Она загадочно улыбнулась и спросила, часто ли его вызывают в полицию на допросы, и что он собирается делать дальше: работать в другом банке или вести светский образ жизни.

– Уйду в монастырь, – ответил Джон. – Давно об этом думал. А как здоровье твоего отца?

– Совсем плох, – Кира покачала головой. – Вчера его целый день рвало. А потом… Он поел и его снова вырвало. Прямо на ковер. Если будешь хорошим мальчиком, – получишь бонус. Приглашу тебя на отцовские похороны.

Кира рассмеялась собственной шутке.

– Как твой новый "ягуар"? – спросил Джон.

– Не знаю. Я за руль садилась всего пару раз. И зачем он мне? Чтобы торчать в пробках?

– Купила что-нибудь новое?

– Может быть, сегодня куплю. Это же выставка-продажа.

Кира повисла на руке и потащила за собой. Скучные пейзажи средней полосы России, какие бессчетно писали и десять, и пятьдесят, и сто лет назад: березовые рощицы, луга с дикими цветами, речные отмели. Портреты старух, стариков с темными лицами, разрезанными глубокими морщинами. Центральное, самое большое полотно самого большого зала называлось "Возвращение": мужчина в солдатской гимнастерке с медалью на груди, присев на крыльцо бревенчатого дома, вытащил ногу из сапога и разматывает несвежую портянку. В шаге стоит старуха, она поджала губы, чуть наклонилась вперед, кажется, – принюхивается.

На соседнем полотне, – посреди вспаханного поля чумазый парень в спецовке чинит старый трактор, на земле ведро с соляркой, – "Рабочий полдень". Рядом, – другой парень в вышитой на груди праздничной косоворотке сидит в избе у подслеповатого окна и наклеивает на конверт марку. На столе исписанный лист бумаги, – "Письмо подруге", имя художника ничего не говорит. Вот дородная баба вышла на мостки с корзиной белья – "Сельское утро". Другая дородная женщина развешивает на веревке в крестьянском дворе какие-то тряпки, – "Приятные хлопоты". В сумеречном подвале у верстака жилистый мужик в ватных штанах и исподней рубахе строгает деревяшку, – "Хозяин". Джон читал названия картин и ценники, прикрепленные справа от рамы, и покашливал в кулак. Судя по ценам, картины писал Кандинский.

– Это символы патриотизма, – сказала Кира. – Большой стиль. Обрати внимание на темы и стилистику. Живопись – грубоватая, даже брутальная, но притягательная. Эти вот эти бабы и парни из народа, – это и есть сегодняшний патриотический мейнстрим. Ты скажешь: тебе надо писать рецензии в журналы. И попадешь в десятку, – когда-то я этим и занималась. Кропала всякий вздор в модные журналы. Да… На заре туманной молодости. Насколько я помню, в ту пору мой папаша был еще здоров.

– А что такое патриотизм? Пролетарии из народа плюс березки и елочки?

– Ты круглый дурачок. Ты не от мира сего. А еще в банке работал. Патриотизм – это не любовь к родине. Это то, на чем сегодня зарабатывают деньги. Причем большие деньги. Никаких вложений, – и огромные дивиденды. Но покупать эти картины я передумала, хоть это модно. Иначе в доме будет пахнуть не отцовскими лекарствами, а соляркой и солдатскими портянками. Правду говорят, что ты американец?

– Кто говорит?

– Ну, не важно… Просто говорят. Я не люблю американцев. Они вечно лезут, куда не надо. С другой стороны, мир давно погрузился бы в хаос, погряз в кровавых войнах, а мы жили бы на бойне, по колено в крови. Ну, если бы не Большой брат с большой дубиной. И мало желающих попробовать эту дубину на своей голове.

– Возможно ты права. Почему здесь так много охраны?

– Потому что скоро появится твоя подружка Лика со своим петушком и еще пять-шесть государственных чиновников. Они такие важные и высокопоставленные, что их приходится охранять. Они не будут пить водку где-то в углу. И закусывать черным хлебом с засохшей икрой. Для них в отдельном зале накрыт отдельный стол. С хорошими напитками и закуской. Господи, и где эта Лика отхватила такого кадра? Говорят, ради нее он хочет оставить семью. Вот повезло бабе. Ей не надо ждать, когда родной папаша захлебнется рвотой. Ой, меня зовут…

Кира отлепилась от Джона и повисла на руке какого-то модно одетого старика с синим лицом, цыплячьей шеей и узловатыми пальцами, украшенными золотыми перстнями. Старик нетерпеливо постукивал по паркету тростью и сладострастно улыбался.

* * *

Джон хотел вернуться к буфету, но тут увидел Лику. В простом черном платье с двумя нитками жемчуга на шее она казалась почти незаметной на этой ярмарке тщеславия. Лика взяла его за руку, молча отвела в дальний полутемный зал.

– Я поговорила с Борюсиком, – сказала она. – Он сказал, что ничем не может помочь. Дело слишком заметное, о нем писали в газетах. И деньги слишком большие. Словом, он не хочет связываться. Прости.

– Твой Борюсик знает кто я?

– Ну, разумеется. Он же не с Луны свалился.

– Тогда скажи ему вот что. Меня таскают в полицию и требуют, чтобы я сказал хоть несколько слов о последних днях работы банка. О том, что происходило перед побегом Львова и Биркуса. Полиции нужно знать, где хотя бы часть денег, которые присвоил себе Львов. А мне есть, что сказать. Ко мне попала одна запись, разговор ближайшего помощника Львова и твоего Борюсика. Длинная беседа, которая состоялась в нашем банке, в комнате для особо важных гостей. Оказывается, Борис держал у нас много денег. Он получил их за день до банкротства, когда выплаты рядовым клиентам были остановлены. Кроме того…

– Ну, что еще? У Бориса никогда не было счетов в вашем банке. Я это точно знаю. Он сам говорил, я ему верю.

– Счета не на его имя, – это номерные счета. Впрочем, технические детали не имеют значения. В банке хранились деньги Бориса, деньги сомнительного происхождения. В файлах есть информация о том, откуда они поступали и куда потом уходили. Кроме того, – у меня есть запись разговора Бориса и заместителя управляющего банка. Твой друг говорит, что заберет свои вклады, наличными.

– Можешь дальше не рассказывать. Если ты думаешь, что у тебя получится шантажировать Бориса, то ошибаешься. Он пришлет несколько своих парней, которые открутят твою голову. Этим все кончится. Этих парней ты можешь встретить прямо здесь, на выставке. Посмотри на их лица. Так выглядит твоя смерть.

– В любом случае я успею отправить файлы, кому надо. Эта информация дорого стоит.

– Господи, ты просто дурак.

Лика заглянула ему в глаза, сжала губы и покачала головой. Он видел, как напряглось ее лицо, на лбу появились морщинки, брови сошлись на переносице, а глаза потемнели. Джон подумал, что Лика очень дорожит Борюсиком, возможно, любит его по-настоящему. Так, как не любила Тома. Из его затеи ничего не получилось. Он знал, что шансы не велики, но все-таки должен был попробовать этот вариант. И все закончилось так, как должно было закончиться. Два раза за вечер, от двух разных женщин услышать, что ты дурак, – это уже диагноз, это приговор. Две разные женщины… Наверное, они правы.

– Господи, ты просто дурак, – повторила Лика шепотом. – Даже не ожидала от тебя такого. Ты работаешь в Москве уже несколько лет. И ничего не понял. Ничего не смыслишь ни в бизнесе, ни в людях. Твоя жизнь стоит ровно столько, сколько берут убийцы за то, чтобы выполнить заказ. Пятнадцать-двадцать тысяч долларов, не больше, – за такого умника. Даже я, женщина, это знаю.

– Ты не простая женщина. Ты подруга государственного мужа. Послушай меня…

– Заткнись. Если ты только попытаешься ему навредить, тебя найдут на другом конце земли и закопают живого. А тем ментам, которым ты направишь свои жалкие файлы, тоже не поздоровиться. Но в отличие от тебя они умрут не слишком быстро. Сначала их выгонят с работы. Лишат всех званий и наград. Обвинят в каком-нибудь ужасном отвратительном преступлении. А в придачу, – в наркоманами и педофилии. И сделают так, что они сами наложат на себя руки. Выпадут из окна или повесятся в каком-нибудь грязном сортире. А не захотят, – так им помогут. Нравится?

– Не очень…

– Тогда разговор окончен. Уходи. Я хотела помочь… Но больше не желаю тебя видеть. Не звони, не напоминай о своем существовании. Никогда не думала, что ты – жалкий шантажист.

Лика повернулась и ушла. Джон проводил ее взглядом, засмотрелся на ее прямую спину, точеную шею, гордую посадку головы и вздохнул. Красивая женщина…

Глава 29

Джон прилетел в Майами ранним утром, солнце уже поднялось над океаном, но не вылезло из облаков. Как и прошлый раз, он подъехал на такси, и Луис ждала на том же месте. Она выглядела так себе, глаза не светились счастьем, они были красными от слез, полны скорби и страха. На голове косынка, закрывающая волосы, вместо сарафана – темная блузка и бриджи. Повиснув на плечах Джона, она хотела заплакать, но сдержалась. Они сели за столик на заднем дворе у бассейна. Отсюда был виден кусочек пляжа и океана: серые с белыми гребешками волны, хмурое небо. Было влажно, дул ветер, поднимая пыль и песок. Этот песок попадал в рот и скрипел на зубах.

Луис находилась в нервном возбуждении, она много говорила, перескакивая с пятого на десятое. Сказала, что от песка и пыли нет никакого спасения, они проникают в дом сквозь мелкие щелки. Этот проклятый песок везде, – в комнатах отдыха, спальнях и в туалетах. И вообще жизнь в Майами, на этом пляже, ее больше не очаровывает, как это было когда-то. Здесь у нее вечно голова раскалывается от боли, – ни с того, ни с сего вдруг повышается давление. Или еще с похмелья, – последние время в доме появлялись люди, которые злоупотребляли бакарди и виски. Эту публику водил сюда бывший друг Луис, дантист Дэвид. Все его друзья, как и он сам, – пьяницы. И Луис выпивала с ними за компанию, но теперь с этим покончено.

Наверное, покупка дома и переезд сюда были ошибкой, – потому что к жаркому климату и солнцу, вредному в любом возрасте, а после сорока – просто опасному для жизни, надо долго привыкать. Врачи говорят – три года, может быть, дольше, – об этом рассказывали в телепередаче.

Что же касается Дэвида, – его больше нет, и слава Богу, что их пути разошлись, и в обозримом будущем не сойдутся. Когда подошло время выбирать между женой и Луис он выбрал жену. Так ему удобней, так он привык, черт бы его побрал. На прощание он сказал, мол, я жену не люблю, но привычка – сильнее любви. Он просто не может без нее, Дэвиду нужно, чтобы опытная женщина, – а его жена старше Луис на десять лет, – вытирала его мокрый носик, выслушивала жалобы на жизнь и утешала.

Нет, Луис не в обиде, она ни на что другое не рассчитывала. Мужчины все такие: трусливые и двоедушные. Среди них не осталось решительных парней, все свое мужество они подарили женщинам, – так им легче порхать по жизни, от любовнице к любовнице, от бутылки к бутылке.

Луис, раздраженная и расстроенная собственными излияниями, поднялась и повела его в дом, они сели в гостиной, где и в прошлый раз. Все та же мексиканская девушка принесла стакана с охлажденным чаем. Кажется, Луис не обманывала, – фотографий зубного врача на декоративных столиках и каминной полке не видно. Когда мужчина покидает дом, с ним вместе уходит запах. Сейчас в доме пахнет как-то по-другому, чем-то кислым. Джон всегда остро чувствовал запахи, запоминал их. Помнится, в прошлый раз пахло виски, лекарствами и крепким одеколоном, – это и есть запах Дэвида. Может быть, он и вправду исчез из жизни Луис и больше не вернется, – кто знает.

– У меня не самые лучшие новости, – сказала Луис. – Впрочем, теперь я не жду приятных новостей, только плохих. Так вот… Бывший босс моего покойного мужа не перевел деньга на банковский счет. Со времени твоего прошлого визита я не получила ни цента. А ведь Львов обещал: что бы ни случилось с банком, вам течении трех лет будут переводить зарплату мужа и разные бонусы. Я пыталась звонить Львову. Два раза он подошел к телефону, был не слишком любезен. Буркнул в трубку, что надо подождать. Теперь отвечают, что телефон не обслуживается. Проклятый аферист, – вот кто этот Львов. В тюрьме ему самое место. Денег у меня хватит на полгода… А дальше что делать?

– Давай отложим разговоры о деньгах на некоторое время, – сказал Джон. – Наверняка Львов не пользуется телефоном из соображений безопасности. Все-таки его ищет полиция. Просто пока не думай о плохом.

– Да, ты прав. Сейчас не время о деньгах. Ты надолго?

– Всего на день. Завтра вечером улетаю.

– Поменяй билеты, побудь хотя бы еще пару дней. Сегодня ты останешься ночевать здесь, на этот раз – никаких гостиниц.

– Даже не знаю, что ответить, – Джону не хотелось торчать тут и слушать монологи Луис. – Я бы остался хоть на год. Но много дел в Москве.

– А что за дела?

– Разные… У меня скопились вещи, с которыми не хочется расставаться. Несколько ящиков с масками. Хотел отправить в Америку только их. Но еще есть книги, много книг… Закажу контейнер. Он доплывет на корабле всего за месяц.

Луис ответила, – мол, это хорошо, что он все так продумал с перевозкой вещей. Затем сказала, что поговорила с дочками, – они совершенно безутешны, Перл три ночи провела здесь. Старшая Аманда бросила работу за границей и на днях прилетит из Аргентины, следующие два месяца будет жить вместе с матерью, и никуда не уедет. Джон думал о том, что Луис всегда оставалась артистичной натурой, склонной к пафосу и внешним эффектам. Иногда трудно понять, чего больше в ее поведении: актерства или искреннего горя.

Луис выдержала паузу и всхлипнула:

– Ну, Джон, давай все по порядку…

Он рассказал все, о чем не хотел говорить по телефону. О посещении тюрьмы, о последней встрече в Томом в следственном кабинете в присутствие адвоката Моисеева, о таинственной смерти потерпевшего, о закрытом суде и тюремном сроке… Рассказал о поездке в колонию. Луис слушала молча, она не перебивала уточняющими вопросами и не плакала. Только качала головой.

– Хотела сама приехать в Москву, – дослушав, сказала она. – Но передумала. Я была там всего два раза, но помню хорошо… Чужой, враждебный город. Холодный и мрачный. Перенаселенный, не приспособленный к нормальной человеческой жизни. Ты говорил, что на кладбище при колонии, где похоронили Тома, посторонних людей не пускают. Тогда зачем я поеду?

Луис всхлипнула, чуть не заплакала. Джон допил чай, ему хотелось спать, над Атлантикой самолет долго трясло, он не смог уснуть, а когда задремал, снова попали в зону турбулентности, – и так почти всю ночь. Сейчас можно будет наверстать упущенное.

– Таков закон, – сказал он. – Тело покойного нам не выдадут. На могилу придти нельзя. Собственно, на могиле даже нет его имени. Только номер, который присваивают каждому заключенному… Впрочем, его номер я знаю.

– Номер или имя – не важно. Я бы разобралась там, на кладбище. Я бы поняла, где лежит Том. Сердцем смогла бы почувствовать это. В колонии заключенных не так много. Хочется верить, что каждый день люди не умирают пачками. И свежая могила – всего одна.

* * *

Они посидели еще немного. Луис быстро устала и сказала, что сейчас покажет, где спальня Джона. Поднялись по лестнице на второй этаж. Стена холла, где в прошлый раз висели четыре картины старых голландских мастеров, была занята двумя громоздкими полотнами с изображением цветных линий, плоскостей и клякс, что-то из области постмодернизма. Луис остановилась и сказал:

– После ухода Дэвида голландские картины пропали. Просто в один прекрасный день исчезли – и все. Я не сразу заметила… У Дэвида остались ключи от дома. В мое отсутствие он приехал и вынес все, что ему нравится. А нравились ему эти голландские картины. Я ему позвонила, но Дэвид клялся, что ничего не брал. Я ему не верю. Думаю, он мстит мне. Такова мужская логика, таковы мужчины… Они хотят мстить и одновременно обогащаться. А Дэвид – первосортный подлец. Всегда был подлецом, меркантильным и злобным. Но умел маскироваться. Как я его ненавижу…

– Обратись в полицию.

– Эта история дурно пахнет. В газеты попадет не только информация о краже. Они узнают о наших отношениях с Дэвидом. И нарисуют картину: обманутый супруг, неверная жена, любовник-дантист, а заодно уж, – кража произведений искусства. Моя жизнь станет предметом насмешек. И превратится в кошмар. Хотя… В кошмар она превратилась уже давно. Еще задолго до того, как я лишилась девственности.

– Я хорошо помню один из последних разговоров с Томом по телефону. Он сказал, что эти картины не настоящие. Очень качественные копии, – не более того.

– Вот как? Ты меня удивил, даже если этого не хотел. Томас говорил мне нечто иное: картины подлинные и стоят целое состояние. Вот еще одно истинно мужское качество: лживость. Одна правда для брата, другая – для жены… Почему мужчины так много врут?

– Для разнообразия. Так легче жить.

Комната оказалась очень просторной, окно с видом на океан, большая кровать, похожая на взлетно-посадочную полосу. Современная ореховая мебель под старину, справа дверь в ванную комнату, слева – в гардеробную. Да, в комнате было все, абсолютно все кроме уюта, спальня выглядела нежилой, будто на этой кровати никогда не спали люди. Может быть, так оно и было на самом деле, – он первый, кто приземлится на этот аэродром. Джон внимательно осмотрел апартаменты, будто собирался провести здесь не одну-единственную ночь, а пожить до лета или до осени, – и остался доволен. Луис стояла у окна и смотрела на серые волны океана и о чем-то думала.

– Я хочу, чтобы ты привез сюда прах моего мужа.

– Не понял, что? – он сел на кровать, сладко запели пружины матраса. – Прах?

– Том не должен лежать в чужой земле. В какой-то могиле, на которой даже имени нет. Он что, хуже собаки? Ну, чтобы лежать в могиле без имени? Он мой муж, – эти слова она произнесла нараспев, возвысив голос почти до крика, – а не какой-то бродяга без роду и племени.

– Я думал об этом, – кивнул Джон. – Но это невозможно.

– Дети хотят приходить на могилу отца… А это могила… Неизвестно где. В чужой стране, далекой и холодной. Господи, неужели он это заслужил? Том всю жизнь с детства тебе помогал. Он тебя защищал от сильных мальчишек, учил играть в бейсбол, водил на хоккей, читал тебе книги… Он помог тебе открыть большой мир людей. Разве он был плохим братом?

– Нет, конечно. Он был лучшим братом, какого только можно было желать. Умным, сильным, добрым. Мы любили друг друга.

– А теперь Тому нужна твоя помощь и защита, – Луис всхлипнула и прижала руки в к груди. – Привези сюда его прах. Я не знаю, что для этого нужно сделать. Дать взятку кому-нибудь или что-то еще… Не знаю. Ты должен это сделать. И любая цена, которую придется заплатить, не будет слишком высокой. Пусть у девочек будет место, куда они смогут придти, постоять и вспомнить отца. Сделай это ради девочек. И ради меня. Пообещай.

– Не могу обещать того, чего не могу выполнить.

– Значит, выполни. Ты мужчина или нет?

Наверное, этот вопрос Луис часто задавала Тому. И Том, чтобы не отвечать на него, нашел работу за пять тысяч миль отсюда. Сбежал подальше. А потом Луис стала спрашивать своего дантиста: ты мужчина или кто? Спрашивать и требовать подтверждения, доказательств его мужской состоятельности. И дантист вслед за Томом решил не ломать голову и не усложнять жизнь. Наверное, он не знал ответа на этот вопрос. Поэтому просто собрал вещи, снял со стены картины и ушел. Теперь настал черед Джона держать трудный экзамен.

– Ты плохо представляешь себе то, чего требуешь.

– Не надо говорить лишнего. Скажи только "да" или "нет".

– Да, я сделаю это, – вздохнул Джон. – Даже если меня посадят в тюрьму на место Тома, я сделаю это. Точнее говоря, я попытаюсь. Но не уверен, что попытка окажется удачной.

– Если ты окажешься в тюрьме, что ж… Я буду скучать по тебе, как теперь скучаю по мужу.

Под вечер он вышел из дома и погулял вдоль берега по широкому деревянному настилу, лежавшему на песке. Небо оставалось низким и темным, шумел прибой, чайки чертили в вышине ломаные линии и зло кричали. Людей почти не было. Вдалеке бродила влюбленная парочка, долговязый худой парень с девчонкой, и еще какой-то старик с тяжелой палкой стоял возле самой полосы прибоя и смотрел на волны.

Джон сел на скамейку, лицом к океану. Горизонт был туманным, быстро смеркалось. Ветер дул в лицо, трепал волосы. Он думал о том, что завтра надо возвращаться обратно. Не хочется, но выбора нет. Он просидел так до темноты, потом встал и по деревянному настилу зашагал обратно.

Глава 30

На обратной дороге Джон раздумывал, как взяться за дело, с чего начать. Вспомнилось имя Валерия Карпенко, человека лет пятидесяти пяти с пестрой биографией. Они познакомились в ту пору, когда Валерий работал в одном из крупных московских банков на заметной должности, но вскоре был уволен то ли за растрату, то ли за махинации с ценными бумагами, едва под суд не угодил. Так уж сложилась жизнь этого человека, что он неплохо знал порядки в тюрьмах и лагерях.

В такси по дороге из аэропорта до квартиры Джон еще раз обдумал ситуацию и решил, что Карпенко может дать пару дельных советов и даже найти помощника, – одному справиться будет трудно. Он набрал номер Валерия, тот ответил, что сегодня вечером сможет выкроить пару часов для разговора и продиктовал адрес ресторана, где подают свежее бочковое пиво.

