Внимание: «Молния!»

Предисловие Алексея Мусиенко

ПЕВЕЦ РАТНОГО ПОДВИГА

«На окраине села Новые Петровцы в невысоких кустах разместился КП Ватутина, а чуть дальше — командармов Москаленко и Рыбалко. До переднего края всего восемьсот метров. Противник все время освещает местность ракетами. В наплывающем с Днепра тумане над кустами дрожит то зеленовато-мертвенный, то маслянисто-желтый свет. Сюда прибывают вызванные командиры частей и соединений. Идут по траншее полковники и генералы, останавливаются у блиндажа командующего фронтом...

За плотно закрытой дверью идет совещание. За столом, на котором пестрит различными знаками оперативная карта, рядом с Ватутиным сидит представитель Ставки маршал Жуков, по правую сторону — генералы Москаленко, Рыбалко, Черняховский и по левую — Гречко, Кальченко, Иванов, Крайнюков и Шатилов. Напряженная тишина.

Ватутин, положив руки на оперативную карту, окидывает всех взглядом.

— Настал час, которого мы так давно ждали. Ставка Верховного Главнокомандования приказала нам освободить Киев. Октябрьскую годовщину мы должны встретить с вами в родном Киеве. Освобождение столицы Украины — это великий праздничный подарок нашему советскому народу...»

Так по-военному чеканно, предельно выразительно запечатлено в повести Виктора Кондратенко «Внимание: «Молния!» историческое заседание на рассвете 3 ноября 1943 года Военного совета 1-го Украинского фронта, которое знаменовало собой начало битвы не только за Киев, но и за всю Правобережную Украину.

А спустя час после этого совещания пятьсот гвардейских минометов, ласково прозванных советским народом «катюшами», обрушили с Лютежского плацдарма на врага адский огонь, рев и грохот. Огненные хвосты ракетных снарядов осветили местность багровыми всполохами, и там, где проходила немецкая линия обороны, глухо застонала, задрожала под мощными ударами, встала на дыбы израненная земля. Сорок минут дышал громом триста сорока орудий каждый километр в полосе прорыва на днепровском берегу.

С документальной точностью воссоздает писатель тяжелейшую битву под стенами Киева, стремясь максимально приблизить современного читателя к драматическим событиям далекой уже осени сорок третьего, сделать его свидетелем того, как после массированного артналета ринулись в мутное небо советские бомбардировщики, чтобы расстелить на вражеских позициях «бомбовый ковер», а вслед за ними, поливая пехоту огнем пулеметов, прошли на бреющем ИЛы. Наступающие полки 38-й армии с ходу прорвали на два километра в глубину оборонительную полосу фашистов, казалось, стойкость противника сломлена, ему уже не устоять на поле боя.

Чтобы развить успех, командующий фронтом бросает в прорыв прославленный гвардейский танковый корпус генерала Кравченко. Но вскоре стало ясно: в глубине обороны гитлеровцы оказывают все более яростное сопротивление, темп наступления угасает. Неужели сбывается клятва, данная фельдмаршалом Манштейном Гитлеру: «На Днепре мы сумеем доказать, что подвижная оборона сильнее любого русского наступления»?

Атаки сменялись контратаками, артналет следовал за артналетом, не прекращались штурмовки и бомбовые удары. Дождливый, сумрачный день промелькнул в ожесточенном сражении. И ночью Лютежский плацдарм был похож на огнедышащий вулкан. А на рассвете бой загремел с еще большим ожесточением. Истекая кровью, советские полки вновь и вновь шли на штурм вражеских твердынь. Оборона гитлеровцев во многих местах дала трещину, но прорвать её на всю глубину нигде не удалось. Наступил полдень, а полной ясности в исходе боя не было ни у Ватутина, ни у его соратников.

С первых же страниц повести «Внимание: «Молния!» читатель попадает в атмосферу предельного эмоционального накала, напряженнейшей интеллектуальной работы, высочайшей ответственности и гражданского долга.

Вполне логично, что в повествовании о грандиозной битве на Днепре в центре внимания писателя оказался образ прославленного советского полководца Николая Федоровича Ватутина. Однако перед нами встает обаятельный живой человек с присущими ему болями, сомнениями, тревогами. Ибо бывший фронтовик В. Кондратенко, лично знавший Ватутина, поставил перед собой цель не сочинить слащавый панегирик освободителю столицы Украины, а создать глубоко психологический портрет советского военачальника младшей генерации, у которого при виде того, как захлебывается наступление на Лютежском плацдарме, «учащенно, гулко билось сердце, и от нарастающей тревоги сохли губы. Сейчас он, как никогда, был в ответе за судьбу фронта».

«Каким же путем развить атаку и протаранить дьявольскую полосу обороны с ее укрепленными высотками, траншеями, бетонными колпаками и заминированными лесными завалами? — мучительно размышлял командующий фронтом. — Вводить в бой главные силы или не вводить?» Ведь по утвержденному Ставкой плану боевой операции танковую армию и кавалерийский корпус, находящиеся в резерве, он должен был ввести только и только в прорыв. Но прорыва, несмотря на все усилия наступающих войск, пока не было. И вполне может случиться, что главные силы увязнут в боях местного значения и через день-другой просто нечем будет выйти на оперативный простор, как это недавно случилось на Букринском плацдарме.

В минуту высочайшего нервного напряжения разведка доносит: Манштейн срочно выводит танковые дивизии из Букринской излучины, а к Бердичеву из рейха спешно движутся эшелоны с «тиграми» и «пантерами». Яснее ясного: не завтра, так послезавтра все это «зверье» появится на Лютежском плацдарме и тогда... Что произойдет тогда, Ватутин прекрасно понимал. И, чтобы не допустить нового Букрина, он нашел в себе смелость пойти на величайший риск — вопреки указанию Ставки, принял решение немедленно кинуть в бой танковую армию генерала Рыбалко.

Писатель умышленно ни единым словом не комментирует этот поступок командующего фронтом, но читатель воздает должное смелости, мужеству и находчивости молодого полководца. Только глубоко уверенный в себе, мыслящий, не страшащийся роковых ударов судьбы человек мог так поступить! И проникнутые к нему глубочайшим уважением, мы с замиранием сердца ожидаем вестей от наступающих. Что там: прорыв, наконец, или же новый Букрин?

Вот в глухих сумерках возвращается на КП в Новые Петровцы разгоряченный боем генерал Рыбалко и докладывает: «Протаранили восемь километров. Дальше наступать невозможно. От дождя и тумана в лесу непроглядная темень. Огонь потерял точность. Танки заняли круговую оборону. Что делать дальше? Ждать утра? Опасно! Подойдут «тигры» с «пантерами». Они укрепят оборону... Я приехал посоветоваться с вами, Николай Федорович. Нам осталось пройти еще каких-нибудь три с половиной километра, и мы на оперативном просторе. Но как выйти на него? Как сейчас поступить?..»

Не нужно быть военным стратегом, чтобы понять: положение сложилось воистину критическое — в бой введены все наличные войска, а их наступательные возможности исчерпаны. Ожидать же утра (а значит, терять драгоценное время) ни в коем случае нельзя: никому не известно, что может предпринять через несколько часов хитрый Манштейн! Как же быть? Что предпринять?..

Повесть «Внимание: «Молния!» тем и ценна для современного читателя, что она не дает на все вопросы однозначного, заранее обусловленного ответа. Стратегическое дарование одного из самих молодых полководцев Советской Армии времен Великой Отечественной войны Виктор Кондратенко раскрывает не с помощью высоких эпитетов или авторских восхвалений (после победы над гитлеровским рейхом это простейший и легчайший способ!), а в изображении сурового и напряженного поединка двух противоборствующих военачальников. В книге мы видим, что судьба не раз сводила Ватутина с Манштейном на поле брани. На основе изучения архивных материалов автор исторически достоверно показал, как драматически складывались их ратные взаимоотношения.

Первая их встреча произошла в самом начале войны на северном участке советско-германского фронта, когда самоуверенный, быстро продвигающийся по служебной лестнице после легких побед на Западе «лучший стратег вермахта», племянник фельдмаршала Гинденбурга фон Манштейн появился в Прибалтике. Подобно всеуничтожающему тайфуну, его отборный танковый корпус устремился на Ленинград. Но манштейновский «блиц» нисколько не смутил тогдашнего начальника штаба Северо-Западного фронта — Ватутин быстро сумел разгадать тактику любимца Гитлера: назад не оглядываться, на фланги не обращать внимания и стремительно продвигаться вперед вдоль шоссейных дорог. С помощью своих верных помощников крестьянский сын из Белгородской области, успевший закончить Полтавскую пехотную школу (1922), Киевскую высшую объединенную военную школу (1924), Военную академию им. Фрунзе (1929) и Военную академию Генштаба (1937), в сжатый срок сумел подготовить и осуществить такой силы фланговый удар, что после битвы под Сольцами больше месяца хваленый Манштейн вообще не появлялся на Восточном фронте.

Второй их смертельный поединок состоялся в районе Тормосина в январе 1943 года, когда Манштейн, став с повеления Гитлера во главе группы армий «Дон», повел «тотальное наступление» к Волге с целью деблокировать окруженные в Сталинграде войска 6-й армии Паулюса. Поначалу казалось, успех сопутствует самому способному генералу на Восточном фронте: возглавляемые им переброшенные из Франции и Балкан в донские степи полнокровные дивизии, преодолевая упорнейшее сопротивление потрепанных в предыдущих боях советских частей, продвинулись на шестьдесят-семьдесят километров на восток. По меркам сорок первого года им оставался всего лишь суточный переход, чтобы достичь заветной цели. Но в снежную непогодь дивизии Воронежского фронта, возглавляемые Н. Ф. Ватутиным, по приказу Ставки внезапно нанесли удар по левому крылу тормосинской группировки гитлеровцев, навсегда похоронив в заснеженной Задонщине честолюбивые планы восходящей звезды вермахта. Оказалось, что и во второй раз хваленый Манштейн оказался битый Ватутиным.

В третий раз судьба свела их на знаменитой Курской дуге в июле 1943 года.

Убежденный, что начавшаяся битва будет последней в Восточной кампании, совершенно уверенный, что именно ему, фельдмаршалу Манштейну, предначертано выиграть ее с блеском и таким образом взять реванш за Сталинград, любимец фюрера бросил в бой почти полуторатысячную бронированную армаду «тигров», «пантер», «фердинандов». Что могло устоять против такой лавины огня и стали?

И первый эшелон нашей обороны действительно был смят и раздавлен. За неделю кровопролитных сражений фашистским гренадерам лишь на тридцать шесть километров удалось ценой астрономических потерь вгрызться в расположения советских войск. Но зря Манштейн ликовал, предвкушая скорую победу.

Несмотря на предельную накаленность обстановки, не унывал и Ватутин, хотя и не преуменьшал опасности, сил противника, его умении противоборствовать. По собственному опыту он уже знал: победы над Манштейном давались нелегко, их приходилось добывать в упорном поединке невероятным напряжением силы воли и ценою больших жертв. Только когда разразился на Прохоровском поле невиданный за всю историю войн встречный танковый бой и уральские «тридцатьчетверки», выдержав сокрушительный удар «стальной Европы», нанесли противнику тяжелый урон, Николай Федорович облегченно вздохнул: выстояли — значит, победили! Ведь ему хорошо был известен стратегический замысел Ставки: измотать противника в оборонительных боях, а затем силами Воронежского и Степного фронтов перейти в решительное наступление с целью освобождения Левобережной Украины и выхода на рубеж Днепра.

Принципиально иначе оценивал после сражения под Прохоровкой обстановку Манштейн. Несмотря на то, что ему так и не удалось разгромить и обратить в бегство советские армии, надменный, самоуверенный, презирающий все славянское, чистопородный тевтон был глубоко убежден: после такого сражения силы русских предельно иссякли, а значит, в обозримом будущем они не способны не только наступать, но и активно обороняться. Он верил своей интуиции, что своим «белгородским замком» намертво закрыл «советам» выход на просторы Украины, поэтому решил укрепить подвижными частями северный и южный участки фронта.

Ватутин не стал ему в этом препятствовать. Более того, он приказал прекратить любые атаки после трехнедельных боев. Фронт остановился и замер, на деле подтверждая вывод «виднейшего германского стратега». А тем временем Ватутин накапливал силы и незаметно готовил войска к грандиозной наступательной операции. И когда Манштейн начал выводить из района недавнего сражения танковые дивизии для укрепления Орловского плацдарма и «донецкого балкона», советские войска обрушили на голову врага удар, вследствие чего через два месяца почти вся Левобережная Украина была освобождена...

И вот их новая встреча на Днепре.

Конечно, после Сольц, Тормосина и Курской дуги, наученный горьким опытом Манштейн прекрасно знал, с кем имеет дело, и со всей серьезностью готовился взять убедительный реванш за все предыдущие поражения. Казалось, обстоятельства вполне способствовали этому. Ведь геббельсовская пропаганда вовсе не для красного словца окрестила Днепр «Восточным валом», сокрушить который не под силу никакой армии в мире. Это утверждение было близко к истине: холмистый, густо изрезанный глубокими оврагами, опоясанный почти километровой водной преградой с мощным течением правый берег с его отвесными кручами действительно выглядел неприступным бастионом.

Но, воодушевленные блистательными победами, советские воины с помощью местных партизан, используя подручные средства, с ходу преодолели седой Славутич и к концу сентября прочно закрепились во многих местах Заднепровья. По мере прибытия подкреплений маленькие пятачки отвоеванных участков быстро разрастались, сливаясь в большой Букринский плацдарм.

Но что удивительно — это мало тревожило командующего германской группы армий «Юг». Из донесений наземной и авиационной разведок Манштейн понял, что главные силы русских нацелены на Большой Букрин, и втайне радовался этому. Ведь не единожды битый фельдмаршал вынашивал план операции, от которого в сладостном предчувствии замирало сердце. Только бы удалось заманить в Букринскую излучину и сковать на оборонных рубежах моторизованные и танковые дивизии генерала Ватутина, а окружить их охватывающими ударами с севера и юга, расчленить и уничтожить в «котле» для Манштейна не составит особой сложности. Вот где вермахт сможет рассчитаться с большевиками и за Сталинград, и за Курскую дугу, и за Левобережную Украину!

«Днепровский рубеж должен истощить ударные силы Советов и открыть нам путь к ничейному исходу войны», — с упорством маньяка неустанно повторял в те дни Манштейн своим приближенным. Но даже среди его окружения уже мало кто верил в эти бредни.

К примеру, начальник оперативного отдела штаба группы армий, весьма проницательный и категоричный подполковник Шульц-Бюттгер еще под Прохоровкой пришел к убеждению: «Война проиграна окончательно и бесповоротно. Наш солдат потерял веру в успех сражения. Только мир может спасти немецкий народ от ненужных потоков крови и неоправданных страданий». Более того, его все чаще стала посещать мысль, как именно добиться мира: «только нам, фронтовикам, под силу убрать маньяка, погубившего под Сталинградом цвет нашей армии». Мысль, которая через год приведет его после неудавшегося покушения на Гитлера на гестаповскую виселицу.

Интересно и убедительно показал Виктор Кондратенко в своей повести процесс разложения гитлеровского генералитета. Так, командующий 48-м танковым корпусом, опытный генерал граф Кнобельсдорф, предчувствуя катастрофу на Днепре, просто удрал с поля боя. Дабы не разделить «лавров» Паулюса, он в срочном порядке прошел врачебную комиссию и, несмотря на решительные возражения Манштейна, отбыл в фатерлянд в длительный отпуск, якобы поправлять расшатанное здоровье. Не блистал оптимизмом и его преемник — генерал Хольтиц. С откровенностью закоренелого пропойцы он прямо заявил фельдмаршалу: «Господин командующий, мы воюем под мрачным небом и упорно удерживаем на Днепре, по сути, уже потерянные позиции. Катастрофа зреет!»

Но Манштейн, подобно своему полоумному фюреру, продолжал витать в мире несбыточных грез и наивно верил, что на Дпепре непременно случится чудо и он «заставит большевиков в бесплодных атаках израсходовать здесь всю свою ударную силу». Правда, поначалу могло показаться, что надежды его сбываются: две общевойсковые и одна танковая армии Воронежского фронта прочно увязли в изматывающих боях под непрерывными осенними дождями. Да, первая попытка прорвать в Букринской излучине оборону противника и выйти подвижными частями на оперативный простор закончилась для советских войск неудачно.

«На плацдарме сложилось равновесие сил, — анализируя обстановку, пришел к выводу Ватутин. — Если ценою больших жертв мы и разобьем врага, то на оперативный простор сможем выйти разве что с одними обозами... Преодоление больших и малых оврагов и взятие безымянных высоток теперь не откроет дорогу на Киев... Я должен найти в себе смелость приостановить наступление».

Несомненной заслугой автора повести «Внимание: «Молния!» является то, что он нигде не стремится задним числом приукрасить историю, не выбрасывает из нее теневых страниц, а со свойственной истинному летописцу объективностью повествует суровую правду о невероятно трудном, а потому и беспримерном ратном подвиге советских людей в смертном бою с фашизмом. Да, были у нас в войну и неудачи, и просчеты, но не они определяли ход событий, а именно на них выковывалось военное искусство советских полководцев, закалялись характеры простых воинов. И непродолжительная заминка под Букрином нисколько не умаляет достоинств Ватутина: ведь на войне блистательные успехи очень часто чередуются с горькими поражениями и разочарованиями.

В изображении Виктора Кондратенко генерал Ватутин — убежденный реалист, умеющий трезво смотреть на вещи. Приобретенный за годы войны опыт настоятельно подсказывал ему в этой ситуации: в Букринской излучине нельзя лезть на рожон, надо искать обходный маневр, ударить там, где противник меньше всего ожидает его появления! Именно в те трудные дни и ночи у него рождается грандиозный замысел: перенести направления главного удара с юга на север, для чего необходимо перебросить с Букринского на Лютежский плацдарм танковую армию генерала Рыбалко...

После тщательного обсуждения этого замысла Военный совет фронта признал целесообразным за счет второстепенных направлений сколотить мощный бронированный кулак, сосредоточить его на Лютежском плацдарме и нанести внезапный мощный удар по глубоко-эшелонированным оборонным укреплениям севернее Киева. Генштаб и Ставка, изучив представленный оперативный план, не возражали против него. Но при одном условии — фронт должен обойтись только своими армиями. Итак, оставалось самое главное — осуществить намеченную операцию.

Силой своего воображения автор «Внимание: «Молния!» перенес нас в святая святых крупного воинского организма — фронтовой штаб. Читатель становится свидетелем напряженнейшей работы лучших стратегических умов, мучительных коллективных исканий оптимальных решений в проведении важнейшей боевой операции на Восточном фронте после Курской дуги. Ведь Ватутину и его соратникам предстояло решить множество сложнейших проблем. И прежде всего: как незаметно вывести из Букринской излучины, считай, из-под самого носа Манштейна и переправить через Днепр сотни КВ, «тридцатьчетверок», тягачей, бензозаправщиков, походных мастерских? Как в глубочайшей тайне совершить такой армадой многокилометровый марш, а потом переправить эту технику за Десну и Днепр?..

Помогли боевая выучка войск, слаженная работа штабов, искусная маскировка.

В невиданно короткий срок (всего за четверо суток!) командование фронта сумело переправить на Лютежский плацдарм танковую армию генерала Рыбалко вместе с артиллерийским корпусом прорыва генерала Королькова, мотопехотой и конницей. Кроме того, из тыла было подвезено, разгружено и переправлено через Десну и Днепр более тысячи вагонов с боеприпасами, продовольствием, инженерными средствами. Оставался до конца невыясненным только один вопрос: заметил ли Манштейн крупную передислокацию советских войск, понял ли замысел нашего командования? Ответ на него могло дать только сражение.

И вот настал рассвет 3 ноября 1943 года...

Многодневная битва за Киев является кульминацией повествования Виктора Кондратенко. И не столько потому, что она знаменовала собой начало изгнания гитлеровских захватчиков со всей Правобережной Украины, а преимущественно потому, что эта боевая операция стала своеобразным венцом стратегического дарования Николая Федоровича Ватутина, в ней молодой советский полководец наиболее искусно и убедительно переиграл хваленого фашистского кумира, мастера маневренной обороны барона фон Манштейна.

Правда, был в этом сражении момент, когда оказались исчерпанными все наступательные возможности и перед войсками фронта реально замаячил призрак нового Букрина. Но в том и состояло величие Ватутина, что он сумел сплотить возле себя таких выдающихся боевых соратников, как генералы Гречко, Иванов, Москаленко, Черняховский, Рыбалко, Трофименко, Жмаченко, Епишев, Крайнюков, Кравченко, Шатилов. Именно они в критическую минуту нашли оригинальное, обеспечившее успех решение — впервые в истории войн было предложено предпринять ночную танковую атаку с освещением местности прожекторами, фарами, ракетами.

«Свет — наше оружие, — заключил генерал Ватутин. — Мы должны обрушиться на фашистов, подобно молнии в ночном мраке. Поэтому условным сигналом к решающей судьбу Киева атаке, у нас будет: м о л н и я!..»

Для потомков В. Кондратенко создал волнующую картину невиданной ночной атаки под Киевом — атаки, которая, спустя полтора года, точь-в-точь будет повторена при штурме Берлина. А происходило все так:

«За двадцать минут до начала атаки прожектористы заняли свои места в боевых порядках танковой армии, и Рыбалко на своем КВ прибыл в первый эшелон... Кто-то близко проскакал на коне. И вдруг повеяло далекой конармейской молодостью. В памяти ожили сигналы буденовских горнистов и прозвучал боевой клич: «Даешь Киев!...» И вот сейчас он, бывший буденовец, подаст сигнал к новому освобождению Киева... Больно подумать: уже семьсот семьдесят шесть дней томится Киев в неволе.

«Пора!» — сказал Рыбалко радисту. И тот сейчас же передал по рации: «Внимание: «Молния!»

И сразу вспыхнули прожекторы, зажглись фары, взлетели и рассыпались тысячи ракетных огней... От ярких зеркальных глаз прожекторов мрак отпрянул в глубину леса. Показались изгибы окопов, пулеметные гнезда, поставленные на прямую наводку пушки. Свет ударил в амбразуры, в люки, в смотровые щели. Застал врасплох гарнизоны дзотов, ослепил экипажи «тигров». А все «тридцатьчетверки» и КВ включив сирены и открыв огонь, ринулись в лес на штурм...»

Эта ночная атака и предрешила успех всей Киевской операции. На рассвете 6 ноября 1943 года Ватутин вместе с представителем Ставки маршалом Жуковым и членами Военного совета фронта доложил Верховному Главнокомандующему: «Задача, поставленная Вами по овладению Киевом — столицей Украины, войсками Первого Украинского фронта выполнена!»

Да, Киев навсегда был освобожден из фашистской неволи, но ратные взаимоотношения Ватутина с Манштейном не закончились на этом. В близком будущем их еще ожидало ожесточенное Житомирское сражение, Ровенско-Луцкая операция и Корсунь-Шевченковское побоище, окрещенное самими гитлеровцами «Сталинградом на Днепре». И как бы ни складывались эти битвы поначалу, в конце концов фельдмаршал Манштейн всюду был тяжко бит генералом Ватутиным.

Об этом прославленном советском полководце уже писали поэты и публицисты, историки и мемуаристы, но наиболее рельефно и талантливо удалось вылепить его художественный образ Виктору Кондратенко в повести «Внимание: «Молния!». Удалось прежде всего потому, что он показал своего героя в постоянном противоборстве с таким очень опытным и опасным противником, как фельдмаршал Манштейн. Перед читателями как бы прорисовываются в экстремально напряженных условиях два психологических портрета, два противоположных человеческих типа, представляющие и воплощающие разные общественные формации.

Вот любимец фюрера Манштейн. Надменный, импозантный, недоступный, корчащий из себя полубога, он вращается только в генеральской среде и среди придворной камарильи, а рядовой солдат вермахта — безвестный исполнитель всех стратегических замыслов — для него просто не существует. Война для этого потомственного милитариста — всего лишь лестница к высоким чинам и богатству, а предел его мечтаний — высшая награда рейха «бриллиантовые мечи» к рыцарскому кресту.

Сорокалетний Ватутин — прямая противоположность спесивому «фон-барону». Простой, общительный, доброжелательный к людям, прошедший нелегкий путь от рядового к генералу, он чувствует себя среди простого народа в родной стихии. К удивлению присутствующих, командующий фронтом может прочитать наизусть стихи ординарца Мити Глушко «Уже солдат заводит разговор, как воевать среди лесов и гор», отведать каши из солдатского котла вместе со встретившимися танкистами, найти доброе слово, утешить бородатого старика на днепровском мосту, спешащего с нехитрым домашним скарбом на плечах в Борисполь, чтобы «больше не попасть под немца...» А какой это заботливый и любящий сын! За счет сна и отдыха он выкраивает час-другой времени, чтобы проведать мать в родном селе. Как истинный патриот, Ватутин совершенно не печется о личном благе, все его помыслы связаны с Родиной, свободной и счастливой. Именно ради этого он готов пожертвовать собственной жизнью.

История по справедливости рассудила персонажей повести В. Кондратенко. Отпрыск прусской военной аристократии Эрих фон Манштейн, изгнанный из вермахта Гитлером за вереницу тяжких поражений, канул в небытие, изредка напоминая о себе лишь в презренном списке нацистских военных преступников, а крестьянский сын, воспитанный советским строем, Николай Федорович Ватутин после своей гибели ушел в бессмертие. Воплощенный в гранит, он навечно застыл на величественном постаменте у днепровской кручи и стоит в распахнутой шинели, с непокрытой головой, как бы вслушиваясь в мирный гомон матери городов русских и напоминая грядущим поколениям о ратном подвиге их предшественников.

Литературная критика единодушно оценила произведение Виктора Кондратенко как достойный вклад в современную советскую литературу. В прессе было высказано утверждение, что небольшая по объему повесть «Внимание: «Молния!» может быть поставлена в один ряд с такими известными книгами о войне, как «Живые и мертвые» К. Симонова, «Горячий снег» Ю. Бондарева, «Блокада» А. Чаковского, «Человек и оружие» О. Гончара, «Война» М. Стаднюка, «Солдаты» М. Алексеева, «Судьба» П. Проскурина, ибо в ней «точно воспроизведена накаленная атмосфера героического времени, правдиво обрисованы характеры людей, которые одолели огненные версты кровопролитнейшей и тяжелейшей из войн». Но писателю наиболее дороги, конечно, отзывы рядовых читателей, для кого, собственно, и пишутся книги.

«Созданная Вами широкоформатная панорама победного похода Советской Армии в 1943 году волнует и впечатляет, — одним из первых откликнулся на повесть врач из Канева Н. Ищенко. — Многие картины, фрагменты фронтовых будней, словно довженковские кинокадры, кажется, буквально выхвачены из горячих дней и ночей Юго-Западного — Воронежского — 1-го Украинского фронтов. Спасибо за прекрасно воздвигнутый памятник рыцарям Великой Победы».

«...Мы, бывшие фронтовики, под началом генерала Ватутина громили отборные манштейновские армии на Курской дуге, освобождали от них Левобережную Украину, форсировали под вражеским огнем осенний Днепр, штурмовали укрепленный Киев, — прислали коллективное письмо автору от имени ста тридцати семи шахтеров города Стаханов Герой Социалистического Труда Т. Ф. Кариков, П. Г. Курилов, В. П. Олейник. — Не можете себе представить, с каким волнением и благодарностью мы читали и перечитывали Вашу повесть «Внимание: «Молния!». Волшебством художественного слова Вы словно возвратили нас в годы молодости, предоставили радость еще раз прожить Великое Время Побед. Низкий Вам шахтерский поклон за создание великолепного образа нашего незабываемого «Генерала-вперед», как воины 1-го Украинского любовно прозывали своего командующего за его суворовский напор и блистательные победы. Еще с тех далеких дней октября 1943 года мы помним Ваши поэтические строки, напечатанные армейской газетой: «В быстрых тучах, как шарик ртути чуть заметен аэростат. У Днепра — генерал Ватутин на плацдарме что с боя взят...» Помним и любим их. Но в прозе (не в обиду будет Вам сказано) Вы сумели выгранить образ этого человека более масштабным, величественным и реальным. Как бывшие фронтовики, мы со всей ответственностью заявляем: да, именно таким, как Вы изобразили, мы знали Николая Федоровича. Тем и ценна повесть, что Вы нарисовали образы реальных героев, добывших на поле брани своим потомкам право свободно жить и творить. Спасибо за доброе святое дело! Ждем на-гора новых произведений о людях ратного подвига».

Но чаще всего читатели и в письмах, и на творческих вечерах не только высказывают свое отношение к повести, а и проявляют живой интерес, как она создавалась, откуда писателю известны даже самые затаенные черты характеров его персонажей, мельчайшие детали их биографий. Не был ли он у Ватутина ординарцем, выведенным в книге под именем Мити Глушко — пресимпатичнейшим начинающим поэтом, который, кстати, весьма часто цитирует фронтовые стихи самого В. Кондратенко? Чем обусловлена такая приверженность автора к военной теме на протяжении многих лет?..

«А тем, что вся моя жизнь теснейшим образом связана с армией, — недавно объяснил в интервью с корреспондентом РАТАУ Виктор Андреевич. — Случилось так, что в раннем детстве я остался круглым сиротой (отец погиб на фронте первой мировой войны, мать умерла во время эпидемии тифа). Вот и пришлось мне познавать этот мир под звуки полкового горна, дробь подков мчащегося в атаку эскадрона, перезвон шашек красных конников, в подразделении которых моя мужественная бабка Мавра Васильевна долгое время служила поварихой. Потом была учеба в танковой школе, длительная служба в мехчастях, огненные дороги войны... А вообще на все эти вопросы вы найдете исчерпывающий ответ в моей книге «Без объявления войны».

Книга «Без объявления войны» весьма своеобразная и интересная. Ее жанр автор определил как «повесть о ратном подвиге», снабдив красноречивым эпиграфом из поэтического наследия А. Блока: «Позволь хоть малую страницу из книги жизни повернуть». Многим она показалась вещью мемуарной, в своем роде итоговой для творчества И. Кондратенко, но это глубокое заблуждение. Из книги мы не узнаем многих важнейших биографических вех автора.

К примеру, вряд ли Виктору Андреевичу в своих мемуарах стоило бы умалчивать о том, что в девятилетием возрасте он, воспитанник красного кавэскадрона, умел оседлать коня, галопом промчаться по степи, срубывая палкой по пути фиолетовые «головы» роскошного чертополоха, что учился он в одном классе и за одной партой в харьковской школе на Харьковской набережной с ребятами Сережей Борзенко и Игорем Муратовым, которые впоследствии стали известными советскими писателями, что, будучи токарем на заводе «Электросталь», делегировался как победитель соревнования на Всеукраинский слет ударников первой пятилетки, что по направлению комсомола служил в мотомехчастях...

Именно в эту пору окончательно сложилась творческая судьба В. Кондратенко. Еще в школьные годы он увлекался литературой, редактировал стенгазету, но, только надев солдатскую шинель и познав суровость армейских будней, почувствовал непреодолимое желание рассказать миру о славных боевых друзьях и серьезно занялся работой над словом. На коротких привалах и в перерывах между учениями возмужавший юноша писал проникнутые оптимизмом и гражданским пафосом стихи, которые и составили первый поэтический сборник, увидевший свет в 1934 году.

Книга молодого воина была замечена и должным образом оценена командованием, вследствие чего В. Кондратенко получил приглашение на работу в армейскую прессу. С тех пор он на долгие годы стал «чернорабочим газетной строки». Как военный корреспондент бывал в воинских частях, знакомился с будущими героями и замечательными военачальниками, принимал участие в освободительных походах на Западную Украину и в Бессарабию. Но обо всем этом мы не найдем и слова в книге «Без объявления войны». Как не найдем в ней упоминания об одном событии в биографии, связанном с рождением Виктора Кондратенко как прозаика-ратописца. После возвращения из освобожденных районов Западной Украины он, по просьбе коллег-журналистов, выступил со своими впечатлениями о боевом походе. Рассказ тот, наверное, был не особенно искусен, но предельно правдив, эмоционален, богат наблюдениями. Об этом свидетельствует тот факт, что после выступления к В. Кондратенко подошел спецкор ТАСС, широко известный по романам «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок» писатель Евгений Петров и, пожав руку, сказал:

— То, что я услышал от вас, потрясающе интересно и важно. Почему бы вам не написать книгу о всем виденном и пережитом? Такой золотой жизненный материал не должен пропадать.

— Книгу? — удивился молодой журналист. — Но ведь я поэт и с прозой не дружен.

— А что вам мешает попробовать свои силы в прозе? История нашей литературы свидетельствует, что поэты довольно часто становились хорошими прозаиками. Уверен: у вас получится славная книга. Только не мудрите. Для настоящего прозаика главное — писать правду, только правду жизни! Пишите так, как рассказывали!

Даже после такого авторитетного напутствия вряд ли В. Кондратенко осмелился бы взяться за «не свое дело», если бы через несколько дней в газете «Правда» (№ 277 от 6 октября 1939 года) не прочитал на второй странице корреспонденцию Евг. Петрова, которая начиналась: «Вот рассказ младшего лейтенанта Кондратенко...» А далее почти слово в слово приводилось его повествование о варварском уничтожении бродячей бандой пилсудских жандармов двух заднестровских украинских сел Круйское и Варен вместе со всеми жителями. Напечатанный в газете, этот рассказ поразил молодого армейского собкора каким-то исторически объективным и закономерным приговором бессмысленной жестокости и вандализму. И он впервые остро почувствовал долг перед читателем поведать правду о гуманистической миссии Красной Армии в сентябрьские дни 1939 года.

«Это было время особого душевного подъема, — скажет позже Виктор Андреевич. — Воодушевленный вниманием Евгения Петрова и друзей-журналистов, я чувствовал особый прилив творческих сил. Каждый день после работы спешил к письменному столу, чтобы искренне рассказать о Великом Походе... В сороковом году вышла моя первая прозаическая книга «От Збруча до Сана». Но меня мучило сомнение: «Сумел ли я передать в ней значение нашего дела? А вдруг она окажется всего лишь блеклым отсветом подвига моих боевых товарищей?»

Ответ на все сомнения не заставил себя ждать. Как-то в редакцию газеты Киевского особого военного округа «Красная Армия», где работал Виктор Андреевич, зашел автор известного романа о Николае Щорсе «Путь на Киев» Семен Скляренко и, познакомившись с начинающим прозаиком, вручил ему исписанный лист бумаги.

— После прочитанной книги «От Збруча до Сана» я убедился: вы уже состоявшийся литератор, — сказал он. — Вот моя вам рекомендация в Союз советских писателей Украины. Вторую, как мне известно, написал Александр Копыленко. Как, устраивает?..

Да, всего этого читатель не найдет на страницах «Без объявления войны». И вполне закономерно. Ведь Виктор Кондратенко вовсе не ставил перед собой цель поведать миру о своей творческой биографии. Он стремился создать книгу о фронтовых товарищах — армейских писателях и газетчиках, которые своим словом воодушевляли советских бойцов на ратные подвиги. Поэтому книгу «Без объявления войны» справедливее считать гражданским отчетом, искренней исповедью перед грядущими поколениями тех мастеров слова, которые в грозную для Родины годину «перо приравняли к штыку».

Свое повествование В. Кондратенко начинает именно с первого дня войны. Точнее даже не дня, а ее первых минут, когда над Киевом появилась армада люфтваффе. Многие киевляне, проснувшиеся на рассвете 22 июня 1941 года от грохота, никак не могли понять, что творится в безоблачном небе. Да, мир еще не знал о разбойничьем нападении фашистских варваров на Страну Советов, а в Киеве уже погибло 25 и тяжело ранено было 76 человек.

«Бух-бух-бух!.. Удары все сильней, все отрывистей. Просыпаюсь и сразу не могу понять: откуда летят эти грозные удары? — описывает свое первое ощущение начинающейся всенародной беды В. Кондратенко. — Прислушиваюсь. Самолеты! Пронзительный свист, вой, взрывы. Бомбы рвутся где-то на западной окраине Киева... От заводских гудков дребезжат оконные стекла. Воют паровозные сирены. Город трубит тревогу».

Общеизвестно, с каким единодушием и решимостью поднялся советский народ на защиту своей Родины. В послевоенные годы написано сотни романов и повестей, научных монографий и мемуарных книг, создано множество кинофильмов и художественных полотен, рассказывающих о вкладе рабочих, колхозников, транспортников, медработников и даже домохозяек и пионеров в дело победы над фашистскими вандалами. Виктор Кондратенко обратился к теме, до сих пор мало освещенной в нашей литературе: мастера слова в Великой Отечественной войне. И это вполне понятно и закономерно. Как журналист фронтовой газеты он с первого дня войны вынужден был изучать «грамматику боя, язык батарей». Точнее: не только он, а десятки его собратьев по перу, которые уже 22 июля сорок первого объявили себя «мобилизованными и призванными».

Нельзя без волнения читать строки книги об историческом митинге в Союзе писателей Украины. Какое созвездие имен, известных нам еще из школьных учебников, собралось в крохотном «садике с беседкой, с фонтанчиком и тенистыми аллейками». Павло Тычина, Микола Бажан, Александр Корнейчук, Иван Ле, Андрей Малышев... Сколько вдохновенных речей было произнесено на том митинге! Именно в тот день Украина услыхала проникновенные тычиновские слова: «Ми чуем, нене, ми йдемо на бій!» Тогда впервые из уст Бажана прозвучала его торжественная «Клятва» со знаменитым рефреном: «Ніколи, ніколи не буде Вкраїна рабою фашистських катів!»

«Я верю: настанет день великой Победы, когда Красная Армия вышибет врага с нашей родной земли и освободит народы Европы от гитлеровской тирании», — такими словами закрыл митинг Корнейчук и пожелал своим коллегам счастливого боевого пути, быстрого возвращения в родной Киев с победой. Да, никто из присутствующих не предполагал тогда, какие долгие-предолгие огненные версты лежат перед ними, сколько испытаний выпадет на их судьбы и далеко не всем суждено будет дожить до Победы.

Прямо с митинга большинство писателей отправлялись к исполнению своих уже воинских обязанностей. Как очевидец событий В. Кондратенко утверждает, что группа литераторов во главе с Бажаном, Малышко и Собко поступала в распоряжение ЦК КП(б)У, в фронтовое радиовещание были откомандированы Иван Ле, Леонид Первомайский, Яков Качура и Михаил Тардов, в редакции армейских газет отбыли Олекса Десняк, Микола Упеник, Микола Шпак, Василь Кучер, Иван Гончаренко и другие. В первую неделю войны в распоряжение командования Юго-Западного фронта было направлело 40 писателей, 45 кинооператоров, сотни журналистов, которые в слове и на пленке обязаны были запечатлеть героев первых сражений. Именно в эти дни родилась крылатая фраза «музы надели солдатские шинели». Каждый день с газетных полос, из репродукторов и киноэкранов звучал страстный голос летописцев войны, навечно вписывая в историю ратный подвиг советского народа.

По вполне понятной причине в центре повествования Кондратенко — жизнь редакции газеты «Красная Армия», в которой он проработал многие годы. Но что это за повествование! Наверное, впервые так точно и честно, а главное — с глубоким знанием дела в этой книге описаны напряженные редакционные будни в начальный период войны. Частые переезды редакции в связи с отступлением наших армий, постоянные жестокие бомбежки, скудность информации об оперативной обстановке на фронте, хроническая нехватка материалов для печати, а еще — потери, невосполнимые потери военных корреспондентов на передовой. Но, несмотря на невероятнейшие трудности, маленький творческий коллектив умудрялся вовремя выпускать фронтовую газету. Это, несомненно, был в своем роде подвиг. И творили его ежедневно совсем негероические по меркам мирных дней люди.

Перед читателем проходит целая галерея преданных своему делу редакционных работников: от уравновешенного, казацкой силушки главного редактора Ивана Ивановича Мышанского до юркого смекалистого шофера Хозе — сына испанского республиканца.

Все они не выглядят на одно лицо, а отличаются друг от друга. Только человек, прекрасно знавший в жизни всегда суетливого, вечно неспокойного ответственного секретаря «Красной Армии» Урия Крикуна и военкоров Буртакова, Вирона, Гончарука, Полякова, Нидзе, Шамшу, мог так колоритно, с дружеской лукавинкой, буквально несколькими штрихами нарисовать их портреты, наделить неповторимыми чертами их характеры. И в то же время создать коллективный образ, коллективный тип армейского журналиста времен прошедшей войны. Именно в этом и состоит первейшая заслуга книги «Без объявления войны».

Но, конечно же, не боевой путь (безусловно, славный и поучительный) родной для В. Кондратенко «Красной Армии» был самоцелью его повествования. Писатель ставил перед собой более значительную задачу. А именно: рассказать современному читателю, в каких условиях создавались фронтовые газеты, какую роль играло печатное слово в постижении советскими воинами науки ненависти, уяснить, насколько полно армейская пресса творила летопись ратного подвига нашего народа. Успешно решить эту задачу без глубокого освещения работы «мозгового центра» любого печатного органа нельзя. А в редакциях армейских газет таким «мозговым центром», безусловно, являлось писательское ядро.

В творческой биографии Виктору Кондратенко повезло: ему посчастливилось работать в «Красной Армии» плечом к плечу с талантливейшими газетчиками и с такими выдающимися мастерами слова, как Александр Твардовский, Александр Довженко. Вместе со своим ровесником поэтом Борисом Палийчуком он почти ежедневно наблюдал, как корпеют над строкой «два великих Александра», проникался их думами, учился мастерству, одним словом, прикасался к их творческой лаборатории. И в книге «Без объявления войны» он правдиво рассказал о том, как вырабатывалось политическое лицо газеты, как вынашивались замыслы принципиально важных рубрик, определялись темы отдельных полос и разворотов, как выхватывались военкорами из кипени фронтовой жизни громкие газетные «гвозди». И рассказ этот волнует и впечатляет читателя прежде всего тем, что В. Кондратенко впервые поведал нам совершенно новые, доселе неизвестные факты из фронтовых биографий своих маститых коллег.

...Огненный август 1941 года. Многие недели безуспешно штурмовали Киев вымуштрованные гренадеры фельдмаршала фон Рейхенау, кровопролитные бои беспрерывно клокотали практически на всей Правобережной Украине. Танковые дивизии группировки Клейста, невзирая на громадные потери, фанатично рвались к днепровским переправам у Канева, Черкасс, Кременчуга, Днепропетровска, Запорожья. Из действующих частей в политотдел штаба фронта ежедневно поступали донесения о массовом героизме советских воинов и народных ополченцев.

В это грозное время редактор газеты «Красная Армия» полковой комиссар Мышанский вызвал к себе писателей и, определив каждому из них маршрут командировки на передовую, поставил задачу: ярко рассказать на страницах газеты о подвигах наших бойцов и командиров.

