Ариадна Борисова

Метроном

Мой дядя самых честных правил…

В три года, на заре моей памяти, я была девочкой на редкость бойкой и проказливой.

Алеша, младший из семи маминых братьев, считался удивительно ответственным для своих шести лет. Всячески подчеркивая свое родственное и возрастное превосходство, он заставлял меня называть его дядей, а при посторонних – Алексеем Александровичем.

Я протестовала и возмущалась. Статус Алеши был ничтожен в моих глазах, он ведь даже еще не учился!

Однажды бабушка велела ему присмотреть за мной и собралась в магазин.

– Долго будешь? – заныл мой дошкольный дядька.

– Полчаса, не больше. – Бабушка показала на часы с кукушкой. – Я вернусь, когда длинная стрелка подойдет к цифре 6.

Мы сидели за столом друг против друга – красные, настороженные, взволнованные по разным причинам. Я стремилась на улицу – покормить кур, поиграть с Шариком, сделать огурчикам дождь из лейки, найти в сарае кисть и зеленую краску, которой дедушка недавно обновил забор, и покрасить несправедливо обойденную дедушкой собачью будку.

Опасаясь, как бы я чего не натворила, Алеша не сводил с меня тревожных глаз.

Часы тикали.

Едва я шевельнулась, он закричал:

– Сидеть!

«Как Шарику», – оскорбилась я, но с максимальной кротостью спросила:

– Алеша, можно я пойду поиграю?

– Дядя Алеша.

– Дядя Алеша, можно я пойду поиграю?

– Нет.

Мы сидели в гостиной (она же прихожая).

Я смотрела на часы.

Алеша вертел головой, глядя то на часы, то на меня, то на часы, то на меня. Стрелка двигалась так… тик-так… тик… так медленно, сидячая пытка была такой невыносимой, что хотелось громко заплакать. Но плакать в отсутствие остальных зрителей не имело смысла, пожаловаться некому и удрать невозможно – Алеша бегал в сто раз быстрее меня.

– Ку-ку, – сказала кукушка, высунувшись из дверцы в часах.

Нервный Алеша показал птичке язык:

– Молчи, кукушка!

Я оценила обстановку: часы на стене, посудный шкаф, мой веснушчатый сторож, часть его смешно растянутого лица на зеркальном боку самовара, краник с фигурными кольцами и плотной ножкой в самоварном носу – предмет моего неувядающего интереса… легко вынимается… стоп!

В бедовой моей голове что-то звонко тренькнуло.

Не успела я сама сообразить, что происходит, как рука моя метнулась к кранику и выдернула его.

Вода хлынула на поднос!..

Мой караульный не посрамил себя: в мгновение ока сунул указательный палец в дырку от краника и остановил водопад!

Я была в восторге.

Мало того, что в руках моих очутилась вожделенная вещица, мне еще и удалось полностью обезвредить противника! В сопровождении его оглушительного рева я моментально покинула помещение.

Отпущенный с цепи Шарик, весь в зеленых масляных пятнах, радостно гонял по двору обезумевших кур. Я, тоже почти вся зеленая, поливала собачью будку краской из лейки, потому что кисть оказалась засохшей.

Охранника бабушка застала на прежнем месте. Он уже не мог ни рыдать, ни говорить, а только издавал длинные судорожные всхлипы. Рубашка его взмокла от слез и соплей.

Бедный палец в носу самовара посинел. Хорошо хоть вода была не сильно горячей.

– Ку-ку, – сказала кукушка.

Краник нашелся в будке, когда мне исполнилось четыре года.

Урок географии

Когда мне было четыре с половиной года, у меня появилась сестренка.

Папа пожелал дать младшей дочке мамино имя – Виктория. В нашей родне имена часто повторяются, я тоже получила свое в честь бабушки Ариадны. Прабабушка Евдокия (бабушкина мама), старушка чрезвычайно упрямая, была старостой церкви в районном городке Олекминске и умела настоять на крещении правнуков. Священник, согласно святцам, окрестил девочку Никой. Дома сестренку стали называть Викшей, чтобы не путать маленькую Вику с большой.

Алеша был горд поручениями: грел бутылочки, гладил пеленки и каждый день после обеда катал вокруг дома коляску с новенькой племянницей. В свете младенческих событий даже приезд каникулярных дядей Степы и Валеры прошел как-то непразднично.

Им разрешили ночевать на чердаке!

Присутствуя при поднятии наверх раскладушек, тумбочек, груды учебников, я завистливо думала: вот счастливые люди! Что может быть прекраснее жизни под крышей, у самого неба?! На чердак сносят лыжи, санки, коробки с елочными игрушками, старые и сломанные вещи, еще годные к починке…

– Дядя Валера, а что вы там будете делать?

– Степа – дрыхнуть, я – «Китай» смотреть.

– Китай – это что?

– Не мешай! – крикнул дядя Степа сверху.

– Большая страна, мы с ней когда-то дружили, – рассеянно ответил дядя Валера. – Ты иди, ладно? Некогда нам.

Я отошла с трепещущим сердцем.

Мне, конечно, нестерпимо захотелось тотчас же увидеть страну, с которой когда-то дружили дяди Степа и Валера! Дружили и, видимо, раздружились.

Я еле дождалась их ухода на волейбольную площадку.

Лестница казалась надежной, абсолютно безопасной, но на верхней ступеньке я осмелилась глянуть на землю, и коленки мои затряслись. Все-таки было очень высоко и страшно.