Дорога по улицам, забытым пробками, отняла почти три часа. Джон смотрел на город, утопающий в лужах, на потемневший снег. По радио передавали, что морозы отступили на неделю. Что ж, это неплохо, если вспомнить, что в ближайшие дни, возможно, нужно будет вывезти с тюремного кладбища гроб с останками брата. Теплая погода облегчит задачу, – не надо будет долбить мерзлую землю.

Вечером он приехал в ресторан и столкнулся с Карпенко в дверях. Они сели в отдельном кабинете, заказали копченую рыбу, яблочной водки и свежего пива. Карпенко был мрачноватым и неразговорчивым. Плотный, среднего роста, с седыми волосами и пегой щетиной, он старался выглядеть молодо, одевался в спортивные пиджаки и яркие рубашки. Последние месяцы его преследовали неудачи. Валютные спекуляции не приносили прежних барышей, иностранные бизнесмены, старая клиентура, паковали чемоданы и уезжали из России. Кроме того, пришлось расстаться с любимой подругой, манекенщицей Московского дома моделей: ее возросшие запросы не совпадали с финансовыми возможностями Карпенко.

После пары пива и нескольких рюмок кальвадоса, настроение улучшилось. Джон пообещал хорошо заплатить, – дружба дружбой, но консультация стоит денег. Карпенко от денег отказался. Услышав вопросы об охране лагерей, не насторожился, а удивился:

– Зачем тебе это?

– Коротко говоря, – мой хороший друг умер в колонии. Родственников у него нет. Друзьям или знакомым тело не выдают. А я хочу похоронить его достойно, как человека. Поэтому прошу помочь. Его закопали на тюремном кладбище рядом с зоной.

– Ты хочешь забраться на тюремное кладбище… Но не знаешь, как это сделать. Ну, ты даешь. За такими советами ко мне еще никто не обращался. Подумай перед тем, как начинать. Покойнику все равно, где лежать. А ты можешь за эти фокусы загреметь лет на пять. Или получишь пулю от охраны. Я знаю случаи, когда охрана убивала случайных людей, которые оказались на территории тюремных кладбищ.

– Я уже обо всем подумал.

Карпенко пожал плечами, задал несколько вопросов и попросил Джона нарисовать на салфетки приблизительный план расположения зоны, кладбища и местных дорог. Он посмотрел на рисунок, порвал салфетку и задумался.

* * *

В молодости Карпенко служил во внутренних войсках, охранял лагеря в республике Коми и Карелии. Потом остался на сверхсрочную службу: в охране можно было заработать гораздо больше, чем на воле. Деньги у авторитетных заключенных водились. Охранники обогащались, продавая чай, водку, сигареты и кое-то получше, например, героин. К гражданской жизни он вернулся обеспеченным человеком. Как раз в это время социалистическое государство рухнуло и в стране начался хаос. Карпенко с горем пополам окончил два курса финансового института, но бросил учебу, решив, что диплом финансиста не стоит потраченного времени, надо делать деньги, а не тратить время а аудиториях и библиотеках, – и с головой ушел в бизнес.

Жизнь поворачивалась так, что несколько раз Карпенко оказывался под следствием, дважды сидел в тюрьме. Выходил на волю без копейки за душой, начинался жизнь с чистого листа, карабкался вверх, кое-чего добивался, но снова ступал на скользкую дорожку и падал. Жить иначе, не конфликтуя с законом, не получалось. Последний раз он вышел из тюрьмы лет семь-восемь назад, – сам точно не помнил, – сменил имя, документы, биографию и пообещал себе, что больше никогда не сядет, – эти приключения для людей помоложе. Последние пять лет он зарабатывал на жизнь валютными спекуляциями и консультировал деловых людей, в основном иностранцев, по самому широкому кругу вопросов.

Карпенко сказал, что лагеря находятся, вдалеке от больших населенных пунктов. С местным населением работает лагерное начальство, рассказывает, что нужно делать, если на глаза попался беглый заключенный или подозрительный человек, которого в этих краях раньше не видели. Надо позвонить на зону, дежурному в оперативную часть. Если задержат беглого зека, – информатору полагается хорошая премия. Могут дать продуктами, водкой или деньгами.

Местные жители охотно сотрудничают с администрацией. Стучат, помогают ловить беглых зеков. Если возникнет заваруха, могут и убить, зарубят топором или пристрелят. И получат свою водку и деньги. Так что, местное население – не лучше охраны. Поэтому останавливаться в населенных пунктах поблизости лагеря или искать там помощников, – нельзя.

Надо найти в Москве человека, который поможет копать, вытащить гроб и поставить его в машину. Еще нужен фургон, не слишком большой, неприметного цвета, который оформлен на постороннего человека. Дело лучше провернуть ночью или под утро перед рассветом, – в это время спят даже те, кто мучается бессонницей. Надо выехать на место заранее, чтобы сориентироваться. Если проснется человек, который живет в избе возле кладбища, надо договориться с ним по-хорошему, без насилия. Дать денег и водки, – и порядок.

И еще: труп без сопроводительных документов из России вывести в принципе можно, но затруднительно. Все-таки легче сунуть в чемодан коробку с пеплом, что остается от человека после кремации. Есть приятель, санитар в одном из моргов, занимается вскрытиями, в основном бродяг и неопознанных трупов. В том же морге через него можно договориться о кремации трупа. Это недорого.

– Но начнем мы все-таки с помощника, без него тебе – никак, – сказал Карпенко. – У меня на примете есть парень, который хочет заработать. Сообразительный… Несколько раз начинал бизнес. Даже стал совладельцем бензоколонки. Один раз бизнес отобрали бандиты, другой раз – менты. Сейчас он сидит на мели. И взялся бы за любую работу. Но ничего нет. Сколько ты предполагаешь ему заплатить?

Джон пожал плечами.

– Не знаю, сколько это стоит.

– Ладно, сам все ему объясню. Поставлю задачу.

Они поужинали, вышли из ресторана и закончили вечер в бильярдной. Легко взяв две партии в русскую пирамиду, Карпенко проиграл третью партию, – и больше не захотел. Они выпили по чашке кофе и разошлись.

Глава 31

Парень, которого рекомендовал Карпенко, не задавал лишних вопросов и ничему не удивлялся. Звали его Ильей, лет двадцать семь на вид, среднего роста, рыжий с розовым лицом и россыпью веснушек на носу и щеках. Он немного заикался и прихрамывал на левую ногу. Илья выслушал Джона, сказал, что дело не самое трудное, он возьмется. Нужен только аванс, и назвал цену, – весьма умеренную. И еще деньги, чтобы купить чистый фургон, – полутора тысяч хватит.

Через день они встретились вновь, чтобы посмотреть фургон, который достал Илья. Мышиного цвета "Фольксваген" с большим пробегом, но в приличном состоянии. Кабина провоняла какой-то химией, и этот запах не выветривался, грузовой отсек с пола до потолка был заляпан пятнами машинного масла.

– Ты его и вправду купил? – спросил Джон. – За полторы тысячи?

– Правда, – Илья потупился и отвел взгляд.

– Ясно, – сказал Джон. – А что с ногой?

– Плохо сгибается. Производственная травма.

Неожиданно вопреки прогнозу снова наступили холода, но переносить дело Джон не рискнул. Они выехали на место в среду около полудня, за рулем сидел Илья. Это была трудная дорога через метель и ветер, такой сильный, что иногда фургон покачивало, словно лодку на волнах. В грузовом отсеке позвякивала пара лопат, лом и два мощных фонаря, сверху пустые ящики и коробки. Их навалят на гроб, чтобы спрятать его. Если на обратном пути вдруг остановит полиция и попросит открыть двери, ничего не увидят кроме пустой тары.

Добрались до места еще засветло. Остановились на развилке дороги и повернули к кладбищу, на черепашьей скорости проползли мимо него. Снег заметал асфальт, временами казалось, что едут не по дороге, а по белому полю. На следующем перекрестке развернулись, двинулись обратно. За четверть часа навстречу попалась всего одна машина. Теперь, не заметив никого вокруг, остановились возле кладбища, вышли и осмотрелись. Джон не стал приближаться, – если в доме есть люди, его наверняка заметят.

Снега на открытом месте немного, едва до щиколоток достает. С основной дороги к кладбищу поворачивала грунтовка, она проходит вдоль ограды, – повалившегося штакетника, идет дальше к дому старика, которого Джон видел здесь в прошлый раз. Дом не крашенный, потемневший, торчит печная труба, но дыма не видно. Окна занавешены, машины нет, неподалеку пустая собачья конура. Поодаль три сарая и навес, под ним сложены дрова. От асфальта до кладбища метров пятьдесят, до дома – сотня.

Джон вытащил из-под куртки бинокль. Какая могила брата? Табличек с номерами сквозь пургу не видно.

– Я быстро вернусь, – сказал он и зашагал по дороге к кладбищу.

Илья накинул на голову капюшон куртки, выкурил сигарету и снова сел за руль. Из кабины он следил за Джоном, блуждающем между крестов. Илья немного волновался, но напрасно. Мимо не проехало ни одной машины, – вокруг только чистое снежное поле. Джон вернулся, сказал, что могилу нашел, она возле забора. Ночью можно будет подогнать фургон поближе, – грунтовая дорога почти ровная, снегу немного.

* * *

Надо было убить несколько часов, они повернули к городу Александрову, нашли закусочную и поужинали. Перед тем, как тронуться в обратный путь долго сидели в кабине, слушали радио, затем заправили фургон.

– Хочешь заработать денег и снова открыть бизнес? – спросил Джон.

– Хочу накопить денег и свалить отсюда подальше, – ответил Илья. – Какой сейчас бизнес… Тут меня или посадят или убьют. Такая жизнь.

– Скажи честно: откуда фургон?

– В угоне, но номер очень качественно перебит и табличка заменена.

Илья рассказал, как пару лет назад он с другом купили бензоколонку, вбухали все наличные и еще в долг залезли. Торговля бензином не приносила больших доходов, но на кусок хлеба с маслом хватало. Решили расширить дело, открыть небольшой магазин, снова стали занимать деньги у друзей. И тут появился некий Эдик Смурной, местный бандит со своей командой, и предложил продать колонку за сущие копейки. Илья с другом отказались и подали заявление в полицию. Смурной пристрелил собаку Ильи и пообещал в следующий раз перестрелять всех его родственников. Пришлось уступить бизнес по цене, которую назначил покупатель. Выбора не было, – или в гроб ложись или продавай. Но даже эти копейки компаньоны не получили, – покупатель решил вообще не платить.

Друг уехал за границу, Илья остался, чтобы разобраться с Эдиком. Решил грохнуть его вместе с его охраной. Но к Смурному просто так не подойдешь, а если все же подберешься ближе и выстрелишь, живым уйти не дадут. Выстрел с дальнего расстояния – тоже не вариант, Илья не снайпер. Единственный выход – взорвать Смурнова. Илья не рискнул покупать фабричную взрывчатку у московских гангстеров, – среди преступников полно полицейских осведомителей. Предстояло все сделать своими руками.

Он купил несколько мешков азотированной селитры, машинного масла. В гараже изготовил самодельную взрывчатку, несколько раз выезжал подальше от Москвы, чтобы испытать ее мощность. Расфасовал взрывчатку в девять стандартных бочек, запаял их, чтобы усилить мощность взрыва, закатил в фургон. В каждую бочку поместил отдельный детонатор, собрал электрическую цепь, которая питается от автомобильного аккумулятора, подсоединил конденсатор. В качестве замедлителя хотел использовать мобильный телефон, – набираешь номер, цепь замыкается, – и взрыв. Чтобы сделать взрыв направленным, бочки с самодельной взрывчаткой нужно обложить мешками с песком. В общем и целом все было готово.

Илья выбрал лучшее место, где можно поставить фургон. Тот бандит каждый день приезжал обедать в один и тот же ресторан и оставлял машину на стоянке, на строго определенном месте. Если поблизости поставить фургон, во время взрыва у Смурного не останется никаких шансов. Внутри бочек нет поражающего элемента: шрапнели, рубленных гвоздей или гаек. Но этого и не требуется, – мощность самодельной взрывчатки такова, что взрыв уничтожит всю команду этого бандита и его машину вместе в водителем. По приблизительным прикидкам, – будет выжжено все, что стоит, ходит и ползает в радиусе тридцати метров. Бах – и ничего нет, кроме дыма, огня и черного пятна на асфальте.

Но одна мысль не давала покоя: мощность взрыва рассчитана приблизительно, на глазок. Бочки могут рвануть так, что от ресторана останется одна пыль, кроме того, взрывная волна докатится до ближнего жилого дома, вдруг пострадают невинные люди… Надо было действовать, а Илья все тянул и тянул, находил новые предлоги, чтобы как-то отсрочить день мести. Шло время, и решимости поубавилось. Пока Илья решал вопрос быть или не быть, Эдик Смурной уехал отдохнуть в Таиланд. Пьяный, он купался в новогоднюю ночь в океане и утонул. Исчезновение Эдика заметили только поутру, тело нашли через неделю.

* * *

Подъехали к кладбищу в кромешной темноте, проскочили мимо, долго плутали по проселкам. Повернули назад, – ничего страшного, – времени до предрассветного часа еще много. Остановились на обочине, Джон стал смотреть в бинокль на кладбище и дом. Ничего не изменилось: та же картина, что и днем.

– Дай глянуть, – Илья поднес бинокль к глазам. – Оптика приличная. И электроника работает. Ночью видно почти как днем. Смотри-ка, а машины раньше не было…

– Где машина?

Через окуляры бинокля окружающий мир выглядел по другому. Снег казался зеленовато-серым, небо – темно-зеленым. Джон снова увидел дом с темными окнами, сараи. Из-за навеса, закрывающего дрова, выглядывает передок машины, не замеченный с первого раза.

– Хозяин вернулся, – и черт с ним, – сказал Джон. – Спит, – все окна темные. Пойду один. И все закончу через час, а то и раньше. Могила наверняка неглубокая. Оставайся здесь. Позову тебя, когда понадобишься. Если что случится, – езжай вперед. Останови у перекрестка и жди меня ровно час. Если не появлюсь, жми в Москву один. Ясно?

Глава 32

Джон вылез из кабины, открыл грузовое отделение, достал лом, лопату и мощный фонарь, похожий на небольшую кастрюльку. По грунтовой дороге дошел до кладбища, остановился у могилы и посветил на номер, – все правильно.

Чувствовалось, что потеплело, ветер немного стих, а в просветах между облаками показалась луна и мелкие звездочки. Джон включил и поставил на снег фонарь. Лом вошел в землю легко и бесшумно. Джон выдернул крест, разрыхлил комковатый еще не слежавшийся грунт, сгреб лопатой в сторону, снова взялся за лом.

Иногда, он оборачивался назад, смотрел на фургон, почти незаметный на фоне снежного поля, переводил взгляд на дом. На мгновение показалось, будто в ближнем окне вспыхнул свет и тут же погас. Может, старику хозяину не спится, он встал с кровати и прикурил папиросу. Джон посмотрел на часы: половина третьего. И тут услышал вдалеке какие-то неясные звуки, снова обернулся на дом, – вроде ничего подозрительного.

Он воткнул лом в землю, и теперь уже ясно услышал человеческий голос, и сразу заскулила собака. Джон наклонился и выключил фонарь. Подождал, пока глаза привыкнут к темноте. В слабом лунном свете он увидел три человеческие фигуры на фоне темного дома. Люди шли с нему, кажется, впереди них на поводке собака. Он бросил лом и застыл без движения, не понимая, что это за люди, заметили его или нет. Тут собака, спущенная с поводка, залаяла и бросилась вперед. Джон увидел, что фургон тронулся с места и быстро набрал скорость.

Бросив лом, Джон побежал в глубину кладбища, петляя между крестов. Снегу здесь было больше, он оступился, зацепившись ногой за какую-то железяку, упал, но тут же вскочил и помчался дальше. Легко перемахнул штакетник забора. За спиной кто-то прокричал вслед:

– Стой или стреляем.

Но Джон не думал останавливаться. Впереди лесопосадки, надо добраться до них, а там будет проще. Но сначала предстоит преодолеть метров сто по открытому пространству. Снова раздались голоса за спиной, но Джон не разобрал слов. Он пробежал по снежной целине не больше тридцати метров, тут какая-то сила налетела сзади ударила его в спину между лопаток. Он упал на живот, перевернулся. Огромная овчарка навалилась грудью, рыча, оскалила пасть, готовая вцепиться в глотку. Люди что-то закричали, но опять слов было не разобрать. Собака дышала тяжело, с морды капала слюна.

Через минуту подошли люди, оттащили собаку. В лицо направили фонарь, трое мужчин в валенках и полушубках, подпоясанных ремнями, стояли вокруг. Один, видимо, офицер, скомандовал встать и поднять вверх руки, двое других расстегнули куртку Джона и обыскали, нашли паспорт, кошелек и перочинный ножик.

– Давай к дому, – скомандовал офицер, толкнув в спину стволом автомата. – Ну, живей.

Дошагали до избы, где уже светились все окна. Старик с бородой при их приближении выскочил за порог, распахнул дверь. Видно, что не спал, сидел в доме с военными, не включая света. Они ждали, когда Джон примется за работу. Наверное, старик видел его еще ранним вечером, когда он искал могилу, и позвонил куда надо. С зоны прислали патруль, а дальше все понятно.

* * *

В избе было жарко, офицер скинул тулуп, под ним камуфляжная куртка с погонами лейтенанта. Подошел на расстояние шага к Джону, стоящему под лампой, посередине комнаты. Щуря глаза, внимательно посмотрел в лицо. Лейтенант был зол. Он сжал кулаки, – кажется, сейчас ударит, но не ударил, отступил на шаг. Джон узнал этого молодого офицера, – парень разговаривал с ним и адвокатом Моисеевым во время посещения зоны, рассказал об обстоятельствах гибели брата, о том, что убийцу задержали и будет суд.

Комната была большая и захламленная, пахло истлевшими тряпками и мышами. Мужик с бородой был слегка навеселе, он присел в дальнем углу на неубранную кровать и закурил. Он не был стариком, как издалека показалось, – лет сорок пять, не больше. У двери топтались два солдата с автоматами. Лейтенант сел к столу, раскрыл блокнот и переписал данные из паспорта: Юлиус Ортисон, родился в Эстонии, гражданин России, проживает в Москве. Затем проверил бумажник, – ничего интересного. Немного денег и бесполезные квитанции.

– Ну, что скажешь? – процедил сквозь зубы лейтенант, он узнал Джона, но вида не подал. – Чего молчишь?

– Не знаю, что говорят в таких случаях.

– Можешь сказать правду.

– Там похоронен мой брат. Я не мог получить тело, потому что не было документов. Ну, которые бы как-то подтверждали наше родство. Я решил, что…

Бородатый мужик присвистнул, солдаты у двери переглянулись. Лейтенант больше ни о чем не спрашивал, он сидел за столом, курил, о чем-то думал и смотрел в сторону. Раздавив окурок в пепельнице, поднялся на ноги, взял со стола и сунул в руки Джона его бумажник, паспорт и ножик.

– Слушай внимательно, Юлиус, ли как там тебя… Если ты еще раз покажешься в этих краях, если подойдешь к этому месту на километр, я лично пристрелю тебя. Без разговоров и предупреждений. Вот этой вот рукой, – он выставил вперед кулак и потряс им. – За твою дурную жизнь получу премию в размере месячной зарплаты и отпуск двадцать один день. Съезжу на родину и повидаюсь с невестой. А теперь пошел к черту.

– Что? – Джон не двинулся с места.

Лейтенант потянул его за плечо, разворачивая к двери, и толкнул в спину. Джон вывалился из теплой затхлой избы на холод и ветер и побежал что было силы к дороге. Вслед залаяла собака, привязанная у крыльца. Она хотела броситься на нарушителя, снова повалить его на снег и сделать то, что ей не позволили сделать в прошлый раз, – перегрызть ему горло.

Джон бежал к дороге, ему казалось, сейчас лейтенант передумает, выскочит следом и прикажет вернуться. Домчавшись до асфальта, он повернул к перекрестку. Время вышло, наверняка Илья уже уехал. Ветер дул в спину, помогая бежать. Дыхания не хватало, но ноги сами уносили подальше от кладбища, солдат и лейтенанта. Слабый лунный свет пробивался сквозь облако, освещая дорогу. В этом зыбком свете абрис фургона, стоящего на обочине, показался призрачным. Мигнули стоп-сигналы, машина дала задний ход. Джон запрыгнул в кабину и с силой хлопнул дверцей. Илья улыбнулся и рванул с места, будто за ними гнались.

Не доехав до Москвы, Илья свернул в сторону, за бетонным забором прятались гаражи и какие-то склады. Он открыл ворота ангара, загнал туда фургон. Здесь можно пересесть в машину и на ней доехать до города. В ангаре было холодно и сумрачно. Рядом с фургоном две неновые машины, в глубине стеллажи, уходящие куда-то вверх, в темноту, заставленные ржавыми железяками, ящиками и покрышками.

– Вывез сюда все, что можно было. Из нашего магазина при бензоколонке. И еще много хлама накопилось. Вон те восемь бочек с самодельной взрывчаткой, в углу. Как новенькие.

– А взрыватели какие? – спросил Джон.

– Электрические, фабричные.

– Тебя кто-то учил этому? Ну, изготавливать взрывчатку и прочее?

– Жизнь учила. Всему понемногу. Летом избавлюсь от бочек. Вывезу подальше и закопаю.

Пересели в одну из машин и покатили в город. Потеплело, снова пошел снег. Заехали в закусочную, позавтракали и выпили кофе. Джон смотрел через стекло витрины на прохожих и машины, на новый день, затопивший город своим серым светом, и прикидывал, что делать дальше. Ничего дельного в голову не приходило.

Глава 33

Начальник следственного управления Богатырев вызвал к себе Девяткина когда тот уже собрался уходить домой. За окном валил снег и свистел ветер. В кабинете было тепло, верхний свет выключен, горела только лампа на столе, ярко освещавшая стеклянный графин, на две трети уже опустошенный, и залапанный стакан. Девяткин сел к приставному столику, достал бумаги. Начальник остановил его, махнул рукой и сказал, не скрывая раздражения, что сам хочет рассказать нечто важное, а Девяткин пусть послушает.

