Виктор Дмитриевич Васильев

Сергей Лемешев. Лучший тенор Большого

Книга эта очень нужная. Ее ценность в интереснейшем и обширном библиографическом материале. Важно не просто окружение молодого артиста, но то, что он сумел извлечь полезного для обогащения своего интеллекта, как общекультурного, так и музыкального. Его пример очень важен для молодых людей, чтобы находить верные ориентиры в процессе их собственного становления.

С.Я. Лемешев – уникальное явление в музыкально-вокальной жизни нашей страны. И память об этом Великом русском певце-артисте не должна исчезнуть.

Народная артистка РСФСР

Ирина Ивановна Масленникова

Бабушкин дом

Биография любого человека начинается с его предков, поэтому прежде всего нужно рассказать о селе Стружня, где стоит дом Марии и Сергея Шкаликовых – родителей матери певца, Акулины Сергеевны. Этот дом ничем не отличается от многих домов села, расположенного на живописном берегу реки Тьмы. Село когда-то было известно на всю округу благодаря своей церкви, к сожалению, теперь разрушенной. В ней венчались дед и бабка Лемешева, тут их могилы, а также могила деда Сергея Яковлевича по отцу – Степана Ивановича Лемешева. В этой церкви тайно, без согласия родных, венчались и родители певца – Акулина и Яков Лемешевы. Стены Стружнинской церкви слышали голос Акулины или, как ее запросто звали в деревне, Кульки. Ее голос, чистый, как родник, полюбился землякам. В пятнадцать лет Акулина уже была солисткой церковного хора. Пела здесь и тетка Лемешева по отцу – Анисья.

Но вернемся к дому Шкаликовых. И сейчас еще на его фронтоне сохранилась резная надпись: «Дом братьев Шкаликовых. 1902 г.». Этот дом – одногодок Лемешева. Все четверо братьев, из которых уже трое были женаты, мечтали поселиться в этом красивом доме и даже позаботились о вывеске на фронтоне. Да не тут-то было! Когда строительство закончилось, мать отправила троих сыновей жить к женам. Сама же поселилась в новом доме с супругом и младшеньким Иваном.

Дом бабушки – Марии Матвеевой (Шкаликовой)

Фронтон бабушкиного дома

Шли годы, и дом любимой бабушки для маленького Сережи, сына Акулины, стал самым добрым воспоминанием детства.

На свои именины Сережа обязательно бывал у бабушки. Она угощала его чаем с пирогами. Дорог был этот дом Сергею и тем, что именно отсюда в Князево за ним пришел его дядя Иван и увез его, двенадцатилетнего подростка, в Петербург учиться сапожному ремеслу.

Уже став известным певцом, приезжая в родные места, не забывал Сергей Яковлевич наведаться в дом бабушки, которую он всегда искренне любил и в честь которой назвал свою дочь Марией.

Стоит в Стружне старый дом – хранитель истории семьи великого артиста. Помнит Сергея Яковлевича его хозяйка – Ольга Ивановна Шкаликова, дочь Ивана Сергеевича. Помнит его и старая береза, посаженная ее братом Василием в сорок первом году перед уходом на войну, с которой он так и не вернулся.

Если вам доведется побывать когда-нибудь в Стружне, поклонитесь этому дому.

Крестьянский род

Корни древнего рода крестьян Лемешевых – в Старом Князеве. Из века в век жил здесь этот род. Изучая родовое древо Лемешевых, я столкнулся с обстоятельством, которое меня крайне удивило. У деда Сергея Яковлевича было двое родных братьев – Никита и Михаил, однако фамилии они носили разные: Никита – фамилию Лебедев, а Михаил – фамилию Нефедов. Сам же Степан Иванович имел фамилию Иванов (с ударением на втором слоге). Но произошел случай, изменивший ее.

Однажды при вспашке поля он наткнулся на стальной лемех. По тем временам лишь зажиточные крестьяне да помещики имели плуг со стальными лемехами, вот и Степану Ивановичу улыбнулось счастье.

Деревня имеет обыкновение любую новость превращать в шутку. Так и получил с того времени Степан Иванович прозвище Лемех.

Шли годы, а прозвище так крепко вошло в сознание односельчан, что постепенно забылась прежняя фамилия Степана Ивановича. Где бы он ни появился, его величали Лемехом или Лемешом. Так и возникла фамилия Лемешев, без которой не можем мы теперь себе представить русского вокального искусства.

Женился Степан Иванович на девушке Ефросинье из деревни Кумордино. Пошли дети. Первенцем был Яков, потом родились и остальные – Василий, Вера, Анна, Иван, Наталья, Мария, Анисья и Пелагея. Нелегко было Степану Ивановичу поднимать большую семью, однако помогало упорство. Среднего роста, коренастый, Степан Иванович не отличался богатством, но и бедным его никто не называл.

Деревня Князево. Домик Анисьи Степановны Лемешевой. Построен в 1943 году из старых немецких блиндажей на месте избушки, в которой с 1907-го по 1919 г. жил С. Я. Лемешев с мамой и братом. По воспоминаниям родственников и жителей деревни, этот домик– точная копия избушки Лемешевых

Относительное благополучие он добыл собственным трудом. Как у всех крестьян, его день начинался с восходом солнца и кончался затемно. Сидящим без дела его никто не видел. Свое немалое семейство он держал в строгости, но был справедлив, заботлив и очень любил сыновей и дочек. Они были его гордостью – работящие, умелые, голосистые, уважительные к людям.

Он мечтал видеть их устроенными. Но жизнь у детей сложилась по-разному. Наталья вышла замуж и переехала в Новое Князево, одарив своего отца пятью прелестными внучатами.

Сережа Лемешев. 1914 г.

Акулина Сергеевна, мать Сергея Лемешева. 1930-е годы

Судьба Веры сложилась непросто. Лишь третий брак был для нее удачным. Анна вышла замуж в Ивановское. Недолгой была ее супружеская жизнь. Муж погиб на строительстве Беломорского канала. Пелагея, младшая из дочерей Степана Ивановича, тоже вышла замуж в Ивановское, но вскоре умерла.

Степан Иванович Лемешев с дочерьми Анисьей и Пелагеей. 1900 г.

Особенно ласково относился Степан Иванович к Анисье и Марии. Они до конца своих дней оставались в отчем доме.

У каждого из сыновей тоже по-разному сложились судьбы. Иван женился на девушке из Твери. Василий сразу же после свадьбы отправился на Русско-японскую войну. Узнав о неверности жены, он не вернулся в родную деревню, ушел в монастырь.

Непростой была судьба Якова. Он рано женился, но меньше чем через год жена умерла при родах. Трудной была долгая, одинокая жизнь Якова Степановича, пока не взял он в жены девушку из недальней деревни Стружня. Акулина Сергеевна Шкаликова – так звали вторую жену Якова, которой и суждено было стать матерью двоих детей, Сергея и Алексея. Первый из них прославит советское, русское вокальное искусство, станет великим певцом России.

Истоки

С теплотой вспоминает Сергей Яковлевич в своей книге «Путь к искусству» о матери, Акулине Сергеевне: «Мне запомнились долгие зимние вечера, когда мать со своими подругами сидела за пряжей и они пели согласным, стройным хором. Тонкий, инструментально ровный голос матери поднимался над другими, звучал грустно и нежно». Детские воспоминания об отце, Якове Степановиче, навсегда запали в душу Сергея Яковлевича. Отец был человек своенравный, смелый и очень талантливый. Он обладал большой физической силой, прекрасным голосом и редкой, типично славянской красотой. Вот что пишет Сергей Яковлевич о нем: «Без песни я его не представляю. Пел отец всегда охотно, с большой душой, как вообще все делал, – равнодушным, спокойным я его не видел. Голос у него был звонкий, красивый, да и сам он был, как теперь понимаю, очень красив. Выше среднего роста, широкий в плечах, с густыми русыми и пышными усами, он привлекал той открытой ясной красотой, которая так часто встречается в русском народе».

Нелегко жилось Акулине Сергеевне с Яковом, но никогда не жаловалась она на мужа. На расспросы любопытных у нее был один ответ: «Он счастье мое и бессчастье мое».

Самые близкие родственники Сергея Яковлевича Лемешева, и со стороны отца, и со стороны матери, любили и умели петь, многие пели очень хорошо. Об этом рассказывают их потомки и односельчане. Прекрасно пели сестры отца – Анна, Наталья и Анисья.

О певческом даре Натальи Степановны Лемешевой-Комаровой рассказывали ее дети: «До глубокой старости Наталья Степановна сохранила свежесть тембра, удивительную красоту голоса». Особо хочется сказать об Анисье Степановне Лемешевой. По натуре своей она была человеком очень набожным. Может быть, именно поэтому и не устроила свою личную жизнь. Ее всегда можно было увидеть в церковные праздники в Ивановской или Стружнинской церквях. Она, как лучшая хористка, пела только на клиросе. Сергей Яковлевич так вспоминал о ней: «Голос у нее был, как говорят в народе, ангельский. Такого тембра я никогда больше не слыхал. Если б революция свершилась лет на десять раньше, то Анисья несомненно стала бы известной певицей».

Из братьев отца Сергея Яковлевича пели Василий и Иван. Рассказывают о необычайном случае, происшедшем с Иваном. Однажды, приехав в гости к своей троюродной сестре Прасковье Михайловне Лебедевой-Дроздовой, Иван решил спеть. Но не успел он пропеть фразу, как от сильной звуковой волны лампочка, освещавшая комнату, погасла. Это удивило даже самого Ивана Степановича,

Брат Сергея Яковлевича, Алексей, был, по свидетельству современников, тоже человеком одаренным. Обладатель сильного драматического тенора, он слыл в своей деревне и как прекрасный гармонист. Признавая талант Алексея, Сергей Яковлевич устроил брата в Большой театр в качестве артиста миманса. Но тяга к деревне, к родине, все же взяла верх, и через год Алексей вернулся в родной дом.

Уже значительно позже дочь Сергея Яковлевича, Маша, также пойдет по стопам отца, станет профессиональной певицей.

Наталья Степановна Лемешева-Комарова. 1900-е годы

…В канун пятидесятилетия своего творческого пути народный артист СССР С.Я. Лемешев на вопрос журналиста, в чем секрет его популярности, ответит:

«Конечно же, в народной песне. Меня как певца воспитала народная песня, в которой отразились богатейшие черты русского народа, огромный мир его мыслей и чувств».

У городеньки

Ничто не может так приблизить нас к миру любимого писателя, художника, исполнителя, как общение с его родиной – ведь именно она дает заряд энергии, вдохновения для творчества. Родина Сергея Яковлевича Лемешева – Князево. Маленькая деревушка, расположенная на живописном берегу Тьмы – одной из красивейших рек Тверской области. В природе этих мест – вся красота Средней полосы России. Бескрайние поля и акварельные, нежные краски лесов. Своеобразие деревеньки Родионово, расположенной на противоположном берегу реки Тьмы, подчеркивает типично русский пейзаж, о котором так и хочется сказать словами песни «Родина» из репертуара Сергея Яковлевича:

Вижу чудное приволье,

Вижу нивы и поля.

Это – русское раздолье!

Это – Родина моя!

Находясь здесь, вдыхая полной грудью чистейший, звенящий воздух, мы словно слышим его чарующий голос. Сюда тянет, чтобы насладиться в летний полдень песней жаворонка и проследить за полетом филина над вечерним лугом, выкупаться в прохладных водах Тьмы и нагуляться в васильковом поле. Все дорого здесь до мельчайшей подробности. Проходя по деревне, нельзя не заметить старых елей, лип, тополей и берез. Им памятны детство и юность певца, все приезды его сюда – в родные пенаты. Жива еще старая ветла, посаженная дедом Сергея Яковлевича – Степаном Ивановичем Лемешевым. Напротив, через дорогу, возвышается небольшой холм, который указывает место, где стоял дом Степана Ивановича. Немного правее – маленький домик с пристройкой. Он принадлежал тетке Сергея Яковлевича – Анисье Степановне Лемешевой. По воспоминаниям родственников певца, именно на этом месте стояла избушка его родителей – Акулины Сергеевны и Якова Степановича. Она была похожа на домик Анисьи Степановны, только окнами смотрела на деревню Стренево. Ее перестроил Яков Степанович в 1907 году из старого заброшенного сарая. Недолгим был ее век: в 1919 году от шалости детей возник пожар и она полностью сгорела.

Князево. Единственная сохранившаяся до наших дней постройка рода Лемешевых– амбар для хранения зерна деда певца, Степана Ивановича Лемешева

Из построек прошлого века сохранился лабаз из красного кирпича, принадлежавший зажиточному крестьянину Ивану Ивановичу Буланову, у которого батрачили родители певца. До наших дней сохранился амбарчик деда, лишь немного изменился он с тех далеких времен. Сразу же за амбарчиком простирается ровный красивый луг. Князевцы называют его Кулига. В былые времена сюда приходили в большие праздники, в теплые летние вечера, в осенние сумерки. Тут пели песни, играли в лапту и в горелки, водили хороводы у костра, встречая рассвет, знакомились… С любовью вспоминает в своей книге Сергей Яковлевич об этом уголке деревни.