Внезапно из-за угла дома выкатилась коляска – разумеется, не сама по себе.

– Эй, ты зачем туда забралась?! – закричал Алеша.

– Китай смотреть.

– Вруша!

– Не вруша: Валера сказал, что оттуда Китай видно!

– Ну-ка спускайся, а то маме скажу!

– Жалобная книга, – сказала я, соображая, какой маме: моей или своей? Лучше бы бабушке, мама строже…

Сестренка проснулась от Алешиного крика и захныкала. Я обрадовалась – сейчас дядька уйдет. Но нет, оставив коляску с плачущим ребенком, он встал на первую ступень лестницы. На вторую… третью.

– Алеша!

– Дядя Алеша! – возопил он. – Дядя, понятно?! Спускайся, говорю!

– Дядя Алеша, ты что, не слышишь? Викша плачет!

– Свалишься, дурочка, слезай!

– Сам дурачок!

Он вдруг переменил тактику. Голос его стал вкрадчивым, почти нежным:

– А хочешь, я тебе Москву покажу?

– Хочу.

– Тогда спускайся.

– А Китай?

– Китай подождет…

Лезть вниз оказалось гораздо труднее, чем вверх.

Более подлого обмана еще не знала моя доверчивая душа.

Уши болели целую вечность, полыхали, как пунцовые коробочки бабушкиных духов «Красная Москва».

Самое обидное, что взаправдашнего Китая дядя Валера на чердаке, как выяснилось, не видел. Он там ночью при свечке просматривал старые подшивки журнала «Китай». С этой страной дружили и почему-то раздружились не мои дяди, а все мы, то есть Советский Союз.

Этимология

Когда мне было пять, все домашние, кому не лень, учили меня алфавиту. Скоро я начала читать по складам и писать печатными буквами. Только буква «я» никак не поддавалась – получалась справа налево.

От уличной ребятни я набралась бранных словечек, которых не слышала дома. Один добрый мальчик объяснил, что слово на букву «х» означает письку, а смачным, как шлепок, словом на «б», оказывается, называют плохих тетек.

– А дядек так называют? – поинтересовалась я.

Мальчик кивнул:

– Да, самых гадских.

Как раз выпал первый снежок.

У дороги к дому я вывела веткой имя «гадского дядьки», добавив к нему более пристойное и подходящее, на мой взгляд, ругательство.

Вряд ли разоблачат, думала я мстительно. Детей на улице много. Вполне вероятно, не одна я затаила обиду на умельца показывать Москву…

Дядюшка-то и засвидетельствовал улику.

– Это она матерщинское слово на снегу начеркала! – убеждал он сомневающуюся сестру. – Пойдем, Вика, ты увидишь и сразу поймешь, что она!

Чего тут доказывать…

Я уже поняла, что буква «я» выдала меня в слове на букву «б».

Пришлось сознаться.

– Дети, которые с малых лет сквернословят, как правило, вырастают хулиганами, – расстроилась мама.

– Жаль, что я против физического наказания детей, – сказал папа. – А то бы выпорол.

– Я больше не буду, – торопливо пообещала я, думая, что до конца жизни не смогу посмотреть в праведные лица родителей, и – бывает же такое! – именно в эту скорбную минуту меня озарило лингвистическое вдохновение. По первому звуку в выражении «хулиган» мне вдруг стало совершенно ясно, что оно образовалось от неприличного слова на букву «х»!

Конечно, я не хотела вырасти хулиганкой и постаралась больше не вспоминать дурных фонем, а если слышала нечто подобное на улице, закрывала ладонями уши.

Скоро судьба предоставила мне возможность обелить себя в родительских глазах.

Мы стояли на остановке в ожидании автобуса. На стене чернело накарябанное углем словцо на букву «х», и я, отныне борец со сквернословием, попыталась стереть его носовым платком. Оно не стиралось. Тогда я подобрала валявшийся внизу уголек и дописала к трем буквам: «…лиган».

В моей интерпретации буква «й» не была лишней, поэтому я не поняла смешков папы и маминого смущения.

Мудрые несмышленыши

Когда мне было шесть, утомленные моим воспитанием родители решили отдать меня в школу.

Но пока еще стоял жаркий июль, и главной наперсницей моих игр стала подросшая Викша. Теперь я, старшая и умная, учила ее алфавиту.

– Смотри, это «а».

– А-а-а.

– Это буква «б», бяка, – вздыхала я, невольно вспоминая совсем другое слово.

– Бяка.

Викша быстро научилась узнавать буквы «а» и «бяка». Я страшно гордилась плодами своих педагогических трудов.

Мы играли на песчаном пятачке в бабушкином цветочном садике, иногда я читала сестренке вслух «Мойдодыра» и «Краденое солнце». Сама я с зимы перешла на более солидные книги и уже прочла про Айболита, Пенту и Буратино, а «Незнайка в Солнечном городе» меня просто очаровал.

Я пересказывала сюжеты книг деревенским ровесникам, добавляя в содержание что-нибудь свое. Они читать не умели, а дома моей стремительной эволюции никто не удивлялся. Напротив, считалось, что я «поздняя» – дяди мои наперебой хвастали своими читательскими успехами чуть ли не в трех-четырехлетнем возрасте.

На самом деле, сказала бабушка, в четыре года по-настоящему читал книги только дядя Валера. Причем пренебрегая играми, и не какие-нибудь сказки, а взрослые романы!