Богатырев потянулся к графину, наполнил стакан и сказал, что сегодня днем звонили из министерства внутренних дел, интересовались, как продвигается расследование убийства Лурье и его супруги. Ну, он доложил все, что известно. Непосредственные исполнители убиты во время задержания. Один погиб на месте, второй умер в больнице, не протянув и суток после ранения. Убийство Лурье – заказное. По версии следствия, заказчики – бывший хозяин Московского резервного банка Юрий Львов и некто Биркус – руководитель службы безопасности, в прошлом неоднократно судимый, опасный человек с пестрой биографией.

Львов и Биркус завладели документами, которые находились в сейфе Лурье. И задним числом составили соглашение, в котором Лурье якобы уступает им свою часть собственности, а также находящиеся в его владении ценные бумаги, – облигации и векселя, – за наличный расчет. Заодно уж прихватили валюту и драгоценности из того же сейфа. Чего добру пропадать…

В настоящее время Львов и Биркус объявлены в международный розыск, в печать просочились слухи, что они бежали из страны. На самом деле установлено, что они прячутся не за границей, а неподалеку от Москвы. И находятся под наблюдением полиции, в любое время их можно задержать и предъявить обвинения в ряде экономических преступлений: мошенничество и хищение средств в особо крупном размере. Что касается обвинения в причастности к убийству Лурье, – тут еще надо поработать.

Генерал из министерства внимательно выслушал Богатырева и похвалил, мол, московские оперативники хорошо себя проявили. Но тут же заметил, что дело не такое простое, каким может показаться. Тут есть подводные камни, которые надо обходить стороной. И главное сейчас – не допустить поспешных действий, не забывать, что этот банкир Львов вел финансовые дела важных шишек, которые доверяли ему свои деньги, личные сбережения. Если сегодня надеть на Львова наручники, – большие люди, деньги которых зависли, могут не получить их обратно.

Это был длинный вязкий разговор, полный каких-то намеков, а Богатырев все-таки человек простой, он улавливает далеко не все намеки, частенько не понимает иносказаний. Поэтому генерал из МВД заявил следующее: разговор не телефонный, к тебе подъедет человек прямо оттуда, с самого верха, и открытым текстом объяснит, что и как. А ты все запомни и постарайся выполнить, точно и быстро.

Действительно, после обеда приехал человек со Старой площади, некий Виктор Иванович, изредка его можно увидеть по телевизору, ну, в передачах, где рассказывают о политике или работе правительства. Видных должностей он не занимает, старается держаться в тени, но, по слухам, – человек влиятельный. Виктор Иванович коротко и ясно повторил то, что было сказано генералом: если задержать Биркуса и Львова, – пострадают большие люди, они могут потерять деньги и вообще… Будет поставлена под удар их репутация.

Конечно, Львов наглый ворюга, – но ведь речь не о нем. Неужели уважаемые законопослушные граждане должны страдать, только потому что их банкир украл сверх всякой меры? Словом, они там наверху посоветовались и решили дать полицейским ценное указание. Бывших руководителей банка пока не задерживать, оперативную работу в их отношении свернуть. Ни наблюдения, ни прослушки телефонных разговоров, – ничего. Пусть Львов сидит и работает. А дальше видно будет, что с ними делать.

Богатырев ответил, что не имеет права выполнить это распоряжение. Без письменного приказа руководства он пальцем о палец не ударит. Виктор Иванович ответил, что письменный приказ за подписью заместителя министра внутренних дел будет выпущен сегодня же. Пожелал успехов в работе и ретировался. Час назад приказ выпущен. Разработку Биркуса и Львова придется прекратить. Розыскное дело, всю информацию, что нарыли, – передать в Министерство внутренних дел.

– Мы закрывали еще и не такие дела, – ты это знаешь не хуже меня, – сказал Богатырев. – Случалось, доказательств хватало для трех обвинительных заключений, – и все равно… Подозреваемых отпускали. Потому что они большие люди, или близкие родственники больших людей, или их деловые партнеры, или их любовники, или внебрачные дети… Сейчас именно такой случай. Конечно, я могу пойти к министру и все ему выложить. Но не факт, что он примет меня. А если и примет, не факт, что займет мою сторону. Эти люди наверху не спрашивают наше мнение, оно их не интересует. Они отдают приказы. Понимаешь?

– Еще как понимаю, – кивнул Девяткин. – Да, мы закрывали дела, потому что нам приказывали это сделать. Сколько раз… Но ведь сейчас мы не воров спасем, – убийц.

– А что ты предлагаешь? Я могу написать рапорт об отставке. Получу приличную пенсию. Перееду на дачу, буду ловить рыбу и выращивать розы. Но кого этим обрадую? Разве только свою жену. Она давно говорит: уходи с этой работы, чего зря нервы портить, ты свое отработал. Может быть, для здоровья лучше – жить на свежем воздухе и не волноваться из-за всякой мрази вроде этого Биркуса. Кстати, до меня дошел слух, будто ты хорошо знал покойную жену Лурье. Ну, как бы это сказать… Короче, ты понимаешь, о чем я. Это правда?

– Правда. Мы с ней встречались, когда она еще не была замужем. И с Лурье не была знакома. Это была хорошая женщина из хорошей семьи. Красивая, умная, добрая…

– Почему вы расстались? Если не хочешь, можешь не отвечать.

– Я свалял дурака. Не захотел портить ей будущее. Иногда я спрашивал себя: господи, ну, зачем ей нужен мент? Предположим, она связала бы жизнь со мной. Иногда у меня бывают выходные. Отсыпаюсь и снова иду на работу. А ей что делать? Сидеть у окна и ждать возвращения мужа. И читать неприличные надписи на заборе. У меня под окном высокий и длинный забор. А за ним противотуберкулезный диспансер. На заборе много чего написано и нарисовано. На день чтения хватит. Но через год такой жизни она развелась бы и постаралась забыть меня, как кошмарный сон. Когда я узнал, что она вышла за образованного и обеспеченного человека, – обрадовался.

– Ну и дурак же ты. Где не надо ты крутой и принципиальный, а где надо… Не хочу называть вещи своими именами. Ладно… Поступим так. Скопируй все материалы розыскного дела. И спрячь подальше. Только не в рабочий сейф. Дело принесешь мне. Я напишу рапорт, что мы разработку Биркуса и Львова завершили. И отправлю материалы в МВД. А ты продолжай работать. Прослушку телефонов снимать не будем. Может быть, там у них наверху все переменится. Решат, что Львова лучше бы посадить. И надолго. А ты в следующий раз, когда встретишь хорошую одинокую женщину, – женись. Это приказ.

Глава 34

Ночью в кошмарном сне Джон увидел подвальную комнату, освещенную полудохлой лампочкой. Стены почернели от сырости, заплесневелый потолок сочится влагой. Воздух сырой, пропитанный миазмами гнили и тлена. Он видел Луис, которая ползала на коленях в грязной луже и вымаливала свидание с покойным мужем. Джон вместо того, чтобы ответить что-то вразумительное кашлял и сплевывал мокроту.

Наконец выпалил, что ничем не сможет помочь, тело брата охраняют солдаты с собаками. Луис не слышала, она стонала, рвала в волосы, потом упала на пол, как подкошенная, стала биться в истерике, выкрикивая проклятья и грязные ругательства. Он проснулся, сел на кровати, сразу решив, что больше не заснет. Сквозь щели в занавесках пробивался свет раннего утра.

Джон принял душ, сварил кофе и сел на кухне. После неудачной поездки, он простудился и теперь его донимал насморк и кашель.

Сегодня надо позвонить в главное управление внутренних дел и спросить майора Юрия Девяткина, есть ли новости по поводу конфискованных денег. В прошлый раз Девяткин был вежлив и голос его звучал как-то тепло, по-человечески, он ответил, что дело идет, но не слишком быстро. Когда Джон понадобится, его обязательно вызовут. Что он скажет сегодня? Пока Джон размышлял, зазвонил телефон. Бархатный голос антиквара Ивана Савельевича Горского казался взволнованным, впрочем, этот человек волновался всегда, по любому самому незначительному поводу, даже без повода.

– Не разбудил? – спросил Иван Савельевич. – Насилу дождался утра, чтобы вас обрадовать. Даже хотел ночью звонить. Вчера вечером перед закрытием пришла одна пожилая женщина, моя старая клиентка. Принесла две изумительные маски из Чада. Старинные и чрезвычайно редкие, давно таких не видел.

– Спасибо, что не забыли. Но свою коллекцию я уже упаковал и отправил за границу. И как-то не планировал больше ничего покупать. Сейчас не до этого…

В лучшие годы Горский через свой комиссионный магазин перепродавал антиквариат, купленный в России или вещи, которые получал из Европы. Кажется, он списывал цены из учебника астрономии, – так много в них было нулей. В трудные времена нулей стало меньше, а клиентура поредела. Джон познакомился с этим человеком давно, если в магазин приносили редкие маски, Горский звонил и приглашал к себе. Джон, как правило, не торговался, а Горский относился к нему по-отечески снисходительно, как к старому любимому клиенту, которого нельзя обманывать.

– Слушайте, молодой человек, сегодня у вас уникальный шанс купить что-то по-настоящему редкое и ценное, – Гурский заволновался сильнее. – А вы даже не хотите взглянуть. Между прочим, маски принесла достойная женщина – мать путешественника с мировым именем. Он бесследно исчез в Чаде три года назад. И на месте, где он предположительно пропал, обитает одно из самых загадочных и кровожадных племен Африки. С большой долей вероятности можно предположить, что дикари съели бедного мальчика. Помню его. Такой худенький…

Джон подумал, что Горский всегда умел сочинить занятную историю, которую продавал вместе с антикварной вещицей. Если покупаешь фарфоровую статуэтку, то она обязательно породистая, с богатой биографией, из собрания какого-нибудь князя, графа или иностранного фабриканта. Если картина, пусть самая простенькая, – то из коллекции знаменитого человека, а не просто так.

– Хорошо, тогда я приеду. Из уважения к памяти покойного путешественника.

Ехать недалеко. Джон спустился к машине, сел за руль и через полчаса оказался в темном дворе перед служебным входом в антикварную лавку. По дороге он заметил, что за ним следует серая машина с номером, испачканным грязью. Прошлый раз машина была темной, другой марки. За ним следят уже давно, но кто и с какой целью? Джон ничего не сделал, чтобы оторваться от слежки, а если бы захотел, не смог, – центральные улицы были забиты машинами, которые едва ползли.

Он нажал кнопку звонка и долго ждал, поглядывая на часы. До открытия магазина еще час. Горский, не снимая цепочки, приоткрыл дверь, – тщедушный старикашка с бородкой, в джинсах и велюровом пиджаке. В одной руке держит горящий фонарик. Сказал, что нет света, как назло, отключили буквально несколько минут назад, ухватил Джона сухой горячей ладонью, потащил за собой по лестнице в подвал.

Они оказались в комнате, заставленной старинной мебелью, какими-то ящиками и коробками. В глубине, за стеклом светились расставленные по полкам фарфоровые статуэтки, слоники, дамы в и кавалеры в костюмах викторианской эпохи, вперемежку с бронзовыми фигурками животных, преимущественно поддельными, серебряной посудой, подсвечниками и сигаретницами.

Горский притащил Джона в угол, к стойке, на которой лежали две маски, посветил на них фонариком. Тяжелые, но не из благородного дерева, трещин нет, довольно грубая работа, но выразительная, использованы натуральные красители. Размер внушительный. Возраст определить трудно, если на глазок, – начало двадцатого века. Обе маски мужские, одна красная, с выражением дикой нечеловеческой злобы или ярости – вылезшие из орбит глаза, оскаленные зубы, хищно изогнутый нос, словно клюв стервятника. Другая, – будто слепок с лица спящего молодого человека. Глаза закрыты, лицо спокойно, тяжелые челюсти плотно сомкнуты, на губах, толстых, словно вывернутых наизнанку, усмешка или улыбка.

– Выразительно, – сказал Джон. – Видел нечто подобное в одном каталоге, но сейчас не могу вспомнить в каком именно.

– Глядя на эту маску, – Горский показал на красную, – мне хочется кого-нибудь убить. Я физически чувствую, как злость начинает собираться на дне души. Поднимается вверх и ударяет в голову, словно крепкое вино… Маска говорит мне: убей, а я помогу. Вы впечатлительны?

– Пожалуй. Жизнь такая, что иногда кого-нибудь хочется убить. Я бы справился и без маски.

– Мать путешественника сказала, что жрец племени перед сражением, когда молодым воинам требовалась решительность и отвага, выполнял с этой штукой какой-то обряд. Короче говоря, маска заряжает агрессией и злостью. Храните ее где-нибудь в темном месте, не смотрите на нее сами и не показывайте никому. Другая… Она тоже магическая. Взгляните на эти безмятежные черты лица. Лицо воина, уставшего от сражений и крови. Эту маску уберите еще дальше. Любой, кто смотрит на нее, хочет не уснуть, а умереть.

– Вы верите в магию и колдовство?

– Вы тоже верите, – прищурился Горский. – Иначе бы не собирали эти штуки.

Джон вернулся обратно, на хвосте висела та же машина. Люди, которые вели слежку, не прятались. Джон сказал себе, что это полицейские, ничего страшного не происходит. Если им хочется кататься а нами, – пусть катаются. Он вытащил маски из коробки, освободил от бумаги и повесил в кухне на гвоздики, торчащие из стены. Он долго разглядывал свои приобретения и сказал вслух:

– Скоро я кого-нибудь убью. Или прикончат меня…

* * *

Весь день телефон молчал, но под вечер позвонила Лика Перумова и скороговоркой выпалила:

– Прости, в прошлый раз на выставке в Доме художника я наговорила разной ерунды… Просто не хотела, чтобы ты наделал глупостей, – позвонил Борису и не выложил ему то, что выложил мне. Про какие-то там записи. Ладно… Сейчас все это не имеет значения. Ты ведь не сердишься? Правда?

– Сердиться я не умею.

– И молодец. Ты же знаешь, что я всегда на твоей стороне. Так вот, я еще раз намекнула Борису, что он может сделать доброе дело. Ну, помочь тебе. А Борюсик всегда любил добрые дела. Он ответил в том смысле, что жизнь коротка, а столько добрых дел еще остается не сделанными. Он очень сентиментальный человек. Золотое сердце. Он ничего конкретного не обещал, но… Короче, я дала ему твой телефон. Жди, в течении дня Боря может позвонить.

Джон едва успел поблагодарить Лику, как телефон снова ожил, – Борис не заставил себя ждать. Голос был начальственный, спокойный. Он сказал, что Лика просила как-то помочь, решить весьма деликатный вопрос, Борис постарается что-то сделать, конечно, если это в его силах. Потому что люди должны помогать друг другу и вообще оставаться людьми в самых тяжелых ситуациях… Видимо, он любил высокопарный вздор, в который сам не верил, но собеседникам такие речи нравились. Он спросил номер колонии, ее адрес, имя умершего заключенного, его номер. И еще, что было при нем из личных вещей.

– Ничего ценного, – ответил Джон. – Часы наручные. В тюрьме их отобрали, а в колонии назад вернули. Там можно с часами ходить. Они недорогие, но я хотел бы сохранить их на память. Еще бумажник, серебряная монетка, старый доллар, которую он носил как талисман. Носильные вещи мне не нужны. Только эти часы и бумажник с монеткой.

– Я точно не обещаю, – сказал Борис. – Но все-таки попробую… Кажется, я все записал правильно. Кстати, Лика говорила у вас там какая-то интересная запись. Я такие вещи не собираю. Но любопытно будет послушать. Совсем из головы вылетело, что это за разговор такой. Вы вот что сделайте. Перепишите все на диск. И отвезите по адресу… Мой референт позвонит и продиктует адрес. И постарайтесь, чтобы копии разговора нигде не сохранились. Не люблю, когда чужие люди слушают мою болтовню.

Джон встал возле окна и стал смотреть на машины во дворе. Вот та самая, что ездила за ним в прошлый раз. Возможно, есть и другая. Все зависит от того, кто именно и какими силами ведет наблюдение. Похоже, это полицейские, они всегда действуют просто, прямолинейно и не боятся себя обнаружить. Джон подумал, что надо съезжать отсюда и больше не возвращаться, поселиться в той крошечной квартирке возле трех вокзалов, о которой никто не знает. Ладно… Еще пару дней – и он переедет.

Глава 35

Весь следующий день Джон болтался на таможне, оформляя отправку контейнера с вещами в Америку. Дело оказалось непростым, особенно для новичка, – на вывоз книг, коллекции африканских масок и четырех картин одного московского художника, купленных пару лет назад в частной галерее, потребовалось разрешение министерства культуры, будто эти маски и картины современного художника, не избалованного ни славой, ни деньгами, – национальное достояние, и судьбу любительских картин обязаны решать важные государственные мужи. Следующий день Джон снова хлопотал о контейнере и освободился только под вечер.

Он возвращался на машине домой, когда позвонил незнакомый мужчина, представился референтом Бориса Ивановича и сказал, что есть новости: сегодня тело брата и его личные вещи перевезли из Владимирской области в Москву. Референт продиктовал адрес морга, телефон и фамилию человека, к которому можно обратиться, – некий Максим Постников. Если потребуется кремация тела, он все устроит в лучшем виде. Джон остановил машину, набрал номер морга, услышав густой бас Постникова, спросил можно приехать сегодня.

– У меня рабочий день заканчивается через час, – сказал Постников. – Ну, ладно, подожду. Приезжайте. Заходите со служебного входа, сзади. Подниметесь на крыльцо, толкнете железную дверь, она будет открыта. Прямо по коридору. А там лестница в подвал.

Некоторое время Джон колесил по улицам, беспорядочно меняя направление движения и старался понять, есть ли за ним слежка. Кажется, сегодня менты взяли выходной. Еще через час он оставил машину в сквере, позади морга, старого здания из потемневшего кирпича с двускатной железной крышей. Поднялся на крыльцо, и вошел и, не встретив внутри ни души. Прошагал ярко освещенным пустым коридором до конца, повернул и спустился вниз по лестнице. Здесь царил полумрак, в нос ударял дух формалина.

Постников занимал отдельный кабинет без таблички. Это был дюжий небритый мужик в черном свитере и синем рабочем халате поверх него, от него попахивало свежим перегаром, но голос и походка оставались твердыми. Он отложил вчерашнюю газету, махнул рукой на стул у стены, мол, садись, сам залез в стенной шкаф и вытащил большой сверток в темной оберточной бумаге, перехваченный шпагатом, положил его на письменный стол. Из кармана халата выудил накладную и фиолетовый карандаш, показал, где надо расписаться.

– Тут вещи вашего родственника, – сказал Постников. – Посмотрите на всякий случай.

Он развязал веревку и отодвинул сверток от себя. Джон расправил бумагу и стал разглядывать содержимое посылки. Ратиновое пальто, старое и замызганное, вытертое в локтях, бежевый пиджак с рваной подкладкой, бордовыми пятнами на груди и вывернутыми наизнанку карманами, ботинки со сбитыми каблуками, без шнурков, измятые серые брюки, тоже в бордовых пятнах, похожих на кровь. Еще здесь была голубая рубаха разорванная на спине, а на груди в бордовых разводах, еще какие-то грязноватые тряпки, кажется, нижнее белье.

– А часов и бумажника не передали? – спросил Джон.

– Только это.

– Но у брата не было этого пальто. И брюк таких, и ботинок.

Постников прикурил папиросу и ладонью разогнал дым.

– Так понимаю, ваш родственник сначала в тюрьме побывал? К нам изредка покойников из тюрем доставляют. Там порядок такой: личные вещи у арестантов администрация не забирает. Даже пальто оставляют: зимой холодно. А вот уголовники в камере могут догола раздеть. Ну, или в нарды или в карты посадят играть. И хорошие вещи заберут… А какое-нибудь старье вроде этого, – дадут взамен. У вашего брата наверняка все новое было. И костюм, и пальто. Мой совет: не ищите. Только время напрасно потратите.

Джон кивнул, перевел взгляд на стоптанные ботинки, на одном отошла подметка, – и на душе стало муторно и больно, – вот что донашивал Том в тюрьме. Постников зазвенел ключами и повел за собой, в коридор, оттуда, через полутемный подвал в новый коридор. Он курил и рассказывал на ходу.

– Видно, что человек недавно умер, а холода стояли. И сюда его везли в кузове грузовика, по холодку, – проморозился насквозь. И вскрытия не проводили, кому в колонии это нужно. Поэтому тело в удовлетворительном состоянии. Меня попросили: если у вас будут какие-то распоряжения насчет кремации… Мы его тут пока поставили.

Он растворил тяжелую дверь, включил свет, пропуская посетителя вперед. Джон, перешагнув порог, остановился и зажмурился. Здесь было холодно, изо рта шел пар, а в носу пощипывало от густого неприятного запаха. Под потолком горели люминесцентные лампы, стены были выложены светлым кафелем, пол тоже – светлый мраморный, с решетками для слива жидкости. Посередине комнаты три железных стола с мраморными столешницами. Человек с потемневшим лицом лежал на среднем столе. На нем была лагерная рабочая куртка с прямоугольником светлой ткани, пришитым на груди, коротковатые бумажные штаны и ботинки с тупыми носами.

Джон почувствовал, как спазм перехватил дыхание, ворот рубашки сдавливает горло, пробивает холодный пот, а взгляд затуманили слезы. Кажется, к встрече с братом он оказался не готов. Он сделал пару шагов вперед, остановился и снова шагнул вперед, чувствуя, что пол пружинит под ногами, будто резиновый. Постников остановился сзади, прислонился спиной к стене, вздохнул и украдкой взглянул на часы, – он опаздывал на электричку. За годы работы в морге он насмотрелся разного, ко всему привык, и сейчас машинально покачивал головой и, понимая деликатность момента, ждал, не показывая нетерпения.

Джон, застыв в трех шагах от стола, смотрел на лицо покойного, на запавшие глаза, полуоткрытый рот и оскаленные зубы. Потемневшая кожа на щеках собралась складками, а на лбу наоборот – разгладилась. И еще этот предсмертный оскал выступивших вперед зубов, исказивший, изуродовавший лицо. Кажется, перед смертью он был готов вцепиться зубами в глотку противника, но не успел или сил не хватило. После удара заточкой под ребра, истекая кровью, рухнул на землю и прожил совсем недолго. Кожа такая темная, что не разобрать, цело лицо или разбито.

