Евгений Попов

Водолечебница «Счастье»

«Что такое счастье – это каждый понимал по-своему».

Аркадий Гайдар

Мало кто знает, что в Москве еще совсем недавно имелось уникальное лечебное заведение, которое организовал и содержал мой известный персонаж, безработный Хабаров. Дело в том, что буквально в сотне километров от столицы располагается девственный кустарно-луговой массив, состоящий из торфяных озер и болот ледникового происхождения, где в воде водятся язь, линь, карась, окунь, щука, а в небе – черный коршун, русский орел, скопа, пустельга, ремез, речная крячка, тростниковая камышовка. Но вовсе не это привлекло сюда в начале ХХI века безработного Хабарова, а то, что при своем бесславном отступлении из Москвы в 1812 году Наполеон был вынужден утопить в этих озерах и болотах все свои сокровища, награбленные в России: церковную утварь, золото и серебро в слитках, изделия, украшенные драгоценными камнями. А где точно – неизвестно, потому что этот французский русофоб, не рассчитавший свои силы, никому об этом перед смертью не сказал, а потом умер. Хабаров не такой был дурак, чтобы эти сокровища искать, потому что у нас кто сокровища даже если и найдет, того все равно или убьют, или посадят, или он рехнется умом. Да никто, если честно сказать, объемных тайных сокровищ так и не нашел за все обозримое время нашей истории, несмотря на то, что Русь обладает древней традицией – сначала украсть, потом где-нибудь это наворованное спрятать. В существовании библиотеки Ивана Грозного и то наука сомневается. Хабаров зато прочитал, что эта торфяная вода благодаря своим теплофизическим свойствам и биохимическому составу оказывает лечебное воздействие на суставы, сердце и нервы, а по случаю Наполеона имеет повышенное содержание золота, серебра, меди, олова и цинка, что еще более усиливает ее медицинские свойства. Хабаров тогда взял кредит, одолжил у меня недостающую сумму, рассчитал ЛОГИСТИКУ привоза торфяной воды и устроил водолечебницу на две гидромассажных ванны с пузырьками и солярием в Первом Колобовском переулке, в том самом полуподвале, где раньше была мастерская нашего покойного друга литератора и скульптора Федота Федотовича Сучкова, отсидевшего при Сталине тринадцать лет, ученика великого русского писателя Андрея Платонова. Впрочем, все эти подробности вряд ли имеют прямое отношение к моему, следующему за этими подробностями рассказу. О том, как лежа в этой целебной воде, куда мой старый институтский друг Хабаров пускал меня бесплатно, я вдруг начал медитировать и вспоминать, вспоминать, вспоминать…

Добавлю только, что Хабаров официально именовал свою водолечебницу «Счастье» и печатал о ней объявление в газете «Московский комсомолец». Но, как потом выяснилось, когда на него завели дело, лечебница вообще-то была, мягко говоря, не совсем официальная. Ну, не будем об этом. Следователи в принципе ничего потом доказать не смогли или не захотели. Покрутились, повертелись, нервы только всем попортили, после чего рассыпалось дело в прах.

Так вот. Я лежал в гидромассажной ванне и грезил. Мысли мои были отрывисты, спонтанны, дискретны, но я их для вас сейчас художественно выстрою – для удобства чтения, из уважения к дорогим читателям и читательницам, а также в пику постмодернизму, в принадлежности к которому меня всю жизнь сдуру обвиняли критики. Сдуру, потому что уж если я не реалист, то кто тогда в нашей стране реалист? Итак, я лежал и грезил, медленно погружаясь в прошлую действительность как в торфяную воду. Мне никто не мешал. Вторая гидромассажная ванна с пузырьками и солярием была, к счастью, пустая, и медсестра, смазливая уроженка города К., стоящего на великой сибирской реке Е., впадающей в Ледовитый океан, куда-то исчезла. По своим делам, что ли?..

«Мне вот-вот должно было исполниться тридцать три года, когда я наконец-то догадался, что пора менять жизнь к лучшему.

Наверное, раньше надо было соображать, раз уж выпало мне в советской империи родиться, но уж как случилось, так и случилось. Всему есть свое объяснение, равно как и всему свое время и место.

Вот вы, современные читатели и читательницы, в Советском Союзе, возможно, вообще не бывали – по младости лет, – а воспоминания старых советских людей, каковыми являются, по моим наблюдениям, все граждане РФ до 1965 года рождения, большей частью смазаны, приблизительны в силу тех или иных обстоятельств, куда следует включить преждевременное слабоумие, невнимательность и – пардон! – СОЗНАТЕЛЬНОЕ ЗАБВЕНИЕ. Ну, дескать, что было, то было, что прошло, того уж нет. И скорей всего никогда уже не будет…

Поэтому я сейчас вам быстренько расскажу, что смогу – ну, как там все было устроено, когда наша страна еще была одной шестой частью мировой суши, а не скукожилась до одной седьмой. Хотя, если честно сказать, и одна седьмая – это совсем, совсем неплохо. Многие за рубежами наших пограничных столбов о таких просторах только мечтают, отчего, как жалуются некоторые другие, не будем уточнять кто, нас во всем мире и ненавидят. Весь мир друг у друга на головах сидит, а русские, видите ли, все своими обильными пространствами любуются, по случаю чего и затопили половину Сибири идиотскими ГЭС, которые как начали большевицкие начальники строить, так и нынешние, хрен их знает, кто они такие по идеологической принадлежности, остановиться не могут. Чисто как дети, которые ковыряют палочкой весенний ручей, плотину на нем возводят из подручного уличного мусора.