Александру Твардовскому выпало ехать в район Канева вместе с В. Кондратенко: он должен был поведать читателям о боевой работе Днепровской флотилии в составе монитора «Жемчужин» и канонерских лодок «Верный» и «Передовой» при обороне каневского моста, а Виктору Андреевичу предписывалось отыскать на правом берегу бронепоезд № 56, любовно именуемый нашими воинами «Борисом Петровичем», и подготовить полосу о блистательном боевом пути героического экипажа «крепости на колесах».

На следующий день редакционной полуторкой они добрались в Переяслав, а оттуда — в приднепровское село Келеберду, где временно находился штаб 26-й армии. Именно там писателям стало известно, что по приказу командарма Костенко советские войска, действуя дерзко и смело, разгромили во встречном бою два полка ударной группы фашистского генерала Шведлера и прошедшей ночью освободили город Богуслав, пытаясь таким образом помочь 6-й и 12-й армиям преодолеть кризисную обстановку под Уманью. Воодушевленные радостными вестями, военные корреспонденты решили немедленно выехать в передовые подразделения и встретиться с героями своих будущих очерков. Но на каневском мосту попали под жесточайшую вражескую бомбардировку.

«Тридцать шесть пикировщиков устремились к железнодорожному мосту, — читаем об этом событии в повести «Без объявления войны». — С вершин каневских гор, с кораблей зенитные орудия открыли огонь. Ничего нового в воздушном нападении не было. Гитлеровские летчики действовали по шаблону. Точно так же они атаковали черкасский мост. Вот флагман «клюнул» носом и с воем вошел в пике. За ним последовали другие. Пытались бомбить не только мост, но и корабли. Монитор и две канонерские лодки вначале прижимались к левому берегу, потом отошли от него, усилили зенитный огонь и, умело маневрируя, уклонились от атак пикировщиков. Над песчаными берегами поднялись гигантские столбы пыли и дыма. Глядя на них, Твардовский проронил:

— Переправа, переправа! Берег левый, берег правый...»

Принято считать, что история создания «Василия Теркина» доподлинно всем известна. Ведь о ней обстоятельно рассказал сам Александр Твардовский еще в 1951 году в «Ответе читателям» — послесловии к своей «Книге про бойца». Но, оказывается, автор поведал далеко не обо всех деталях поиска будущего литературного героя, истоках творчества. И об этом красноречиво свидетельствует повесть «Без объявления войны». Как очевидец событий, В. Кондратенко в частности приоткрыл в ней завесу над одними из первых, если не самыми первыми шагами Твардовского на тернистом пути создания бессмертной поэтической жемчужины времен войны.

Это было глубокой осенью 1941 года. В заснеженный Воронеж, где в то время находилась редакция «Красной Армии», приехал из Москвы А. Довженко, который упросил командование прикомандировать его к газете Юго-Западного фронта. Ведь, по убеждению Александра Петровича, «война была сильнее Дантового ада. И прежде, чем снимать этот ад, надо видеть его помноженным на муки нашего народа. Тогда что-нибудь получится».

На стакан чая к знаменитому кинорежиссеру, который в то время жил в одной комнате с В. Кондратенко, зашли Твардовский с Безыменским, Палийчук с художником Капланом. Обсуждали последние события на фронтах, слушали московские новости. Незаметно разговор зашел о газетной работе, в частности — о сатире, которая во все времена веселила людей, поднимала их настроение, давала выход ненависти и презрению к врагу, вселяла уверенность в свои силы. В тот декабрьский вечер и родилась идея выпускать еженедельное сатирическое приложение к армейской газете, которое по предложению Бориса Палийчука решено было назвать «Громилкой». Почему именно «Громилкой»? Да потому, что во многих частях так называли наводящие на фрицев ужас советские реактивные минометы. А представить читателям «Громилку» попросили Александра Трифоновича, имевшего немалый опыт в этом деле еще с финской кампании.

И вот в канун Нового, 1942 года вышел первый номер сатирического приложения к газете «Красная Армия». Под выразительной карикатурой (Гитлер и Геринг воровато выглядывают из-за бугра, а в них целится сверху штыком советский воин-гвардеец), были тиснуты такие поэтические строки:

«На войне, в быту суровом,

в трудной жизни боевой,

на снегу, под зябким кровом —

лучше нет простой, здоровой,

прочной пищи фронтовой.

И любой вояка старый

скажет попросту о ней:

лишь была б она с наваром,

да была бы с пылу, с жару —

подобрей, погорячей.

Жить без пищи можно сутки,

можно больше, но порой

на войне одной минутки

не прожить без прибаутки —

шутки самой немудрой.

Поразмыслишь — и выходит:

шутка тем и дорога,

что она живет в народе,

веселит бойца в походе,

помогает бить врага.

Друг-читатель, не ухмылкой,

а улыбкой подари,

не спеши чесать в затылке,

а сперва родной «Громилки»

первый номер просмотри».

Вряд ли стоит кого-то убеждать, что и в стиле, и в ритмомелодике, и в интонациях этого стихотворения уже четко слышался добротный теркинский четырехстопный хорей. Более того: именно эта поэтическая рекомендация «Громилки» военному читателю стала после некоторой доработки авторским запевом «Книги про бойца». Правда глубокой осенью 1941 года в газетных стихах Твардовского имя Василия Теркина еще не встречалось, такой персонаж появится немного позже, но несомненно одно: ключ к будущему поэтическому шедевру был найден в то время. И именно за освещение этой страницы творческой лаборатории выдающегося поэта современности мы должны быть благодарны Виктору Кондратенко.

Хотя, точнее говоря, не только за это. Сколько прекрасных рассказов о фронтовых журналистах находим мы на страницах «Без объявления войны». Сколько поведал он новых, доселе неизвестных фактов из боевых биографий Миколы Шпака и Ивана Ле, Олексы Десняка и Юрия Крымова, Евгения Долматовского и Миколы Упеника, Петра Вершигоры и Аркадия Гайдара. Но самые яркие, самые вдохновенные строки В. Кондратенко посвятил поэту Леониду Первомайскому, с которым наиболее часто сводила его фронтовая судьба. Перед читателем встает привлекательнейший образ летописца ратного подвига нашего народа, запечатленный в таких поэтических строках:

С походным ранцем за спиною,

С вишневой трубкою в зубах

Еще к безвестному герою

Выходит он на пыльный шлях...

Наиболее примечательная особенность повести «Без объявления войны» состоит в том, что В. Кондратенко меньше всего пишет о себе. Авторское «я» в ней выполняет лишь функцию соединительного звена между разными по характеру и размаху событиями, очевидцем которых судилось стать писателю. А за годы суровых испытаний ему, военному корреспонденту, пришлось многое увидеть, познать, пережить.

Уже в первую неделю войны он был командирован редакцией газеты в самую горячую точку Юго-Западного фронта — в треугольник между Луцком, Ровно, Дубно, где разыгралось самое ожесточенное танковое сражение в начальный период восточной кампании. Именно там, в лесисто-болотистых бассейнах рек Стырь и Горынь, три механизированных корпуса под командованием генералов Д. И. Рябышева, К. К. Рокоссовского, А. В. Фекленко по приказу Ставки предприняли попытку не только приостановить наступление, но и разгромить мощнейшую танковую группировку Клейста. Пребывая в самой гуще боевых событий, В. Кондратенко стал свидетелем первых блистательных подвигов наших бойцов и командиров, познакомился с первыми героями. Свои наблюдения он воплощал в краткие газетные корреспонденции, не подозревая, что через много лет они станут прочной основой для создания книги о ратном подвиге.

Следует отметить такую деталь: каждый выезд в действующие войска не только был заметной вехой во фронтовой жизни В. Кондратенко, но и стал своеобразным отражением почти всех наиболее значительных этапов на горьких дорогах сорок первого года. Вскоре после возвращения в редакцию из многодневного танкового побоища он оказался в центре одного из кровопролитнейших сражений на Правобережной Украине — в районе села Подвысокое, где сомкнулось кольцо окружения 6-й и 12-й армий.

В начале августа был опубликован Указ Президиума Верховного Сонета СССР о награждении орденом Красного Знамени 99-й стрелковой дивизии. Это было первое крупное воинское соединение в Красной Армии, удостоенное такой высокой награды в Великую Отечественную войну. Подвиг ее заключается в том, что еще на рассвете 23 июня она внезапным и решительным ударом освободила захваченный накануне гитлеровцами Перемышль и совместно с городской боевой дружиной из совпартактива в течение нескольких суток удерживала его. Удерживала, пока после сдачи Львова советское командование не вынуждено было отдать приказ оставить город и прорываться на восток.

Почти месяц с тяжелыми боями выходила дивизия из окружения и, совершив шестисоткилометровый рейд по вражеским тылам, наконец соединилась с советскими войсками в районе Винницы. В дни суровейших испытаний, когда наши части под ударами превосходящих сил противника вынуждены были отступать, боевой опыт 99-й стрелковой дивизии приобретал особое значение и мог стать примером мужества и несгибаемости. Поэтому Политуправление Юго-Западного фронта немедленно создало бригаду из писателей, журналистов и откомандировало ее на Правобережье с заданием рассказать в прессе и по радио о ратном подвиге освободителей Перемышля. В состав той знаменитой творческой бригады был включен и военкор В. Кондратенко.

Ярко и впечатляюще повествует он в книге «Без объявления воины» о долгом и мучительном поиске легендарной 99-й дивизии под нескончаемыми бомбежками, в условиях нарушенной связи по дорогам Черкасщины и Кировоградщины, по которым рыскали уже прорвавшиеся танки Клейста и заброшенные люфтваффе парашютисты-диверсанты. Только на четвертые сутки писательской бригаде посчастливилось отыскать остатки славной 99-й, которая вела неравный бой в районе села Подвысокое на опушке леса. Свой последний бой, как узнает читатель через четыре десятилетия из книги участника тех событий Евгения Долматовского «Зеленая брама». Но об этом, конечно, не ведал тогда военный корреспондент Виктор Кондратенко. Он просто обрисовал картину в канун этого боя, какой она запечатлелась в его памяти.

Перед нами проходит целая галерея героев сорок первого. Высокий, жилистый командир дивизии полковник Павел Порфирьевич Онякин. Всегда спокойный и рассудительный начальник дивизионного штаба Сергей Федорович Горохов. Щедрой души человек, истинный партийный вожак полковой комиссар Петр Сысоевич Ильин. По-багратионовски отважен и до безрассудности бесстрашен ротный командир лейтенант Иван Кравченко. Железный боец и отличнейший снайпер Наталья Приблудная... В те жаркие августовские дни этим людям вместе с боевыми однополчанами суждено было войти в бессмертие.

А писательской бригаде во главе с Иваном Ле дождливой ночью на редакционном грузовике посчастливилось выскользнуть из огненного ада окруженских боев в районе села Подвысокое. И рассказать на страницах «Красной Армии» и «Комуніста» о подвиге 99-й дивизии. В то грозное время первейший и главнейший долг писателей и журналистов армейской печати состоял в том, чтобы своим талантливым словом укреплять веру советского народа в победоносный исход войны, поддерживать высокий боевой дух в войсках, на конкретных примерах показывать, что для смелых и находчивых не существует безвыходных положений даже в критических ситуациях. А, чтобы найти такие убедительные конкретные примеры, воочию увидеть реальных героев, военкорам приходилось почти ежедневно ради нескольких строчек в газете рисковать жизнью. И сколько их не возвратилось в редакции с боевых заданий!

В личном архиве писателя сохраняется пожелтевшая подшивка фронтовой газеты «Красная Армия». Опубликованные в ней очерки и корреспонденции майора В. Кондратенко составляют своеобразную хронику жизни военного корреспондента. Часто-густо поднятый среди ночи, он в непогоду и под бомбежкой отправлялся на выполнение срочного редакционного задания то ли в боевые порядки защитников Киева на Голосеевских высотах, то ли на клокочущий Каневский плацдарм, то ли в горящий Чернигов, когда Десну уже переходили вражеские батальоны. Всего изведал на фронтовых дорогах и с полным правом мог написать в донской степи такие строки:

Ночевал я в травах при дороге,

Воду пил из мутного ручья.

Мне машину заменяли ноги,

С ветром, с пылью подружился я.

Фронтовая жизнь корреспондента —

Дым землянок, подвиги, друзья...

И в бою тяжелые моменты:

Вспомнить — жутко, а забыть нельзя.

Фронтовая судьба сводила военкора В. Кондратенко со множеством замечательных и преданнейших Родине людей. По роду своей работы ему приходилось не раз встречаться и беседовать с такими талантливыми военачальниками, как генералы Костенко и Потапов, Шерстюк и Подлас, Родимцев и Горбатов, Батов и Якубовский, писать о рядовых тружениках ратного дела, таких, например, как нанайский паренёк-охотник Максим Пассар, истребивший 236 гитлеровских разбойников, о бывшей киевской киноактрисе Гуле Королевой, вынесшей из-под вражеского огня 60 раненых, о пулеметчиках роты лейтенанта Кодолы, научившихся давать фрицам «дрозда»; о старом казаке станицы Голубой Иване Орехове, сумевшем в непроглядной ночной вьюге по заснеженным степным балкам вывести к хутору Вертячий танковую бригаду Якубовского, которая окончательно замкнула внутреннее кольцо вокруг вражеской группировки Паулюса...

И что характерно: чтобы своевременно информировать армейского читателя о фронтовых событиях, военкорам приходилось писать свои «гвоздевые материалы» весьма оперативно, часто на прикладе автомата в солдатском окопе или на колене во время короткого привала. В жаркие дни боев В. Кондратенко, поэт по натуре, наверное, и сам не замечал, как постепенно вырастал в наблюдательного, опытного документалиста. Правда, настоящим мастером художественной прозы ему еще предстояло стать, но уже в годы работы во фронтовой газете он озорно мог подписаться под удивительным, как для поэта, признанием Александра Твардовского:

«Внутреннее удовольствие мне больше доставляла работа в прозе — очерки о героях боев, написанные на основе личных бесед с людьми фронта. Пусть они были коротки, в 200—300 газетных строк, далеко не вмещающие всего того, что давало общение с человеком, о котором шла речь, но, во-первых, это являлось фиксацией живой человеческой деятельности, закрепление материала фронтовой жизни; во-вторых, здесь... нужно было просто и достоверно изложить суть дела, и, наконец, все мы знали, как ценили сами герои эти очерки, делавшие их подвиги известными всему фронту, заносившие их имена как бы в некоторую летопись славы».

Именно скупые, достоверные, с конкретными адресатами газетные материалы, опубликованные на страницах «Правды», «Красной Звезды», «Комсомольской правды», «Красной Армии», и составили прозаическую книгу В. Кондратенко времен войны с непритязательным названием «Фронтовые очерки». Но все же ее автор страстно мечтал о тех непостижимо еще далеких мирных днях, когда он смог бы полностью отдаться поэтическому творчеству. И когда после ранения он был демобилизован по инвалидности, то немедленно занялся любимым делом, которое всегда считал своим исконным призванием.

В течение нескольких послевоенных лет в республиканских издательствах Украины увидели свет четыре сборника стихов В. Кондратенко — «Кровью сердца», «Гвардейцы», «Великое время» и «Дорогами наступления», лейтмотивом которых была тема ратного подвига советского народа в минувшей войне. Казалось бы, творческая судьба этого писателя раз и навсегда точно определена. Но...

Недаром говорят: литература — это океан, еще никем до конца не познанный. Чем глубже недавний военкор изучал события отполыхавшей четырехлетней битвы, чем дольше осмысливал судьбу своего сурового поколения, тем явственнее чувствовал: в стихах и догмах ему не под силу во всей полноте рассказать миру о том, что видел и пережил под Бродами и в Голосеевском лесу, на горьких дорогах отступления и под хутором Вертячим, на Курской дуге и при освобождении родной Украины, скорбь о которой всегда была в его сердце и выплеснулась в проникновенной поэтической строфе:

После дымной грозы медуницей

На рассвете повеют ветра.

Голубые мне снятся криницы

И веселые зори Днепра...

Нет, это не был творческий кризис. Просто поэт Виктор Кондратенко вел поиск изобразительных средств для своего боевого и жизненного опыта. И все чаще и чаще его мысленный взор останавливался на жанре художественно-документального романа. Тем более, что к этому времени уже появились первые книги о битве под Москвой, об осажденном Ленинграде, о ратном триумфе на берегах Волги. Только о грандиознейшем сражении на Курской дуге, где произошло крупнейшее во всей мировой войне встречное танковое побоище, где фашистский вермахт потерял более полумиллиона солдат и офицеров, сражение, очевидцем и участником которого В. Кондратенко был от начала и до конца, не существовало ни единого масштабного художественного произведения. И вот у поэта Кондратенко созревает замысел правдиво поведать читателям о всех перипетиях Курской битвы, которая, по единодушному мнению военных историков, «надломила становой хребет гитлеровского рейха». И что самое главное — он решил сменить вид литературного оружия и обратиться к жанру многопланового романа.

Решение это нельзя считать ни самонадеянным, ни преждевременным. В послевоенные годы многие признанные поэты, особенно те, что прошли на фронтах испытание огнем, охотно брались за освоение неизведанного материка прозы. Но лишь немногим счастливцам суждено было стать такими выдающимися прозаиками, как Константин Симонов и Олесь Гончар, Михаил Стельмах и Григорий Тютюнник. Однако Виктор Андреевич верил в свои силы. Он ведь не был новичком в прозаическом цеху, его перу уже принадлежали две книги очерков и сотни газетных публикаций. Разве это не фундамент штурма романного жанра?

Но вскоре оказалось: для создания многопланового эпического полотна у него не хватает ни профессиональных знаний, ни литературного мастерства. Вот и начались для молодого прозаика бесчисленные месяцы самостоятельной учебы, творческих исканий, счастливых находок и разочарований. Только через годы и годы, в канун двадцатилетнего юбилея великой Победы над «третьим рейхом», увидел свет первый исторический роман В. Кондратенко «Курская дуга».

Книга сразу же была замечена и высоко оценена и массовым читателем, и литературной критикой, и военными историками. Общественное мнение было единодушным: это первое крупное произведение о победе советского оружия летом 1943 года представляет собой не только яркую веху в творческой биографии писателя, но является достойным вкладом в советскую литературу о Великой Отечественной войне.

«Автор «Курской дуги», — писал Александр Корнейчук, — знаток фронтовой жизни. Ему удалось талантливо показать в своем произведении историческую эпопею разгрома немецко-фашистских войск под Курском. Романист драматично описывает батальные сцены великой битвы, и в то же время мне нравится скромность, отсутствие многословия, сдержанность и внутреннее горение. Со страниц романа доносится до нас обжигающий огонь военного времени. Мы видим стойких и мужественных бойцов в огне атак, где во всей полноте раскрывается внутренний мир советского человека...»

Уже первым своим романом В. Кондратенко засвидетельствовал, что в литературу пришел прозаик серьезный и многообещающий. Время подтвердило это предположение. Словно промеряя в памяти дороги своей фронтовой молодости, он воскрешал самые яркие, узловые моменты в истории Великой Отечественной войны и отражал их в документальных книгах.

Ровно через три года после «Курской дуги» вышел из печати новый его роман «Последний комендант» о героической обороне Киева в июле-сентябре 1941 года. Потом «Вторжение» (1970) и «Полюшко-поле» (1971), за который автор был удостоен премии им. А. Фадеева и серебряной медали. Наконец в последние годы увидели свет повести «Без объявления войны» и «Внимание: «Молния!». Целая серия книг военно-патриотического содержания!

Как-то известная поэтесса Юлия Друнина сказала о себе: «Я все еще не возвратилась с войны». С полным правом может это повторить и Виктор Кондратенко. Вот уже четыре десятилетия его муза не снимает шинели, а перо ратописца не знает устали.

«Мой боевой путь проходил в полосах Юго-Западпого, Сталинградского, Донского, Центрального, Воронежского, Белорусского фронтов и исчисляется тысячами километров от Волыни до Волги и от стен Сталинграда до Вислы, — писал Виктор Андреевич. — Именно поэтому военная тема стала для меня не просто излюбленной, но жизненно необходимой. Все свое творчество я посвятил увековечиванию подвига советского воина. Он по праву является соавтором всех моих книг и его главным персонажем. И я горжусь этим. Высшая честь для советского писателя — будить совесть человечества, дабы никогда не повторились на планете Земля ужасы второй мировой войны...».

АЛЕКСЕЙ МУСИЕНКО

1

Над клубами дыма, над вспышками батарей садится солнце. Огненный шар плывет в тучах. Он тускнеет, становится черным. Прохоровское поле покрыто каким-то необычным багровым туманом. Оно невелико — пятнадцать километров по фронту и семь в глубину. На этом клочке земли, в междуречье Северского Донца и Псла, в жаркое июльское утро с востока и запада пошли в атаку две танковые армады. Солнце вставало за спиной наших танкистов и помогало им, оно слепило глаза фашистским экипажам.

Тысяча двести танков!

Они сходились на большой скорости. В пыли, в дыму послышались гулкие, тяжёлые удары. Словно с высоких башен сбросили враз тысячепудовые колокола. Посреди поля пронзительно зазвенела сталь, и его начала заволакивать пыль. В танковом клубке как будто шла гигантская плавка и сотни мартеновских печей одновременно выпускали из своих раскаленных глубин ручьи расплавленной стали. Охвачены огнем светло-коричневые с бурыми полосами «тигры» и «пантеры», пробита снарядами двухсотмиллиметровая броня зеленых с темными пятнами «фердинандов» — вся эта надежда Гитлера, «стальная Европа», не выдержала удара уральских «тридцатьчетверок» и КВ, она горит и плавится.

В горелых бодяках, на разбитых лафетах крупповских пушек, возле пылающих танков лежат те, чьи полки пытались здесь захватить эту землю.

В коричневой мгле угасает солнце.

С севера надвигаются тучи. Порывы буревого ветра еще сильней раздувают пожарище. Полыхает огнем не только прохоровское поле, горят совхозы «Октябрьский» и «Комсомолец», ближние села — Михайловка, Андреевка, Васильевка и дальние хутора — Полежаев, Веселый и Александровский.

Все сильней и ослепительней в тяжелых грозовых тучах вспыхивают молнии и до самой земли распарывают небо. В тылу 5-й гвардейской танковой армии гремит гром, и все, кто стоит в окопе на небольшой высотке — командном пункте, невольно с тревогой прислушиваются к грозным ударам. «Не пушки ли бьют там? Нет, это гремит гром».

В сумерках, в проливном дожде постепенно все глуше становится шум боя. И когда плотная сырая мгла окутывает землю, битва на прохоровском поле затихает.

На командном пункте все напряженно прислушиваются к тишине. Ни выстрела. Только блеск и полет молний. Гром и рокот моторов. Танки выходят из боя, занимают оборону.

«Победа! Мы устояли под Прохоровкой». Но никто вслух не произносит этих слов.

Командующий Воронежским фронтом Ватутин, командарм 5-й гвардейской танковой армии Ротмистров, штабные офицеры и все связисты и посыльные молча продолжают прислушиваться к раскатам грома, словно к победному салюту.

Как только войска фельдмаршала Манштейна нанесли первые танковые удары, Ватутин немедленно выехал на передовые позиции. Его машина мчалась под обстрелом, она проходила там, где горели хлеба и дым заволакивал поле. С курганов он рассматривал боевые порядки наступающих «тигров» и «пантер». «Чтобы лучше бить — надо видеть».

Какой бы ни была накаленной обстановка, он не унывал и не вешал головы, но и не старался приуменьшить опасность и силу противника, его умение противоборствовать. Он знал, что победы над Манштейном давались нелегко, приходили в упорном бою и требовали жертв, напряжения и твердой воли. И сейчас, всматриваясь с высотки в сверкающее огнями поле, чувствовал, как в душе поднимается радость: он разгадал замысел Манштейна, правильно распределил свои силы, руководил войсками уверенно, и лучшие танковые дивизии фашистского рейха потерпели поражение. Биты самые опытные генералы — участники многих войн и кампаний, которых Гитлер в своих приказах называл «цветом вермахта». Дорога на Курск им закрыта.

Покидая командный пункт Ротмистрова, Ватутин, как всегда, был немногословен:

— Успех под Прохоровкой надо закрепить. Выясняйте потери. Постарайтесь, Павел Алексеевич, быстро вернуть поврежденные танки в строй. Ночью к вам подойдут резервы. С рассветом противник начнет контратаковать. Он оставил на поле боя сотни танков. Ваша задача — не уступить врагу ни одной пяди земли, сбросить его с прохоровских высот.

По дороге на станцию Ржава, где находился командный пункт штаба Воронежского фронта, Ватутин думал о том, что судьба его на Курской дуге в третий раз столкнула с Манштейном, которого фашисты считали непревзойденным мастером ведения маневренной войны и называли лучшим стратегом Германии.

В самом начале войны Манштейн появился в Прибалтике. Его танковый корпус подобно вихрю устремился на Ленинград. Быстрое продвижение врага не смутило Ватутина. В ту тяжелую пору он сумел разгадать слабую сторону наступательной тактики Манштейна: назад не оглядываться, на фланги не смотреть, на тыл не обращать внимания, действовать вдоль шоссейных дорог и сеять там, как во Фрапции, панику.

В самый сжатый срок Ватутин разработал и подготовил контрудар. В районе Сольц Манштейн был разбит, и потом в течение месяца его танковые части не показывались на фронте.

Сильные порывы ветра, врываясь в машину, напоминали Ватутину такие же шумные снежные вихри, когда его войска появились на фланге тормосинской группировки врага и разгромили все левое крыло только что созданной для спасения окруженного Паулюса группы армий «Дон» под командованием Манштейна. И вот грандиозное танковое сражение под Прохоровкой... Каким напряженным был этот жаркий июльский день! В изменчивой оперативной обстановке события развивались драматически. После беспрерывных десятидневных боев танковая армия Катукова и общевойсковая армия Чистякова не смогли перегруппировать свои силы и подготовиться к наступлению. Ватутин думал о том, что вся подготовка к контрудару проходила на редкость в неблагоприятных условиях. Накануне сражения передовые отряды танковой дивизии СС «Рейх» оказались в пяти километрах от Прохоровки. Ротмистрову пришлось уже в последних лучах заходящего солнца на незнакомой местности занимать новый исходный рубеж и давать командирам корпусов и бригад боевые задания по карте, и тут же двумя танковыми бригадами контратаковать противника.

Тяжелая обстановка складывалась и на южном участке фронта. Кемпф перешагнул через Северский Донец, продвигался вперед и мог сорвать намеченный контрудар. Ротмистров готовился к атаке, а Кемпф нависал над его левым флангом и тылом. Ватутину пришлось навстречу выдвинуть резерв 5-й гвардейской танковой армии и само наступление на прохоровском поле начать на два часа раньше установленного срока. Но Кемпф с пехотой остановлен, и Гот с танками не прошел. А каков план дальнейших действий? Два дня он отводил на отражение контратак. Потом войска перейдут в наступление и отбросят противника на исходные позиции.

С этими мыслями он вошёл в домик, где на столе лежала оперативная карта и его ждали надежные помощники — генералы Штевнев, Иванов и Петров.

С тех пор, как началось сражение на Курской дуге, Ватутин спал не более трех часов в сутки. Но в эту ночь он даже не сомкнул глаз. Созванивался с командармами, уточнял обстановку, отдавал распоряжения и следил за их выполнением. Приказ и контроль! Этому он придавал первостепенное значение. На рассвете он уже знал, что 5-я гвардейская танковая армия потеряла 420 боевых машин. Ротмистров заверил: в ближайшие дни 180 танков будут отремонтированы и снова вступят в строй.

В соседней комнате ординарец Митя Глушко готовил чай. Размешивая в стакане сахар, он слегка позванивал ложечкой. Это был преданный и заботливый юноша, которого Ватутин любил, как сына.

Командующий снял телефонную трубку.

— Иван Иванович, зайди.

В комнату быстро вошел бритоголовый, невысокого роста генерал Петров.

Командующий подвел его к карте:

— Видишь? Многие машины надо восстанавливать прямо на переднем крае. Ты сам танкист, и, пожалуй, с этим делом лучше тебя никто в штабе не справится. Поезжай к ремонтникам, помоги им. Помни: каждый подбитый танк — как можно скорей в строй!

Петров ушел. Ватутин, просмотрев поступившие донесения, сделал на карте пометки. Будучи в прошлом начальником многих штабов, привык вести ее сам. Он видел фронт, ощущал его и всегда со всеми подробностями знал обстановку.

Он подошел к рельефной карте, занимавшей в комнате всю стену, и, вновь изучая ее, старался правильно оценить местность на Белгородско-Харьковском плацдарме во всех видах боя. Согласно директиве Ставки наши войска должны были развернуть наступление от Великих Лук до Азовского моря. Предстояло освободить Левобережную Украину, Донбасс. Красная Армия выходила к Днепру.

В то время, как на севере войска наших трех фронтов разгибали Курскую дугу, на южном ее фасе в самой строгой тайне готовилась большого стратегического размаха новая операция. Еще продолжались схватки на прохоровских высотах, а Ватутин уже смотрел далеко вперед. Ему стало известно время, когда Воронежский фронт и смежный с ним Степной должны нанести главный удар по группе армий «Юг».

Пристально всматриваясь в рельефную карту, он вел свои войска из района севернее Белгорода в общем направлении на Богодухов — Валки и обходил Харьков с запада. Для него главным было отрезать 4-ю танковую армию Гота от пехотных дивизий Кемпфа, расколоть вражескую группировку, бить ее по частям.

По данным разведки он знал: весь Белгородско-Харьковский плацдарм сильно укреплен и густо заминирован, а населенные пункты приспособлены к круговой обороне. Все это подсказывало ему план будущих действий: «Не лезь на рожон, ищи путь к обходному маневру, бей с той стороны, где противник меньше всего ждет твоего появления».

Каждый раз, готовясь к сражению, он старался как бы заглянуть в стан врага, узнать, что там делается и какое царит настроение. Такую возможность давал ему опрос пленных. После битвы на прохоровском поле их было предостаточно. Он остановился на показании фельдфебеля из дивизии «Мертвая голова» и стал внимательно перечитывать: «Перед атакой на Прохоровку командир танкового полка сказал нам: — Солдаты! Мы наступаем на последнюю крепость большевиков. После нашего удара силы Советов иссякнут. Они будут не способны не только наступать здесь, но и обороняться».

«Вот то, что хотелось узнать, — подумал Ватутин. Но тут же появилась и другая мысль: — Но это мнение только командира полка... Он мог его высказать перед боем с тем, чтобы ободрить танковые экипажи. Но так ли думает Манштейн? А возможно, командир полка взял эти слова из боевого приказа? Как аукнется, так и откликнется. Тогда такого мнения придерживается и высшее начальство?! Да-а... Только недремлющая воздушная разведка, самая тщательная и глубокая, может внести ясность в дальнейшие действия Манштейна». И Ватутин тут же отдал распоряжение, чтобы фотопленка с разведывательных самолетов и новый опрос пленных без всякой задержки доставлялись на его рабочий стол.

2

После битвы под Прохоровкой командующий группой армий «Юг» фельдмаршал фон Манштейн сейчас же был вызван в Восточную Пруссию в ставку Гитлера «Волчье логово». После ряда упреков и нападок фюрера оскорбленный фельдмаршал провел бессонную ночь. На обратном пути попытался вздремнуть, но от болтанки почувствовал повышенное кровяное давление и покинул кабину самолета с головной болью.

На полевом аэродроме его встретил начальник оперативного отдела подполковник Шульц-Бюттгер с хорошо вымуштрованной мотоциклетной охраной. Фельдмаршал пожал ему руку и слегка похлопал по плечу, как бы подчеркивая этим свое особое расположение к молодому офицеру.

— Что нового? — садясь в «мерседес», спросил Манштейн.

— Русские отразили все контратаки. Потеснить их не удалось.

— Значит, многие наши подбитые танки, которые требовали небольшого ремонта, остались на поле боя. Скверно... А как с прохоровскими высотами?

— Пришлось отдать.

Манштейн помрачнел, но ничего не ответил. Показалось лесное урочище Черный Лог, где на запасном пути под могучими кронами дубов укрылся штабной поезд. В лесу фельдмаршал почувствовал облегчение. Голова почти перестала болеть и, выйдя из автомобиля, он сразу же поспешил в вагон, где начальник штаба Буссе наносил на карту последнюю оперативную обстановку.

Буссе выключил жужжащие, словно лесные жуки, настольные вентиляторы. В вагоне стало душно и тихо.

Пожав руку Буссе, Манштейн мельком взглянул на знакомую ему оперативную карту и сказал:

— Господа, я привез приказ фюрера... Наступательная операция «Цитадель» отменяется. Мы переходим к обороне. Я не хочу скрывать от вас, что пережил в ставке неприятные минуты, но все же со всей смелостью и прямотой пытался отстаивать интересы нашей группы армий. На упреки в мой адрес я заявил, что подготовка к наступательной операции была проведена самым тщательным образом. Ни воздушная, ни наземная разведка Советов не заметили даже подхода крупных танковых сил к переднему краю. — Опустившись в глубокое кожаное кресло, он продолжал: — В отличие от обычной нашей практики мы начали наступать не с рассветом, а в середине дня. Наша авиация под прикрытием солнца появилась внезапно и действовала успешно. Войска пошли в атаку с большим желанием взять реванш за Сталинград. Но мы натолкнулись на ужасные минные поля и хорошо оборудованные и весьма искусно замаскированные позиции. И хотя буквально каждый кустик на Курском выступе был сфотографирован воздушными разведчиками, мы так и не смогли до конца разгадать систему обороны красных. Должен заметить, господа, что, в отличие от фюрера, который решил прекратить операцию «Цитадель», я настаивал на продолжении наступления. Вы знаете, что еще в зародыше этой операции я был ее противником. Но теперь я вижу ключ к победе только в продолжении наступления. Надо измотать большевиков, совершенно опустошить их танковые резервы на Курском выступе, только тогда мы сможем устоять на других фронтах.

— Господин фельдмаршал, чтобы срезать Курский выступ и соединиться на севере с Клюге, надо пройти еще сто километров, а наши лучшие дивизии истекли кровью, — бросая взгляд на оперативную карту, вставил Шульц-Бюттгер.

— Послушайте, Бюттгер, вы всегда подобны холодному душу. Кровь — это почет, — жестко заметил Манштейн.

«Странный довод», — подумал Шульц-Бюттгер, но решил не возражать.

Наступило молчание, Манштейн по привычке продолжал вставлять монокль то в один глаз, то в другой. Наконец он сказал:

— Господа, вы мои самые ближайшие помощники. И прежде чем принять решение, хочу посоветоваться с вами. Я пришел к убеждению, что невообразимая по своему накалу битва под Прохоровкой хотя и не увенчалась для нас успехом, но заставила большевиков преждевременно израсходовать свои основные механизированные резервы. Танки, которые грозили нам ударом на Белгород, оказались выведенными из строя. Теперь на этом участке фронта Советы в ближайшее время не смогут начать наступление большой силы и размаха. — Подрезая перочинным ножичком кончик сигары, он продолжал: — На северном фасе Курского выступа обстановка обострилась. После ряда ударов Советы значительно вклинились между Орлом и Брянском. Думаю, что мы смело можем оказать поддержку войскам Клюге, направить туда танковую дивизию СС «Великая Германия». Итак, пойдем дальше... Если хотите знать, то меня тревожит наш фронт в Донбассе. Он выдвинут вперед подобно балкону. Опасно, и, пока еще не поздно, этот «донецкий балкон» следует укрепить. Какие будут ваши суждения?

— Я разделяю ваш взгляд на оперативную обстановку. Мы, безусловно, без особого риска сможем высвободить некоторые подвижные войска. Должен заметить, что подготовленные нами заранее и тщательно оборудованные узлы сопротивления, такие как Белгород, Борисовка и Томаровка, способны охладить любой наступательный пыл большевиков. Как начальник штаба, я тоже уверен в том, что Ватутин израсходовал свои подвижные войска. — Буссе, откинувшись на спинку кресла, поправил съехавшее на кончик носа пенсне.

Манштейн пыхнул сигарой:

— Я ни в чем не хочу упрекнуть вас, но когда мы решили развить наступление на Прохоровку, мне особенно запомнились ваши слова, Теодор: «Танки не летают. У них определенная скорость, и всякое непредвиденное появление какой-нибудь танковой армии русских исключено». — Манштейн снова пыхнул сигарой. — Танки не летают... А что оказалось? Русские сумели приделать им крылья. Не повторится ли снова такое? — Он еще сильней пыхнул сигарой, окутал себя дымом. — Бюттгер тогда не был согласен с нами. Он оказался прав. Послушаем, что он скажет сейчас.

— Я предлагаю не транжирить силы, не гонять танковые дивизии, как пожарные команды. Прекратить бой на слабо защищенной местности, отвести войска на старые, отлично укрепленные позиции.

— Прошли с тяжелейшими боями тридцать шесть километров — и вдруг показать Советам спину?! — Манштейн встал и выпрямился. — Господа, я хочу, чтобы вы поняли! Это не простое отступление! Мы уходим с завоеванной нами земли, куда собирались переселить миллионы наших соотечественников. Мы обещали каждого солдата наделить после войны райским уголком на Востоке. И вот отдаем поля, реки и леса... Да это же крах наших надежд и желаний! А для великой Германии — потеря так необходимого ей жизненного пространства.

— К сожалению, дьяволу наших желаний не подвластна оперативная обстановка, — вставил Шульц-Бюттгер.

— Нет, мы будем отстаивать каждый метр земли. И если даже отойдем с боями, то «белгородский замок» все равно намертво закроет выход Советам в просторы Украины. Мы можем смело поступить так, как я уже говорил. Интуиция меня не обманывает.

— Будем надеяться, господин фельдмаршал. Интуиция всегда помогает нашему фюреру одерживать блистательные победы.

«В этих словах — злая насмешка», — Манштейн хотел тут же сделать резкое замечание, но сдержал себя и спокойно произнес:

— Интуиция полководца — это не мистика, а чутье, основанное на мастерском расчете и строгом анализе обстановки. Послушайте, Бюттгер, я ценю ваши оперативные способности. Но... у вас злой язык. Острые словечки могут быть услышаны в верхах, и вас предадут анафеме. — Манштейн поправил у пояса железный крест. — Итак, господа, на основе нашего разговора подготовьте соответствующие приказы. Я подпишу.

Буссе с Шульц-Бюттгером засели за приказы. Вскоре они были подписаны фельдмаршалом, и начальник оперативного отдела пошел в свое купе. Он запер на ключ дверь и, опустив плотную штору, зажег свечу. Достав из потайного кармана письмо, принялся за его расшифровку.

«Берлин, 14/VII.

Дорогой Бюттгер!

Руководство нашего кружка, ознакомившись с твоим письмом, одобряет предпринятые тобой действия и обращается с настоятельной просьбой: сделать все возможное, чтобы, соблюдая прежнюю осторожность и осмотрительность, снова переговорить с Манштейном. Известная тебе акция, которая должна избавить немецкий народ от тирана, может произойти в любой час. Очень важно, чтобы командующий группой армий поддержал новое правительство или же не противодействовал его распоряжениям. Война проиграна окончательно и бесповоротно. Только мир может спасти немецкий народ от ненужных потоков крови и неоправданных дальнейших страданий. Ты должен понять: одними «руками генералов» мы не сможем изменить существующий режим. В борьбе с тиранией нельзя бояться немецкого народа, нам нужна его помощь. Вот почему с моего согласия член кружка Лебер устанавливает связь с активными силами Сопротивления из рабочего класса и вступает с ними в союз. Это принципиальное решение, и, я надеюсь, ты станешь его сторонником».

Шульц-Бюттгер перечитал последние строчки дважды.

«Боже, что происходит?! Полковник генерального штаба, награжденный рыцарским крестом за Тобрук... Граф Штауффенберг и союз с коммунистами. В это можно поверить, только заглянув в карты провидения. Но верить приходится. Я надеюсь, Клаус, на твой ум и прозорливость». И Шульц-Бюттгер принялся за дальнейшую расшифровку письма.

«Руководство кружка понимает: разговор с Манштейном таит опасность. Не забывай старую пословицу: всякая сеть состоит из дыр. В случае неудачи немедленно действуй так как этого потребует обстановка».

Шульц-Бюттгер сжег расшифрованное письмо. «Страшно.... Не стоим ли мы на краю обрыва? А впрочем, к дьяволу все сомнения. Мы далеко зашли. К прошлому нет возврата... Только нам, фронтовым офицерам, под силу убрать маньяка, погубившего под Сталинградом цвет нашей армии. Сегодня же я вновь попытаюсь переговорить с фельдмаршалом, а там посмотрим... Пустить себе пулю в лоб я всегда успею...» Он потушил свечу и поднял штору.

Над кронами дубов сверкали молнии. Низко пенились грозовые тучи. Матово лоснились мокрые тропинки и уходили в лесную чащу.

«К чему мы все-таки придем, Клаус? Окажется ли верным избранный нами путь, не затеряется ли в каком-нибудь дремучем лесу, подобно этим тропинкам?» Если бы он находился сейчас в Берлине, то непременно пошел бы к гадалке или астрологу, как это уже делал не раз в трудную минуту жизни. Но ни одна гадалка и ни один составитель гороскопа, пожалуй, не смогли бы предсказать дальнейшую судьбу... Пройдет чуть меньше года, и Клаус фон Штауффенберг совершит неудачное покушение на Гитлера, а через день гестаповцы схватят Шульц-Бюттгера, и военный трибунал приговорит его к смертной казни через повешение.

В оперативном отделе, просматривая только что поступающие из дивизий донесения, он старался сосредоточиться и побороть растущее чувство тревоги. В окно стучались дождевые капли и ветки молодого дубка. Он знал: ровно в семь вечера фельдмаршал совершает прогулку. Подполковник все чаще поглядывал в окно. Сменились часовые, прошел усиленный патруль, и, кутаясь в порыжевшее кожаное пальто, на тропинке показался Манштейн.

Начальник оперативного отдела бросился к выходу:

— Господин фельдмаршал, разрешите доложить.

— Пойдемте, Бюттгер, слушаю вас.

— «Великая Германия», согласно приказу, выступила на север по указанному маршруту.

— Я доволен. Теперь следует укрепить фронт на «донецком балконе» и дать надлежащий отпор Советам.

— Да, но... Ватутин снова потеснил нас...

— Что вы скисли, Бюттгер?

— Нашим танкам приходится так нестись, что броня трещит. Становится тяжело.

— Не унывайте. Я вижу вас впервые таким. Кадровый офицер должен знать: на войне нет отчаянных положений, есть отчаявшиеся люди.

Они подошли к оврагу. Манштейн сел на пень у самого обрыва. Внизу в темной зелени шумел ручей.