Есть в Князеве и еще одно удивительное место. Если встать на Кулиге лицом к Тьме, то с левой стороны, в километре от луга, можно заметить поросший сосняком высокий обрыв. По древней легенде, здесь когда-то стояла Городенька с церковью сказочной красоты и звонницей, малиновый звон которой разносился на всю округу. Но так уж устроена жизнь – не все прекрасное долговечно. Сгинул под землю красавец-храм. Долго горевали люди. Шло время, но не могли они забыть его. И вот свершилось чудо. В Пасху, в заутреню, услыхали они малиновый звон, который доносился к ним из-под земли. С тех пор это место считается священным. В знак поклонения стали к нему собираться люди в церковные праздники. В Вербное воскресенье и в Благовещенье со всех окрестных деревень приходили сюда, чтобы всем миром петь песни. Песня была утешением народа, его совестью и душой.

Каждый раз, соприкасаясь с удивительной музыкой голоса Лемешева, я ловлю себя на мысли, что именно он, этот голос, и является голосом его милой родины, имя которой – Россия.

В Петрограде

Пожалуй, самыми яркими воспоминаниями детства стали для Сергея Яковлевича годы учебы сапожному мастерству в Петрограде. Все четыре брата матери были сапожниками. По семейной традиции на учебу сапожному мастерству отправили и Сергея. Иван Сергеевич Шкаликов, брат матери, жил в Петрограде, в доме 149 на углу Литовского проспекта и Обводного канала.

В этом доме у него была трехкомнатная квартира. В первой комнате он жил с семьей, вторую сдавал в найм, а третья комната была оборудована под мастерскую. Учеба Сергея сапожному ремеслу длилась с 1914-го по 1916 год. Труд подмастерья не очень привлекал его, но тогда это была единственная профессия, освоение которой давало надежду на жизнь.

Иван Сергеевич Шкаликов, дядя С. Я. Лемешева

Синема-театр «Теремок», в котором С. Я. Лемешев смотрел фильмы и выступления куплетистов Жукова и Орлова

Когда он стал зарабатывать кое-какие деньги, регулярно отсылал матери часть из них, а остальные тратил на походы в синема-театр. Это были первые встречи с искусством. Перед началом сеансов обычно выступали артисты. Особенно запомнились Сергею куплетисты Жуков и Орлов. Их злободневные куплеты еще долго были предметом его пародий.

И все же самыми незабываемыми впечатлениями той поры были выступления борцов Поддубного, Выхтурова, Шемякина и Чуфистова в цирке Чинизелли.

В 1916 году с приходом Февральской революции работники мастерской, да и сам ее хозяин, были призваны в армию. Сергей возвратился в деревню.

Лиговский проспект, 149. Сапожная мастерская

Уже через много лет, став взрослым человеком, Сергей Яковлевич сам ремонтировал обувь и очень гордился этим, ибо сапожное ремесло было его первой школой жизни, а встречи с искусством в Петрограде привили ему любовь к творчеству на всю оставшуюся жизнь.

Первая любовь

В первую пору своего восхищения Лемешевым я не расставался с его книгой «Путь к искусству». Это помогло мне в дальнейших сборах материалов для будущего музея С.Я. Лемешева. Иногда какой-нибудь незначительный факт из книги приводил к интересной встрече, к знакомству с замечательным человеком или к разговору с занимательным собеседником. На страницах лемешевской книги мне попалось упоминание о первой любви певца, о девушке с милым русским именем Груша. Конечно же, мне захотелось познакомиться с этой женщиной или хотя бы узнать о ее судьбе. Все как-то не удавалось. А тут случай. Собирая материал о князевском друге Лемешева, Лазаре Ильиче Малютине, набрел на дом его внучки Анны Александровны Ивановой, в замужестве Исаевой.

Всегда при таких встречах стараешься расспросить как можно больше, и я упомянул о неизвестной мне девушке Груше. И вдруг слышу: «А это моя мать, Аграфена Лазаревна Малютина. Она была хозяйкой этого дома, теперь уже умерла». Анна Александровна достала старые фотографии. Так вот она какая, первая любовь Сергея Лемешева! Милое темноглазое лицо, несколько скованное перед фотоаппаратом. Тут она старше, а в пору их любви ей было лет пятнадцать-шестнадцать.

Как часто бывает с первым сердечным увлечением, влюбленные расстались. Сергей выбрал себе дорогу. Груша осталась в деревне, вышла замуж. Анна Александровна рассказала, что мать ее на всю жизнь сохранила романтическое чувство к Сергею Лемешеву. Может быть, поэтому и в семейной ее жизни не все ладилось, плохо она жила с мужем.

Аграфена Лазаревна Малютина со своей матерью

Когда по радио из Москвы доносился голос дорогого Сережи, лицо ее менялось. И, как ни старалась, скрывать волнение не могла. Муж видел это, все кончалось бранью, грубыми сценами. Еще более обострялись отношения в семье, когда летом Сергей Яковлевич наезжал в Князево. Они встречались, вспоминали и навещали дорогие места – Кулигу, барскую усадьбу, корабельные леса, говорили, говорили… Он всегда привозил ей подарки: то кофточку, то отрез на платье, то еще какую-нибудь вещицу. Ей тоже хотелось порадовать его, и в каждый приезд ее дети несли дяде Сереже полные лукошки земляники, черники, грибов – то, от чего он не мог отказаться. Она радовалась его удачам и переживала, слыша плохие вести из Москвы.

Когда он умер, она всем сердцем рвалась в Москву, но так и не смогла приехать на Новодевичье кладбище, поклониться его праху. Потух огонек в ее душе, через два года не стало и ее.

Родные пенаты

В любой деревне, в любом селе есть такие места, где волею судеб, сложившихся традиций концентрируется вся общественная, духовная жизнь односельчан. Таким местом в родной деревне певца стала Князевская поляна. С ней связаны самые светлые воспоминания о детских и юношеских годах будущего артиста, о годах учебы. Книга Сергея Яковлевича «Путь к искусству», ее первые страницы, переносят нас сюда в 1911 год, когда подростком пришел он в свою первую школу к первой учительнице Евдокии Арсентьевне. Как и многие церковно-приходские школы, она была четырехклассной. 1924 год вновь возвращает нас на Князевскую поляну. Студентом консерватории, он строит здесь дом в три окна для своей матери Акулины Сергеевны и брата Алексея. Вплоть до 1932 года этот дом оставался единственным пристанищем певца в его летние приезды. Занимаясь в студии Станиславского и Свердловском театре оперы и балета, работая в Харбине и в Тбилисской опере, наконец, став солистом Большого театра, Сергей Яковлевич аккуратно навещал мать и брата.

Не менее памятным в жизни певца был и его новый дом, который он купил здесь же, на Князевской поляне, у Петра Никитича Лебедева в 1933 году. Дом был на редкость красивый: четыре окна, украшенные резными наличниками, фронтон. Как вспоминает жена брата, Алексея Лемешева, – Прасковья Михайловна, в доме каждое лето бывали деятели культуры, артисты, друзья Сергея Яковлевича, его ученики. Всегда радушно принимал в этом доме Лемешев своих деревенских друзей и односельчан. Особым вниманием и заботой были окружены дети. Его угощения многие односельчане помнят до сих пор. Пряники, печенье, конфеты всегда были припасены у Сергея Яковлевича для маленьких жителей Князева.

С. Я. Лемешев на отдыхе. Князево, 1929 г.

Помнил этот дом и суровые годы войны. С 30 октября по 22 декабря 1941 года в деревне стояли фашисты. Вот какой случай рассказал Лемешев Ольге Михайловне Поповской. В их доме поселился рыжий немец. Однажды у него пропали наручные часы. Их долго искали и нашли у маленького племянника Юры. Немец был крайне рассержен. Акулина и Прасковья упали на колени перед ним, моля о пощаде. Немец больно оттаскал мальчугана за уши. И этим все обошлось. А вот еще один случай. Акулину немцы заставили крутить патефон. Уходя из деревни, они взяли его с собой, заодно прихватив и Акулину. Она наспех надела на ноги сапожки Сергея Яковлевича. По дороге сапоги приглянулись одному из немцев. Он стянул их с женщины и стал примерять на свои здоровенные ноги. Сапоги оказались ему малы, и он в ярости бросил их на дорогу. Это и спасло Акулину. Она соскочила с телеги, будто за сапогами, и спряталась в канаве. Немцы дали автоматную очередь, но пули просвистели над головой. До вечера она пролежала в канаве. Под утро через болото окружным путем вернулась в деревню…

С. Я. Лемешев с семьей около дома в Князеве, построенного в 1924 г. для матери Акулины Сергеевны и брата Алексея

Более десяти раз приезжал Сергей Яковлевич в свой дом на Князевскую поляну. Он любил ловить рыбу, ходить за грибами и за ягодами, помогать матери по хозяйству, навещал заветные уголки, которые были дороги ему с детства. Но в 1946 году брат Алексей продает этот дом колхозу и его перевозят в деревню Рождество. Так что в последние свои приезды на родину Лемешев останавливается в доме брата в Стреневе на правах дачника. Дом этот мы называем домом Тихомировых.

Дом Тихомировых

Так уж случилось, что знакомство с родиной Лемешева начинается со стреневского дома Тихомировых. Именно он – первый исторический объект, расположенный по дороге к музею.

В этом доме с 1947 по 1967 год останавливался на отдых в летние месяцы Сергей Яковлевич Лемешев. Дом этот – один из самых больших в деревне. Его обстановку можно считать мемориальной – мебель не переставлялась в нем со времени последнего приезда певца. Большой дубовый буфет, как страж дома, вот уже несколько десятилетий хранит память о своем хозяине. Обеденный стол помнит веселые застолья, приятелей, собиравшихся за картами. Старая деревянная кровать за перегородкой памятна тем, что на ней умерла мать певца Акулина Сергеевна Лемешева.

Есть в этом доме маленькая комната за кухней – сельничек. Здесь-то и жил Сергей Яковлевич со своей женой Верой Николаевной. Как приятно было войти в прохладную комнатку после суеты дня и укрыться в ней от палящего солнца. Свет в сельничек пропускало единственное маленькое окошко. Из него было видно, как каждое утро стадо коров шло по прогону на водопой, как набираются сил молодые лиственницы, посаженные братом Алексеем.

Внизу, под горкой, была банька, куда братья частенько ходили мыться. У художницы Татьяны Власьевны Бочаровой есть такая живописная работа – «Стреневский дом».

Высоко на горке стоит дом. От него под гору вьется тропинка к баньке. Эта работа, пожалуй, единственный своего рода исторический документ того времени. У дома есть и своя история. Ему почти сто лет. Построен он был в 1900 году. Когда-то он был полон людей, связанных между собой родственными узами. Хозяином его был зажиточный крестьянин Григорий Александрович Котов. В селе Климове под Торжком он арендовал мельницу, где много лет подряд работал и его сын Михаил. Еще во время службы в армии Михаил поменял свою фамилию на фамилию Тихомиров.

Женился Михаил на стреневской красавице Матрене Ниловне Воробьевой. По русскому обычаю привел Михаил свою жену в дом отца.

Здесь у них родились дети – Иван, Мария, Александр, Сергей, Владимир и Прасковья. По-разному сложились их судьбы.

Прасковья – последний ребенок Тихомировых, родилась в 1914 году. Именно ей и суждено было стать наследницей тихомировского дома. Но жизнь все повернула по-другому.

Все детство и юность Прасковья провела в стенах родного дома. Лишь в четырнадцать лет она ненадолго отлучалась на учебу в село Заборовье, где прошла полный курс кройки и шитья у педагога из Твери. После возвращения домой работала в местном колхозе на полевых работах, а потом десять лет в местном магазине продавцом. Это время и стало переломным в судьбе девушки. Замужество Прасковьи внесло в размеренный уклад жизни дома Тихомировых сумятицу и неразбериху. Со стороны казалось – счастье вошло в судьбу Прасковьи. Ее суженым стал брат Сергея Яковлевича Лемешева Алексей.

Рождение в 1933 году первенца Юрия, казалось бы, должно было урезонить своенравный характер супруга. Но молодые по-прежнему жили неважно.

Переезд их в дом Алексея в Князеве не наладил отношений в молодой семье. Как могла, Прасковья всячески стремилась обходить острые углы в отношениях с мужем. Но он еще и питал слабость к спиртному. На этой почве происходили бесконечные скандалы. Не раз Прасковье приходилось скрывать синяки после побоев мужа.

Сергей Яковлевич предложил брату, человеку все же одаренному, поработать в мимансе Большого театра. Но известная слабость Алексея привела к тому, что в театре задержался он ненадолго. Уйдя из него, он завербовался в город Муром, что под Нижним Новгородом. Туда и пригласил супругу, обнадежив ее, что есть у него хорошая работа и благоустроенное жилье.

На деле оказалось, что работы у мужа нет, а жилье было крохотным и холодным. Помучившись с полгода, Прасковья вернулась домой.

Скитания и неустроенность подорвали ее здоровье настолько, что она оказалась буквально на грани жизни и смерти. А тут еще родилась дочь, которой были нужны уход и забота. Прасковья решила поселиться у родителей.

