Роман Сенчин

Искушение

В кармане оставалось сто пятьдесят рублей. В конверте из-под приглашения на премию «Русский Букер», хранящемся в ящике стола семейном бюджете, – последняя тысяча. Имелась у меня, правда, заначка, три тысячи, но что это? – пшик, пару раз в магазин сходить…

А до зарплаты – двадцатка на срок больше недели, а до ближайшего гонорарца – тысяч в семь – почти месяц.

Катило, катило несколько лет и вот – новая черная полоса.

И она тем более черна, что за эти несколько лет мы привыкли жить, не экономя на всем, не ужимаясь. Нормально жили, на море летом ездили, в Париже побывали. Расслабились, расплылись, а теперь приходится ужиматься. Не с хлеба, конечно, на воду, но без изысков. Клубника на столе зимой не появляется.

А так казалось все надежно и крепко.

Однажды написал беспросветную повесть о семье, которая вынужденно переезжает из города в деревню и там гибнет…

Такая фабула у меня была и в двух-трех предыдущих вещах, но эта повесть, опубликованная не в самом заметном журнале, вдруг вызвала у московских интеллигентов бурную реакцию, появились рецензии, статьи, возникли дискуссии, выдвижения на премии…

Одно из крупнейших издательств заключило со мной договор, издало повесть книгой. Аккуратная такая книга получилась – не тонкая и не толстая – триста с небольшим страниц.

Первый тираж, три тысячи экземпляров, разошелся довольно быстро. Выпустили второй. Заключили договоры еще на несколько книг.

Издали одну за другой…

Конечно, было тревожно. Тревожно всегда: в любой момент у любого пишущего может оборваться та ниточка, на которой висит самое главное – способность писать.

И все. Как говорили раньше: «Муза меня не посещает».

Можно сидеть сутками за столом и понимать – пустота. Но тут тревога была конкретная: книги продавались плохо, критики писали, что планку той своей повести я не преодолел…

Хреновато, когда у писателя есть визитная карточка. Тем более если она уже потасканная, несвежая. Бывает, автора и в восемьдесят лет воспринимают по книге, которую он написал лет в двадцать пять. А следующие сорок – довесок к той, давней…

Теперь я не знал, о чем писать. То есть наметок было достаточно: жизнь каждый день дает пищу, но наметки – одно, а сюжет хоть какой-нибудь – другое…

Да и не в сюжете дело.

Много лет я писал о том, что критики характеризуют как «свинцовые мерзости жизни», главные герои большинства вещей напоминали меня самого.

Но теперь, после периода относительного благополучия, премий, одна из которых оказалась достаточно денежной, входить в прежнюю реку было как-то стыдно, что ли. Вот, скажут, как сыр в масле катается, а пишет про проголодь и прочие мраки.

Лицемер!..

И главное – я сам себе говорил подобное, как только задумывался о новой большой вещи, где должны были фигурировать униженные и оскорбленные. И вспоминалось где-то вычитанное: после премьеры «На дне», двух часов созерцания людских страданий, Максим Горький сказал друзьям и почитателям: «А теперь едем жрать к Тестову!»

Можно было попробовать написать большую вещь не про униженных, но я боялся. Одно дело рассказ, а другое – несколько сотен страниц связного текста…

Где найти хоть какой-то конфликт? Где набрать деталей?

В сорок с хвостом лет я понял, что, по существу, ничего про реальную сегодняшнюю жизнь не знаю. Пока, попав в струю, занимался несколько лет стилистической правкой и изданием своих прежних вещей, потребности обращать внимание на то, что происходит вокруг, не возникало. И теперь, оказавшись с жалкой мелочишкой в кармане, с очень невеселой перспективой на ближайшие недели, я лишь растерянно озирался вокруг, пытаясь понять: как быть и что делать.

Это, конечно, будет воспринято как литературный прием из разряда беспомощных… Что ж, воспринимайте, но так и случилось: в момент моих самых грустных раздумий о будущем пришло письмо.