«Сейчас решусь... Прыгну, как с обрыва», — подумал Шульц-Бюттгер и сказал:

— Битва на Курском выступе окончательно убеждает в том, что армию должен возглавлять не бывший ефрейтор, а настоящий фельдмаршал.

«Это предложение сулит веревку и два столба с перекладиной. Хотя полковник фон Трепов, подложивший в самолет фюрера бомбу, казнен, но его единомышленники существуют, и Бюттгер выполняет их волю. Надо еще раз дать им понять, что в своих расчетах они заблуждаются». И Манштейн сказал:

— Я уже однажды говорил вам и сейчас придерживаюсь той же позиции: его устранение будет означать революцию. Неожиданные события, подобно лавине, начнут сметать все на своем пути. Они приведут к катастрофе на фронте. Русские проникнут в Германию. Это конец войне. А я надеюсь прийти даже в самом худшем для нас положении к ничейному результату.

«Прав Штауффенберг, «руками генералов» Германию не преобразить», — мелькнула у Шульц-Бюттгера мысль, и он столкнул с обрыва куски гнилого дерева.

Возвращаясь в штабной поезд, Манштейн думал: «Если молодые офицеры уберут фюрера, то я надену траурную ленту только ради приличия. — И неожиданно шевельнулась тайная надежда: — Может быть, провидение поставит меня во главе нашей армии?» Осмотревшись, он произнес:

— Я ничего не слышал, Бюттгер. Ни единого слова... Но это в последний раз. — И строго добавил: — Продолжайте с тем же усердием заниматься оперативной обстановкой. Наш долг — любой ценой устоять на поле боя.

3

Маленький домик наполнен жужжащим звуком зуммеров. Не смолкают полевые телефоны. После двадцатидневных боев войска генерала армии Ватутина отбросили гитлеровцев к исходным рубежам, с которых они начали наступать на Курск. Враг, прикрываясь сильными танковыми заслонами, цеплялся за каждую высотку. Но Ватутин не давал ему ни малейшей передышки. Натиск с фронта, удары с флангов! И гвардейцы снова вернулись в свои траншеи, блиндажи и окопы. Это еще больше воодушевило воинов. Бои усилились. Совсем близко лежала многострадальная украинская земля, и велико было желание как можно скорее освободить ее. Но Ватутин приказал прекратить атаки.

Фронт остановился и замер...

Ватутин остановил его согласно директиве Ставки. В течение одной недели он должен незаметно для противника подготовить войска к огромной по своему размаху операции. Подходили танки и артиллерия! На марше находились стрелковые дивизии. Все это требовало самой что ни на есть строжайшей дисциплины и маскировки.

— Если мы хотим добиться внезапного удара, так наденем же на войска шапку-невидимку, — говорил командующий штабным офицерам. И по всем проводам летело властное слово приказа: маскируйся!

Перерыв в активных боевых действиях давал отдых войскам, а их командующий получал возможность планомерно подготовить прорыв обороны. Но и противник мог принять меры и еще больше укрепить свои силы.

Силы! Для Ватутина это слово приобретало особый смысл. Если Манштейн станет подтягивать резервы, то... прощай, внезапность. Тогда ясно: он ждет удара под Белгородом и готовится отразить его. А вот если начнет перебрасывать войска на другие направления, то этим подтвердит, что временную остановку Воронежского фронта он рассматривает как вынужденную необходимость для советских войск, израсходовавших все свои резервы. Но так ли всё, или нет, — этого Ватутин еще не знал.

Вот почему он с такой надеждой ждал фотопленку с разведывательных самолетов. И как только она оказывалась на рабочем столе, он сейчас же оставлял все дела, принимался за самый тщательный просмотр. Пилотам разведывательных самолетов каждый метр пленки доставался нелегко. Фашистские асы зорко стерегли небо над важными дорогами. И все же пленка бесперебойно поступала в штаб фронта. Но то, что так хотелось увидеть Ватутину, пока оставалось только лишь желанием. И когда он, в который уже раз просматривая фотопленку, действительно увидел переброску войск, то в первое мгновение подумал: «Не ошибка ли?» Нет, не ошибка! Шло самое настоящее, причем крупное передвижение войск. Танки двигались на север и на юг. Враг усиливал фронт на Орловском плацдарме и в Донбассе.

«На что же надеется Манштейн? Конечно, на крепость своей обороны, — думал Ватутин. — Нет спору, она построена на большую глубину и очень прочна. Если бить врага, так бить! Оборону его взламывать одновременно на огромном фронте с немедленным вводом в прорыв танковых армий и на большую глубину. Войскам предстоит действовать в самых сложных условиях. Это будет маневренная война, и успех ее зависит от четкой и бесперебойной работы тыла».

Тыл! Армейские и фронтовые склады находились на удалении от действующих войск на 150 и 300 километров. Там накоплены запасы горючего, боеприпасов и продовольствия. Все эти огромные грузы во время наступления должны двинуться вперед. У него остались считанные дни до решительной атаки. В штабе много неотложных дел, но он должен выкроить время, побывать в тылу, узнать, какой там порядок и какая готовность к бою.

Свой глаз — алмаз!

Было и другое желание. Хоть на часок заглянуть в близкое сердцу село, навестить мать. Недалеко Чепухино, где он родился и рос, где в юные годы исходил многие стежки-дорожки.

«Виллис» движется медленно, осторожно. Ватутин одет в комбинезон цвета хаки. На груди неизменный бинокль, на боку планшетка с картой. За его спиной — порученец полковник Семиков и ординарец Митя Глушко. Поглядывая в зеркальце, что висит над головой водителя, Ватутин роняет:

— Что-то Митя совсем притих. Стихи, наверно, сочиняет?

— Шутите, Николай Федорович. Все рифмы словно замаскировались. Разве стихи придут сейчас на ум? Дорожка-то какая...

— Пронеси, господи, — добавляет водитель. Он по-ястребиному смотрит вперед.

На крутом повороте — то слева, то справа — возникает дорожное предостережение: «Разминировано только на 5 метров!»

Водитель останавливает вездеход, соскакивает на дорогу, осматривает ее, быстро возвращается. Утро. Тишина. В траве стрекот кузнечиков. Но опасность рядом. Нужен глаз да глаз. Наезженная колея в глубоких рытвинах, и машину при толчке может занести на обочину.

— Тише ход, тише, — говорит водителю порученец командующего.

К дороге теперь все чаще подступают неубранные хлеба. Всюду предупредительные дощечки. Земля густо усеяна минами. Колосья ржи спутались и поникли. Примятые ветрами, исхлестанные дождями, они почти осыпались.

Ближе к Чепухину хлеба скошены. У деревянного моста, перекинутого через обмелевшую Полатовку, водитель, по знаку командующего, останавливает «виллис». Ватутин выходит из машины.

Родная земля! И радость возвращения, и какая-то грусть по тому, что ушло и никогда больше не повторится. Как близки и дороги его сердцу знакомые с детства тополя, и соломенные крыши хат, и голубой купол церквушки, меловые бугры, которые казались когда-то огромными горами, — все это будит воспоминания, наполняя душу невольным трепетом.

Он стоит, вслушиваясь в далекое прошлое. Берет ком земли. Мнет его в руках.

Доносится крик. Сначала неразборчивый, а затем, приближаясь, становится ясным:

«Мужики, ко мне! Все ко мне!»

Ватутин смотрит вдаль. Ком земли в руках словно расплывается в необъятную ширь поля. Оно шумит, наполняется голосами. Бегут крестьяне, спешат старики, старухи, дети. Его отец, Федор Григорьевич, яростно размахивая листом бумаги, вскакивает на случайно подвернувшуюся телегу, кричит:

«Вот она, наша долюшка-судьбинушка... Эта мужицкая грамота Лениным подписана». Но прочесть ничего не может: слезы радости заливают и заливают глаза.

«Где твой Никола? Пусть он читает!»

«Николку, Николку! — настаивают другие голоса, — Федор, где твой сын?»

Ватутин чувствует, как он пробирается сквозь жарко дышащую толпу. Слышит свой звонкий, юношеский голос:

«Помещичья собственность на землю отменяется немедленно без всякого выкупа».

Прошло столько лет, а он видит улыбки на лицах, узнает голоса ликующих крестьян.

Дальше Ватутин идет пешком, не торопясь, как бы отыскивая одному ему давно знакомую тропинку. Война безжалостно изменила пейзаж родного Чепухина. Деревья хранят следы артиллерийского обстрела, чернеют горелые хаты. С полуразрушенной церквушки неожиданно поднимается аист, пролетает над Ватутиным, направляясь к Полатовке. И тут же откуда-то издалека ему слышится детский голос: «Ко-о-ля! Иди-и до-мой! Дедушка Григорий приехал. Нам пряник привез!»

Ватутин уже идет по широкой дороге. На месте школы — одни развалины. Но все далекое оживает: «Тише, дети, тише! Коля Ватутин прочтет нам стихотворение». Слышит он голос учителя и про себя повторяет заученный в детстве с таким старанием первый стих:

Вчера я отворил темницу

воздушной пленницы моей,

я рощам возвратил певицу —

я возвратил свободу ей.

Ватутин проходит мимо чудом уцелевшего здания сельсовета. Судя по белому флагу с красным крестом, теперь здесь санбат. А когда-то... Слышится удар камня в оконную раму. Звон разбитого стекла, выкрики: «Кончай с колхозом! Долой!» — «Спокойно, граждане! Мы не пойдем на поводу у кулаков. Нас не запугать! Колхоз будет жить! Сейчас выступит наш земляк, комбриг Николай Федорович Ватутин!»

У дороги старая, склонившаяся над колодцем верба. И сразу же горячий шепот из ее листвы: «Коля, я тебе не пара... Я батрачка... неграмотная... А ты командир Красной Армии». — «Не смей, молчи, не надо... люблю тебя...» Тишина. Бесконечность неба. Бесконечность земли. И только лишь двое: Он и Она во всей этой необычности...

Ватутин прошел под тенью вербы и, выйдя на ранний утренний свет, увидел, как из хаты с небольшими оконцами под соломенной крышей, окруженная детьми, вышла мать. На голове у Веры Ефимовны по-крестьянски повязана косынка, на шее, поверх ситцевой кофточки, старенькое монисто. Петух, взлетев на ствол танковой пушки, бьет крыльями, возвещает утро. Вера Ефимовна строго обращается к нему:

— Ах, ты, горлан! Гитлеряку прогнали, так ты голос повысил! Птенцов моих рано разбудил! А ну-ка, слазь с этой оглобли! Пошел, петька, пошел!

Вера Ефимовна стояла у калитки, возле нее толпились дети. Какое же чуткое изболевшее материнское сердце... Вера Ефимовна оглянулась, увидела сына и невольно всплеснула руками.

— Мама! — Ватутин ускоряет шаг, стремительно идет, бежит... — Мама! Он обнял мать. Ее глаза, вечно любящие и вечно ждущие, в слезах... И в них — то далекое, когда носила она своего Николеньку на ласковых, нежных руках, купала его в настоях пахучих степных трав, снаряжала первый раз в школу...

Несколько мгновений они стоят молча. Дети, образовав круг, смотрят на них тревожно, настороженно, с какой-то надеждой — так смотрят только дети войны.

А в хате Ватутиных раздается отрывистый стук. Танкисты на старом дубовом столе играют в домино.

Сержанту Козачуку не везет. Он горячится, нападает на своего партнера:

Ты опять проехал! Зевать нельзя!

Партнер медлит с ходом.

Козачук злится:

— Божье несчастье... Завтра танковый полк переформируют, а ты все чего-то ждешь. — Стремительно встает: — Крыша! — С оглушительным треском ложится на стол костяшка. — Ну, что же вы скисли? — обращается Козачук к растерянным противникам. Торжествует. — Попались, тигры!

За окном пофыркивают моторы. В хату входит Вера Ефимовна.

— Коленька, приехал, сыночек! — говорит она и от внезапной радости не может сдвинуться с места.

Увлеченные игрой в домино, танкисты пропускают мимо ушей ее слова. Но тут неожиданно Козачук вытягивается в струнку, делает руки по швам. Игроки, оглядываются и вскакивают.

На пороге — командующий фронтом.

Вихрем слетают солдаты с лежанки, с печки. Хватают гимнастерки, пояса, на босые ноги надевают сапоги. Ватутин стоит в дверях. Козачук мечется по хате: не может найти гимнастерку. Кто-то подает команду: «Смирно!» И Козачук в майке оказывается возле командующего.

— Вольно! — говорит Ватутин.

Солдаты быстро собирают вещи.

— Давай, хлопцы, пошли. Кто шлем забыл?

Козачук выступает вперед:

— Извините, товарищ командующий, мы не знали, что остановились в вашем доме.

— Никаких извинений не принимаю. — И широко улыбается. — На то и хата, чтобы в ней жили. Оставайтесь. В соседней комнате место найдется. Я тут проездом. У меня свободных всего три часа.

— Как же так, товарищ командующий?!

— А вот так...

Танкисты с нескрываемым сожалением смотрят на Ватутина.

— Ой, батюшки! — спохватывается Вера Ефимовна. — Коленька, я сейчас, хоть чайку заварю. Ты всегда любил его... Особенно с дороги. — Бросает взгляд на Козачука в майке: — Ох, боже, куда я твою рубашку задевала? — Накрывает стол скатертью, ставит чашки. Худенькие натруженные руки так и летают. Бежит в соседнюю комнату, приносит гимнастерку. — Вспомнила, я же рукав чинила.

— Вот теперь порядок, — обрадованный Козачук надевает гимпастерку, затягивает ремень.

Вера Ефимовна спешит вскипятить в чугуне воду.

Ватутин с интересом смотрит на гвардейца.

— Два ордена Красной Звезды. И медаль «За отвагу». Молодец. Кадровый, старый танкист.

— Четыре машины пережил!

— Немало. И горел? И подрывался на минах?

— Было все, товарищ командующий.

— А где войну начал?

Под Бродами. Потом Киев оборонял. На Северском Донце воевал. Под Сталинградом был. А с прохоровского поля прямо сюда на переформирование пожаловал.

— Так, значит, пожаловал? — Ватутин улыбается.

— Полк новую технику получил. Знаете, как сейчас мой танк называется?

— А как?

Козачук с особой гордостью:

— «Чапаев». Я уже с этим КВ до Берлина дойду. Недавно кино снова смотрел... Так в память крепко слова Василия Ивановича врезались, когда он под пулями реку переплывал: «Врешь, не возьмешь!» Теперь я сам буду их повторять.

Ватутин обводит взглядом однополчан Козачука. Веснушчатые, загорелые, сероглазые, кареглазые, стоят стройные, молодые танкисты. На груди ордена и медали, золотые и красные нашивки «За ранение».

— Вы все из одной стали. Благодарю за службу и желаю вам воинского счастья — победы в бою!

— Спасибо, товарищ командующий. Служим Советскому Союзу!

Солдаты быстро собирают вещи.

Со двора Митя вносит фанерный ящик с подарками для Веры Ефимовны. Ставит его на лавку. Подходит к большому ткацкому станку, с любопытством рассматривает стародавнее «чудо». Нажимает ногой на дубовую планку — станок приходит в движение, шумит.

Глушко останавливает его, качает головой.

— Наверно, он работал еще при крепостном праве.

— Ты не ошибся, Митя. На нем моя прабабка ткала полотно для графа, — говорит Ватутин.

Полковник Семиков тихо роняет:

— Иди, Митя, подежурь у ворот.

Вера Ефимовна не может наглядеться на сына. Мешают слезы, хоть и радостные, а все же так и наливаются в глазах.

— Приехал... Порадовал...

— Мама, меня Таня и дети в каждом письме просят: «Пусть приедет бабушка к нам». Поезжайте в Москву. Хоть немного отдохнете.

— Не могу, сынок. У меня в колхозном садике двадцать малышей. Многих война круглыми сиротами сделала. Как же я оторву их от сердца? Они от меня ни на шаг, как цыплята за наседкой ходят.

— Я видел, мама, любят они вас.

Вера Ефимовна вздыхает:

— Вот что, сынок, хочу тебе пожаловаться... Письма долго идут. Ни от Афанасия, ни от Семена с Павлом давно не получаю... Сказал бы ты кому надо...

— Трудно на войне, мама. Порой вздохнуть некогда. Но братья живы и здоровы. Это я знаю. Воины они хорошие. Хвалят, их за храбрость.

— А чего ж не хвалить моих сыновей? С детства за плугом, за бороной. Не белоручками росли. Три солдата и генерал. И все на фронте. Ох, скорей бы эта клятая война кончилась. — И концом платка вытирает слезы.

За окном шум, голоса.

У калитки Митя Глушко окружен колхозниками. Дед — георгиевский кавалер настаивает:

— А ты доложи: мол, соседи пришли, односельчане, хотят повстречаться.

Митя уговаривает:

— Да поймите, дедушка, командующий только с машины сошел.

Дед нетерпеливо постукивает палкой.

— А что мундир в пыли? Тут не парад. Свои люди. Для тебя он командующий, а для меня — Коля, — с достоинством. — Я с его дедом Григорием на Балканы ходил, с турками воевал. Двадцать лет в кавалерии процокал. Я Колю в армию провожал, генерала ему предсказал. — С еще большим достоинством: — А вот уж командующим — он сам стал. Доложи!

Митя с укоризной:

— Вы, дедушка, двадцать лет в кавалерии процокали, а сейчас две минуты подождать не желаете.

— Я тебе не дедушка, а председатель колхоза. Сказано — доложи, выполняй!

Митя почти шепотом:

— Я вам военную тайну открою. Верховный дал ему увольнительную на три часа. — Показывает деду часы. Постукивает пальцем по циферблату. Многозначительно повышает голос: — Горит! Просто пожар!

Ватутин распахивает пошире окно!

— Что там горит, Митя? На пожаре люди нужны. Открывай калитку! — И, уже спускаясь с крыльца, радушно обращается к входящим односельчанам: — Здравствуйте, мои дорогие. Входите, входите!

Односельчане заполняют двор. Маленькая сухонькая старушка прикасается рукой к Ватутину:

— Вот ты, Коленька, к матери приехал... Не в отступ ли армия идет? Не вернется ли Гитлер-душегуб снова?

— Не-ет, не-ет! Не позволим.

— А то лучше умереть. Такого натерпелись... — скорбным голосом продолжает старушка.

— Я вам как землякам скажу. — Ватутин показывает рукой на стоящий посреди двора новый КВ. — Вот он, защитник надежный. Красавец Урала. Смотрите, какой богатырь! — Кладет руку на плечо сухонькой старушке: — Незачем вам умирать. У нас таких тысячи, дорогая соседушка.

Дед, председатель колхоза, выходя из толпы, обнимает Ватутина:

— Здравствуй, мой дорогой, здравствуй, наш богатырь Красной Армии! Пришли проведать тебя, Коля, помощи попросить... Как жить будем? Поля в минах, а скоро пахать.

— А чем?

— Правильно спросил — чем? Хоть на палку садись... Ни коня, ни трактора. Может, ты нам какой трофей подкинешь?

— Чтобы только гудел да двигался.

— На душе веселей будет, — послышались голоса.

— Тихо! Товарищи, тихо! Послушаем, что Коля скажет.

— Поля уже начали разминировать. Но, — качает головой, — даже после войны сразу их не очистить. Ну, а трофей, конечно, подкину. Будет трактор, и кони будут. — Обводит взглядом односельчан. — Но только трофей — это капля. Всем разоренным колхозам наше правительство окажет помощь. Это я точно знаю. — Ватутин смотрит на часы. «Вот и пролетел краткий отпуск». Ищет глазами мать.

Вера Ефимовна молча, с тревогой глядит на сына, руки сжимают монисто: бусинки текут сквозь пальцы медленно, как слезы, — одна за другой.

Дед, председатель колхоза, постукивает о землю толстой тяжелой палкой:

— А мы по-прежнему, Коля, за всех — одни. Где же этот второй фронт? Пришли к тебе спросить: будет ли он аль нет?

— Я вам так скажу: каждый наш шаг вперед приближает его открытие. Будет второй фронт. Можете, земляки, в этом не сомневаться.

— Я вчера у солдат радио слушал. Все союзники да союзники... — Дед со всей силой стучит палкой. — Где же эти мистеры на том земном полушарии?!

4

А на том земном полушарии по реке Потомак скользят быстроходные нарядные яхты именно тех мистеров, от которых в значительной мере зависит открытие второго фронта.

За надежными оградами и пышно цветущими розариями поблескивают широкими окнами и мраморными колоннами фешенебельные особняки. Над их железными крышами еще ни разу не выли бомбы и гранитный фундамент не сотрясали близкие разрывы.

Когда в Европе бушуют опустошительные войны, истекают кровью и голодают целые народы, владельцы этих солидных особняков занимаются увеличением своих банковских капиталов и украшают просторные гостиные скупленными за океаном полотнами Рембрандта, Рубенса, Рафаэля, Веласкеса и Тициана...

В кварталах миллионеров и важных чиновников — пышные розарии, зеленые лужайки.

Резиденцию президента украшает тоже зеленая лужайка. Он занимает довольно солидное здание, выдержанное в строгом классическом стиле, которое, начиная с 1814 года, окрашивают только в белый цвет и по старой традиции называют Белым домом.

Порог Белого дома переступали всемогущие императоры, банкиры, премьеры, султаны, боевые генералы, папские кардиналы, влиятельные дипломаты, а в последнее время шейхи, к чьим нефтеносным землям на Ближнем Востоке американские деловые круги проявляют повышенный интерес.

По коврам Белого дома шагали многие преуспевающие газетные короли — «творцы сенсаций», без которых не может существовать Америка.

Вот и сейчас в личном кабинете Рузвельта, в так называемой Овальной комнате, идет пресс-конференция. Рузвельт сидит в своем специальном кресле на колесах. Рядом стоит его личный слуга — негр. За спиной президента — книжный шкаф. На полках золотые корешки толстых томов Британской Энциклопедии. У противоположной стороны под старинными гравюрами, запечатлевшими морские бои, выстроились представители прессы.

Стоящий в первом ряду политический обозреватель журнала «Юнайтед Стейтс Ньюс энд Уорлд Рипорт» Дэвид Лаурс возбужден. Он порывается вперед.

— Господин президент, как стало известно, победа на Курской дуге позволила русским начать мощное наступление на фронте до двух тысяч километров. Они освободили Орел и Белгород, взяли Харьков и Полтаву. Их танки выходят на Днепр. Как вы лично расцениваете эти события?

— У наших союзников несомненный успех, — отвечает Рузвельт со свойственной ему непринужденностью.

— Это тревожит читателей нашего журнала, — возбужденно продолжает Лаурс. — Новая победа коммунистов на Днепре может откликнуться эхом в Америке и в Англии.

— Вы не уточняете каким? — нотка вызова звучит в голосе Рузвельта. Он привык вести полемику с прессой, которая своими нападками так часто раздражала его.

— Самым нежелательным, — повышает голос Лаурс. — Я лично не могу поверить в то, что Россия наш друг.

— Единственная возможность иметь друга — это стать другом, — улыбаясь, удачно срезает своего противника Рузвельт.

Лаурс отступает, становится на свое прежнее место и демонстративно закрывает блокнот. На смену явно недовольному Лаурсу спешит репортер в темных очках:

— Джерри Кин из газеты «Монитор», — бросает он. — Господин президент, в битве за Днепр какое самое главное направление?

— Я полагаю... Киевское... — растягивая слова, Рузвельт поглаживает ручку кресла.

— Кто командует там русскими войсками?

— Генерал армии Ватутин, — по знаку Рузвельта слуга-негр ловко поворачивает кресло на колесах. Президент смотрит на книжный шкаф. — Этого молодого полководца вы не найдете в Британской Энциклопедии. — Снова знак и ловкий поворот кресла на колесах. — Он выдвинулся в ходе войны.

Из толпы выпархивает быстрый, как птичка, репортер.

— Джек Бенсон из газеты «Балтимор Сан», — представляется он и поспешно задает вопрос: — Против генерала Ватутина действует лучший стратег гитлеровской Германии фельдмаршал фон Манштейн. Смогут ли русские форсировать Днепр?

Рузвельт говорит подчеркнуто:

— Русские все могут. Они уже не раз удивляли мир. Мы будем с вами свидетелями битвы за самую неприступную водную преграду в Европе.

— Почему вы, господин президент, считаете Киевское направление главным? — допытывается все тот же быстрый, как птичка, репортер.

— Если генерал Ватутин овладеет Киевом, его армии нависнут над всей, южной группой германских войск. С Киевского плацдарма можно шагнуть на Западную Украину и в пределы Южной Польши. — Рузвельт следит, как быстро скользят по страницам блокнотов вечные перья. На его лице появляется усмешка. — Но... — пауза, — это не для печати.

В порывистом беге спотыкаются вечные перья, представители прессы застывают с открытыми блокнотами. Репортер из «Балтимор Сан» обращается к главе правительства заискивающе:

— Орел не должен мешать хору маленьких птичек.

Рузвельт поправляет на переносице золотой кренделек-пенсне, улыбается:

— Этот хор маленьких птичек способен порой заглушить даже орлиный клекот... К сожалению, я не могу дать никаких указаний цензуре.

Бойкий корреспондент, увешанный фотоаппаратами, протискивается вперед.

— Роберт Джексон из газеты «Чикаго Таймс». — Щелкает «лейкой». — Господин президент. Гопкинс — социалист?

— Вы уверены в этом? — отвечает на вопрос вопросом Рузвельт.

— Ваш советник и специальный помощник кичится своим скромным происхождением, — выпаливает корреспондент.

— Да, он сын шорника. Однако это не мещает ему быть другом большого бизнеса. — Огонек задора в глазах Рузвельта. — Но...

— Что вы этим хотите подчеркнуть, господин президент?

— У Гопкинса свой взгляд на большой бизнес. — Все журналисты шелестят блокнотами. Они оживились. Начеку авторучки. Рузвельт поднимает указательный палец. — Он за то, чтобы наши деловые люди сгребали деньги не острыми вилами, а... широкими лопатами.

Смех.

— Распространился слух о том, что вы направили Гопкинса в Лондон. Не связана ли его миссия в Англию с открытием второго фронта? — допытывается все тот же корреспондент.

— Я ни на минуту не забываю о наших интересах во всех уголках земного шара. — Кресло на колесах, в котором сидит Рузвельт, отъезжает к письменному столу. Президент снова поднимает указательный палец и чуть шевелит им: — Но... никакой сенсации вам выудить не удастся. Гарри отправился в Лондон... передать привет моим друзьям.

Смех.

На фоне утренней зари возникает черная точка. Она растет, превращается в силуэт четырехмоторного транспортного самолета С-54. Он описывает круг, заходит на посадку. Приземляется и по бетонной дорожке подруливает к зданию аэропорта. И вот по трапу спускается небрежно одетый, в изрядно поношенной шляпе худой усталый человек. Его с распростертыми объятиями встречает элегантный высокий джентльмен. Это представитель английского правительства, друг и советник премьер-министра Брендан Бракен.

— Я уже начал тревожиться, мистер Гопкинс. Время вашего прибытия истекло, а самолета все нет и нет.

— Что поделаешь... Мы опасались встречи с «мессер-шмиттами» и, подходя к Лондону, петляли, как зайцы. Но все обошлось благополучно.

Небрежно одетый Гопкинс и лондонский денди Бракен проходят мимо полицейской охраны, направляются к лимузину.

Толстый полицейский-офицер, провожая взглядом Гопкинса, тихо говорит своему соседу офицеру:

— Если бы я встретил этого господина на окраине Лондона, честное слово, принял бы его за бродягу.

— Мистер Гопкинс большой оригинал. Он носит одну и ту же шляпу двадцать пять лет, но зато меняет каждый день галстук и рубашку.

Хлопают дверцы лимузина. Он сразу набирает скорость. Гопкинс, осматриваясь по сторонам, говорит Бракену:

— Когда я нахожусь в вашем городе, невольно вспоминаю стихи одного поэта: «То Лондон, о мечта! Чугунный и железный».

— Но мы отправимся за город. Черчилль ждет вас на своей вилле. — Брендан Бракен открывает крышку карманных часов. — Дело в том, что врачи прописали ему одночасовую горячую ванну. Пришлось рядом установить телефон. — Слегка усмехаясь: — Теперь Уинстон из ванны отдает распоряжения морскому флоту.

— Это забавно, — роняет Гопкинс.

Премьер-министра Великобритании Уинстона Черчилля они, действительно, застают за лечебной процедурой.

На пороге ванной комнаты появляется элегантный Брендан Бракен.

— Прибыл мистер Гопкинс, — докладывает он.

— А, Гарри! — восклицает премьер-министр. Он расстается с телефонной трубкой, шумно плещет водой и говорит во весь голос: — Входите, мистер Гопкинс, входите! — Черчилль взмахивает руками и, усмехаясь, продолжает: — Я хочу, чтобы союзники знали: у меня от них нет никаких секретов. — Он скрывается за ширмой и через несколько минут приглашает Гопкинса позавтракать.

В маленькой столовой старая женщина-служанка ставит на стол свежий салат, сыр, холодное мясо, бутылки шотландского виски, портвейна, шампанского.

Круглый, краснолицый, улыбающийся Черчилль в коротком черном пиджаке, в полосатых брюках. Он говорит мягко, почти ласково:

— Гарри, я налью вам легкого вина. — Черчилль наполняет рюмку Гопкинса портвейном. — А себе чего-нибудь покрепче... В потреблении шотландского виски я могу состязаться с богами Олимпа.

Посланец Рузвельта держится непринужденно. Гопкинс пьет, закусывает и оживляется. Он быстро побеждает дорожную усталость. Теперь это энергичный, проницательный собеседник.

Черчилль поднимает полный бокал:

— За ваше здоровье! — И, как бы между прочим, замечает: — Я уважаю вас, Гарри, за то, что вы, пожалуй, единственный американец, который не желает растаскивать остатки Британской империи.

— Доверие — это основное.

— А еще знаете за что? — Премьер-министр пьет. В упор смотрит на Гопкинса. В голосе шутливый тон. — У нас одинаковая судьба... Мы семимесячными младенцами появились на свет. Вы, Гарри, в кладовой хижины, я — в раздевалке Бленхеймского дворца. На шубах и шапках съехавшихся на бал гостей. — Снова пьет, продолжает в упор смотреть на Гопкинса. — Вашего отца, Гарри, донимали репортеры, когда он выигрывал в кегли сотню долларов, — шутливый тон Черчилля переходит в нарастающее презрение. —Моих предков, привозивших на фрегатах несметные сокровища в Лондон, очернили в своих сочинениях Свифт и Теккерей, — с циничной откровенностью. — Но мне наплевать на это, — с гордостью, с видом превосходства. — Часто говорят: Черчилль — воинственный. Да, Гарри, это так! В моих жилах течет кровь морских пиратов. Но не простых разбойников, а кавалеров рыцарских крестов, которым покровительствовала английская королева, — он тянется к нераскупоренной бутылке.

Гопкинс откидывается на спинку кресла.

Черчилль сквозь дым сигары:

— Вы знаете, Гарри, что я дал вам прозвище — «Корень вопроса»?

— О’кей... Я начну с корня. Надо всеми силами форсировать второй фронт. Советские войска уже у Днепра. Они готовятся штурмовать Киев. Я хочу передать вам слова президента: «Дальше Америка не может ждать и Англия медлить».

Черчилль раскупоривает бутылку шампанского. Хлопает пробка, летит в потолок и падает на стол.

— Сегодня ночью, Гарри, я получил совершенно секретную информацию: Гитлер прибыл в свою ставку под Винницей, чтобы удержать Днепр.

— Он надеется на господствующие над рекой стометровые кручи?

Черчилль берет сигару, затягивается, энергично дымит и снова кладет ее в медную пепельницу. На лице усмешка.

— Сама Германия, Гарри, уже не господствующая страна. — С откровенной ненавистью: — Большевистская Россия выходит вперед. Я боюсь ее мощи, коммунизм угрожает Европе. Я даже готов взорвать антигитлеровскую коалицию. — Но эти слова не вызывают у Гопкинса сочувствия, специальный помощник президента пристально, с удивлением смотрит на премьер-министра. Черчилль понимает: в своей ненависти к союзной державе он зашел слишком далеко. Сейчас нет надобности выдавать сокровенные мысли, и он изворачивается. — Но все это фантазия. Наши народы симпатизируют Советской России. А нам с вами прежде всего надо спешить. — Он загибает пальцы на левой руке. — В Афины, в Белград, в Будапешт, в Прагу и Варшаву...

— Вы пропустили главный город... Берлин, — настораживается Гопкинс.

— Я буду чувствовать себя одиноким без войны, — уклончиво отвечает Черчилль. Его лицо становится печальным.

— Нет, так можно опоздать в Берлин. Затягивать открытие второго фронта нельзя. — Гопкинс встает. В его голосе оттенок торжественности. — Господин президент пожелал, чтобы я напомнил в Лондоне стих из Евангелия от Матфея: «Просите — и дано будет вам, ищите — и найдете, стучите — и отворят вам».

Черчилль тоже встает. Наливает шампанское Гопкинсу, себе — виски. Поднимает бокал.

— Для похода на Берлин нам нужна ваша щедрая помощь — больше самолетов, десантных судов и танков. — Тучный Черчилль отодвигает кресло, выходит на простор. — В послании Иакова сказано: «Всякое даяние — благо. — Он довольно улыбается. Гопкинс подхватывает стих, и они заканчивают вместе в один голос: — Будьте же исполнители слова».

5

Манштейн прилетел в ставку Гитлера под Винницу омраченный. В самолете он на какую-то минуту смежил глаза. И снова — один и тот же преследующий его неприятный сон: будто в степи под вой снежного бурана с радиатора тяжелого «майбаха» слетел золотой щит — знак крымской победы — и фельдмаршал, как пес, рылся в сугробах, тщетно стараясь нащупать пропажу окоченевшими руками.

Манштейну было чуждо суеверие. Но перед встречей с Гитлером дурной сон наполнял душу тревогой. В автомобиле он молчал, стараясь вернуть спокойствие. За спиной так же молча сидел Шульц-Бюттгер с портфелем, набитым картами, готовый, как всегда, мгновенно дать фельдмаршалу необходимую справку по любой операции.

До Винницы осталось двенадцать километров, когда шофер свернул с главной магистрали на узкую асфальтовую дорогу. Справа и слева проволочные заграждения. В молодом ельнике — башни «тигров» и стволы зенитных орудий. Дорога перекрыта пятнистыми шлагбаумами. Эсэсовцы очень медленно поднимают их. Они не спеша, с особой настороженностью, пропускают даже машину фельдмаршала.

Ставка расположена недалеко от того места, где степная речушка Десна сливается с Южным Бугом. Под кронами сосен притаился целый городок, построенный из отборных скальных пород и лучшего железобетона. Он имеет собственное водоснабжение, мощную электростанцию, радио и телеграф.

Кодовое название ставки — «Вервольф» [1]. Но Манштейн знает и другую ее тайну. Двенадцать тысяч советских военнопленных под плетками от зари до зари строили это убежище. Разбивали цветники. Утрамбовывали дорожки. А потом их всех эсэсовцы расстреляли.

Машина спустилась в туннель, вошла в подземный гараж. Командующий группой армий «Юг» и его начальник оперативного отдела зашагали по бетонному коридору. Личные охранники Гитлера пропускали Манштейна беспрепятственно. Но Шульц-Бюттгер проходил проверку за проверкой. Ему предложили сдать даже крохотный перочинный ножичек.

Адъютант с коротким поклоном, пропуская фельдмаршала в кабинет фюрера, сказал Шульц-Бюттгеру:

— Ждите. Понадобитесь — вызовут.

В кабинете хозяина «третьей империи» висел большой старинный гобелен. Белокурая девушка с полуобнаженной грудью и крепкими икрами протягивала древнегерманскому воину гроздь винограда.

На длинном письменном столе лежала оперативная карта, а рядом стоял макет неприступного Восточного вала с вьющимся Днепром, с кручами, селениями, курганами и ветряными мельницами.

Сравнительно небольшая фигура с непропорционально короткими ногами двигалась вокруг макета. Гитлер в коричневой форме с нарукавной свастикой, в галифе и сапожках-дудочках. Он бросает недовольный взгляд на макет. За хозяином «третьей империи» почтительно следует «длинноногий журавль» — фельдмаршал Манштейн.

Секретари Гитлера держат наготове блокнот. Манштейн, показывая рукой на макет, осторожно начинает развивать свою мысль:

— Мой фюрер, это все-таки ящик с песком... Живая реальность требует иных принципиальных решений... В качестве главнокомандующего, несущего ответственность за огромный участок фронта, я считаю своим долгом обратить ваше внимание на то, что в этой обстановке — после нашего отхода за Днепр необходимо сократить линию фронта на Таманском полуострове, высвободить там войска. И за счет «голубой линии» превратить Восточный вал в совершенно неприступную крепость.

— Я не уйду с Тамани. У меня свои планы. Не сбивайте!

Словно испарилась обычная фельдмаршальская величавая медлительность и гордая осанка. Сейчас Манштейн поворачивается быстрей флюгера.

— Я не сбиваю вас, только советую...

— Нет, я не оставлю Тамань.

— Тогда я прошу вас дать мне оперативную свободу. Успех следует искать в маневренном ведении войны.

— Господин фельдмаршал фон Манштейн, мне кажется, что штаб группы армий «Юг» всегда только хотел придавать боевым действиям маневренный характер. Едва я, скрепя сердце, согласился уйти из Белгорода и Орла, как мне немедленно заявили: надо оставить Харьков, а затем Левобережную Украину. Теперь вы советуете покинуть Тамань. А дальше что? Крым? — С озлоблением: — Нет, я не отдам ни то, ни другое.

— Мой фюрер, мы удерживаем сверхрастянутые фронты недостаточными силами. Это особенно сказалось на действиях Гота, который сражался как лев.

— Резиновый лев... — Опускаясь в кресло, Гитлер прячет за спину судорожно подергивающуюся левую руку и продолжает: — Гот нуждается в отдыхе. Я учитываю его годы и напряженность событий.

— Кто же преемник Гота?

— Раус.

Манштейн покорным поклоном выражает согласие. Он ни единым словом не возражает против смещения своего давнего друга.

— Господин фельдмаршал фон Манштейн! — резко произносит Гитлер. — Я не выношу, когда мне советуют выравнивать линию фронта. — Немного помолчав, он говорит доверительным голоском: — Близится день, интуиция меня не обманывает... Скоро мы сможем вздохнуть с облегчением и сказать: благодаря нашим заокеанским друзьям и лондонским единомышленникам, союз России, Америки и Англии разваливается. Важно не отдать Днепр! Затянуть войну, и второй фронт станет в Европе мифом. — С яростью: — Не отдать Днепр! Не отдать!

Манштейн спешит успокоить:

— Днепр глубок, широк. Его течение быстрое. Правый берег высокий и обрывистый. Мы превратим днепровские горы в крепость.

Гитлер вскакивает.

— Я требую укреплять Восточный вал. Население должно работать даже ночью при свете автомобильных фар. На Днепре сражаться до последнего вздоха. Я приказываю стоять! — Неожиданно его голос срывается, переходит в хриплый вопль. — Само провидение подсказывает мне: отныне граница Германии проходит по Днепру.

6

Жаркий сентябрьский день. Солнце широко раздвинуло одинокие желтеющие стога. Около распахнутого окна над лиловыми мальвами гудят маленькими бомбардировщиками пушистые шмели. Изредка повеет с луга ветер и чуть заколышет на стене горницы рушники: с петушками, с красными розами, с тонкими узорами.

В крестьянской хате идет заседание Военного совета. Председательствует Ватутин. Оп улыбчив. Его глаза напоминают два василька. Густые темно-русые волосы аккуратно зачесаны. У правого виска крутые завитки. Он крепок, коренаст. На нем ладно пригнанный походный мундир с орденами Ленина и Суворова.

— Сегодня Военный совет принимает «Воззвание к украинскому народу», — говорит он командармам. — Члены Военного совета написали его вчерне и попросили находящихся на фронте украинских поэтов внести в это благородное дело и свою лепту — отшлифовать каждое слово. Воззвание зачитано поэтом Андреем Малышко. Какие будут замечания?

— Я одобряю, — приподнимается и снова садится на лавку начальник штаба генерал Иванов.

— Я тут с товарищами посоветовался... Ну, что ж, пожалуй, можно утвердить, — замечает генерал Москаленко.

Ватутин встает, перелистывает бумаги, которые лежат перед ним:

— Командармы поддерживают. Отлично. У меня есть только одно замечание. В новой редакции «Воззвания...» появилась фраза: «Немцы, возвращайтесь на свою родину. Нам ваша земля не нужна, нам дорога наша земля до последнего села и хутора, до последнего шага на ней». Это написано с огоньком, но, извините, товарищ поэт, не точно. — Командующий задерживает взгляд на невысоком кареглазом майоре, на лбу которого от напряжения появилась глубокая складка, и продолжает: —Мы воюем за свою землю, но не остановимся на старой пограничной полосе. Мы пойдем дальше, доберемся до Берлина и добьем фашистов в их логове. Нам не будут безразличны судьбы освобожденных народов и земли, политые нашей кровью во имя братской дружбы и свободы. — Он берет со стола листки. — Поправка сделана. Будем голосовать. Кто за? — Дружно поднимаются руки. — Единогласно. Теперь мы можем сказать: «Даешь Киев!»

После заседания Ватутин выехал на горячий участок фронта. Как и в битве под Прохоровкой, в решающий момент на помощь Воронежскому фронту из резерва Ставки пришла новая ударная сила — Третья гвардейская танковая армия генерала Рыбалко. Она протаранила гитлеровские укрепления на берегах мутного Псла и прозрачной Ворсклы. С боями форсировала болотистый Хорол и глубокую Сулу. Ее танковые корпуса не смог задержать извилистый Удай, и вниз по течению Трубежа и Супоя они спустились к древнему городу Переяславу.

«Когда-то здесь в единоборстве славянский юноша сбросил с седла на землю печенежского богатыря... Отрок русский «перея славу от печенегов», — вспомнились Ватутину слова старинной летописи, и он подумал о том, что в этих краях и нашим воинам придется «выбивать из седла» потомка древних псов-рыцарей Манштейна вместе с его группой армий «Юг».

Вражеский фронт был прорван. Крупная группировка противника, дрогнув под Полтавой, откатывалась к Днепру. Она отступала, расчлененная на отдельные группы: пятнадцать дивизий на Киев, пять на Канев и девять на Кременчуг.

Ставка своей директивой обязала Ватутина: «На плечах отступающего противника форсировать Днепр и на его западном берегу захватить плацдармы».

Ватутин был согласен с этим решением. Сила наступательного порыва воодушевляла войска и влекла их за Днепр. Он сам ощущал небывалый подъем, но старался спокойно смотреть на успех. На войне удача бывает мимолетной, за ней всегда скрывается горькое разочарование, если командующий фронтом переоценивает свои силы и возможности. Теперь все зависело от быстроты и натиска. Только стремительность в действиях могла принести войскам успех.