Так, с горем пополам, прожила она до самого начала войны. Алексея призвали на фронт, и Прасковья вернулась в дом мужа к свекрови. Но все же лихое время войны заставило ее вновь возвратиться в родительский дом. Отец и мать приняли к себе и Прасковью с детьми, и свекровь.

А дом Лемешевых в Князеве заколотили и лишь изредка наведывались туда. Однажды, после ухода фашистов из деревни, Прасковья, как всегда, пошла проведать дом. Войдя внутрь, крайне удивилась. В центре, на полу, стоял самовар. Прасковья хотела поднять его, но что-то остановило ее… Она заметила тонкий провод, тянувшийся от самовара к щели между досками пола в подвал. Это ее насторожило. Она обратилась к солдатам, стоявшим в деревне. Оказалось, что перед уходом немцы заминировали дом. В подвале саперы обнаружили большое количество взрывчатки.

Так судьба, первый раз отведя от нее болезнь, второй раз уберегла Прасковью от смерти. В 1942 году умер Михаил Григорьевич, глава дома Тихомировых. Его наследницей осталась Матрена Ниловна.

После окончания войны вернулся Алексей. Семья возвращается в Князево, но частые ссоры вынуждают Прасковью снова перебраться в Стренево. Целый год она живет у матери вместе со своими детьми. Но в 1946 году в Стренево приходит весть о тяжелой болезни в Ленинграде брата Владимира. Матрена Ниловна решает продать полдома. Об этом ее решении узнал Алексей. Он продает свой дом в Князеве колхозу, с тем чтобы купить половину тихомировского дома.

Дом Тихомировых. Стренево, 1997 г.

Зная об отношениях дочери с мужем, Матрена Ниловна отказалась продать полдома Алексею, но тому все-таки удалось уговорить тещу подписать купчую. Заплатив ей мизерную часть от оговоренной суммы, Алексей переехал в Стренево. Остальную часть денег, вырученных за дом в Князеве, он постепенно пропил. Для Прасковьи начался новый круг ада. От постоянных скандалов у нее сдали нервы, она сильно заболела. Неизвестно, чем бы закончилась эта болезнь, если бы на помощь к ней не пришел Сергей Яковлевич. Он устроил Прасковью на лечение в Москву. Три месяца в больнице поставили ее на ноги. Она отправляется в Стренево. Но на пути, в Медном, узнает, что в тихомировском доме появилась новая хозяйка…

Уже в Стреневе убедилась Прасковья, что не зря болтали люди. Ей, настоящей хозяйке тихомировского дома, в родительских стенах больше не было места.

Можно представить себе, какую душевную травму перенесла она в это время! Буквально в чем была уехала она из Стренева. Долгое время находила приют у родственников в Твери, хлопоча о собственном жилье. Маленькая комнатка была получена только после письма в Верховный Совет СССР.

Ну а дом в Стреневе, еще при жизни тяжело больного туберкулезом легких Алексея, новая хозяйка через сельский Совет ловко оформила на себя, несмотря на то, что ее отношения с Алексеем не были узаконены.

Сегодня дом в Стреневе – это место поклонения для истинных ценителей и почитателей лемешевского таланта.

В 2002 г. на фасаде дома была открыта мемориальная доска с датой пребывания в нем певца.

Деревенский театр

Продолжая знакомство с лемешевскими местами Тверской губернии, вернемся в деревню Стренево, которая расположена на реке Тьме, в километре от деревни Князево.

В 1914 году после окончания четырехклассной князевской школы Сергей уезжает со своим дядей – братом матери Иваном Сергеевичем Шкаликовым – в Петербург учиться сапожному ремеслу. Все привлекало его в большом городе, но ничто так не волновало воображение, как синематограф, эстрада и театр. Вернулся он на родину в 1917 году. Все увиденное в Петрограде так и осталось бы для Сергея только воспоминаниями, если бы не одна встреча, которая стала его первой ступенькой в большое искусство. Мы часто говорим «учитель», имея в виду того, кто открыл нам мир знаний. Для одаренного человека встреча с первым наставником в искусстве всегда имеет большое значение в жизни. Таким учителем стала для Сергея Яковлевича Лемешева Екатерина Михайловна Прилуцкая.

…Сразу же по возвращении из Петрограда Сергей вступает в артель сапожников в деревне Стренево, организатором и основателем которой был житель деревни Князево Андрей Васильевич Буланов. Работа сапожника давала мало-мальский заработок, но не приносила радости. Петроградские встречи с людьми искусства не давали забыть о себе. Сергею было приятно выступать с куплетами, представляя себя артистом, перед деревенскими мальчишками. Его тянуло к театру. Как раз к этому времени и относится открытие в стреневской школе драматического кружка. Его основателем и организатором была сельская учительница из соседней деревни Рождество Екатерина Михайловна Прилуцкая. Она сумела привлечь в кружок талантливую молодежь. Сергей стал аккуратно посещать занятия. Если в Петербурге он был только зрителем, то здесь он мог сам проявить свои способности в актерском мастерстве.

Екатерина Михайловна Прилуцкая, 1920-е годы

Первый спектакль, в котором Сергей выступал, был поставлен по пьесе А.Н. Островского «Бедность не порок». В ней ему досталась роль приказчика Мити. Следующий спектакль был тоже по пьесе Островского – «Сокровище».

Чтобы лучше представить атмосферу того времени, которой была наполнена жизнь кружковцев, я стал искать людей, занимавшихся у Екатерины Михайловны. И вот по счастливой случайности судьба свела меня с уроженкой деревни Стренево, участницей драматического кружка Прилуцкой – Прасковьей Михайловной Дроздовой-Лебедевой. Думаю, что ее рассказ будет небезынтересным.

«Школа наша была одноэтажной, типичным деревянным зданием начала века. Построена она земством в 1912 году на окраине деревни у опушки леса. В ней были два больших класса, соединенные между собой двумя парами дверей. В первом классе вела уроки Екатерина Михайловна, а во втором – Наталья Ивановна Некрасова. Во время спектаклей две первые двери открывались полностью, две же другие – под углом, создавая тем самым углубление импровизированной сцены. Между ними устанавливался помост, на котором разыгрывались спектакли. Декорации для них привозили из Твери из драматического театра. У нас был свой суфлер.

Волынцевская школа, построенная земством в 1912 г. по одному проекту со стреневской школой. Фото 1986 г.

Как сейчас помню Сергея в спектаклях. Он настолько естественно играл, что порой забывалось, что находишься на спектакле. Екатерина Михайловна часто хвалила его, ставя другим в пример. Мне довелось однажды суфлировать спектакль «Бедность не порок». Многие пользовались подсказкой. Сергей же никогда не прибегал к помощи суфлера. Он был уже тогда любимцем кружковцев и односельчан. По прошествии многих лет мы часто вспоминали с ним нашу юность. Как-то уже в пору учебы в консерватории он подарил мне на память свое фото из «Иоланты» в партии Водемона. Я приходилась ему троюродной сестрой. Но на обороте он написал мне:

Опера «Иоланта». Дорогой племяннице.

С Лемехов. 1923 год.

К сожалению, после войны многое было утеряно. Пропала и эта дорогая мне фотография…»

Расставаясь с Прасковьей Михайловной, я сожалел, что не сохранилось здание стреневской школы (в 1941 году ее сожгли фашисты), однако Прасковья Михайловна сообщила мне интереснейший факт. Таких школ, оказывается, было две – одна в Стреневе, а другая – в Волынцеве. Обе школы были построены по одному проекту. Прасковья Михайловна, словно отгадав мою мысль, сказала:

– Надо перевезти эту старую школу в Стренево и разместить в ней музей Сергея Яковлевича. В окружении дивной природы музей будет лучшим дополнением к рассказу о его жизни и творчестве.

Полвека, отданные школе

Имя Екатерины Михайловны Прилуцкой, сельской учительницы Тверской губернии Медновской волости, вписано в историю края. Нам дорого оно особенно, ибо связано с биографией Сергея Яковлевича Лемешева. Каким же человеком была Екатерина Михайловна? Дочь крестьянина из деревни Рождество, испытавшая все невзгоды судьбы, она стала достойной представительницей передовой интеллигенции революционной России.

Далекий 1895 год. В семье Михаила Бросалова родилась дочь. Бросаловы нарекли ее Екатериной в знак благодарности местной барыне Екатерине Ивановне Покровской, у которой верой и правдой служили долгие годы.

Не ужился с супругой глава дома и уехал на заработки в Петербург. Умевший столярничать, Бросалов устроился на службу в знаменитый Александринский театр рабочим сцены. Скопив кое-какие средства, главной целью своей жизни он поставил образование любимой дочери. В 1904 году он устраивает ее учиться в Славянскую гимназию. Посещая спектакли Александринского театра, Катя наблюдает закулисную жизнь актеров и влюбляется в театр всем сердцем. В эти годы здесь играли такие великие корифеи, как М. Савина и Ю. Юрьев. Вернувшись в 1912 году по окончании учебы на родину, Екатерина Михайловна, как ее стали теперь величать, начала работу в князевской школе. Но уже через год перешла работать в только что отстроившуюся стреневскую школу. По тем временам это была довольно большая школа, с фойе, раздевалкой, двумя большими классами, библиотекой, кухней, столовой и двумя учительскими комнатами. Одна из них была отдана для жилья Екатерине Михайловне.

В 1918 году под руководством Екатерины Михайловны при школе создается культурно-просветительский кружок для сельской молодежи. Прилуцкая занимается постановкой спектаклей своего любимого драматурга А. Н. Островского. Его пьесы «Свои люди, сочтемся», «Без вины виноватые», «На бойком месте», «Бедность не порок», «Гроза», «Доходное место», «Не так живи, как хочется», «Женитьба Бальзаминова» и другие очень хорошо принимались односельчанами. С большим успехом выступали кружковцы в селе Медное. Из произведений русской классики были также поставлены «Женитьба» Н.В. Гоголя, «Барышня-крестьянка» A.C. Пушкина, рассказы А.П. Чехова «Юбилей» и «Предложение». С большим успехом Екатерина Михайловна сама принимала участие в постановках, в двух спектаклях играл Сергей Лемешев.

Более двадцати лет Прилуцкая проработала в стреневской школе. В 1936 году около ее деревни, на Малом Хуторе, была открыта школа колхозной молодежи, которая была впоследствии преобразована в стреневскую семилетнюю школу. По воспоминаниям учеников и учителей школы, Екатерина Михайловна пользовалась в селе и окрестных деревнях огромным авторитетом.

Сельская учительница, настоящая интеллигентка, Екатерина Михайловна всегда находилась на переднем крае жизни. В годы колхозного строительства она стала страстным пропагандистом этого дела.

Однажды, возвращаясь с партийного собрания, где обсуждался вопрос о переходе на коллективное хозяйствование, коммунистка Прилуцкая едва спаслась от разъяренных кулаков, в нее стреляли…

Сергей Яковлевич Лемешев и Екатерина Михайловна Прилуцкая с Ольгой Михайловной Поповской, Борисом Михайловичем Поповским, Алисой Михайловной Лемешевой и Марией Ивановной Королевой. Князево, 1930 г.

Во время Великой Отечественной войны Екатерина Михайловна продолжала учительствовать, ни на день не прерывая уроки. Когда фашисты заняли округу, а в школе устроили штаб и госпиталь, она вела уроки в домах учеников. Уже в мирное время она вновь организовала театр, ставила спектакли, выезжала с ними в ближайшие села. В 1947 году труд Екатерины Михайловны был по достоинству оценен, она была признана отличником народного просвещения, а в 1950 году награждена орденом Ленина.

1953 год оказался тяжелым. От неисправных печей сгорела школа, которой Прилуцкая отдала 18 лет. Вместе с другими учителями она продолжала вести уроки в частных домах. Около трех лет учителя работали в таких условиях. Затем школа была переведена в деревню Ивановское. Как ни тяжело было в тесноте, а все же занятия в школе шли бесперебойно. В 1963 году школа была увеличена за счет перевезенной и пристроенной к ней князевской школы, в которой начинала свой трудовой путь Екатерина Михайловна Прилуцкая. Неутомимая жажда творчества не покидала ее, как и много лет назад. Так же, как и в пору молодости, она вновь и вновь выходила на сцену деревенского театра, ибо знала, что сила искусства способна в высшей мере воздействовать на человека, пробуждать в нем самые сокровенные струны души.

Находясь на заслуженном отдыхе, Екатерина Михайловна никогда не была одинока. Ее постоянно навещали ученики и товарищи по общему делу. Она прожила большую, наполненную до краев жизнь. Память о ней до сих пор хранят люди.

Вот с таким человеком свела судьба Сергея Яковлевича Лемешева в начале его жизненного пути. Подмостки деревенского театра, основанного Е.М. Прилуцкой, стали первой сценой, на которую поднялся будущий великий певец.

В доме Квашниных

Человека как личность формирует множество факторов. Но, пожалуй, ничто так не влияет на выбор пути, на становление характера, как общение с незаурядными людьми. Сергею Яковлевичу Лемешеву в этом смысле на редкость везло. На протяжении жизни его окружали удивительные люди – это сельская учительница Екатерина Михайловна Прилуцкая, заведующий клубом в Твери Николай Михайлович Сидельников, профессора Московской консерватории Соколов и Райский, великий реформатор русского театра Константин Сергеевич Станиславский. И все же особое место в судьбе Сергея Яковлевича занимает семья русского интеллигента Николая Александровича Квашнина. В 1910 году мать Сергея Яковлевича покинула усадьбу Шишкова после смерти барина. Ближайшим поместьем, где можно было найти работу, было имение помещика Покровского, расположенное в нескольких километрах от Князева. Тяжелый труд скотницы был единственной возможностью заработать на жизнь неграмотной бедной женщине.