Раздумья были тем более грустные, что над ними нависал черный жирный вопрос: на какую работу возьмут сорокалетнего человека с дипломом, где в графе «специальность» значится «литературное творчество», и с трудовой книжкой, в которой записано, что я работаю почти пятнадцать лет в специфическом еженедельнике, где изучаются проблемы современной литературы; а интересуется этими проблемами куда меньше людей, чем проблемами транзита сжиженного газа? Английского языка я не знаю, креативностью не отличаюсь, в экономике, политике, автомобилях, дизайне не разбираюсь…

И тут на «мыло» капнуло послание.

Поначалу я решил, что это спам и чуть не отправил его в корзину, но вчитался – и черный жирный вопрос в мозгу стал бледнеть.

Послание было следующее:

«Уважаемый Роман Валерьевич,

Настоящим письмом мы хотим засвидетельствовать Вам свое почтение и просим рассмотреть предложение о возмездном сотрудничестве в рамках входящего в состав нашей Компании центра просвещения, который в настоящее время ведет работу по созданию всеобъединяющих гуманитарных стандартов.

Мы выбрали Вас, как одного из наиболее авторитетных представителей интеллектуального сообщества, человека, который искренне переживает за лучшее изменение окружающего нас мира. И полагаем, что Вам будет интересно принять участие в работе коллектива, который ведет работу в данном направлении.

В рамках данного предложения мы хотели бы просить Вас принять приглашение о встрече с главой нашего общества, которая пройдет по предварительной договоренности.

Подробнее о нашей деятельности Вы можете узнать из презентации, приложенной к данному письму».

Дальше – контактные телефоны, адрес…

Москва-Сити, башня «Москва».

Меня, конечно, зацепило слово «возмездное». Если «безвозмездно» – это бесплатно, то, значит, «возмездно» – за деньги…

Неплохо.

Сходил к мусоропроводу, покурил, а потом стал изучать «презентацию».

Несколько отсканированных страниц какой-то брошюры напоминали сектантский журнал вроде «Сторожевой Башни» – тоже улыбающиеся лица благообразных людей, некие схемы, стрелочки, следование которым дарует благодать…

Вчитываться я не стал, выхватил взглядом несколько фраз:

«Необходимые условия успешного развития», «комплекс личностных и деловых стандартов», «улучшение человека», «единая платформа универсальных подходов и методов», «понятные регуляторы», «преодоление разного понимания объединяющих ценностей»…

В общем, эта вот компания, как я понял, хочет создать для людей некий кодекс жизни – личной и общественной. Набор правил.

Что ж, можно поучаствовать, тем более если это оплачивается…

Глянув в Интернет, я узнал: глава компании, Игорь Алексеевич Беляев, входит в список богатейших российских предпринимателей.

Не должен скупиться.

И я написал ответ: «Готов к встрече».

Через несколько минут пришло сообщение, что встреча состоится через три дня там-то и тогда-то.

Пропуск будет заказан.

За эти три дня конвертик с бюджетом опустел окончательно, заначка сократилась до тысячи. В карманах у меня была горстка мелочи, пачка сигарет и проездной на метро с десятком поездок. Жена впервые за долгое время спросила: «А как у нас с деньгами?» И я бодро ответил: «На подходе».

Но призрак хлеба и воды становился все более ощутимым. Бродил где-то поблизости, постукивая сухими костями.

Думать я ни о чем не мог, писать – тем более. На работе тупо сидел за столом, делая вид, что вычитываю верстки; в соседнем кабинете директор с главным редактором пытались найти возможность погашения долга за аренду помещения…

То и дело я открывал хранящуюся в моем мобильнике эсэмэску.

«Роман Валерьевич, вас ждет кредит 400 000 рублей под 17 % годовых. Ждем вас! Не забудьте паспорт».

Так тянуло поехать в банк и взять эти четыреста тысяч…

Дома я поскорее ложился в кровать, отворачивался к стене, и когда жена удивленно спрашивала: «Ты уже спишь?» – сонно мычал…

Выехал на встречу за полтора часа до назначенного времени.