Дедушка тогда работал в представительстве по линии просвещения, семья жила в Москве, и обеспокоенные ранним развитием ребенка родители показали его именитому врачу. Тот сказал, что мальчик – вундеркинд, но со временем это пройдет, и велел запретить ему многочасовое чтение. Мама вспоминала, как братишка ходил за ней по пятам и со слезами на глазах просил: «Викочка, дорогая, любимая, дай книжку, умоляю! Хотя бы детскую…»

Валера мечтал стать космонавтом-испытателем, но не прошел в военное училище по зрению и годам – школу он окончил в двенадцать лет одновременно с «нормальным» братом Степаном (старшим в троице послевоенных братьев). Вместе они поступили в пединститут.

Степа в отчаянии писал из Ленинграда родителям: «Мама, папа, заберите отсюда Валерку, пожалуйста, он все везде забывает и ничего не умеет, в общежитии над ним смеются! Вчера сварил суп, и я нашел в супе свой грязный носок!!!»

Валера оправдывался в письме: «…это случилось потому, что Степа куда-то засунул столовую тряпку, и я взял первую попавшуюся, чтобы помешать суп, – поварешка была горячая. Я немножко зачитался и не заметил, как носок нечаянно упал в кастрюлю с супом (а пусть Степа не бросает свои носки где попало!). Мамочка, не волнуйся, я изо всех сил стараюсь быть внимательнее… Папа, я учел твои замечания, Степа зря жалуется, что я не занимаюсь спортом, мы с ним часто играем в теннис»…

Игру в настольный теннис любила вся семья. Собираясь как-то в спортзал, братья попадали от хохота на пол, когда Викша спросила: «Опять в пенис иглать?», хотя ничего смешного в обмолвке, по-моему, не было.

Я обижалась за сестренку, если кто-то смеялся над ее детским произношением. Сумку она называла «сункой» (от слова «сунуть»), вазелин – «мазелином» (тоже логично), густую сметану, взбитую с земляникой, – «мечтаной».

Лучше всех домашних понимая ее, я не могла разгадать, что означает слово «казиказяйки». Викша подняла пальчик вверх – смотри, и это оказались стрекозы, парящие над бабушкиными цветами.

– У них кылыски (крылышки), лучки и паття (ручки и платья). Они холосые силавечки.

– Человечки? – удивилась я… и замерла.

Под золотыми стрекозьими крыльями отчетливо мелькнуло человечье лицо. Крохотное, с мерцающими клетчатыми глазами, оно успело улыбнуться мне.

Казиказяйки, стрекозы-хозяйки… Дюймовочка… феи, эльфы?

А может, и Носов ничего не придумывал, и всюду в цветах, травах, листьях живут невидимые коротышки?!

Задыхаясь от невероятного открытия, я побежала искать Алешу. На зов он откликнулся неохотно. Выслушав, по обыкновению обозвал меня врушей, но потом пошел и терпеливо разобрался в Викшином лепете. Не стал смеяться над малышкой (это ж не я) и, так же как я, переспросил:

– Человечки?

– Силавечки.

– А разве крылатые человечки бывают?

– Есь, казиказяйки вон, – сестренка задрала голову и махнула рукой стрекозам.

Тщетно я до рези в глазах вглядывалась в «крылатых человечков», напрасно, ползая, извозила в земле и зелени сарафан – солнечные города спрятались от меня. За обедом я не утерпела и спросила дедушку:

– Деда, как ты думаешь, коротышки существуют?

– Что за коротышки?

– Незнайка, Винтик со Шпунтиком, Пачкуля пестренький…

– Пачкуля – это ты, – проворчала бабушка, но дед не стал шутить:

– Если ты веришь в них, значит, существуют.

– А крылатые человечки?

Алеша презрительно скривился:

– Ребенку поверила!

– Силавечки холосые, – сдвинула бровки Викша.

Дедушка, смеясь, подхватил ее на руки:

– Пойдем-ка баиньки, мудрый мой несмышленыш!

Когда сестренка уснула, я кое-что заметила в саду. Я заметила в зарослях ирисов голубую рубашку Алеши и, конечно, подкралась с огорода посмотреть, чем он там занимается. А вот чем: осторожно придерживая на ладони стрекозу, мой почти десятилетний дядька сосредоточенно изучал ее сквозь дедушкину лупу.

В огород пришел дедушка с ведрами и понятливо шепнул:

– Человечков разглядывает.

Шепнул-то шепнул, но громко.

Дедушка оглох после контузии в бою под Ржевом и носил слуховой аппарат, который в шутку называл «соловьем-разбойником». Не всегда исправное устройство имело обыкновение пронзительно свистеть в самые неожиданные часы. Например, на совхозных собраниях. Народ к свисту привык и, если кто-нибудь чужой начинал возмущаться, его успокаивали: «Не обращайте внимания, это «соловей-разбойник» Александра Степановича хулиганит».

Алеша обернулся и тоже отправился за ведром.

– Деда, а почему ты назвал Викшу мудрым несмышленышем? – спросила я.

Он усмехнулся в усы:

– Ты тоже еще бываешь мудрым несмышленышем, и Алеша, гляжу, пытается вспомнить.

Дед явно увильнул от ответа.

Мы молча таскали воду: я – пластмассовым ведерком, Алеша – цинковым ведром, а дедушка – двумя на коромысле. Вопросов только прибавилось, но я трудилась молча и за работой забыла о мудрых несмышленышах.