А страною тогда, когда мне вот-вот должно было исполниться тридцать три года, правили люди, которые утверждали, что являются коммунистами, как примерно сейчас утверждает Зюганов. «Дерьмо вы, а не коммунисты», – говорили им оппоненты. «Сами вы дерьмо», – отвечали им коммунисты. В этом споре я не участвовал, не участвую и участвовать не собираюсь, пусть сами разбираются, Why is Who какого цвета. В споре, говорят, рождается истина, но она, как известно, нашей стране не нужна, а я – верный и послушный сын своей печальной родины, мне истины тем более не нужно, что мне с ней делать?

Вот… Обратите внимание: сейчас кругом пока что изобилие, а тогда в продуктовых магазинах практически ничего не было. То есть в Москве имелись и колбаска, и мясо, и сыр, но ПО ОЧЕРЕДИ, при диком скоплении озлобленных людей, в этой очереди стоявших, где одни кричали про «зажравшихся москвичей», а другие про «понаехавших» – из-за них, дескать, и очереди скапливаются. Никогда мне не забыть «Универсама» в Теплом Стане, где за час до открытия собиралась угрюмая толпа, которая в 9 утра чуть двери не сносила, устремляясь к прилавкам, мгновенно разбирая все, что на них находила. Ну а те, кому по нерасторопности дефицитного куска не досталось, вот они-то и организовывались тогда в очередь. «Вы последний? Я за вами…» Что же касается так называемой провинции, так там вообще не имелось из продуктов НИ-ЧЕ-ГО, кроме МАРГУСАЛИНА, хлеба и разливного вермута, после принятия которого на дне стакана оставался темный осадок толщиною в палец. Что такое «маргусалин», я до сих пор точно не знаю, помню только, что была это какая-то особенная мерзость слизеобразная, серая, вонючая, на которой можно было с голодухи жарить картошку. Чего я и тогда не делал, чтобы не вырвало.

С духовной пищей было, конечно же, лучше, Россия ведь Духовная страна? Но запросто могли посадить за чтение книги «Архипелаг ГУЛАГ» или если кто регулярно пересказывает людям то, что слышал по «Голосу Америки». За границу тогда хрен было свободно съездить, за исключением Болгарии, куда тоже не всякого пускали, а только проверенного НА ПРОИЗВОДСТВЕ парткомом, профкомом, КГБ и дирекцией. Что еще? Туалетную бумагу тогда мало кто видел в свободной продаже, а если ее время от времени ВЫБРАСЫВАЛИ (канувший глагол тех лет), то счастливцы разбредались по городу, как туземцы, обвешанные ожерельями из рулонов упомянутой бумаги, которой – уж чего-чего – а теперь у нас в стране, согласно грубой русской поговорке, хоть задницей ешь. Зато песни пели под гитару о том, что «лыжи у печки стоят», в космос летали на ракетах и других космических кораблях, снабжали, чем могли, африканцев и прочих бедолаг, угнетенных капиталистами. На югославской антисоветской карикатуре был изображен Никита Хрущев, босой, в дырявых штанах и с вопросом, торчащим, по законам комикса, изо рта «Кому бы мне еще помочь?». Югославией тогда правил Тито, Китаем – Мао Цзэдун. Хрущев с ними рассорился, Брежнев помирился. У Брежнева дочка в цыгана влюбилась, но его посадили за бриллианты. Ладно. Хватит. Потому что меня и самого печалят скорбные картины того времени, пропади оно пропадом! Хорошее тогда, конечно, тоже было, но оно в первую очередь заключалось в том, что я был моложе на тридцать с лишним лет. Солнышко, как сейчас помню, светило ярче, небо было голубое, девушки красивые, билеты на самолет дешевые, водка продавалась по цене 2 руб. 87 коп., ну и лыжи действительно иногда стояли у печки.

Вот так, прямо надо сказать, жила великая страна, поэтому и я к тому времени, когда мне вот-вот должно было исполниться тридцать три года (р. 05.01.1946), находился в весьма странном положении. С одной стороны, я стал знаменитостью «широко известной в узких кругах». В «Новом мире», самом интеллигентном журнале тех лет, у меня в 1976 году, напечатали два коротких рассказа с предисловием Василия Шукшина, и я надеюсь, что читатели и читательницы знают или, по крайней мере, слышали это славное имя.