Готовясь к форсированию Днепра, Ватутин хотел упредить гитлеровцев. Время на войне — великое оружие. И сейчас вражеские дивизии лишились его. Переправляясь у Канева, они, конечно, не могли сразу же планомерно занять оборону на Правобережье. Казалось, судьба дарила Ватутину выгодный момент, когда его войска с ходу могли преодолеть в букринской излучине сильно пересеченную местность и, как говорят штабисты, «овладеть грядой днепровских высот, своей вершиной обращенной к востоку, выйти за рекой на оперативный простор».

Но путь к Днепру был не прост. Горячие дни сменялись бессонными ночами. Короткий привал и снова поход. Триста километров огня, дыма, пыли и зноя с двумя месяцами почти беспрерывных боев остались за спиной солдата. Он быстро шел по родной земле, чтобы не позволить фашистским подрывным командам и отрядам факельщиков превратить ее в сплошные зоны пустыни. Перед его отвагой один за другим падали вражеские оборонительные валы. Гитлеровцы не смогли создать прочной обороны на подступах к Днепру. И сейчас Ватутин видел, как лихо шагал солдат, как реяла на ветру его плащ-палатка. С какой важностью, сидя на козлах, подкручивал усы ездовой. С какой гордостью раскуривал цигарку. Как весело покрикивал на вороных. И вечное «но-о!» звучало сейчас на степной дороге без надрыва, словно победный клич.

Конники в бурках пролетали как черные орлы. Танкисты, качаясь в люках, из-под ладони всматривались вдаль.

Скоро Днепр. Вперед, марш!

Все шагало, катилось, гремело, сигналило...

Но этот дорожный гром отзывался в душе Ватутина тревогой. Быстрый темп наступления отрывал войска от баз. Горючее было на исходе. Его совсем немного оставалось в танковых баках, подвозка снарядов замедлилась. Артиллерийские части с каждым броском вперед растягивались и отставали. Тяжелые понтонные парки при форсировании рек понесли потери, буксирные катера требовали ремонта. Из-за частых налетов «юнкерсов» вся эта сложная техника могла передвигаться только ночью, да и тогда над степными дорогами висели осветительные фонари и, подобно горному обвалу, гремела бомбежка. Рассчитывать на помощь железных дорог он тоже не мог. Мосты взорваны, и от рельсов остались одни куски. «Но надо не ждать подхода тяжелых парков, стремительно форсировать Днепр на самодельных плотах и рыбачьих лодках. Спустить на воду все, что может плавать, зацепиться за правый берег и сразу налаживать паромные переправы, строить мосты. Быстро подтягивать артиллерию, подвозить боеприпасы и горючее». Битва за Днепр занимала в пути все его мысли.

После пятичасовой езды открылись грозные днепровские кручи. Вершины островерхих курганов и крылья ветряков освещало заходящее солнце.

За Днепром гремел, охваченный пламенем, маленький хутор Монастырек. На склонах холмов сверкало выстрелами большое село Григоровка. В реке отражались пожары.

На опушке дубового леса был оборудован временный наблюдательный пункт командующего Третьей танковой армией. Рыбалко доложил Ватутину, что бой идет не только на северо-восточной окраине Григоровки, штурмовые группы овладели за Днепром Зарубинцами, потом Луковицами, и сейчас мотострелковый батальон улучшил свои позиции вблизи села Подсенного. Он особо отметил храбрость местных партизан и похвалил их за оказанную помощь. Все заранее затопленные ими и замаскированные в камышовых зарослях рыбачьи лодки пригодились первым десантникам.

Маленькие пятачки плацдармов, захваченные за Днепром, быстро росли. Они сливались в один большой Букринский плацдарм. Он требовал бесперебойного снабжения боеприпасами, горючим, танками и артиллерией.

Маскируясь на низком берегу в кустарнике, Ватутин навел бинокль на огненные холмы.

— Мы продвигаемся к Григоровке. Я одобряю вашу решительность, Павел Семенович. Нельзя терять время... Иначе Манштейн превратит эти горы в новый Верден. Не медлить, переправляться с помощью любых средств. Фронтовые инженерные части подойдут к Днепру только через два дня. — Он с горечью в душе опустил бинокль, понимая, что борьба за Днепр на холмах и в оврагах теперь выльется в самую ожесточенную битву.

Рыбалко, сверив карту с местностью, собрал ее в гармошку и озабоченно глянул на Днепр:

— Паром сработан на скорую руку, но попробую перебросить первые машины. Когда рокочет танковый мотор, пехоте веселей.

— На Большой Букрин нацелены главные силы. Здесь, как вы знаете, ключ к обходному маневру и освобождению Киева. У нас будет в излучине шесть паромных переправ и понтонный мост. Но этого мало. Они смогут работать только ночью. Надо на правый берег проложить более надежную дорогу жизни. Я уже прикинул: мост длиной в три четверти километра... Каждая свая будет под жерлами орудий, а строить надо. — За Днепром на холмах потрескивают и сверкают автоматные очереди, а на низком лесном берегу раздается стук топоров и пение поперечных пил. Шумно падают срезанные под корень высокие деревья. Прислушиваясь к этому звуку, Ватутин окидывает взглядом лес.

Под охваченными осенней желтизной дубами танкисты маскируют КВ. Рядом стоит замаскированная пушка. Старший сержант Козачук только что положил на башню тяжелую ветку и со лба смахивает ладонью пот. Усатый солдат-артиллерист сидит на лафете и относится ко всему скептически, любит задираться, говорить колкости. Кряжистый сапер примостился на старом пне и с аппетитом ест кашу, поскрёбывая в котелке ложкой. Два бородатых крепких деда, отдыхая, курят большие «козьи ножки». Это первые добровольцы-колхозники. Они помогают бойцам чинить лодки, сколачивать плоты, тесать бревна. На траве аккуратно разложены лопаты, веревки, тросы, якоря. Все готово для переправы.

— Смотрите, хлопцы, Ватутин! — восклицает Козачук.

— А хто з них Ватутін? — дымя «козьей ножкой», интересуется дед в затрапезном картузе с потертым кожаным козырьком.

— Вот он бинокль вскинул... Ростом чуть ниже нашего командарма, — отвечает Козачук.

— У простому комбінезоні? — удивляется дед.

— Он! Точно он, — уверяет Козачук.

— А ты что, небось, с командующим знаком? — задиристо произносит усач-артиллерист.

— Знаком, — кивает Козачук.

— Чай пил? Заливай баки! — продолжает задираться усач.

— А чего заливать? — Козачук пожимает плечами. — Правду говорю.

— Знаем мы эту фронтовую быль-пыль, — старается острей поддеть усач.

— А ты — шершень, — Козачук косится на усача-задиру. — Зачем мне людей обманывать? — Поворачивается к дедам-колхозникам. — Мы в селе Чепухине стояли, после Курской битвы пополнялись. Наш экипаж в одной хате жил. Хозяйка такая услужливая. Уже старенькая, а в руках все так и горит. Борщ нам варит, белье стирает и даже словом не обмолвится, что ее сын — Николай Федорович — фронтом командует. — Поворачивается к усачу и кряжистому саперу: — А на третий день такое случилось... Командующий! Вскочили все без сапог, в трусах, в майках. Мы в «козла» резались. Вот положение! Так в струнку и стали. А потом разговор зашел. «Вы, —говорит, — в моем доме остановились. Ну что же, живите, на то и хата».

— Так и сказал тебе? — недоверчиво покачивает головой усач.

— Чистая правда!

— Приглашал остаться? — допытывается с усмешкой усач.

— Приглашал, но кто же останется в доме командующего? — Козачук подносит указательный палец к виску. — Понимать надо.

— А ты представься командующему, тогда поверим. Вот слабо, а? — язвительно замечает усач. — Заливного судачка нам подавал...

Козачук, задетый за живое, застегивает комбинезон, поправляет шлем.

— Кому, мне слабо? А что? Представлюсь!

Все застыли. Следят за Козачуком. Даже кряжистый сапер перестал есть кашу, вскочил с котелком и ложкой в руках.

Ватутин выходит из-за кустов на лесную тропу. Рыбалко задерживается. Он дает какие-то указания офицерам.

Козачук рубит шаг, идет навстречу Ватутину, прикладывает руку к танкистскому шлему:

— Здравствуйте, товарищ командующий! Помните Чепухино? Это я, Козачук. Вы меня жить оставляли в своем доме.

Все переглядываются. Сапер толкает локтем усача:

— Видал — миндал? А ты подначивал...

Ватутин протягивает Козачуку руку.

— Что ж вы тогда не остались?

— Малость растерялся, — признается Козачук.

— А теперь за Днепр надо. Тоже растеряетесь? — пытливо прищуривается Ватутин.

— Я первым переправлюсь. Меня Иваном зовут, товарищ командующий. А Иван все может.

— Это верно. Ивану все под силу. — Ватутин смотрит на приготовленные канаты, тросы, осмоленные рыбачьи челны. — Вижу, вы хорошо поработали.

— Где бы мы ни работали, а за еду нас всюду хвалили! — выпаливает кряжистый сапер и тут же, смутившись, прячет за спину котелок, переминается с ноги на ногу. — Товарищ командующий, так оно или нет? Говорят, кто первым за Днепр переправится, тот к званию Героя Советского Союза будет представлен?

— Правда. Если он будет там сражаться как герой.

Вдруг все запрокидывают головы. В небе слышен тревожный птичий крик. Гуси летят. Впереди стремительный вожак, а за ним — крылья, крылья и крылья. И кажется — полнеба охватили быстрые крылья и оно рябит, как река. Живою, звонкою цепью повисла над Днепром гусиная стая, и, словно подброшенная ветром, взмыла ввысь от удара пушек и растворилась в густой синеве.

— Пора и нам за Днепр, пора! — Ватутин смотрит на полыхающие огнем кручи. В ту сторону смотрят все воины. На вершине высокого холма — червонный гребень солнна.

7

После подхода советских войск к Запорожью штаб группы армий «Юг» был переведен в Кировоград. Фюрер собирался отбыть в Восточную Пруссию, а свое подземное убежище под Винницей передать в распоряжение Манштейна. Фельдмаршал знал, что задержится в Кировограде ненадолго. Разместив отдел тыла в городе, пожелал остаться в штабном поезде.

В то время, как в салон-вагоне за завтраком Буссе и Шульц-Бюттгер расправляются с аппетитной ветчиной, Манштейн откладывает в сторону вилку и подходит к зеркалу.

— Я скоро совсем ослепну. Опять это проклятое воспаление. — Он открывает шкатулку с пузырьками. Обильно смачивает какими-то жидкостями марлю, прикладывает ее к глазам. Слезы и струйки лекарства текут по его угрюмому лицу. Он бросает тампон в пепельницу, подходит к столику и, опускаясь в кожаное кресло, добавляет: — Я попросил бы вас, господа, высказать свои взгляды на оперативную обстановку.

После некоторого молчания Буссе комкает бумажную салфетку.

— Прежде чем обратить внимание на дугу Днепра, я хотел бы оглянуться немного назад. Наше отступление к этой водной преграде проходило в горячих условиях. У нас действовало только пять основных переправ, и надо было избежать «мешков» и «котлов». Однако наши войска не только ушли за Днепр, но, покидая Левобережную Украину, напоследок стукнули дверьми так, что ее города и села превратились в зону пустыни. Вместе с населением мы угнали за Днепр скот, вывезли большое количество зерна.

— Все это, Теодор, капля в Днепре по сравнению с тем, что мы имели.

— Да, капля... Но все же весомая. — Буссе бросает скомканную салфетку в стоящую под столиком корзину. — Итак, мы переправились, избежав окружения. Но пришлось оставить важный для нас Харьков, и, конечно же, самая невозместимая потеря — это Донбасс.

— Донбасс! — Манштейн запальчиво стукнул кулаком по столику. — Если хотите знать: у нас был единственный и неповторимый шанс взять реванш за многие неудачи — стопроцентный успех. Я имел в виду заманить там русских в ловушку. Сыграть с ними крупно, ва-банк! Я хотел на флангах сосредоточить крупные силы и, по всем правилам имитируя отступление, с боями отдать русским Донбасс, а потом сомкнуть клещи. Как вы думаете, Теодор, устояли бы они перед таким соблазном?

— Пожалуй, нет.

— А вы, Бюттгер?

— Соблазн был слишком велик.

— Но в ставке этот план показался рискованным. И Кейтель с Герингом уговорили фюрера не принимать его. — Манштейн мрачнеет. — А сейчас равноценного ничего не вижу. Успех я всегда искал в маневренном ведении боевых действий. — После некоторого раздумья он оживляется. — Теперь на Днепре надо доказать, что оборона сильнее наступления. Главное — бороться за выигрыш времени. Днепровский рубеж должен истощить ударные силы Советов и открыть нам путь к ничейному исходу войны. Штаб нашей группы армий обязан сделать к этому решающий шаг. Возникает вопрос: как вести оборону? Где искать успех?

Буссе, подойдя к оперативной карте, лежащей на большом столе, сказал:

— Оборону реки мы возложим на пехотные дивизии, а танковые соединения сохраним как подвижный резерв, готовый появиться всегда там, где Советы попытаются крупными силами преодолеть Днепр.

— Согласен. Дальше.

— А дальше вот что... После отхода за Днепр боюсь, как бы штаб нашей группы не обвинили в мягкости. Если будут допускать малейшие ошибки даже храбрые и опытные командиры или же они покажут неспособность противостоять ослаблению боевого духа в своих частях, то таковых надо немедленно отстранять от занимаемой должности.

— Да, это важно. Ужесточить дисциплину, не взирая на лица... Ужесточить, — повторил фельдмаршал и бросил взгляд на карту. — Меня всё же тревожат Букрин и Лютеж. Советы там с удивительной быстротой навели паромные переправы. Неприятная неожиданность.

— Но не роковая. Они захватили узкую полоску берега. Впереди еще днепровские кручи.

— Природа подарила нам грозный рубеж обороны, и в сочетании с бетоном, сталью и колючей проволокой он превратится в неприступную, крепость. — Манштейн поворачивается к начальнику оперативного отдела. — А что думает Бюттгер? — Но тот медлит с ответом. Фельдмаршал настаивает: — Наш разговор должен вестись начистоту и носить самый откровенный характер.

После некоторого колебапия Шульц-Бюттгер говорит:

— Время легких побед миновало. Немецкий солдат потерял веру в успех сражений. Для поднятия духа ему нужен пусть даже маленький, но... глоток победы.

Лицо фельдмаршала принимает напряженное выражение. Шульц-Бюттгер видит, что его слова не понравились.

— Оставим в стороне время легких побед. Я спрашиваю, где можно сделать этот «глоток»?

— В букринской излучине. Там местность позволяет блокировать наступающие войска. Нам не опасен Лютежский плацдарм. Он у них вспомогательный, и там у нас надежная полоса обороны, — подсказывает Шульц-Бюттгер.

Манштейн играет моноклем.

— Ну, что ж... Благодарю вас, господа. Я хочу посетить левый фланг и убедиться в том, что все обстоит именно так.

...В порыжевшем кожаном пальто, подпоясанном черным потертым ремнем, в пилотке, низко надвинутой на лоб, стоит в окопе на вершине скифского могильника фельдмаршал фон Манштейн. Осматривая в бинокль заречье, он видит черные сваи взорванных причалов, пустынную дамбу и вдали горящий после бомбежки Переяслав.

По его приказу 48-й танковый корпус покинул район Кременчуга и, совершив ускоренный марш, появился под Большим Букрином. Сейчас корпусом командовал не граф Кнобельсдорф, а его заместитель генерал Хольтиц. Граф, несмотря на возражение Манштейна, в срочном порядке прошел врачебную комиссию и, сославшись на расшатанное здоровье, отбыл в длительный отпуск. Манштейн рассердился и расценил отъезд Кнобельсдорфа как бегство с фронта.

По прибытии в корпус фельдмаршал самым тщательным образом ознакомился с планом обороны букринской излучины, а также со всеми распоряжениями Хольтица и придирчиво проверил работу его штаба. Никаких упущений не было. Хольтиц оказался опытным командиром.

«Если бы я командовал корпусом, то действовал бы точно так», — подумал Манштейн. Единственное, что огорчало его, так это пристрастие старого танкиста к шнапсу.

Вот и сейчас, поблескивая на замасленном пыльном мундире многочисленными крестами и медалями, командир танкового корпуса с красноватыми глазами пропойцы, чуть покачиваясь, берет под козырек:

— Господин фельдмаршал, как вы убедились, мы можем быстро сосредоточить танки на любом кризисном участке.

Фельдмаршала охватывает чувство брезгливости.

«Боже мой, и это цвет вермахта?» Помрачнев, Манштейн сказал:

— Я прошу вас, Хольтиц, помнить о главном: букринская излучина обращена вершиной к востоку. Если мы надежно закроем ее горловину, то красные окажутся в гигантской закупоренной бутылке.

Настроение у Манштейна испортилось вовсе, когда, прощаясь с ним, Хольтиц вдруг сказал:

Господин фельдмаршал, неужели штаб группы армий не видит, что южный фланг Восточного фронта прикован к защите не столь важных сейчас выступов? Это опасно. Исход кампании будет решаться не там. Все решает северный фланг. Иначе, хотим мы или не хотим, Днепр вынуждены будем оставить.

— Сейчас все сводится не к тому, чтобы избежать опасности, ее надо встретить и победить.

Хольтиц, о чем-то думая, перестает покачиваться.

— Господин фельдмаршал, мы воюем под мрачным небом и упорно удерживаем на Днепре, по сути дела, уже потерянные позиции. Катастрофа зреет.

«Хольтиц — это вечно пьяное животное, дружащее с пулями, как пасечник с пчелами. И вдруг — на тебе! — молча по пути в Киев негодовал Манштейн. — Нет, с такими опасными мыслями его нельзя оставлять во главе корпуса. Боже мой! Что же происходит? Неужели звезда немецкой армии закатывается и гаснет? — Он долго перебирал в уме фамилии командиров танковых дивизий. Взвешивал все «за» и «против». Наконец остановился на Бальке. — Бальк! Этот, пожалуй, подойдет. В упадке боевого духа его нельзя заподозрить. Он будет носиться как метеор и крепко стоять. Фюрер, конечно, согласится с этой кандидатурой».

Дорога утомила Манштейна, и в штабе 4-й танковой армии он отдыхал за чашкой кофе, беседуя с генералом Раусом. Фельдмаршал смешивал кофе с трофейным французским коньяком. На бутылке этикетка: Наполеон в сером сюртуке и в походной треуголке. Он задержал на этикетке взгляд. Она ему явно импонировала. Он, как и фюрер, прочил себя в Наполеоны.

Допив кофе, Манштейн подумал: «Напрасно Гот заменен Раусом. Старая осторожная австрийская лиса никогда не пойдет на смелую операцию. Этот генерал-шаблон будет действовать только наверняка».

Докурив сигару, Манштейн подошел к оперативной карте. На лице появилась тень недовольства.

— Наш оборонительный рубеж за Днепром Борисполь — Дарница — Бровары скоропостижно скончался. Советы в урочище Теличка даже форсировали Днепр и угрожают нам с юга... А севернее Киева они расширяют два плацдарма. — Фельдмаршал недовольно опустил увеличительное стекло на заштрихованные синим карандашом маленькие полумесяцы.

— Господин фельдмаршал, это далеко еще не плацдармы... Что такое узкие, песчаные полоски днепровского берега под жерлами сотен наших орудий? Пока это пыль на ветру. Обратите внимание: все господствующие высоты в наших руках. А за ними что? Четырнадцатикилометровая укрепленная полоса. Она способна поглотить любую атакующую армию и перемолоть ее.

Молчание. После длительной паузы Манштейн ответил:

— Нам надо помнить даже во сне: смысл боев — удержаться на Днепре и заставить большевиков в бесплодных штурмах израсходовать здесь свою ударную силу. Стоять и стоять. По этой реке проходит граница рейха.

После трехдневного пребывания в Киеве Манштейн в сопровождении Рауса и его штабной свиты решил осмотреть укрепленные вышгородские высоты. Внизу ветер поднимал волны, и до самого горизонта на их гребнях белели барашки пены. Фельдмаршал спустился в траншею и потом с лютежских холмов снова навел бинокль на Днепр:

— Что такое? Если я не ошибаюсь, саперы противника выравнивают сваи. Не так ли?

Командир пехотного полка поясняет:

— Так точно, господин фельдмаршал. Они делают это под любым обстрелом. Но мы не даем им закончить наводку моста.

Манштейн отводит от глаз бинокль, что-то припоминает:

— Позвольте... Кажется, здесь противник захватил у нас понтоны. Где они?

Командир пехотного полка выпячивает грудь в железных крестах:

— Не могу знать, господин фельдмаршал. Я только вчера принял эти позиции.

— Вас перехитрили. У них здесь наплавный мост. Он действует ночью. Перед рассветом русские разводят трофейные понтоны и прячут их в заливах. А вам внушали мысль, что ведут только подготовительные работы. Я отстраняю вас от командования, в резерв!

— Господин фельдмаршал, прошу учесть... Я только вчера принял этот участок.

Но Манштейн не желает слушать оправданий. Он резко говорит:

— Немедленно вызвать бомбардировщиков. — Фельдмаршал всматривается в небо. Ждет появления самолетов. Стонут моторами тяжело груженные «юнкерсы». Шестеро советских воинов не успевают покинуть опасное место. Над ними воют бомбы. — Ага, попались! Будете знать, как наводить мост!

Вместе с фонтанами воды в воздух взлетают разбитые сваи. Взрывная волна сбрасывает солдат в кипящую пучину, и Манштейн быстрым упругим шагом покидает наблюдательный пункт.

Прощаясь на аэродроме с генералом Раусом, он наставляет:

— Поступайте как никогда решительно. Красные на Днепре должны всюду чувствовать силу наших ударов.

Охраняемый звеном истребителей, самолет Манштейна взял курс на Винницу, где на полевом аэродроме в парадных мундирах, с моноклями и стеками встретили фельдмаршала Буссе и Шульц-Бюттгер.

Гитлер покинул «Вервольф», и многочисленная челядь теперь торопливо грузила в трапспортные самолеты свои вещи.

«Здесь все как после бегства династии», — Шульц-Бюттгер презрительно посматривал на гору чемоданов.

Манштейн вышел из самолета, утомленный порывистой качкой. У него снова повысилось кровяное давление. Он принял несколько специальных пилюль и ехал молча, постепенно приходя в себя.

Войдя в бывший кабинет фюрера, он повернулся к Буссе:

— Что нового?

— Пока вы находились в полете, произошли некоторые изменения... Под Мелитополем возможен оперативный прорыв противника. Между Кременчугом и Днепропетровском, правда медленно, но он продвигается вперед. Малиновский, Толбухин и Конев не дают нам покоя на юге.

— Если Мелитопольская линия трещит, то удерживать Запорожский плацдарм нет смысла. Мы высвободим танковые дивизии для прикрытия Никополя и Кривого Рога. На юге у нас, конечно, будут неприятности, но я убежден: днепровский рубеж мы удержим. Киев не сдадим. — Он пристально рассматривал старинный гобелен, который почему-то все еще продолжал висеть на стене бункера. — Господа, тогда мы действительно заслужим гроздь винограда!

8

Как только войска стали подходить к Днепру, Ватутин направил в тыл врага специально подобранных им штабных офицеров. С портативными радиостанциями они спустились на парашютах за Днепром в лесных урочищах прямо на КП партизанских отрядов. Провожая их, он просил особо следить за передвижением танковых дивизий, напомнив, какой это на фронте барометр. Он сказал, что лучший и единственный способ выяснить оборону и силы противника — это получить сведения от того, кто был в стане врага и видел его собственными глазами. Такими отличными информаторами могут быть местные жители и партизанские разведчики.

На плацдармах ночью и даже днем дерзко действовали испытанные армейские «следопыты» и «невидимки». Захваченные ими «языки» дали немало ценных сведений о характере и глубине Восточного вала. Вчитываясь в новые донесения из лесных урочищ, Ватутин посматривал на оперативную карту. Он ясно видел оборонительную полосу противника, которую лихорадочно достраивала и совершенствовала теперь вся гитлеровская армия. Она была почти закончена и состояла из двух линий траншей с ходами сообщения, с множеством пулеметных площадок. Блиндажи и дзоты имели прочные перекрытия. Господствующие над местностью холмы приспосабливались к круговой обороне. Противотанковые рвы, всевозможные заграждения на дорогах, завалы в лесах, минные поля — все это готовилось для того, чтобы заставить наступающие танки двигаться только по коридорам-ловушкам, где поджидали их хорошо замаскированные орудия.

Синел на карте Днепр со своими протоками и староречьями, с бесчисленным количеством глубоких и мелких озер. Ширина заболоченной поймы Десны и Днепра в полосе наступления на большинстве участков достигала восьми километров. Глубина речных плесов колебалась от двух до шести метров. А за ними грозно возвышались обрывистые укрепленные врагом холмы шестидесятиметровой высоты.

Ватутин глянул на букринскую излучину: «А здесь?..» От Батуриной горы до Канева на протяжении тридцати двух километров горы Правобережья то обрывались отвесно, то спускались к Днепру уступами... И все зеркало реки под жерлами пушек.

Букринская излучина! Там кипит от разрывов река, земля в огне, и небо горит. Но уже, несмотря ни на какую бомбежку, на шквальный и навесной обстрел, ночью работают шесть паромных переправ. К ним присоединился один наплавной понтонный мост. И возле села Козинцы проложена на плацдарм «дорога жизни». Там за тринадцать дней построен мост, обеспечивающий непрерывное движение танков и тяжелой артиллерии.

Козинский мост! Ватутин думал о подвиге вечных тружеников войны — саперов и с благодарностью вспоминал колхозников из приднепровских сел — эту почти двухтысячную рать, добровольно пришедшую в трудный час на помощь воинам. Какой же это был героический и великий труд! Ведь чтобы забить с плота вручную одну деревянную сваю, надо было сделать порой до трех тысяч ударов.

Теперь козинский мост стерегут зенитные батареи и с воздуха постоянно охраняют его истребители.

Первая попытка прорвать в букринской излучине оборону противника и выйти с подвижными войсками на оперативный простор потерпела неудачу. Готовясь к новому штурму укрепленных вражеских позиций, Ватутин со своими ближайшими помощниками генералами Гречко, Ивановым и Штевневым не только продумал план прорыва, но и несколько раз побывал на переднем крае и провел с командирами рот, батальонов и полков специальные совещания, готовя их на исключительно трудной местности ко всем видам боя. Он перебросил на плацдарм тяжелые орудия и потребовал от артиллерийских начальников как можно точнее засечь огневые точки гитлеровцев, чтобы поразить их в первые же минуты боя. Танкисты, поддерживающие пехотинцев, должны были прокладывать им путь, бить по врагу с ходу и уничтожать оживающие вражеские пулеметные гнезда. Он призвал саперов самоотверженно, так же как на Курской дуге, расчистить для танков проходы в минных полях. По его плану авиаторы стелили «бомбовый ковер» на тактическую полосу обороны врага, обрушивали на нее всю мощь ударов и потом сопровождали наступающие войска в глубь вражеской обороны, помогая им выйти на оперативный простор.

Находясь на передовых наблюдательных пунктах, он прежде всего пытался представить себе повторное сражение — все сложные взаимодействия войск на местности с множеством высоток, изрезанной бесчисленными малыми и большими оврагами и крайне ограниченной дорогами.

«Что может принести успех в букринской излучине? — думал Ватутин и пришел к выводу: — Только быстрота продвижения. Темп и еще раз темп!»

Вошел порученец Семиков и напомнил:

— Николай Федорович, через двадцать минут у вас встреча с иностранными корреспондентами.

— Да, я готов.

Когда он вошел в соседнюю хату, два иностранных корреспондента с интересом рассматривали рушники. Первым обернулся розовощекий здоровяк в сером дорожном костюме и, поняв, что перед ним генерал Ватутин, сказал:

— Господин командующий, разрешите представиться: американский корреспондент Дэвид Лаурс. Я только что перелетел через океан и попал с воздушного корабля прямо на «свадьбу». Мне сказали в Москве, что на фронте так называют теперь всякую наступательную операцию. — Он, чуть отодвигаясь в сторону, слегка подталкивает вперед человека в кожаной куртке и темных очках. — А это мой английский коллега Чарли Уилсон.

— Очень приятно с вами познакомиться. Я рад, что нам не понадобится переводчик. Вы хорошо владеете русским языком.

— Это заслуга моей матери.

— Она русская?

— Да, но... Обстоятельства заставили ее в молодости покинуть Питер... Сегодня, подъезжая к вашему командному пункту, я увидел на дороге пленных, и мне вспомнились стихи, которые я слышал от матери: «Сколько их! Куда их гонят? Что так жалобно поют? Домового ли хоронят, ведьму ль замуж выдают?»

Его коллега одобрительно кивает.

С обаятельной улыбкой Лаурс продолжает:

— Мы счастливы, что Советское правительство разрешило нам посетить линию фронта, а вы при всей своей занятости — принять нас на командном пункте. Господин командующий, мы не станем скрывать от вас, что являемся не военными людьми. Мы никогда не держали в руках винтовки. — Он на секунду запнулся, подыскивая русские слова: — И принадлежим к тем людям, которые, находясь в глубоком тылу, умеют только расставлять на карте военных действий разноцветные флажки. Поэтому заранее просим прощения, если некоторые наши вопросы покажутся вам наивными.

Ватутин тоже улыбается:

— А мне доложили, что Дэвид Лаурс — старый боевой конь. Был в английских войсках в Северной Африке. Освещал в американской прессе оборону Тобрука. Не так ли? Что же вы прибедняетесь?

— О, эта Северная Африка! — со страдальческим видом произнес Лаурс. — Она оставила в памяти тропическую жару, сыпучие пески, ураганные ветры и ливни — двадцать четыре часа небеса низвергают на землю сплошной поток. Вода сносит мосты и превращает дороги в бурные реки. В моих тогдашних корреспонденциях было больше романтики, чем военных действий. Что же касается Тобрука, то я стараюсь не вспоминать о нем. Там чудом удалось мне избежать «котла». Надеюсь, в России мне не придется переносить столько неприятностей. — И уже в голосе заискивающие нотки. — Позвольте спросить вас, господин командующий, как вы относитесь к высадке союзных войск в Италии? Оказала ли эта высадка помощь вашим войскам? Не снимают ли немцы свои дивизии с берегов Днепра, чтобы направить их на Апеннинский полуостров?

— Вы сказали, что умеете расставлять на карте военных действий флажки. Расставьте их, и вы увидите, какое огромное расстояние отделяет Апеннинский полуостров от Днепра. Высадку союзных войск в Италии, конечно, надо приветствовать. Но это еще не существенная помощь. Наш народ продолжает ждать открытия второго фронта. Пока ни один выстрел на Апеннинском полуострове не отзывается эхом на берегах Днепра.

— Господин командующий, я и мой английский коллега Уилсон являемся новичками. И пока еще не совсем знаем, с чего нам начинать... Мы провели один день в Сталинграде и почувствовали грандиозный размах войны, о котором в Америке, да и в Англии, не имеют полного представления. Скажу о своей стране. Если пройти по большим и малым городам, заглянуть на самое далекое ранчо и спросить там у жителей, кто выигрывает войну в Европе, — вам ответят: «Американский солдат, и, кажется, кое-чем нам помогают русские».

— Кое-чем?!

— Да, господин командующий, такова действительность. И вот нам в корреспонденциях хочется в какой-то степени наверстать упущенное.

— Вы можете это сделать с большим успехом. Только что закончилась Курская битва, необыкновенная по своему напряжению и размаху. Я готов оказать любую помощь.

Чарли Уилсон быстро листает странички записной книжки:

— Господин командующий, на Западе есть военные специалисты, которые утверждают, что элементы чистой случайности принесли в Курской битве советским войскам успех.

— В чем же они их усматривают?

— Ну, скажем, если бы войска генерала Рокоссовского в два часа ночи не открыли внезапно упреждающий огонь и не расстроили подготовку гитлеровцев к атаке, то их танковые, дивизии прорвали бы фронт на северном фасе дуги.

— Этот огонь был не случайным, а запланированным. Не везение, а умение: вот что принесло нашим войскам победу. Вы, господа, имеете возможность в своих статьях правдиво осветить Курскую битву.

— Но битва закончилась, господин командующий, — в голосе Лаурса нотка сожаления. — Мы поздно приехали. Америка живет сенсацией дня. Такова традиция нашей информации. Дпепр! Вот что сейчас может заинтересовать моих соотечественников. И мне хочется проявить усердие.

— Смотря какое... У Марка Твена оно однажды кончилось тем, что один подрывник, желая проявить усердие в работе, не стал далеко уходить в укрытие и однажды во время взрыва взлетел на воздух. К счастью, взрывная волна опустила беднягу невредимого на землю. Но прибежал подрядчик и высчитал время, которое усердный подрывник находился в воздухе.

Все рассмеялись.

— Любопытно, — сказал Лаурс. — Я не знал этого рассказа Твена. — И снова в его голосе заискивающие нотки. — Правда ли, господин командующий, что вермахт после поражения под Сталинградом сразу же обратил взоры на Дпепр как на линию сопротивления, которая должна стать непреодолимым барьером для вас.

— Правда, взятые нами трофейные документы подтверждают это.

— Скажите, пожалуйста, по каким рекам проходит этот барьер? Противник называет его Восточным валом.

— Он тянется по правому берегу реки Сож, потом по Днепру до самого Черного моря.

— Дайте, пожалуйста, характеристику вражеской обороны.

— Этот вопрос изучается.

— Господин командующий, фельдмаршал фон Манштейн считается лучшим стратегом Германии. По мнению военных специалистов, это самый трезвый оперативный ум. Судьба не раз сталкивала вас на полях сражений с фон Манштейном. Он был бит. Какие слабые стороны вы разгадали в его тактике и стратегии?

— Об этом я собираюсь написать обстоятельную статью после войны. А сейчас хочу обратить ваше внимание на главное. Фельдмаршал Манштейн — военный преступник. Он жестоко расправился с мирным населением в Николаеве, потом в Херсоне и в Крыму. После победы над Германией он должен понести наказание.

— Я и мой коллега Чарли Уилсон желаем задать вам несколько вопросов личного характера. Если бы вы не были военным, то кем бы хотели стать?

— Математиком.

— Что в вашей жизни бывает самым трудным?

— Ночь перед боем.

— Какими предметами вы больше всего пользуетесь на фронте?

Ватутин слегка усмехается:

— Стопкой.

— О-о!.. Великолепная шутка! — восклицает Лаурс.

— Ну, а если всерьез — то картой.

— Мы благодарим вас, господин командующий, за беседу с нами и желаем успешно форсировать Днепр. Ведь за этим крупным естественным препятствием только Днестр и внешние оборонительные рубежи рейха. — Лаурс закрывает блокнот, прячет ручку в карман. — Мы напишем о штурме Днепра. Это — сенсация номер один.

— А для нас это великая битва, — прощаясь с корреспондентами, говорит Ватутин.

Возвратясь в блиндаж, командующий принялся за работу. Он обратил внимание на Лютежский плацдарм. Войска сумели там захватить гряду господствующих над местностью холмов. Он расценивал это как успех.

«Лютеж... Лютеж...» Поразмыслив, пришел к выводу, что плацдарм там очень небольшой. Он просто крошечный, и сосредоточить необходимое количество войск для прорыва трудно. Минусом Лютежского плацдарма была не только его незначительная глубина. Если перенести удар, то как незаметно для противника вывести главные силы из букринской излучины? Дни — солнечные, ночи — звездные, противник обнаружит переброску войск. А ведь надо уйти за Днепр, форсировать Десну и снова появиться за Днепром. Но это еще не все... Необходимо протаранить укрепленную линию глубиной в четырнадцать километров и преодолеть лесной массив с минными полями и завалами. Нет, Лютежский плацдарм, можно считать только вспомогательным.

Работая лад картой, он думал о будущем необычайно тяжелом сражении, а в голове все время вертелись сказанные Лаурсом слова: «Кто выигрывает войну в Европе?.. Американский солдат». И такую небылицу ни Лаурс, ни его коллега Уилсон за океаном не развеют. Курскую битву эти господа решили обойти молчанием, не размахнутся они и на Днепр. Он нанес на карту стрелы ударов и, рассмеявшись, сказал вслух:

— И, кажется, кое-чем нам помогают русские.

Накануне штурма вражеских позиций Ватутин, как обычно, занялся проверкой всех отданных им распоряжений и, убедившись в том, что они выполнены, переговорил с командармами, еще раз выслушал их мнение о готовности войск к бою.

Еще только занимался рассвет, когда машина командующего промчалась по древним улицам Переяслава. Земля дышала ратными подвигами предков. Здесь звенели мечи дружин Олега и Владимира Святославовичей, сверкали сабли и копья казаков Богдана Хмельницкого. На площади Переяслава гетман, подняв булаву, призвал народ к единению Украины с Россией: «...чтоб есми во веки вси едино были!»

Вездеход прошел у подножья кургана, древней Выблой Могилы. Слева промелькнули горбы вала, насыпанного еще воинами Киевской Руси. Водитель переключил скорость, осторожно спустился с горы на луговую дорогу.

Шумят камышовые заросли. Вода в озерах свинцово-серая. Листья лилий покрылись ржавчиной, почернели. Чайки с криком «чьи-вы» вьются над автомобилем.

— На пригорке старая дуплистая верба... За ней — поворот на Вьюнище, — сказал Ватутин водителю.

Шины шипят в глубоком песке. Напряженно звенит мотор. Приближаются соломенные крыши Вьюнища. В центре села темнеет деревянная церковь с давно некрашенными куполами. В придорожных канавах следы поспешного отступления — обгорелые скелеты грузовиков, брошенные гитлеровцами пушки, снарядные ящики, железные бочки и даже походные кухни.

На окраине села из-за плетня, над которым раскинули ветви дуплистые вербы, показываются старики, женщины, подростки. Они медленно, устало пересекают дорогу. Водитель сбавляет скорость. Старик в помятом картузе и в латаном ватнике останавливается, смотрит на открытый вездеход и вдруг радостно всплескивает руками:

— Николай Федорович! Здравствуйте, дорогой Николай Федорович!

Ватутин жестом приказывает водителю остановить машину.

Старик бросается вперед:

— Я — Шостак... Помните, перед войной на маневрах были?.. В моей хате останавливались. Помните, к развалинам старой корчмы водил, где Тарас Шевченко песни косарей на лугу слушал?

Ватутин спрыгивает с машины, обнимает старика.

— Алексей Иванович! Хозяин луга!..

Старик смахивает ладонью слезу.

— Не забыли... А я вот только вчера от гитлеряк ушел, из лютой неволи, можно сказать, вырвался. Овчарками травили, а я все-таки выжил, ушел от проклятых ордынцев. Домой иду, а что там — не знаю.

Пожилая женщина в пестром рваном платке:

— С плетками над душой стояли и все: «Матка, арбайтен!»

Босая старуха:

— Сыночки мои родные! Что оно будет?

Дед Шостак потупился:

— Я на Тарасовой горе за колючей проволокой сидел. Музей Шевченко гитлеряки в конюшню превратили. Слышал, памятник Тарасу хотят заминировать. Того и гляди — взорвут!

— Все могут сделать. Надо им помешать. — Ватутин прощается с дедом Шостаком, садится в машину. — Алексей Иванович, мы еще увидимся. Обязательно!

Автомобиль трогается.

Набирая скорость, водитель посматривает на широкий луг с одинокой копной сена.

— Товарищ командующий, значит, правда — здесь был Кобзарь?

— Был. Я даже от деда Шостака слышал песню. Ее любил Тарас.

Ой там, мамо, мельник,

Мельник-круподерник.

Мельник хороший,

Дере гречку без грошей.

Село Вьюнище остается позади. Вездеход мягко шуршит шинами по лужку, потом, преодолев топкую низину, идет сквозь туманные лозы к Днепру. Седая пелена сгущается. Автомобиль уже на мосту. По-осеннему уныло хлюпают волны. В тумане мелькают флажки регулировщиков. Машина проходит немного вдоль днепровского берега и останавливается.

По тропинке Ватутин с членом Военного совета Крайнюковым и начальником штаба Ивановым взбираются на Батурину гору. Туман на лугу кажется днепровским разливом.

А на вершине горы сияет солнце. Осенние негреющие лучи освещают окоп и проникают в небольшой блиндаж. Это командно-наблюдательный пункт Ватутина.

На Батуриной горе командующего поджидал Рыбалко. Ватутин, как всегда, был немногословен:

— Павел Семенович, приказ ясен? Удача — на Белую Церковь и на Васильков! Там кладовая Манштейна — боеприпасы, горючее, продовольствие. Потом сразу в обход Киева на Фастов и, конечно, дальний прицел, второй важный железнодорожный узел — Казатин. — Ватутин провожает по тропке Рыбалко. Машет ему вслед рукой и, вернувшись на свой командно-наблюдательный пункт, останавливается у замаскированной стереотрубы.

Стометровые кручи правого берега мало-помалу очищаются от тумана. С низовья налетает ветер. Он продувает пойму. Река светлеет. На широком лугу начинает поблескивать цепь озер.

Ватутин взглянул на часы.

«Сейчас начнем... Пора!»

На левом берегу, в лозах с грозным завыванием засверкали раскаленные стрелы «катюш» и, промелькнув над стремнинами Днепра, оставили в небе полосы струистого бело-серого дыма. Ватутин глянул в стереотрубу. Правое крыло фронта хорошо просматривалось. Гребни высоток, на которых засел противник, охватило синеватое пламя. Через пять минут тяжелый молот батарей обрушил свои удары по рядам колючей проволоки, траншеям, окопам и наполнил букринскую излучину слитным гулом.

Земля вздрогнула, закачалась. Канонада нарастала. Отбомбились бомбардировщики, промелькнули ИЛы на бреющем, и пехота, поддержанная танковыми ротами, пошла вперед, прижимаясь к разрывам своих снарядов.

«Научились ходить за огневым валом». Ватутин следит за атакой. Стремительный бросок наступающей пехоты предвещает успех. Ударные батальоны быстро проходят первый километр. Преодолевают второй. Атака на сильно пересеченной местности успешно развивается. Пройдено еще пятьсот метров. Передовые цепи приближаются к вражеским окопам. И тут небо чернеет от воющих «юнкерсов». Они входят в пике и стелют, стелют «бомбовые ковры». «Фердинанды» действуют так же, как на Курской дуге. Укрываясь за гребнями высоток, они выдвигают вперед только пушку и бьют прямой наводкой. Нашим танкам трудно развернуться. Овражистая местность лишила их маневра.