К 1 сентября цветочный садик опустел. Бабушка, как всегда, раздала цветы соседским ребятам. Бывало, ученики дарили ей букеты с ее же ирисами, какие в деревне не росли больше ни у кого…

Составили красивый букет и мне.

Я подарила его первой учительнице и была полна приятных надежд, но очень скоро разочаровалась в учебе. Нет ничего ужаснее, чем учиться в школе, где твой папа работает директором, мама с бабушкой – учителями, а дедушка вообще начальником над всеми школами района – инспектором отдела народного образования.

Туда не ступи, сюда не лезь, это не вздумай, то не смей!

Нет, школа мне категорически не нравилась.

Семья

Когда мне исполнилось семь, случилось замечательное событие: все семейство в одно время собралось под отчим кровом. Из разных городов приехали старшие дядья с женами и детьми, тетя с мужем и дочкой.

Целую неделю были вместе!

Дедушке исполнилось шестьдесят пять лет.

Радостная бабушка носилась по дому, волшебным образом находясь сразу везде: вынимала из уличной печи жаром пышущие противни с могучими ковригами хлеба, с кем-то беседовала, кого-то слушала; колдовала над огромной кастрюлей с «сибирским» борщом из мясного ассорти, утирала детские носы и слезы; проверяла, готов ли якутский деликатес – прослоенные жирком жеребячьи ребрышки (не дай бог переварить!) и всех старалась приласкать словом, улыбкой, ладонью…

Так и реяло, так и витало повсюду пушистое среброкудрое облачко над бабушкиной головой.

Большой сильный дед хватал старших внуков в охапку:

– Ну что, будем летать?

Восемь галчат с визгом и хохотом повисали на его распахнутых руках, он тоже смеялся и, будто сорванная с крепей ожившая карусель, кружил нас вихрем по всему двору… и мы летали… летали!

Бабушка, боясь приблизиться, тоже кружилась вокруг, как спутник по орбите, и тонко кричала:

– Саша! Ты их уронишь, Саша! Они ж покалечатся, Саша! Саша, не надорвись!!!

Мы гроздьями падали на мягчайшее покрывало из упругой «воробьиной» травки – ее, кажется, специально высеивали весной во дворе.

Ни разу никто не ушибся.

В эти дни, полные смеха, ароматов стряпни, разговоров и песен, мы знакомились с семейными легендами, слушали – когда мельком, когда частями – не для наших ушей предназначенные рассказы о превратностях жизни, о чьих-то удивительных судьбах и редкой любви, расспрашивали дедушку о войне и победе…

Вечерами он зажигал на веранде свечи. Семья рассаживалась за столом на старом диване, скамьях и стульях. На стенах, за нашими спинами, бродили зыбкие тени. Многослойные, они умножались, толпились, накатывали одна на другую.

Может быть, посмотреть на своих потомков слетались души предков? Разношерстное население: казаки сотника Бекетова, «пашенные» крестьяне, смешавшиеся с якутами и эвенками, царевы ямщики, ссыльные старообрядцы, а также грузины и евреи, занесенные сюда политическим смерчем.

Поводов для грусти в большом роду хоть отбавляй, но грустили, очевидно, без детей. Ужиная бабушкиными бесподобными пирожками с брусникой, взрослые собирали в копилку веселых баек недавние истории.

Хохот стоял…

Вспоминали, как мама примеривала в учительской корону Снегурочки, а тут звонок. Так и провела урок в короне, недоумевая, что смешного нашел класс в ее «sprechen Sie Deutsch» (она преподавала немецкий). А дядя Миша, учитель истории, во время весенней охоты на водоплавающую дичь не спал несколько дней и, рассказывая ученикам о войне с поляками, вдруг пополз между партами. Ребята перепугались:

– Что случилось, Михаил Александрович?

– Тихо вы! – прошипел он. – Не видите – сели!

– Кто сел – поляки?..

– Какие поляки?! Утки!

За малым исключением, все в семье Габышевых, включая зятьев и невесток, были учителями. Потом поддержали династию некоторые внуки и правнуки. Мы с Викшей как-то взялись считать годы общего педстажа и сбились на числе около семисот.

Кстати, маме в замужестве не пришлось менять фамилию – она у них с папой одна. Дореволюционные миссионеры крестили людей из улуса в улус целыми наслегами и не утруждались изобретением разных фамилий.

Так вот, дяди-тети подтрунивали друг над другом, и родителям доставалось. По негласному уговору ни словом не упоминался только свежий случай – бабушка могла обидеться.

В начале лета дед ездил на курорт и привез массу фотографий. На двух групповых снимках возле деда обнаружилась одна и та же дама.

– Симпатичная женщина, – сощурилась бабушка. – Кто такая, Саша?

– Это Нина Васильевна, учительница из Иркутска, – пояснил дед без задних мыслей. – Соседка по санаторию.

Бабушка промолчала, но что-то, почудившееся ей недосказанным, приняла к сведению.

Новосибирцы дядя Вася с тетей Лилей привезли бабушке электрическую плиту на ножках – по той поре большую редкость в деревне. Распаковали коробку с сюрпризом, позвали бабушку, предвкушая ликование и триумф. Она коротко вскрикнула, всплеснув руками. «От счастья», – решили довольные дарители. Плита была белоснежная, с четырьмя конфорками, с вместительной, под стеклом, духовкой в два противня…

И называлось все это великолепие «Нина».