Он подошел вплотную к столу, постоял минуту, вглядываясь в покойного, его кисти рук, одежду, чувствуя сладковатый дух распада и тлена. Он обернулся и сказал:

– Это не мой брат.

– Как это?

Постников подошел ближе, посмотрел на покойного, перевел взгляд на Джона.

– Да, на вас он не очень похож… В отцы годится, а не в братья. Но все-таки вы внимательно посмотрите. Знаете как бывает… Иногда несколько месяцев за решеткой старят человека на десять лет. Это я по собственному опыту знаю, потому что был там. И люди, которые привезли тело, вряд ли ошиблись. Номер его?

Он ткнул пальцем в бирку, пришитую на груди рабочей куртки.

– Его. Но это не мой брат. Волосы почти совсем седые, волнистые, редкие. Стальные коронки на зубах. Узкий лоб, близко посаженные глаза… Это не он, – точно.

– Вот чертовщина, – Постников был растерян, решая, что делать дальше, он хмурился и тер ладонью подбородок. – Я завтра им позвоню. Может ошибка какая-то… Вы свой телефон оставьте.

Они вышли из комнаты, попрощались в коридоре, Джон поднялся наверх, сошел с крыльца, по дорожке между деревьями зашагал к машине. Окна в здании морга уже погасли, светилась только два, на втором этаже. Здесь, за деревьями, было совсем темно, падал мокрый снег, некуда было поставь ногу, – везде лужи и грязь. Он сел за руль, хотел вставить ключ в замок зажигания и почувствовал, что дрожат руки. Он включил двигатель, но не тронул машину с места, некоторое время сидел и смотрел в темноту, стараясь справиться с этой внутренней дрожью.

* * *

Утром чуть свет позвонили в дверь. Джон посмотрел в глазок, свет на лестничной площадке не горел, человека, стоящего перед дверью, почти не видно.

– Открой, это я, – Джон узнал голос адвоката Олега Моисеева. – Черт, на улице дождь как из ведра. Пока дошел от машины до подъезда, – весь мокрый.

Он переступил порог, поставил на пол портфель и без приглашения, даже на сняв пальто, прошел на кухню. Усевшись на высокий табурет, он провел ладонью по влажным волосам, достал сигареты. Вытащил одну и, не прикурив, стал разминать пальцами. Моисеев выглядел неважно, будто не спал подряд несколько ночей. Под воспаленными глазами темные круги, физиономия как всегда красная, будто он только что выскочил из парилки.

– Хочешь кофе? – спросил Джон.

– Спасибо. Я его столько выпил, что уже тошнит.

– Один мой знакомый, весьма влиятельный человек, устроил так, что тело брата должны были привести из колонии, – сказал Джон. – Вчера я был в судебном морге и…

– Знаю, – поморщился Моисеев. – Все знаю. Ты развил бурную деятельность. Вступил в тайные переговоры с Борисом Туровым. Что-то ему наговорил, наобещал… И выхлопотал, чтобы из колонии в Москву доставили прах твоего брата. Но вместо него увидел в морге какого-то пожилого мужика с уголовными татуировками… Вот я пришел сюда и рассказал тебе эту историю. А должно быть наоборот. Но мне, своему адвокату, другу и помощнику, ты не сказал ни слова о своих планах. Даже не намекнул, что собираешься делать. Странно… И обидно. Я узнаю новости от посторонних людей.

– Мне казалось, что тебя лучше не впутывать в эту историю. Она могла плохо кончиться. А теперь подумай: ты мне ничего сказать не хочешь? Несколько слов правды?

Руки Моисеева дрогнули, сигарета сломалась. Он положил ее на блюдце, вытащил другую и стал разминать. На лице адвоката появилась натянутая неестественная улыбка, серые губы широко, будто резиновые, растянулись, а глаза остались грустными и настороженными.

– Слова теперь не имеют значения. И вообще, я приехал не для того, чтобы тебе выговоры делать или оправдываться. Хотел сказать: твои расследования подошли к концу. У меня есть для тебя нечто такое… Нечто совершенно сногсшибательное. Нечто из ряда вон. Не люблю сюрпризы, всякие неожиданности. Но сейчас готов забыть о своих вкусах. Собирайся, мы уезжаем. Только живо.

– Что это значит?

– Больше я ничего не скажу. Иначе испорчу эффект. Ты должен все увидеть сам. Да, сегодня я работаю добрым волшебником. И мне эта работа нравится.

– Если я не поеду?

– Совершишь глупость. О которой будешь долго жалеть, но ничего не исправишь. Помни: я действую в твоих интересах.

Физиономия Моисеева оставалась напряженной и усталой, не похоже, что ему очень нравилось работать добрым волшебником. Его бы воля, – упал бы на кровать и спал сутки. Джон быстро оделся, сунул под ремень пистолет, а в карман плаща две снаряженные обоймы. Вместе вышли из квартиры, спустились вниз к машине адвоката, сели сзади. Водитель опять новый, незнакомый, слова "здравствуйте" не знает. Вместо приветствия что-то буркнул себе под нос и тронул машину.

Когда выехали на улицу, Джон несколько раз оглянулся назад, но слежки не заметил. Моисеев всю дорогу молчал, согнув спину, обнял и прижал к себе толстый портфель, стоящий на коленях. Он о чем-то думал и хмурился. Только один раз открыл рот, сказал, что место, куда они направляются, на выезде из Москвы, точнее, – в Люберцах.

Глава 36

Ехали долго. Около полудня машина остановилась на незнакомой узкой улице, застроенной старым домами. Справа мутная витрина какого-то кафе, слева вытянутые трехэтажные постройки с осыпавшейся штукатуркой, отведенные под снос и огороженных забором. Ниже по улице, видимо, дома уже снесены, стоит экскаватор с опущенным ковшом, вокруг него груды мусора и битого кирпича. Пешеходов и машин нет, кажется, здесь люди вообще не живут.

– Приехали, – Моисеев хлопнул ладонью по портфелю, выбив смачный звук, будто дал пощечину. – Мы немного раньше… Ну, ничего. Заходи в это заведение. Садись у окна и жди. А я уже опоздал, срочные дела в Москве.

– Может все-таки скажешь хоть что-нибудь? Кого ждать?

Моисеев покачал головой и снова улыбнулся, с видимой неохотой, через силу, и сунул для пожатия руку, вялую и горячую.

– А как я обратно доберусь?

– Тебя довезут. Или такси поймаешь.

Джон открыл дверцу, шагнул на тротуар. В общих чертах он представлял, где находится. Отсюда, если взять на восток, рукой подать до люберецкой свалки. Издали видны стаи ворон и чаек, кружащих в небе, воздух пропитан сладковатым запахом гнили. Он толкнул дверь, вошел в кафе. За столиком возле двери о чем-то негромко толкуют двое мужчин, – и больше посетителей нет. Он подошел к стойке, спросил у продавщицы большую чашку черного кофе и песочное пирожное. Сел у витрины и стал ждать.

Время тянулось медленно, за окном дождь со снегом. Не стоило ломать голову над вопросом, – что за сюрприз приготовил Моисеев, – скоро все разъяснится, надо просто посидеть немного. Адвокат – человек с причудами, но не лгун, – если сказал, что встреча важная, – так оно и есть. Наверное, это как-то связано с Томом.

Джон видел, как по улице пробежал молодой человек в спортивном костюме, следом прошла старушка, накрывшаяся цветным куполом зонта. Поодаль на другой стороне остановилась машина, с заднего сидения выбрался мужчина в темно-серой куртке. Джон глотнул кофе и быстро поставил чашку на стол, испугавшись, что разольет. Дорогу переходил Том, живой и здоровый, и выглядел неплохо, только похудел, а лицо бледное, как у человека, долго не бывавшего на свежем воздухе.

Том смотрел на витрину кафе, хотя за немытым стеклом вряд ли мог видеть брата. Он остановился, пропустив машину, перебежал улицу. Джон хотел подняться и выйти на встречу, но остался сидеть. Дверь открылась, Том остановился в дверях, нашел глазами брата и помахал рукой. Подошел, отодвинул стул и сел напротив. Не подал руки, только вздохнул и отвел глаза. Джон, не отрываясь смотрел на брата, будто первый раз его видел. В его взгляде не было ни радости, ни теплоты, – только холодный интерес и удивление. Том вытащил пачку сигарет.

– Тут можно курить?

Джон пожал плечами.

– Ну и дыра, – Том обвел взглядом кафе. – Я иначе представлял нашу встречу. Думал, мы увидимся примерно через год, не раньше. В ресторанчике, где-нибудь возле теплого моря. На Французской Ривьере или в Италии. Не хотел встречаться с тобой сейчас, объясняться, оправдываться. Но обстоятельства… Кто-то должен был сказать тебе: остановись, не ищи меня больше, прекрати все это. Твои поиски зашли слишком далеко. Еще шаг – и обратной дороги уже не будет.

– Это я уже слышал сегодня от Моисеева.

– Послушай, я понимаю, что ты сейчас испытываешь. Ты злишься. Наверное, считаешь меня последним негодяем. И не так далек от истины. История вышла некрасивая… Я поступил с тобой жестоко, – прости, пожалуйста. Но иначе нельзя было.

– Я не злюсь. Рад видеть тебя живым. Но себя чувствую последним дураком.

– У меня тоже самочувствие так себе. Я понял, что нам надо встретиться и объясниться. И не откладывать этот разговор до лучших времен. Времени в запасе не так уж много. Дней через десять мы с Львовым улетаем из России. Как раз туда, где тепло, солнечно и весело… Надеюсь, навсегда. А сейчас постараюсь кое-что объяснить. Вот посмотри, сегодняшний номер.

Он вытащил из кармана газету, развернул ее, показал пальцем на заметку в нижнем углу: "Охота на банкира". Джон прочитал: "Следствием вынесено постановление об объявлении бывшего владельца МРКБ Юрия Львова в международный розыск. Следствие обратилось в Московский городской суд с ходатайством об избрании в отношении Львова меры пресечения в виде заключения под стражу. Также объявлен в розыск ближайший помощник Львова бывший начальник службы безопасности банка Игорь Биркус.

Они обвиняются в хищении средств вкладчиков и ряде других экономических преступлений. По информации следствия, Львов и Биркус покинули Россию после того, как проверкой Центробанка были обнаружены крупные злоупотребления в работе МРКБ, а также хищения денежных средств. Материалы проверки были передана в Генеральную прокуратуру". Далее автор заметки писал, что побег из России предположительно осуществлен на частном самолете одного из крупных российских промышленников, имя которого пока в интересах следствия не называют. Сыщики полагают, что обвиняемые в настоящее время скрываются в одной из европейских стран.

– Вообще-то здесь не хватает только моего имени – Отто Сепп. Но Сепп, как известно, погиб в колонии. Понимаешь юмор? Теперь меня хотя бы полицейские не ищут. Это уже неплохо.

Томас нервничал, он перекладывал из руки в руку зажигалку Зиппо, поднимая и опуская хромированный колпачок. Затем вытащил сигарету и скурил ее в несколько жадных затяжек, раздавил окурок в пепельнице из штампованного стекла, прикурил новую сигарету и, блуждая взглядом по сторонам, начал свой рассказ.

* * *

Восемь лет назад ему предложили должность заместителя директора международного отдела МРКБ, потому что, еще работая в Америке, он завел деловые связи, даже приятельские отношения с некоторыми европейскими банкирами, пользовался их доверием. На новом месте он должен был размещать за границей деньги крупных русских клиентов, часто – деньги сомнительного происхождения.

Томас никогда не был борцом за справедливость, не забивал голову нравственными вопросами, он просто делал свое дело, понимая: если он откажется, – ничего не изменится, – грязные деньги все равно перетекут из Москвы куда-нибудь в Швейцарию или на Каймановы острова, а его зарплату и премиальные будет загребать другой человек. Через год доходы Томаса выросли вчетверо в сравнение с тем, что платили в Америке, банк предоставил ему отличную квартиру, машину с водителем, наличные на представительские расходы, разные бонусы, доплаты, премии…

В ту пору он еще был уверен, что удастся уговорить Луис переехать в Москву, здесь они заживут на широкую ногу, в свободное время будут путешествовать по миру. Но жена с переездом не торопилась. Сперва говорила, что не может бросить своего больного отца, когда отец умер, появились новые отговорки: дети, хорошая школа для них, какие-то недомогания, покупка нового дома в Северной Каролине, его обустройство… Вскоре выяснилось, что дом тесноват, земли всего два акра, и климат Луис не подходит, – она лучше чувствует себя там, где очень тепло. Можно перебраться в Майами, свить уютное гнездышко и каждое утро любоваться восходами солнца над океаном.

Первые года два она еще приезжала в Москву, хоть и не часто, и обе дочери приезжали. Они с Луис договорились: он бросит работу и вернется, как только накопит достаточно денег, чтобы обеспечить будущее детей. А потом они заживут счастливой семьей в свое удовольствие. Но это были пустые мечты, построенные на песке. Луис приезжала все реже, дочери совсем забыли дорогу в Москву, могли не звонить неделями. Они выросли, отвыкли от отца, больше не нуждались в нем.

Он сам все реже вспоминал о том, что он женатый человек, отец двоих детей: дел прибавилось, он с трудом выкраивал время дня поездок на родину и не задерживался там дольше трех-четырех дней. Постепенно он сам отвык от Луис. Жена стала казаться ему далекой, провинциальной, не слишком умной и не слишком сексуальной. Ее запросы и художественные вкусы, – слишком банальны, даже вульгарны.

Деньги текли рекой, в Москве у него появились знакомые в богемных кругах, среди художников первой величины. Да, Том в свое время мечтал рисовать, хотел получить художественное образование, возможно, из него получился бы большой живописец, но надо было жить, зарабатывать на хлеб насущный, мечты остались мечтами. Он всего лишь банковский служащий. Но деньги открыли ему большие возможности. Теперь он на короткой ноге с людьми, которые ему духовно близки, интересны. Не только с художниками, но и крупными бизнесменами, политиками. Да и среди красивых женщин он легко находил подруг.

Такая жизнь, – вечное движение, поездки в Европу, дорогие гостиницы, театры, вечеринки для узкого круга избранных, – все это ему чертовски нравилось. Он перестал понимать себя прежнего: как это еще совсем недавно он любил Луис, жил ради нее и детей. Если быть честным перед самим собой, – любовь к Луис себя изжила, оставив в душе теплый пепел воспоминаний. И жена за эти годы изменилась не в лучшую сторону, стала двоедушной, лживой, доходили слухи, будто она тайком встречается с одним мужчиной, затем с другим. И уже не тайком, почти в открытую.

Он не верил, но… Слухи оказались правдой. Герой ее последнего романа, некий Дэвид, дантист из Майами, – ничтожество, на которого даже смотреть неприятно, одно время проживал в особняке, купленном на деньги Тома, спал в его постели, с его женой, оставляя законному мужу право оплачивать счета Луис и выслушивать по телефону ее бесконечное вранье. Теперь развод с Луис казался естественным выходом из положения. Он не сможет больше существовать под одной крышей с женщиной, которая его предала.

Иногда Томас спрашивал себя: что ждет его по возвращении на родину? Развод с Луис, а что еще, что дальше? Наверняка придется раскрыть свои доходы и доплатить налоги за годы, прожитые в Москве. Гражданин Америки, работающий за границей, в стране, где налоги значительно ниже американских, доплачивает разницу на родине. Последние четыре года Том скрывал от налоговых органов свои реальные доходы, прятал деньги за границей. Но можно и даже нужно исправить эту ошибку… Да, можно, но не хочется.

Глава 37

Томас часто задавал себе вопрос: зачем зарабатывать деньги, если не можешь их потратить на родине? Но однозначного ответа не мог найти. Если поступить по закону, налоговая служба выгребет не меньше шестидесяти процентов того, что он накопил. Остальные сорок при разводе отсудит Луис. Да, она заберет все, что не съедят налоги. И еще долгие годы, лет пять, а то и семь, – это как суд назначит, – Тому придется оплачивать жизнь бывшей жены, ее траты на тряпки, поездки за границу и многое другое…

А самому вести весьма скромную жизнь, лишенную излишеств и прежнего московского блеска. Придется впрягаться и тащить телегу бытия: устраиваться на работу, снимать жилье, сокращать расходы, чтобы свести концы с концами, – а от этого он давно отвык, он разучился стеснять себя в тратах, считать деньги. Начинать жизнь с нуля, с чистого листа, отказаться от того, к чему привык, без чего уже не можешь обходиться, в его-то возрасте… Это будет тяжело.

Так зачем возвращаться к грошовому существованию, разве об этом он когда-то мечтал? Пару лет назад пришла мысль о побеге, от налогов и от жены. У него было время, чтобы прикинуть, рассчитать свои действия, придумать какой-то план. И стало ясно – одному такое дело провернуть трудно, нужны помощники, люди, на которых можно положиться. Лучшим союзником оказался владелец банка Юрий Львов. Он сам был одержим идеей побега, из России куда-нибудь в Европу или Южную Америку. Его план – прихватить чужие деньги и раствориться в воздухе вместе с ними. Задача Тома была несколько проще.

Главное – устроить так, чтобы родной брат, Луис и дети пребывали в твердой уверенности, что бедняга Томас умер, но, на его счастье, не долго мучился перед кончиной. Он похоронен где-то в России, но прах получить нельзя. Луис не должна хлопотать об официальном расследовании, она не должна узнать и сотую долю правды, – это главное, основное условия. Иначе все полетит к черту.

Львов – человек, тертый жизнью, хорошо знакомый с русскими законами и порядками, это он придумал сюжет этой инсценировки, ее детали. Очень помогло, что Томас и Джон были оформлены на работу в банк под чужими именами. Значит, под чужим именем Том должен исчезнуть. Львов предложил простой и надежный сценарий: Тома арестовывают по обвинению в уголовном преступлении, судят и отправляют в колонию, там он якобы погибает от ножа какого-нибудь психопата или становится жертвой несчастного случая, бытовой травмы на производстве, взрыва или пожара в цехе, где работают заключенные. Родным тело не выдают, – ведь Том живет и работает по паспорту гражданина России, эстонца по национальности Отто Сеппа, человека не женатого, не имеющего здесь близких родственников.

Этот спектакль можно поставить без особого труда. Потребуется актеры, ассистенты и кое-какие материальные вложения, весьма значительные для обычного бизнесмена, но скромные для успешного банкира. Главная цель в том, чтобы Джон и Луис не подняли шума вокруг ареста брата, суда над ним и обвинительного приговора, не захотели обратиться в американское посольство и попросить о юридической помощи.

Если бы они подключили дипломатов и юристов, все могло кончиться плачевно. Но этот опасный поворот быстро проехали, все прошло гладко, почти безукоризненно, без серьезных провалов. Второстепенным действующим лицом стала Инга Рощина, главную роль исполнял адвокат Олег Моисеев, по натуре алчный, самоуверенный и артистичный. Кроме того, он искренне предан Львову, готов вдохновенно врать и вообще делать все, что скажут. Инга не поднялась до этих высот артистического мастерства, но и требовалось от нее не так много. И она не подвела, старалась изо всех сил, работала с желанием, даже вдохновенно.

С самого начала было ясно, что Инга не предаст: она накопила много долгов, этот спектакль – лучший способ решить финансовые проблемы быстро и просто. Еще понадобились несколько статистов, в том числе из офицеров внутренних войск, контролеров Владимирской тюрьмы, когда с их помощью организовали что-то вроде свидания двух братьев в следственном кабинете. А позже, когда Джону объявили о гибели Тома, привлекли доверенных людей в колонии, – чтобы убедительно обставить его беседу с одним из офицеров в бараке личных свиданий.

Колония была выбрана не случайно, там у Львова старые связи среди начальства. Но дальше возникли осложнения. Джон полетел в Америку, чтобы увидеться с Луис, и вернулся полный решимости получить прах покойного брата. Сначала попробовал действовать самостоятельно. На счастье, адвокат Моисеев, был на чеку. Он понял, что на уме у Джона, поделился мыслями с Львовым.

Удалось подготовиться к встрече Джона на кладбище. Его задержал и вразумил патруль: офицер и парочка солдат с собакой. Джону дали понять: еще раз попробует нечто подобное, – пулю для него не пожалеют. Казалось, он отступил и больше не захочет искушать судьбу. Но Джон зашел с другого конца и какими-то образом, – Львову не известно как именно, – заручиться поддержкой Бориса Ивановича Турова.

* * *

Здесь в игру вмешался случай, страшный и непоправимый, от которого не застрахован никто. Дело в том, что Туров – самый неудобный и опасный человек, которого только можно найти в Москве. Он богат до неприличия, поэтому его трудно купить. И занимает слишком высокий пост, чтобы на него можно было как-то надавить, принудить к сотрудничеству.

Часть своих активов Туров держал в МРКБ. Перед тем, как стало известно о проблемах в банке, Борис Иванович был поставлен в известность о будущем банкротстве и получил деньги, что ему причитались, основную сумму и весьма значительный процент, – все без обмана. Львов хорошо понимал, что ссориться с этим человеком, – опасно, поэтому играл по правилам.

Люди Турова приехали за наличными вечером в четверг. Деньги, сотенными и пятидесяти долларовыми купюрами, запакованные в картонные коробки, доставили в офис Турова и поместили в специальную комнату, где держали наличность. Пятницу и выходные наличные без движения лежал в этой комнате-сейфе. В понедельник их стали считать, к вечеру выяснилось, что не хватает кругленькой суммы. Сам Туров весь день проторчал в здании правительства на Краснопресненской набережной, он не мог разговаривать по телефону.

Во вторник он узнал плохие новости, позвонил Львову, чтобы поставить его в известность, но тот был недоступен. Газеты объявили, что он бежал за границу. Этот слух Львов распускал, чтобы его не искали в России. Он действительно хотел урегулировать конфликт с Борисом Ивановичем, но прятался в укромном месте неподалеку от Москвы и очень боялся себя обнаружить. Кроме того, он сам толком не мог понять, как случилось, что часть денег пропала, а если так, если это правда, кто украл: банковские клерки?