В Москва-Сити я до этого не бывал – торчащее скопище небоскребов пугало, а не притягивало…

Вообще признаюсь: я побаиваюсь Москвы, особенно новых для себя мест – кажется, свернешь с привычного маршрута, перейдешь не на свою ветку метро, и что-нибудь случится страшное.

А то и вовсе исчезнешь.

Несколько раз у меня случались приступы паники, когда я терялся в лабиринте выходов на станции «Китай-город», плутал в паутине переулков между Маросейкой и Солянкой, метался в полутьме пустой и тихой «Арбатской» Филевской линии…

Сегодня геморрои начались еще в метро.

И опять на Филевской.

Мне с этой линией особенно не везет – какая-то она непостоянная, неустойчивая, как русло реки в пустыне. К тому же у нее появился отросток.

Без осложнений я добрался до «Киевской-кольцевой», перешел на «Киевскую – Филевскую». Увидел стоящий поезд и прыгнул в него.

Поехали.

– «Студенческая», – объявил из динамиков автоматический голос; я не обратил на это внимания, обдумывая свое поведение на встрече: нужно было сразу показать, что я не лох какой-нибудь.

– «Кутузовская», – еще через некоторое время сообщил голос, и я забеспокоился.

– А когда «Выставочная»? – спросил у соседей.

– Хо-о! – развеселился неинтеллигентный мужчина справа от меня. – Эт ты промахнул. Выгребайся и обратно ехай. На «Киевской» узнаешь.

Я выскочил, сел в обратный поезд.

Там уж тщательно изучил путь до нужной мне станции.

Не то чтобы я не знал о переменах на Филевской линии. Нет, слышал, конечно, радовался открытию новых станций, но не вникал – не надо было. Когда-то давно, правда, ездил на «Пионерскую» – к приятелю-поэту, но потом он женился, переквалифицировался в публициста с неблизкими мне взглядами, и с тех пор в этом направлении у меня не возникало потребности.

А теперь попал…

Поезда по тому отростку, на котором находилась нужная мне «Выставочная», ходили редко – раз в десять минут, и я стал понимать, что опаздываю.

А пока искал нужное направление к башне «Москва», кружа по огромному торговому центру, опоздание стало необратимым. Успокаивал я себя мыслью, что в Москве почти все опаздывают, пятнадцать минут и опозданием не считается. В крайнем случае, можно сказать «пробки» и, быть может, получить сочувствующий кивок. Они-то не знают, что у меня нет машины…

Я почти бежал по бесконечному торговому центру, мимо витрин с одеждой, иномарок, обвязанных подарочными лентами, фонтанов, банкоматов. Ко мне подстроился юноша в клетчатой рубашке и заговорил доверительно:

– Вы знакомы с нашей системой скидок и бонусов?

– А в какой стороне башня «Москва»? – перебил я его своим вопросом.

Юноша, словно подбитый истребитель, отвалился от меня, ушел куда-то вправо… Оглядываться на него я не стал.

Наконец я оказался перед нужным небоскребом. На мгновение приостановился, задрал голову: башня представляла собой несколько небрежно поставленных друг на друга кубов.

Дочки так года в два строили. Кубики у них неизбежно падали.

Конечно, тут все серьезно, небрежность нарочитая – дизайн такой, но все-таки… Как в таких кубиках чем-то серьезным заниматься?..

Я опасаюсь высоты.

Точнее – сознания бессилия. Вот начнет этот небоскреб рушиться, а я на каком-нибудь этаже.

И что?..

На земле надежней.

Но все же вбежал внутрь, нашел ресепшн, сунул девушке паспорт, назвал, куда мне надо. Она, как мне казалось, очень долго копалась в компьютере, слишком медленно что-то там набирала.

А минуты капали.

Доберусь сейчас, а мне: все-все, поздно, Игорь Алексеевич занят другими вопросами…

– Лифты правого крыла, пожалуйста, – девушка мягко положила на стойку паспорт и карту-пропуск.