Тогда в советских литературных журналах печатали в основном такую мутную безумную чушь, что я наутро «проснулся знаменитым». Недооценка собственных достижений для писателя глупа, переоценка – губительна. Не переоцениваю! Спасибо Шукшину! Шукшин в те годы был, как сейчас говорят, «культовой персоной», отчего и привлек внимание к моим скромным сочинениям. Но и мои рассказы были неплохие, скажу без ложной скромности. Я, кстати, после публикации получил целый мешок писем от благодарных читателей и читательниц, но, увы, многие из них задавали мне ехидный вопрос – как это покойник с того света мог написать мне предисловие через два года после своего успения (Шукшин умер в 1974 году). Я на десяток писем вяло ответил, что, дескать, живем в непростое время, не все сразу печатается, намекал на цензуру, которая, кстати, и у самого Шукшина в предисловии вырезала, к моему изумлению, абзац, но мне в редакции посоветовали лишнего не болтать, на чем я свою переписку с народом и закончил. Да, да, действительно неплохие были рассказы, если не верите, то вот прочитайте один из них.

Барабанщик и его жена, барабанщица

Жила-была на белом свете одна тихая женщина-инвалид, и жил на белом свете вместе с нею один бойкий барабанщик из похоронного оркестра.

Эта женщина однажды проживала с мужем в городе Караганда Казахской ССР и ехала в рейсовом автобусе на работу. И тут у автобуса заглох мотор на переезде, а поезд был слишком близко.

И поезд налетел на автобус, делая кашу и железный лом. И барабанщица вылетела из автобуса.

Во время полета ей разбило голову кованым сапогом, и кости торчали наружу, после чего она что-то все стала бормотать, бормотать, бормотать, а также читала всего лишь одну книгу. А именно: Расул Гамзатов – «Горянка», где он описывает новые отношения между людьми в Республике Дагестан и борьбу за женское равноправие.

Эту книгу она купила в больничном киоске непосредственно после травмы. И никогда больше с ней не расставалась.

После несчастья многие отвернулись от женщины, и первым из них был ее родной муж.

А барабанщик всю жизнь играл на барабане. Он и на фронте бил в барабан, и после войны бил в барабан. Он сильно пил. Он пил, пил, пил и допился до того, что стал играть в похоронном оркестре, где ходил за гробами с музыкой.

И от него тогда тоже многие отвернулись.

Вот тут-то они и сошлись с женщиной, и стали жить на улице Засухина во времянке.

Зимой во времянку задувало, но ярко горела печь. А летом у них в садике цвела черемуха, и можно было дышать. Правда, барабанщик все пил да пил, и женщина все бормотала.

А красивая была женщина – черноволосая, стройная.

А барабанщик, кроме игры на барабане, изучал вопросы прочности окружающих предметов. Он сильно сокрушался, что нет на земле прочных предметов. И что если есть вроде бы прочный предмет, то обязательно имеется предмет еще более прочный, который может разрушить первый предмет.

– Ведь если бы не это, твоя голова не была бы расшиблена кованым сапогом, – говорил он барабанщице.

И та с ним соглашалась.

Ввиду неуспешных поисков смысла прочности барабанщик пил все больше и больше. И вот однажды он в полном отчаянии замахнулся на святая святых: он забрался на барабан и стал по нему прыгать. Пробуя.

А женщина сидела на кровати.

Она тихо сидела на кровати и читала любимую книгу. Тихо тикали ходики. Деревянные стены времянки были аккуратно выбелены. В углу висел рукомойник и стояло поганое ведро. На полу лежал половичок.

А барабанщик все прыгал и прыгал, а сам был маленький и толстенький. Он прыгал-прыгал да и прорвал барабан – свой хлеб, свое пропитание.

Он тогда очень огорчился и стал поступать нехорошо. Он стал обвинять барабанщицу в том, что она испортила ему жизнь.

– Если бы не ты, дура, я бы сейчас играл в Большом театре. Я тебя могу побить.

Тихая женщина очень испугалась. Потому что они жили долго, и он с ней никогда так не говорил. Она взяла с собой книжку и убежала на улицу.

А на улице была ночь и плохо горели фонари, так что бежать можно было лишь сильно отчаявшись.

Барабанщик понял это, и ему стало очень стыдно. Он тогда пошел к водопроводной колонке, а сам был волосатый. Он разделся, облился холодной водой, вернулся в дом и вспорол пуховую перину.

Вывалялся весь в пуху и пошел искать барабанщицу.

Он нашел ее под завалинкой. Она дрожала от страха и смотрела в темноту из темноты.

– Ну, что ты боишься, дура? – сказал пуховый барабанщик. – Ты не бойся.

Барабанщица молчала.

– Ты не бойся, лапушка, – сказал барабанщик, который был бойкий. – Я не намазался дегтем, я не намазался медом. Я облился водой, и тебе будет легко отмыть меня. Ты хочешь меня отмыть?

– Хочу, – ответила женщина.

Она вылезла из-под завалинки и забормотала: «Хочу, хочу, хочу».

И они вернулись в дом. Барабанщик обнял барабанщицу. Она нагрела воды в большом баке. Вылила воду в корыто и стала отмывать барабанщика.

А он сидел в корыте и пускал ртом мыльные пузыри, чтобы барабанщица не плакала, а смеялась.