Или кража случилась в офисе Турова, а воры – его сотрудники, которые не просто украли, они по чьему-то заданию, а умышленно подставили Львова, чтобы уничтожить его? Или это работа ФСБ, который стравил двух больших людей, Львова и Турова, словно пауков в банке? Ответа нет и не будет, пока не будет возможность провести хоть какое-то поверхностное расследование, разумеется, не привлекая полиции, своими силами. Но как это сделать, когда Львов якобы скрывается за границей?

В то самое время, когда Туров, потеряв деньги, исходил злобой и жаждал мщения, на его горизонте появился Джон. На этом месте Томас оборвал свой рассказ, отошел к буфетной стойке и купил бутылку минеральной воды, – у него пересохло в горле.

* * *

Вернувшись назад, он налил воду в стакан, вытащил новую сигарету и продолжил.

Легко представить, что происходило с Туровым дальше. Его любимая подруга Лика Перумова, женщина которой он полностью доверяет, рассказала о Джоне и его странной просьбе. По словам Лики, старшего брата Томаса приговорили к реальному сроку за глупую ресторанную драку, отправили в колонию и там закололи заточкой, словно свинью. Борис Иванович, человек опытный и хитрый, умудренный жизненным опытом, отнесся к этой истории с недоверием. Кто стоит за спиной Джона, не хотят ли его скомпрометировать и устроить большие неприятности?

Он позвонил кому надо и попросил провести расследование этой загадочной истории. Через пару дней Туров знал всю или почти всю правду. Джон действует самостоятельно, на свой страх и риск, никакие темные силы за его спиной не стоят. И дурачат вовсе не Бориса Ивановича, а самого Джона. В колонии заколот заточкой некий Ипполитов, рецидивист, проживший в тюрьмах и лагерях половину жизни, а вовсе не гражданин России с эстонским именем Отто Сепп. Туров снял трубку, позвонил одному высокому чиновнику и попросил привезти в Москву тело Ипполитова. Джон хотел получить труп зека под таким-то номером. Что ж, пусть заберет. Может быть, тогда его глаза откроются и парень поймет, что происходит.

Джон слушал молча, не перебивал вопросами и посматривал за окно. На улице ничего интересного не происходило. Из машины, на которой привезли брата, вылез парень в темной куртке и стал прохаживаться по тротуару взад-вперед. Наверное, ему надоело сидеть, хотелось размять ноги. Тем более дождик со снегом кончился, ветер стих и выглянуло солнце.

Джон кивнул на парня, гулявшего по другой стороне:

– Кто это?

– Это люди Биркуса. Они меня сопровождают уже второй месяц. Следят, чтобы никто мне на ногу не наступил. Ну, по правде говоря, в городе за это время я бывал всего три раза. Нужно было вести переговоры на английском, – и желательно без переводчика, – лишние уши не нужны… Ну, поэтому ездил я.

– Ясно, – сказал Джон. – Что теперь думаешь делать?

– Перевернуть эту страницу жизни. Буду жить в свое удовольствие, постараюсь забыть все плохое. Я виноват перед тобой, я был жесток. С самого начала надо было все рассказать. Но за последние пару лет мы как-то отдалились друг от друга. И я не знал, сумеешь ли ты правильно меня понять. И Львов был категорически против. Он говорил: если Джон узнает правду, он не станет тебе помогать. Но главная проблема была в другом: ты человек прямой. Ты не смог бы притворяться перед Луис. Моя жена с ее-то опытом раскусила бы тебя за пять минут. Почувствовала сердцем, что ты врешь. Она из тех женщин, которых нельзя обмануть.

– Но у тебя получалось.

– Не совсем. Мне кажется, она хорошо понимала, что я далеко не ангел. И что за жизнь у меня в Москве. Но позволяла себя обманывать, – ей это было выгодно. Каждый месяц она получала такие деньги, что готова была ни о чем не спрашивать. Она была уверена, что от нее я никуда не денусь, что я привязан к ней слишком крепко: моральными обязательствами, деньгами, детьми… А если дойдет до развода, она получит все.

– Одна мысль пришла в голову… Когда мы в последний раз виделись с Луис, она говорила, что из дома пропали картины. Она уверена, что картины украл ее друг, дантист. Но я почему-то сомневаюсь…

– И правильно делаешь. У тебя тоже хороший нюх, чутье сыщика. Но в это раз оно тебя подвело. А картины – подлинники. Очень дорогие. Мне не хотелось, чтобы Луис получила напоследок этот королевский подарок. Я купили их в Европе, по случаю, у одного частного коллекционера. Тогда я еще не думал о побеге от Луис. Позже ситуация изменилась. Я был в курсе ее любовных дел. Через одного частного сыщика узнавал все, что происходило в Майами. Все пикантные подробности… Когда этот дантист решил помахать моей жене ручкой, я воспользовался случаем. Попросил своего сыщика, ну, когда Луис не будет дома, забрать картины. Возможно, рано или поздно она поймет, что их похитил вовсе не Дэвид… Но подлинную цену картин Луис узнать не дано. Сейчас картины в надежном месте.

– А эта история с миллионами… Это тоже какая-то грандиозная мистификация?

– Конечно, нет. Эта моя неудача, крупный проигрыш. Я попросил тебя об услуге, потому что хотел заработать. В голову не приходило, что человек, который должен был мои деньги забрать, срочно уедет из Москвы. Ты оставил деньги в офисе, в своем сейфе… Но твоей вины тут нет. Никто не мог предположить, что полиция явится так скоро. Проведет обыски, выемку документов. А заодно уж прихватит мои сбережения. Досадно… Все эти манипуляции пришлось проводить в спешке. Поэтому я потерял деньги и Львов тоже. Мы допустили ряд ошибок…

– Мне казалось, что Львов хорошо подготовился к бегству.

– Не совсем. Исчезновение Львова из Москвы, банкротство МРКБ должно было случиться через полгода или чуть позже. Так мы планировали. К тому времени Львов успел бы все закончить, ну, вывел бы из России свои активы. У него много недвижимости, деньги вложены в доходный бизнес. Но тут пришли плохие новости: нас предупредили, что в ноябре начнется проверка Центрального банка. Львов пришел в ужас. И планы пришлось изменить на ходу. Мы в срочном порядке устроили инсценировку с моим задержанием за драку и тюрьмой. А Львов продавал недвижимость и выводил деньги за границу. Мы торопились, но все равно не успели. Поэтому сейчас торчим здесь и закругляем дела.

Глава 38

Джон слушал брата, продолжая наблюдать за тем, что происходит на улице. Он видел, как к молодому человеку, гулявшему по тротуару, подошел другой мужчина лет сорока пяти с седой шевелюрой. Он говорил по телефону и косил взглядом на кафе. Седой закончил разговор, сунул телефон во внутренний карман, что-то сказал молодому человеку.

Тут подкатил синий японский седан, остановился впритирку к бордюрному камню. Из машины вынырнул коротышка в плаще. Дверцу не закрыл, остался стоять на мостовой по эту сторону машины, что-то сказал седому. Затем оглянулся, через плечо бросил взгляд на кафе. Лицо напряженное, покрытое неровными пятнам румянца, и злое, ниже уха на короткой бычьей шее виден узор татуировки. Он дышал глубоко, помахивая одной рукой.

– Посмотри, эти две личности. Вон на того седого и коротышку, водителя машины. Знаешь их? Смотри спокойно. Витрина кафе отсвечивает, нас не видно.

– Седой – мой второй охранник. А этот борова, водителя, первый раз вижу.

Джон видел, как коротышка сел за руль и хлопнул дверцей. Кажется, он готов был уехать, но машина осталась стоять. Молодой парень, расстегнул куртку, достал пистолет из подплечной кобуры и сунул его в карман. Седой повернулся к кафе спиной. Видимо, он тоже доставал пистолет.

– Спроси у продавщицы ключ от туалета, – сказал Джон. – Закройся там и не выходи до тех пор, пока я не постучу. Ну, давай скорее…

Том понял, что события принимают скверный оборот. Кажется, он побледнел, посмотрел на брата с тревогой, не сказав ни слова, встал, подошел с стойке и попросил ключ. Джон остался на месте. Он сидел лицом к двери и спиной к стене, с его места открывался неплохой обзор – небольшой зал кафе – весь перед ним, справа буфетная стойка, слева мутное стекло витрины.

Он достал полуавтоматический "браунинг" девятого калибра, уже готовый к стрельбе, с патроном в стволе. Под столом левой рукой выключил предохранитель и поставил курок в положение боевого взвода. Никто не смотрел в его сторону. Немолодая женщина, сидевшая за столиком слева размешивала кофе и, глядя в другую сторону, разговаривала по мобильному телефону. Двое мужчин за ближним к двери столиком, распивали бутылку крепленого вина и были поглощены разговором. Двое влюбленных, длинноволосый парень с девушкой, за дальним столиком у стены видели только друг друга.

Джон положил руку с пистолетом на стол, прикрыл ее газетой. Он видел, как седой мужчина, державший в опущенной руке пистолет, и молодой парень неторопливо двинулись в сторону кафе. Остановившись посередине проезжей части, пропустили машину. Том продолжал торчать перед прилавком, что-то объясняя буфетчице и показывая рукой на темный коридорчик, ведущий к туалету. Женщина что-то отвечала, мотая головой, – но слова не разобрать.

Молодой человек обогнал седого мужчину, открыл дверь кафе и, переступив порог, вытащил пистолет из кармана куртки, глянул на Джона, поверну голову к стойке и увидел Тома. Седой вошел следом, остановился и оглядел зал, остановил взгляд на Джоне. Их глаза встретились. Джон вспомнил, как один его знакомый как-то сказал, что трудно убить человека, которому посмотрел в глаза. На самом деле, это ерунда. Пустить пулю в человека – проще простого.

Молодой парень приподнял руку на уровень плеча, прицеливаясь в Тома. Буфетчица, увидев оружие, закричала. Джон не встал со стула, – на это уже не осталось времени, – вскинул руку с пистолетом и выстрелил. Несколько хлопков грянули с обеих сторон почти одновременно. Седой мужчина поднял руку, прицелился в Тома и промазал. Пули прошли над головой, разбили зеркало на стене и продырявили репродукцию картины в тяжелой золоченой раме. В следующее мгновение седой получил две пули в грудь.

Женщина с телефоном открыла рот и выпучила глаза. Парализованная страхом, она не могла двинуться с места. Влюбленные за дальним столиком попадали на пол, будто их сдуло порывом ветра. Два собутыльника, сидевшие у двери, словно по команде, нырнули под стол, бутылка с недопитым вином грохулась на пол и разлетелась в мелкие осколки, словно боевая граната.

Молодой человек выстрелил в Тома. Зеркало за спиной буфетчицы пошло трещинами, вторая пуля вошла женщине под сердце и уложила наповал.

Джон вскочи на ноги, опрокинув стол. Еще несколько хлопков, в закрытом помещении прозвучавших так громко, что заложило уши. Джон шагнул вперед, снова нажал на спусковой крючок. Одна из пуль угодила молодому человеку в грудь и прошла навылет, вторая – в шею, сбила с ног. Он выронил пистолет, опустился на колени. Упал на бок, стал вертеться, зажимаю рану ладонью. Джон добил его выстрелом в голову и поменял пустую обойму на снаряженную.

* * *

Наступила полная тишина. Женщина с телефоном так и не двинулась с места, только стала издавать странные мычащие звуки, похожие на стоны, словно была ранена шальной пулей. Джон подскочил к стойке, Том лежал на полу, прижимая ладонь к плечу. Через пальцы сочилась кровь, глаза оставались закрытыми. Он разлепил веки, прошептал что-то и тихо простонал. Стало совсем тихо, только где-то за стеной, в служебном помещении, надрывался телефон. Пахло горелым порохом, почему-то щипало глаза. Опустившись на корточки Джон вгляделся в лицо брата, мертвенно бледное с прозрачными веками. У виска пульсировала жилка. Том дышал прерывисто, через силу.

– Ничего, – сказал Джон. – Тебя слегка зацепило. Всего-навсего. Все будет нормально. Поднимайся. Надо уходить. Слышишь? Держи меня за руку.

Джон левой рукой подхватил брата под плечи, помог встать. Они кое-как дошли до дверей. По прежнему было тихо, никто из посетителей кафе не издал ни звука. Кажется, люди даже дышать перестали. Только под ногами поскрипывало битое стекло. На улице разгулялся ветер. Случайный пешеход остановился у дверей кафе, стал глазеть, как двое мужчин, прицепившись друг к другу, сошли с тротуара и начали медленно переходить улицу.

Синий седан стоял на прежнем месте, наискосок слева. Коротышка, сидевший за рулем, оторопело глазел на Джона, стараясь понять, – что же произошло в кафе, но не понимал или не хотел верить своим глазам. Не отрываясь, он смотрел на Тома, живого, а не мертвого, которого тащил через дорогу незнакомый человек, видимо, его брат Джон. Темно-серая шерстяная куртка Тома на плече и груди испачкана кровью, лицо бледное с ввалившимися глазами.

Водитель достал пистолет, открыл дверцу, вылез из машины, чтобы сделать прицельный выстрел. В это мгновение Джон выхватил откуда-то из-за спины пистолет и выстрелил первым. Все произошло настолько быстро, что водитель даже не понял, откуда появился проклятый пистолет. Уже падая он все-таки выстрелил в ответ, пули, никого не задев, прошили стекло витрины. Водитель ухватился за дверь, цепляясь за нее, упал на асфальт и захрипел.

Джон дотащил брата до синего седана, открыл заднюю дверцу и помог Тому забраться на сидение. Сел за руль и рванул с места. Копаться с навигатором, чтобы понять, где ближайшая больница, уже не осталось времени, – полицейские могли приехать быстро. Он знал дорогу и помнил, что больница где-то рядом. Через пару минут он запутался в улицах, остановился на обочине и стал тыкать пальцем в навигатор. Оказалось, что больница в другой стороне, примерно в двадцати минутах езды.

Сзади ворочался и стонал Том. Джон обернулся, кожаное сидение, даже его спинка, было испачкано кровью, кровь собралась лужицей на резиновом коврике на полу. Брат впал в забытье, закатил глаза и шарил руками, словно слепой. Джон развернул машину и поехал в другую сторону по какой-то окраинной улице. С одной стороны тянулись частные дома, с другой за бесконечными заборами стояли какие-то склады, дымила труба завода, навстречу попадались грузовики с бетонными плитами и кирпичами.

Том больше не ворочался, стоны стали тиши и реже. Джон, свернул на грунтовку, что тянулась через пустырь, решив, что брата растрясло на плохой дороге, разбитой грузовиками, поэтому кровотечение не останавливается, наверняка пуля раздробила ключицу, надо хоть как-то, чем под руку попадется, хоть разорванной рубашкой, перевязать простреленное плечо. Он вылез, открыл заднюю дверцу, расстегнул курку брата, стащил ее и бросил на переднее пассажирское сидение. Толстый свитер под курткой весь, от ворота до живота, пропитался кровью. Шея тоже густо замазана, но кровь уже подсохла, превратилась в сухую корочку и растрескалась.

Джон задрал свитер и ужаснулся тому, что увидел. В животе выше пупка черное пулевое отверстие. Брат стал дышать глубоко и редко, широко открыл рот и высовывая язык, будто дразнился. Джон видел на своем веку достаточно крови и смертей, чтобы понять, что к чему. Он до боли сжал челюсти и подумал, что спешить в больницу теперь уже нет смысла, как не спеши, – все равно не успеть. Брат уходит, и помочь ему уже нельзя. Втиснувшись на заднее сидение, Джон положил на колени голову брата, захлопнул дверцу и неподвижно просидел минут пять.

Он смотрел куда-то в сторону, на далекий забор стройки и чадившую трубу. Потом перевел взгляд на лицо Тома, на его вдруг заострившийся нос, серые губы и голубое мертвеющее лицо, – и понял, что брата больше нет. Выбравшись из машины, он стоял на ветру, пока не продрог до костей. Сел за руль и поехал дальше по грунтовке. Миновал прозрачный замороженный лес, пересек асфальтовую дорогу и оказался где-то в районе свалки, снова дорога вела через заснеженное поле, по правую сторону перерытое строителями, на обочине отвалы мерзлой земли, трубы, пустой экскаватор и рабочая бытовка, людей нигде не видно. Снег на поле потемнел, – скоро зиме конец, но уходить без боя она не будет.

Он проехал еще с километр, подогнал машину ближе к деревьям. Вылез, осмотрел багажник и нашел то, что ожидал, что хотел найти – канистру с бензином, которую водитель, видимо, держал про запас, на всякий случай. Том разлил бензин в салоне машины и возле нее. Порылся в кармане окровавленной куртки, вытащил пачку сигарет и зажигалку Зиппо. Отошел в сторону, оставив дверцу открытой.

Откинул колпачок зажигалки, крутанул колесико, долго смотрел на горящий фитиль, словно раздумывал, что делать дальше. На самом деле, он ни о чем не думал. Решение принято, его нельзя менять. Наконец он бросил зажигалку в бензиновую лужицу и отошел к ближнему дереву, привалился к нему плечом. Огонь поднялся побежал по земле, за несколько секунд охватил салон машины. Пламя проникло в моторный отсек и багажник, окрепло, набрало силу. Хлопнул, выпустив всполох огня, бензобак, видно горючего в нем оставалось немного.

Несколько минут Том смотрел, как полыхает машина. Сильный ветер, менявший направление, трепал языки пламени, разгонял над полем темный дым. Джон повернулся и зашагал вперед по дороге, несколько раз он оглянулся, бросил взгляд на темный остов автомобиля, проглядывавший сквозь огонь, и шел дальше. В горле застрял комок, не дававший дышать, ветер дул в лицо, выжимая слезы, повалил снег. Ближе к ночи он добрался до московской квартиры, которую снимал в тайне от всех. Нашел в холодильнике полбутылки водки и выпил ее, отключил телефон и лег спать, думал, что до утра не заснет. Но заснул через минуту, будто сознание потерял.

Глава 39

Джон проснулся от телефонного звонка. Некоторое время он не мог понять, где находится и как сюда попал. Лежал и прислушивался к звукам. Телефон замолчал. Вокруг тишина и темнота. Он поднялся с дивана и включил свет. За последний год он ночевал в этой квартире не больше пяти раз. Окно комнаты закрыто шторой, жалюзи опущены, чтобы ночью с улицы казалось, будто в квартире темно.

Вчера по дороге Джон избавился от пистолета и мобильного телефона. Если не изменяет память, вчера он поставил заряжаться другой телефон, номер которого знали всего пять-шесть человек. Вот он мобильник, на полу возле дивана. Номер высветился незнакомый. Кто бы это мог быть? Джон потер затылок, голова побаливала, майка попахивала гарью. В крошечной ванной он принял душ. Надел халат и пошел на кухню, по дороге сбил ногой пустую бутылку из-под водки, стоявшую на полу.

Он вытянул ноги под столом. Не торопясь выпил чашку растворимого кофе и стал смотреть в окно. Уже середина февраля, но весной не пахнет, падает снег, серая вата облаков накрыла город. Он вглядывался в их мутную пелену и обдумывал, что делать дальше. Том говорил, что Львов и Биркус задержатся в Москве еще дней на десять, а потом наверняка сядут в частный самолет, чтобы исчезнуть навсегда. За границей их придется долго искать. Впрочем, если посвятить этому занятию много время и заплатить большие деньга профессиональным сыщикам, – отыскать человека, даже за океаном, в забытой богом глуши, в какой-нибудь деревушке, затерянной на просторах Бразилии или Аргентины, пожалуй, шанс есть. Как бы не сложились обстоятельства, Джон готов посвятить этим поискам остаток жизни, вложить в них все деньги, что скопил за последние годы.

Вчера он хотел спросить у Тома, где отсиживается Львов с Биркусом, – не успел, – теперь спросить не у кого. Он снова увидел брата так явственно и так близко, что чуть не вздрогнул. В лице ни кровинки, словно его мукой посыпали, на щеках и на лбу разводы крови, уже подсыхающей, глаза слезятся, брат беззвучно шевелил серыми губами, что-то шептал: молился или просил о чем-то, но слова непонятны…

Телефон снова зазвонил, Джон нажал кнопку, поднес трубку к уху и услышал знакомый голос Юрия Девяткина. Полицейский поздоровался, с изысканной вежливостью поинтересовался самочувствием и настроением, спросил не найдется ли сегодня у Джона немного свободного времени. Есть разговор, весьма срочный. Приезжать на Петровку в Главное управление внутренних дел не нужно, там всегда полно народу, могут помешать. Лучше встретиться часа в два в том месте, где некоторое время назад они познакомились: в районном управлении внутренних дел, там спокойно. И назвал адрес, хотя Джон хорошо помнил то место.

– Хорошо, я буду, – ответил Джон. – Какие-то новости по поводу конфискованных денег?

– Увы, ничем вас не порадую. Новостей нет.

Джон налил вторую кружку кофе, встал возле окна и стал смотреть на двор, заметенный снегом. Жаль, что машина осталась на старом месте, туда возвращаться нельзя. Люди Биркуса наверняка уже ждут. Значит, надо достать другую машину. Он набрал телефон Ильи Антипова. Молодой человек ответил после третьего звонка.

– Мне нужна надежная машина, не слишком приметная, с документами. Можешь достать?

– Достать можно все, были бы деньги, – ответил Антипов.

Он сказал, что перезвонит через час, но перезвонил раньше, и предложил три подходящих варианта, все машины с документами и на ходу, расчет в любое время, наличными. Джон выбрал серую "тойоту камри". В прихожей на полу валялись вещи, брошенные вчера: куртка с мелкими пятнами крови на рукавах, брюки, пиджак. Вещи пропитаны запахом горелой резины, в пятнах свежей крови. Он собрал все это в пластиковый пакет, оставил его у двери. Надо будет выбросить его в мусорный бак на улице.

Он вошел в комнату поднял жалюзи, свет холодного дня проник внутрь. Ничего не скажешь, интерьер – предельно аскетичный: диван, крошечный телевизор, стоящий в углу на табуретке, и огромный черный сейф, похожий на платяной шкаф. Джон набрал шифр, поднял ручку сейфа и потянул на себя тяжелую дверцу. С верхней полки достал пачку наличных, с нижней – два новых пистолета, четыре пустых обоймы и коробки с патронами.