Поздним вечером бабушке вздумалось постряпать оладушек на завтрак – опробовать подарок в действии.

– Спасибо, милые, – отказалась она от помощи невесток. – Сама управлюсь. Устану, так высплюсь днем. Зато утром ничего готовить не надо – только подогреть в масле. Спокойной вам ночи…

Плиту по ее просьбе вынесли в уличную кухню, дома было не продохнуть от жары. А утром те, кто заметил, тихо посмеивались по углам: там, где прежде красовалось «Нина», эмаль была аккуратно отбита, металл покрыт белой нитрокраской, и по трафарету выведено: «Ариадна».

Мужчины покуривали, сидя на крыльце, и, как мальчишки, фантазировали, что будет лет через тридцать.

– Коммунизм, ура.

– Через сорок лет ЭВМ будет у всех в доме, – пророчил математик дядя Вася.

– А через семьдесят…

– Девяносто…

– Сто…

Ватные волокна дыма путались в ветках берез за перилами, плыли белесыми нитями в незаметно сошедшую ночь. В ней, как бабушкины левкои, пышно распускались созвездия. Лучи звезд несли прохладу измаянной дневным зноем земле.

Понемногу широкие, крепко сработанные ступени крыльца принимали всех, кроме уснувших малышей и прабабушки Евдокии. Старушка ложилась рано, сразу после ужина и молитвы.

Бабушка тихо заводила: «Дивлюсь я на небо, тай думку гадаю…» Урожденная Шкутко, она скучала по украинским песням, хотя плохо помнила рано потерянного отца. («Бравый был хохол, шибко сало любил и меня», – вздыхала «за ним» прабабка.)

Вступали высокие женские голоса: «Чому я не сокiл, чому не лiтаю», подтягивались басовитые мужские: «Чому ж менi, Боже, ти крилець не дав? Я б землю покинув – тай в небо злiтав…»

И стихал шелест берез, смолкал в деревне собачий лай…

Чудесная музыка многоголосья заполняла ночной воздух и весь подлунный мир.

После бабушкиной «затравки» пели революционные, военные, русские народные и якутские песни.

Иногда, в особом настроении, под студенческую гитару, – цыганские романсы. Где-то далеко в глубинах наших интернациональных корней спит цыганская праматерь. По великой любви прикочевала она в Сибирь за крестьянином Вологдиным, родила ему двадцать пять детей, трое умерли, а остальных супруги вырастили в труде и благочестии. Прабабушка Евдокия, увидевшая свет при Александре III, приходилась той цыганке внучкой.

Мы сидели как мыши, не смея шелохнуться в боязни, что отправят спать, и комары справляли на нас свои вампирские пиршества. В какую-то неуловимую минуту голоса становились глуше, отдалялись… отдалялись… улетали ввысь. Бархатные звездные крылья смыкались над старым домом, над нашими головами, подхватывали, качали – ласковые крылья-руки, пахнущие домашним хлебом. Несли в сон, во вневременье, к перекрестку запредельных дорог, по которым, звеня бубенцами, вечно мчатся ямщицкие тройки и лоскутные кибитки, взметая до небес золотую, просквоженную солнцем пыль…

До того как навсегда разъехаться по городам и странам, мы, молодые братья-сестры, тоже пели, тоже перебирали семейные байки. Кто-нибудь, заходясь от смеха, непременно вспоминал: «А еще бабушка деда к плите приревновала!» Я хихикала над этим забавным случаем вместе со всеми, пока не вышла замуж. Лишь тогда мне вдруг стало понятно, что я унаследовала от бабушки не только имя.

Все те же упрямые черты характеров нет-нет да прорываются в новых порослях густо разросшегося древа. Однажды моя четырехлетняя внучка ревниво спросила:

– Бабушка, скажи честно: ты же должна меня больше всех любить, раз я ношу твое имя?..

Бог, Дед Мороз и судьба

В восемь лет я заболела золотой лихорадкой.

Вообще-то косвенно в запуске бациллы был виноват дедушка. Во-первых, я по его рекомендации прочла «Остров сокровищ». Во-вторых, дед опрометчиво проговорился, что до революции в нашей деревне проводились богатые ярмарки. В-третьих, он не учел, какой бурный всплеск моей фантазии вызовет это совпадение!

Ярмарка с ее сокровищами снилась мне ночью, грезилась на уроках. Перед глазами сиял жемчужный свет купеческих лотков, в узорчатых сундуках вспыхивала радуга самоцветов, развязывались дерюжные мешочки, полные старинных монет… и я попалась в сети собственного воображения.

От слова «клад» у мальчишек разгорелись глаза.

Группа единомышленников сколотилась, едва начались каникулы. Мы принялись тайно подкапывать задки старых конюшен и трухлявые останки покинутого выселка на горе. Самое большее, на что рассчитывали, – это организовать пароходство для путешествий. Самое меньшее – велосипедство. Если такового в мире не существует, мы бы открыли первое.

…Поисковый зуд вылечился позором.

В борьбе с вечной мерзлотой мы нечаянно сожгли бесхозную беседку на околице, лишив влюбленных места их обычных свиданий. Как потенциальных преступников, нас взяли под домашний арест на неделю без права переписки и встреч.

Бабушка сокрушалась:

– В кого ты такая уродилась? Мама по сравнению с тобой была паинькой!