Шло время. С приходом советской власти многое изменилось в жизни Акулины. Имение Покровского стало достоянием народа. Акулина устраивается на службу в только что открывшуюся Государственную школу-мастерскую, расположенную на противоположном берегу реки Шостки. Ею руководил московский инженер-архитектор Николай Александрович Квашнин. Акулина убирала в доме, готовила пищу, топила печи. Учитывая отдаленность школы от Князева, Квашнин предоставляет Акулине домик в три окна. Здесь она и поселяется со своими детьми – Сергеем и Алексеем. Сергей помогал матери, а в свободное время сапожничал, напевая свои любимые русские песни. Вот так однажды, услышав пение Сергея, в избушку заглянула Евгения Николаевна, жена Николая Александровича Квашнина. Задушевное исполнение, мягкий, теплый тембр голоса подкупили ее.

У самой Евгении Николаевны было высшее музыкальное образование, она окончила Саратовскую консерваторию, была хорошей художницей. Тяжелый недуг – туберкулез легких – не дал ей возможности посвятить себя сцене. Сумев убедить Сергея в необходимости развития его таланта, она стала давать ему уроки пения по консерваторской программе. Аккомпанировала обычно ее сестра, Антонина Николаевна Карташова. Она имела прекрасное петербургское образование, окончила институт благородных девиц. Это была незаурядная натура. Она владела языками: немецким, французским, английским, итальянским, писала стихи, вышивала гладью и крестом. Но, пожалуй, самой большой ее радостью был театр.

Малый хутор был для нее и для многих его обитателей святыней, ибо здесь царила атмосфера высокой духовности. Все творческие начинания исходили от хозяина дома – Николая Александровича Квашнина. В прошлом страстный театрал, он открыл в своем доме театр. Пьесы, ставившиеся в этом театре, писал он сам. Другие брались из репертуаров столичных театров. Это были пьесы Островского и молодых драматургов, инсценировались также Пушкин и Чехов. Николай Александрович играл на рояле, виолончели, балалайке, мандолине, скрипке. Скрипка у него была работы великого мастера Страдивари. Декорации к спектаклям писал тоже Квашнин. По воспоминаниям очевидцев, чердак его дома напоминал костюмерную или хранилище театрального реквизита. До нас дошел эскиз сцены в зале главного дома на Малом хуторе. Его восстановил по памяти бывший ученик школы Квашнина A.C. Белозеров.

Малый хутор. Дом Квашниных. Построен в 1908 г. Архитектор Н. А. Квашнин

Николай Александрович Квашнин. Малый хутор. 1912 г.

Евгения Николаевна Квашнина. Первый вокальный педагог С. Я. Лемешева. 1912 г.

Галина Николаевна Квашнина в костюме персиянки, Антонина Николаевна Карташова в костюме цыганки. Малый хутор. 1912 г.

Галина Николаевна Квашнина с подругой у Гадального домика. Построен в 1908 г. по эскизу Н. А. Квашнина. Малый хутор. 1912 г.

Антонина Николаевна Карташова в гостиной квашнинского дома. Малый хутор. 1924 г.

Слева направо: стоит Екатерина Ивановна Покровская, сидят Галина Николаевна Квашнина с подругой, Антонина Николаевна Карташова, Николай Александрович Квашнин. Малый хутор, 1912 г.

Старожилы помнят первое выступление Лемешева в театре Квашнина. Давали концерт. Сергей играл молодого цыгана, который пел «Песню цыганки» П. Чайковского. На нем были атласная красная рубаха с поясом, черное трико и сафьяновые сапожки. Успех был огромный. Евгения Николаевна по-настоящему взялась за обучение Сергея. Занимались пением и его друзья, Федор Смекалов и Николай Фирсов. Однако занятиям они не придавали большого значения. Сергей же относился к ним крайне серьезно.

В доме Квашниных он пропадал целыми днями. Впервые именно здесь он услышал музыку великого Чайковского. Знакомство с ней началось с разучивания арии Ленского из оперы «Евгений Онегин». Образ пылкого поэта до конца жизни будет его путеводной звездой. Затем были романсы Чайковского, ария Левко из «Майской ночи» Римского-Корсакова, ария Владимира Игоревича из «Князя Игоря» Бородина, романс Надира из «Искателей жемчуга» Бизе и, конечно же, русские песни. Нельзя не вспомнить еще о двух событиях в жизни Лемешева, связанных с домом Квашниных. Отсюда в студеную зиму 1919 года ушел он попытать свое счастье – выступить в Твери. Навсегда запомнил Сергей Яковлевич свое первое публичное выступление, свой успех. В том же 19-м году посчастливилось Сергею услышать и увидеть воочию в Москве в Большом театре «Демона» Рубинштейна. Эта поездка с Евгенией Николаевной утвердила в нем стремление посвятить себя служению искусству.

«Тот, кого учителем считаю…»

На втором Лемешевском празднике в Тверских краях бывшая учительница стреневской восьмилетней школы Н.В. Королева рассказывала о своих встречах с Сергеем Яковлевичем:

– В нашу школу Лемешев приходил часто. Здесь ему был знаком каждый уголок. Ничего удивительного – школа тогда располагалась в бывшем центральном доме усадьбы Квашнина, где Сергей Яковлевич в пору своей молодости был частым гостем. Влияние личности Николая Александровича Квашнина оставило заметный след в мировосприятии Лемешева, поэтому о нем стоит рассказать подробнее.

По воспоминаниям внучки Николая Александровича, Светланы Георгиевны Григ, дед ее был уроженцем Тульской губернии.

Получив прекрасное образование в московском реальном училище, Квашнин учился в Российской императорской академии художеств.

По окончании академии поступил на службу в Московское архитектурно-строительное управление и участвовал в строительстве Павелецкого и Казанского вокзалов в Москве, Московской окружной железной дороги, здания Московской городской Думы, мостов, водокачек, гостиницы «Метрополь».

Вместе с группой художников и архитекторов достраивал здание Третьяковской галереи.

Выдающийся инженер-архитектор, художник, поэт, драматург, музыкант, основатель школы ремесел на Малом хуторе Николай Александрович Квашнин. 1912 г.

В конце XIX века родители Николая Александровича обосновались на Тверской земле, в местечке Столопово, близ села Ивановское, на левом берегу речки Шостки. Сюда приехала и семья самого H.A. Квашнина. Здесь в 1896 году у него родилась дочь. Семья решила строиться в километре от Столопова. Имение молодого Квашнина стали называть Новое Столопово, сам же он называл его Малым хутором. Инженер-архитектор Николай Александрович Квашнин строил имение еще и с тем, чтобы там устроить школу для деревенской молодежи. Подобрав талантливых людей из народа, которые владели столярным ремеслом, он начал обучать их резьбе по дереву. В школе Квашнина учили не только этому. В каждом из шести домов усадьбы (имеющих, кстати, свою неповторимую архитектуру) шло обучение по разным направлениям. В одном из домов преподавали общеобразовательные предметы и рисование. Уроки здесь вела жена Квашнина – Евгения Николаевна. Невдалеке от этого дома, в избушке старшего мастера школы Петра Васильевича Морозова, учили резьбе по дереву и искусству его обработки.

Гостиница «Метрополь»

Казанский вокзал

Городская Дума

Здания, построенные в Москве при участии Н. А. Квашнина

В центральном доме усадьбы, где были расположены лекционный и зрительный залы, находилась и отделочная мастерская. Здесь изготовленная в школе мебель приобретала окончательный вид. Широкая лестница вела из зрительного зала на второй этаж, в комнаты Николая Александровича. При доме также были кухня и столовая для педагогов. При въезде в усадьбу стоял дом сестры Евгении Николаевны – Антонины Николаевны Карташовой. Она учила девочек вышиванию и вела курсы кройки и шитья. В этом доме жил и ее брат Владимир Николаевич, врач по образованию. Он преподавал в школе гигиену.

Школа сохранилась и с приходом советской власти. В 1918 году Наркомпрос решил открыть здесь Государственную школу-мастерскую. Возглавить ее должен был Квашнин. Непросто пришлось первое время основателю школы после возвращения на Малый хутор. Не все понимали значение его труда. Считали, что барин приехал спасать свое имение. В том, что Квашнину дали возможность работать в его школе, видели попрание прав, данных простым людям революцией. Квашнину пришлось пережить тяжелые дни. Его избивали, закидывали камнями, он голодал. Но находились люди, которые хорошо понимали, что значит дело, ради которого он вернулся. Тайком от односельчан, под полой одежды, они приносили Николаю Александровичу хлеб, картофельные лепешки, все, чем сами были богаты. Это и помогло Квашнину выжить. Понемногу недоверие и неприязнь сменялись уважением. Квашнин постепенно завоевывал авторитет.

Школа его теперь была трехгодичного обучения. На каждом курсе было по 30 и более человек. На первом году обучения подростки 12–15 лет получали навыки обработки дерева и изготовления простых предметов: скамеек, ножек для столов. Второкурсники делали комоды, оконные рамы, двери. На третьем курсе делали сложную мебель – диваны, буфеты, шкафы… Все это украшалось орнаментом, тщательно шлифовалось, полировалось. Мебель делали без единого гвоздя. Работы учителей и учеников славились на выставках в Брюсселе, Париже. А преподавали в школе талантливые мастера из народа: A.C. Белозеров, Я.Ф. Суханов, В.И. Васьков, П.В. Морозов – старший мастер, Д.Н. Воробьев – главный художник школы. Воспитанники изучали здесь русский язык, арифметику, знакомились с основами геометрии, черчения, слушали лекции по истории и литературе.

Дом Антонины Николаевны и Владимира Николаевича Карташовых.

Архитектор – Н. А. Квашнин. Малый хутор. 1912 г.

В феврале 1924 года Николай Александрович скончался. Похоронили его у паперти Ивановской церкви рядом с могилой Евгении Николаевны. На похороны пришло множество людей. Сани с установленным на них гробом везли ученики школы. Дело, ради которого жил Квашнин, продолжили его единомышленники и воспитанники. Работала школа до 1935 года.

Много воды утекло с тех пор, но и сейчас в окрестных деревнях можно еще встретить мебель, изготовленную учениками школы. Она красива, изящна, добротна.

В 1953 году дом, в котором располагалась школа, сгорел. Другие постройки перевезли в разные деревни. Осталась только избушка «на курьих ножках». Да еще старые аллеи берез и лип напоминают о бывшей усадьбе. Русский интеллигент, подвижник культуры, поборник просвещения, Николай Александрович Квашнин вписал яркую страницу в историю Тверского края. Его жизнь и деятельность заслуживают самостоятельного изучения. И сегодня мы с гордостью можем сказать, что такая работа проделана. В 1995 году в Тверском областном книжно-журнальном издательстве вышла книга «Сочинения H.A. Квашнина».

В 2004 году на народные пожертвования отреставрирован Гадальный домик. На его фасаде открыта мемориальная доска с датой постройки, фамилией архитектора и списком спонсоров, на чьи деньги он восстановлен.

Поэзия Малого хутора

Рассказ о личности Николая Александровича Квашнина будет неполным, если не сказать о еще одной грани его таланта – поэтической.

Еще во время учебы в реальном училище он был завсегдатаем широко известных литературных «Шмаровинских сред», о которых в книге «Москва и москвичи» с восторгом вспоминает выдающийся журналист и писатель Владимир Гиляровский.

Первые рукописные произведения Квашнина датированы 1908 годом. В то время он уже постоянно жил на Малом хуторе.

Здесь написана сказка в стихах «Черная жемчужина», изданная в Петербурге в 1911 году с прекрасными иллюстрациями Евгении Николаевны Квашниной, жены и друга Николая Александровича.

Сюжет сказки таков.

Царь Сидон мечтает о дочери. Ее дарит ему морской царь с условием не разглашать тайну появления царевны во дворце. Царь хранит тайну, но в день шестнадцатилетия своей Людмилы нарушает во хмелю обет и проговаривается гостям. Людмила исчезает. Сидон пускается на поиски дочери, на долгом пути преодолевает много опасностей, но находит царевну. Она снова в родном доме и уже невеста самого достойного рыцаря государства.

«Сказ о Фоме Двужильном» тоже написан на Малом хуторе. Колоритен и прост язык сказа, ярки образы.

Николай Александрович Квашнин в своем доме в рабочем кабинете.

Малый хутор, 1912 г.

Самое значительное поэтическое произведение Квашнина – поэма «Владимир Дарский», написанная в 1912 году и исправленная в 1917 году. Дочь Николая Александровича Галина вспоминала, что для нее поэма была «святая святых», и ни о чем так не тужила, как о том, что не смогла ее сохранить. До наших дней дошел фрагмент поэмы, конец ее по памяти записала Галина Николаевна. Сюжет в чем-то перекликается с «Евгением Онегиным» Пушкина и «Андреем» Тургенева.