Старым советским людям сразу же становилось понятно, что название этого рассказа было навеяно песней полузапрещенного тогда Булата Окуджавы, где есть такие слова: «…где же, где же, барабанщик, барабанщица твоя?» Ну а Расул Гамзатов (1923–2003), дагестанский советский поэт, лично мне симпатичен, хотя я и не был с ним близко знаком. Когда меня вышибали из Союза писателей в 1979 году, этот аксакал пребывал на секретариате Союза писателей в состоянии легкого алкогольного опьянения и время от времени восклицал с акцентом во время моей перепалки с противным партийным чертом Феликсом Кузнецовым и другими писательскими начальничками: «Ай, молодца! Хорошо сказал! Принять его обратно писателей союз!» – «Заткнись, пьяная морда!» – шипели ему коллеги. Вели секретариат великие С.В. Михалков, сочинитель гимнов, и Ю.В. Бондарев, Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и двух Государственных премий СССР. Михалков он и есть Михалков, а Бондарев меня поразил тем, что, слушая меня, изображал из себя глухонемого, как Король или Герцог в книге Марка Твена «Приключения Гекльберри Финна». Осуждающе качал головой, гримасничал, хватался за лоб, лучше меня понимая, что все сказанное протоколируется и в дальнейшем может навредить его ИМИДЖУ – в той или этой жизни.

Бог с ним, я его уже простил и надеюсь, что это взаимно, как некогда пелось в советской песне на слова К.Я. Ваншенкина, который на этом, единодушно голосовавшем сборище, не присутствовал в отличие от будущего светоча демократии Д.А. Гранина, тоже Героя Социалистического Труда, слова которого о том, что мне в Союзе писателей делать нечего, я с целью литературного самообразоваиия запомнил на всю жизнь. Еще там был какой-то активный Шундик, но это я вообще не знаю, кто такой… И «поганое ведро» – это не моя выдумка, так у нас в Сибири именовали то, что в Европейской России зовется «ведром помойным».

Так что вот, значит, «проснулся я знаменитым» в 1976 году и меня стали наперебой приглашать в журналы, из которых мне раньше годами присылали стандартные, как под копирку, ответы, суть которых с различными вариациями сводилась к тому, чтобы я побольше читал советской литературы, учился у классиков и не концентрировался «на теневых сторонах нашей действительности». А тут я принесу пяток рассказов, и меня даже обнимают. Но когда приду через месяц за ответом, на меня смотрят умоляюще и говорят: «Женя, ты же понимаешь, что напечатать это невозможно. Принеси что-нибудь ПОЛЕГЧЕ». Ну, я и следующую порцию прозы тащу, у меня тогда рассказов штук двести было неопубликованных. И с новыми рассказами та же история, а 200 если разделить на 5, то получается 40, и выходит, что я раз по сорок обегал все эти знаменитые редакции, после чего пришел в натуральное отчаяние и стал всерьез размышлять, как бы мне все-таки изменить жизнь к лучшему.

То есть на Запад я совершенно не стремился. Страна моя здесь, русский язык мой здесь, читатели и читательницы здесь. Зачем мне ехать и куда – ведь оттуда нет возврата, ибо Советский Союз, страна строгая, и проводы новых ОТЪЕЗЖАНТОВ в Шереметьевском аэропорту проходили примерно так же, как нынче проводы в крематории. Створки смыкаются, и больше мы с тобой, дорогой друг, никогда в этой жизни не увидимся. Не то что сейчас, когда у каждого загранпаспорт, а людям все, видите ли, плохо, все свободы им не хватает, кругом, по их мнению, видите ли, тоталитаризм. Тут невольно вспоминаются стихи поэта Николая Олейникова, которого в 1937 году большевики расстреляли ни за хрен собачий, поставив ему фальшивый диагноз «участник контрреволюционной троцкистской организации». Да… Больше делать было нечего Николаю Макаровичу Олейникову в 1937 году, как вступать в какую-то идиотскую организацию! Тьфу, кретины! Хоть бы что-нибудь более художественное придумали…

Когда ему выдали сахар и мыло,

Он стал домогаться селедок с крупой.

…Типичная пошлость царила

В его голове небольшой.

Вам «сахар и мыло» выдали? Выдали. Не расстреливают, как Олейникова. Не судят за тунеядство, как Бродского. Не высылают в Горький, как Сахарова. Церковь вам восстановили. Разрешили модернизм и «салоны красоты». За книжки больше на Лубянку не тягают, пишете, черт знает что, Путина ругаете, по всему миру вольно шастаете, «от Суоми до Китая», как некогда пел бард и романтик 60-х Владимир Туриянский, которому 21 августа 2015 года исполнилось восемьдесят лет.

Так нет, вам теперь подавай «селедок с крупой», чтобы У НАС было лучше и демократичнее, чем У НИХ. Да не будет такого никогда, молите Господа нашего Иисуса Христа, чтобы последнее, как у кулаков в начале 30-х, не отобрали из тех свобод, что в начале конца «перестройки» свалились ни с того ни с сего на головы обывателей, которые для этого даже пальцем не шевельнули. Разве непонятно образованному человеку, что всегда и везде правили, правят и вечно будут править негодяи, отличающиеся друг от друга лишь процентом свершаемых ими мерзостей, который колеблется от 5 % до 99 %. Ну а какие страны в какой находятся степени маразма, сами решайте, мне лишних неприятностей не нужно, жизнь моя и так сложна, как у Гамлета, который под большевиками и «демократами» не существовал, но тоже, знаете ли, имел проблемы.