Прямой намек адресовался папе. Это он привил всем шуринам страсть к охоте-рыбалке и норовил пуститься в лесное бродяжничество, как только позволяло время.

Прабабушка Евдокия сурово поджала губы:

– Бога забыли, вот и наказание.

Я встрепенулась: в библиотеке деда меня давно привлекала книга «Преступление и наказание». Теперь я просто обязана была ее прочесть, чтобы исправиться раз и навсегда! Книга представлялась мне чем-то вроде руководства для коррекции людей, склонных к правонарушениям.

Никакая это оказалась не инструкция для безупречного поведения. Дедушка не одобрил бы чтения «взрослого» романа.

Он библейски считал, что всему свое время.

Рассеянно пролистывая страницы, я сидела на диване в дедушкином кабинете и болталась в хаосе мыслей. Думала о Боге прабабушки Евдокии, о маме и о том, что все взрослые, боги и Деды Морозы любят только паинек.

Я, конечно, больше не верила в Деда Мороза – нашего физрука, который потеет на школьных утренниках в белой бороде и красной шубе. Это смешно – верить в такого Деда Мороза. Настоящий Дед Мороз живет в Лапландии и посылает достойным детям настоящие подарки, не профсоюзные…

В дверь кабинета заглянула мама, и я поспешно положила книгу на полку.

– Вот ты где! А я тебя ищу.

– Зачем?..

– Давно не видела, – засмеялась мама. – Поговорим?

– О чем?

– Ни о чем, занудная ты девочка. Просто поболтаем.

Она села рядом и обняла меня. От нее вкусно пахло духами.

– Мама, правда, что ты была в детстве паинькой?

– Твоя бабушка преувеличивает. Но мы с братьями старались хорошо себя вести, ведь ей и без того было трудно.

– А Дед Мороз присылал вам подарки из Лапландии?

Она помолчала.

– Нет… Тогда шла война, все адреса перепутались, и он, должно быть, не работал.

Мама рассказала, как в те годы бабушка отправляла старших детей к родственникам в деревню на реке Чаре. На берегах ее рос дикий виноград охта, кусты свисали над быстриной низко – спелые гроздья так и падали в руки. Ребята вязали длинный плот, и, пока он двигался вдоль берега по реке, успевали собирать ягоды. А однажды мама с братом Васей нашли красивый фиолетовый камень в горах. Есть предание, будто над Чарой находится кузница небесного коваля. Грозы там небывалые – это он бьет молотом по наковальне, и вниз летят горячие осколки. На земле они остывают и превращаются в камни…

– Приехали как-то раз домой раньше обычного, в Ильин день, с ягодами-грибами, зашли тихо-тихо. Нас еще не ждали. Мама с Мишкой и Шурочкой картошку кушают. Глаза у мамы грустные, поднесет картошку ко рту, откусит и отложит. Сама ест – душа плачет: картошка новая, вкусная, а нас нет. Увидела – вот радость! Мама и теперь есть не может «без никого»… И больше мы в ту деревню не ездили. Наводнением ее снесло, а главное – кончилась война, и папа вернулся.

Мы болтали, наверное, целый час, пока не пришел дедушка.

Накануне Нового года я написала Деду Морозу письмо в Лапландию. Поведение у меня по-прежнему не блистало, и шансов на настоящий подарок не было, но следовало восстановить справедливость. Я напомнила забывчивому старику о мамином образцовом поведении в детстве (если что – бабушка подтвердит). Я попросила прислать маме пусть запоздавший, но заслуженный подарок – лодку с мотором. Лодка нужна, пояснила я, для того, чтобы мы сплавились летом по Чаре, где растет дикий виноград и падают небесные камни.

Мама очень мечтает когда-нибудь туда съездить.

Конверт был подписан просто: Лапландия, Деду Морозу.

Поиском индекса я не заморачивалась, полагая, что письмо не единственное и дойдет до адресата в куче других.

После праздников Алеша занес корреспонденцию из почтового ящика и весело завертел передо мной письмом:

– До сих пор веришь в Деда Мороза?

На конверте же стоял и обратный адрес. И мое имя.

В глазах дядьки сверкали ехидные искорки, ему давно не удавалось надо мной посмеяться. А я давно так сильно не плакала.

Мы с мамой снова сидели в дедушкином кабинете. Утешая меня, она сказала, что в детстве тоже верила – но не в Деда Мороза, а в Бога бабушки Евдокии. Они с ней вместе молились, чтобы папа (дедушка) вернулся с войны живой.

И он вернулся.

Это был самый лучший подарок, какой только можно было представить.

– Ему Бог помог?

– Дедушка в Бога не верит, – вздохнула мама. – Он сказал – судьба.

Летом папа взял у кого-то напрокат лодку с мотором.

Папа хорошенько ее просмолил, и мы отправились в путешествие. Сначала по Лене, потом по Олекме.

Мы приехали в гости к Чаре!

Все здесь было так, как рассказывала мама.

Чара – самая чистая река на свете…

Папа выключил мотор и сел на весла. Склонив голову над бортом, я смотрела в воду и не могла поверить, что она такая прозрачная. Сквозь отражение моего лица на рябом каменистом дне дрожали солнечные пятна, темная тень от лодки двигалась немного зловеще, будто спина сопровождающего нас плезиозавра. Иногда мелькали зеленовато-серые хребты крупных рыбин – они удирали от нас быстро-быстро, а вокруг без всякого страха сновала шустрая рыбья мелочь. С весла падали хрустальные капли, речное зеркало разбивалось и восстанавливалось до следующего гребка…

Охту мы собирали прямо с лодки. Я больше не знаю мест в Якутии, где рос бы этот вкуснейший, винно-терпкий дикий виноград.