Сочинения Николая Александровича Квашнина, изданные в Тверском областном книжно-журнальном издательстве в 1995 г.

Действие разворачивается в живописном Верхнелесье на берегу реки. Главный герой – молодой человек начала XIX столетия, натура поэтическая, обаятельная. Его глубокая любовь была незаслуженно отвергнута, но он не утратил благородства характера, прогрессивных взглядов. Герой теснейшим образом связан с природой, в описании которой несложно узнать тверские места. Всего на Малом хуторе Н. Квашниным было написано шесть поэм. Специально для музыкального культурно-просветительного кружка, организованного в своей школе, Николай Александрович писал драматические произведения, которые ставили кружковцы. Среди них «Палка о двух концах», «Рождение Коссиана», «Тетя из Калифорнии», миниатюры «От греха подальше» и «Трамвай».

Стихотворения – особая страница творчества Квашнина. Сохранились рукописи более трехсот стихотворений. Это посвящения И. Левитану, В. Гиляровскому, Д. Воробьеву (главному художнику школы), «Шмаровинским средам», «Призыв на помощь голодающим», «Мать». Рукописи некоторых из них легли в основу вышедшей в 1995 году книги «Сочинения H.A. Квашнина» в Книжножурнальном издательстве г. Твери.

С 2005 года по инициативе первого исполнителя произведений поэта выдающегося мастера художественного слова Валерия Николаевича Таможникова на Малом хуторе проходят Квашнинские праздники поэзии.

Столярного дела мастер

В музее Сергея Яковлевича Лемешева наряду с другими экспонатами представлены художественные работы мастеров и учеников школы H.A. Квашнина. Лемешев в книге «Путь к искусству» вспоминает о ярком впечатлении, которое производили на него разнообразные изделия из дерева, с большим вкусом и мастерством выполненные преподавателями и их учениками. Уважительно пишет он о старшем мастере школы Петре Морозове. Собирая экспонаты для музея, я, естественно, заинтересовался Морозовым, решил, что в музейной экспозиции должны быть его работы. Своими намерениями поделился с семьей тверитян Шерджановых (жена главы семьи – внучка Петра Васильевича). Шерджановы подарили музею двенадцать работ Морозова: оригинальные рамки для фотографий, акварели на дереве и бумаге, шкатулку, стакан для карандашей, нож для разрезания бумаги, изумительной красоты этажерку. Деревянные вещи покрыты тонкой художественной резьбой.

Как и Лемешев, Петр Морозов родом был из крестьян. Родился он в 1885 году, столярному делу научился в Петербурге. Его родители, Агапия Семеновна и Василий Васильевич, дружили с семейством Квашниных. Николай Александрович Квашнин стал крестным отцом, а его, мать Мария Николаевна, – крестной матерью Петра Морозова.

Петр Васильевич был человеком любознательным, имел художественный вкус, творческую фантазию, золотые руки. Освоив в Петербурге столярное дело, он вернулся в деревню, женился на Марфе Васильевне Крупениковой. Родились дети – Татьяна, Иван, Анна. Содержать семью было трудно. Петр Васильевич делал для всей округи оконные рамы, двери, мебель. Люди считали удачей покупку мебели, изготовленной Морозовым.

В 1908 году H.A. Квашнин начал строить у себя на Малом хуторе по собственному проекту школу для крестьянских детей. Организацию всего дела он доверил своему крестнику Петру Морозову. Вместе с подрядчиком Иваном Зыковым из Рождества и еще двумя мастерами из деревни Култино Петр Васильевич взялся за работу. Велась специальная книга, что-то вроде дневника, в которой записывались ход строительства этого уникального в своем роде дома, его обмер, делались чертежи, рисунки. За одно лето построили дом-терем, но до наших дней дошла только его фотография – в 1953 году он сгорел от неисправности печей.

Когда возвели главное школьное здание, H.A. Квашнин предложил Петру Васильевичу возглавить преподавание столярного ремесла. Тот согласился, и несколько лет ученики школы Квашнина осваивали специальность столяра у настоящего мастера-художника.

В 1914 году Морозова призвали на Первую мировую войну. Служил он в саперных войсках. После Октябрьской революции стал старшим мастером Государственной художественной мастерской на Малом хуторе, созданной по приказу наркома просвещения A.B. Луначарского.

Старожилы бывшей Медновской волости с гордостью рассказывают об учениках Петра Васильевича Морозова – жителях села Медное Александре Дмитриевиче Корнышеве, Алексее Васильевиче Калинине, Михаиле Ивановиче Зарубкине, об Алексее Андреевиче Гвоздеве из Стренева, Василии Петровиче Крупеникове из Рождества, Александре Степановиче Белозерове из Москвы.

Петр Васильевич Морозов – старший мастер школы Н. А. Квашнина. 1920 г.

Главный дом имения в процессе строительства. Архитектор Н. А. Квашнин. Малый хутор. 1908 г.

Мебель, изготовленная в мастерской на Малом хуторе учителями и учениками школы Н. А. Квашнина

В 1908–1935 годах старшим мастером школы был Павел Васильевич Морозов.

В последние годы жизни Петр Васильевич преподавал столярное дело в одном из тверских ремесленных училищ.

В 2005 году на доме П. В. Морозова в Рождестве открыта мемориальная доска с датами проживания его в этом доме.

Крестьянин-художник

В рукописях Николая Александровича Квашнина есть стихотворение. Оно датировано 8 ноября 1919 года и посвящено Дмитрию Ниловичу Воробьеву, художнику Государственных мастерских на Малом хуторе. Человек удивительной судьбы, Дмитрий Нилович Воробьев стоял у истоков школы Николая Александровича Квашнина, трудился в ней вплоть до 1935 года – последнего в ее существовании.

Уроженец деревни Стренево, Дмитрий Воробьев был пятым ребенком в семидетном семействе. С детских лет он полюбил живопись. Никто не учил Дмитрия живописи, но душу подростка не оставляла равнодушной прекрасная природа. Могучие сосновые леса, раскинувшиеся с правой стороны красавицы-реки Тьмы, как бы огораживают деревню с юга. С севера открывается исконно русский пейзаж: бескрайние поля, окаймленные вдали березовыми лесами. Она – эта природа – и явилась толчком к развитию его таланта. С приходом в 1918 году советской власти в село начались изменения и в укладе семьи Воробьевых. Их большой дом пришлось делить.

В свои 35 лет Дмитрий был одинок. Его и младшую сестру Марию приютила в своем доме сестра Матрена Ниловна Тихомирова. Они жили дружно. Дмитрий был прекрасным помощником в доме – пахал землю, сеял, сушил сено. В этом же году и в этом доме произошла встреча Дмитрия Ниловича с Николаем Александровичем Квашниным. А случилось это так. В поисках яблок Николай Александрович заглянул однажды в дом Тихомировых. Доброта и покой этого дома пришлись по душе Николаю Александровичу. Он стал чаще бывать здесь и вот однажды совершенно случайно узнал о давнем увлечении Дмитрия Ниловича. Его живописные работы буквально потрясли. И Квашнин приглашает его на преподавание в свою школу. В центральном доме Николай Александрович отводит Дмитрию Ниловичу под жилье и под мастерскую одну из лучших комнат. С этого момента он начинает преподавать черчение и рисование учащимся школы. По воспоминаниям любимой племянницы Воробьева, Прасковьи Михайловны Лемешевой, комната Дмитрия Ниловича была вся увешана картинами всевозможных размеров, главной темой которых была природа окружающих мест. Человеком он был необычайным во всех отношениях. Его внешность сразу бросалась в глаза. Никто даже представить себе не мог, что он из крестьян. Шляпа, рубашка с подвязанным на шее атласным бантом, длинные вьющиеся волосы придавали его облику особую утонченность. Он прекрасно играл на мандолине. В спектаклях музыкального культурно-просветительного кружка квашнинского дома был одним из лучших актеров. Очень хорошо вышивал крестом и гладью. И сейчас живы еще его воспитанницы, которых он обучал вышиванию. И еще одна интересная деталь: на протяжении всей своей жизни он никогда не покупал себе одежду, а шил ее сам.

Годы работы в школе Николая Александровича Квашнина были самой счастливой порой его жизни. Не одно поколение воспитанников получило у него прекрасные уроки живописи.

После закрытия школы, вплоть до Великой Отечественной войны, Дмитрий Нилович преподавал в медновской школе. В годы войны он снова возвращается в Стренево и живет там до 1947 года, затем уезжает в Тверь к родственникам.

Дмитрий Нилович Воробьев (стоит) с братом Кузьмой. 1905 г.

Родное Стренево всегда являлось для него источником вдохновения. Приезжая сюда ежегодно на лето, он часто писал пейзажи и портреты. Останавливался он все в том же доме Прасковьи Михайловны Лемешевой – своей племянницы, которая была женой Алексея Яковлевича, брата С.Я. Лемешева. В один из своих приездов Сергей Яковлевич позировал Дмитрию Ниловичу в полный рост. Это был один из лучших портретов Лемешева. Они любили вспоминать те далекие годы в доме Квашнина.

Дмитрия Ниловича Воробьева не стало в 1963 году, но память о нем – главном художнике школы H.A. Квашнина – до сих пор живет в народе.

Итак, она звалась Галиной

Многократно слушая партию Ленского в «Евгении Онегине» в исполнении Сергея Яковлевича, я не переставал удивляться, насколько правдив был его герой, как удивительно органично певец вошел в музыкальную ткань образа.

Становилось ясно, что Сергей Яковлевич глубоко знаком с поэтическим миром своего героя. И вот, по прошествии лет, создавая музейный комплекс моего любимого певца, собирая по крупицам удивительный мир усадьбы Николая Квашнина, я вдруг понял истоки этой глубины.

Липовая и березовая аллеи, избушка «на курьих ножках», камень-кресло, пушка времен войны 1812 года и, наконец, – дом-терем с тем особым возвышенным поэтическим миром, который царил здесь. Так же, как и в пушкинском романе, здесь жили и влюблялись, посвящали друг другу поэтические послания. Дом на Малом хуторе вошел в жизнь Сергея Яковлевича именно тогда, когда сердце способно пылать и вдохновляться.

Итак, она звалась Галиной.

Для простого сельского паренька дочь хозяина усадьбы была чем-то вроде недосягаемой звезды.

Красивые голубые глаза, тонкий стан, длинная коса, изысканные манеры, острый ум и, конечно же, страстная театральная натура – то, что было присуще всем женщинам этого дома.

Галина Николаевна Квашнина в годы учебы. 1912 г.

Пение и театр сблизили их. Они вместе выступали в спектаклях волшебного квашнинского дома. Галина восхищалась голосом Серлема (так называли домочадцы юного Сергея). Их отношения развивались. И вот, как следует из воспоминаний дочери Галины Николаевны Светланы, их чувства зашли так далеко, что Сергей попросил ее руки у Николая Александровича, на что получил, однако, категорический отказ. Несмотря на это, они продолжали встречаться тайно, но судьбе так и не было угодно осуществить их заветную мечту.

Сергей уходит на учебу в Тверь, а Галина, окончив музыкальную школу по классам скрипки и фортепиано, преподает музыку. Сергей уверенно шел к своей цели, и она гордилась его победами.

Лихая военная година раскидала их по разным дорогам. Многие годы Галина Николаевна скиталась со своей семьей в эвакуации. Судьба забросила ее сначала в Выборг, потом в Пермскую область и затем в Прибалтику. После войны она окончательно осела в Ужгороде.

Потребность видеть Сергея Яковлевича, быть рядом не покидала Галину Николаевну. Они встречались неоднократно до войны, когда он жил еще у театра «Ромэн», и после – на улице Горького. Поэтический дар, унаследованный от отца, не покидал ее до конца жизни. И сейчас в доме потомков Квашнина хранятся толстые тетради, исписанные ее убористым почерком. Среди них есть и трогательные посвящения Сергею Яковлевичу.

Их судьбам не суждено было соединиться, но в голосе Лемешева-Ленского мне отчетливо слышится биение сердца и той, что подарила ему незабываемые мгновения жизни.

Учеба в Твери

С этим городом связано многое в биографии Сергея Яковлевича Лемешева. Здесь прошла его юность, воспоминаниями о которой он так дорожил, здесь проходило становление его мировоззрения. Первое упоминание тверского периода жизни Сергея Яковлевича относится к его пребыванию в Тверской губернской школе советской и партийной работы. Сюда он был зачислен в феврале 1920 года и окончил обучение в марте того же года.

Школа в ту пору имела большую популярность среди молодежи Тверского края. Здесь готовили волостных советских и партийных работников. Срок обучения в ней был 3 месяца. В школу принимались лица не моложе 18 лет, члены партии и открыто сочувствующие советской власти. Они должны были уметь бегло читать, передавать прочитанное, четко писать. Должны знать четыре арифметических правила и иметь некоторое знакомство с русской историей и географией России. Образовательный ценз – школы 1-й степени (3—5-годичная или знания в ее объеме), так писала газета «Тверская правда» за 3 октября 1920 года. Учеба в школе была ступенькой для поступления в не менее известную тогда в Твери Кавалерийскую школу имени Коминтерна. Сюда Сергей поступил в мае того же 20-го года.