То есть меня как не печатали, так и не печатали, и была лишь одна у меня отрада, что теперь я стал «тот самый Попов, у которого два рассказа были в «Новом мире» с предисловием Шукшина».

Нет, и другая у меня была отрада. Я жил тогда в городе Дмитрове Московской области, обменяв трехкомнатную квартиру в центре города К., стоящего на великой сибирской реке Е., впадающей в Ледовитый океан, на четвертушку шлакобетонного барака в рабочем поселке завода фрезерных станков, которому острые на язык аборигены дали название «негритянский поселок». Потому что из всех достижений цивилизации ХХ века там имелось лишь электричество. Сортир был на три барака один, газа не было даже баллонного, Интернет еще не изобрели. Я там был очень доволен жизнью, как мещанин, и счастлив. Много читал, писал, ходил по субботам в баню. Необходимые для существования деньги зарабатывал трудом, не имеющим никакого отношения к литературе и словам, ее составляющим.

Ну а альтернативой отъезду за бугор желательно было бы стать СОВЕТСКИМ ПИСАТЕЛЕМ, но не той сукой продажной, что пишет для властей «чего изволите», а таким, как уважаемые мной личности тех времен – Аксенов, Битов, Вознесенский, Евтушенко, Домбровский, Искандер, Шукшин, Ахмадулина, Солженицын. Солженицына, впрочем, ровно в это время из СССР уже выперли. Или если сил и таланту недостанет, чтобы покорить такие заоблачные литературные вершины, то на худой конец просто ПРОГРЕССИВНЫМ писателем, каковых пачками печатал молодежный журнал «Юность». И чьи имена, в отличие от вышеуказанных, боюсь, уж точно ничего сейчас вам не скажут, уважаемые современные читатели и читательницы.

Однако и тут имелся определенный заколдованный круг, из которых в основном и состояла тогда жизнь. Чтобы вступить в Союз писателей с его, как нынче выражаются, БОНУСАМИ в виде практически бесплатных Домов творчества, престижных поездок, гонораров, выступлений, нужно было быть автором двух полновесных книг, а чтобы напечатать в СССР две полновесные книги, нужно было быть членом Союза писателей. Вот как хочешь, так этот заколдованный круг и расколдовывай. В партию вступай, иди в стукачи, годами пиши очерки о рабочем классе, который строит на морозе коммунизм. За все надо платить. Глядишь, смилостивится начальство, когда увидит, что ты уже испекся, готов на все, хоть Ленину поклоны у Мавзолея бить, как это сделал один знаменитый литературный «шестидесятник», угодивший за это в дурдом, глядишь тогда тебя и пустят в «их круг».

Вариант, что могут посадить, я всерьез не рассматривал. «Мы против властей не бунтуем», как говорила старушка в «Театральном романе» Булгакова. Патентованным диссидентом я никогда не был, они для меня тоже были персонажами, как коммунисты, Хабаров или нынешние депутаты Государственной думы. В то, что они чего-то могут добиться, я никогда не верил, потому что некоторых из них хорошо знал. Они ничего и не добились. Это диссиденты, что ли, «перестройку» придумали? Вовсе не они, а все те же коммунисты да гэбэшники. У нас власть всегда сверху менялась и меняется, даже в семнадцатом году, начавшемся, как известно, с февральской революции…

Но тут мне вроде бы опять повезло. Вышло какое-то постановление КПСС, что нужно пригреть молодых писателей, потому что прежние советские писатели уже все стали старые, мышей не ловят, заговариваются, скоро помрут. Мне, как юному таланту, одобренному Шукшиным, позволили подать документы в Союз писателей БЕЗ ДВУХ КНИГ, первая из которых вот-вот да и выйдет же когда-нибудь, товарищи! Так что зачем парня зря мурыжить, парень хороший, простой, из Сибири, пьет, правда, много, так кто в России не пьет? Вот документы-то я и подал, питаясь одною надеждой, что примут в Союз и тогда уж там непременно что-нибудь у меня изменится, в лучшую, разумеется, сторону. Меня и приняли, но тут же исключили.

Дело в том, что меня сильно обозлила история с выходом, вернее НЕВЫХОДОМ моей книги в издательстве, название которого я не собираюсь скрывать: «Советский писатель». Эти совписовские совслужащие во главе с какой-то косой на один глаз бабой, фамилию которой я забыл, ухитрились на основании трех ПОЛОЖИТЕЛЬНЫХ рецензий на книгу составить ОТРИЦАТЕЛЬНОЕ редакционное заключение, где писали нечто вроде того, что рецензенты, конечно, люди уважаемые, но в данном случае все трое дружно ошибаются. И Георгий Семенов, и Николай Евдокимов, и даже Дмитрий Стариков, имевший репутацию партийного обскуранта в отличие от двух других рецензентов, но тем не менее мои сочинения одобривший. Книга – говно, и печатать ее ни в коем случае не нужно…

Расстроенный, я зашел в прогрессивный журнал тех лет «Сельская молодежь» и рассказал про этот БЕСПРЕДЕЛ сочувствовавшему мне редактору отдела прозы, которого я назову Б.Р., потому что он еще живой. Он ко мне относился очень хорошо, но тоже не печатал, ссылаясь на начальство, которым был не кто иной, как видный ельцинский демократ О.П., в настоящее время тоже еще живой, живее других живых.