На берегах мы ставили палатку, удили рыбу и разводили костры. А фиолетовых камней, сколько ни искали, к сожалению, не нашли. Вероятно, потому, что не доплыли до грозовых гор небесного коваля, окутанных пелеринами сиреневого тумана. (Через некоторое время этот чудесный минерал обнаружили геологи и назвали чароитом – по имени реки. Месторождение чароита находится только здесь и больше нигде на земле.)

Сбылась мамина мечта побывать на Чаре. Папа радовался общему «бродяжничеству». Мы с Викшей чувствовали себя совершенно счастливыми.

Это была не жизнь, а какое-то сплошное настоящее чудо!

Независимо от того, кто в нем принял участие – Бог, Дед Мороз или судьба.

Метаморфозы любви

В девять лет я испытала жестокое разочарование в любви.

Наша маленькая семья переехала из деревни в город, и папа стал работать в райсовете.

Дети тут были другие – более развитые, что ли, и чуть менее открытые, особенно девочки. Они собирали портреты киноактеров и менялись друг с другом открытками.

Моей новой подружке Фае очень нравился Владимир Коренев. Чтобы заполучить редкую открытку с портретом «человека-амфибии», она поменяла Шурика на Ивана Бровкина, Ивана Бровкина на адъютанта его превосходительства и, добавив к адъютанту его превосходительства Штирлица, стала обладательницей Ихтиандра.

К весне после премьеры зарубежного фильма «Ромео и Джульетта» девочки увлеклись анкетами. Каждая в классе должна была ответить, верит ли она в любовь: а) с первого взгляда? б) с одноклассником? в) до смерти? «Да» или «нет» – зачеркнуть».

И, наконец, Фая влюбилась в мальчика из параллельного класса Вовку Дягилева, потому что он влюбился в меня.

Это ни для кого не было тайной.

Вовка даже на стене школьного туалета нацарапал название курортного города: ЯЛТА (на самом деле эта аббревиатура означала: «Я люблю тебя, А…»).

Получив от Вовки записку с предложением «встретицца после школы у парка», я холодно ответила: «Если подтянешься по русскому языку».

Что мне был Вовка?

Мы и так ежедневно встречались в школе.

Не зная, чем привлечь к себе мое внимание, Вовка притащил в школу альбом с рисунками молодого учителя черчения и рисования Анатолия Петровича. Он снимал у Дягилевых комнату.

Я рассматривала рисунки – карандашные портреты красивых девушек, детей, стариков, узнавала берег Лены у дебаркадера, домишки на приречной улице, эскизы каких-то старинных строений…

Полный альбом чудесных рисунков!

Я влюбилась в них.

В этот день я твердо сказала маме, что больше не хочу учиться в музыкальной школе, мне всегда нравилось рисовать, а не играть на пианино. Мама твердо возразила:

– Художественной школы в нашем городе нет.

Я продолжила учебу в музыкальной и записалась в кружок, который вел в нашей обычной средней школе Анатолий Петрович.

Там меня (к собственному изумлению) сразу постиг успех.

Я старалась.

Анатолий Петрович хвалил мою фантазию и «верную руку». Однажды мы с ним случайно встретились в парке, он угостил меня мороженым и рассказал о художнике Тимофее Степанове – своем кумире.

Черт дернул меня за язык сказать по секрету Фае, что мы с Анатолием Петровичем встречаемся у парка после школы. Но этого показалось черту мало, его как с цепи спустили от вопросов заинтересованной Файки. Этот мерзкий бес, впечатленный, очевидно, фильмом Дзеффирелли, натрепал еще о какой-то кровной вражде между семьей Анатолия Петровича и моей, отчего наши встречи не только нежелательны, но даже опасны…

На следующий день о секрете знали все девочки и некоторые мальчики класса. В своей парте я нашла записку, предположительно – от оскорбленного Вовки: «Зачем наврала? У Анатолия есть невеста».

Без единой ошибки.

Папу вызвали в школу.

Признание в любви (к рисованию) я прорыдала в учительской. Кое-как успокоив, меня попросили выйти. Я думала, что учитель потребует по крайней мере моего исключения из школы, и удивилась, слыша через дверь его смех. Анатолия Петровича рассмешила «вендетта», и директор тоже смеялся, а папа смущенно говорил, что я наивная и глуповатая…

Говорил так, наверное, от стыда.

– У вас талантливая девочка, – серьезно сказал вдруг директор. – Мы выдвинули ее акварельную работу на республиканский конкурс «Мы рисуем космос».

Некоторое время я заходила в класс с опущенной головой. От пламени моих щек можно было разжигать костры пионерских зарниц. Но даже такие повести, печальнее которых нет на свете, когда-нибудь заканчиваются.

Если бы не Шекспир…

Много лет спустя моя маленькая трагедия стала основой для веселого рассказа в детской книжке (если я в рассказах что-то привра… то есть присочинила, так это для смеха).

Я немножко поколотила подружку Фаю. К чести ее надо сказать, она никому не нажаловалась, и мы с ней помирились.

Вовка скоро меня разлюбил.