С лифтами опять чуть не вляпался.

Увидел втекающую в раскрытые стальные створки стайку, и уже хотел было шмыгнуть следом, но тут заметил, что один мужчина не входит, а тыкает пальцем в экранчик в стене.

– А как тут нужно, чтобы поехать? – спросил я.

– Наберите этаж на дисплее, – без раздражения ответил он, – высветится номер лифта.

И, глянув на меня, зловеще пошутил:

– Иначе можно умчаться в бездну.

Может, кстати, и не пошутил.

В офис я вошел в час двадцать. На двадцать минут опоздал.

Это серьезно.

– Здравствуйте, – обратился к стоящему у дверей огромного роста парню в темно-сером с поблескивающими нитями костюме, – а как мне Игоря Алексеевича?..

– Вы Роман Валерьевич? – девичий тонкий голосок сбоку.

– Да.

Я обернулся, увидел миниатюрную симпатичную девушку. Она улыбалась приветливо, и я попытался улыбнуться.

– Очень приятно, – сказала она. – Проходите в переговорную, Игорь Алексеевич скоро подойдет. Подождете немножко?

– Конечно.

Я направился туда, куда она указала. Девушка – следом.

– Чай, кофе? – спросила.

– Нет, спасибо, пока не надо.

– Присаживайтесь.

Комната с овальным столом. Стулья.

Больше никакой мебели, если не считать мебелью кондиционер. На столе стопка толстых книг, стационарный телефон…

Меня привлекло окно – во всю стену, от потолка до самого пола. Вот так вот: пол, потом стекло, а дальше сразу же пустота.

Никакого даже бортика.

В американских фильмах разорившиеся бизнесмены разбегаются и вылетают из таких окон. Или успешных выбрасывают конкуренты…

За окном раскинулась широкая панорама Москвы. Всего-то пятнадцатый этаж, а кажется, что летишь…

Панорама, правда, не очень живописная.

Я осторожно посмотрел вниз.

Там, почти под стеной башни, несколько рабочих долбили бетон какой-то неудачной пристройки отбойными молотками, экскаватор черпал обломки ковшом и грузил в кузов грузовика. Всё это происходило бесшумно: видимо, стекло было звуконепроницаемым.

Я отступил от окна и тут же услышал быстрое:

– Здравствуйте!

В комнату вошел парень в темно-красном спортивном костюме, лет двадцати пяти на вид. Я подумал, что это какой-нибудь технический работник здания – заскочил проводку проверить или еще что, и ответил небрежно:

– Здрассте…

Но парень по-хозяйски шлепнулся на стул, кивком пригласил садиться напротив.

Я кашлянул, сел.

– Вы ознакомились с нашим проектом?

– Ну… в общих чертах…

Парень в спортивке, а теперь я понял, что это и есть Игорь Алексеевич – миллионер, успешный предприниматель, – пристально на меня посмотрел. Один глаз смотрел прямо, а другой чуть-чуть в сторону.

Мне стало не по себе.

– Жаль, что не ознакомились, – сказал Игорь Алексеевич.

– Да нет, презентацию я прочитал, внимательно прочитал, – стал убеждать я и слышал, что говорю неубедительно. – Но лучше вот так, в личном общении.

Бизнесмен помолчал несколько секунд.

Потом как-то с усилием начал:

– Примитивно говоря, мы пришли к необходимости создания универсальной системы, комплекса стандартов, которые могли бы помочь создавать не только успешные компании, но и изменили бы в целом взаимоотношения между людьми. Я, кстати, много раз говорил об этом в интервью, писал в статьях. Не встречали?

– Ну…

Это проклятое «ну» очень часто выскакивает первым из множества более приличных слов, какими можно начать ответ.

– Встречал, конечно! Но, понимаете, встречать, это одно, а проникнуться…

– Не прониклись, значит, – досадливо качнул головой Игорь Алексеевич и снова, уже как-то прищурившись, посмотрел на меня, словно готовясь поставить на мне крест.