– Ты что, Женя, глупой, что ли, совсем или прикидываешься? Не будет ТАКОЕ печатать никто. Один раз трюк твой удался в «Новом мире», а на большее ты, как в песне, не рассчитывай, – сказал мне Б.Р.

– Но почему? Я же не антисоветчик!

– Был бы ты антисоветчик, сидел бы в Мордовии. Пойми, ты НЕ С НАМИ. А кто не с нами, тот против нас, слышал?

– Так что же мне делать?

– Скажу, если действительно хочешь знать. Стань, как все мы. Для начала поедешь на БАМ, напишешь очерк, ПИСАТЕЛЬСКИЙ ОЧЕРК, получишь триста рублей, свитер себе купишь, а то вон у тебя дырка на рукаве, ботинки хорошие купишь. А кончатся деньги, поедешь в Новый Уренгой писать про молодых нефтяников. Так и войдешь постепенно в наш круг, привыкнут люди к тебе, глядишь через годик и рассказик какой тиснем, если ты, конечно, над ним КАК СЛЕДУЕТ поработаешь. И Союз от тебя никуда не убежит, и в партию вступишь.

Тут я понял, что круг замкнулся, и даже если меня примут в «их круг», то моя судьба – покорно согнувши выю, безропотно пополнить ряды пишущих «совков», по пьяни рассказывающих собутыльникам в буфете Центрального дома литераторов о своих гениальных замыслах вроде сочинения пьесы о Христе и Иуде. Выхода нет. Нужно самому менять жизнь к лучшему.

И я ее изменил. Ибо «Метро€поль» это и был ТРЕТИЙ ПУТЬ – попытка обретения в тоталитарной стране пусть жалкой, но свободы творческими людьми, не желавшими эмигрировать, садиться в тюрьму или ссучиваться.

«Будьте реалистами, требуйте невозможного» – этот лозунг французских «леваков» 1968 года, как ни странно, пришелся по душе нам, авторам альманаха, к коммунистическим идеям большей частью вовсе не склонным. Поэтому когда Виктор Ерофеев предложил мне, как это водится на Руси, стать ТРЕТЬИМ в раскупоривании громокипящей бутылки под названием «Метро€поль», я в ответ его поцеловал, хотя и сообщаю интересующимся, что надеюсь до конца сохранить свою гетеросексуальную ориентацию. Заодно сообщу, что дороги наши с милым другом Виктором разошлись, у каждого из нас своя жизнь, свои дела, свои друзья, свои враги, свои мнения, но я всегда буду помнить, что когда-то мы стояли, согласно Джеку Лондону, «спина к спине у мачты против тысячи вдвоем». Василия Аксенова я тогда еще не знал, когда решил сам изменить жизнь к лучшему, это уже потом он стал моим старшим другом, товарищем и братом. И я, клянусь вам, все-таки изменил жизнь к лучшему, несмотря ни на что. Здесь, впрочем, требуется справка.

Из Википедии:

Альманах «Метро́поль» – сборник неподцензурных текстов известных советских поэтов и писателей, а также авторов «андеграунда».

Составители: В. Аксенов, А. Битов, Вик. Ерофеев, Ф. Искандер, Евг. Попов.

Авторы:

Аксёнов, Василий Павлович

Алешковский, Юз

Апдайк, Джон Хойер

Арканов, Аркадий Михайлович

Ахмадулина, Белла Ахатовна

Баткин, Леонид Михайлович

Битов, Андрей Георгиевич

Вахтин, Борис Борисович

Вознесенский, Андрей Андреевич

Высоцкий, Владимир Семенович

Горенштейн, Фридрих Наумович

Ерофеев, Виктор Владимирович

Искандер, Фазиль Абдулович

Карабчиевский, Юрий Аркадьевич

Кожевников, Петр Валерьевич

Кублановский, Юрий Михайлович

Липкин, Семен Израилевич

Лиснянская, Инна Львовна

Попов, Евгений Анатольевич

Ракитин, Василий Иванович

Рейн, Евгений Борисович

Розовский, Марк Григорьевич

Сапгир, Генрих Вениаминович

Тростников, Виктор Николаевич

Оформление альманаха – Давид Боровский, Борис Мессерер, Анатолий Брусиловский.

Издан тиражом 12 экземпляров в Москве в 1979 году самиздатским способом.

Целиком переведен на английский и французский языки, частично – на немецкий.

Один из экземпляров альманаха был нелегально вывезен в США и опубликован издательством «Ардис» сначала репринтным способом, а впоследствии в новом наборе. Другой – во Францию (Изд-во «Галлимар»).

«МетрОполь» был резко раскритикован Союзом писателей СССР, что предопределило его невыход из печати. Составители и авторы альманаха подверглись репрессиям: Вик. Ерофеев и Евг. Попов были исключены из Союза писателей.

В связи с этим в знак протеста из СП вышли Василий Аксенов, Семен Липкин, Инна Лиснянская. Другие авторы подверглись разного формата гонениям в СССР.

Благодаря этому многие ранее неизвестные писатели обрели популярность и ныне считаются классиками современной русской литературы второй половины ХХ века.