Ватутин сосредоточенно наблюдает за полем боя. Он видит свои и чужие танки. И то, как сильный заградительный огонь останавливает на узкой крутой дороге КВ. Как соскакивает с машины десант автоматчиков и занимает круговую оборону. В бурьяне едва заметны синие комбинезоны танкистов. Они начинают ремонтировать поврежденную снарядом гусеницу.

Рядом с танком в кустах стоит замаскированная пушка. «Быстрей меняйте позицию, артиллеристы. По танку сосредоточат огонь. Эх, медлят!» — Ватутин видит, как какой-то солдат бросается к танкистам.

Если бы командующий мог приблизиться к ним на тысячу метров, то узнал бы Козачука, который, ловко орудуя молотком и клещами, устранил повреждение и теперь вместе с башенным стрелком и радистом натягивал гусеницу. И, конечно же, командующий был бы еще на поле боя свидетелем необычной встречи.

Низко пригнувшись, подбежав к танкисту, солдат-артиллерист радостно вскрикнул:

— Иван, сынку, ты?!

— Я, батя, я!

Над ними свинцовыми синицами просвистели пули.

— Вот, черти, и почеломкаться не дадут, — сказал отец сыну, и голос его стал скорбным. — Слышь, сынку, я село родное освобождал. Нет нашей матки на свете. Фашистский факельщик ее плеткой забил, поджечь хату ему не давала. Ты это знай, сынку, и помни. — Надвинул на бровь пилотку. — Ну, будь здоров, сынку. Тебе некогда, и мне поспешать надо. Сейчас орудие будем перекатывать.

Ватутин вскинул бинокль.

Небо еще больше почернело от «юнкерсов». Бомбы с воем неслись к земле. И уже от близких разрывов в блиндаже ходило ходуном бревенчатое перекрытие и шурша осыпался песок. С крутых обрывов срывались огромные глиняные глыбы, отчего вода в Днепре становилась зеленоватой.

Ватутин не щадил себя. Он появлялся в самых опасных местах и в нужное время, когда его командармы готовили к атаке вторые эшелоны и еще можно было быстро и смело на поле боя оценить значение того или иного удара. То с вершины кургана, то с колокольни старинного монастырька следил он за ходом атаки. Наступающие войска напрягали все силы. Они прошли еще несколько сот метров. Но навстречу мощной лавиной вышли «тигры» с «пантерами». Наступление затормозилось.

Противник имел явное преимущество. Местность позволяла ему наносить контрудары сильным бронированным кулаком. Беспрерывными контратаками эсэсовский танковый корпус с моторизованными и пехотными дивизиями потеснил наши части. Противнику удалось продвинуться и кое-где даже восстановить первоначальное положение.

Всю ночь на холмах вспыхивал бой, и на рассвете битва в букринской излучине возобновилась с прежним упорством.

В тот день, когда приказом Верховного Главнокомандующего Воронежский фронт был переименован в Первый Украинский, гитлеровцы нанесли сильный контрудар, стараясь сбросить в Днепр войска Жмаченко. Семьдесят вражеских танков вели бой вблизи КП командарма. Ватутин немедленно поддержал дивизии Жмаченко ударами штурмовой авиации. Он зорко следил за кризисной обстановкой на левом фланге, подбросив туда подкрепление. Она разрядилась только к вечеру, когда противник потерял тридцать четыре танка и, убедившись в том, что не сможет выйти на берег Днепра вблизи разрушенного каневского моста, принялся усиливать свои атаки на Григоровку.

Букринский плацдарм полыхает огнем.

Ватутин выходит из блиндажа. В окопе привычным движением вскидывает бинокль. Он смотрит на закат. Тучи низко плывут над высотками. Вспыхивают огромные факелы. Взлетают шары ракет. Гроздья зеленых, красных и желтых огней висят над холмами.

Глушко следит за суровым лицом командующего. Ему понятна боль, с какой генерал смотрит на холмы. В букринской излучине не сбывается надежда на освобождение Киева. На глиняной стенке видна надпись, которую Митя только что сделал штыком: «Родному Киеву — фронтовой салют!» Он медленно стирает ее рукой.

Ватутин напряженно продолжает всматриваться вдаль. «На плацдарме равновесие сил. Если мы ценой больших жертв разобьем здесь врага, то на оперативный простор выйдем с одними обозами», — командующий опускает бинокль. Мысль продолжает работать: «Командармы готовят войска к новым атакам... Преодоление больших и малых оврагов и взятие безымянных высоток теперь не откроют дорогу на Киев... Я должен найти в себе смелость приостановить атаки и доложить в Ставку о неудаче».

Переговорив с членами Военного совета, Ватутин направился на КП Москаленко, где Рыбалко и Трофименко ждали новых распоряжений. Спустившись в блиндаж, он молча глянул на развернутую на столе оперативную карту. От Ходорова до Григоровки Днепр изогнут подковой — букринская излучина.

Ватутин сел на деревянную скамейку, положил руки на оперативную карту, испещренную разными знаками, и сказал:

— Борьба затянулась... В букринской излучине — неудача. Больно. Но это так. На занятом плацдарме мы допустили разрыв между форсированием Днепра и нашими наступательными действиями. Противник умело воспользовался подаренным временем. Его пять танковых и моторизованных дивизий с пятью пехотными создали на сильно пересеченной местности высокую плотность в обороне. Здесь мы не можем рассчитывать на успех. Я глубоко убежден: это временный кризис. В ближайший день найдем новый оперативный план и преодолеем в букринской излучине этот «бег на месте». — Командармы окружают Ватутина. Смотрят на карту. Задумываются. Такого неожиданного поворота никто не ждал. — Что делать? — спрашивает он.

Генерал Москаленко первым нарушает тягостное молчание:

— Здесь можно повторить атаки. Можно нанести удар на Ходоров и Ржищев — все равно пользы не будет.

— Вы правы. Манштейн легко перебросит туда свои танки, — вставляет Ватутин.

— И мы получим новый Букрин, — поддерживает Москаленко Ватутина.

Рыбалко суров. Он медленно поворачивает бритую голову.

— Я присоединяюсь к мнению Москаленко и хочу добавить: эту букринскую излучину можно считать танконедоступной.

Трофименко сбрасывает с плеч бурку.

— Я тоже. — Тряхнув непокорным пышным чубом, он продолжает: — Я понимаю и другое... Останавливается фронт. Огромная ответственность. И не желательно, чтобы вы, Николай Федорович, были в бороне, а мы в стороне.

— Я крестьянский сын, борона меня никогда не пугала. — Он решителен. — Я доложу Верховному. Пусть даст свое согласие.

— Атаку прекратить? Закрепиться на занятых рубежах? Отбой! А что дальше? — спрашивает Рыбалко.

— Трудно с ходу найти ответ. Я хочу с вами посоветоваться... — Ватутин придвигает к себе карту. Взгляд его скользит по вьющейся ленте Днепра. За Киевом древний Славутич возникает с четырьмя островами, с множеством рукавов, озер, «слепцов», «старух» и «стариц». — Видите, у нас на севере Кравченко молодец. Его танкисты нашли способ преодолеть на Десне двухметровую глубину. Корпус переправился по дну реки. Это невиданный марш. Кравченко, захватив Старые и Новые Петровцы, выбил мерзавцев из Вышгорода. — Ватутин стремительно встает. — А что, если добиться у Ставки еще одной танковой армии? Она ударит с Лютежского плацдарма. — Поворачивается к Рыбалко. — А вы, Павел Семенович, еще раз с Букринского, и где-то за Белой Церковью мы замкнем кольцо.

— Ставка бережно относится к резервам. — Рыбалко барабанит пальцами по столику. — Танковая армия Катукова только заканчивает формирование, сейчас мы ее не получим.

— Человек всегда верит в лекарство, которое трудно достать. А пока придется остановить фронт и крепко подумать. — Ватутин прощается с командармами и выходит из блиндажа.

За открытым вездеходом на Переяславском шляху вихрится пыль. В степи появляются и исчезают курганы. Ватутин не замечает дороги. Он погружен в свои мысли.

«Командармы правы... Ни Ходоров, ни Ржищев нам удачи не принесут... Что нас там ждет? Опять этот бесконечный штурм бесчисленных безымянных высот. Штурм... Штурм... А вот на Лютежском плацдарме командные высоты за Днепром перешли в наши руки. У нас там выгодные позиции... Как нам нужна еще одна танковая армия. Ударом с севера она сможет решить битву за Киев. Без такой силы не обойтись, другого решения я не вижу». У него учащенно, гулко билось сердце и от нарастающей тревоги сохли губы. Сейчас он как никогда был в ответе за судьбу фронта. «А если Ставка не сможет помочь... Что тогда делать?» Как ни напрягал мысль, но на этот вопрос ответа не находил. Оставалось одно: снова вернуться к Букринскому плацдарму. Перегруппировать силы и в конце концов разбить там противника. Но он тут же отбросил этот шаблон.

Возвратясь на КП фронта, он тотчас же склонился над картой и потребовал метеосводку. Фронтовые синоптики предсказывали перемену погоды. Уходила поздняя сухая осень, и наступало ненастье с дождями, грязью и густыми туманами.

«Букрин и Лютеж... — прохаживаясь по хате, увешанной рушниками, думает Ватутин. — На юге надо штурмовать высоты, а на севере они в наших руках». Эта мысль все время не дает ему покоя.

За окном порывы осеннего ветра. Они усиливаются. «Да, синоптики правы, погода уже меняется». Ватутин снимает телефонную трубку.

— Соедините с Рыбалко. — После короткой паузы: — Павел Семенович, мне нужен совет опытного танкиста. Можно ли под Лютежем по-настоящему, со всего размаха стукнуть танковым кулаком?

— Можно, Николай Федорович. Пятачок плацдарма будет горячим. Но местность там позволяет навалиться на врага не отдельными ротами, как в букринской излучине, а всей танковой армией.

У телефонного аппарата командарм Москаленко. Он говорит:

— Мой совет: ослабить малозначительные направления и создать сильный кулак для внезапного удара. Лютеж, Николай Федорович, для этой цели подходит.

Ватутин вешает трубку. Он думает: «Лютеж подходит... Но для прорыва необходим перевес в силах и нужна внезапность. Что делать? Крепче сжимать свой кулак. Конечно же, надо снять некоторые части с малозначительных направлений. Однако это только первый шаг к усилению Лютежа. У противника там три танковых и семь пехотных дивизий. Четырнадцатикилометровая полоса укреплений, а за ней еще лесной массив с минными полями и завалами. На севере без танковой армии нам не обойтись. Нет, никак не обойтись»...

Ватутин выходит на крыльцо. Часовой отступает в тень.

Ветер гнет верхушки высоких тополей. Яркая луна то спрячется, то выглянет из-за туч. Накрапывает дождь. «Да, погода меняется». Ватутин ходит по тропке над крутым обрывом. Внизу темнеет глубокий овраг.

«Конечно, нужна еще одна танковая армия. Но на Ставку надейся, а сам не плошай... — Задумывается. — А что, если Верховный откажет? — Стоит над самым обрывом. — Тогда... Надо надеяться только на собственные силы. Смело, решительно перегруппировать войска фронта... Вывести из букринской излучины танковую армию... Перебросить ее вместе с артиллерийским корпусом прорыва, мотопехотой и конницей на Лютежский плацдарм... Совершить скрытый маневр, — продолжает думать он, — обходной. — Осененный этой мыслью, он стоит неподвижно. — Изменить направление главного удара. — Ватутин делает шаг. — Только так, изменить! — Ускоряет шаги. Открывает калитку. — Скрыто перебросить под Лютеж ударные силы фронта! — Быстро идет через крестьянский двор. — Все собрать на плацдарме в кулак». Он взбегает на крыльцо. Стремительно входит в хату и несколькими штрихами наносит свой замысел на карту. Потом уже старательно слева направо переносит флажки с номерами дивизий.

«Легко переставить флажки... А как незаметно для противника перебросить такую силу на новый плацдарм? Тут все уже зависит от штаба».

Обычно после полуночи с Ватутиным по ВЧ разговаривал Верховный Главнокомандующий. Вот-вот должен быть звонок из Москвы. И когда он раздался, Ватутин рывком снял трубку.

В хате слышен негромкий, медлительный голос с характерным грузинским акцентом:

— Ватутин, в букринской излучине неудача. Мы еще не наступали как следует, а уже остановились. Вашему соседу Коневу тоже трудно, но Второй Украинский фронт стремительно вышел за Днепр. — В трубке легкое покашливание. — Что вы собираетесь делать? Каким образом можно исправить создавшееся положение?

— Я прошу подкрепить наш фронт новой танковой армией.

— Помочь ничем не могу. Резервная армия еще не готова. Нужно атаковать собственными силами.

— Тогда я прошу разрешить фронту перенести направление главного удара с юга на север, где мы овладели грядой командных высот. Лютеж — основной плацдарм. Букрин — вспомогательный.

— Это хорошо, что на севере командные высоты наши. Но сможет ли новый плацдарм принести нам успех?

— Сможет. Я убежден, товарищ Сталин, скрытый маневр обеспечит внезапность. Мы будем иметь перевес в силах на месте прорыва и без подкреплений. — Ватутин ждет ответа.

Тишина.

— А если противник обнаружит переброску войск, что тогда? Пустая затея! Надо все взвесить. Ставка и Генштаб подумают. Вы получите директиву. — Негромкий, медлительный голос смолкает.

Ватутин опускает на рычажки трубку.

— Какой она будет? Верховный нами недоволен. А мы наступали как следует в трудной излучине, — задумчиво произносит он.

Ночью Ватутин ворочается в постели, не может уснуть. Два плацдарма не выходят из головы, так и вертятся, словно крылья ветряков. Тревожит и ожидаемая директива Верховного. Вспомнилось, Сталин сказал: «Это хорошо, что на севере командные высоты наши». Очевидно, Ставка и Генштаб учтут обстановку, и Лютежский плацдарм станет главным. Он старательно подсчитывал в уме необходимое для переброски войск время и пришел к убеждению, что на всю подготовку к операции потребуется шесть суток. Это был самый предельно сжатый срок. И постепенно в душу закрадывалось сомнение: сможет ли такое огромное количество боевых машин, пушек, пехоты и кавалерии в самой строгой тайне занять на Лютежском плацдарме свои позиции. Не приведет ли этот смелый оперативный план вдруг к новой неудаче? Хотелось хоть на минуту чем-то отвлечься, уйти от мучительных раздумий. Он взял с тумбочки найденную где-то ординарцем старую книгу. Внимание привлек пожелтевший титульный лист:

«СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ Н. И. КОСТОМАРОВА. РУИНА.

ИСТОРИЧЕСКАЯ МОНОГРАФИЯ».

Он с интересом принялся листать толстую книгу, прочел: «В открытых украинских равнинах свирепствовали бури и вьюги. Тогда от трех до четырех тысяч шведских воинов погибло от невыносимой стужи. Сам король приморозил себе нос и должен был долго тереть его. Пока не возбудил правильного кровообращения».

Ватутин представил себе, как в вихрях снежного бурана движутся шведские латники, вооруженные копьями. С трудом переваливают через сугробы повозки. Едва тащатся пехотинцы. Они укрываются от бьющего в лицо снега за толстыми придорожными вербами и даже залазят в дупла. Конные шведы окоченели, сидя верхом на лошадях, пехотинцы примерзли к деревьям, к повозкам, на которые они облокачивались в последние минуты борьбы со смертью. Только конная группа продолжает путь. Закутанный в меха король усиленно трет рукавицей нос.

За окном сильные порывы осеннего ветра. Льет дождь.

Он перевернул страницу, и она словно высекла искру: «Обходной маневр казачьих полков заставил короля укрыться в укрепленном городке. В Зенькове Карл встретил новый, тысяча семьсот девятый год».

«Обходной маневр! Да, только обходной...» В эту минуту окончательно укрепляется вера в эту операцию. Он вскакивает с постели. Прислушивается к шуму дождя и освещает электрическим светом карту, думает вслух:

— Если придется перебрасывать войска, то трудно будет на марше. Грязь. Дождь. Но нет худа без добра. Пасмурная погода поможет маскировать войска на марше. — Всматривается в заштрихованный красным карандашом Лютежский плацдарм. — Да, он не так уж велик... Если там сосредоточить танковую армию с артиллерийским корпусом, то куда девать конницу? Придется разместить ее на левом берегу... Вблизи мостовой переправы. А КП штаба фронта придвинуть к переднему краю.

Он ложится в постель только перед рассветом и видит во сне сына и дочь.

«Как выросли вы, повзрослели». Он обнимает детей.

Лена просит: «Папа, помоги мне решить задачу». Она взбирается к нему на колени.

Он берет карандаш, проверяет шеренги цифр. Они тут же под рукой превращаются в треугольные флажки, жирные пунктиры, заштрихованные ромбики и стрелы будущих ударов.

«Мне бы решить свою...»

Ватутин просыпается от звонкого петушиного крика. Поднимает брезентовую штору, глядит в окно. Петух на плетне бьет крыльями. Он такой же рыжий, как диск туманного солнца. Митя, охраняющий хату, бросается к нему, взмахивает автоматом, петух перелетает на соседний плетень. Звучит победное «кукареку».

Утренние сводки говорят о наступившем затишье. На плацдармах все притихло, притаилось. Только изредка вспыхивает короткая перестрелка. Ожидая директивы, Ватутин продолжает до мельчайших подробностей продумывать план рокировки войск с левого фланга на правый. Штаб фронта в наивысшей готовности ждет распоряжений командующего. Директива приходит поздно вечером. Ватутина окружают генералы Гречко, Иванов, Крайнюков, Кальченко и Шатилов. Он отрывает взгляд от директивы:

— Ставка Верховного Главнокомандования указывает, что неудача наступления на Букринском плацдарме произошла потому, что не были своевременно учтены условия местности, затрудняющие здесь наступательные действия войск, особенно танковой армии. Нам приказано перегруппировать войска с целью усиления правого крыла фронта, имея ближайшей задачей разгром киевской группировки противника и овладение Киевом. Третьего ноября мы должны нанести главный удар с Лютежского плацдарма. — Командующий смотрит с надеждой на своих помощников. — Время летит, а дел у нас много. — Он делает жест в сторону Иванова. — Быстро — маршруты и график. Вы должны обеспечить беспрерывность движения и усилить охрану фронтовых дорог. Пусть передовые отряды задерживают всех подозрительных лиц. Враг вблизи Днепра наверняка оставил своих лазутчиков. А вы, Андрей Андреевич, — обращается Ватутин к Гречко, — поезжайте к Рыбалко, помогите ему ночью или при густых утренних и вечерних туманах вывести из букринской излучины танковую армию с артиллерийским корпусом и обеспечьте скрытый марш-маневр под Лютеж.

Командующий берет карандаш и, что-то быстро подсчитав на клочке бумаги, смотрит на Кальченко.

— Никифор, дорогой мой Никифор. Надо сделать все возможное и невозможное. Но сделать! За четыре дня подвезти боеприпасы — двести пятьдесят вагонов! И разгрузить, и переправить за Десну и Днепр. Помни, обеспечиваешь всю огневую мощь фронта.

— Подниму весь транспорт, учту каждое колесо. Военные советы армий помогут.

Ватутин тут же распорядился, чтобы днем и ночью на его рабочий стол поступали сводки о передвижении войск. Штабисты докладывали ему о состоянии дорог, мостов и паромных переправ. Но это не удовлетворяло Ватутина. Дождь лил и лил. Дороги на лугах раскисали, низины превращались в болото. Он должен видеть сам войска на марше, проверить лично всю трассу и убедиться в том, что отданные им приказы выполняются точно.

Непогода накинула на все Приднепровье косую холодную сетку дождя. Войска по скользким тропам спускались с крутых холмов, месили на луговых и лесных дорогах чвакающую грязь, тянули ее за собой, шли то под проливным дождём, то назойливо моросящим, сохраняя полную готовность к бою. С рассветом ни один луч зари не пробивал густую завесу тумана, и даже в полдень солнце не могло рассеять его и проглянуть сквозь тучи.

Ночью «мессершмитты» часто посвистывали над дорогами. Они словно плакали оттого, что не могли разглядеть землю. Сброшенные ими желтые осветительные шары, так и не раздвинув ночной мрак, текли по небу, как бессильные слезы.

Ветер, дождь и туман были постоянными спутниками советских солдат на марше. Выехав на фронт, Ватутин убедился в том, что вся важная трасса охраняется надежно, войска на стоянках и в походе соблюдают светомаскировку и образцовую дисциплину. За Переяславом с Днепра налетел шквальный ветер, и брезентовый верх на вездеходе захлопал и затрепетал, как парус.

Ватутину вспомнилась знакомая с детства побасенка деда Григория, которую любил старый кавалерист и часто повторял: «Шел солдат с фронта, а ему навстречу солнце, ветер и мороз. Солдат поклонился ветру. Солнце сказало: «Я тебя сожгу». А ветер: «Я тебя не допущу». Мороз молвил: «Я тебя заморожу». А ветер: «Я тебя отдую».

На козинском мосту как-то по-особому беснуется низовой. Волны с неистовым шумом разбиваются о деревянные сваи.

Ватутин следит, как с букринских высот на малом газу спускаются танки. Идут по мосту как положено, без единого сигнала, с потушенными фарами, не переключая скорости и строго соблюдая стометровый интервал.

Из артиллерийских окопов-карманов, замаскированных сетками, солдаты проворно выкатывают орудия, грузят в кузова машин снарядные ящики.

В тех же артиллерийских окопах саперные команды устанавливают вместо настоящих пушек деревянные. Они тянут на веревках фанерные макеты танков.

Ватутин по тропке поднимается в гору. Останавливается. Откидывает брезентовый полог, заглядывает в штабной блиндаж.

— Рации все работают?

— Так точно, товарищ командующий.

— Противник?

— Пока все спокойно. Ведем усиленную разведку.

— Сколько пушек заменили?

— Полностью четыре полка.

— Танков?

— Полностью пять бригад.

Ватутин опускает полог. В густом сумраке движется к понтонным мостам пехота, к паромам — артиллерия.

— Давай ходу пароходу!

— Ходу, ходу...

Солдаты вкатывают на паром пушки.

Убедившись в том, что переправа войск идет на Букринском плацдарме слаженно и быстро, с соблюдением самой строжайшей маскировки, Ватутин встретился с Рыбалко и Гречко и потребовал от них все же повысить на левом берегу Днепра темп марша. Потом он посетил КП Трофименко и, выслушав доклад о подготовке повторного отвлекающего удара в букринской излучине, сказал, чтобы Двадцать седьмая армия находилась начеку и смогла бы начать вспомогательную атаку в любое время.

Возвратясь в штаб фронта, Ватутин с присущей ему энергией и распорядительностью занялся Лютежским плацдармом. Наступил шестой, последний день скрытной переброски войск. Ватутин склонился над картой будущего сражения. Почти все уже подготовлено к удару на севере.

Скрипит дверь. В хату стремительно входит встревоженный начальник штаба Иванов:

— Николай Федорович, Манштейн зашевелился. Разведкой установлено: из букринской излучины он выводит танки.

— Куда? В каком направлении?

— Неизвестно, пока сосредоточиваются в селах вблизи Большого Букрина.

— Поручить воздушной разведке неустанно наблюдать за Большим Букрином. И, как только двинутся танки, проследить, куда их перебрасывают: на юг или на север.

— Север тревожит Манштейна. На коростенском шоссе замечены танковые колонны. На Лютежском плацдарме появилась двадцатая мотодивизия. Возможно, это предосторожность. А если идет переброска войск тоже под Лютеж?

Ватутин встает из-за стола, ходит по хате:

— Конечно, противник мог заметить какую-то переброску наших войск. Но понял ли Манштейн наш замысел? — Ватутин задумывается. — А если да? Тогда севернее Киева мы получим второй Букрин. Все усилия войск, вся работа штабов, весь этот трудный марш-маневр пойдут насмарку. — Поворачивается к начальнику штаба. — Бить, немедленно бить в букринской излучине! И, пожалуйста, сейчас же распорядитесь: пусть воздушные разведчики и партизаны выяснят, куда Манштейн перебрасывает танки. От этого зависит все.

По приказу начштаба в мутное небо взлетели самолеты-разведчики и пошли за Днепр на бреющем следить за дорогами. На КП партизанских отрядов были посланы срочные радиотелеграммы. В лесных урочищах оседлали проворные хлопцы с красными ленточками на шапках быстрых коней и помчались на лесные опушки, поближе к дорогам, где в тумане черными тенями проходили танки.

Ожидая результатов разведки, внешне Ватутин был спокоен. Как всегда, никто из штабистов не замечал на его лице даже малейшего волнения. Но в душе командующего тревога. «Все дело мог погубить даже один хитрый лазутчик. Да и немало «мессеров» бродило над трассой. Но ее охрана велась образцово. Дожди и туманы мешали воздушной разведке. Все это так. Но куда Манштейн перебрасывает танки? Куда?» Неизвестность продолжала мучить Ватутина. «Быть второму Букрину или не быть?» Тревога усиливалась. «Может быть, танки Манштейна уже идут на север?»

А на Лютежском плацдарме последние стрелковые дивизии и танковые бригады выходили на исходные рубежи. Артиллерийский корпус прорыва занимал огневые позиции. Командиры частей расположились на своих наблюдательных пунктах и уже навели бинокли и стереотрубы на вражескую оборону.

Получив разведывательную сводку, он наконец вздохнул с облегчением. С плеч словно свалилась гряда киевских гор. Танковая дивизия СС «Рейх», повернув на юг, пошла на Кировоград. Ее даже не остановил новый, все нарастающий грохот боя в букринской излучине. Войска двух наступающих армий, применившись к сильно пересеченной местности, вели атаку напористо, и весьма изобретательно действовали орудийные расчеты, находясь в боевых порядках пехоты. Этот щит и таран принесли успех. Трофименко продвинулся вперед, а Жмаченко успешно отразил танковые контратаки. Командармы понимали: бить, только бить! Накал боя должен заставить Манштейна поверить в то, что судьба Киева по-прежнему решается в букринской излучине.

Ватутин ждал той минуты, когда его машина пойдет на Лютежский плацдарм. Она пошла туда вечером накануне решающего сражения за Киев. Красноватые лозы, мокрый, накатанный шинами песок, и уже под колесами вездехода басит понтонный мост и приближаются днепровские кручи, за которыми, чуть блеснув, гаснет в тучах бессильная заря.

На окраине села Новые Петровцы в невысоких кустах расположились КП Ватутина и чуть дальше — командармов Москаленко и Рыбалко. До переднего края всего восемьсот метров. Противник все время освещает местность ракетами. В наплывающем с Днепра тумане над кустами дрожит то зеленовато-мертвенный, то маслянисто-желтый свет. Сюда прибывают вызванные командиры частей и соединений. Идут по траншее полковники и генералы. Останавливаются у блиндажа командующего фронтом. Ждут дальнейших распоряжений.

Большой блиндаж командующего разделен на две части. В первой расположились в полной боевой готовности недремлющие связисты, во второй, за плотно закрытой дверью, идет совещание. За столом, на котором пестрит различными знаками оперативная карта, рядом с Ватутиным сидит представитель Ставки маршал Жуков, по правую сторону генералы Москаленко, Рыбалко, Черняховский, Епишев и по левую — Гречко, Кальченко, Иванов, Крайнюков и Шатилов.

— Как будто всё продумано нами... — Ватутин берет карандаш. — Но вот Москаленко, на чьи войска в начале атаки мы возлагаем особые надежды, вносит поправку к нашему плану. Он предлагает сократить полосу прорыва до семи километров. Как, товарищи?

— Слишком рискованно. Противник может сманеврировать артиллерией и хлестнуть с флангов перекрестным огнем. Атака захлебнется. — Жуков смотрит на карту.

— Георгий Константинович, — обращается Ватутин к Жукову. — Риск в этом есть. Но у нас преимущество: противнику неизвестно место прорыва, он не готов к такой неожиданности. После нашего удара сманеврировать огнем ему будет поздно.

— Я вижу, командующий фронтом убежден в необходимости такой поправки. Ну что ж... Прорыв на узком участке... В этом есть новизна. Есть. Согласен.

— Поправка принята. — Ватутин делает быструю пометку на карте. — Теперь можно приглашать командиров дивизий и корпусов.

В блиндаже тихо и тесно. Набилось много народу. Полковники и генералы. Все очень внимательны. Молча выстраиваются.

Напряженная тишина.

Ватутин, положив руки на оперативную карту, окидывает всех взглядом.

— Настал час, которого мы так давно ждали. Ставка Верховного Главнокомандования приказала нам овладеть Киевом. Октябрьскую годовщину мы должны встретить с вами в родном Киеве. Освобождение столицы Украины — это великий праздничный подарок нашему советскому народу. Выполнение задания в первую очередь зависит от решительности ваших действий. Я надеюсь, что стрелковые дивизии Москаленко и Черняховского, поддержанные воздушной армией Красовского, помогут нам ввести в прорыв танкистов. — Посматривая на генералов танковых войск Рыбалко и Кравченко, он продолжает спокойно и неторопливо: — Смело, танкисты, отрывайтесь от пехоты, быстро двигайтесь вперед, наводите панику среди мерзавцев-эсэсовцев, стремительно преследуйте их. Командирам всех степеней быть со своими частями и лично вести их в бой. На юге, в букринской излучине, наш удар встревожил Манштейна. Туда идут подкрепления. Это хорошо! — После небольшой паузы: — Я прошу вас, товарищи командиры, побывать на партийных собраниях и солдатских митингах перед боем и по нашему обычаю обойти траншеи переднего края и там поговорить с воинами. Вот и все. — Генералы и полковники встают. Ватутин на прощание добавляет: — Желаю вам выиграть битву за Днепр, войти с победой в Киев.

А рядом, в передней части блиндажа, где расположились связисты, жизнь идет своим чередом. Все наготове, вот-вот прозвучит команда, и сразу оживут полевые телефоны, полетят в эфир позывные сигналы раций, наступит такое время, когда и вздохнуть будет некогда. А пока кареглазая радистка достает из кармана зеркальце, незаметно прихорашивается. Девушка — она в любой обстановке хочет быть красивой. Радистка посматривает в угол, где, примостившись на патронном ящике и никого не замечая, что-то записывает в блокнот Митя Глушко.

Сосед Мити, неторопливый, даже немного медлительный сержант, с огорчением шарит по карманам:

— Куда-то кисет задевался... Привстань, Глушко.

Митя продолжает писать.

Проворный ефрейтор помогает сержанту искать кисет.

— Вот где пропажа, Глушко шинелью накрыл. Слышь, небожитель, сойди на землю, — толкает легонько Митю. — Тайком все пишешь, пишешь, прочти хоть строчку.

— Да ну тебя, вечно ты пристаешь, прочти да прочти. А что читать? — вздыхает, как после тяжелой работы. — Все это наброски.

— А ты наброски, — не унимается ефрейтор.

— Прочтите, — просит радистка.

— Ну, Митя... Что ты, ей-богу, — наседает сержант, пряча в карман кисет.

Глушко заглядывает в блокнот, начинает читать медленно и неуверенно:

В быстрых тучах, как шарик ртути,

Чуть заметен аэростат.

У Днепра — генерал Ватутин,

На плацдарме, что с боя взят.

Все застывают, вслушиваются в стихи. Ободренный вниманием, Митя читает дальше уже значительно лучше:

Час атаки, час переправы!

И орудий сильнее гром.

Слева — отмели. Горы — справа.

Киев высится над Днепром.

Митя закрывает блокнот и декламирует с подъемом:

Замелькали цветные нити.

То — последний сигнал ракет.

Танки ринулись из укрытий,

Из туманных низин в рассвет.

Днепр от взрывов бурлив и мутен.

И на танках в пыли броня.

И приказ отдает Ватутин:

— Батарейцы! Поддать огня!

— Митя, вы поэт! — восторженно восклицает радистка.

Митя спокойно относится к похвале красивой девушки, а сержант — ревниво. Ему это не по душе. Он говорит:

— Кончай, Глушко, стихи писать, бери Киев.

Двери широко распахиваются, и мгновенно наступает тишина. Ватутин поднимается по ступенькам, выходит из блиндажа. Где-то за туманами раздаются глухие взрывы. Он стоит на ветру, охваченный гневом и болью: подрывные команды Манштейна уничтожают Киев.

В небе ширится багровый отсвет пожарищ.

Командно-наблюдательный пункт Ватутина близко придвинут к переднему краю. Это заметно по скоплению войск, которым тесен маленький плацдарм. В этот ранний час в траншеях и окопах из рук в руки переходят листовки.

— Поднимем же свои славные знамена на берегу седого Днепра, над родным Киевом, — читают вслух солдаты с гвардейскими значками, с лесенками нашивок «За ранение», с многими медалями и орденами на груди.

Гвардейцы, бывалые воины готовятся к штурму. Спокойно, деловито в последний раз перед атакой осматривают они свое оружие, кладут в брезентовые сумки запасные диски для автоматов. Ставят на боевой взвод гранаты, затыкают их за пояс. Приближается минута атаки. Пригнулись в траншеях солдаты, прильнули к стенкам окопов, всматриваются вдаль.

Плывут облака, гнутся тонкие верхушки молодых тополей, Ватутин поглядывает на часы, вскидывает бинокль. Ветер гонит перекати-поле. Оно повисает на проволочном заграждении. И в это мгновение пятьсот гвардейских минометов — «катюш» наполняют Лютежский плацдарм ревом и скрежетом. Гривы реактивных струй освещают его ярким пламенем, и там, на западе, где слышатся удары грома, земля по-медвежьи встает на дыбы и взвихриваются огненные смерчи.

Каждый километр плацдарма в полосе прорыва тридцать четыре минуты дышит огнем трехсот сорока орудий.

А туман редел, в битву за Киев вступала воздушная армия. Ватутин провожал взглядом колонны самолетов. «Летите, соколы, летите!» Он стоял с биноклем в руках, в своей неизменной шинели, как всегда, застегнутый на все пуговицы, и прислушивался к нарастающему гулу боя. Орудийный ветер играл его белым шарфом. Всего восемьсот метров отделяли полководца от того места, где на кольях разорванная колючая проволока поднимала вверх свои змеиные головки. Дымились только что занятые гвардейцами вражеские полуразрушенные траншеи, и кругом валялись каски, котелки, автоматы, патроны, консервные банки, бутылки, зеленые шинели, желтые походные ранцы.

Наступающие войска с ходу прорвали два километра укрепленной полосы.

9

Утром 3 ноября Манштейн пометил в своем дневнике: «Проснулся в хорошем настроении», — и перед завтраком вышел в рощу. Фюрер давно покинул благоухающий редкими кустами роз «Вервольф» и теперь здесь, по асфальтированным и аккуратно утрамбованным, песчаным дорожкам, совершал свои прогулки фельдмаршал. Он шагал широким шагом по опавшим белым и красным лепесткам, часто останавливался и с большим удовлетворением принимался перечитывать напечатанную о нем в «Фелькишер беобахтер» похвальную статью. Поддержка его в битве за Днепр такой влиятельной в рейхе официозной газеты была как нельзя кстати. Он уже не раз ощущал ореол славы. И вот веяние ее крыла снова коснулось его в букринской излучине. «Русские остановлены! Немецкий солдат по-прежнему пьет воду из Днепра!» И шевельнулась заветная мечта: не пора ли ему вдобавок к Рыцарскому кресту получить Бриллиантовые мечи — мечту всех генералов и фельдмаршалов?

Помимо успеха в букринской излучине, сильный контрудар севернее Кривого Рога принес свои плоды. Снова восстановлен сплошной фронт между танковой и пехотной армиями. Удержан Никополь, а с ним и богатейшие месторождения марганца.

Никополь! При воспоминании об этом городе у него тут же возник замысел: нанести Советам удары то на левом, то на правом берегу Днепра, вернуть Мелитополь и побережье Азовского моря. На подходе были свежие резервы. Хорошо обученные дивизии двигались к Днепру из Франции и Голландии, громыхали воинские эшелоны по Греции, Югославии и Румынии, спешили, шли они без малейших задержек к Казатину и Житомиру. На полевых аэродромах вблизи Днепра приземлялись добавочные эскадрильи истребителей и бомбардировщиков.

Пройдясь немного, Манштейн вернулся на асфальтированную дорожку. Навстречу бежал запыхавшийся Шульц-Бюттгер, перепрыгивая через кусты мокрых от росы серебристых астр.

— Ватутин нанес удар с Лютежского плацдарма. Манштейн спокоен.

— Что в букринской излучине?

— Там продолжаются настойчивые атаки.

— Вот видите... Я ждал удара с Лютежского плацдарма. Это отвлекающий. Все решает Букрин. Там главное направление.

— Да, но... С Лютежского плацдарма наступают крупные силы. Наши звукометрические станции зарегистрировали мощные залпы. Как бы это вспомогательное направление не стало главным?

Но Манштейн не верит в это. Он не спеша шагает по дорожке. И, войдя в подземный кабинет, говорит адъютанту Штальбергру:

— Соедините меня с Бальком.

И, когда командир 48-го танкового корпуса отозвался с другого конца провода, Манштейн спросил:

— Бальк, где танковая армия Рыбалко? В букринской излучине. Вы уверены в этом? На все сто процентов... Хорошо. Радиосеть противника работает в прежнем режиме? Так... Значит, все обстоит по-старому. И вы слышите, как подходят танки? А может быть, это звуковая уловка русских, всего-навсего просто ложный шум? Нет! Так... Я приказываю усилить разведку, и, если возникнет хоть малейшее подозрение в том, что танковая армия покинула излучину, немедленно донесите.

Он тотчас же потребовал соединить его с командующим 4-й танковой армией. Раус доложил:

— Господин фельдмаршал, еще не ясно, имеет ли это новое наступление далеко идущие цели или Ватутин только расширяет в Лютеже необходимый ему плацдарм.

— Надо выяснить. А пока прикройтесь заслонами и перебросьте войска с неатакуемых участков на горячий. — Манштейн вешает трубку. Хмурится. Недовольный телефонной информацией, обращается к начальнику штаба: — Как, по вашему мнению, где Рыбалко с танковой армией?

— На месте, Бальку видней. — Буссе принялся уверять Манштейна, что Бальк обладает особым чутьем танкиста, он достаточно опытный генерал и на его штаб можно целиком положиться. Такого же мнения придерживался осмотрительный и всегда осторожный начальник оперативного отдела Шульц-Бюттгер.

— Балька не провести. К тому же от наших лазутчиков и воздушной разведки ничего тревожного мы не получали, — заверил он.

Фельдмаршал в раздумье попыхивал сигарой. Наконец он сказал:

— Я тоже уверен в том, что Советы не вывели танковую армию из букринской излучины. Чутье, господа, не обманывает меня: она на старых позициях. Однако на Лютежском плацдарме могли появиться какие-то резервные части противника, и, несмотря на глубокую полосу обороны на севере, все же не мешает нам принять некоторые меры предосторожности... Двадцатую моторизованную необходимо подкрепить седьмой и восьмой танковыми дивизиями. Прибывшую к нам из Франции танковую дивизию фон Шелла выдвинуть к Фастову. Идущую из-под Кировограда снова на Букрин танковую дивизию СС «Рейх» направить в Белую Церковь.

Буссе нанес распоряжения фельдмаршала на оперативную карту.

10

После артиллерийского удара на позиции гитлеровцев совершили налет бомбардировщики, а потом, поливая пехоту огнем из пулеметов, прошли на бреющем ИЛы, атаковав танки и бронетранспортеры. Раскачиваясь на ветру, в небе росли столбы дыма и превращались в спутницу всех сражений — багрово-черную тучу. Этот внезапный и сильный удар вызвал в стане врага растерянность. Наступающие войска продвинулись еще на пятьсот метров. Казалось, стойкость врага сломлена, он не сможет устоять на поле боя. Ватутин немедленно частью сил 5-го гвардейского корпуса поддержал наступательный порыв стрелковых дивизий. Танкисты генерала Кравченко пошли в атаку дружно и смело. Но тут по звукам боя Ватутин понял: противник в глубине обороны оказывает все возрастающее сопротивление.

В бою время летит быстро. День промелькнул в ожесточенном сражении, и ночью Лютежский плацдарм стал похожим на огнедышащий вулкан. С рассветом Ватутин ввел в бой чехословацкую бригаду Людвика Свободы.

Чехи поднялись в атаку с боевым кличем:

— За Киев — как за Прагу!

Их поддержали танкисты Кравченко. Упорный бой загремел с новым ожесточением. Наступил полдень. Ватутин с тяжелым чувством посматривал на мутное небо. С Днепра наплывали густые тучи. Они низко шли над землей. Накрапывал дождь. От авиаторов уже нельзя было ждать поддержки.

«Неужели мы получим второй Букрин? Нет, этого здесь не будет! — Ватутин напряженно думал: — Каким же путем развить атаку и протаранить дьявольскую полосу обороны с ее укрепленными высотками, траншеями, бетонными колпаками и заминированными лесными завалами?»

А в блиндаж входит начальник штаба и докладывает:

— Манштейн спешно выводит танковые дивизии из букринской излучины. К Бердичеву движутся эшелоны с «тиграми» и «пантерами». Завтра это «зверье» может появиться на Лютежском плацдарме.

«Оборона врага получила трещину, но она не прорвана на всю оперативную глубину, — слушая Иванова, продолжал думать Ватутин. — Главные силы — танковую армию с кавалерийским корпусом мы должны по плану операции ввести только в прорыв. Но прорыва нет». Он обратился к Жукову:

— Георгий Константинович, сейчас возникает основной вопрос: вводить в бой главные силы или не вводить? Сложившаяся обстановка на поле боя требует от нас гибкости и риска, самого смелого отступления от прежнего замысла. Я предлагаю ввести в бой главные силы.

Жуков, обдумывая предложения Ватутина, молчал.

— Так вводить или не вводить? Это звучит сейчас как быть или не быть нашей победе. — Ватутин окидывает взглядом вызванных в блиндаж генералов.

— Не медлить, — советует Гречко.

— Вводить, — настаивает Москаленко.

— Действовать только так, — соглашается с ними Рыбалко. Все ждут мнения представителя Ставки.

— Да... Это, пожалуй, самое верное решение в данный момент. Будем наносить удар танковым кулаком и держать наготове конницу, — говорит Жуков.

Ватутин подходит к Рыбалко.

— Настал ваш час, Павел Семенович. Пора! Медлить нам нельзя.

...В два эшелона, в две линии выстраиваются КВ и «тридцатьчетверки». Командарм Рыбалко в застегнутом кожаном шлеме грудью наваливается на крышку люка, окидывает взглядом боевые порядки.

С Днепра наплывают грузные тучи. Как сквозь сито просеивается мелкий, густой дождь.

— Я с вами, дорогие мои хлопцы! Я надеюсь на вас. Вперед, сыны Родины! — говорит в ларингофон командарм. Над его машиной поднимается гвардейское знамя.