Открыл стенной шкаф, одежды здесь немного, выбирать особо не из чего, но ведь он не на светский прием собирается, ему не нужен фирменный фрак, ботинки с лаковым верхом и сорочка с кружевным жабо. Шерстяная поношенная куртка, синие брюки, черный свитер и тяжелые рабочие ботинки, – это подойдет. Джон вернулся на кухню, открыл коробки с патронами и стал снаряжать пистолетные обоймы. Если его все-таки найдут, надо приготовиться к встрече. Дарить свою жизнь убийцам или продавать ее слишком дешево, – он не станет.

* * *

Джон приехал немного раньше назначенного времени, постучал в дверь. Майор Девяткин сидел за тем же столом возле окна, в том же пыльном кабинете, загроможденным старой мебелью, шкафами, где хранилась картотека и альбомы с фотографиями бандитов и убийц. Прошлый раз он чистил финским ножом яблоки, сегодня пил чай из большой кружки и закусывал песочным печением. На углу стола – картонная папка с надписью толстым фломастером: «Московский резервный коммерческий банк».

– Курить бросаю, – Девяткин с первой фразой установил теплую товарищескую интонацию. – Поэтому все время чувствую аппетит. Стараюсь есть поменьше, чтобы не набрать много веса. Не получается. Уже поправился на два килограмма. И это, подозреваю, только начало. Если дальше так пойдет, к оперативной работе стану непригоден. Навсегда застряну в кабинете. В тесном пространстве между столом и стулом. Лишний вес, одышка, гипертония… И дальше, со всем остановками. Скончаюсь от инфаркта, причем в самом расцвете лет.

– Вы пессимист.

Девяткин, допивая чай, сказал, что мечтает о здоровом образе жизни, гимнастических упражнениях и беге трусцой. Что этому мешает? Только сигарета. Он уже семь раз пробовал остановиться, – не получилось. Возможно, в эта попытка станет удачной? Вообще-то существует сто способов бросить курить, но надо найти среди них свой способ, индивидуальной, – в этом вся премудрость. Джон слушал в пол-уха и гадал: с какой целью его вызвали сюда? Неужели Девяткину не с кем попить чаю и порассуждать о вреде курения и пользе здорового образа жизни? И еще эта странная манера разговора, когда трудно понять: он шутит или говорит серьезно.

– Итак, тему здоровья мы временно откладываем, – Девяткин передвинул папку к себе, но не открыл ее. – У меня к вам несколько вопросов. Информация не выйдет за стены этого кабинета. Протокола вести не буду. Все, что вы скажете, против вас не использую. Меня интересует, что за человек Львов? Его привычки, пристрастия. Это важно для следствия.

Джон ответил, что Львов человек замкнутый, сухой в общении, сосредоточенный на бизнесе, доверяет узкому кругу ближайших помощников. Пагубных привычек, вроде пьянства или наркомании, не имеет. С женщинами на работе держит дистанцию, а в личной жизни – кто его знает. Говорят, он педант и зануда. Склад ума – математический, хорошо играет в преферанс. Следит за собой, одевается у дорогого портного. Верит в бога и выставляет напоказ религиозные атрибуты: иконы, кресты, ладанки…

– Немного же вы знаете, – вздохнул Девяткин. – Тогда другой вопрос, о вас. Я слухам не верю, но говорят, будто вы американец. Имя у вас другое. И паспорт, по которому вас оформили на работу, – подложный. Его вам всучил начальник службы безопасности Биркус. И объяснил, что банк не берет в штат иностранцев. Чтобы устроиться на работу, нужна маленькая хитрость. И вы согласились. Это так?

– Если одним словом, – да.

– Зачем нужна игра с паспортами? Истории с подложными документами могут закончиться неприятностями, даже – тюрьмой.

– Это политика банка: они не берут на работу иностранцев. Меня предупредили об этом с самого начала. Я мог жить, ездить по миру с американским паспортом, но на работе должен был числиться под чужим именем. Как гражданин России.

– Ну, я с самого начала был уверен, что вы не эстонец, – Девяткин усмехнулся. – Вообще-то я не имею права допрашивать иностранца без представителя его посольства и без переводчика. Даже если вы хорошо знаете русский язык, все равно нельзя без переводчика. Но ведь разговор у нас неформальный, доверительный. Хотел спросить: как вам удалось получить работу в русском банке? У нас немало своих специалистов по безопасности, приглашать кого-то из-за границы нет смысла. И в копеечку влетит.

– Восемь лет назад мой брат Томас работал в одном банке, занимался иностранными инвестициями, он был отличным специалистом. Однажды его пригласила на работу в Россию. Здесь нужен был именно такой человек. Ну, который хорошо знает европейский и азиатский рынок. Я в ту пору работал в одной охранной фирме, оклад был скромным. Брат сумел договориться, ну, чтобы мне дали работу здесь, в Москве. Положили высокую зарплату, предоставили квартиру… Словом, я получил эту работу по знакомству.

– Понятно. Вот здесь в сжатом виде информация, которую удалось собрать на Львова и Биркуса, – Девяткин ткнул пальцем в папку. – Мы ведь тоже не сидели сложа руки. Правда, пока задержать Львова не можем. Мешают разные обстоятельства… Это долго объяснять.

– И где же он прячется, если не секрет?

– Секрет, к сожалению, – сказал Девяткин и хлопнул ладонью по папке. – Львов через своих людей распространил слух, будто он бежал в Европу или еще дальше. Поэтому его особо не ищут. Все, от журналистов до сыщиков, решили, что его нет в стране. Теперь представьте такую картину. Я прихожу к своему начальнику и говорю: мне известно, где прячется Львов. А в ответ: забудь о Львове, занимайся другими делами. Вы не верите? И напрасно.

– Почему, верю…

– Позвольте объяснить кое-что. Львова обвиняют в экономических преступлениях. Нашим уголовным кодексом за растрату чужих денег и мошенничество предусмотрен небольшой тюремный срок. Львов быстро найдет десяток адвокатов, которые не дадут просидеть в тюрьме и недели, – вытащат. А я мечтал засадить его не за паршивое хищение денег, а за убийство Лурье и его жены. Но доказательства – так себе, косвенные. Суд может не принять их во внимание. Львов выйдет сухим из воды. В моей практике случаев, когда убийц отпускали до суда и они бесследно исчезали, – без счета. Я их ловил, а они покупали суд, присяжных заседателей, а заодно и прокурора. Оптом дешевле. Выходили на волю и снова убивали. Вот так…

– Можно задать вопрос? Не знаю, в курсе вы или нет…

– Задавайте, смелей.

– Я слышал, что некий высокопоставленный чиновник Борис Туров и бывший хозяин МРКБ Юрий Львов – в прошлом деловые партнеры, почти друзья. Однажды их отношения дали небольшую трещину… Якобы Туров выиграл у Львова за вечер миллион долларов. Господин Львов расплатился, но решил, что Туров передергивал на раздаче, что он шулер. И решил при удобном случае восстановить справедливость. Когда банк пошел ко дну, Львов должен был передать Турову его деньги, наличными. И вернул деньги, но не полностью. Это пустая болтовня?

– Откуда у вас эта информация?

– Я все-таки работал в службе безопасности банка.

– Эту историю я где-то слышал. Похоже на правду. Львов хотел свести счеты, ждал удобного случая и дождался. Подробностей я не знаю.

Тут Девяткин извинился, позвонил по телефону и сказал, что должен выйти ненадолго. Он закроет кабинет снаружи, чтобы никто сюда не заходил. Вскочил из-за стола и убежал, забыв о картонной папке. Повернулся ключ в замке, наступила тишина. Тикали на стене старые часы, с лестницы доносился стук каблучков по ступенькам. Джон придвинул с себе папку, раскрыл ее. Внутри – всего десяток страниц, из низ шесть или семь – какие-то чертежи. К последней странице скотчем прикреплена карта памяти. Сверну несколько слов "забери это себе и послушай запись". Джон оторвал клейкую ленту от бумаги, спрятал карту памяти в бумажнике.

Кто-то толкнул дверь с другой стороны, она не поддалась. Раздался незнакомый мужской голос, смех, удаляющиеся шаги. Джон вытащил мобильный телефон встал, положил папку ближе к окну, на освещенный угол. Торопясь, сделал несколько фотографий, но не все получилось ясно и четко. Бумага отсвечивала, пришлось переснимать по три-четыре раза. Телефон работал медленно, изображение получалось чуть смазанным. Когда ключ в замке повернулся Джон успел сеть на стул, передвинул папку на старое место.

Девяткин вернулся задумчивым и рассеянным, от него пахло свежим табачным дымом. Кажется, все разглагольствования о здоровье и желании бросить курить, – пустое вранье. Он задал еще несколько вопросов, общих, ничего не значащих, и отпустил Джона, пообещав позвонить, если появятся новости.

Глава 40

Джон спустился вниз, прошел несколько кварталов по улице, размышляя о сюрпризах судьбы. Где-то здесь офис, там работает старый приятель. Приятеля на работе не оказалось, но на месте была секретарь, милейшая женщина средних лет. Джон попросил распечатать несколько фотографий с его телефона. Дожидаясь лифта, он бегло просмотрел листки. На чертежах из полицейской папки – коттедж, расположенный в живописном месте, в пятидесяти километрах от Москвы. А также план земельного участка и дороги, ведущий к дому от ближнего поселка через лес, далее – план жилых помещений и зимнего сада. И еще чертеж двух просторных комнат, которые занимает брокерская контора «Интеграл», расположенная на восьмом этаже крупного офисного центра.

Джон снова вышел на улицу, двинулся в сторону центра. Он думал о странном допросе, не похожим на допрос: вопросы пустые, и ответы под стать вопросам – тоже пустые, не имеющие практического смысла. Под конец Девяткин убежал неизвестно куда, забыв на столе важные документы и, главное, – эта карта памяти с записью, которую надо послушать…Как ни крути, единственная цель встречи, – показать Джону содержимое папки, эти самые чертежи и немного текста.

Он завернул в ресторан, оттуда позвонил Илье Антипову: "тойоту" можно посмотреть в любое время, хоть сейчас. Назначили встречу в районе метро Динамо на шесть часов вечера. Дожидаясь заказа, Джон сидел за столиком возле массивной колонны, закрывающей его от любопытных глаз, изучил чертежи загородного дома и офиса "Интеграл". Он прочитал и перечитал текст, – и сердце забилось чаще. Последние недели в доме проживает Юрий Львов, изредка он выбирается в Москву, чтобы встретиться с деловыми партнерами. К себе никого не приглашает, если спрашивают, где он обосновался, отвечает, что якобы живет в Европе, в Москву прилетает всего на несколько часов на частном самолете. Его охраняют от четырех до шести человек.

"Интергал" – подставная фирма, через которую Львов проводит финансовые операции. В России у него остались не только деньги, но и кое-какая недвижимость, которую не успели продать до банкротства, теперь в срочном порядке превращают квадратные метры в доллары, а валюту переводят за границу по фиктивным контрактам, которые оформляют в офисе. Там постоянно работают два клерка, они выдают и получают крупные суммы наличными, за ними присматривают четыре вооруженных охранника и сам Игорь Биркус.

Каждый вечер в четыре наличность перевозят и сдают в один из московских банков, с которым Львов давно поддерживает деловые отношения. Биркус и его люди ночуют в гостинице, что в двух кварталах от офиса. Начинают работать в девять, уезжают в три, чтобы отвезти наличные в банк, и возвращаются обратно около шести, ужинают там же в офисе, заказывая еду в ближайших ресторанах, и продолжают работать до позднего вечера. Так изо дня в день. По непроверенной информации, скоро Львов закруглит дела и улетит из страны вместе с Биркусом и охраной. В настоящее время прослушка офиса "Интеграла" и загородного дома не ведется, наблюдение снято.

Пообедав, Джон, чтобы скоротать время до вечера, отправился в кинотеатр, досмотрел до середины какую-то молодежную комедию, переполненную пошлым юмором. Народу в зале было совсем немного. Он поймал себя на том, что не может сосредоточиться на сюжете, перед глазами снова лицо брата, перестрелка в кафе, горящая машина на фоне пустого снежного поля. Он поднялся, вышел на улицу и поймал такси.

* * *

К шести он стоял возле метро «Динамо», приехал Илья, еще через полчаса они шли между рядами гаражей где-то на городской окраина. Антипов открыл замок одного из боксов, зажег свет. Машина оказалась приличной на вид, коричневая, с металлическим отливом, один недостаток – салон провонял табаком. Джон сел за руль, они поездили полчаса по окрестным улицам, вернулись на прежнее место. Джон вытащил деньги и рассчитался.

– Если что-нибудь понадобится, машина или еще чего, звоните в любое время, – сказал Илья. – Я все могу достать.

Они стояли возле "тойоты", Илья курил и поглядывал в темное небо. Справа и слева территорию гаражей обступили высотные дома, начинавшиеся сразу за забором. В темноте светились разноцветные квадратики окон, издалека доносилась музыка и голоса.

– Мне понадобится фургон и твоя самодельная взрывчатка, – сказал Джон. – Возьму оптом все бочки. И еще новые электрические детонаторы и конденсатор. Плюс новый автомобильный аккумулятор, кабель и еще кое-какие мелочи, вот список. Купи все завтра с утра. Утром я буду занят, а днем поедим в ангар, где ты все хранишь. Взрывчатку нужно попробовать. И все остальное тоже.

– Хорошо, сделаю, – кивнул Илья, если он удивился, то удивления не показал. – Может, еще что-то нужно? Есть пара стволов и патроны россыпью. Автомат есть.

– Этого не требуется. Ты говорил, что хочешь смотаться за границу. И остаться там навсегда. Сколько денег тебе нужно?

Илья задумался на минуту:

– Кое-что я скопил. Если к моим деньгам добавить тысяч сто – то будет в самый раз.

– Хорошо. Я подумаю, что смогу для тебя сделать. Сейчас мне нужен помощник. Дел не так много, в три-четыре дня можно уложиться. Но работа – опасная.

– У вас родственника убили? – спросил Илья.

– Да, родственника… Брата.

Джон сел за руль и уехал. Илья остался стоять в темном лабиринте гаражей. Ветер трепал рыжие волосы. Задрав голову кверху, он глядел на россыпь горящих окон и чему-то улыбался.

* * *

Вернувшись на съемную квартиру, Джон устроился за столом на кухне, включил ноутбук. Карта памяти содержала три звуковых файла. Джон запустил первую запись – это был кусочек телефонного разговора между Львовым и Биркусом, качество не лучшее, слышны посторонние шумы и треск помех. Джон выключил запись, покопался в стенном шкафу, нашел наушники, снова сел к столу и стал слушать с начала.

– Закрытие сделки в Питере через два дня, – сказал Львов. – Но я сомневаюсь, что все кончится без проблем. Сегодня мне оттуда звонили. Говорят, что плохо с наличными. Просили подождать еще дня четыре. Я им не верю. Сердцем чувствую, что мы можем остаться без денег и без… Ну, ты понимаешь. Возможно, тебе и твоим ребятам придется туда съездить. И во всем разобраться на месте.

– Если надо, съезжу, – голос Биркуса звучал глухо. – Это без проблем. Деньги мы получим. И пусть не рассчитывают, что нас можно кинуть.

– Да, да… И еще хотел спросить. Эта история с нашими иностранными друзьями, с этими братьями… Она зашла слишком далеко и мне смертельно надоела. Они сами во всем виноваты. Если бы слушали меня, – не случилось бы ничего плохого. А теперь надо как-то заканчивать… И сделать все своими силами. Искать людей со стороны – нет времени. И опасно… Ты сможешь об этом позаботиться?

– Все сделаем, – ответил Биркус. – Вопрос: когда?

Дальше разговор крутился вокруг какого-то Ивана, который просит помочь ему с деньгами, сумма не маленькая, но Иван человек влиятельный, отказывать ему не надо. Тем более он очень просил. Затем поговорили о продаже каких-то активов в городе Калуге, переводе выручки от сделки в Испанию, на счет некоего Бориса. В самом конце Львов еще раз спросил, можно ли своими силами решить вопрос с братьями, – и Биркус ответил утвердительно.

Вторая запись оказалась лучшего качества. Львов пребывал в радостном возбуждении.

– Деньги из Санкт-Петербурга только что поступила на счет, – сказал он. – Вопрос решился. Да, напрасно я волновался. Наличные в трех коробках привезут через пару дней. Ну, к тебе в офис. Короче, – главные проблемы позади. И можно вздохнуть с облегчением. Да, Лурье оставил нам богатое наследство. И теперь мы распродали все его активы. Бедняга… Он нажил много денег, но на самом деле ничего не смыслил в бизнесе и в людях не разбирался. Мне жаль его. Иногда думаю: о чем он мечтал, к чему стремился? Купить шикарную яхту или арабского скакуна голубых кровей? Чего же он хотел?

– Как и мы все, он мечтал умереть на матрасе, набитым деньгами, – Биркус засмеялся. – Он не строил никаких планов, потому что… Ну, ты сам знаешь. Земля ему пухом.

– Чтобы все закончить, нам нужно дней десять, в крайнем случае, две недели. И можно будет со спокойным сердцем улетать.

– Отлично, – ответил Биркус.

– Какие новости по братьям? Они уже встретились?

– Да, в данный момент сидят в кафе, разговаривают. Мои парни рядом.

– Надо кончить все сегодня. Лучше всего, – прямо сейчас. Это хорошая возможность.

Возникла долгая пауза. Видимо, Биркус собирался с мыслями для ответа и молчал.

– Ты знаешь, кто там еще, ну, в этом кафе? Что за публика? – спросил Львов.

– Случайные люди. Пара местных пьяниц и пара каких-то теток…

– Менты установят личности братьев еще нескоро, – сказал Львов. – Может быть, вообще никогда не установят. Документов не найдут, опознать тела будет некому. Спишут все на какую-то бандитскую разборку или ограбление. И через полгода отправят дело в архив. Скажи своим ребятам… Ну, ты знаешь, что им сказать. Впрочем, если есть сомнения, – можно подождать. У нас в запасе еще неделя, а то и целых две.

– Сейчас подходящее время, – сказал Биркус. – Почему бы и нет… Ты прав: менты не станут всерьез заниматься людьми без документов. В любом случае нас это никак не коснется.

На этом разговор обрывался. Джон глотнул остывшего кофе и открыл последний файл. Голос Биркуса звучал глухо, верный признак, что он серьезно взволнован.

– Мои люди пострадали, – он выдержал долгую паузу. – Все пошло совсем не так… Джон был вооружен.

– Не называй имен.

– Эта линия защищена от прослушки. Они оба ушли на машине. Оба были в крови, оба ранены. Это сведения из полицейских источников. От надежного человека. Уже вечером сожженную машину нашли на пустыре. Там был этот… бухгалтер, на заднем сидении. Его брат где-то сейчас рядом. Раненый он не мог далеко уйти. Он наверняка истек кровью и замерз где-то там… На пустыре или в ближнем лесу.

– Но что-то еще можно узнать? Какие-то подробности?

– Полиция отложила поиски до утра. Когда рассветет, окрестности осмотрят. Ну, я бы не стал рассчитывать на то, что они быстро найдут тело. Говорят, там в округе снежная целина на много километров. Рядом лес, за ним поле и какая-то большая стройка, где сейчас нет рабочих. Там чертовски трудно что-то найти. К тому же был сильный снегопад.

– Он точно не выжил?

– Точно, не волнуйся, – Биркус откашлялся. – Все говорят, что он ранен. Даже с легким ранением он не смог бы долго пойти по снежной целине. Он ведь человек, а не машина. А там до ближней дороги несколько километров.

Запись закончилась. Джон долго сидел за столом и бездумно смотрел в окно.

Глава 41

Утром Джон появился неподалеку от метро «Сокол», где помещался офис фирмы «Интеграл». Это был большой дом постройки пятидесятых годов прошлого века, облицованный природным камнем. Когда-то здесь располагался секретный институт, занимавшийся разработками ракетных вооружений. Теперь никто не помнит названия того института, у здания два собственника, которые сдают помещения под офис.

Когда дела в экономике пошли под гору, многие арендаторы съехали, офисы пустовали. Внизу пропусков не спрашивали, вход свободный, неизвестно зачем в будке возле лестницы сидела сонная вахтерша. Лифтом Джон поднялся на девятый этаж, пешком спустился на восьмой, прошел по пустому длинному коридору мимо двери с табличкой "Интеграл". Видеокамер в коридорах нет, пахнет запустением и пылью веков, офисное здание порядком обветшало, требует ремонта и ухода, – солидная фирма, дорожащая добрым именем и репутацией, не станет снимать здесь помещение.

Он спустился на третий этаж, перекусил в буфете, поболтал с каким-то местным клерком и ушел, решив, вся информация из зеленой папки Девяткина соответствует действительности.

Днем он успел побывать за городом, проехал по дороге перед домом, где сейчас, если верить полицейской информации, жил Львов и его люди. За глухим двухметровым заборов, по верху которого натянуты нитки колючей проволоки, почти ничего не видно, – сзади он граничит с хвойным лесом. С дороги заметна двускатная крыша довольно большого дома, труба, серый дымок над ней. В десяти метрах от дороги металлические ворота, видимо, их приводит в действие электромотор. Над воротами на столбах две видеокамеры. Единственное, что можно сказать точно – место действительно живописное, на участке много старых сосен.

После обеда Джон встретился с Ильей Антиповым, до ангара, где хранились бочки с самодельной взрывчаткой, добрались уже в сумерках. Вышли из машины, закатили одну бочку в кузов фургона и довольно долго колесили по проселочным дорогам, направляясь к песчаному карьеру. Зимой здесь не работали, территория карьера была окружена забором из стальной сетки, будка охранника давно пустует, – одно окно разбито, никаких признаков жизни не заметно.