История с «Метро€полем» имела большой резонанс, обострив проблемы цензуры, против которой и был, собственно, направлен альманах, а не против существующего советского строя.

В 1988-м в «эпоху гласности» альманах был переиздан в СССР.

Беллетризированная история альманаха «МетрОполь» содержится в романе Василия Аксенова «Скажи изюм», романах Евгения Попова: «Прекрасность жизни» и «Подлинная история «зеленых музыкантов».

Да, да, еще раз подчеркиваю, что, казалось бы, логически неправильное мое решение принять участие в «сомнительном» альманахе непосредственно в процессе приема в Союз писателей, о котором мечтали десятки, если не сотни литераторов, в конечном итоге изменило мою и не только мою жизнь к лучшему. Ибо такая реклама, которую нам сделали коммунистические дураки, в Америке, говорят, миллион долларов стоит. Для меня это покруче даже оказалось, чем публикация в «Новом мире» с предисловием Шукшина. А сколько я людей хороших благодаря «МетрОполю» повстречал, скольких добрых друзей и знакомых обрел! Не печатали столько лет, в КГБ таскали, ну и что? Может, оно и хорошо, что из Союза советских писателей выгнали, где мы с Виктором Ерофеевым пробыли рекордно короткий срок, достойный Книги Гиннесса – 7 мес. 13 дней. По крайней мере, я теперь хоть не несу ответственности за всю ту подлость и свинство, что творились в этом стане «помощников партии» до самого-то до рассвета «перестройки», который этим брейгелевским слепцам, видите ли, открыл глаза, и они, с разрешения начальства, подались кто в «демократы», кто в «патриоты». Вот читайте полный список тех, кого приняли в Союз писателей вместе с нами:

В приемной комиссии

В 1978 году в Союз писателей СССР были приняты следующие прозаики и поэты: Амитов Э.О., Бауло А.А., Бердников Г.П., Буркова И.С., Гайдар Т.А., Гангнус А.А., Генатулин А.Ю., Гуляковский Е.Я., Елин Н.Л., Еременко В.Н., ЕРОФЕЕВ В.В., Есин С.Н., Зеленев А.Д., Золотарев Б.Ю., Иванов В.В., Карельский А.В., Карякин Ю.Ф., Кашаев (Пруцков) В.Г., Коробов В.И., Краснобрыжий И.Т., Кривцов В.А., Кумон Я.Н., Лисичкин Г.С., Лохматов Н.П., Млечина И.В., Некрасов Н.К., Ортенберг Д.И., Панков А.В., Пациенко Г.Б., Пистунова А.М., Подзорова Н.А., ПОПОВ Е.А., Путко А.Б., Пухов Ю.С., Рубинов А.З., Русов (Чучин) А.Е., Сахаров В.И., Семар Г.М., Сивоконь С.И., Соколова М.Н., Студеникин Н.М., Томашевский Ю.Б., Тюрин Ю.П., Умеров Э.О., Федотов В.И., Черноуцан И.С., Шарипов А.А., Шевченко А.Д., Шерлаимова С.А., Щеглов (Варшавер) Ю.М., Эпштейн М.Н., Яковлев Е.В.

Ладно. Дело теперь уже тоже прошлое, теперь уже новое поколение пластического литературного жулья выросло, хотя, надо честно сказать, не занимаясь старческим брюзжанием, хорошие ребята среди нынешней литературной молодежи тоже попадаются. Я знаю, о чем говорю, потому что хоть и не веду семинары в Литинституте, куда меня не приняли два раза, но стараюсь постоянно опекать молодежь, в память о том, как меня в свое время опекали мои мэтры.

Изменил жизнь к лучшему. Первую книгу прозы под названием «Веселие Руси» издал в 1981 году в упомянутой Америке, и мне за это, представьте себе, НИЧЕГО НЕ БЫЛО. Ну, поворчал известный гэбэшник, который потом тоже стал «прорабом перестройки» и по этому случаю частенько выступал по телевизору, но уже под другой фамилией, чем тогда, когда тягал меня на Лубянку «промывать мозги» и объяснять, что я «качусь по наклонной плоскости, намазанной мылом». Однако, когда я его прямо спросил, есть ли в моей «американской» книге что-либо по его специальности, например, «клевета на советский общественный строй», вынужден был ответить, что подсудной клеветы нет, но наличествует «сгущенное изображение отдельных теневых сторон нашей действительности». Отчего если у меня эта книга имеется, то мне следует ее держать под матрасом и никому не показывать.

– У вас книга-то ваша есть? – поинтересовался он.

– Ну, вы же умный человек, Георгий Иванович, зачем же вы меня эдакое-такое спрашиваете? – залепетал я, как московская купчиха. – Разумеется, нет. Мы ж не в Америке с вами живем. Посудите сами, где Америка, а где мы с вами. Откуда ж у меня такой книге взяться?

Посмеялись. А сейчас я думаю, что вспоминать-то всегда легко, а когда с тобой такие серьезные мужики беседуют, то твоему организму вовсе не до смеха. Очень такие веселые беседы выматывают, после них очень выпить хочется. Благо что всегда найдется добрый человек, который тебе этот стакан непременно нальет, хотя бы из любопытства, чтобы хоть немного обогатить себя знаниями о лубянских бесах. Про Лубянку ведь всем всегда интересно, вдруг завтра и тебя туда потянут.