Основанная 28 февраля 1918 года в здании бывшего юнкерского училища, школа на 80 процентов состояла из пролетариев. Туда принимались лица от 18 до 30 лет. Курсанты считались на действительной воинской службе и не имели права оставить ее до окончания курса. Все курсанты в школе получали 50 рублей в месяц. Выпускники ее считались инструкторами и командировались в те войска, где в них нуждались.

Сергей Лемешев – учащийся совпартшколы. Тверь. 1919 г.

Культурная жизнь тогдашней Твери была насыщенной. С упоением вспоминает Сергей Яковлевич в своих биографических заметках о незабываемых концертах в клубе фабрики Морозова. Здесь ему посчастливилось услышать целые оперные спектакли в концертном исполнении.

Побывал Лемешев на концерте Леонида Витальевича Собинова. О Собинове он слышал еще в деревне от Квашниных.

Медицинская академия в Твери (бывшая совпартшкола)

Зал Дворянского собрания. Тверь. 1915 г.

Тверь. Кавалерийская школа им. Коминтерна, ныне Академия ПВО

До 1917 г. городская Дума в Твери.

После 1917 г. Дом офицеров (гарнизона)

Великий певец и артист выступал в здании драматического театра в 1921 году. Здесь же, в Твери, посчастливилось Сергею Яковлевичу побывать на концертах А. В. Неждановой и С. И. Мигая. Любовь к пению, привитая еще в доме Квашниных, привела Сергея на подмостки гарнизонного клуба.

Тут с курсантами он выступал в концертах художественной самодеятельности и в качестве запевалы. Но самым ярким событием этого периода было выступление в популярном тогда водевиле «Иванов Павел», в котором Лемешеву досталась главная роль.

Все, может быть, и кончилось бы для Сергея участием в самодеятельности, если бы не встреча с Николаем Михайловичем Сидельниковым – театральным композитором, дирижером, скрипачом, пианистом, певцом и педагогом.

Еще в 1919 году он дал возможность Сергею публично выступить в клубе III Интернационала. Затем начались регулярные занятия до 1921 года в 1-й Государственной музыкальной школе.

Основанная в сентябре 1920 года в Доме Красной Армии (ныне Дом офицеров), школа имела свой класс скрипки, виолончели и сольного пения.

Именно занятия в музыкальной школе дали основание выдать ходатайство губернского подотдела искусств следующего содержания:

«Военкому Тверских курсов

Губ п/отдел искусств доводит до Вашего сведения, что курсант вверенных Вам курсов тов. Сергей Лемешев, состоящий учеником 1-й Государственной музыкальной школы, действительно является одаренным голосом (тенор) и музыкальностью и, безусловно, представляет из себя с музыкально-вокальной стороны большую ценность, а поэтому п/отдел искусств просит оказать ему содействие, т. е. предоставить ему возможность проявить себя на концертной эстраде, в оперном театре.

Заведующий губ. п/отделом искусств П. Павлов.

Заведующий муз. секцией подотдела В. Соколова.

29 января 1921 года».

Заверение было весомым, и осенью этого же года Сергей Лемешев становится студентом Московской консерватории.

Всю жизнь он посвятил Твери

История музыкальной культуры Твери немыслима без имени Николая Михайловича Сидельникова так же, как и без имени Сергея Яковлевича Лемешева. Эти имена я не случайно ставлю рядом: судьбе было угодно переплести пути этих талантливых людей. Их встреча на подмостках Дома Красной Армии в Твери в далеком девятнадцатом году на долгие годы подарила им творческую дружбу. Имя Николая Михайловича Сидельникова, к сожалению, не так хорошо известно, как имя С.Я. Лемешева, даже в Тверском крае. Поэтому мне захотелось воздать должное этому необыкновенному человеку.

Создавая музей Сергея Яковлевича Лемешева, встречаясь с людьми, знавшими его, слушая воспоминания о нем, я все больше убеждался – творческая и жизненная биография Лемешева будет неполной, если я не узнаю как можно больше о его друге и наставнике Николае Михайловиче Сидельникове. Еще от его сына, талантливого композитора Николая Николаевича Сидельникова, я узнал, что, будучи уже знаменитым певцом, приезжая в Тверь на гастроли, Сергей Яковлевич Лемешев брал у Николая Михайловича уроки сольного пения. Факт сам по себе уже значительный…

По счастью, в фондах Тверского государственного музея оказался архив Николая Михайловича, переданный его семьей. В толстой папке среди рецензий, программок, афиш, газетных вырезок и других документов оказалась и автобиография, собственноручно написанная Николаем Михайловичем. В ней говорится, что родом он из города Пензы, родился в 1891 году, из рабочей семьи, где среди десяти детей он был самым старшим. Музыке стал учиться с семилетнего возраста. В 15 лет окончил Музыкальное училище Императорского Музыкального общества. После чего совершенствовался в Московских скрипичных классах. Высшее музыкальное образование получил в Музыкально-драматическом училище Московского филармонического общества по классу вокала и композиции.

Николай Михайлович Сидельников. 1918 г.

Программка дипломного спектакля с участием H. М. Сидельникова

В архивных документах Н.М. Сидельникова хранится программка его дипломного спектакля, который проходил в Императорском Большом театре 3 мая 1912 года. Это ученический спектакль, комическая опера А. Рубинштейна «Попугай». Среди действующих лиц значится Н. Сидельников, «класс профессора Л.Д. Донского».

Эта фамилия и стала той ниточкой, которая привела меня к небольшому открытию, объяснявшему, почему уже в зрелом возрасте, в зените славы, Сергей Яковлевич Лемешев не стеснялся брать уроки у Н.М. Сидельникова.

Профессор Лаврентий Дмитриевич Донской, в прошлом солист Большого театра, был учеником Камило Эверарди – прославленного некогда певца и авторитетнейшего вокального педагога.

Эверарди – педагог с мировым именем, он внес огромный вклад в развитие русской вокальной школы. Почти все его ученики стали солистами Большого театра, многие впоследствии преподавали в Московской консерватории – в традициях школы Эверарди. У одного из учеников Эверарди – Д.А. Усатова – учился Шаляпин. А если учесть, что Н.М. Сидельников, давший первые профессиональные уроки Лемешеву, сам был воспитанником ученика Эверарди Л.Д. Донского, то можно говорить о том, что Лемешев и Шаляпин получили одну вокальную школу.

Но вернемся к биографии Сидельникова. В 1915 году он был призван в армию, а спустя два года освобожден от службы по болезни.

1918 год стал переломным в жизни молодого музыканта. Подав заявление в Красную Армию, он получил назначение гарнизонным капельмейстером в Тверь. С этого момента вся его жизнь была связана с этим городом. Должность капельмейстера он совмещал с преподаванием в открывшейся в 1918 году Тверской государственной музыкальной школе, где вел классы вокала и скрипки. Именно в этот период и произошла встреча талантливого педагога с юным Сережей Лемешевым. Оценка Сидельниковым вокальных возможностей подростка во многом и предопределила будущее Лемешева. Полтора года учебы у Сидельникова явились хорошей подготовкой к поступлению будущего певца в Московскую консерваторию.

В 1921 году Николая Михайловича Сидельникова приглашают в Тверской драматический театр музыкальным руководителем. Здесь и проявился его талант композитора. Он написал музыку к 50 спектаклям, и среди них такие, как «Таланты и поклонники», «Без вины виноватые» Островского, «Много шума из ничего», «Укрощение строптивой», «Отелло» Шекспира и многие другие.

Работая в театре, Николай Михайлович вел активную педагогическую работу в Калининском музыкальном училище как преподаватель теории и заведующий учебной частью. Кроме того, он читал лекции по истории музыки в Тверском театральном училище с 1935-го по 1937 год.

Человек огромной энергии и работоспособности, настоящий энтузиаст развития музыкальной культуры, Николай Михайлович к тому же с 1924-го по 1935 год был художественным руководителем и дирижером симфонического оркестра Твери. По репертуару, который включал жемчужины мировой классики, по технике исполнения коллектив тверских музыкантов нисколько не уступал столичным. Сам Н.М. Сидельников, обладатель лирико-драматического тенора, часто выступал в концертах с ариями из опер, романсами, песнями зарубежных и русских композиторов.

В 1948 году Николай Михайлович был назначен художественным руководителем Калининской областной филармонии, где и проработал до 1960 года. Благодаря его организаторским способностям, известности в музыкальных кругах России, высочайшей музыкальной культуре авторитет Калининской филармонии за годы работы Н.М. Сидельникова значительно вырос.

Убежден, что имя Николая Михайловича Сидельникова – одно из тех имен в истории Тверского края, которое здесь вспоминают с благодарностью. Ведь культура живет преемственностью традиций, а Н.М. Сидельников для развития культуры Тверского края сделал очень многое.

В московской консерватории

Для Сергея Яковлевича Лемешева учеба в Московской консерватории стала одним из главных этапов в творческой жизни. Его учителями были профессора Н.Г. Райский,

A.B. Александров. В те годы на посту директора консерватории был М.М. Ипполитов-Иванов, а ее преподавателями мастера русской оперной сцены А.М. Лабинский, В.А. Зарудная, М.А. Дейша-Сионицкая, Н.В. Салина, Л.Ю. Звягина. Об этих людях Сергей знал еще из рассказов Квашниных. Лемешеву везло на встречи с удивительными людьми. Теперь это были педагоги консерватории. Их интеллект, высочайшая культура, творческий опыт помогли раскрыться его дарованию. Первое место среди учителей Лемешева принадлежит его вокальному педагогу профессору Назарию Григорьевичу Райскому. Уже на вступительном экзамене он выделил среди экзаменовавшихся Лемешева, когда тот пел каватину князя из оперы Даргомыжского «Русалка».

Годы учебы в консерватории явились испытанием верности выбранному пути. Какую нужно иметь силу воли, чтобы целый год петь лишь одни распевки и вокализы! И вот уже в конце первого учебного года в его репертуар Райский включает романс Римского-Корсакова «О, если б ты могла» и песнь Баяна из оперы Глинки «Руслан и Людмила». На зачете Сергей пел романс Римского-Корсакова «Горними тихо летела душа небесами». В зачете второго курса пел арию Тамино из «Волшебной флейты» Моцарта.

Московская государственная консерватория, 1950-е годы

Большой зал консерватории

Сергей Лемешев – студент Московской консерватории. 1920-е годы

Сергей Лемешев в партии Водемона в опере П. И. Чайковского «Иоланта» (студенческий спектакль). 1924 г.

На формирование вкуса и музыкальной культуры Лемешева оказали воздействие спектакли Большого театра с его ведущими мастерами. Спектакли с участием Собинова оставляли неизгладимое впечатление, но, пожалуй, самое незабываемое – воспоминание о последних концертах Ф.И. Шаляпина. Великий артист выступал тогда в Большом зале консерватории. Вот как пишет в своей книге Сергей Яковлевич о его концертах: «Словно зачарованный, я просидел в ложе до самого конца, и не раз слезы застилали глаза… Я был потрясен! Никогда раньше я не представлял себе, что можно так петь, такое сотворить со зрительным залом».

Нельзя не сказать несколько слов и о тех, кому был искренне благодарен Сергей Яковлевич в студенческие годы. Это певец и дирижер Виктор Иванович Садовников. Он вел класс ансамбля. Его дружеские советы и наставления очень нужны были тогда Сергею. На четвертом курсе в оперном классе он уже пел партию Водемона из оперы Чайковского «Иоланта».

Дом, построенный на средства С. Я. Лемешева в Князеве в 1924 г.

С благодарностью вспоминает Сергей Яковлевич в своей книге и о семье прекрасного музыканта, ученика С.И. Танеева, педагога по фортепиано и оперному классу Ивана Николаевича Соколова. Тщательная работа у Соколовых над репертуаром привела к тому, что Сергей подготовил целый ряд произведений, с которыми выступал на концертах. На деньги, вырученные от одного из них, он построил дом в три окна для своей матери и брата Алексея. Это было в 1924 году.

Профессор консерватории

У истоков советской музыкальной культуры стояла целая плеяда передовой интеллигенции. В перечне ее славных имен достойное место принадлежит советскому певцу, педагогу, заслуженному деятелю искусств РСФСР, доктору искусствоведения Назарию Григорьевичу Райскому. Имя Райского нам дорого еще и потому, что оно неразрывно связано с биографией Сергея Яковлевича Лемешева – его любимейшего ученика, впоследствии лучшего друга.

При изучении материалов архива Московской консерватории, знакомстве с воспоминаниями его учеников и рядовых театралов мне удалось многое узнать и очень захотелось раздвинуть рамки уже известных фактов биографии выдающегося деятеля культуры, рассказать о педагоге, который вел к большой сцене своего на редкость одаренного ученика.

Назарий Григорьевич Райский родился в 1876 году в польском городе Люблине. Сын чиновника, он получил блестящее музыкальное образование, окончив Варшавскую консерваторию по классу вокала. Получив специальность оперного певца, в течение восьми лет он пел на оперных сценах в провинции – Владивостоке, Тифлисе, Нижнем Новгороде, Самаре, Вильнюсе. С 1904 по 1908 год он – солист оперного театра Зимина, где исполнил около сорока партий первого плана, в том числе Ленского в «Евгении Онегине» Чайковского, Гвидона в «Сказке о царе Салтане» Римского-Корсакова, Вертера в одноименной опере Ж. Массне.