Я начал внутренне, глубоко внутри, раздражаться…

Чего он хочет, действительно? Чтобы я сразу заявил: «На все готов! Жду заданий!» И каблуками прищелкнуть.

– Понимаете, – опять не очень удачно начал я, – идея, конечно, интересная… Благородная, точнее… Но вряд ли ее получится в жизнь воплотить.

– Почему?

– Не будут люди следовать комплексу… То есть одни будут пытаться, а другие не будут. И эти первые тоже в итоге не станут.

Бизнесмен снова прищурился, теперь как-то угрожающе.

Сказал тихо, но внятно:

– Чтобы это заявлять, нужны аргументы.

– В природе человека заложено нарушать законы, что-нибудь пытаться украсть, строить козни, ругаться.

– Вы не верите в людей?

– Н-ну… В общем, да.

Игорь Алексеевич тяжко вздохнул:

– У нас было относительно вас другое мнение. Мои советники доказали мне, что вы болеете за людей, и, судя по тому, что я о вас читал, это так. А на деле… Извините, что мы вас пригласили.

Он сделал движение подняться, но не поднялся, а спросил, глядя одним глазом в мои глаза, а другим куда-то в висок:

– Вы считаете, что человек изначально порочен? Что он уже рождается вором и скандалистом?

– Ну, не все. Не все, конечно…

Я давным-давно ни с кем не спорил на эти темы; споры о человеке остались где-то в юности, на пороге взрослой жизни, а потом стало не до того. И сейчас, получив возможность высказаться, я увлекся:

– Есть предрасположенность, наследственность. И, по сути, ребенка уже в три года видно… видно, каким он будет. И если ребенок в три года ворует, дерется, ведет себя плохо, то ничем его не перевоспитаешь.

– Но ведь это фашизм, – перебил Игорь Алексеевич. – Вы что – фашист?

Я вздрогнул и почувствовал, как меня заливает бешенство.

Но отозвался внешне спокойно:

– Зачем вы меня оскорбляете?

– Нет, я не оскорбляю: я констатирую. Есть демократы, есть монархисты, есть фашисты. Если вы готовы отбраковывать людей в трехлетнем возрасте, то как это назвать?

– Я не отбраковываю. Я принимаю людей с недостатками, даже злодеев, как данность. К тому же, – бешенство пригасло, хотелось продолжать разговор, сказать что-то такое, что знакомым людям я не скажу, – к тому же мне такие люди необходимы.

– Для чего?

– А о ком мне писать, если они исчезнут? Литература стоит на том, что описывает человеческие пороки.

Бизнесмен совсем невесело засмеялся:

– Отлично! А мы этого не учли! М-да, – оборвав смех, он произнес серьезно: – Я готов заплатить сто тысяч долларов, чтобы найти тех, кто бы сформулировал кодекс, создал комплекс правил – и не могу. Что же это такое происходит с людьми?!

Сто тысяч долларов вернули меня из болтовни в неблагополучную реальность. Неблагополучную для меня и моей семьи. Сто тысяч долларов – это больше, чем самая денежная литпремия России, которая мне к тому же не светит!

– Что нужно конкретно делать? – спросил я.

– Обосновать, почему человек должен быть честным, поступать справедливо, думать о других, хорошо делать свое дело, – Игорь Алексеевич взял одну из толстых книг. – Вот «Жизненная конвенция». В нее входят разделы: «Безупречная общность», «Добродетельное соучастие», «Внутренняя гармония»…

Черт меня дернул ляпнуть:

– Вот видите, у вас же все есть.

– Ничего еще нет! – вскричал бизнесмен и открыл книгу, полистал – и я увидел, что все несколько сотен страниц пусты.

Заметив мой недоуменный взгляд, он объяснил:

– Есть архитектура, а наполнения пока нет. Его и предстоит создать.

Я представил себя сидящим над этой книгой и заполняющим белые страницы умными, безупречно умными и абсолютно правильными мыслями. Создающим обоснование для идеальной общности людей, прочитав которое, миллионы индивидов сольются в этой общности.