Вторую книгу я тем не менее в Америке издавать не стал, чтобы не определили в рецидивисты «тамиздата» со всеми вытекающими из этого последствиями. Ни на Запад, ни на Восток мне не хотелось, дождался «перестройки», мне и в Москве было хорошо, как хорошо и сейчас, когда на нашей родине опять творится обычное непонятное. А печататься писателю, скажу я вам, хоть и в минимальных количествах, но необходимо еще по одной простой причине – чтобы не сойти с ума. А то ведь это чистая паранойя, граждане, брать слева чистые листы бумаги, исписывать их и складировать справа безо всякого, извините за выражение, КАТАРСИСА.

Обычное – непонятное. Меня и Ерофеева много раз вызывал тогда к себе еще один из самых главных писательских начальников, известнейшая персона в мире канувшей советской литературы Юрий Николаевич Верченко, по неподтвержденным слухам генерал ГБ. Он мечтал, чтобы мы написали «покаянку» о своем зверском поступке по созданию альманаха «МетрОполь», а мы – чтобы он от нас отвязался и нас бы восстановили в Союзе ПРОСТО ТАК. После длительных переговоров разошлись ни с чем, но и это стало предметом писательской зависти.

– Да… Вы теперь с самим Верченко на короткой ноге, и если вас вдруг сдуру восстановят, то вы же запросто сможете к нему ходить и просить все, что нужно – дачу, квартиру машину, – сказал мне как-то – ну вот, хотите верьте, хотите нет! – еще один будущий «прораб перестройки», торжественно и публично уничтоживший свой партийный билет члена КПСС, смело выступающий и сейчас против нового застоя и глупостей начальства, тем более что сейчас за это ПОКА не сажают.

А редактор отдела прозы, которого я назвал Б.Р., встретил меня тогда на улице и, оглядевшись по сторонам, попрекнул:

– Ну что, Женя, терпения не хватило? Быстрой славы захотелось?

Сам погорел и тех, кто тебя печатал, подводишь.

– Ты меня разве печатал? – удивился я.

Он покачал головой, и я вспомнил еще одного своего сверстника, литературного прилипалу, который был в полном отчаянии после моего первого успеха в «Новом мире».

– Везет же вам, дуракам, – приговаривал он. – И вот ведь это же совершенно бесполезно, что тебя напечатали с предисловием Шукшина. Ведь ты из этого ничего сделать не сумеешь.

– А что из этого можно сделать?

– Да что угодно. Если бы мне такой фарт, если бы я эти рассказы написал, то я… я бы не то что в Союз, я бы секретарем Союза писателей стал или, на худой конец, каким-нибудь главным редактором…

– Бодливой корове Бог рог не дает, – пробормотал я, опираясь на народную мудрость.

«Перестройка», да. На нашу тихую землю пришла «перестройка», глядишь, и еще когда-нибудь придет.

Последние станут первыми. А ставши первыми, скорей всего снова станут последними. Круговорот людей в природе незыблем, учите историю – источник знаний.

ВЫВОД: Кто не хочет жизнь менять к лучшему, пусть пропадает в своих осознанных нетях. Меня зовут Евгений Попов. Меня смыло бы вместе со всей советской литературой, а так я худо-бедно, но выжил. Из советских и антисоветских писателей вообще выжили только писатели НЕСОВЕТСКИЕ. От Катаева до Крупина, от Астафьева до Аксенова. Так что пусть все случившееся со мной и со страной послужит для вас, дорогие читатели и читательницы, хорошим жизненным уроком. Впрочем, стоп! Я вам самую важную вещь забыл сказать…

Увы, но я не успел сказать эту важную вещь и окончательно закончить свое погружение в прошлое, доведя до катарсиса историю о том, как я сам изменил жизнь к лучшему, а также преподать читателям еще какую-нибудь мораль. Раздался грохот, возник шум и в помещение водолечебницы ворвались два юных накачанных мужика, сопровождаемые бледным Хабаровым.

– Так, а это еще кто такой? – обратились они к моему другу, указывая на меня..

Я все мгновенно понял.

– Пожалуйста, предъявите удостоверения и представьтесь, я не одет, вы тем самым наносите мне, больному наскрозь инвалиду третьей группы, моральный ущерб, – вежливо сказал я из ванной, закрывая руками причинное место, что потом и послужило основой моей жалобы, спасшей нас с Хабаровым от обвинений по статье 171 УК РФ о незаконном предпринимательстве в сочетании со статьей 232 «Организация либо содержание притонов или систематическое предоставление помещений для потребления наркотических средств, психотропных веществ или их аналогов».

Поэтому я прошу у читателей снисхождения и только лишь об одном умоляю – не считать это «художественное произведение» скрытой рекламой водолечебницы «Счастье» и пропагандой наркотиков. В Первом Колобовском переулке водолечебницы «Счастье» уже год как нет, а наркотики или психотропные вещества я никогда в жизни не употреблял и вам не советую.

Content

Евгений Попов
Водолечебница «Счастье»