Папа сказал маме, что неплохо бы начать развивать мои способности. В смысле – способности к рисованию. Мой «космический» рисунок выиграл первое место на конкурсе, «уехал» куда-то в Москву, и меня наградили детской туристической путевкой в Иркутск.

Жаль, поступить в художественное училище, как я мечтала, не пришлось, потому что сразу после школы я вышла замуж. Любовь меня постигла длинная, сама я все еще продолжаю ее постигать, хотя со времени первой встречи с мужем минуло около сорока лет.

Но и любовь к рисованию осталась со мной.

И к чтению.

Через год я прочла «Преступление и наказание». Дедушка задал по книге кое-какие вопросы и огорчился, узнав, что я пропустила массу недопонятых абзацев. Вдвоем мы перечитали роман вслух в зимние каникулы.

Память, эта вольтова дуга времени, часто перебрасывает меня в кабинет деда. У него мягкий, чуть рокочущий голос. Отвлекаясь от чтения, дедушка что-то объясняет, пускается в исторические детали, улыбается, – сияют белейшие зубы – собственные, не вставные…

Улыбка деда была такой – сияющей – до конца его жизни.

А ушел он от нас за три месяца до своего девяностолетия.

* * *

…Так получилось, что судьба моя оказалась тем еще Дедом Морозом и подготовила мне в подарок знакомство с художником Тимофеем Степановым. Он согласился дать интервью, когда я работала в газете.

Я знала, что он долго терпел нападки «соцреалистов». Его обвиняли в «злостной пропаганде язычества», но Степанов оставался верен избранной теме: писал серии картин, посвященных якутскому героическому эпосу олонхо.

Ко времени нашего разговора Тимофей Андреевич уже получил звание народного, и картины его экспонировались по всей Европе. Один из пяти первых профессиональных реставраторов, выпущенных «Репинкой», он работал в Национальном художественном музее, в реставраторской, и писал свои изумительные картины – огромные, от стены до стены.

У человека, переступившего через порог этого небольшого помещения, создавалась иллюзия «входа» в живописный сюжет. Я вошла, вернее, вышла на луг, полный солнца и лета, над которым парили крохотные крылатые человечки…

– Духи трав и цветов?

– Да, – кивнул художник. – Когда я был мудрым несмышленышем, я хорошо их видел.

– Как вы сказали? Мудрым несмышленышем?!

И он рассказал, что, по якутскому поверью, дитя до пяти весен (якуты считают годы по веснам) понимает язык вещей, видит духов и его называют «мудрым несмышленышем». После пяти «потустороннее» зрение ребенка исчезает. Он полностью становится «земным», но еще четыре года его свежий разум впитывает сложные смыслы как губка, хотя поступки и представления о жизни остаются ребячьими.

Девять весен – черта, за которой человеческий дух полностью укрепляется к осмыслению окружающего мира.

Художник улыбнулся:

– Жизнь – метроном, каждый год учит человека чему-то, но у некоторых детское зрение, или сила детского воображения – называйте этот феномен как хотите, – никуда не уходит после пяти весен… а бывает, и после девяти, если тебя коснется жезл Кудая.

Позже, гораздо позже я напишу роман о детях Кудая – небесного коваля, разбрасывающего по земле небесные камни. Это трехликое божество искушает людей творчеством.

Правый лик Кудая светел

И божественно сияет,

Левый гнусен, словно беса

Отвратительная рожа,

Ну а тот, что посередке, —

Лик обычный, человечий…

Ох, и трудно трем личинам,

Меж собою несогласным,

К одному прийти решенью!

Потому-то, верно, людям,

Обладающим джогуром[1],

Ни покоя нет, ни лада,

В их сердцах то жар, то стужа —

Скоротечный праздник славы

И сомнений долгих мука,

Счастья высшего блаженство

И отчаянье глухое!

…Стоит заглянуть в призму памяти, как начинает кружиться калейдоскопическая вселенная детства.

Лечу, теряюсь, растворяюсь то ли между мирозданиями, то ли в ином измерении, на границе воспоминаний, чувств, эмоций… Не все-то и ухватишь – ускользают, уносятся в слепую пучину стеклянные зернышки, шуршащие осенние листья…

Но вот он – двор, поросший «воробьиной» травкой, бабушкин цветочный сад, солнечный круг, звездное небо… «песенное» крыльцо…

Останавливается пестрый вихрь, тихая печаль падает на широкие ступени, строенные «под семью», – многих родных больше нет…

Алеша давно не требует называть его дядей. Мы с Викшей очень его любим. Давние сюжеты легли в наши рассказы. Обе мы отошли от учительской династии и стали… кем?

Непонятно.

Я не знаю, как называется моя работа, которая большей частью – моя жизнь. Моя страсть неблагодарная, труд изнуряющий, чудо маниакальное, подарок судьбы… или Урана?

Да разве и сама жизнь – не подарок?

Недавно сестра купила часы с кукушкой.

– Правда же, они похожи на те, что висели в старом доме?

– Правда похожи.

– Ку-ку, – подтвердила, высунувшись, кукушка.

В отличие от меня, Викша верила в летающих человечков, даже когда перестала их видеть, и в Деда Мороза почти до двенадцати лет. Мы вспоминаем об этом и смеемся. И фантазируем, что будет с нами лет через десять.

– А через двадцать лет я…

– А через сорок…

– В девяносто…

– В сто…

(Молчи, кукушка!)

Примечания

1

Джогур (дьогур) – дар, талант (якутск.).

Content

Ариадна Борисова
Метроном

Примечания