Быстро катится вперед танковая волна, а за ней на расстоянии тысячи метров — вторая. Заглушая рокот двигателей, с воем, с пронзительным визгом летят снаряды. Машина командарма набирает скорость. На ветру реет гвардейское знамя. В открытом люке над танковой башней покачивается Рыбалко. Он всматривается в полосу дыма. Слева и справа мгновенно возникают огромные костры.

В наушниках командарма чей-то голос:

— Все ранены. Машина горит. Иду на таран...

Кто-то, задыхаясь, поет:

Это есть наш последний

и решительный бой...

В люке над башней танка еще выше поднимается Рыбалко. Рукой нащупывает нагрудный переключатель.

— Вперед, сыны Родины! Киев зовет!

На предельной скорости идет в атаку «Чапаев». Внутри машины сверкают искры, похожие на бенгальские огни. Козачук бьет из орудия. Он слышит в наушниках голос командарма и кричит механику-водителю:

— Смерть проходит мимо... Снаряды дают рикошет... Не останавливайся, вперед!

Неожиданно из полосы дыма показывается фашистский танк. «Чапаев» идет на таран. Вражеский танк пятится, хочет уйти в сторону, но не успевает. «Чапаев» сталкивает его в глубокую траншею.

На лесной опушке огонь охватывает «фердинанды» и дальше в глубине леса — «тигры».

Горят наши «тридцатьчетверки» и КВ. В дыму мечутся какие-то люди. Они срывают с себя горящую одежду, и трудно узнать, свои это или чужие.

В густеющем тумане мелькают последние красные трассы снарядов и пуль. Бой затихает. В сумерки Рыбалко на танке возвращается на КП в Новые Петровцы.

Ватутин спешит к нему.

— Ну, что скажете, Павел Семенович?

— Протаранили восемь километров. Дальше наступать невозможно. От дождя и тумана в лесу непроглядная темень. Огонь потерял точность. Танки заняли круговую оборону.

— Что же делать? Ждать утра? Опасно, придут новые «тигры» с «пантерами». Они укрепят оборону.

— И тогда второй Букрин... Я приехал посоветоваться с вами, Николай Федорович. Нам осталось пройти еще каких-нибудь три с половиной километра, и мы на оперативном просторе. Но как выйти на него? Как сейчас поступить?

— Я за ночную атаку. Надо что-то придумать... И совсем необычное... Может быть, как-то осветить местность? Пойдем на любой риск!

— Риск так риск! А что, если ударить при полном свете фар с воющими сиренами? — предлагает Рыбалко.

— Это уже хорошо. Но этого мало... Мало... — Ватутин продолжает напряженно думать.

— Света можно добавить. Включим фары бронетранспортеров и тягачей. Выпустим ракеты, откроем огонь из всех орудий и минометов, бронебоек, автоматов и в этом громе пойдем на решающий штурм.

— Это уже совсем хорошо! Но еще не все... Не все... — Ватутин, встрепенувшись, берет командарма за локоть. — А вы знаете, как мы поступим? Выдвинем в боевые порядки прожектора и осветим лес... Этого гитлеровцы не ждут. С ярким зеркальным глазом... Так еще никто не наступал.

— Ночная атака с прожекторами!? Это подходит! — восклицает Рыбалко. — Дайте мне на это два часа.

— Готовьтесь, Павел Семенович. Свет — наше оружие. Мы должны обрушиться на них, подобно молнии в ночном мраке. Поэтому условным сигналом к решающей судьбу Киева атаке у нас будет: «Молния!»

За двадцать минут до начала атаки прожектористы заняли свои места в боевых порядках танковой армии и Рыбалко на своем КВ прибыл в первый эшелон. В последнее время больная печень все чаще давала знать о себе, но командарм мало обращал на нее внимания и оставался в строю. Превозмогая боль, он открыл верхний люк и навалился грудью на броневую крышку.

«Тихо... Как будто бы и войны нет», — подумал Рыбалко. Кто-то близко проскакал на коне. И вдруг повеяло далекой конармейской молодостью. В памяти ожили сигналы буденновских горнистов и прозвучал боевой клич: «Даешь Киев!» И на какой-то миг он увидел, как, изгибаясь, вперед проносится конная лава... И вот сейчас, через каких-нибудь три минуты, он, бывший буденновец, подаст сигнал к новому освобождению Киева. Наступая от Курской дуги до Днепра, танковая армия немало освободила городов и селений. И всюду пепел, пожары, горе и слезы. Больно думать: уже семьсот семьдесят шесть дней томится Киев в неволе.

— Пора! — сказал Рыбалко радисту. — Подавай сигнал к световой атаке.

И сейчас, же радист командарма передал по рации:

— Внимание: «Молния»!

И сам Рыбалко затаил дыхание от этих двух слов. Они сейчас решали судьбу Киева. И сразу вспыхнули прожекторы, зажглись фары, взлетели и рассыпались тысячи ракетных огней. Из ночи выступили дубы-великаны с бурой осенней листвой, пожелтевшие кусты орешника, багровые клены, в серебристых каплях дождя зеленая хвоя. От ярких зеркальных глаз прожекторов мрак отпрянул в глубину леса. Показались изгибы окопов, пулеметные гнезда, поставленные на прямую наводку пушки. Свет ударил в амбразуры, в люки, в смотровые щели. Застал врасплох гарнизоны дзотов, ослепил экипажи «тигров». И все «тридцатьчетверки» и КВ, включив сирены и открыв огонь, ринулись в лес на штурм.

Рыбалко видел, как в лучах прожекторов мелькали зеленые и красные трассы снарядов и пуль. Пылали на полянах грузовики, фургоны, дачные домики. В орудийном громе, в прожекторных вспышках, в отблеске пожаров при полном свете фар, с включенными сиренами Рыбалко вел танковую армию через лес.

Все рации работали на единой радиоволне, и в наушниках танкистов звучал голос командарма:

— Я с вами, дорогие мои хлопцы. Вперед, сыны Родины! Киев зовет!

Приближалось Святошино. Рыбалко хотел воспользоваться растерянностью противника, взять с ходу эту дачную окраину Киева. Но тут гитлеровцев словно подменили, куда только и девалась их растерянность. Командарм увидел, как в сыром мраке и слева и справа с неистовой силой навстречу наступающим танкам потянулись огненные трассы снарядов и пуль. Рыбалко понял: враг не хотел отдавать последний оборонительный рубеж, он подбросил подкрепления и начал сильными танковыми заслонами парировать удар.

Из-за лесных завалов открыли шквальный огонь шестиствольные минометы, и застонали полянки от тяжелых разрывов — гох... гох... Поддерживая внезапную контратаку «тигров» и «пантер», из-за кирпичных домиков выходили тяжелые самоходные орудия «фердинанды» и снова укрывались за ними, выжидая удобного момента, чтобы из засады повести кинжальный огонь.

Сколько раз уже от Курской дуги до Днепра, освобождая города и села, танкистам приходилось вести борьбу с вражескими заслонами. Вот и сейчас Рыбалко видел, как, умело прикрывшись с фронта огневым щитом артиллерии, командир передового корпуса генерал Сулейков стал обходить противника с флангов и угрожать его тылу. Этот маневр тупил острие вражеского танкового клина, наносил ему потери и заставлял отступать. Непрерывно наращивали удары испытанные в боях комкоры Панфилов и Малыгин. За смелые, дерзкие действия в ночном бою достойны были самого доброго слова командиры бригад Якубовский и Слюсаренко. Командарм, чутко прислушиваясь к звукам боя, убеждался в том, что сопротивление врага ослабевает.

Артиллерийский корпус прорыва генерала Королькова расширял бреши, пробитые в обороне Восточного вала. Лес пропах пороховым дымом. Чуть светало. Стоял туман, и накрапывал дождь. Рыбалко не мог рассчитывать на помощь авиаторов командарма Красовского: погода была явно нелетной. Но случилось необычное: ИЛы и «петляковы» появились над вражескими опорными пунктами и обрушили на них бомбовые удары.

«Добре, хлопцы, добре!» — после каждого раската бомбежки повторял про себя Рыбалко.

Краснозвездные ЯКи и «лавочкины», вынырнув из тумана, шли на низких высотах и зелеными ракетами указывали наземным войскам путь через лес.

Гитлеровские гренадеры дрогнули, боясь попасть в окружение, они выскакивали из бетонных колпаков и дзотов, покидали окопы и траншеи. В наушниках танкисты снова услышали голос Рыбалко:

— Вперед, сыны Родины, путь на Киев открыт!

В блиндаже Ватутина дежурный радист, поймав разговор передовых танковых экипажей, вскочил:

— Наши танки вошли в Святошино!

Ватутин тоже вскочил:

— Рыбалко вышел на оперативный простор! — И от этих слов матовый шар блеснул над картой подобно солнцу, и небольшая красная черта на ней вдруг превратилась в живой, шумный Крещатик. Он любил эту широкую, изогнутую, словно могучий берег Днепра, улицу, с ее алыми стягами и праздничными маршами оркестров. Тенистые парки протянули к нему изумрудные свечи каштанов. Блеснули золотые купола Софиевского собора, и казалось — ожил бронзовый Богдан, пришпорив коня, помчался встречать наступающие полки. Пришла счастливая минута в жизни Ватутина. Немало он одержал побед над врагом. Но эта... Самая желанная и значительная. Сбывается его мечта: освободить столицу Советской Украины, древний Киев — мать городов русских.

Но какой Киев будет после освобождения? Как поступил враг с его жителями? Где они? Что с ними? И тут же возникал вопрос: решится ли Манштейн оборонять город? Ватутин был уверен, что после прорыва укреплений Восточного вала фашистский фельдмаршал постарается вывести основные силы из Киева, и надо как можно быстрей преследовать отсупающие войска, не давать им ни малейшей передышки, выходить на их тылы, отрезать путь к отходу и бить.

Медленно рассеивался утренний туман. Наступал третий день ожесточенной битвы за Киев. Приходили шифрованные радиограммы, поступали письменные донесения, звонили командармы и командиры частей. С приказами летели в туман вездеходы офицеров связи.

Ватутин наносил на оперативную карту новые стрелки ударов. На северном фланге удачно развивал наступление герой Курской битвы командарм Пухов. Черняховский взял Дымер и, успешно очищая от гитлеровцев междуречье Ирпеня и Здвижа, прикрыл танковые корпуса Рыбалко от фланговых ударов с запада.

Черняховский! Сейчас оперативная карта, подобно зеркалу, отражала его умение быстро оценивать обстановку, принимать на поле боя смелые и верные решения. Когда-то еще при обороне Новгорода Ватутин заметил и по достоинству оценил военный талант командира танковой дивизии молодого полковника Черняховского. Он поставил его танкистов на самый острый участок сражения. На заречной стороне Новгорода ярко блеснула победная звезда Черняховского, и потом на других фронтах она восходила всё выше и выше.

Ватутина радовали взятие Приорки и та стремительность, с которой действовал на северо-востоке командир 51-го стрелкового корпуса.

— Комкор Авдеенко на пороге Киева, — сказал Ватутин начштаба Иванову и пометил Приорку красным кружком.

Красные стрелки пересекли шоссе Киев — Житомир и железнодорожную линию Киев — Коростень, потянулись к Жулянам и Борщаговке. Западная окраина Киева уже слышала могучую поступь «тридцатьчетверок» и КВ. На юге с Казачьего острова переправился сводный отряд полковника Сливена и, овладев Витой-Литовской, перехватил важную дорогу. «Теперь со стороны Букринского плацдарма Манштейн не сможет кратчайшим путем подбросить подкрепления в Киев», — подумал Ватутин и сделал новые пометки на оперативной карте. Из букринской излучины наконец-то вырвались вперед армии Жмаченко и Трофименко. Они нанесли главный удар на Кагарлык и вспомогательный — на Мироновку.

Получив новые донесения, Ватутин почувствовал, что на всем фронте наступает резкий перелом. Войска командарма Москаленко, поддержанные танкистами Кравченко, сокрушив вражеские узлы сопротивления, подошли к Киеву и нацелились на центральную часть города. Эти опытные генералы были хорошо знакомы ему по Сталинградской битве и сейчас под Киевом показывали образцовую оперативность, без которой не может успешно развиваться ни одно сражение.

Предвидение Ватутина, что Манштейн, боясь окружения, не рискнет удерживать Киев крупными силами, оправдалось. Воздушная разведка доносила: «По размытым дождями дорогам, утопая в грязи, на запад тянутся отступающие колонны противника».

В эту минуту Ватутин думал о том, что, несмотря на самую скверную погоду, летчики все ж таки вылетали на боевые задания, сознательно шли на риск. Только этот риск мог сейчас помешать Манштейну маневрировать войсками и планомерно отводить их на заранее намеченные позиции.

Продолжая руководить освобождением Киева, Ватутин смотрел вперед, далеко на юго-запад. Он знал: пройдет еще несколько часов и Киев будет возвращен Родине. Но именно сейчас, в ходе битвы за город, он должен принять все меры, чтобы надежно защитить его и не отдать снова врагу.

Время чуть перевалило за полночь, когда пришло известие, сразу облетевшее весь штаб.

— Киев наш! — радировал Москаленко.

Ватутину казалось, что эти два слова выстукивало его сердце, так оно было переполнено радостью. Но он не спешил с донесением в Ставку. В городе еще кое-где вспыхивала перестрелка. На Подоле, на площади Богдана Хмельницкого, на железнодорожном вокзале и Красноармейской улице подавляли последние очаги сопротивления. Теперь настала пора повернуть танковые корпуса на юго-запад. С ходу взять Васильков, рассечь крупный железнодорожный узел Фастов. Тогда б Манштейн не смог маневрировать резервными силами вдоль фронта. Он терял удобную связь со своими войсками в районе Кривого Рога и Кировограда. Если б танкистам Рыбалко удалось овладеть Казатином и рассечь второй, еще более важный железнодорожный узел, то командующий мог бы не тревожиться за судьбу Киевского плацдарма. А пока веером атак и обходных маневров его надо всячески расширять, наращивать силу ударов, и вслед за танкистами Ватутин направил на Житомир кавалерийский корпус.

Перед рассветом шестого ноября в Киеве перестали греметь выстрелы. Город был полностью освобожден от противника. Теперь Ватутин вместе с представителем Ставки маршалом Жуковым и членами Военного совета фронта мог доложить Верховному Главнокомандующему: «Задача, поставленная Вами по овладению Киевом — столицей Украины, войсками 1-го Украинского фронта выполнена».

Телеграмма в Москву ушла. Настала пора, когда в освобожденном Киеве надо было переходить от боевых задач к мирным. Но не так просто в разрушенном фашистами городе дать людям хлеб и воду, обеспечить их электроэнергией и топливом. Открывался новый трудный фронт, начиналась нелегкая битва за мирную жизнь.

На КП штаба фронта находились украинские писатели Рыльский, Довженко, Бажан и Яновский. Только что из армии Черняховского возвратился Малышко. Пригласив их в блиндаж, Ватутин сказал:

— Я знаю, что вы живете одним желанием: поскорее увидеть Киев. Поезжайте туда с членами Военного совета.

— А вы, товарищ командующий? — спросил Довженко.

— А я переговорю с командармами и потом в Киеве присоединюсь к вам.

Через полчаса машина командующего пошла на Киев. Приближалась безлюдная окраина Подола. Дома стояли с распахнутыми окнами. Двери открыты или сорваны с петель. На мостовой валялась домашняя утварь. От безжизненных улиц веяло запустением. Ветер доносил запах гари и шум пожаров. Все чаще встречались обугленные стены домов.

На разбитой, полыхающей пожарами улице Артема он увидел первых киевлян. О всех их тяжелых испытаниях, о горе говорили почерневшие лица и впалые глаза. Люди шли тяжелым, усталым шагом, с котомками и плетеными корзинами, в старой, поношенной одежде, подпоясанные веревками. Люди выходили из подвалов и развалин, всплескивали руками и выбегали на улицу с возгласами:

— Наши пришли!

И тут же возникали митинги. Среди наплывающего дыма и отсвета пожара люди, окружая воинов, в немногих словах старались выплеснуть все то горе, что накопилось в душе за эти семьсот семьдесят восемь дней неволи и мук.

На задымленной площади члены Военного совета осматривали вместе с писателями уцелевший памятник Богдану Хмельницкому. Ватутин присоединился к ним. Летали и кружились черные хлопья копоти. Сквозь дым пробился солнечный луч и осветил скачущего всадника с булавой.

— Жив наш Богдан, жив! — воскликнул Юрий Яновский.

На Крещатик сквозь клубы дыма и снопы искр можно было добраться только пешком. Гордость киевлян — главная улица города — лежала в мертвых развалинах. Крещатик горел, дымился. Всюду груды камней, раздробленная взрывами арматура. От кирпичных стен остались кривые зазубренные клыки. Они напоминали черную челюсть какого-то чудовища. Когда-то Крещатик славился своими тенистыми каштанами, а сейчас на правой стороне стоял только один великан — серебристый тополь. В конце Крещатика уцелели некоторые дома, и теперь их надо было защитить от бушующего огня. Ватутин приказал усилить специальные отряды по борьбе с пожарами и немедленно приступить к разминированию зданий.

Потом все пошли по безлюдным улицам. Из окон университета вырывалось пламя. Внутри здания раздавались частые взрывы. Дым наплывал на бронзовую фигуру Тараса Шевченко. И от снега, лежащего на его руке, он казался раненым воином. За спиной Кобзаря чернели коробки разрушенных домов и дымились крыши музеев.

Ватутин снял фуражку и, кланяясь Кобзарю, тихо и печально сказал:

— Тарас, Тарас, посмотри, что они сделали с Украиной...

11

В подземном кабинете под Винницей Манштейн, звеня шпорами, мечет быстрые нервные шажки.

После взятия войсками Ватутина Киева обычная маска ледяного спокойствия слетела с его лица. Он резко останавливается, смотрит на Буссе, потом на Шульц-Бюттгера:

— В ставке я разговаривал с фюрером всего лишь один час. Но с меня хватит и этого... Только интересы нашей группы армий удержали меня от желания подать в отставку. — Фельдмаршал просматривает радиограммы штабов разбитых под Киевом дивизий и бросает их на стол. — Господа, при разговоре с фюрером я дал ему слово возвратить Киев. Группа армий «Юг» должна отомстить Ватутину за разгром пятнадцати дивизий.

Манштейн включает «телефункен». В подземный кабинет врывается орудийный грохот.

— Москва салютует войскам Ватутина двадцатью четырьмя артиллерийскими залпами из трехсот двадцати четырех орудий. Такого салюта еще не было. Это самый большой, — говорит Шульц-Бюттгер.

Удар пушек вызывает на лице Манштейна невольные гримасы. Шульц-Бюттгер переводит каждое слово московского диктора.

— Со взятием Киева нашими войсками захвачен важнейший и наивыгоднейший плацдарм на правом берегу Днепра, имеющий важное значение для изгнания немцев из Правобережной Украины.

— Это мы еще посмотрим... — угрожающе, по-фюрерски, поднимает кулаки Манштейн и поворачивает ручку выключателя. Звеня шпорами, он подходит к настенной карте. «Прежде всего надо успокоиться и отогнать страх». Фельдмаршал берет указку. Резко взмахивает палочкой из слоновой кости. — Итак, господа, точный расчет и анализ... И разговор начистоту. Я знаю, что в этой обстановке было бы разумно оставить Крым и получить дополнительно сто тысяч войск. Но о таком решении не может быть и речи. Фюрер не даст согласия. Мы не можем потерять Крым — наш передовой авианосец. Прошу помнить: он придает уверенность и определяет политику наших союзников в районе Черного моря. Сейчас все взоры необходимо обратить на плацдарм под Киевом, где мы должны совершить «тигровый прыжок» — пойти по тылам большевиков, отрезать от днепровских переправ войска Ватутина и, в конечном, счете, разгромить весь его фронт. Возможно ли это? Да, господа, «тигровый прыжок» вполне осуществим. Большевистское превосходство в силах будет сведено на нет умелыми действиями наших подвижных войск. По пути из ставки, находясь в самолете, я в достаточной мере все продумал и взвесил. Взгляните на карту, господа. В Каневе мы занимаем довольно прочный плацдарм, и, как видите, он разъединяет на Днепре два советских фронта. Это в значительной мере облегчает план наших действий. Я уже не раз говорил: кто атакует — тот добивается победы. К занятому большевиками Фастову сейчас подходит отлично вооруженная и укомплектованная танковая дивизия фон Шелла. Развернув ее, мы под прикрытием стального щита сосредоточиваем семь танковых и моторизованных дивизий, а также семь пехотных. Наносим молниеносные удары на левом фланге и выходим на Житомирское шоссе. Сейчас же под Белой Церковью приходит в движение наш испытанный в боях сорок восьмой танковый корпус Балька. На правом фланге мы захватываем Васильков. И дальше два наших танковых клина сходятся в Киеве. У меня все. Ваше мнение, господа?

— Пожалуй, это лучшее, что только можно придумать в данной обстановке, — сказал Буссе.

— А что думает Бюттгер? — спросил Манштейн.

— Я думаю о том, когда же мы в штабе группы самым решительным образом откажемся от мысли рассматривать Красную Армию как некую гидру, у которой вместо одной отрубленной головы вырастают две новых?! Большевики умеют воевать, их войска охвачены духом победы, а мы эти важные факторы сбрасываем со щита и все успехи противоборствующей стороны сводим только к численному превосходству. А ведь сейчас оно у Ватутина не такое значительное.

— Довольно, Бюттгер! — звякнул шпорами Манштейн. — Приведенное вами образное сравнение отражало и продолжает отражать мой взгляд на всю нашу борьбу на Восточном фронте. Вы должны помнить об этом и впредь не допускать бестактности.

«Вот тебе и разговор начистоту, — мелькнула у Шульц-Бюттгера мысль. — Какие ни приведи доводы — все равно фельдмаршал останется при своем мнении. Я только навлеку на себя его гнев». И он сказал с явной покорностью:

— Я полностью разделяю мнение Буссе. Изложенную нам господином фельдмаршалом операцию считаю вполне осуществимой. Осмелюсь лишь заметить: на внезапность наших ударов рассчитывать нельзя. Они наносятся из мест, взятых русскими под особое наблюдение.

— Вы правы, Бюттгер, я думал об этом, — смягчился Манштейн. — Если бы правый фланг большевиков обхватить глубже, внезапность сопутствовала бы нашему контрудару. Однако перегруппировка войск поглотила бы все драгоценное для нас время. На что же надо рассчитывать? На силу ударов и стремительное развитие атаки. Этому подчинить все.

И тут же фельдмаршал вместе с Буссе и Шульц-Бюттгером засели за разработку плана «Тигровый прыжок».

Постепенно связанные с этим планом надежды успокоили Манштейна, и он снова стал «ледяным фельдмаршалом».

После полночи связь со штабом фон Шелла прервалась. Вначале на это никто не обратил внимания, потом Шульц-Бюттгер накричал по телефону на дежурного офицера, потребовал немедленно восстановить связь со штабом танковой дивизии.

— Где же все-таки фон Шелл? — спросил Манштейн.

— Сейчас уточню... — ответил Шульц-Бюттгер.

— Странно... Не мог же его штаб провалиться сквозь землю. Фон Шелл... Что-то не припоминаю этого генерала. На каком фронте он воевал?

— Фон Шелл — новобранец, господин фельдмаршал, но особый и счастливый. Встал из кресла, покинул в тылу кабинет — взамен получил дивизию. — И Шульц-Бюттгер побежал на радиостанцию. Появился он совершенно расстроенным. — Штаб фон Шелла больше не существует. Неожиданная встреча с советскими танками и полный разгром. Фон Шелл пешком пришел на КП Балька. Необстрелянная двадцать пятая танковая дивизия понесла значительные потери и, пожалуй, на две-три недели вышла из строя.

— У Шелла шок... Надо выяснить, продвигаются ли советские танки дальше. Мы имеем возможность устроить им западню.

— Нет, они остановились.

Манштейн вдавил окурок сигары в хрустальную пепельницу.

— Господа, совесть не позволяет мне терпеть на посту командира дивизии такую бездарную тыловую крысу.

— Сейчас фон Шелла легко отстранить от должности, — начал осторожно Буссе. — Но надо ли так поступать сгоряча, не выяснив всех обстоятельств ночного боя? Да к тому же встречного, самого тяжелого. Тень падает и на испытанные передовые войска, которые позволили советским танкам незаметно проскользнуть в наш тыл. К тому же командующий армией Раус приказал совершить такой быстрый марш к Фастову, который для недавно сформированных частей просто пагубный. Я советую не спешить. Фон Шелл — большой приятель Гудериана, он в дружеских отношениях с Гиммлером. Надо ли нам вступать в конфликт с этими влиятельными лицами?

— Я не вижу другого выхода...

— А выход есть. Создать новый штаб дивизии из наших опытных офицеров. Я убежден: фон Шелл не станет мешать его распоряжениям.

— Пожалуй, вы правы... С этим можно согласиться. — Позванивая шпорами, Манштейн стал прохаживаться вдоль настенной карты. — Проклятая ночь, она подарила нам ящик Пандоры. Придется повременить с «Тигровым прыжком». Подойдут еще свежие силы, и мы подготовим контрудар самым тщательным образом. — Звонко звякнув шпорами, он остановился и, окинув взглядом карту, сказал: — Крохотный плацдармик у села Новые Петровцы превратился в стратегический, и, не скрывая своей цели, большевики по радио заявили на весь мир, что он дает им возможность изгнать нас из Правобережной Украины. — Он еще звонче звякнул шпорами. — Нет, господа, предчувствие меня не обманывает, вернее, строгий расчет и анализ обстановки подсказывают: на Днепре пальма победы будет в наших руках.

12

Фронтовые синоптики предсказали Ватутину не совсем обычную зиму на Украине. Такую, какая приходит в здешние края только раз в сто лет: с теплыми южными ветрами, с дождями и мокрым снегом. Реки рано взбухнут и разольются. Оживут ручьи и наполнят каждый овражек водой. Распутица расквасит дороги и превратит в полях благодатный чернозем в непролазную грязь, в черное цепкое месиво. Ватутин не только думал, но уже с карандашом в руках подсчитывал, какой труд придется затратить члену Военного совета фронта по материальному обеспечению Никифору Тимофеевичу Кальченко и всем его подчиненным, чтобы своевременно обеспечить за Днепром войска фронта всем необходимым для продолжения гигантской битвы. Подсчитывая количество необходимых боеприпасов, горючего и продовольствия, он изредка посматривал на сурово-озабоченное лицо Кальченко. В душе он уважал этого распорядительного, с особой хозяйственной хваткой человека, умевшего в самых тяжелых условиях перебрасывать на большие расстояния тысячи тонн срочного груза.

Он называл Кальченко всегда только по-дружески: Никифор. Вот и сейчас, протянув листок, сказал:

— Взгляни, Никифор, это на будущее.

Пробежав листок, Кальченко чуть кивнул:

— Не подкачаем.

Ватутин предложил Кальченко поужинать, и тут в дверях появился недавно назначенный на пост начальника штаба фронта генерал Боголюбов.

— Товарищ командующий, западнее Фастова на участке двадцать первого стрелкового корпуса гитлеровцы предприняли ночную атаку. Думал: разведка боем, но сейчас уверен: начало крупного контрудара.

Ватутин позвонил командарму Москаленко и, выслушав его, склонился над картой. Все молчали. Ватутин обдумывал свое решение и, не отрываясь от карты, сказал:

— Мы разыгрывали многие варианты вражеского контрудара. Предполагали, что последует самый дерзкий и смелый из района Фастова прямо на Киев. Но замысел Манштейна иной. Он пытается взять Корнин, чтобы ударить на Брусилов. Затем вырваться на Житомирское шоссе, рассечь армию Москаленко на две части и окружить нашу житомирскую группировку. Москаленко просит подкреплений. Это разумно. На помощь ему перебрасываем танковую армию Рыбалко, артиллерийскую дивизию Волкинштейна и часть сил Шестидесятой армии.

— А как быть с наступлением наших двух правофланговых армий на Коростень и Овруч? Продолжать или приостановить его? — спросил Боголюбов.

— У нас там успех. Даже в острой обстановке его надо развивать. Это ослабит противника, заставит заняться переброской войск под Коростень и Овруч.

Всю ночь штаб фронта работал с предельной нагрузкой и сам Ватутин ни на минутку не сомкнул глаз, следя за маршем посланных на помощь Москаленко войск, а также за районами сосредоточения и развертывания крупных сил, переданных из резерва Ставки в распоряжение фронтового командования. На правом берегу Днепра уже находилась прибывшая с Северного Кавказа 18-я армия генерала Леселидзе. Подходили корпуса танковой армии генерала Катукова и 1-й гвардейской общевойсковой армии, во главе которой стал генерал Гречко.

Легко отдать приказ о переходе танковой армии на новые позиции. Пусть командарм заботится о марше. Это его дело выйти в срок в указанный район. Но не таким человеком был Ватутин, чтобы, отдав распоряжение, отойти в сторонку и успокоиться, взвалить всю тяжесть похода на чужие плечи. Он тут же подсчитал с Кальченко, сколько на станции Дарница находится горючего, и потребовал снабжать им в первую очередь танкистов Рыбалко. Он позаботился, чтобы запасные траки, пальцы и катки без малейшего промедления доставлялись со складов танковым экипажам. Легкий морозец сменился оттепелью. Дороги покрылись грязью и водой, а танкисты ходили в валенках. Не медля он позвонил начальнику тыла Красной Армии генералу Хрулеву, и тот дал слово прислать на транспортных самолетах кирзовые сапоги.

Между тем обстановка в районе вражеского контрудара все более накалялась. Гитлеровцы захватили Корнин и нацеливались на Брусилов. Из показаний пленных выяснилось: главный удар наносили испытанные в боях и полностью укомплектованные первая танковая дивизия и танковая дивизия «Лейб-штандарт», поддержанные шестьдесят восьмой пехотной. А на флангах упорно продвигались вперед седьмая и девятнадцатая танковые дивизии.

Ватутин выехал на фронт. Когда накалялась обстановка, он всегда поступал так, чтобы увидеть поле боя, мысленно поставить себя там на место солдата, выяснить, какую тактику применяет враг, какими боевыми порядками наступает, и наметить план ответных действий.

Знакомое Житомирское шоссе то поднималось в гору, то уходило вниз. Кюветы были забиты поврежденными грузовиками, полосатыми, словно зебры, вражескими бронетранспортерами, брошенными пушками, опорными плитами минометов, которые напоминали огромных черепах.

Слух уже улавливал удары дальнобойных батарей. Постепенно эти тяжелые удары слились в сплошной гул все нарастающей артиллерийской канонады. В хмуром небе вспыхивали воздушные схватки, и тогда оно, как на Курской дуге, начинало звенеть до предела натянутой струной. И нередко под плоскостями вспыхивали ярко-оранжевые звезды. Они искрились, росли. Пламя охватывало самолет, и он, заглушая все звуки, входил в «штопор», тянул к земле полосу дыма.

Комадный пункт Москаленко находился на небольшой высотке, в хорошо замаскированном окопе, в трех километрах от поля боя.

— Манштейн не считается ни с какими потерями, товарищ командующий. Он бросает в бой сразу до четырехсот танков. Но свои позиции мы удерживаем, — доложил Москаленко.

Ватутин прильнул к стереотрубе.

Впереди двигались тяжелые «тигры» с десантами автоматчиков на броне. К ним старались прижаться бронетранспортеры с пехотой. На флангах ползли «фердинанды».

Приблизительно метрах в двухстах от первой волны катилась вторая — средние танки, а за ними, увязая в грязи, шли тяжелым шагом штурмовые батальоны.

И снова интервал в двести-триста метров — и третья волна — средние, легкие танки и в боевых порядках пехоты — зенитные пушки.

«Все как на Курской дуге, — подумал Ватутин. — Только пехота даже под обстрелом не хочет ложиться в грязь и несет большие потери... Контрудар! Вот чем можно приостановить продвижение гитлеровских мерзавцев на Киев». С этой мыслью он возвратился в Святошино на свой КП.

Два танковых корпуса совместно с кавалерийским нанесли контрудар и ожесточили сражение. Скупые строки донесений говорили о накале битвы. Шестнадцатого ноября войска фронта уничтожили шестьдесят фашистских танков. На следующий день — восемьдесят, а через пять дней — сто. Ночь с семнадцатого на восемнадцатое ноября принесла Ватутину душевную боль. Две танковые дивизии врага ворвались в Житомир и к рассвету полностью овладели городом.

Внешне Ватутин казался спокойным и невозмутимым, но мысли его возвращались к Житомиру, жгли мозг и не давали покоя. Было утешение в том, что войска, покидая Житомир, не понесли значительных потерь. Противнику не удалось окружить их. Они отошли в порядке и заняли новые позиции, готовые ударить фашистским дивизиям во фланг, если те попытаются устремиться на Киев.

Ватутин с особой болью думал о жителях Житомира, снова попавших в неволю, которая грозила им пытками, виселицами и расстрелами. Казалось, он, как командующий фронтом, сделал все возможное, обороняя за Днепром каждую пядь родной земли. Но оборона принесла на какое-то время пассивность фронту. Это дало сильной танковой группе врага свободу действий. И она стала наносить удары то на одном направлении, то на другом. «Я должен был ответить на каждый удар двойным ударом, но... продолжал больше обороняться. В этом ошибка и все неудачи. Если бы не близость Киева, не боязнь потерять его, то я давно бы пошел на риск, на самые смелые наступательные действия. Надо взглянуть по-иному на фронтовые события. Ударить на Житомир и Бердичев, взять Белую Церковь, нависнуть над каневским клином немцев». И он засел с Боголюбовым за разработку плана ответных наступательных действий. «А как отнесутся в Ставке к потере Житомира?» — эта мысль тревожила Ватутина. Чтобы восстановить линию фронта и пойти дальше, добиться коренного перелома, надо выиграть время, до предела уплотнить его. Он уже не терял ни одной минуты и с утроенной энергией готовился к ответным ударам.

Поздно вечером, в разгар работы, позвонил по ВЧ начальник Генерального штаба Антонов и предупредил Ватутина о том, что в качестве представителя Ставки на Первый Украинский фронт выехал маршал Рокоссовский, которому поручено разобраться в обстановке на месте и принять все меры к отражению наступления врага.

Ватутин ждал приезда Рокоссовского. И когда они встретились, он рассказал маршалу все, о чем думал и к чему готовил войска в последние дни.

Рокоссовский, ознакомившись со всеми приказами и распоряжениями Ватутина, стал внимательно изучать оперативную карту с планом будущих наступательных действий.

Ватутин напрямик спросил:

— Товарищ маршал, когда прикажете сдать вам фронт?

На красивом лице Рокоссовского появилась чуть заметная улыбка. Его голубые глаза смотрели на Ватутина приветливо. Он сказал:

— Николай Федорович, я прибыл не с целью расследования, а как сосед, желающий по-товарищески помочь устранить трудности, которые вы временно испытываете. Ознакомившись с обстановкой и вашими планами, я вижу, что вы, как командующий фронтом, находитесь на месте и руководите войсками уверенно. Я позвоню по ВЧ Верховному и скажу, что если бы я командовал Первым Украинским фронтом, то делал бы все точно, как Ватутин.

Это одобрение Рокоссовского было дорого Ватутину. Оно наполняло душу уверенностью и ободряло. Беседы двух полководцев не только прояснили оперативную обстановку под Киевом, но и позволили зримо, масштабно представить себе действия войск в будущих наступательных операциях. Они сошлись на том, что Манштейн, бросив в бой свои резервы, сейчас всеми силами старается навязать советским войскам позиционную форму борьбы. Ватутин должен был не давать врагу передышки, бить его непрерывно. А на избранных участках прорыва создавать более мощные, чем у гитлеровцев, группировки войск. Уже можно было думать об освобождении дорогой сердцу Рокоссовского многострадальной Польши, о помощи народам Венгрии, Румынии, Болгарии и Югославии. Все это требовало исключительной подвижности войск и нанесения по врагу еще более мощных согласованных ударов.

На второй день пришла депеша. Ставка разрешила Рокоссовскому вернуться на Белорусский фронт. Всего один день провели полководцы вместе. Но он подарил им крепкое, боевое товарищество.

После отъезда Рокоссовского Ватутин в присущем ему быстром темпе принялся готовить войска к наступлению. Все Святошино потонуло в снегу. Усилились порывы северного, хлесткого ветра, и зашипели сухие, колючие вихри метели. Где-то в лесу на крышах брошенных жителями дачных домиков гремело сорванное налетевшим бураном железо. Точно так же оно гремело на крыше разбитой снарядами будки бакенщика, когда после объезда войск Ватутин свернул к Днепру, чтобы проверить работу паромных переправ и лично убедиться, надежно ли охраняются понтонные мосты от воздушных налетов.

Стрела понтонного моста уходила в туман. К ней спешили люди с котомками, с корзинами, с узлами. Некоторые катили тележки с нехитрым домашним скарбом. Киевляне покидали город. Ватутин, догнав на мосту женщин, обратился к самой пожилой:

— Куда вы идете? Зачем уходите?

— А ты, сынок, разве не слышишь? — Пожилая женщина с корзиной замедлила шаг. Долетели глухие удары дальнобойных пушек. Она в страхе перекрестилась. — Гитлер подходит.

Митя Глушко остановил бородатого старика.

— А вы куда, дедушка?

— В Борисполь, — кряхтя, ответил бородач, сгибаясь под тяжелой ношей.

— С таким мешком? — посочувствовал Митя. — Вот это турне, — удивился он.

— Та, справді що дурне, — закивал из-под мешка бородач.

— Возвращайтесь! — сказал пожилой женщине Ватутин.

— А ты бы, сынок, оставил сейчас родную мать в городе? Скажи мне, оставил бы?

— Оставил. Они не возьмут Киев.

— Я вижу, сынок, что ты генерал. А вот чем командуешь?

— Фронтом.

Она быстро пошла по длинной стреле понтонного моста.

— Бабоньки, стойте! Стойте, бабоньки!

Нагнала своих товарок. Что-то принялась доказывать им. Вначале женщины в нерешительности топтались на месте, но потом все-таки возвратились назад. Только одна из них, отмахиваясь перчаткой, ушла на левый берег.

Спустя три дня, выступая на городском митинге у памятника Тарасу Шевченко, он увидел в толпе знакомую пожилую женщину и рядом с ней бородатого старика. С какой гордостью они смотрели на него, словно хотели сказать: «Мы тебе верим, сынок!»

И Ватутин, окинув взглядом оперативную карту, ввел в будущий прорыв на участке Восемнадцатой армии Леселидзе танковую армию Рыбалко, а танковую армию Катукова направил на Казатин.

За окном усилились порывы ветра, и под вой вьюги раздался звонок ВЧ. Ватутин, сняв трубку, услышал негромкий, медлительный голос Верховного Главнокомандующего:

— Здравствуйте, товарищ Ватутин. Я звоню из Тегерана. Доложите обстановку.

— Товарищ Сталин, положение пока тяжелое. К Манштейну все время подходят подкрепления. Как вам известно, враг захватил Житомир. Он ворвался в Брусилов и Коростышев. Его танки вышли на Тетерев и угрожают Киеву. Мы готовим ответный удар.

— Пора достойно ответить зарвавшемуся врагу. Проучить его как следует за Днепром, чтобы раз и навсегда отвести угрозу от Киева. — И негромкий, медлительный голос смолкает в трубке.

Сталин входит в большой светлый зал в стиле ампир в здании Советского посольства в Тегеране. За окнами тихо шумит старый парк. Журчат арыки. Высокие кедры, платаны и плакучие ивы чуть тронуты желтизной. Вечер. Теплая иранская осень.

Посреди зала — покрытый кремовой скатертью круглый стол с флажками Советского Союза, Соединенных Штатов Америки и Великобритании. Идет конференция трех союзных держав. За столом Председатель Совета Народных Комиссаров СССР Сталин, президент США Рузвельт и премьер-министр Великобритании Черчилль. Члены делегаций, среди которых Ворошилов и Молотов, а также генералы, консультанты, эксперты и переводчики.

Сталин:

— Господин президент, господин премьер, господа! Я рад, что серьезные разногласия остались позади. Наши соглашения в Тегеране об открытии второго фронта приближают сокрушение фашистской Германии.

Эти слова моментально переводятся на английский язык.

Вслушиваясь в них, одобрительно кивает Рузвельт. Он сидит в своем кресле на колесах, которое совершило с ним путешествие из Вашингтона в Тегеран.

Внимательно слушает Черчилль. В углу рта зажата дымящаяся сигара.

— Наша страна борется с основными силами Гитлера. Судите сами, на Восточном фронте он держит двести шестьдесят дивизий.

К Рузвельту ближе придвигается переводчик. К Черчиллю — тоже. Сталин продолжает:

— Я только что разговаривал с генералом Ватутиным. Под Киевом сложное положение. Противник продолжает наступать. Его цель — овладеть Киевом. Он отбил у нас Житомир — важный железнодорожный узел. Обстановка на Украине заставит нас еще кое-где отступить. Но это явление временное. Скоро праздник будет и на нашей улице. — Он обращается к Рузвельту: — Вы, господин президент, произнесли в Тегеране долгожданные слова: «Мы не только хотим пересечь Ла-Манш, но и преследовать противника в глубь территории».

Рузвельт кивает головой. Черчилль продолжает внимательно слушать переводчика. Глава советской делегации заканчивает речь:

— Русские обязуются приковать немецкие дивизии на Восточном фронте и помочь действию наших союзников.

Рузвельт, с кресла на колесах:

— Я считаю, что конференция была весьма успешной. Она является историческим событием, подтверждающим не только нашу способность совместно вести войну, но так же работать для дела грядущего мира в полном согласии.

Через день в том же просторном зале Большую тройку и членов делегаций союзных держав встречает торжественный рокот военного оркестра. В почетном карауле с автоматами наперевес стоят советские и английские офицеры.

Смолкает музыка, и Черчилль, одетый в серо-голубой мундир с множеством орденских лент, подходит к столу. Он открывает крышку продолговатого футляра, достает меч с двуручным эфесом. Его ножны украшены перламутровой инкрустацией.

Черчилль торжественно приближается к советской делегации.

— Его величество король Георг Шестой повелел мне вручить вам этот почетный меч. — Передает меч Сталину и продолжает: — На лезвии меча надпись: «Подарок короля Георга Шестого людям со стальными сердцами — гражданам Сталинграда в знак уважения к ним английского народа».

Пофыркивая моторами, к парадному крыльцу английского посольства подходят автомобили. Дымя сигарой и улыбаясь, Черчилль провожает своих гостей. Уходит машина со Сталиным, с Рузвельтом. На мягкие сиденья сверкающих черным лаком лимузинов усаживаются генералы в расшитых золотом мундирах, дипломаты во фраках с белоснежными манишками.

Черчилль покидает парадное крыльцо. Он входит со своим другом и советником Бренданом Бракеном в опустевшую столовую, где столы еще заставлены вазами с фруктами, блюдами с восточными сладостями и различной формы бутылками, хранят следы большого пиршества.