Назарий Григорьевич Райский, профессор Московской консерватории. 1930-е годы

С 1909 года он оставил оперную сцену, посвятив себя исключительно камерной, концертной деятельности, протекавшей главным образом в Москве. Исполнение Райского при небольшом голосе отличалось художественной законченностью, артистизмом, тонким ощущением стиля. Выступал он в ансамбле с такими замечательными исполнителями, как А.Б. Гольденвейзер, К.Н. Игумнов, А.Ф. Гедике. Главная заслуга Райского – пропаганда новой камерной вокальной музыки. Он был первым исполнителем ряда произведений С.И. Танеева, Н.К. Метнера, А.Н. Александрова. Начиная с 1909 года за всю концертную деятельность им было дано большое количество собственных сольных концертов, в которых исполнено более семисот произведений старинной и новейшей музыки как иностранных, так и русских авторов. Общий камерный репертуар Райского превышал тысячу произведений. Им сделано большое количество переводов на русский язык текстов вокальных произведений разных зарубежных авторов, а также свыше пятидесяти переложений сопровождения на различные инструменты и двадцати переложений для оркестра. Все эти произведения исполнялись в собственных его концертах, а также другими артистами. Н.Г. Райский владел четырнадцатью иностранными языками.

Назарий Григорьевич Райский в партии Водемона («Иоланта»).

Фото, подаренное С. Я. Лемешеву в 1924 г.

Начиная с 1919 года Назарий Григорьевич Райский целиком посвящает себя преподавательской деятельности. Он становится профессором Московской консерватории. В течение двух лет является заведующим музыкальной секцией художественного отдела Московского отдела народного образования. За этот период он организовал и провел свыше пятисот концертов в рабочих клубах Москвы. С 1921-го по 1929 год Райский – декан вокального факультета Московской государственной консерватории и одновременно ее проректор. С 1927 года директор-распорядитель Государственной филармонии. С 1929-го по 1933 год Райский – профессор Тифлисской государственной консерватории и декан вокального факультета, профессор по классам сольного пения, вокально-инструментального и хорового ансамбля. В 1932 году Назария Григорьевича избирают членом Государственного ученого совета Грузинской ССР. В 1933 году Райский назначается директором Московской государственной филармонии и профессором Московской государственной консерватории и школы высшего художественного мастерства. Год спустя он становится руководителем кафедры сольного пения, а еще через год – художественным руководителем национальных студий при МГК.

Музыкальное наследие Райского также велико. Под его редакцией в 1942 году по заказу «Музгиза» был подготовлен сборник английских песен XVIII–XIX столетий. В 1943 году также под редакцией Назария Григорьевича были выпущены Патриотическая сюита Грига и сборник песен Булахова. Он является автором программ по вокальной специальности.

За годы работы в Московской консерватории Райский, кроме С. Лемешева, подготовил целую плеяду учеников, среди которых А. Алемасова, С. Красовский, Э. Пакуль, П. Понтрягин, С. Ребриков, Н. Рогатин, В. Сливинский, С. Стрельцов, А. Тимашов, Г. Тиц, В.М. Фирсова, Н. Штанге, ряд учеников в Тбилисской и Ереванской опере и других театрах СССР.

Заканчивая рассказ о Назарии Григорьевиче Райском, нельзя не вспомнить, какое значение его личности придавал Лемешев. Подготавливая каждую новую оперную партию или камерное произведение, он всегда шел к своему педагогу за советом. Поклонники Сергея Яковлевича рассказывают, что Назарий Григорьевич до конца своих дней неизменно посещал спектакли и концерты своего ученика. Его всегда можно было увидеть в первом ряду партера, одного или с супругой Любовью Ивановной. Педагоги Московской консерватории старшего поколения с искренней теплотой отзываются о своем соратнике по искусству.

Наставник

Когда в Московской консерватории проходил вечер памяти профессора Ивана Николаевича Соколова, в его программе первым выступил Сергей Яковлевич Лемешев. И это неслучайно. Гостеприимный дом Соколовых был для певца, в пору его становления на профессиональной сцене, тем храмом, который заряжал его своей энергией, вселяя веру в творчество, помогал в выборе подхода к верному пути.

Высочайшая культура дома, как путеводная звезда, до конца дней сияла в жизни певца, согревая своим мягким теплым светом.

Иван Николаевич Соколов был педагогом, что называется, божьей милостью. Выходец из семьи коллежского асессора, композитора, он и не представлял себе иного пути при выборе профессии. Уже с детских лет он прекрасно пел и играл на рояле. В 1901 г. закончил полный курс по педагогическому отделению класса фортепиано у профессора Н.Е.Шишкина и специальной теории по классу С.И.Танеева Московской консерватории отделения при Русском музыкальном обществе. Получив звание свободного художника, Иван Николаевич с этого же года состоял председателем по классу фортепиано в Николаевском Сиротском институте, а также в Александровском и Александро-Мариинском институтах. В 1916 году он был приглашен в Московскую государственную консерваторию преподавателем по классу обязательного фортепиано. В 1921 году художественным советом консерватории возведен в звание профессора.

Параллельно с работой в консерватории с 1925-го по 1927 год служил в качестве дирижера в Оперной студии К.С. Станиславского.

Иван Николаевич Соколов

Сергей Яковлевич с теплотой вспоминает в своей книге «Путь к искусству» о занятиях с Соколовым в консерватории в классе ансамбля и общего курса фортепиано. Дружба с Иваном Николаевичем с каждым годом крепла.

Постепенно студент Лемешев становится завсегдатаем «музыкальных сред» в доме Соколовых. Здесь он знакомится с супругой Ивана Николаевича – Анной Петровной Киселевской, в прошлом замечательной певицей – ученицей знаменитого Мазетти. Имея за плечами большой творческий путь, работая в Киевской и Одесской операх, Анна Петровна давала Сергею много практических советов. Она часто пела, покоряя своим мастерством и увлеченностью.

С Иваном Николаевичем Сергей подготовил целый ряд произведений. Его ценные советы в работе над фразой в вокальных произведениях до конца дней стали заветом мастера. Именно тогда и зародилась у Сергея мысль спеть сольный концерт. Его инициативу поддержал Иван Николаевич, и концерт состоялся. Успех мероприятия вдохновил Сергея, и он повторил концерт еще несколько раз.

Семья Соколовых вошла в жизнь Сергея Яковлевича, связав его родственными узами. Здесь он подружился с сыном Ивана Николаевича, Николаем, и с его дочерью, Наташей, которая стала его первой женой.

Из знатного польского рода

Из всех подруг жизни Сергея Яковлевича Лемешева только Наталье Ивановне Киселевской можно смело от-дать предпочтение ее родословной. Родовое древо рода Киселевских берет свое начало с 1698 года. Именно в этом судьбоносном году произошла историческая встреча Петpa I с Антоном Киселем в маленьком домике в центре города Львова. Сейчас там музей, и главным экспонатом его является картина, на которой запечатлена эта встреча. Из всех известных потомков, пожалуй, самое первое место принадлежит великому русскому актеру Ивану Платоновичу Киселевскому. Его творческий путь начался на подмостках провинциальных театров, а впоследствии он блистал своим ярким талантом в театрах у Николая Николаевича Соловцова, Федора Адамовича Корша и в легендарной Александринке в Санкт-Петербурге. Мало кому известно, но именно Киселевский впервые вывел на сцену молоденькую, никому доселе не известную Веру Федоровну Комиссаржевскую.

А случилось это в 1893 году в дачном театре Кусково под Москвой в спектакле «Денежные тузы» М. Балуцкого. Имя Ивана Платоновича Киселевского с почитанием и по сей день произносят театралы. Его репертуар был обширен. Он с блеском играл в пьесах русских и европейских драматургов. И не случайно его прах покоится в самом престижном некрополе России в Александро-Невской лавре.

И. П. Киселевский. 1895 г.

А. П. Киселевская. 1905 г.

Н. И. Киселевская в роли Форнарины («Рафаэль» А. Аренского). 1900 г.

Н. И. Киселевская в роли Софи («Вертер» Ж. Массне). 1905 г.

С.Лемешев и Н.Киселевская. 1924 г.

В древе рода Киселевских встречается и еще одно славное имя – Анны Петровны Киселевской – великой оперной дивы России. Многие годы она служила в лучших театрах России – в Киеве, Одессе, Москве. Ее партнерами были Собинов, Шаляпин, Баттистини.

Обладая красивым сопрано, она пела главные оперные партии. Среди них Татьяна в «Евгении Онегине», Мария в «Мазепе» Петра Чайковского, Шарлота в «Вертере» Жюля Массне… Получив прекрасную вокальную школу от маэстро Мазетти, Анна Петровна на многие годы сохранила любовь к пению. Она оставила карьеру, когда полностью посвятила себя семье. Ее избранником стал педагог, а впоследствии профессор Московской консерватории Иван Николаевич Соколов.

От их брака родились дети: Наташа (1906) и Коля (1904). Наталье Ивановне Киселевской судьба уготовила сложную жизнь. Так же, как и мать, она пошла по стезе певицы, ее обучение проходило в Московском музыкальном училище у педагога Озерской. В 1924 году на музыкальных средах своего отца она познакомилась с его студентом, Сергеем Лемешевым. Первое чувство чистой любви не заставило долго ждать. В том же году они повенчались в маленькой церкви в Трубниковском переулке у Старого Арбата. В 25-м, после окончания консерватории, Сергей подписал контракт и уехал в Свердловский театр оперы и балета имени A.B. Луначарского. Их семейная жизнь еще не успела окрепнуть и сразу получила закалу на прочность. Они виделись не часто, но переписка тех лет говорит о нежном отношении друг к другу. В 1927 году, окончив училище, Наталья Ивановна уезжает к супругу, но их совместная жизнь длилась недолго. В этом же 27-м Сергея приглашают в Харбинскую оперу на ведущие партии. И снова они живут письмами. Теплыми были их послания, но отдаленность друг от друга постепенно охладила их чувства. В один из приездов в Харбин Наталья Ивановна узнает о неверности Сергея и не может простить ему. Ее летучая фраза: «Я вчерашних щей не ем» определяет их судьбу. Брак, который длился четыре года, распался, но чувство первой любви на всю жизнь останется у Сергея, и в тяжелое время для Натальи Ивановны он проявит подлинное благородство души. Но все это будет потом, а сейчас она солистка Свердловской оперы и с жаром готовит свои первые партии. Оксану в «Черевичках», Иоланту в «Иоланте», Пастораль в «Пиковой даме», Наталью в «Опричнике» Петра Чайковского. Эти партии раскрыли ее актерское и вокальное мастерство. И в 1930 году она получает приглашение в Бакинскую оперу. Здесь, в Баку, она впервые исполняет партию Татьяны в «Евгении Онегине» Петра Чайковского. Талант Натальи Ивановны был по достоинству оценен публикой. У нее появились свои поклонники. Среди них дед известного певца Муслима Магомаева. Отработав два сезона в Баку, Наталья Ивановна возвращается в Свердловск. Готовит новые партии. Среди них:

Антонида в «Иване Сусанине» Михаила Глинки, Марфа в «Царской невесте», Ольга в «Псковитянке», Снегурочка в «Снегурочке», Ганна в «Майской ночи», Оксана в «Ночи перед Рождеством» Николая Римского-Корсакова, Тамара в «Демоне» Антона Рубинштейна.

Н. И. Киселевская – Тамара («Демон» А. Рубинштейна)

Н. И. Киселевская – Царевна-Лебедь («Сказка о царе Салтане» Н. Римского-Корсакова)

Н. И. Киселевская – Ольга («Псковитянка» Н. Римского-Корсакова)

Н. И. Киселевская – Татьяна («Евгений Онегин» П. Чайковского)

Н. И. Киселевская. Свердловск, 1949 г.

С. Я. Лемешев. Фото с дарственной надписью А. П. Киселевской

1934 год стал для Натальи Ивановны счастливым в ее личной жизни. По стечению судьбы, она знакомится в поезде, который следовал из Москвы в Свердловск, с Григорием Ивановым. Их любовь была с первого взгляда. В том же году состоялся их брак, и от него на свет появился первый и единственный их сын Анатолий. Уже к тому времени Григорий Иванович был директором Свердловского государственного театра Рабочей молодежи.