Илья молотком сбил замок с ворот, фургон подогнали почти к самому основанию откоса, уходившего вверх метров на двадцать. Бочку скатили вниз по доскам и закопали в песке вертикально, на поверхности осталась только верхняя крышка. Джон отвинтил пластиковый колпачок с наливного отверстия, утопил детонатор в темной вязкой массе и собрал электрическую цепь. От автомобильного аккумулятора ток шел в конденсатору, от него к мобильному телефону, а дальше – к взрывателю. Когда телефон звонил, электрический контур замыкался, – и детонатор должен был сработать. Пока возились, сильный ветер небо очистил небо от облаков, на темном бархате высыпали мелкие, едва различимые звезды. Сели в фургон и отъехали метров на сто, обратно к воротам, встали за пустующей сторожкой.

Джон вытащил телефон и набрал номер. Илья вжался в кресло и закрыл глаза. Над карьером поднялся столб огня, закрывший собой третью часть всего видимого пространства. Джон зажмурился и закрыл глаза рукой. Земля дрогнула, ближние к фургону деревья качнулись и натужно заскрипели. Вниз посыпались сухие сучья.

Переднюю часть двадцатиметрового песчаного откоса, нависавшего над местом взрыва кривым уступом, похожим на нос сказочного великана, сорвало и унесло в темноту. Песок с пылью поднялись высоко в небо, накрыл серым облаком карьер и лес. Взрывной волной сломало у основания молодое дерево, высадило единственное уцелевшее окно сторожки, сорвало пару железных листов с крыши, но утлая избушка все-таки устояла. Грохот прокатился по округе такой, что в ближней деревне завыли собаки. Илья ободрительно хмыкнул.

Джон завел машину и погнал ее в сторону шоссе.

– Теперь технические вопросы решены, могу сделать тебе деловое предложение, – сказал Джон. – Ты получишь свои сто тысяч. Для этого нужно загнать фургон на территорию охраняемого участка. Там есть дом, одноэтажный с мезонином. Этот дом надо взорвать вместе с тараканами, которые в нем живут. Меня знают в лицо. Кроме того, в это самое время я буду занят другим делом. В районе метро "Сокол". Оба мероприятия должны проходить одновременно, – в этом весь смысл. Я не могу разорваться надвое. Нужен помощник.

– Что это за дом?

– Частный дом на частной территории. Стоит в уединенном месте возле леса. У ворот, с внутренней стороны забора, избушка, там охранник. В доме еще двое-трое. Самая большая трудность даже не подъехать к дому. Трудно оставить там машину и унести ноги. В запасе на подготовку дня два. Сегодня пятница. Надо все закончить в понедельник.

– Эти люди убили вашего брата? – спросил Илья.

Джон молча кивнул.

– Ну, тогда… Я помогу. Двух дней нам хватит.

* * *

В понедельник перед воротами частного дома, где в последнее недели жил бывший банкир Юрий Львов, остановился фургон мышиного цвета, по всей длине кузова крупными синими буквами выведено одно слово – «Лесничество». Сидевший за рулем Илья Антипов посмотрел на часы – девять с четвертью, – и дал три коротких гудка. Долго никто не появлялся. Ворота, обитые листами железа и покрашенные зеленой краской, заиндевели на утреннем морозце. Можно было решить, что с другой стороны никого нет, но над домом из трубы выползал серый дымок, лаяла и звенела цепью собака.

Наконец калитка в воротах открылась, вышел мужчина лет сорока, одетый в меховую шапку и овчинный тулуп. Он всю ночь просидел в сторожке, что стояла с другой стороны забора, под утро похолодало, кончились дрова, и он продрог на посту.

Охранник прочитал надпись на кузове, подошел ближе, вопросительно посмотрел на водителя. Стекло опустилось, Илья протянул сложенный вчетверо листок бумаги, три абзаца текста, подпись начальника лесничества и голубая водянистая печать внизу. Из бумаги следовало, что сейчас в районе проходит отбор больных и сухостойных деревьев для дальнейшей санитарной рубки. Просьба оказывать помощь в работе старшему государственному инспектору лесничества Павлову.

– Это ненадолго, – сказал Антипов. – Я только посмотрю, что у вас за деревья на участке. Может, есть поврежденные жучком или больные.

– Кажется, они тут все больные, – сказал охранник. – Подожди, скоро вернусь.

Он забрал бумажку и куда-то ушел. Было тихо, машины по дороге проезжали редко. Илья слушал радио и смотрел на деревья и железную крышу дома, покрытую инеем. Он немного волновался, но страха не было. Под курткой был кевларовый бронежилет весом в восемь килограммов, он стеснял движения и давил на плечи. Во внутреннем кармане на уровне пояса – полуавтоматический пистолет. Появился охранник, он вернул бумажку и сказал:

– Открой кузов. Надо глянуть, что там у тебя.

– Это машина лесничества. Обыскивать ее никто не имеет права.

– А я не имею права пропустить, не осмотрев.

Илья вылез из кабины, открыл задние дверцы. Вроде, ничего подозрительного. В грузовом отсеке шесть вертикально стоящих бочек, на полу пара топоров, лопаты, ящик с инструментами. Охранник принюхался, сильно пахнет мазутом, и еще в багажном отделении витал какой-то странный запах, вроде бы знакомый.

– Что у тебя в бочках? – строго спросил он.

– Химикаты… Ну, для внесения в почву.

Охранник сдвинул меховую шапку на лоб, до самых глаз и почесал затылок. Он не понял, почему поверх бочек лежат джутовые мешки, видимо, тяжелые, хотя рядом много свободного места. Но больше ни о чем спрашивать не стал, повернулся и скрылся за калиткой. Заработал мотор, створки ворот поползли в стороны. Антипов проехал вперед. Слева будка сторожа, похожая на домик с летней верандой. Прямо по дороге – кирпичный дом с мансардой, к нему пристроен то ли застекленный бассейн, то ли зимний сад, – стены деревянные, а над ними стеклянный купол. Подальше – гараж на четыре машины.

На участке много старых деревьев, в основном сосны, людей не видно. Метрах в двадцати от дома асфальтовая площадка, – хорошее место, чтобы поставить фургон, развернуть его в дому левой стороной. Слева на бочки с самодельной взрывчаткой навалены мешки с песком, значит, взрывная волна и огонь пойдет в противоположную сторону, разорвут фургон в куски и слижут дом вместе с его обитателями, словно корова языком, от дома и зимнего сада останется груда дымящихся кирпичей.

Антипов подумал, что задача оказалось проще, чем он представлял. Участок земли немаленький, сейчас он побродит между деревьями, заберется на забор со стороны леса, – и привет. Останется набрать телефонный номер. Мобильник в фургоне зазвонит, замкнув электрический контур. Он вышел из кабины и подумал, что напрасно не надел шапку, – холодно, пощипывает щеки и уши.

Тот же охранник в тулупе и шапке приближался со стороны ворот. На морозе перехватывало дыхание, изо рта валил пар. Ему что-то не понравилось в этом проклятом фургоне, но что именно, не сразу понял. Наконец сообразил: запах селитры, явственный бьющий в нос запах селитры. Он подошел ближе, держа руки в карманах тулупа, и сказал:

– Ну-ка открой кузов. Еще раз взгляну.

Антипов в нерешительности топтался возле фургона, еще не решив, что делать дальше. Охранник – бывалый человек, кажется, что-то заподозрил. Антипов открыл одну дверцу и замешкался, выжидая. Прямо на полу фургона перед ним – монтировка, это хорошо. Он подпустил охранника на среднюю дистанцию. Теперь остается нанести мощный удар по голове – и все в порядке. Антипов потянул на себя вторую дверцу, но вместо того, чтобы ее открыть, схватил монтировку, развернул корпус и замахнулся.

Прицельного удара не получилось, охранник был готов к нападению. Он отскочил в сторону, успел вытащить из кармана пистолет. В глазах страх и ненависть. Не раздумывая нажал на спусковой крючок. Сухо хлопнул выстрел. Пуля попала в грудь, удар был такой силы, словно по ребрам молотком саданули. Пальцы разжались, выскользнула монтировка. Антипов упал навзничь, ударился головой. Он лежал неподвижно, открыв рот и закрыв глаза и, кажется, не дышал.

Охранник шагнул вперед, расстегнул пуговицы и полез под полушубок за рацией, которая крепилась на ремне, – надо сообщить об инциденте. Переложив пистолет из руки в руку, он потерял пару секунд. Антипов вытащил свой ствол и, лежа на спине, выстрелил трижды, – все пули дошли до цели. Охранник был убит первым же выстрелом, разорвавшим сердце. Антипов поднялся, встал за фургоном, сжимая в руке пистолетную рукоятку. Он поглядывал на охранника, лежавшего на боку. Изо рта сочилась тягучая слюна пополам с кровью, казалось, он еще дышит.

Глава 42

В восемь утра Джон поставил машину в одном из переулков в районе Сокола. Он приехал раньше на всякий случай, – вдруг застрянешь в пробке. Некоторое время он сидел в машине, слушал радио, и следил взглядом за секундной стрелкой на часах, – казалось, – время замедлилось, оно почти не движется и вот-вот остановится. Утро было безветренным и морозным. Наверное, это последние холода, дальше – только весна и солнце. Джон достал мобильник, долго копался, набирая телефон Грейс, цифр много, он пару раз ошибся и все начал с начала. Долгая пауза, только слышно какое-то потрескивание и шорохи. Наконец раздались гудки, он услышал Грейс, еще различил чьи-то голоса и музыку. Он поздоровался и сказал:

– У вас уже вечер. Начинается наплыв посетителей. Как всегда, я не вовремя.

– Наоборот, – ты всегда вовремя. Минутку, я только выйду из зала.

Шум в трубке затих, мелодия оборвалась, голос Грейс стал ближе.

– Расскажи, как живешь?

– Я сделал то, что должен был сделать уже давно, – сказал Джон. – Взял билет на самолет в один конец. Даже не понимаю сейчас, почему не купил этот билет года два назад или еще раньше. Ума не приложу. И жалею о потраченном времени.

– Господи, Джон… Я так рада это слышать. Даже не ожидала… Ты молодец. Когда ты прилетаешь?

– Совсем скоро. Уже через двое суток приду в "Золотую печать", сяду за дальним столиком и закажу… Даже на знаю, что заказать. Может быть ты что-то посоветуешь? Хотя… Возьму то, что в прошлый раз: яичницу с беконом и помидорами, лимонный пирог, мороженное и большую чашку кофе.

– Ты надолго приедешь?

– Я же говорю – навсегда. Вернусь и больше никуда не уеду. Я так много колесил по миру, что устал от этого. Теперь все будет по-другому. Разъезды – это не для меня. Вернусь и сделаю все, о чем мечтал, чего давно хотел. Сам отремонтирую дом. Не просто перекрашу стены… Нет, это будет настоящий ремонт. От подвала до чердака. Куплю кое-какую мебель… Планов много.

– Ты молодец… Эта самое лучшее известие, которое я услышала.

– Когда я закончу с ремонтом, хочу, чтобы вы с Итаном переехали ко мне и остались навсегда. Как ты к этому относишься?

– Ты еще спрашиваешь, – кажется, Грейс всхлипнула. – Мы переедем, не дожидаясь твоего ремонта.

– У меня не так много времени, – сказал Джон. – Целую тебя и пока.

Он вылез из машины, неторопливо прошелся вниз по улице. В просветах между облаками заблестело солнце, напоминая, что время холодов прошло. Сейчас он понял, что волнуется и не может ничего с этим сделать. Он свернул в магазин, купил пачку сигарет и зажигалку. Сколько лет он не курил? Точно уже не вспомнишь, но давно. Он остановился в каком-то сквере, распечатал пачку и выкурил подряд две сигареты, чувствуя, что достиг прямо противоположного результата, – волнение не пошло на убыль, только усилилось. Он остановился возле урны, бросил туда пачку сигарет и зажигалку.

В подъезде в вахтерской будке сидела женщина, она настороженно поглядывала на посетителей, – и только. Джон поднялся на девятый этаж, нашел туалет, заперся в кабинке и проверил оружие. Он вышел из кабинки, туалет был пустым, окно распахнуто настежь. На часах пять минут десятого. Он остановился у окна и стал смотреть вниз на городской пейзаж, залитый светом солнца: пешеходы, переулок, заставленный автомобилями. Ну все, теперь пора…

* * *

Он вышел в коридор, дошагал до служебной лестницы. Спустился на этаж и снова оказался в коридоре, пустом и длинном. Он с опозданием подумал, что в свое время не обзавелся глушителями к пистолетам, но теперь что толку думать об этом. Стены в доме толстые, кирпичные, в коридоре выстрелы будут слышны, но не слишком громко. Еще он подумал, что Илья Антипов уже наверняка на месте.

Джон остановился перед дверью, опустил ручку и тихо толкнул. Не открывается. Глазка нет, дверь хлипкая, фанерная, – хороший удар плечом, – и она вылетит. Он постучал костяшками пальцев. С другой стороны послышались шаги. Если спросят, кто там, он ответит, что он курьер, принес срочное заказное письмо. Наверняка за день здесь бывает много людей, знакомых и посторонних, появление еще очередного, сотого по счету курьера, не вызовет подозрений.

– Кто там?

– Курьер, вам письмо, – он старался говорить без акцента, низким простуженным голосом.

– Просуньте под дверь.

– Надо расписаться. Заказное.

Человек с другой стороны что-то сказал, но слишком тихо, слов не разобрать. Щелкнул замок, Джон отступил назад и что есть силы ударил ногой в дверь. Человек, стоявший с другой стороны, получил дверью в лоб и оказался в нокауте. Джон вытащил пистолет и шагнул вперед. Переступив через человека, лежащего возле порога, он спиной толкнул дверь и услышал, как щелкнул автоматический замок.

Вокруг все точно так, как было нарисовано на той бумажке, на полицейском плане. Слева широкий длинный диван и кофейный столик, справа два конторских стола, сдвинутых торцами, за одним из столов сидел мужчина в голубой рубашке с засученными по локоть рукавами, – при помощи машинки он считал и пересчитывал деньги. Он вынимал банкноты из коробки, складывал пачки, перехваченные резинками, на столе. Пересчитывал два раза, записывал результат на бумажке и снова складывали наличность в коробку, уже другую. Рядом с машинкой на столе лежал пистолет ТТ. Возле окна ящики с документами громоздились один на другой, рядом аппарат для уничтожения бумаг. И несколько черных пластиковых мешков, плотно набитых бумажным мусором.

С дивана привстал человек в белой рубашке и наплечной кобуре. Поднимаясь, он отбросил в сторону газету, которую только что читал, стал доставать из кобуры короткоствольный револьвер. Джон выстрелил от бедра несколько раз, не целясь, но точно зная, что не промахнется. Человек рухнул на диван, попытался встать и получил еще одну пулю. Второй охранник стоял в дальнем углу возле столика с кофеваркой и бутыли с очищенной водой. Только что он наполнил пластиковый стаканчик свежим кофе, но еще не положил сахара и не добавил сливок. Охранник замешкался со своим стаканчиком, словно решал и нег решить, куда его поставить. И получил две пули в грудь и две в живот. Он упал на стол, сграбастал кофеварку и повалил ее на себя.

Человек считавший деньги, потянулся к пистолету. Уже обхватил рукоятку и положил палец на спусковой крючок, но Джон действовал быстрее. Он повернул корпус и все так же от бедра, не целясь, произвел три выстрела. Он не мог промахнуться с близкого расстояния. Человек грудью упал на столешницу, сгреб под себя деньги, и съехал на пол, повалив стул. Затвор пистолета отошел назад, Джон бросил его на пол, пересек комнату, на ходу доставая из кармана второй пистолет, он пнул дверь, шагнул вперед.

Биркус, сидя за столом, копался в столе. Он никогда не носил пистолета за поясом или в подплечной кобуре, полагая, что люди, охраняющие его, получают за свою работу хорошие деньги, значит, ему нет нужды думать о разных пустяках. На всякий случай он держал оружие в ящике стола.

Когда в соседней комнате раздались выстрелы, Биркуc открыл ящик, но не увидел ничего кроме бесполезных бумаг, он просунул руку дальше, к задней стенке. Другой рукой неловко опрокинул стаканчик кофе, который только что ему принесли, обжегся, выругался. Он нащупал пистолет под бумагами и едва успел его вытащить, как дверь распахнулась. Биркус подумал, что надо выключить предохранитель и только тогда стрелять. Но не успел ничего сделать, три сухих хлопка, три пули разорвали грудь. Кресло повернулось и отъехало к стене, Биркус, облившись кофе, сполз на пол.

Эта комната была поменьше первой, здесь стоял диван, письменный стол и старый ободранный сейф, большой, почти в рост человека. Окно занавешено шторой, поэтому света немного. Включена лампа на письменном столе. В темном углу стоял адвокат Олег Моисеев. Он только вошел в офис, еще не успел снять кашемировое песочного цвета пальто. На его красном лице отпечатался ужас и удивление. Он хотел что-то сказать, но не смог, наверное понял, что слова сейчас недорого стоят, – только приподнял до уровня груди толстый портфель, будто закрывался от пуль. Стекла очков блестели, глаза часто смаргивали. Джон приподнял руку и пустил пулю между густых бровей Моисеева.

Больше никого нет… Джон опустил пистолет в карман, повернулся, вышел в другую комнату. На полу у порога ворочался человек, получивший удар дверью. Джон переступил через него и оказался в коридоре, по-прежнему пустом и темном. Он свернул на лестницу, пешком спустился на три этажа, там вызвал лифт и долго стоял, дожидаясь кабины, но не дождался. Ему не хотелось бежать по лестнице вниз, привлекая внимание, – но лифта не было, а ждать дальше нельзя. Он снова дошагал до служебной лестницы, перепрыгивая через три ступени, побежал вниз, выскочил на улицу.

Он шагал к машине и думал о том, что за годы работы в банке неплохо изучил привычки своих боссов. Биркус ни на минуту не опаздывал на службу, ему всегда приносили первую чашку кофе в девять пятнадцать, и здесь он не изменил своим привычкам. Адвокат Олек Моисеев каждый день, даже если была работа в суде, с девяти утра торчал в приемной Биркуса, ожидая указаний или наставлений. Что ж, это хорошо, когда люди не изменяют своим привычкам. Джон сел в машину, завел двигатель и сунул пистолет под сидение.

* * *

Илья Антипов стоял за фургоном с надписью «лесничество» на кузове. Он думал, что делать дальше. На асфальте лежал человек в меховой шапке и тулупе. Илья прислушивался, но тишина стояла почти полная, изредка по дороге за забором проезжали машины и где-то очень далеко, за лесом, гудел поезд.

Антипов кожей чувствовал, что из дома за ним наблюдают – и не ошибался. У окна, занавешенного легкой полупрозрачной тканью стоял банкир Юрий Львов и с недоумением следил за происходящим во дворе. Когда хлопнул пистолетный выстрел, а за ним еще три, он, одетый в тренировочный костюм и домашние тапочки, сидел за столом в кухне. Он только что перекусил и теперь потягивал через соломинку апельсиновый сок.

Услышав выстрелы, он вздрогнул, встал и пошел в полутемный в кабинет, окно которого выходило на асфальтовую площадку перед домом. Здесь стоял большой стол, диван и сейф. На стене в красном углу икона Николая угодника, в другом углу Смоленская Божья матерь в серебряном окладе. Теплилась лампадка, пахло воском и еще какой-то сладковатой дрянью. За стеклом виден светлый фургон с надписью "лесничество". Какой-то человек в тулупе лежал рядом с задним колесом и не шевелился. Это кто-то из охраников, но кто именно – не понять, лицо закрывает воротник тулупа. В кабинет вошел Саша Костин, – он охранял босса, когда рядом не было Биркуса, – и неплохо справлялся с работой.

– Что это значит? – Львов показал пальцем на окно.

– Человек доложил, что приехал какой-то рыжий парнишка из местного лесничества. Он один. Отбирает деревья для санитарной рубки. У парня проверили документы, осмотрели фургон, – все было в порядке. Я разрешил его пропустить. И вдруг эти выстрелы.

– Может, полиция?

– Они так не работают. У них все просто, без фантазий. Вваливаются и кладут людей на пол.

Львов задавал вопросы и возился с замком железного ящика, стоявшего за дверью, там он хранил оружие и патроны. Вытащил полуавтоматический карабин калибра 7,62, вставил снаряженную обойму с патронами и передернул затвор. Но передумал, поставил карабин на прежнее место, вытащил ружье двенадцатого калибра и коробку с патронами, снаряженными картечью, – как раз на крупную двуногую дичь. Поставил коробку на стол, зарядил ружье. Он, любивший высокопарный слог, сказал себе, что никогда не пасовал перед лицом опасности и сейчас с божьей помощью встретит ее мужественно, с оружием в руках, – он ведь настоящий мужчина.

– Может быть, этот рыжий из ФСБ?

– Вряд ли. Они на задержания берут много народу. Выносят двери, – и привет… Им в голову не придет присылать какого-то пацана из лесничества. Тем более без прикрытия…

– Да, ты прав. Где он?

– Я видел его из крайнего окна в том крыле дома. Стоял за фургоном. И сейчас там, только сдвинулся к середине кузова. Теперь его не видно. Ничего, тут ему деваться некуда. Вниз по дороге – закрытые ворота. Вокруг забор с колючкой. И снег еще высокий, далеко не убежишь.

– Наверняка это сумасшедший. Сбежал из дурки. Надо обойти его с двух сторон. Сколько у нас людей?

– Еще трое.

– Надо узнать, что ему нужно. Скажи своим парням, чтобы зашли слева и справа. Пусть пока не стреляют.

Львов подошел ближе к окну. Фургон стоял на прежнем месте. На асфальте лежал охранник в меховой шапке и не шевелился. Львов решил взять инициативу в свои руки, с ружьем в руках он вышел из кабинета, промчался по коридору, толкнул дверь и оказался на крыльце. Отсюда хороший обзор, а наблюдающий остается в безопасности, его спасают два толстых бревна, поддерживающих навес над ступеньками. Львов прижался к бревнам, чувствуя плечом их ледяной холод, выглянул и прокричал:

– Эй, что тебе нужно?

Ответа нет. Львов набрал в легкие побольше воздуха и крикнул:

– Это ты стрелял?