— У меня все еще перед глазами именинный пирог с шестьюдесятью девятью зажженными свечами. День твоего рождения, Уинстон, отпразднован славно. Все было торжественно и великолепно.

Черчилль разводит руками:

— Со мной происходит что-то странное... Мне кажется, что я вижу дурной сон... Кто бы мог подумать, что день своего рождения я буду праздновать вместе с коммунистами?! — Он невесело усмехается. — Сталин подарил мне каракулевую шапку. Ну, что ж... Она еще может мне пригодиться для похода на Москву. — Премьер-министр тянется к батарее бутылок. — Я, кажется, выпью сегодня все, что видит глаз. Мне тяжело. Всю жизнь я мечтал обнажить меч против Советов. — Бутылка дрожит в его руке. — И вот в Тегеране, по приказу короля, я преподнес русским коммунистам почетный меч. Это не простой дар Сталинграду. Это признание военных заслуг Советской России. — С видом полного отчаяния: — После Тегерана мы вынуждены открыть второй фронт. Успехи русских заставляют нас сделать это. — С яростью наливает виски. — Сейчас истинные свои чувства и мысли приходится охранять полками лжи. Когда-то Ленин назвал меня величайшим ненавистником Советской России. Таким я был, есть и останусь. Да, мы откроем второй фронт, но... Потом обстановка покажет: возможно, когда мы пойдем вперед, то не станем разоружать немецкие дивизии, а повернем их штыки против большевиков. Исполнится ли мое желание? Трудно сказать... Это так же сложно, как привести к власти после освобождения Польши ее лондонское эмигрантское правительство. Но об этом надо заботиться. Насаждать в Польше подпольные организации и противиться установлению народной власти. Москва хочет видеть Польшу сильной, независимой и дружественной ей страной. Мне такая Польша не нужна. Пусть она будет не стальной, а кисельной, покорной нам, или же стоит на краю пропасти.

Брендан Бракен молча пьет маленькими глотками шампанское.

— Вы молчите, Брендан? Молчание, говорят, знак согласия. Но в отдельных случаях бывает и наоборот... Я привык читать чужие мысли и знаю, о чем вы думаете. Если бы я не сменил Чемберлена, то, возможно, бывшие мюнхенцы склонили бы гордого британского льва к ногам Гитлера. Я знаю, вы одобряли мое намерение вступить в союз с коммунистической Россией. И вдруг такой поворот! Видите ли, Брендан, времена меняются, жизнь уходит вперед, ох как уходит! И политика становится иной. Но если вы помните мой роман «Саврола», увидевший свет сорок три года тому назад, то в этой перемене моих убеждений нет ничего неожиданного. Впрочем, нет нужды так далеко оглядываться. Вспомните произнесенную мною речь в день нападения Германии на Советскую Россию. Да, там были такие слова: «Мы поможем России и русскому народу всем, чем только сможем...» Но тогда же мною были сказаны и другие слова. Вот они: «За последние двадцать пять лет никто не был более последовательным противником коммунизма, чем я. Я не возьму обратно ни одного слова, которое сказал о нем». Я признаюсь вам, Брендан: моя борьба против фашизма заключалась прежде всего не в искоренении нацистских порядков, установленных внутри Германии, а в разрушении силы, способной противостоять нашей политике и экономике. Вот в чем суть. А теперь главное то, что я вынашиваю в своем сердце, — басит Черчилль. — Я еще не знаю, где, и когда, и при каких обстоятельствах, то ли в Англии, или даже в Америке я произнесу речь. Она будет подобна взрыву флотилий и всколыхнет людской океан... Я призову все страны к особой войне с большевистской Россией. Война будет не «горячая», а «холодная». Но та-ка-я!.. К дьяволу все договора! Я переверну вверх дном все наши отношения. Как это сделать — надо еще обдумать, а пока, после Тегерана, мы вынуждены открыть второй фронт. Я пью с горя. — Черчилль медленно подносит к губам хрустальный бокал.

13

С хрустальным бокалом в руке Манштейн. Он среди офицеров и генералов штаба армий «Юг».

Фельдмаршал все выше поднимает бокал.

— Господа! Под натиском восточных масс мы оставили Киев. Но час наступил! Этот город снова будет наш. — Офицеры и генералы слушают Манштейна с одобрением. В бокале пенится шампанское. Он продолжает отрывисто: — Я позволю себе вспомнить прошлое... В Арденнах мы одним ударом покончили с французами. То же будет и на Днепре. Мы с блеском здесь повторим Арденны и сокрушим фронт Ватутина. Стойкость нашей пехоты, как щит, отразит все контрудары большевиков. И тогда еще один только натиск, еще один бросок «тигров» — и мы в Киеве. — Он смотрит на стенные часы. Стрелки показывают 12. — С Новым годом, господа!

Раздаются аплодисменты, все шумно встают, в бокалах играет и пенится французское шампанское, доброе, старое Поммэри э Грено».

Входит адъютант фельдмаршала, кладет на белоснежную скатерть радиограмму командира 8-й танковой дивизии. Манштейн пробегает ее: «Торопитесь с поддержкой. Русские расширяют прорыв. Вынужден отступать». За праздничным столом фельдмаршал старается отнестись к тревожному сообщению с фронта спокойно. Он слегка кивает головой. Адъютант выходит и через несколько минут появляется снова. Командир 19-й танковой дивизии радирует: «Атакован советскими танками. Горючего нет. Помогите, помогите, помогите!» Манштейн вынужден прервать праздничное пиршество. Он порывисто встает и на лестнице бросает своему адъютанту:

— Да, наступает денечек... — На ступеньках позванивают фельдмаршальские шпоры, глухо звякают в длинном коридоре. Заложив руки за спину и размашисто шагая, Манштейн продолжает с горькой иронией: — Когда-то Мефистофель советовал: «Ты представь лишь штабу все заботы: и, как фельдмаршал, можешь ничего ты не делать...» Теперь даже мефистофельская мудрость устарела...

Манштейн входит в подземный кабинет. Буссе работает над картой.

Фельдмаршал, мельком взглянув на оперативную карту, отшатывается.

Буссе со злостью бросает карандаш.

— Наш двадцать четвертый танковый корпус потерпел тяжелое поражение. Он просто смят. Где находятся его дивизии и какие они понесли потери — пока неизвестно. Думаю, что их остатки укрылись в лесах восточнее Житомира, который висит на волоске.

— Дайте лупу! — Манштейн, напрягая зрение, наводит увеличительное стекло на карту. — Следует немедленно передвинуть дальше на юг сорок восьмой танковый корпус. Прикрыть им Казатин и Бердичев, чтобы спасти железнодорожные магистрали, необходимые для снабжения войск в излучине Днепра.

В подземное убежище вваливается забрызганный дорожной грязью Шульц-Бюттгер. Стряхивает с шинели снег.

— Господин фельдмаршал, я прямо из Житомира... Наши войска оставили город.

— Докладывайте, Бюттгер, докладывайте.

— Это был ад, господин фельдмаршал. Или совершенно ужасный капкан. В Житомире скопились панически настроенные тылы двух корпусов и, как назло, прибыла артиллерийская дивизия, забив улицы пушками и машинами. И тут через город пошли еще вдобавок три танковые дивизии Балька. Это было чудовищное месиво из машин. Трудно себе представить, что там творилось. За городом, чтобы избежать смертельной пробки, я отдавал приказы от вашего имени и направлял войска прямо через лес, точно так, как делают это русские, когда попадают в подобное положение. И все же, господин фельдмаршал, даже при такой панике и неразберихе удалось организовать оборону.

— Это не пальма победы, но кое-что значит, — проронил Манштейн и, напрягая зрение, снова сквозь увеличительное стекло принялся изучать карту.

Он провел бессонную ночь, истязая свой мозг, чтобы найти выход из кризисной обстановки. Стягивал войска из-под Винницы... Из-под Умани... Собирал в стальные кулаки прибывшие дивизии из-под Ленинграда, из Франции и Норвегии. Когда откладывал в сторону лупу и давал отдохнуть воспаленным глазам, к нему возвращались одни и те же мучившие его мысли: «Боже мой, что же случилось? Испепеленный до самой Волги Советский Союз, этот «карточный домик», «колосс на глиняных ногах», поставил на фронте великую Германию со всеми ее союзниками на край бездонной пропасти. — Манштейн, каменный человек, ошеломлен. Ему становится страшно: — Никакие танковые клинья не смогли расколоть эту красную страну. Неужели потухает и закатывается звезда германской армии? Какие жуткие мысли лезут в голову и каждая как заноза, как гвоздь! Немецкий солдат остался болванчиком на поле боя, а советский солдат перерос его и пошел вперед по силе духа и оружия. Не так давно Днепр был пальмой нашей победы, а сейчас грозит нам стать могилой. Где мы проглядели начало своей гибели?! Нет, нет! Прочь эти мысли, прочь! Я должен привести войска к победе. — И он, как заклинание, стал про себя повторять: — У нас есть ещё силы. Я верю в ничейный исход войны».

Однако как ни подхлестывал фельдмаршал приказами и телефонными звонками своих генералов, как ни выжимали они последние силы из дивизий, все же Конев освободил Кировоград, а Ватутин — Белую Церковь. Бессонные ночи, которые проводил Манштейн за оперативной картой, не помогли его войскам. Так тщательно продуманная им оборона Казатина и Бердичева не принесла ожидаемого успеха. Манштейн был ошеломлен потерей этих городов. В голове опять шевельнулась новая мысль: «Когда наступаешь — дорога кажется невестой, а когда отходишь — старой каргой». Дальнейшее пребывание под Винницей было уже небезопасным, и он приказал штабу армий «Юг» переехать в Проскуров, а бывшую ставку фюрера «Вервольф» заминировать и подготовить к взрыву.

Какое, бы ни было осложнение на фронте, Манштейн никогда не пропускал коротких прогулок. Вот и сейчас, взглянув на часы, он подумал: «Мне нужен не только глоток победы, но и глоток воздуха». И по коридору вышел из бетонного убежища.

Он шагал широким шагом по расчищенной асфальтовой дорожке. На клумбах, где цвели хризантемы и голландские тюльпаны, теперь лежал ноздреватый, осевший от дождя снег. С реки дул ветер и, забивая дыхание, словно старался загнать фельдмаршала назад в подземелье. Солдаты уже выносили из бетонного убежища штабное имущество, грузили его на машины. Они пытались втащить в кузов макет Восточного вала. Неожиданно тяжелый ящик с песком и глиной сорвался с грузовика и с треском упал. На мокром снегу — изломанные картонные днепровские кручи, ветряки, селения — весь рухнувший Восточный вал.

«Какое зловещее предзнаменование. Но я не суеверный человек», — подумал Манштейн и, проходя мимо разбитого деревянного ящика, носком сапога расшвырял макетики ветряков.

Зябко поеживаясь, он вошел в подземный кабинет, где Шульц-Бюттгер поспешил помочь ему снять отяжелевшую от дождя шинель.

— Пока вы прогуливались, господин фельдмаршал, наш фюрер, кажется, нашел панацею от всех бед.

— Опять острые словечки. Я вас предупреждал...

— Никак нет! Я только что вел переговоры с генштабом. Подписан приказ, и скоро мы его получим. Каждый город будет объявлен крепостью, и, в случае его сдачи, старший военачальник, ведавший обороной, пойдет под трибунал.

— Что-что?! Объявить любой город крепостью, конечно, можно. Но где взять крепостные стены и обученные гарнизоны? Подобная тактика приведет войска только к излишним потерям. Ну, хорошо, приказ еще не получен, пусть он не внушает тревог. А пока, господа, займемся неотложными проблемами.

— К числу неотложных проблем я отношу наш каневский выступ, или клин, вбитый нами в оборону противника. Конечно, он играет большую роль, разъединяя два советских фронта. Но... После того, как мы потеряли Кировоград и Белую Церковь, положение наших двух армейских корпусов, придвинутых к Днепру, ухудшилось, — отрываясь от карты, сказал Буссе.

— Вы предлагаете, Теодор, покинуть Каневский плацдарм, отвести войска. Не так ли?

Буссе в нерешительности пожал плечами. К нему на помощь поспешил Шульц-Бюттгер.

— Господин фельдмаршал, покинуть Каневский плацдарм тяжело. Но, пока не поздно, это надо сделать... Иначе мы получим «котел» на Днепре.

— Не робейте, Бюттгер, и не пугайте меня тенью нового Сталинграда. Вы советуете оставить Каневский плацдарм, а потом очередь дойдет и до Никопольского. А ведь эти плацдармы грозовыми тучами нависают над русскими войсками. Думайте не о том, как уйти оттуда, а как там остаться. Вас, Бюттгер, пугает призрак прошлого. Что такое Сталинград на Волге? Это прежде всего огромное расстояние. У нас же на Днепре к двум армейским корпусам командующий танковой армией Хубе может палку добросить. Паулюс ждал помощи извне. У нас теперь есть опыт. В случае окружения, два армейских корпуса будут действовать активно, они пойдут на прорыв.

— Убедительно, — проронил Буссе.

Манштейн закурил сигару и красными, воспаленными глазами уставился на Шульц-Бюттгера.

— «Котел» на Днепре?! У нас есть еще одна возможность решительно помешать этому. Чтобы создать его, русским надо иметь две танковые клешни. Так вот, Ватутин будет беспрерывно атакован нашими войсками. Это не позволит ему подготовиться к наступлению. — Манштейн стукнул золотым перстнем по столу. — Да, беспрерывно! — Он выпустил колечки дыма и, когда они стали превращаться в крохотные синие тучки, добавил: — Благодарю вас, господа. Верю, что эти приемы борьбы оправдают все наши надежды.

14

Под ударами войск генерала армии Конева линия фронта выравнялась от Смелы до Каменки. Установилось затишье. От теплого ветра с юга наплывали туманы. Под талым снегом журчали ручьи. Лед на реках пожух, и на нем появились пятна проталин. Вместо обычных январских вьюг на Правобережной Украине шумели нежданные дожди. Столетние старцы за всю свою долгую жизнь не помнили здесь такой удивительной погоды. По всем признакам с каждым днем приближалась ранняя весенняя распутица. Казалось, необычная погода могла дать гитлеровской армии необходимую передышку. Но это только казалось...

На передовых позициях по ночам вспыхивали то желтые, то багровые осветительные шары. Дрожащий над высотками свет казался маслянистым, далеким. Изредка раздавались короткие пулеметные очереди, и потом в небо взлетали зелено-мертвенные ракеты.

А в тылу наших войск шло беспрерывное, все нарастающее движение. В районе будущего прорыва между селами Вербовкой и Красносельцами сосредоточивались стрелковые дивизии и артиллерийские части двух общевойсковых армий. Здесь же занимала исходные позиции и главная ударная сила — Пятая гвардейская танковая армия. Она не просто ушла из-под Кировограда на новые позиции. На старых местах инженерно-саперные роты оставили макеты машин, следы от гусениц и колес, а в траншеях — чучела стрелков. Но этим не ограничилась хитрость маскировки. Макеты танков перемещались, росли ложные склады горючего. И после каждой бомбежки специальная команда имитировала огни пожаров.

Шесть последних туманных ночей скрывали невероятно упорный и полный опасности труд штурмовых инженерно-саперных батальонов. Это они обеспечили не только скрытную, но и быструю переброску войск, протянув параллельно линии фронта главную дорогу, или, как еще ее называли, рокаду длиной в сто тридцать пять километров. А потом от рокады саперы подвели короткие пути к артиллерийским позициям. Но если эти небольшие отрезки дорог соединить вместе, то они оказались бы длиннее самой рокады. Отступая, гитлеровцы оставили многие минные поля и разные взрывные ловушки. И все эти «сюрпризы» надо было найти и обезвредить. Великие труженики войны, саперы, действовали не только в тылу своих войск. Они и на переднем крае незаметно для врага глубокой ночью ползли по грязи, проделывая проходы в его минных полях и проволочных заграждениях.

Просматривая донесения командующего 2-м Украинским фронтом генерала армии Конева, представитель Ставки маршал Жуков остался доволен. Они говорили о том, что на юге за Тясмином шла капитальная подготовка к Корсунь-Шевченковской операции. Готовились к ней и войска 1-го Украинского фронта. Сейчас их командующий работал с картой возле жарко пылающей печи, в которой потрескивали поленья и шипел в огне стекающий с них сок. На столике стоял стакан с настоем малины, и рядом на стуле лежала надоевшая ему за целую неделю бекеша — по ночам мучил озноб, и ее приходилось набрасывать на плечи даже вблизи дышащей жаром печи. Только железное здоровье позволило Ватутину, несмотря на сильную простуду, проводить за рабочим столом по семнадцать часов в обстановке беспрерывного отражения сильных вражеских ударов из-под Умани и крупных контратак из-под Винницы.

После взятия Бердичева, линия фронта отодвинулась от Днепра боле чем на двести километров. Гитлеровцы были изгнаны из Киевской и Житомирской областей. Чтобы лучше управлять войсками, Ватутин перевел оперативную группу штаба фронта из Святошина в Андрушевку. Он поселился в одноэтажном деревянном домике, где до войны находилась контора сахарного завода. Большие окна выходили на замерзший пруд с грязным, рыхлым снегом, с пятнами темных проталин. В порывах ветра начинали весело кружиться хлопья снега. Светало. Под булькающий звук движка из сырой мглы медленно выплывали очертания безжизненного завода.

Уже вторые сутки на юге подвижные войска 2-го Украинского фронта, несмотря на самое отчаянное сопротивление противника, быстро продвигались на Звенигородку. Через тридцать минут навстречу им из района Ставищ должна была устремиться созданная Ватутиным ударная группировка войск 1-го Украинского фронта. Если Коневу пришлось взламывать оборону врага, то данные разведки, которыми располагал Ватутин, говорили о том, что отступивший противник еще не успел как следует укрепиться на занятых им рубежах. И этим обстоятельством следовало без малейшего промедления воспользоваться. Однако у Ватутина были свои немалые трудности: оперативная обстановка изобиловала сложными и опасными моментами. Контратаки Манштейна значительно осложнили подготовку к наступательной операции. Ватутину пришлось отойти сначала на десять, а потом еще на двадцать километров под Уманью и под Винницей. Не дремал Манштейн и за Белой Церковью. Перейдя там неожиданно в контратаку, он заставил сражаться в окружении нашу 132-ю стрелковую дивизию и мотострелковую бригаду. Ватутин хорошо понимал тактику Манштейна: беспрерывные удары должны были затормозить подготовку противоборствующей стороны к наступлению. И приготовил фельдмаршалу сюрприз. Войска 1-го Украинского фронта переходили в наступление не только против корсунь-шевченковской группировки гитлеровцев, а также из района Сарн наносили одновременно удар на Ровно, Луцк и Здолбунов.

А пока Ватутин сидел за своим рабочим столом рядом с Жуковым. Оба уже в который раз столь пристально всматривались в трофейную карту, захваченную танкистами Ротмистрова и доставленную на связном самолете Жукову в Андрушевку. Она открывала важную тайну. В среднем течении Днепра линия фронта образовала выступ. Клин площадью около девяти тысяч квадратных километров своей вершиной упирался в городе Каневе в Днепр. Трофейная карта показывала расположение там двух армейских корпусов гитлеровских генералов Штеммермана и Маттенклота. В их состав входили девять пехотных, одна танковая и одна моторизованная дивизии.

Сравнивая трофейную карту с оперативной, над которой он работал со своим штабом, Ватутин не мог не отметить, что добытые всеми видами разведки данные о противнике в основном верно определяли силу гитлеровской группировки и ее расположение.

Ватутина удовлетворяла и конфигурация фронта. Она позволяла встречными ударами под основание выступа сначала отсечь, а потом окружить и уничтожить восьмидесятитысячную группировку противника. Наступление левофланговыми армиями Ватутин сейчас рассматривал как выгодный момент для освобождения Ровно и Луцка. На правом крыле фронта эти города открывали дорогу к предгорьям Карпат и в южную Польшу.

Разрабатывая Луцко-Ровенскую операцию, Николай Федорович учел донесения партизанских разведчиков. Западнее города Сарн у гитлеровцев не было сплошного фронта. Надеясь на сильно заболоченные в распутицу леса, они создали вблизи дорог только ряд опорных пунктов и там расположили гарнизоны.

Такая система вражеской обороны позволяла Ватутину совершить подвижными войсками обходной маневр и совместно с партизанскими соединениями ударить во фланг и тыл десяти фашистским дивизиям и двадцати четырем батальонам полицейской группы «Прюцман», Ватутин придавал этой операции еще одно немаловажное значение: она не позволяла командующему 4-й танковой армией Раусу оказать помощь корпусам Штеммермана и Маттенклота.

Посматривая на часы, Ватутин сидел, по привычке положив руки на оперативную карту, с первым ударом орудий готовый взяться за линейку, циркуль и карандаш.

Оперативная карта! Это схватка умов двух противоборствующих армий и, конечно же, судьба войск, их победа или поражение. Склоняясь над ней, командующий фронтом должен предвидеть ход и исход самых напряженных сражений. Он отвечает за них перед Родиной.

— Наши действия продуманы и взвешены. Но... Все покажет прорыв вражеской обороны. — Жуков встал из-за стола, прошелся по комнате и добавил: — Мне сейчас вспомнились слова Сталина, сказанные им после возвращения в Москву с Тегеранской конференции: «Рузвельт дал твердое слово открыть широкие действия во Франции в тысяча девятьсот сорок четвертом году. Думаю, что он слово сдержит. Ну, а если не сдержит, у нас хватит и своих сил добить гитлеровскую армию».

— Я понимаю вас, товарищ маршал. Если у нас сегодня будет успех — не за горами Берлин.

Жужжащие звуки зуммеров в трубках полевых телефонов и далекий грохот боя. Фронт на сотни километров сразу распростер свои огненные крылья. Прозвучали полные надежды слова «начали» и «пошли».

Первые часы боя принесли свои неожиданности и потребовали от Ватутина гибкости, быстрого маневра. Армия Жмаченко хотя и прорвала вражескую оборону, но дальнейшее ее продвижение противник сковал беспрерывными контратаками. Почувствовав успех на участке армии Трофименко, Николай Федорович перебросил туда свою основную ударную силу, только что сформированную 6-ю танковую армию под командованием генерала Кравченко.

Вскоре из Сарн пришли донесения. Подвижные войска Пухова, обходя опорные пункты, успешно продвигались вперед. Радиоперехват с бортов вражеских разведывательных самолетов свидетельствовал о том, что воздушные наблюдатели все еще не могли разобраться в наземной обстановке и принимали наступление регулярных войск за рейды крупных партизанских отрядов.

Зато на юге, быстро разобравшись в обстановке и увидев серьезную угрозу для своих войск, Манштейн танковыми клешнями сдавил горловину прорыва и заново создал линию обороны. Ему удалось отрезать два корпуса от штаба и тыла 5-й гвардейской танковой армии и от главных сил 2-го Украинского фронта. Но, выйдя на оперативный простор, два танковых корпуса продолжали развивать наступление. Они с боем взяли Шполу и устремились к своей основной цели — Звенигородке.

— Пока Конев снова прорвет фронт на Гнилом Ташлыке и установит с корпусами связь, надо нам сейчас же бросить навстречу сильный подвижной отряд, — сказал Жуков.

— Возглавить отряд должен смелый и талантливый генерал.

Выбор Ватутина тут же пал на заместителя командира 5-го мехкорпуса генерал-майора танковых войск Савельева. В свое распоряжение он получил тридцать девять танков, шестнадцать самоходно-артиллерийских установок, истребительно-противотанковую батарею и двести автоматчиков десантом на танках и грузовиках.

Ватутин приказал командиру подвижного отряда обходить укрепленные опорные пункты, не ввязываться за них в бой, помнить только одно: вперед со всей скоростью на соединение с танкистами 2-го Украинского фронта.

А пока в предрассветной мгле генерал Савельев невдалеке от села Виноград «сколачивает» свой штаб, выстраивает войска в колонну, объясняет командирам рот маршруты, устанавливает скорость движения и сигналы.

На головном танке Козачук ждет команды к выступлению. «Хорошее кто-то дал селу название — Виноград. Зелен сад-виноград! — думает он. — Да где там... Только ветер да снег».

Проглянет солнце, и снова непогода. В полях за войсками неотступно, как тень, тянется ранняя распутица. На дороге ухаб на ухабе. Вода заливает за голенище. Пойдут солдаты по обочине — сразу наляпает на сапоги пудовое черноземное месиво. Солдаты устали катить на руках пушки, подталкивать застрявшие в грязи грузовики. Моторы воют от натуги. Колеса крутятся, а машины — ни с места, только расшвыривают комья грязи да еще глубже уходят в ярко-черную жижу выбоин.

А кони идут! Проходят кавалеристы даже с гармошкой мимо засевших в колдобинах трехтонок, которые ждут помощи от танкистов.

Глядь, откуда ни возьмись — Шершень, как прозвал Иван усатого солдата-артиллериста, задиру и вечного пересмешника. «Шершень... Шершень... Как же его фамилия? А-а-а... Шершенев!» Стал у дороги, хвалит конников и с усмешкой посматривает на озабоченных водителей грузовиков, не может обойтись без подковырки:

— Видите, вот когда одна лошадиная сила лучше сорока.

Лучше? Да не всегда. Ручьи, которые недавно робко точили снега, теперь взбухли и превратили низкие берега в топкое болото. И кони, выбиваясь из сил, плывут на брюхе по грязи.

Ледяная вода по пояс, по грудь ездовым. Но ничего не поделаешь. Приходится выручать коней, вытаскивать подводы из топи.

— Давай, хлопцы! Раз, два, взяли!

— Пошло дышло! Куда повернул, туда и вышло!

— Давай, давай... Поехали!

«Конь хорош! Танковый двигатель еще лучше. Но ничего нет надежнее и сильнее солдатского плеча». Только так подумал Козачук, как этот самый Шершень тут как тут, рядом оказался.

— Иван, ты?

— Я.

— Мы с тобой — как иголка с ниткой! — И побежал к своим батарейцам.

С рассветом в степи загудел ветер. Летит навстречу отряду густой липкий снег. С первого дня войны на танке Иван. В каких только переделках не побывал, сколько походов пришлось совершить, а такого еще марш-броска не помнит. Да и думать об этом некогда. Местность! Какой ее только бог сотворил? Не иначе, как бог войны сделал ее прямо-таки неприступной. Тут тебе и высотки и овраги, крутые подъемы, обрывистые спуски и бесчисленные ручьи, образовавшие топи. «Ах, ты, степь широкая, ах, ты, степь привольная...» Да об этом только в песне поется. После дождя и снега сгрудились низкие тучи, нависли туманы, и нет никакой видимости. Когда же пробьется солнечный луч сквозь эту мрачную сырость, чуть раздвинет степную даль, — проплывут в стороне потемневшие от дождей соломенные крыши хат, высокие голые тополя да, словно надутые голубые шары, купола старых церквушек. Ударят, зальются с колоколен пулеметы, как цепные псы, залязгают железом. А отряд, не ввязываясь в бой, уходит в степь все дальше и дальше.

Только на второй день под Тихоновкой зажали на дороге вражеский заслон в клещи и сразу четырем «тиграм» дали в лапы по факелу. Восемь пушек достались целехонькими. Бежали бравые гренадеры, — кто в лес, кто в овраг. Не ждали они удара с тыла. Радость в душе Ивана удвоилась, когда из села, потрясая оружием, стали высыпать наши бойцы:

— Спасибо за выручку, братцы! Мы выстояли! Дождались вас!

Выходила из окружения стрелковая дивизия, а за ней и гвардейская мотострелковая бригада.

Тут снова, откуда ни возьмись, появился Шершень. Окинул он взглядом вызволенных из кольца бойцов и выпалил:

— Что это вы за гривы да бороды отрастили? В попы, что ли, собрались?

— Побыл бы ты восемнадцать дней на горячем пятачке.

Усмехнулся, подбоченясь, Шершень.

— Я пять раз пережил такое. Когда слева припекало и справа было не холодно. — И растянул гармошку. — Трубочиста любила, сама чиста ходила.

«Загнул Шершень. А может быть, правду сказал? — подумал Козачук. — Да нет, видать, так оно и было. Артиллерист он что надо. Сам видел, как от его снаряда «фердинанд» вспыхнул. Все за гребень высотки прятался, одну только пушку выдвигал, а Шершень сманеврировал и как следует ему врезал. Вон как горит, долго еще полыхать да дымить будет».

А команда звучит:

— По машинам!

Держит отряд курс на Лысянку. И как ни сопротивляется фашистский гарнизон в селе, не может он устоять перед танковой атакой.

И снова марш-марш! Тридцать часов без сна и отдыха длится поход, но зато бой гремит уже на северо-западной окраине Звенигородки. Жалят из-за домов крупповские «шмели», бьют из сараев хорошо замаскированные «куницы», и неожиданно оживают стоящие на перекрестке улиц, покрытые белой краской «носороги», подстерегая свою добычу.

Штурм окраины отмечен четырьмя вмятинами на башне «Чапаева». Следом за КВ Козачука продвигается артиллерийский расчет Шершнева. До чего же слаженно работают хлопцы, руки так и летают. Ни один снаряд у них, как говорят батарейцы, не идет за «молоком». И десант на броне танка что надо, подобраны хлопцы один в один — орлы.

На центральную улицу Звенигородки выходит КВ Козачука. Летят вверх колеса от крупповских пушек, словно их какой-то невидимый жонглер крутит в воздухе. И команда звучит:

— Прекратить огонь!

Приподнял Иван крышку люка. Видит: из «тридцатьчетверки» выскакивает какой-то лейтенант, кричит:

— Свои! Свои!

— Встретились! — И пошли обнимать друг друга, ушанки и шлемы вверх подбрасывать да пританцовывать от радости.

После взятия Звенигородки Иван Козачук почти не выходит из боя. Шесть разбитых пушек, два «тигра» и один длинный, как стальной гроб, «фердинанд» на счету «Чапаева». Погода не балует танкистов. Днем мокрый снег вперемежку с дождем, а ночью обязательно крепчает мороз. И так свистит ветер, так гудит в оврагах, что вся степь будто уносится в белую беснующуюся мглу.

А сейчас в степи пригревает солнце. Теплынь и тишина. Только жаворонка в небе не хватает. Но разлив тепла не долговременный, уже начинают порхать в небе снежинки. И тишина может стать изменчивой... Через тридцать минут истекает срок ультиматума, предъявленного советским командованием окруженным гитлеровцам. Посматривает на часы Иван Козачук. Пятнадцать минут осталось... Десять... Пять... И не один Иван так внимательно следит за движением стрелок. В это солнечное утро все командармы, командиры корпусов и дивизий, все штабные офицеры не отрывают взгляда от циферблата.

А пока движутся к условному часу стрелки, между солдатами идет разговор:

— Все «колечко» навылет простреливается. Как ни крутись, оно ýже, ýже. Примет Штеммерман ультиматум. А не то фашистский дракон — кишки на телефон.

— Должны они образумиться. Условия наши мягкие. Офицерам после капитуляции ордена и медали разрешаем носить. Даже холодное оружие оставляем.

— А после войны на все четыре стороны, по своему желанию, куда хошь пятками сверкай. Вот оно как!

— Не мстить идем, а освобождать.

Козачук не вступал в разговор, но почему-то верил, что из-за бугров вот-вот появятся парламентеры с белыми флагами. Кольцо сузилось, куда тут денешься?!

Одиннадцать часов!

Тишина.

Минутная стрелка чуть шевельнулась, чуток продвинулась вперед, и стало ясно: капитуляция Штеммерманом отклонена, ультиматум не принят.

Удар батарей возвестил всему фронту: битва продолжается. Ураганный огонь! Шквальный! И сразу пошли на штурмовку ИЛы, появились над полем боя краснозвездные пикировщики. Вздрогнула, качнулась земля. Прокатился тяжелый гул по степи, и вдали над буграми вздыбился дым.

Во второй половине дня трижды ходил в атаку Козачук. Гусеницами раздавил минометную батарею. Серые опорные плиты походили на больших черепах. Казалось, они ползли к ближнему ручью и все никак не могли до него добраться. Противник с каждой атакой отходил на новый рубеж обороны. Кольцо сжималось все туже и туже.

В стели загулял порывистый ветер. Быстро подмораживало. Кусты и прошлогодние травы покрывал тонкий ледок, отчего они на закате солнца становились искристыми и звенели, словно стеклянные. Северный ветер принес колкие снежинки. Они густели, вихрились. Срывалась поземка, предвещая буран. Войска были приведены в наивысшую боевую готовность. Во все подразделения поступил приказ: «Усилить бдительность. Враг может в метель пойти на прорыв».

Небо! Оно с каждым порывом ветра становилось чугунно-серым, тяжелым. Сугробы вздыбились, зашипели. И налетевший буран принялся хлестать степь своим неистовым свистом.

Нет ни земли, ни неба. Все превратилось в степи в одну дико воющую, ревущую на все голоса белую морозную мглу. Стучат в приподнятую крышку стального люка мелкие, колючие градинки. Снег слепит глаза. Напрягает слух Иван Козачук. «Уж не ослышался ли в этом завывании бури? Кажется, где-то в снежных вихрях гудит мотор легкого самолета ПО-2. Вот тебе «кукурузник» и «огородник»! Но как он мог появиться в гуще такого бурана?! Летит... Летит... Кружит над Шендеровкой».

Ни вспышки ракеты, ни выстрела. Притаились гитлеровцы. «Ночник» сбросил осветительные, а потом и зажигательные бомбы. Вспыхнули костры. Очевидно, запылали грузовики. Батарейцы моментально использовали огни как ориентиры и ударили по врагу.

Но ответа не последовало. Враг молчал. Казалось, обстрел его мало беспокоил. Но то была хитрость. После артиллерийского налета гитлеровцы приводили в порядок расстроенные колонны войск, чтобы без единого выстрела как можно ближе подойти к советским позициям. Они поняли: никакой неожиданности в их действии не будет. Советские войска не дремлют, они наготове. И только ревущий буран, плотная белая мгла могут помочь окруженным дивизиям применить на узком участке фронта тактику «буйвола», вложить в удар всю последнюю силу и броситься на юг, на Лысянку, чтобы выскользнуть из кольца.

Согласно приказу, все гитлеровские войска сведены в три колонны. План прорыва был коварным. Правая и центральная — заранее обрекались на гибель. В них входили остатки 57-й и 167-й пехотных дивизий, различных разбитых частей и все тыловики. Ударную силу левой колонны составляли подразделения танковой дивизии СС «Викинг», полки 72-й и 112-й пехотных дивизий. Под прикрытием «тигров» на бронетранспортерах ехали генералы и старшие офицеры.

Но все это станет известно после боя, когда заговорят пленные и откроют свою тайну трофейные документы. А пока...

В три часа ночи Иван Козачук услышал, как где-то на левом фланге у села Хильки ударили артиллерийские батареи. Огонь вспыхнул в Журжинцах, окольцевал вспышками Комаровку. Сверкающая пожарами и ревущая бураном степь наполнялась буханьем скорострельных зениток, поставленных на прямую наводку против «тигров».

По тревоге снимаются с позиций артиллеристы. Приходят в движение танки. Получен приказ: «Закрыть брешь прорыва!»

Эта брешь всего в пяти километрах. Нужен стремительный бросок. Но как его совершить вслепую? Бьет такая метель... А кругом холмы да овраги. Того и гляди: оступится шестидесятитонный КВ и загудит с обрыва.

Машина Козачука в голове колонны. Ведет за собой Иван танковый батальон. Руки прикипели к рычагам, и сам он словно слился с поступью тяжелой машины. В открытый люк врывается сухой снег и шипит внутри танка. Иван помнит эту дорогу. Он брал ее с боем. Тяжела она. Здесь такой замысловатый поворот — дьявольская петля над самым глубоким яром. Только бы перевалить за гребень высотки, а там уже местность такая, что и развернуться можно всему батальону.

Как ни круты подъемы и как ни обманчивы в белой неистово свистящей мгле спуски, а спешить к месту прорыва надо. Спешат туда и артиллеристы. Звучат в метели голоса:

— Ходу давай!

— Хо-ду-у...

— Стой! К бою!

В гуле бушующего бурана слышен рокот танковых моторов. «Тигры» с ходу открывают огонь. А за ними теперь уже с ревом движется невидимая в снежных вихрях пехотная колонна.

Пушки бьют прямой наводкой.

Шумно горят вражеские танки. Ветер рвет на куски пламя огромных факелов и несет по степи едкий газ и удушливый дым.

Отбита третья атака. Из снежной бури бешеным вихрем вырывается уже не пехота — на храпящих конях мчатся гитлеровские кавалеристы. Да еще как летят. Аллюр три креста!

— Беглый огонь! Беглый!

Хрипнут даже испытанные голоса командиров орудий.

Топот копыт. Дикое ржание. Серыми дымками стелются по сугробам конские хвосты и гривы. Летят через головы коней всадники...

В снежном буране перемешались боевые порядки. Трудно понять, где свои, где чужие. И этим воспользовались гитлеровцы, пробили узкий проход на Лысянку.

— Закрыть брешь прорыва! Остановить врага!

Близко подошли «тигры». С машин спрыгивают десанты автоматчиков, и уже вблизи наших артиллерийских позиций рвутся гранаты.

Яростно вихрится рукопашная схватка.

Танки идут на таран.

Сшибаются.

По-медвежьи встают на дыбы.

Но коридор на Лысянку становится все ýже и ýже. Он совсем перерезан, наглухо закрыт огнем и сталью.

А над степью светает, редеет снежная мгла. Раскаленные стрелы «катюш» и залпы артиллерийских дивизионов рассеяли вражеские колонны войск. Теперь все эти выстроенные в затылок друг другу, плотно сомкнутые полки распались и превратились в разрозненные большие и малые отряды. Они уходят в овраги, прячутся там, бегут в леса. Куда? Зачем? Дорога на юг, на Лысянку закрыта, из кольца не выскользнуть. Разбитыми дивизиями уже никто не командует, и рассыпавшимися по степи отрядами никто не руководит.

Где генералы? Нет генералов. Нет и старших офицеров. А ведь это они призывали: «Гренадеры фюрера, к бою! Пойдем в буран дорогой жизни!» И пошли послушные гренадеры. Но «дорога жизни» оказалась «дорогой смерти». «Превыше всего верность великой Германии!» Где же эта верность? Где командиры, призывавшие к ней? Тайно сбежали. Трусливо бросили свои полки.

Где же командующий окруженными войсками генерал артиллерии Вильгельм Штеммерман? Прошел слух, будто он стал под развернутое знамя и лично повел войска на прорыв. Он геройски погиб в бою.

Нет! Не становился Штеммерман под развернутое знамя. Не водил он в бой ни одной колонны. Солдаты не видели его в своих рядах.

И снова слух: «Командующий застрелился. Он предпочёл смерть — плену».

И это обман! Еще ни один самоубийца не пускал себе пулю в затылок... Лежит в снегу в расстегнутом мундире всего в десяти шагах от своего командного пункта генерал Штеммерман. Не все, конечно, солдаты знают, кем и почему убит он. Но все же есть связисты — они были на командном пункте — и говорят: «Генерал Штеммерман, боясь Гитлера, дважды отклонял ультиматум русских, а потом понял: дальше в «котле» сопротивляться бессмысленно, и хотел капитулировать. За это он застрелен эсэсовцами группенфюрера Гилле». А где же сам группенфюрер? Он возглавил группу генералов-беглецов, нашел лазейку и улизнул. А кольцо окружения сомкнулось, и по всему фронту гремит артиллерия. На юг не пройти, на Лысянку теперь не пробиться. Что делать? Где выход? А выход один: плен.

Но все ещё по степи мечутся, рыщут волчьими стаями большие и малые отряды гренадеров и не хотят сложить оружие.

Медленно затихает буран, но еще медленней затихает битва.

Всходит солнце. Оно освещает тысячи брошенных машин. Застыли в волнистых сугробах с распахнутыми дверцами штабные автобусы и громоздкие, крытые брезентом грузовики. Обочины дорог и кюветы забиты стоящими вкривь и вкось легковыми автомобилями, фурами и санями. Брошены подбитые и совершенно целехонькие «тигры» и «пантеры», искалеченные и готовые к бою темно-серые, с бурыми пятнами, крупповские пушки — «шмели», «куницы» и «носороги». В степи, заметенные снегом, лежат те, кто шел захватывать эту землю.

Смотрит Иван Козачук на голубые и розовые от утреннего солнца сугробы и на то, что им было сделано в эту ночь. В кювете три опрокинутых бронетранспортера, а за ними — «тигр» с «пантерой», чадят и чадят. Долго горят танки, долго.

Гитлеровцы еще огрызаются автоматными очередями.

Кр-р... Кр-р... Каркают в перелесках железными лентами их пулеметы. Но все реже и реже.

И вдруг перелески оглашаются полными страха и отчаяния криками:

— Ка-за-ки! Ка-за-ки!

И слышится:

— Рус плен! Рус плен!

Эти слова летят по всем глубоким и мелким оврагам. Они катятся по степи, где с юга и севера движутся конные лавы. Там призывно поют горны, реют на ветру черные бурки и в солнечных лучах поблескивают сабли донских казаков. А из Журжинцев выходит колонна «тридцатьчетверок», и уже в освобожденную Шендеровку, на Хильки идут самоходки.

Враг сломлен, разбит. Смолкли пушки, и, как всегда, после жаркой битвы наступила минута торжественной тишины. Молча стоят, всматриваясь вдаль, воины. Ивану Козачуку видно: на многие-многие версты раскинулось победное поле.

15

Прилетев из Восточной Пруссии в Проскуров, Манштейн поспешил с аэродрома в штабной поезд и сейчас же созвал в салон-вагоне экстренное совещание. Закурив сигару, фельдмаршал хотел, по привычке, выпустить колечки дыма, но поперхнулся. Положив сигару на край хрустальной пепельницы, он откашлялся и сказал:

— Господа! Я все еще нахожусь под впечатлением торжественной встречи фюрера в его ставке «Волчьем логове» с героями прорыва, которые помогли нам избежать печальных последствий нового Сталинграда на правом берегу Днепра. Я не буду долго останавливаться на праздничной церемонии в Кентшине, отмечу лишь то, что командиры дивизий Гилле, Либ, а также некоторые командиры полков за свои боевые подвиги удостоены высшей награды — рыцарского креста.

«Герои?! Боевые подвиги?! — про себя негодовал сидящий рядом с фельдмаршалом Шульц-Бюттгер. — Подлые трусы, бросившие свои войска на поле боя, стали рыцарями рейха. Позор!» Последнее слово чуть-чуть не слетело с его уст. Он вздрогнул. Такая невольная дерзость могла сбросить его в бездонную пропасть.