Внутренняя гармония…

Меня замутило.

То ли от грандиозности труда, то ли от тяжести его. Бывает, пронесешь слишком тяжелую сумку, и начинает подташнивать.

Так и сейчас.

– Но ведь, – вспомнил я, – есть Новый Завет, десятки учений, в которых уже сказано, как стать правильным…

– Вы о религии? Нет, это не наш путь. Любое религиозное течение по сути своей агрессивно, Иисус Христос на самом-то деле – очень жестокий человек. Он не терпел компромиссов. Призывал разрушать семьи, если кто-то из членов не следует за ним… Мы этого не хотим.

– Извините, но ведь невозможно, чтобы все люди присоединились к вашему комплексу… конвенции то есть…

– А мы считаем, что это возможно. Впрочем, мы с вами пошли по второму кругу. Что ж, жаль, что вы не верите в наше дело. К сожалению, мы в вас ошиблись.

– Желаю успеха, – сказал я с усмешкой, поняв, что разговор закончен.

Бизнесмен дернул головой.

– Не надо так с нами, – в его голосе послышалась угроза.

– В смысле?

– Не надо иронии. Здесь собрались очень серьезные ребята.

– Да какая ирония…

– Все, я вас больше не задерживаю.

Я встал и пошел к дверям.

Игорь Алексеевич поднял трубку телефона и стал нажимать кнопки на корпусе. Мне стало страшно: сейчас скажет там кому-нибудь, что я ему, крутому, нахамил, велит разобраться…

От этих «серьезных ребят» можно ожидать чего угодно.

Хотел вызвать лифт, но увидел зеленый указатель с бегущим человечком. Спустился по лестнице на два этажа и тогда уж поехал на лифте. Но чувство, что сейчас меня подхватят за руки и поведут куда-то, росло.

Выбрался из здания и, даже не покурив, рванул в торговый центр.

Затеряться…

Я убеждал себя, что ничего со мной не сделают, и умом соглашался, а сердце колотилось, ноги дрожали.

Пот щипал спину.

– Связался, блин, – шептал я дрожащим голосом. – Сто тысяч долларов! Получай теперь…

Тогда я не мог понять, почему нахожусь в таком состоянии, чего так испугался до паники. Лишь позже осознал, что это сработала самозащита. За страхом погони я пытался спрятать страх потери такой выгодной работы.

Ну, не сто тысяч, конечно, но за тысячу баксов в месяц можно было попытаться чего-то поделать. И хоть я до сих пор не понимаю, что именно от меня хотели, думаю, постепенно бы разобрался, втянулся…

А если не разобрался, ушел бы через два-три месяца.

Что бы я потерял?

Нет, может, и потерял бы…

Конечно, каждый начинающий писать наверняка втайне считает себя учителем – хочет рассказать, как надо и как не надо. Потом уж для большинства это становится профессией, способом зарабатывания денег.

Но когда проповедуешь открыто…

Начнешь проповедовать – и вполне реально, что в мозгу что-нибудь перемкнет, и все, станешь посмешищем. Львы Толстые и Солженицыны на каждом шагу не встречаются. Да и на их счет есть разные мнения…

Нет, лучше путаться, чем учить.

Лучше так.

Призрак хлеба и воды не заключил семью в холодные липкие объятия – подвернулась халтурка, принесшая приличную сумму, затем зажурчали тонюсенькие, но спасительные денежные ручейки.

И все же часто я вспоминал о том упущенном шансе, слышал голос Игоря Алексеевича: «Я готов платить сто тысяч долларов», – и меня скребло нечто вроде раскаяния.

– Нет, не надо раскаиваться, – убеждал я себя. – Правильно отказался. Правильно, что ему нахамил! Это было искушение. Нас, таких, часто искушают.

И гордо приподнимал подбородок.

А где-то за спиной шелестело: «Точно ли – искушение? Или ты просто дурак?»

Признаться, я до сих пор не отделался от этого шелеста.

Content

Роман Сенчин
Искушение