И опять нет ответа. Львов злился на этого рыжего парня, злился на себя, что выскочил на мороз в тапочках на босу ногу и легком костюмчике. Надо возвращаться, долго так не простоишь. Холодно, от мороза слезятся глаза. Он заскочил в дом, натянул чье-то пальто, висевшее в прихожей, и меховую шапку. Долго не мог найти сапоги или ботинки, потом возился с заевшей молнией. Наконец, снова оказался на улице, вжался в столб. И сразу увидел движение за деревьями.

Парень уже отбежал подальше от фургона и теперь стоял вдалеке, почти у забора, прячась за старой сосной. Ну вот, охранники, когда была возможность, не срезали этого психа прицельным выстрелом, дали ему убежать далеко. Львов вскинул ружье и прицелился, глаза продолжали слезиться, до сосны слишком далеко, силуэт дерева расплывался перед глазами. Львов увидел, как парнишка сделал несколько коротких перебежек от дерева к дереву. Он по непонятной причине снял с себя куртку и теперь держал ее в одной руке. Парень подскочил к забору, вскарабкался на него за пару секунд, словно обезьяна, бросил куртку на нитки колючей проволоки и через секунду оказался с другой стороны забора.

– Черт, – сказал Львов. – Ну, надо же… Ловкий, гад. Я же говорю, это сумасшедший. Форменный псих. Сюда прибыл прямо из дурдома.

Он хотел еще что-то добавить, но не успел, раздался взрыв, панораму зимнего леса накрыла высокая огненная волна, утопившая Львова, его дом, его охранников, его деньги и его будущее.

Илья Антипов стоял в лесу среди деревьев сжимая в руке мобильный телефон. Он видел, как поднялся столб огня и черного дыма. Взрывной волной повалило забор, две сосны, стоящие близко к дому, вспыхнули словно сухие спички, огонь поднялся к кронам деревьев и сжег их за несколько секунд. Сверху посыпался снег и сухие сосновые иглы. Теперь надо торопиться. Он бросил телефон подальше и взял направление на север, но сбился с правильного направления и бродил по лесу около полчаса.

Снег местами доходил до колен, сверху он немного подтаял, а ночью, когда ударил морозец, снова замерз, образовав ледяную корку, слишком тонкую, чтобы по ней можно было идти, не проваливаясь. Еще через четверть часа Илья все-таки вышел к дороге и направился ее краем в сторону Москвы. Через километр он наткнулся на машину, оставленную здесь еще ночью. Он сел за руль, включил радио и поехал к городу.

Глава 43

Джон открыл дверь подъезда магнитным ключом. Чтобы не встретиться с соседями, не стал вызывать лифт, пешком поднялся на восьмой этаж, – дом старый, люди живут здесь годами, хорошо друг друга знают, если встретят незнакомца, – наверняка запомнят. Он нажал кнопку звонка на всякий случай, точно зная, что внутри никого нет, сегодня Лика Перумова до трех часов будет торчать на репетиции спектакля по свой пьесе, затем перекусит в любимом тайском ресторане, еще час-полтора проведет в салоне «Империал», – по четвергам ей укладывают волосы и делают маникюр.

Многое зависит от автомобильных пробок. Если дорога свобода, Лика доберется до дома в шесть вечера, если не повезет – часом позже. Всегда приятно иметь дело с людьми точными и пунктуальными, – знаешь, чего от них ждать. Лика живет по расписанию, передвигаясь по жизни от станции к станции с точностью курьерского поезда. Она аккуратна, вежлива, предсказуема и, главное, всегда знает, чего хочет.

Он повернул ключ, и перешагнув порог, закрыл за собой дверь, прислушался. Через приоткрытую дверь балкона слышно, как во дворе кричат мальчишки. Лика покрасила стены прихожей в нежно-фиолетовый цвет, но не ровным цветом, это для нее слишком просто, – а какими-то пятнам, формой они напоминают декоративных рыбок. Джон почему-то подумал, что на таком пятнистом фиолетовом фоне эксперты-криминалисты, не сразу разглядят кровавые пятна.

В полутьме он наткнулся на старинную ширму из розового дерева, на темном атласе – белые контуры женских фигурок в длинных кимоно. Лика была влюблена в Японию, ездила туда раз в год и скупала всякий местный хлам, современные поделки, которые продавцы выдают за изысканный антиквариат. Джон быстро прошелся по всем комнатам, задержался в ванной, встал возле умывальника, – нет мыла. Он открыл напольный стеклянный шкафчик, набитый всякой всячиной, нашел кусок мыла, снял бумажную обертку и сполоснул руки под струей воды.

Затем направился на кухню, в запасе еще много времени, можно выпить кофе, только нужен растворимый, чтобы Лика, когда войдет в квартиру, не почувствовала запаха. Он согрел чайник, сделал большую чашку кофе, добавил сливки и сахар. Не включая свет, прошел в большую комнату, окна которой выходили во двор, сел в низкое кресло, сделанное на японский манер, низкое, без подлокотников. Вытащил пистолет, передернул затвор, взвел курок и положил оружие на столик.

На открытых полках бессчетное множество японских фарфоровых фигурок в разноцветных кимоно, куколки, фонарики из рисовой бумаги. Две ширмы в разных углах, у них нет практического назначения, но это важная деталь интерьера, на стенах – раскрытые вееры всех возможных расцветок. Наконец прямоугольное зеркало в рост человека, обрамленное бамбуковой рамой. Зеркало на колесиках, его можно передвигать по комнате, словно ширму.

Джон сидел в кресле спиной к двери, смотрел в зеркало и видел полутемную прихожую, входную дверь и деревянную старинную вешалку. За окном серый пасмурный день превращается в ненастный вечер. Детские голоса пропали, шум улицы стал громче. Сегодня многое зависело от удачи.

Джон знает, как в этом городе охраняют государственных чиновников и серьезных бизнесменов, когда те ходят по бабам. Если дом многоквартирный, босс ждет внизу, в машине. Вооруженная охрана поднимается на последний этаж, заглядывает на чердак, спускается вниз по лестнице до первого этажа, проверяя, не спрятался ли злоумышленник в подъезде, осматривают ниши в стенах, темные коридоры… Когда осмотр завершен, босс в сопровождении одного-двух охранников поднимается к даме своего сердца. Возможны отступления от этой схемы, но незначительные.

Тут Джон обратил внимание, что в квартире теперь пахнет по-другому. Теперешний любовник Лики, пользуется одеколоном с резким стойким запахом. Борис был здесь неделю назад, сандаловым деревом и какой-то особой химией, не имеющей названия, – терпкой и горьковатой, – воздух пропитан до сих пор. И еще дух сигар, – его ни с чем не спутаешь. Говорят: Борис выкуривает одну после обеда и одну после ужина.

* * *

Кофе давно остыл, Джон, готовый задремать, сидел, опустив голову и закрыв глаза. Ровно в шесть он вышел из сонного оцепенения, поднялся, вошел в прихожую и вывернул лампочку. Встал рядом с дверью, прислонившись спиной к стене, и увидел в зеркале свое отражение. Он вытащил шприц с короткой тонкой иглой, снял колпачок. В шесть с минутами подъехал лифт, было слышно, как ключ вошел в скважину, щелкнул замок. Лика переступила порог, потянулась к выключателю. Но свет не загорелся.

Он шагнул вперед, одной рукой прижал Лику к себе, другой рукой воткнул шприц в шею, Плечом захлопнул дверь. Лика пыталась вырваться и закричать. Меховой воротник ее пальто, облепленный растаявшими снежинками, щекотал нос Джона. Сопротивление стало слабеть, Лика обмякла, колени подогнулись, он подхватил ее, поднял на руки, перенес в спальню и положил на кровать. Сел рядом и включил лампу на тумбочке. Глаза Лики были широко раскрыты, полные слез и невыразимого ужаса, они потемнели, зрачки расширились. Он бросил шприц на пол, минут десять неподвижно сидел на краю кровати, смотрел на коврик под ногами, исписанный японским иероглифами.

– Не бойся, – сказал он. – Препарат, который я тебе ввел, применяют, чтобы лишить человека способности двигаться. Только на некоторое время. Это онемение, которые ты сейчас испытываешь, пройдет через четыре часа. Сначала ты почувствуешь, что можешь двигать руками. Затем сможешь встать… Еще час-другой тебе будет трудно говорить, но потом и это пройдет. Потерпи. Мне не хотелось прибегать к крайним мерам, но Борис не оставил мне выбора. Послушай, тебе же будет лучше. Ты еще не выскочила за него замуж. Значит, – я не сделаю тебя вдовой… Может быть, ты еще встретишь своего мужчину.

Лицо Лики оставалось застывшим, будто замороженном, на этом мертвом лице жили глаза, полные слез и немого ужаса. Лика вращала зрачками, хлопала ресницами. Слезинки скатывались на виски, катились вниз. Он поднялся, прошел в прихожую, подобрал сумочку Лики и вытащил мобильный телефон. Затем вошел в кухню, включил свет, вернулся в гостиную. Зажег две настольные лампы и поставил в проигрыватель диск с музыкой русского певца, имя которого он не мог запомнить. Он выключил одну лампу, стоявшую у противоположной стены, снова устроился в кресле, допил холодный кофе. Последние сорок минут тянулись долго.

Певец спел все песни и начал сначала. Телефон звонил трижды, на экране высвечивался номер Бориса. После последнего звонка прошло минут десять, Джон встал, отодвинул чуть дальше зеркало, а кресло повернул так, чтобы сидеть лицом к входной двери. Человек, который войдет в квартиру, увидит не Джона, а его отражение в напольном зеркале, – трюк старый, однако он иногда срабатывает. У Бориса есть ключ, Лика всегда давала ключи мужчинам, с которым крутила романы, и не настаивала, чтобы ключи возвращали, когда увлечение заканчивалось. В ней совмещалось несовместимое, – она была расчетливой и прагматичной женщиной, но в то же время оставалась доверчивым и открытым человеком, – этими добродетелями злоупотребляли мужчины. Теперь ее привычки и склад характера наверняка изменятся.

Он слышал, как щелкнул замок, в квартиру вошел человек с портфелем. За спиной Бориса маячила другая фигура, охранник провожал босса до двери. В прихожей возникло замешательство, Борис пытался включить свет. Охранник первым понял, что происходит неладное, оттеснил босса плечом. Сделал два шага вперед, доставая пистолет. Джон, не вставая с кресла, выстрелил первым. Падая, охранник успел сделать два ответных выстрела. Пули, которые предназначались Джону, полетели в зеркало. Мелкие стекляшки брызнули в стороны. Борис, парализованный страхом, не отступил назад, только приподнял портфель, широко расставил ноги и замер.

Джон встал и от бедра выстрелил три раза, точно зная, что попадет в цель. Первая пуля сбила с головы Бориса кепку, две другие пришили грудь навылет. Джон вошел в темную прихожую, перешагнул два тела, лежавшие на светлом коврике, распахнул дверь шире. Теперь он увидел третьего человека, высокого мужчину в темном плаще и надвинутой на глаза кепке. Мужчина держал пистолет на уровне плеча, и целился в темноту. Охранник, сообразив, что находится в невыгодной позиции, – он хорошо освещен, а противник в темноте. Он отступил назад к лестнице, вскинул руку и выстрелил в лампочку под потолком. Свет погас.

Но было поздно, – из темноты раздались два громких хлопка. Джон выстрелил в ответ, теперь он не видел противника, но точно представлял, где тот стоит. Охранник, выронив пистолет, спиной упал на ступеньки, попытался встать, но не смог. Джон вышел на площадку, открылась и тут же захлопнулась соседская дверь. Он нажал кнопку лифта, вошел в кабину и спустился на первый этаж.

В машине, которая привезла Бориса и охрану, мог остаться только один водитель. Большой вопрос – слышал ли он выстрелы. Если слышал, вряд ли рискнет в одиночку войти в подъезд и подняться наверх. Если нет, – тем лучше. Джон вышел из лифта, спустился с площадки первого этажа к входной двери и толкнул ее. Он опустил пистолет в карман плаща, сжал рукоятку. Чтобы прицельно выстрелить, ему нужно две секунды, не больше, но и не меньше.

Но подумал, что в обычные дни Борис наверняка поднимался к Лике один, но сегодня, когда не смог ей дозвониться, взял охрану, – на всякий случай. Двор, погруженный в темноту, уже спал. Черный "Мерседес" стоял метрах в двадцати от парадного. Стекла подняты, не разглядеть, есть ли кто внутри. Джон повернул к арке, он шел не торопясь, боясь оступиться на скользком тротуаре. Под аркой было светло, здесь он прибавил шагу, почти побежал. Оказавшись на улице, повернул к автобусной остановке, прошагал полквартала до того места, где припарковал машину. Он сел за руль, развернулся и поехал к набережной. Здесь он остановился, вышел и бросил в реку разобранный пистолет, а затем вернулся и проехал пару километров в сторону центра.

Глава 44

Джон остановил машину в темном дворе, достал из багажника небольшой чемодан. Внутри несколько рубашек, две пары брюк и какие-то мелочи, которые, как правило, берут в дорогу деловые люди: папка с бесполезными бумажками, набор ручек. Этот чемодан ему без надобности, но в аэропортах подозрительно относятся к людям, улетающим за границу без багажа.

Пару кварталов он прошел пешком, на углу Ленинградского проспекта поймал свободное такси и попросил водителя отвезти его в аэропорт Шереметьево. Там он зарегистрировался на рейс Москва – Нью-Йорк, прошел паспортный контроль, купил в киоске приключенческий роман в мягкой обложке, пару газет и сел в зале ожидания. Из окон видна ярко освещенная часть взлетного поля, дальше, за пеленой дождя, – фюзеляжи двух самолетов. Рейс задерживался по техническим причинам, Джон листал газету, стараясь сосредоточиться на чтении, но мысли были далеко.

Он думал, что милиция давно прибыла на место происшествия. Сейчас оперативники ходят по квартирам в поисках свидетелей, водитель Бориса наверняка уже рассказал о подозрительном незнакомце, который выходил из подъезда. Он видел Джона с боку и со спины, – и всего пару секунд, – что он может знать, кроме самых общих примет: рост, телосложение, цвет волос. Лика Перумова уже пришла в себя – она главный свидетель. Но в каком состоянии Лика, может ли она говорить или писать? – большой вопрос.

Это были отстраненные холодные мысли, не рождавшие волнения и страха, будто думал не о себе, – о каком-то другом постороннем человеке, чья судьба не трогала. Но и отделаться от этих мыслей он не мог, помимо воли возвращался к ним, снова видел Лику, неподвижно лежавшую на кровати, слезы в ее глазах, Бориса с портфелем, стоявшего возле двери, снова чувствовал запах горелого пороха и слышал выстрелы. Джон сложил газету и раскрыл книгу, но так и не смог сосредоточиться.

* * *

Объявили, что рейс откладывается еще на час. Джон стал разглядывать пассажиров, гуляющих по залу. Напротив табло стояла стройная женщина в темном меховом жакете с чемоданчиком. Надо же, Кира Стоцкая, – девушка, вечно ожидающая наследства. Наверное, летит за покупками в Италию или во Францию. Джон поднялся и поздоровался. Кира улетала в Париж, вылет задерживался из-за плохой погоды, объявили, – всего на полчаса, – наверняка врут. Они присели на скамейку и немного поболтали об общих знакомых и последних сплетнях.

– Ты с концами улетаешь или еще вернешься? – спросила Кира.

– Наверное, не вернусь.

– Жаль, что я тебя больше не увижу. Впрочем, в этом городе тебе нечего делать. И мне тоже. А встретиться мы можем, например, на Елисейских полях. Ты прилетишь в Париж, чтобы немного развеяться. И вот в людском круговороте увидишь меня. Я буду сидеть в летнем кафе, пить "Перье" и мечтать о чем-нибудь сугубо поэтическом, прекрасном. Например, о большом наследстве.

Двое полицейских остановились неподалеку. Один посматривал на Джона и что-то говорил своему напарнику. Они потоптались на месте и пошли куда-то по своим делам.

– Ты выглядишь несчастной. Что-то случилось?

– Пожалуй…

– Могу попробовать угадать. Неудачная покупка? Или роковой мужчина?

– Из-за такой ерунды я не расстраиваюсь. Покупки и мужчины мало что для меня значат. Если честно: моя жизнь в Москве потеряла всякий смысл. Мне больше не на что надеяться, нечего ждать. Я так несчастна, что готова писать стихи. Правда ведь, что стихи пишут только несчастные люди? Впрочем, ты этого знать не можешь.

Джон посмотрел на часы и подумал, что Лика Перумова сейчас уже может шевелить руками, ходить по квартире и даже давать показания понаехавшим полицейским. Она назовет настоящее имя убийцы, скажет, что он американец. Может быть, покопается в своих многочисленных альбомах, найдет его фотографию. Если среди полицейских попадется толковый человек, он первым делом прикажет обзвонить международные аэропорты и узнать, был или заказан билет на имя Джона, если да, на какой рейс. Можно было предвидеть, что из-за погодных условий рейс отложат на неопределенное время и как-то подстраховаться. Заранее позаботиться о паспорте на чужое имя. Иле ввести Лике двойную дозу этой дряни, чтобы она до завтрашнего утра не смогла бы ни пальцем пошевелить, ни слова сказать. Но препарат не так уж безобиден, немало случаев, когда в больших дозах он провоцировал инсульт и даже приводил к смерти. Нет, он все сделал правильно. Все правильно…

– Я сам писал стихи, – сказал Джон. – Ну, это были ученические подражательные вещи. Ничего серьезного. Даже напечатал несколько стихотворений в одном нью-йоркском литературном журнале. А потом подписал контракт и ушел в армию, а там было как-то не до стихов. По возвращении снова учился, работал в одной очень большой охранной компании. Затем в другой, поменьше… Как-то попробовал снова взяться за перо. Но ничего не получилось.

– И ты был несчастен, когда их писал?

– Я был влюблен в одну девушку. Ну, из нашего класса. Теперь она взросла женщина, у нее ребенок. И своя жизнь. Возможно, мы с ней скоро встретимся.

– Ты ее по-прежнему любишь?

– Даже сильнее, чем в юности.

– Тогда почему ты так долго кис в Москве? Почему к ней не поехал?

– Это была моя ошибка. Люди сами не знают, чего им надо. Живут и думают, что все делают правильно. Но оказывается, что они ничего не знают и не понимают. Иногда можно исправить ошибки. Иногда бывает поздно. Но я надеюсь на лучшее.

– Дам тебе один совет: не заставляй женщин долго ждать, они этого не любят. Ладно, разберешься в своих проблемах без моих советов. Ты спросил, почему я несчастна… По самой простой утилитарной причине: мой папочка, на похороны которого я грозилась тебя пригласить, скончался… Только не надо слов утешения. Он скончался и все, что имел, все, чем владел, – деньги, недвижимость и даже коллекцию золотых монет, – отписал своей сиделке. Она возилась с ним три года. Переворачивала его с боку на бок, словно подгоревшую котлету. Натирала всякой вонючей химий, чтобы он не сгнил заживо, и вообще заботилась… И вот теперь сорвала свой джек-пот. А я осталась ни с чем. Ну, если не считать своих долгов. И небольшой квартиры, – и та у черта на рогах. Я могу подать в суд на эту сиделку, но тут еще одна деталь. Папаша оформил с ней брак, еще три года назад, тайком от меня. Какие же люди неблагодарные, он ведь мой отец…

– Очень жаль. Мои соболезнования.

– Брось. Какие соболезнования, когда я ждала его смерти… Что я говорю? Ждала я совсем другого. Богатства, свободы, которую дают деньги. Получила бы наследство, набралась наглости и сделала тебе предложение. Женила бы на себе. Честно говоря, была такая мысль… Ты мне всегда нравился. Ведь без денег ты бы, наверное, на мне бы не женился. Правда я не знала, что ты кого-то уже любишь. Мои шансы были не велики. А теперь их совсем нет.

Кажется, Кира Стоцкая была готова расплакаться, но сдержалась. Джон посмотрел на часы, если полицейские разговорили Лику, и она сказала правду, то его должны были задержать еще час назад, прямо здесь. Но в этом городе события развиваются медленно. Пока один начальник позвонит другому, что-то скажет, тот отдаст команду, но ее неправильно поймут, а когда поймут правильно, отдадут новую команду, но ее некому будет выполнять, потому что закончился рабочий день… Да, здесь все тянется дольше, от приказа до его выполнения, порой, большая дистанция, такая большая, что сам приказ теряет всякий смысл. Но сегодня полицейские будут шевелиться быстро, убит большой человек.

На табло забегали цифры. Наконец-то, – посадка на рейс начнется через час. Ждать еще долго. Но час – это лучше, чем полная неизвестность.

– У тебя все впереди, – сказал он. – Ты еще встретишь своего принца.

– Не надо… Не хочу твоей жалости. И вообще, не слушай меня, – все не так уж плохо. Просто сегодня я болтаю всякий вздор. У меня есть немного денег, – на один год сносной жизни в Париже их точно хватит. А там подцеплю какого-нибудь больного старикашку с толстым бумажником, выскочу за него и буду сидеть у одра, дожидаясь… Сама не знаю чего. Вообще женщины совсем не такие расчетливые и корыстные существа, какими иногда кажутся. Они еще хуже.

– Ты добрая, – сказал Джон. – У тебя все будет хорошо.

– Ты так думаешь? – кажется, она снова была готова заплакать. – А, может быть, все мои проблемы от того, что у меня нет чувства юмора? Хорошо бы его развить… Я совсем не знаю анекдотов, а когда их рассказывают, не понимаю, в каком месте надо смеяться. Поэтому смеюсь постоянно, без перерыва.

– У тебя все в порядке с юмором. Посмотри на табло. Посадка на твой самолет началась.

Кира встрепенулась, быстро чмокнула его, оставив на щеке отпечаток красных губ. Не сказав ни слова, встала и пошла, быстро, не оглядываясь. Через несколько секунд затерялась в потоке пассажиров. Джон посмотрел ей вслед вдруг решил, что сегодня с ним ничего плохого не случится. Плохого не случится ни сегодня, ни завтра. Скоро он сядет на самолет, а через девять часов приземлится в Нью-Йорке.

Content

Андрей Троицкий
Американский брат

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44