А Манштейн продолжал:

— Как вам известно, двадцать восьмого января, возвратясь из ставки в группу армий, я застал тревожную обстановку. На участке восьмой армии юго-западнее Черкасс Коневу удалось смять нашу оборону, пойти на Звенигородку и соединиться там с подвижными войсками Ватутина. Для вас, господа, не секрет, что мы сосредоточили сравнительно большое количество дивизий, чтобы деблокировать окруженные на каневском выступе войска. Для этой цели оперативная группа штаба выехала в Умань. К большому огорчению, вначале сильные снежные заносы, а затем нагрянувшая распутица замедлили наши ответные действия. Дважды я пытался выехать из Умани, чтобы посетить войска, но почва в степи буквально растворялась под колесами моей машины. Зато я мог себе представить, какие трудности переживает армия. Глубокая грязь останавливала даже танки. Она забивала катки и пружинила под днищем, как резина. Сейчас я вспоминаю, с какими чувствами, надеясь и беспокоясь, мы ожидали в штабном поезде в ужасный снежный буран известий о выходе из «котла» двух наших армейских корпусов. — Манштейн сложил, как на молитве, руки, и в голосе появился оттенок скорби. — Сердце сжимается при мысли о том, что битва поглотила десять тысяч человек и большую часть раненых пришлось оставить там, где их постигло несчастье. К этому надо добавить, что мы бросили много машин и орудий. Однако прошу помнить, господа, — и тут голос фельдмаршала зазвенел, — командование группы армий сделало все, чтобы из «котла» вышло тридцать две тысячи. На Днепре удалось избавить два корпуса от той трагической судьбы, которая постигла шестую армию на Волге.

«Зачем разыгрывается эта комедия?! — продолжал возмущаться в душе Шульц-Бюттгер. — Чтобы не пал духом немецкий солдат и не потерял веру в «полководца всех времен и народов», в своего «обожаемого фюрера». Боже, как это ужасно и гадко. Пролиты реки крови, а твердят: капли! капли! Русские сообщили о том, что мы потеряли пятьдесят пять тысяч солдат и офицеров убитыми и ранеными, восемнадцать тысяч пленными. Но истинные потери более значительны. В ходе сражения разбиты еще пятнадцать наших дивизий, которые шли на помощь окруженным корпусам, и это в ближайшее время отразится на общем состоянии фронта. Пора! Надо остановить ужасные жернова войны, перемалывающие за один день тысячи человеческих жизней. Вся надежда моя на тебя, Клаус. Я смотрю на тебя, Клаус, как на факел, освещающий путь во мраке ночи. Вперед, Штауффенберг! Форвертс!»

Между тем, Манштейн, вкратце изложив содержание своей последней беседы с Гитлером, особо отметил, что, по мнению фюрера, «наступательный порыв советских войск уже исчерпан. Само провидение дарит германской армии передышку. Весенняя распутица должна помешать большевикам предпринять крупные операции». Но тут же Манштейн призвал штабных офицеров быть готовыми ко всякой неожиданности и не смотреть на распутицу, как на неприступную крепостную стену, за которой можно спокойно отсидеться. Закрывая совещание, фельдмаршал напомнил штабистам, что дальнейший успех войск возможен только при маневренном характере боевых действий. Для этого всеми видами разведки необходимо установить районы, где русские занимаются перегруппировкой своих сил и где они их тайно сосредоточивают.

Когда штабные офицеры ушли, Манштейн сказал:

— Послушайте, Бюттгер, почему вы во время совещания, словно от зубной боли, так менялись в лице? В чем дело?!

— Вы угадали, господин фельдмаршал, кажется, у меня начинается пульпит.

— Благодарю вас. Я удовлетворен ответом. — Манштейн подошел к шахматному столику, сел напротив Буссе. — Теодор, пока поезд передвинут на новую стоянку, где приготовлено бомбоубежище, давайте сразимся.

С шахматной доски быстро исчезают фигуры. Начштаба делает ход белым конем. Он доволен. По выражению его лица видно: партнер поставлен в трудное положение, победа близка.

Подперев кулаком подбородок, Манштейн долго обдумывает свой ход.

Буссе шелестит в портфеле бумагами и, найдя нужную, разворачивает ее:

— От наших разведчиков получены весьма любопытные донесения. Русские генералы появляются на фронтовых дорогах в открытых автомобилях с очень небольшой охраной.

— Так вы хотите забросить в тыл противника диверсионную группу. Не так ли? Я знаю, скажете: небольшую и очень подвижную. Банальный прием. Опыт показал: диверсионные группы, даже искусно переодетые в красноармейскую форму, привлекают к себе внимание и вызывают у большевиков подозрения, а потом попадают в такое же безвыходное положение, подобно моему королю. — Манштейн продолжает изучать расположение фигур, он разочарован. — Я не вижу спасения. Ваш офицер контролирует главную диагональ, а пешки неумолимо преследуют моего короля. Через два хода — капкан. — Снимает с шахматной доски черного короля, переворачивает его резной короной вниз. — Сдаюсь.

— Позвольте, позвольте... — Буссе впивается взглядом в шахматную доску. — Окончание этой партии подсказывает мне одну мысль... В наших полицейских частях мы сможем найти сколько угодно послушных пешек. Что мелкая группа? Пыль на дороге! Я думаю о силе, способной поднять в степи черную бурю.

Манштейн по привычке вставляет монокль то в один глаз, то в другой.

— Пожалуй, вы правы... Я одобряю ваш план. Надо заслать в тыл противника не мелкую группу, а крупный отряд.

— После отступления наших частей, как правило, из лесов выходят красные партизаны — солдаты без формы. Большинство их в гражданской одежде. Это подсказывает верный образ действий. Возможно, нам снова придется отойти на запад, в районы густых лесов и обширных болот. В таких местах всегда найдутся лазейки, и наши надежные люди, под видом красных партизан, смогут проникнуть в населенные пункты и там контролировать дороги. Удачные выстрелы должны посеять в лагере красных недоверие к местному населению.

— Это важно! Подыщите в полицейских частях командира отряда и направьте с ним за линию фронта опытного офицера из нашего штаба. — Манштейн постукивает по шахматной доске фигурой короля. — Ничего не жалеть! Ничего!..

— Господин фельдмаршал, я тотчас же отдам распоряжение соответствующим лицам и прослежу сам за всей подготовкой.

16

После снежного бурана, сотрясавшего стены деревянного дома, на несколько дней из-за туч проглянуло солнце и улеглись ветры. По жестяным подоконникам застучали веселые, звонкие молоточки капели, зажурчали и заискрились ручьи, но вскоре стали тусклыми, в сизых степных туманах спряталось солнце. В Андрушевке то моросил дождь, то летели хлопья мокрого снега.

Ватутин, как всегда, вставал рано и после прогулки, быстро позавтракав, садился за свой рабочий стол. Он жил оперативной обстановкой, передвижением войск, скрытным накапливанием их на избранных участках для удара. Мысленно разыгрывал сражения, отвергал первоначальные планы и заменял новыми.

Он перечитывал полученную директиву Ставки Верховного Главнокомандования и находился под впечатлением огромных по своему масштабу оперативных замыслов. От Полесья до устья Днепра три Украинских фронта одновременными, строго согласованными ударами рассекали группу армий «Юг» на части. В то время, как эти три Украинских фронта завершали освобождение Правобережной Украины — Четвертый громил группировку Клейста в Крыму.

Ватутин снова готовился к схватке с Манштейном. Значительное количество войск находилось на левом крыле фронта под Корсунь-Шевченковским, Уманью и Винницей. Теперь эти силы по ночам, соблюдая строгую маскировку, передвигались ближе к правому крылу. Некоторым соединениям по раскисшим от частых дождей дорогам, преодолевая небывалую в эту пору грязь, предстояло совершить трехсотпятидесятикилометровый марш, а войскам Черняховского пройти еще с боями тридцать километров и занять на главном направлении крайне необходимые рубежи для развертывания двух танковых армий.

В полосе 1-го Украинского фронта, от Луцка до местечка Ильинцы, оборонялись две танковые армии противника. Взор Ватутина сейчас был прикован к настенной карте. Из района Шепетовки он двигал войска на Чертков и Черновцы. С особой тщательностью изучал местность. Его занимала главная мысль в этой операции: как, при какой обстановке можно преградить пути отхода танковым дивизиям на запад и в «котле» севернее Днестра добить подвижные силы Манштейна?

На совещании командармы одобрили разработанный Ватутиным план. Ставка, рассмотрев и утвердив его, внесла поправки и дополнения. Теперь командующий фронтом мог уже приступить к подготовке внезапного удара с рубежа Тарговица — Шепетовка — Любар.

Он отступил от настенной карты и услышал в приемнике легкое потрескивание. Немецкое радио сообщало, что в районе Ровно и Луцка бои продолжаются. Германские войска по-прежнему успешно применяют оправдавшую себя тактику отрыва от противника. Чувствовалось, что диктор не свободно говорит по-русски. Слова звучали с акцентом.

Ватутин приблизился к приемнику, погрозил пальцем:

— Шалишь фон-барон, шалишь...

Взглянул на часы. Через пятнадцать минут он должен вручить воинам награды и выехать в армию Пухова, потом встретиться с Черняховским и осмотреть в лесу под Шепетовкой свой новый командный пункт.

Как быстро летит время! Командарм Рыбалко с шестью воинами уже всходит на крыльцо. Оно гулко отражает шаги. Звякает щеколда.

— Прибыли, Николай Федорович, — берет под козырек Рыбалко.

— Я рад видеть вас в добром здравии, Павел Семенович, вместе с такими богатырями. — Обводит взглядом воинов. Те быстро, четко выстраиваются, застывают. — Вольно, товарищи, вольно. Давайте без струнки. Прошу вас в мой кабинет.

В кабинете на столике майор из наградного отдела раскладывает оклеенные белой бумагой картонные коробочки с орденами и Золотыми Звездами.

— Все готово, товарищ командующий.

— Боевые друзья! — обращается к воинам Ватутин. — С большой радостью я хочу сказать о том, что Президиум Верховного Совета СССР за отвагу и мужество, проявленные в боях с фашистскими захватчиками, присвоил вам звание Героя Советского Союза.

— Всем? — вырывается у Козачука.

— Да, всем, герои! — подтверждает Ватутин. Задерживает взгляд на Козачуке. — А кто это перед форсированием Днепра сказал: «Меня Иваном зовут, а Иван все может»?

— А вы помните, товарищ командующий?

— Хорошие слова не забываются.

— Я после войны, товарищ командующий, мечтаю в селе Чепухине побывать, или как там его жители называют — Чепушки. Поблагодарю за все Веру Ефимовну. Она заботилась о нас, танкистах, как родная мать.

— И я приеду. Встанем рано-рано — и на Полатовку. Снимем сапоги, гимнастерки сбросим и пойдем по накатанному песчаному бережку, далеко-далеко... А навстречу только плеск реки, шелест хлебов, синь неба и белые-белые облака.

— Картина!

— А пока надо нам освобождать родную землю до последнего пограничного кустика и помочь народам многих стран избавиться от коричневой зачумленности. — Поворачивается, ищет кого-то взглядом и находит в дальнем углу притаившегося там ординарца. — Вот наш поэт Глушко. Ну, что ты, Митя, краснеешь, словно калиновый куст на солнце? Ты же напечатал стихи во фронтовой газете. Поэт! О чем в них сказано? «Уже солдат заводит разговор, как воевать среди лесов и гор. И многие освободит он страны. Придет он скоро в Татры, на Балканы. А Звездный Ковш блестит над головой... И видится в цветенье шар земной». Запомнились. Да-а... Увидеть бы таким мирным, цветущим земной шар. Такое счастье нам может принести только победа.

Ватутин, прикрепив к гимнастерке Козачука орден Ленина и медаль «Золотая Звезда», подходит к черноусому, смуглому капитану.

— А мы где-то с вами тоже встречались. Не так ли?

— В Прибалтике, товарищ командующий, когда вы там Манштейна громили.

— Вот теперь вспомнил, — улыбка плывет по широкоскулому лицу Ватутина. — Совершенно верно, в Прибалтике. Тогда вы были старшиной. Ваш танковый экипаж геройски удерживал развилку дорог под Сольцами. Я очень рад пожать вам руку, старый, боевой товарищ.

Рыбалко помогает Ватутину вручать воинам награды. Привинчена последняя Золотая Звезда. Прозвучали короткие, взволнованные речи танкистов. Ватутин, перед тем как проститься с героями, спросил:

— Может быть, у кого-нибудь есть просьба или жалоба?

— Да вроде нет... — раздались голоса.

— Как нет? Есть! — Козачук делает шаг вперед. — Мне приказано танк сдать и ехать в Москву на учебу. А меня, товарищ командующий, совесть мучает. Как же я в таких боях ребят брошу? У нас в экипаже — один за всех и все за одного. Берлин впереди. Брать его надо. Прошу оставить меня на фронте, в родной роте.

— У меня тоже просьба, — усатый солдат-артиллерист выступает из строя. — Товарищ командующий, говорят, что меня с фронта Донбасс отзывает. Говорят, ты, Шершенев, до войны знатным шахтером был, рекорды устанавливал, вот и поезжай сейчас на свою шахту. Стране до зарезу уголь нужен. А я клятву дал: будет на стволе моего орудия десять звезд. Уничтожу танк — звезду рисую. Так вот одной еще не хватает. А клятва есть клятва.

— Дорогой мой боевой товарищ! Не в тыл посылают, а на новый фронт. Начинаем войну с разрухой, с холодом и голодом. Уголь добывать надо, сталь варить, дома строить, хлеб сеять. Начинается битва за новую жизнь, да еще какая! Поручаем вам, дорогой товарищ, водрузить и зажечь десятую победную звезду на поднятом копре. — Ватутин приближается к Ивану Козачуку. — Вы думаете, в Берлине все кончится? Нет-нет! Берлин падет, а недруги у нас останутся. В мире есть черные силы. Они всегда на чужие земли зарятся. Вам начеку быть, на страже стоять. Вы от старшего поколения эстафету принимаете. Мы вас в часовые Родины выдвигаем.

— Понятно, товарищ командующий!

— Слушаюсь, товарищ командующий!

В строй становятся Козачук и Шершенев.

— К новому делу надо стремиться всей душой, всем сердцем, вот тогда можно сделать все для Родины и найти в жизни свое место. — Ватутин на прощание пожимает каждому воину руку. На молодых, обветренных лицах танкистов нескрываемая радость — они Герои Советского Союза.

Через полчаса в хмурый последний день февраля Ватутин выехал в армию Пухова. Срывался снежок и таял на мокром черном шоссе. Позади остался разбитый Житомир, промелькнул сильно разрушенный, почти безлюдный Новоград-Волынский. Ватутин помнил эти города жизнерадостными, уютными, и сейчас развалины вызывали в его душе щемящую боль.

Хмурый день постепенно светлел. Открылась широкая равнина с полосою далеких лесов. Полноводная Горынь несла к мосту серые льдины. Там, где они скоплялись, гремели взрывы. Своенравная Горынь пенилась, била волной в крутые каменистые берега. Ватутин, посматривая на бурный паводок, думал: «Реки рано разливаются, нам нельзя медлить».

В Ровно он въехал под шум проливного дождя. Штаб Тринадцатой армии стоял на западной окраине города. «Эмка» командующего, два «виллиса» и «додж» с охраной остановились в парке, у крыльца старинного здания с массивными белыми колоннами. Совсем недавно здесь находилась резиденция рейхскомиссара Коха. В парке, вблизи здания, Ватутин заметил серый прямоугольник недостроенного гитлеровцами железобетонного бомбоубежища.

На широком крыльце Ватутина и Крайнюкова встретил командарм Пухов. Он повел их на второй этаж и распахнул двери большого кабинета.

— Вот так поспешно бежал со своей челядью Кох. Ои бросил все свое чиновничье хозяйство.

Ватутин осмотрелся. Стальные сейфы, кипы разных бумаг, пишущие машинки, печати и даже ящики с железными крестами.

— Да, ему некогда было упаковываться.

— А в Дубно, как показывают пленные, летучий военно-полевой трибунал судит не Коха за сдачу «крепости Ровно», а бывшего коменданта города. — Пухов усмехнулся. — Даже во Львове не рискнул остановиться рейхскомиссар, сразу совершил рейс в Восточную Пруссию.

— Теперь каждый город Гитлер объявляет крепостью. Наша ответная тактика — обход таких «крепостей», окружение их. Ну что ж, Николай Павлович, мы еще должны побывать у Черняховского. Прошу доложить, как вы думаете кончать здесь с бациллами Коха, — сказал Ватутин.

Пухов подошел к висящей на стене оперативной карте, раздвинул шелковые шторки, взял указку.

— Тринадцатая армия наносит главный удар на Броды. Впереди два сильных опорных пункта противника: Дубно и Кременец. — Указка скользит по берегу синеющей реки. — Как видите, Николай Федорович, на западном берегу Иквы по линии высот и фортов старой крепости создана прочная оборона. Взломать ее не так просто. Мы намерены разгромить группировку Гауффе путем обходного маневра.

Ватутин, одобрительным взглядом следя за движением указки, подумал: «У Пухова тихий голос, но зато громкая слава. Разработанная им операция сулит успех». В углу кабинета гулко, словно на башне бьют часы. Слушая их, он роняет:

— Черняховский в Славуте совсем заждался...

Во второй половине дня, окончив работу с Пуховым, Ватутин простился с ним и вместе с генералом Крайнюковым поспешил в армию Черняховского.

Командующий фронтом ехал погруженный в свои мысли, еще раз обдумывая план предстоящей операции. Вся подготовка к освобождению Правобережной Украины в основном завершена. Войска заняли исходные позиции, они ждут его сигнала. Утром четвертого марта он ударит во фланг группы армий «Юг» и разгромит ее основное ядро. Скала-Подольская! Вот оно, то место, где должны попасть в ловушку подвижные войска Манштейна.

Прогремел под колесами мост через Горынь. К нему подходили танки. Ватутин, сняв перчатку, развернул лежащую на коленях карту и сказал:

— Кабанов, к Черняховскому две дороги. Одна асфальтовая, но окольная и сильно разбитая. К тому же она сейчас перегружена: подходят резервы. За Гощей свернете на шлях. Это самый прямой и кратчайший путь в Славуту. Сегодня мы там проезжали.

На перекрестке водитель старший сержант Кабанов повернул «эмку» на Гощу. Следом пошли два «виллиса» и «додж» с охраной.

В разбросанное по холмам село Милятин втягивается большой вооруженный отряд. Скрипят тяжело груженные подводы и сани. На них пулеметы, патронные ящики, мешки. В гривы коней вплетены красные ленточки. Люди одеты в домотканные крестьянские свитки, брезентовые и черные клеенчатые плащи, полушубки и зеленые шинели. На многих шапках, картузах и старых замызганных фетровых шляпах алеют звездочки.

На окраине села в стоящую на бугре у самой дороги хату входят вооруженные, забрызганные грязью люди.

— Слава Исусу! — Одетый в брезентовый плащ автоматчик хлопает дверью.

— Слава, слава Йсу! — испуганно и поспешно отвечает хозяйка. К ней жмутся две девочки и мальчик.

— Встречай, хозяйка, партизан-освободителей. Немцев кормила? Жрали тут от пуза?! Смотри мне, — грозит плеткой.

На столе горшок борща, ломти черного хлеба, кусочки сала и очищенная головка лука.

— Кы-ыш!.. — Человек в брезентовом плаще гонит от стола детей. Подзатыльники — девочкам, звонкий щелчок — мальчику. — Давай на печь!

Пришельцы жадно набрасываются на еду. Хлебают борщ. Как голодные гуси, вытягивая шеи, глотают сало. Расхватывают ломти хлеба. Насытившись, человек в брезентовом плаще подходит к окну, с силой распахивает его. Под окном окапываются черные ватники. Устанавливают на бруствере окопа ручной пулемет. Берут на прицел дорогу. С бугра, на котором стоит хата, хорошо виден размытый ручьями шлях с неглубоким кюветом. Поле небольшое, ровное. Оно рассечено, словно саблей, изогнутым шляхом. Метрах в ста от хаты он круто поднимается на возвышенность.

— А ну, держи! — Человек в брезентовом плаще бросает в окоп буханку хлеба.

Мелькают одноэтажные домики с маленькими верандами. В глубине старого парка проходит серая тень хмурого костела. За местечком Гоща машина командующего въезжает на шлях. Он пустынен.

Вдали белеют маленькие хуторки. Они быстро исчезают за буграми.

Порученец командующего полковник Семиков с четырьмя автоматчиками вырываются на открытом «виллисе» вперед.

Водитель Ватутина старший сержант Кабанов внимательно следит за плохой дорогой. Частые ухабы замедляют движение. В лощинах взбухли ручьи. Вода пенится. Белые гребешки волн перекатываются через низкие бревенчатые мостики. Падает мокрый снежок, и на подъемах все чаще буксуют колеса. За «эмкой» идут два вездехода с шестью автоматчиками.

— Нигде ни души, глушь такая, даже колесо не заскрипит, — круто поворачивая руль, говорит Кабанов.

— Вот уже Сияницы. Скоро Милятнн. Проехали пятьдесят километров, — отзывается Ватутин. Он посматривает то на карту, сложенную на коленях гармошкой, то на карманные часы с длинной серебряной цепочкой. Скоро шесть.

За пустынными Сиянцами показывается старинная деревянная церковь. Вровень с давно некрашенными куполами чернеют верхушки голых могучих яворов. За церковью стоит разбитый снарядами ветряк и напоминает нахохленную птицу. Дорога спускается в лощину. Серыми тучками приближаются соломенные крыши большого разбросанного по холмам села Милятина.

— Что-то наш «виллис» остановился... Смотрите, Николай Федорович, ребята с машины соскочили. — Кабанов сбавил ход.

Ватутин заметил, как на крыльце крайней хаты метнулся какой-то человек в черном ватнике. Сверкнул выстрел, и впереди «эмки» пролетела трассирующая пуля.

— Надо проскочить! — сказал Ватутин.

— Дорога плохая, будем в кювете, — быстро ответил Кабанов.

С бугра ударил пулемет, но чьи-то меткие пули с вездеходов потушили его огонь.

Из-за хат грянуло еще несколько выстрелов, и на окраине села завязалась перестрелка.

Отстреливаясь, к «эмке» с автоматчиками подбежал Семиков:

— Засада! В селе большая бандеровская банда... Мой «виллис» поврежден. Разворачивайтесь.

Кабанов моментально повернул руль. Дорога была узкой, и задние колеса забуксовали в ухабе. «Эмка» стала поперек дороги. Кабанов распахнул дверцу, глянул под машину:

— Переднее колесо пробито, и радиатор течет.

С бугра раздались винтовочные выстрелы. Красная трасса пуль с треском перерезала дорогу. Стреляли из-за хлева и клуни, как под Луганском, когда молодым красноармейцем Ватутин отражал внезапные налеты бандитов.

Николай Федорович взял портфель с оперативной картой и, выскочив из машины, скомандовал:

— Все к бою! — Мысль работала быстро. Он решил занять оборону в кювете. Прикрыть огнем отход двух вездеходов и вслед за ними по кювету подняться на высотку. А сейчас отбить налет бандитов, не позволить им перебежать через поле, зайти в тыл и окружить отряд.

С автоматом наперевес на дорогу выскочил ординарец Митя Глушко. Закрывая собой от пуль Ватутина, он крикнул:

— Отходите, Николай Федорович, мы прикроем!

За Митей спешили с ручными пулеметами пограничники Виктор и Ваня. Но Ватутин вместе с ними залег в кювете и сказал:

— Берегите патроны.

Зазвенело стекло. Пули прошили «эмку», она вспыхнула. А поврежденные моторы двух вездеходов никак не заводились.

Ватутин вскинул бинокль. Из хат и клунь густо высыпали чёрные ватники, свитки, брезентовые плащи, полушубки и зеленые шинели. Больше трехсот бандитов, с криком, с гиканьем и со свистом рассыпавшись по снежному полю, пошли з атаку.

Прильнули, к ручным пулеметам пограничники Виктор и Ваня.

Бандиты попятились и залегли.

Из-за клуни в белом полушубке выбегает главарь банды. Он взмахивает автоматом, старается поднять бандеровцев в атаку, но все его усилия напрасны.

К белому полушубку подлетает зеленая шинель. Она грозит ему пистолетом. Зеленая шинель мечется, что-то кричит. Но, попав под пулеметный огонь, прячется за колодезным срубом.

Крайнюков подползает к Ватутину.

— Николай Федорович, у вас в портфеле карта с оперативными планами, отходите.

— Командующий не может в беде оставить своих солдат. — Жестом подзывает ординарца. — Митя, с портфелем немедленно в Гощу. Он никому не должен достаться. Помни: никому! В Гоще райком, там воинская часть. Свяжись с командармом Пуховым и лично ему отдай портфель. Ты был армейским чемпионом по бегу. Я надеюсь на тебя, Митя.

— Товарищ командующий... — Глушко в нерешительности замялся. — Я с вами...

— Выполняйте приказ!

Глушко ползет по кювету. Быстрыми перебежками выходит из-под обстрела и благополучно переваливает через бугор. Оглядывается. Внизу по ветру летят дымки выстрелов.

— Дорогой Николай Федорович... Дорогой... — шепчет Митя.

А схватка на шляху разгорается. Вспыхивают факелами два «виллиса», горит «эмка», пылают клуни, стога сена. В огне и в дыму соломенная крыша хаты.

Дым! Его серая, удушливая завеса приближается к дороге.

В дыму теперь делают перебежки бандеровцы. Они ползут, подбираются к неглубокому кювету.

Пулеметный огонь отбрасывает бандитов назад, заставляет отступить.

Под обстрелом водитель «доджа» пытается завести поврежденный мотор. Чоч-чох... Один оборот, другой... И наконец мотор заработал.

— Всем на машину! — Ватутин почувствовал сильный удар и покачнулся. — Ох, нога... — простонал он.

На помощь к Ватутину бросились Крайнюков и Семиков. Они подхватили его, понесли к машине.

Под пулями «додж» пошел по низинке, взлетел на возвышенность и заглох. Водитель, соскочив с машины, принялся осматривать мотор.

Ватутин, закусив до боли губу, взглянул на село. Хаты, плетни и даже вспышки выстрелов — все как-то странно туманится.

Под горой из синеватой мглы, из дыма, вырывается тройка. Погоня!

На санях установлен пулемет. Бандиты свистом и гиканьем подгоняют коней. Они не щадят их, гонят карьером. Только бы выскочить на возвышенность. Как выстрел, щелкает кнут.

Но шлях под прицелом. С высотки охрана Ватутина встречает бандеровских преследователей огнем. Тройка круто разворачивается и летит во весь опор в село.

Падает снег. Шлях уходит в темнеющую степь. Семиков несет Ватутина на руках. Затем его сменяют Крайнюков и Кабанов. К ним на помощь спешат два бойца. Они помогают нести раненого. Остальные, рассыпавшись цепью, ведут с высотки огонь, сдерживают банду. Водитель «доджа» упорно копается в поврежденном моторе. Мотор фыркает и заводится. Он гудит и снова глохнет.

А по размытому ручьями шляху во весь дух мчится Митя Глушко с портфелем и автоматом в руках. На ветру парусит шинель.

Глушко шепчет:

— Давай, Митя, давай! — Не останавливаясь, на ходу сбрасывает шинель. Бежит по лужам, по рыхлому снегу, осматривается по сторонам. — Давай, Митя, давай! — Этими словами посланец Ватутина как бы подхлестывает себя. Он ускоряет бег.

Митя уже на окраине Гощи. Еще один последний бросок. Он взлетает на крыльцо районного комитета партии. Рывком открывает дверь, где идет какое-то совещание и отрывисто кричит:

— В Милятине... Ватутин... Окружен бандой.

Все вскакивают. Секретарь районного комитета бросается к телефонной трубке.

А в степи Крайнюков с бойцами продолжают нести раненого Ватутина. Семиков стоит посреди дороги, прислушиваясь к какому-то шуму. Его чуткий слух неожиданно улавливает скрип полозьев.

— Сани! — восклицает он и бежит вперед. — Хозяин, стой, стой!

Но хозяин саней, услышав выстрелы, с испугу бросает вожжи и кнут, подбирает полы брезентового плаща и скрывается за бугром.

Бойцы кладут Ватутина на сани. Простреленная бекеша командующего в темных пятнах крови. В пути Крайнюков и Семиков делают ему перевязку. Кровь продолжает проступать сквозь бинты.

Рана тяжелая. Разрывная пуля сильно повредила правое бедро, и только опытные врачи могут оказать теперь помощь.

— Николай Федорович, надо ехать в Ровно, там ближайший армейский госпиталь, — говорит Крайнюков.

— В Ровно, так в Ровно, — роняет Ватутин и тревожится: — Как там наши ребята? Все живы?

— Все, Николай Федорович, — успокаивает Крайнюков.

Я доволен ими... Молодцы... Десять против такой крупной банды... Это подвиг. — Усталые кони едва тащатся по разбитому шляху. Низкие, широкие розвальни подпрыгивают на ухабах. Ватутин измучился от толчков, даже незначительная тряска усиливает боль в ноге. — Обидно... Ведь бывает же такое... В самую горячую пору я ранен... Не вовремя это ранение, не вовремя... — Он продолжает тяжело и отрывисто: — Да-а, обидно... Когда-то я гонялся за шайками Беленького и Махно, хорошо знал их подлую тактику — внезапное нападение на малочисленный отряд большими силами... У бандеровцев та же махновская тактика... — Силится чуть-чуть приподняться. — Где же наш посланец? Добрался ли Глушко?

— Добрался! Смотрите, навстречу плывут яркие пучки света. Это спешат к нам на выручку. Пухов предупрежден. — Уныло скрипят полозья. Крайнюков, продолжая поддерживать раненого, оборачивается на гудок автомобиля. — Вы слышите, Николай Федорович, кто-то нам сигналит... Наш вездеход! Наш! Водитель не бросил его. Вот это хватка. — Крайнюков останавливает лошадей, соскакивает с розвальней.

Подходит вездеход.

— Завел, товарищ генерал, завел! — кричит водитель.

Крайнюков с бойцами осторожно переносят Ватутина в машину.

В Ровно, во дворе армейского госпиталя к носилкам подбегает командарм Пухов.

— Николай Федорович, как же так? — горько спрашивает он.

— По-бандитски... Стреляли из-за угла...

У входа в госпитальное здание, провожая взглядом своего генерала, стоят десять пограничников. По скорбно-суровым лицам текут слезы. Они не скрывают их. На каменной ступеньке крыльца в гимнастерке сидит Глушко. Снег летит и летит, Митя не чувствует холода. Плечи его вздрагивают, он плачет навзрыд, как мальчишка.

17

Ранним утром Манштейна разбудил телефон.

— Господин фельдмаршал, только что получено известие: самолет Гитлера «кондор» уже забрал на борт Клейста и вскоре приземлится на львовском аэродроме. Вы должны лететь к фюреру, — с тревогой в голосе докладывал Буссе.

— Что случилось?

— Пока больше ничего не известно.

Манштейн, вскочив с постели, быстро оделся. Вошел адъютант Штальбергр со всеми необходимыми оперативными документами. Фельдмаршал в них не нуждался. Он знал фронтовую обстановку в совершенстве. Но порядок есть порядок, его нарушать нельзя.

За коротким завтраком кофе показался горьким, сосиски безвкусными. И, не закурив сигары, Манштейн поспешил на аэродром.

Небо звенело моторами. Шесть истребителей патрулировали в воздухе, охраняя летное поле.

Манштейн пропустил посадку «кондора». Примчался Буссе и сказал.

— Я только что разговаривал с начальником генштаба. Цейтцлер вне себя. Он рвет и мечет. Геринг с Гиммлером добились у фюрера вашей отставки. Клейст тоже снят со своего поста. Группа армий «Юг» будет переименована в «Северную Украину».

— Я всегда старался сделать так, чтобы предотвратить худшее, — мрачнея, проронил Манштейн. А про себя подумал: «Теперь диктатор, уверовавший в силу своей воли и, несмотря на многие битвы, так и не овладевший основами действительного мастерства полководца, попытается свалить на меня всю вину за неблагоприятную обстановку на фронте».

— Господин фельдмаршал, командующий первой танковой армией не хочет прорываться на запад. Он предлагает отвести танковые дивизии на юг за Днестр. Как прикажете поступить?

— На юг? Нет, Буссе! Это самый легкий путь. Хубе решил ускользнуть за Днестр. А что потом? Его армию оттесняют в Карпаты. Гибель! Пусть он пробивается на запад севернее Днестра и соединится там с армией Рауса, — шагая к трапу, ответил Манштейн.

Вылет самолета задерживался из-за сигналов воздушной тревоги. В небе появлялись краснозвездные истребители. Вынужденная задержка бесила фельдмаршала, но он ничего не мог поделать, приходилось ждать.

Вечером он прилетел в Оберзальцберг. С аэродрома автомобиль помчал его в местечко Берхстесгаден, где на берегу Варфоломеева озера на бывшей королевской вилле находилась временная резиденция Гитлера.

«Мерседес» уже пожирал последние километры живописной горной дороги, когда, докурив сигару, хмурый Манштейн мельком взглянул на закат солнца в Альпах. Но даже удивительный по своей красоте вечер не порадовал фельдмаршала. Многочисленные глубокие трещины в колоссальном скалистом хребте напоминали сейчас прорванный фронт.

Во время полета в Оберзальцберг из головы не выходило положение под Шепетовкой. Он рассчитывал ответным ударом приостановить опасное развитие событий на левом крыле германского фронта. По его приказу с юга на горячий шепетовский участок шла первая танковая армия. Но... В районе Скала-Подольская она попала в окружение. Русская ловушка захлопнула крупные подвижные силы. К тому же был полностью окружен Тернополь, объявленный Гитлером неприступной крепостью, и в довершение удручал отход тринадцатого армейского корпуса на Броды, где виделась тень кризиса.

С тревожными мыслями Манштейн переступил порог виллы. Перед тем, как войти в знакомый ему большой зал, он остановился у зеркала, осмотрел себя с ног до головы и только тогда открыл массивную дверь. Войдя в зал, увешанный старинными картинами, он увидел Гитлера, окруженного личными секретарями, и, приветствуя его, торжественно выкинул вперед правую руку.

Гитлер встал с кресла, пошел навстречу с деланной улыбкой.

— Господин фельдмаршал фон Манштейн, я всегда с особой приятностью вспоминаю: вы были единственным, кто предсказал, что удар в Арденнах сокрушит Францию. — С той же деланной улыбкой пожал руку. — Я ценю усилия моего лучшего командира на Восточном фронте. — Он взял со стола изящную перламутровую коробочку, открыл ее — блеснули бриллиантовые мечи. — Позвольте вручить вам дополнительную награду к ордену рыцарский крест.

Манштейн не ожидал такого приема. Приняв бриллиантовые мечи, с благодарностью поклонился.

Гитлер, перестав улыбаться, внезапно сказал совершенно ледяным тоном:

— На Востоке прошло время больших маневренных операций, для которых вы, господин фельдмаршал, особенно подходили. Сейчас я не вижу там для вас задач.

Манштейн понимал: минутное благоволение главы рейха — дымовая завеса, необходимая уловка для официального коммюнике. Он слышит уже будущее сообщение берлинского радио: «Фельдмаршал фон Манштейн ушел в отставку. Он награжден бриллиантовыми мечами. Последняя беседа его с фюрером проходила в атмосфере взаимного доверия».

На коричневом мундире Гитлера ярко чернел железный крест. И Манштейн неожиданно подумал: «Вот то, что стоило жизни Курту фон Бредову. Генерал рейхсвера в точности знал: австрийский ефрейтор никогда не получал этой награды. Он совершил подлог».

А у Гитлера уже другой перелив голоса. Он, потрясая кулаками, кричит:

— Рушится фронт. Теперь важно просто упорно удерживать позиции. Я прикажу превратить на пути русских каждый город в крепость и защищать его до последнего гренадера. — Он внезапно успокоился и продолжал: — Я думаю поручить это Моделю.

Короткие поклоны, и аудиенция окончена. За дверью Манштейн увидел Моделя. Тот, никого не замечая (или делая вид, что не замечает), старательно прихорашивался у зеркала. Манштейн, не желая сейчас встретиться со своим сияющим преемником, стал спускаться по мраморной лестнице. «Снятие с поста — тяжелый удар, но это не падение в пропасть», — мелькнула у него мысль. На Днепре он еще верил в возможность ничейного исхода войны. В данный момент он видит ее проигранной. Он стал обдумывать свое положение. «Как ни странно, но переменчивость судьбы несет свои выгоды. Теперь можно смело выбросить из кармана ампулу с цианистым калием. Когда же выгодно будет, то и прикинуться опальным фельдмаршалом, пострадавшим за свое несогласие с решениями диктатора. Как только германская армия сложит оружие, это «несогласие» — раздуть любым способом. А если придется отвечать за геноцид в Крыму, за расстрелы в Николаеве и Херсоне, то можно будет сослаться на приказы Гитлера. О нет! К дьяволу все ссылки. Никаких приказов не читал и не подписывал. Не знаю... Не помню... Но все это в будущем, а пока надо думать о настоящем. После сдачи дел сейчас же перебраться на запад, поближе к французской границе, и там ждать прихода американцев или англичан». — Крепко задумавшись, Манштейн оступился на последней ступеньке, но дежурный эсэсовец сумел вовремя подхватить его под руку.

18

Ватутин часто просыпался среди ночи и долго лежал с открытыми глазами. Он думал о жене, о детях и все чаще с тревогой вспоминал о матери. Она совсем недавно потеряла на фронте двух сыновей. Его братья — сапер Афанасий и танкист Семен — скончались от тяжелых ран. А теперь и его ужалила разрывная пуля.

«Ночники» появлялись над Ровно, выли бомбы, били зенитки. И острая боль тоже не давала покоя. Казалось, будто болезнь превратила непослушную ногу в резиновую камеру и какая-то тайная, злая сила, словно насосом, накачивала ее.

После утреннего обхода врачей его обычно навещал командарм Пухов. Вот и сейчас он появился в палате, застегивая по-военному на все пуговицы белый халат.

— Николай Федорович, я рад доложить вам: фронт врага прорван. Манштейн смещен. Его преемник фельдмаршал Модель отступает. — Пухов усмехнулся. — Теперь и Мóдель не та модéль.

— Неплохо сказано, неплохо... — Ватутин старался приподняться. — Я очень жалею, что вышел из строя. Я хотел участвовать в последней битве за Берлин... Думал взять этот город... Если б я мог хоть одним глазом взглянуть на атаку... Как наши войска продвигаются к рейхстагу. За такое мгновение и жизнь отдать не жалко.

— Вы молоды, болезнь должна отступить.

— Не знаю... Врачи тоже не пророки... Но сейчас как будто легче стало. Вы принесли мне самое лучшее лекарство.

— Я хочу вам также сообщить, что Ставка распорядилась эвакуировать вас в Киев.

— Я люблю этот город. В нем прошли лучшие дни моей жизни.

Пухов на автомобиле провожал Ватутина несколько десятков километров по шоссе. Исправный железнодорожный путь начинался у маленького переезда, и туда подошел паровоз с двумя вагончиками.

Пухову нелегко было прощаться с Ватутиным. Сейчас им все больше овладевала мысль, что видит он Николая Федоровича, наверное, в последний раз. И от этого чувства на душе тяжесть.

Паровоз дал протяжный гудок.

— Положите меня поближе к свету, — сказал Ватутин. — К свету.

Он лежал у окна и под перестук колес смотрел, как на дальние бугры наплывают белые весенние облака. На бугры, к облакам медленно всходили первые пахари.

«Что-то знакомое в походке этих пахарей... Так когда-то шли за плугом мой дед и отец», — подумал он.

Долго смотреть на плывущие облака он не мог и зажмурил глаза. В перестуке колес возник знакомый с детства шум ткацкого станка. Поскрипывали деревянные блоки и валики... Из угла избы выплывала темно-коричневая дубовая громадина. Мать поправляла нити, и снова сквозь их упругие ряды проворной желтоватой птичкой летал челнок.

«Коленька, это тебе на рубаху», — мать, примеряя, набрасывает ему на плечи полотно.

Над ним с тревогой склоняются дети: дочь и сын.

«Папа, ты тяжело ранен?»

«Вы не тревожьте маму. Не говорите ей ничего. Скоро все заживет. Я встану... А вот и Таня... — Он с нежностью смотрит на жену. — Танюша, когда освободили наши Чепушки, я прошел под старой вербой. Помнишь, где мы встречались всегда? И увидел тебя совсем юной... прекрасной... В шелесте листьев услышал твой голос...»

Хата в селе Чепухине заполняется народом.

«Где эти мистеры на том земном полушарии?» — Дед Балкан гневно стучит палкой о земляной пол.

Вдали играют походные трубы.

Громко, отчетливо звучат позывные сигналы Москвы...

Врывается торжествующий голос Левитана: «Доблестным войскам, освободившим Киев...»

Гремят залпы артиллерийского салюта.

Он открывает глаза. В небе показываются самолеты. Серебристые «петляковы» мелькают в облаках.

Останавливаются пахари, высоко вверх подбрасывают шапки. Они приветствуют летчиков. С грозным рокотом бомбардировочной эскадры сливаются гудок паровоза и перестук колес.

Ватутин провожает взглядом строй самолетов.

«Фронт врага прорван. Наступление продолжается!» И снова радостно смотрит он на дальние гребни бугров. Там, на фоне белых облаков, видны силуэты пахарей.

— Больше всего на свете я люблю облака и хлеба, — шепчет он.

И как-то странно уходят вдаль, туманятся гребни бугров, и верхушки тополей, как метлы, сметают с неба свет вечерней зари.

Он приходит в себя уже в Киеве. «Как все разбито и разрушено». Он не узнает знакомые улицы. Здесь тоже странно все туманится...

«Внимание: «Молния!» «Молния!» — звучат голоса радистов.

Полет молний распарывает мрак от туч до самой земли.

«Нет, это вспышки прожекторов: идет световая атака...»

Бьют пушки.

«Рядом ложатся снаряды... Как жарко от близких разрывов...»

...И возникает в кипении молодой листвы на вековой горе в Киеве гранитная фигура полководца с надписью, высеченной на постаменте:

ГЕРОЮ РАДЯНСЬКОГО СОЮЗУ

ГЕНЕРАЛОВІ

ВАТУТІНУ

ВІД

УКРАЇНСЬКОГО

НАРОДУ

Он стоит в распахнутой шинели, с непокрытой головой, как бы прислушиваясь к шуму древнего славянского города, к плеску днепровских волн, к щебету птиц. Плывут по небу белые-белые облака, а под ними на ветру шумят-переливаются высокие хлеба. Колосятся на солнечном просторе тучные нивы, утверждая на земле вечное торжество жизни.

Примечания

1

Оборотень (нем.)

Content

Внимание: «Молния!»

Предисловие Алексея Мусиенко

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Примечания