Любовь Натальи Ивановны и Григория Ивановича несомненно имела бы свое продолжение, если бы не настал 1937 год. Он разлучил их навсегда. По ложному доносу Григорий Иванович был арестован и расстрелян. Только через три года Наталья Ивановна узнала о судьбе супруга. Нелегко пришлось ей – «жене врага народа» – с маленьким сыном на руках перенести боль утраты. Именно в тот год она получила письмо от Сергея Яковлевича с просьбой уничтожить их переписку. Многие письма были сожжены, но часть из них, как самое дорогое, долгие годы хранились у Натальи Ивановны. Сергей Яковлевич очень боялся за ее судьбу, так как два сезона работал за границей в Харбине. А это могло иметь тяжелые последствия для нее как бывшей его жены. Но судьба уберегла Наталья Ивановну, и в этом немалую роль сыграл ее третий муж, Федор Родионович Богданов. В то время он занимал должность главного хирурга Уральского военного округа. Они закрепили свой брак в 1940 году. И все годы тяжелого времени своей жизни Наталья Ивановна и ее сын были под защитой и опекой Федора Родионовича. Его любовь к Наталье Ивановне была истинным подарком судьбы. Уже после войны Федор Родионович возглавлял кафедру общей хирургии Свердловского медицинского института, а за год до окончания войны создал в Свердловске Научно-исследовательский институт восстановительной хирургии травматологии и ортопедии, был его директором и научным руководителем. Все это время, до 1949 года, Наталья Ивановна служила в театре. Ее репертуар насчитывал 25 оперных партий. Многие из них по праву вошли в золотой фонд театра, такие, как: Микаэла в «Кармен» Ж. Бизе, Софи в «Вертере» Ж. Массне, Маргарита в «Фаусте» Ш. Гуно, Недда в «Паяцах» Р. Леонкавалло, Баттерфляй в «Чио-Чио-сан» Дж. Пуччини, Эльза в «Лоэнгрине» Р. Вагнера.

В 1946 году за партию Дездемоны в «Отелло» Джузеппе Верди Наталья Ивановна была удостоена Сталинской премии, а в 1948 году представлена к званию заслуженной артистки республики. Уход из театра в 1949 году был связан с заболеванием сердца. Она перешла на педагогическую работу в Свердловскую государственную консерваторию и работала там до 1958 года.

Причиной ухода из консерватории послужило направление Федора Родионовича в Киев, где ему было предложено возглавить Киевский научно-исследовательский институт травматологии и ортопедии. Авторитет Федора Родионовича в мировой медицине был огромен. Он являлся экспертом Всемирной организации здравоохранения при Организации Объединенных Наций и имел научную степень – член-корреспондент Академии медицинских наук.

Все последующие годы Наталья Ивановна целиком посвятила семье. Ее сын Анатолий стал замечательным актером и пять сезонов работал в Театре русской драмы имени Леси Украинки в Киеве. А с 1965 года стал ведущим актером Театра имени Н.В. Гоголя, потом служил в театре «Детектив» под руководством Василия Ливанова и в театре «Вишневый сад» А.М. Вилькина.

Наверное, жизнь Натальи Ивановны длилась бы еще долго, но судьбе было угодно оборвать ее в 1964 году. 3 мая, в день ее рождения, в Москве умирает ее брат Николай, и она приезжает на похороны. По возвращении 6 мая она уезжает на дачу и погибает в автомобильной катастрофе.

Только 58 лет жизни отпустил Бог этой удивительной женщине. Уже многие годы ее нет среди нас, но ее помнят в Свердловском оперном. Когда там отмечалось 75-летие театра, ее сыну Анатолию Григорьевичу был прислан пригласительный билет. Это ли не благодарность за самоотверженный труд, который стал частью истории театра и, конечно же, России.

И сейчас, по истечении многих лет, внучка Натальи Ивановны – Елена Анатольевна Давыдова лелеет мечту разыскать в фондах звукозаписи голос своей бабушки, дивной певицы и первой жены Сергея Яковлевича Лемешева, и подарить их музею певца на его малой родине в Тверском крае. И тогда гости музея, почитатели таланта певца, услышат голос той, которая была первой его любовью.

В студии Станиславского

Сергей Яковлевич Лемешев, заканчивая главу в своей книге «Путь к искусству», посвященную учебе в студии Константина Сергеевича Станиславского, встреча с которым состоялась в 1924 году, писал: «Мне трудно представить себе, как бы сложилась вся моя сценическая судьба, если бы я не встретился со Станиславским». Вот какую запись сделал сам Константин Сергеевич в том же 24-м в своей записной книжке: «Лемешев – консерваторец, бледный, худой, голодный…»

Безудержная жажда к постижению тайн актерского мастерства, зародившаяся еще в драмкружке сельской учительницы, привела Лемешева в студию великого реформатора русского театра. Студия размещалась тогда в Леонтьевском переулке, в доме № 6, в который только что переехал Константин Сергеевич.

Его единомышленниками были известные певцы Большого театра A.B. Богданович и Е.И. Збруева, а также педагог по классу вокала Надежда Григорьевна Кардян.

Режиссерами студии были брат и сестра Станиславского – B.C. Алексеев и З.С. Соколова.

С Зинаидой Сергеевной Соколовой Сергей Яковлевич занимался актерским мастерством по системе Константина Сергеевича, а с Владимиром Сергеевичем Алексеевым – ритмикой. В тетради посещения уроков актерского мастерства Зинаида Сергеевна запишет впоследствии:

«Лемешев часто пропускает занятия, слушает внимательно, но ничего не спрашивает и не отвечает на вопросы». Эта запись создает в некоторой степени образ легкомысленного студента. Однако мало кому известно, что в период учебы в консерватории и в студии Станиславского Лемешев был военнослужащим в штабе войск конвойной стражи СССР, поэтому пропуски занятий в студии были обоснованными.

Константин Сергеевич Станиславский и Зинаида Сергеевна Соколова

Москва, Леонтьевский пер., 6. Дом К. С. Станиславского, где размещалась его оперная студия

С. Я. Лемешев в партии Ленского (Студия Станиславского). 1924 г.

Репетиционный зал студии К. С. Станиславского. Современная фотография

Опера «Евгений Онегин» в постановке К. С. Станиславского в его оперной студии. 1926 г.

Интересный случай, произошедший с Сергеем Яковлевичем в этот период, мне рассказала ученица Константина Сергеевича Ольга Станиславовна Соболевская.

Это было в марте 1925 года. В студии шли репетиции оперы H.A. Римского-Корсакова «Царская невеста». Сергей Яковлевич готовил партию Лыкова. И вот на одной из репетиций произошел курьезный случай. Как всегда, собрались все участники спектакля. Лемешев задерживался, чего никогда не было – он всегда аккуратно посещал репетиции, которые вел сам Константин Сергеевич. Прошло полчаса – Лемешева нет. Прошел час, но его по-прежнему нет. Все участники спектакля стали просить Константина Сергеевича начать репетицию без Лемешева. Тот наотрез отказался. По истечении полутора часов пришел Сергей Лемешев. Константин Сергеевич строго обратился к нему с требованием объяснить опоздание. Сергей рассказал, что причиной тому сильный проливной дождь, который застал его в пути, и ему пришлось переждать непогоду, дабы не простудиться. Константин Сергеевич спросил, почему Сергей не воспользовался услугами извозчика, на что Лемешев ответил: «На такую роскошь у меня просто денег нет, да и обувь слишком плоха». И он показал на свои полуразвалившиеся ботинки. Раздражение Станиславского как рукой сняло. Репетиция прошла хорошо. А через несколько дней Станиславский послал письмо на службу Сергея, отпечатав его на бланке Государственной оперной студии имени К.С. Станиславского.

«Начальнику штаба войск

конвойной стражи СССР

тов. Г.А. Гольцу

Дирекция Оперной студии имени народного артиста республики К.С. Станиславского просит Вас не отказать в переводе красноармейца Конвойного полка тов. Лемешева на штабную работу во вверенный Вам штаб ввиду того, что этот перевод даст возможность тов. Лемешеву, обладающему хорошим голосом, совмещать службу в армии с работой в Студии, и он сможет продолжать совершенствовать свои незаурядные артистические данные. Для Студии тов. Лемешев является очень ценным и полезным работником.

Директор народный артист Республики

К. Станиславский».

«Это письмо сделало свое дело, – напишет впоследствии Лемешев в автобиографических записках. – Но более всего для меня важно в этом документе признание самим Станиславским моих артистических данных. Это укрепило мою веру в свое будущее как оперного артиста, заставило еще более активно работать».

Работа в студии познакомила его с великим шедевром музыкальной классики – оперой П.И. Чайковского «Евгений Онегин». Свою знаменитую партию Ленского Сергей Яковлевич готовил с Константином Сергеевичем. Этот образ он пронес как завет великого мастера через всю творческую жизнь. Более пятисот раз пел Лемешев роль Ленского – своего любимейшего оперного героя. Годы учебы в студии Станиславского помогли раскрыться таланту Лемешева, сказались на становлении его как артиста будущей профессиональной оперной сцены.

Генеральная репетиция

Цель творчества – самоотдача, а не шумиха, не успех. Творчество – всегда поиск. Становление таланта – процесс долгий, требующий кропотливой работы. Признанию таланта предшествуют годы учения, годы проб и поисков. В нашем представлении имя Лемешева неразрывно связано с Большим театром. Но, наверное, мало кому знакома та часть творческой биографии певца, которую по праву можно назвать генеральной репетицией. Это период перевоплощения студийца Лемешева в артиста. Началом этого периода стал уход из студии К.С. Станиславского. Молодому Лемешеву захотелось попробовать свои силы в самостоятельном творчестве. Прослушивание в Большом театре прошло успешно. Но, получив приглашение на малые роли, Лемешев почувствовал некоторую неудовлетворенность. Вот тут-то и произошла встреча с директором Свердловского театра Борисом Самойловичем Аркановым, который сумел убедить молодого певца попробовать свои силы на главных ролях в Свердловской опере. Предложение было принято, и с 1926 года Лемешев подписывает договор со Свердловским оперным театром.

В те годы Свердловский оперный блистал знаменитыми именами, среди которых Г.С. Пирогов, Д. Агроновский, В. Сабинин, Е. Сливинская, Я. Лубенцов, В. Ухов, дирижеры Л. Штейнберг и П. Палицын. Главным режиссером театра был Н. Боголюбов. В театре ставились такие оперы, как «Борис Годунов», «Хованщина» Мусоргского, «Садко»

Римского-Корсакова, «Валькирия» Вагнера. Первой ролью Лемешева в театре стала партия Берендея в «Снегурочке» Римского-Корсакова. Эта партия была ему хорошо знакома. Еще в консерваторские годы в доме Ивана Николаевича Соколова Лемешев познакомился с этим музыкальным образом. Дебют на Свердловской сцене прошел успешно.

Вторым спектаклем в репертуаре певца стал «Севильский цирюльник». В партии Альмавивы Лемешеву удалось найти новые краски в голосе, он уже свободно владел актерским мастерством. С теплотой вспоминает Сергей Яковлевич о своих старших товарищах по сцене, о том, как заботливо и дружелюбно они относились к его первым профессиональным шагам. Значительной работой свердловского периода явилась партия Альфреда в «Травиате» Дж. Верди. За один свердловский сезон Лемешев спел двенадцать партий ведущего репертуара. После Берендея, Альмавивы, Альфреда были Индийский гость, Владимир Игоревич, Юродивый, Андрей Хованский, Зибель, Фауст, Леопольд, Кассио и, конечно же, Ленский. Работа в Свердловске пошла на пользу. Еще за три месяца до окончания сезона Лемешева приглашают в Харбин на сцену Русской оперы. До этого один летний месяц Сергей проводит в Уфе, а на остальное время до сентября уезжает в деревню. Помогает матери на огороде, ходит за грибами, ловит рыбу, а вечерами поет на улице песни с деревенскими девчатами и парнями.

В сентябре 1927 года Лемешев уезжает на сбор труппы в Харбин.

Здесь основной его работой является шлифовка уже исполняемого им репертуара. Из новых ролей появились Баян в «Руслане и Людмиле» Глинки, Билли в опере-мелодраме «Трильби» Юрасовского, получившей большую популярность в 1920-е годы.

Свердловск, 1926 г. Сергей Лемешев – солист оперы

Екатеринбург (Свердловск). Академический театр оперы и балета им. А. В. Луначарского

Зрительный зал Свердловского академического театра оперы и балета им. А. В. Луначарского

В репертуаре Харбинского театра была и оперетта. Лемешеву досталась роль лирического героя Люсьена в «Жрице огня» Валентинова. Театр в Харбине подарил певцу общение с выдающимися музыкантами А. Пазовским и Я. Позеном. Именно здесь, в Харбине, американская фирма «Виктор» сделала первые записи голоса Лемешева на пластинки. После двух сезонов, в марте 1929 года, Лемешев навсегда простился с Харбином и вернулся в Москву.

Обратившись в Посредрабис, в который присылались заявки из разных театров, Лемешев получил предложение работать в Перми. Проработав полтора месяца в оперном театре, спев «Фауста», «Травиату», «Севильского цирюльника» и не найдя в труппе творческого горения, он снова едет в Москву, и ему предлагают работу в Тбилисском театре оперы и балета.

Директор театра И. Мочабели определяет судьбу певца на два сезона. Он дает согласие на выплату пятисот рублей в месяц при норме семь спектаклей. Договор был подписан, и с начала сезона 1929 года Лемешев становится солистом прославленной Тбилисской оперы. А опера эта, ее мастера были действительно прославленными. Именно на подмостках ее сцены получил свое первое признание юный Шаляпин. Кумиром публики первых десятилетий века был выдающийся грузинский тенор Вано Сараджишвили.

После революции театр заблистал своими оперными звездами, укоренил традиции национальной школы пения. В труппе театра Лемешеву посчастливилось работать с такими великолепными мастерами, как Д. Андгуладзе, Н. Кумсиашвили, Г. Венадзе, из приезжих – с Е. Поповой, М. Баратовой и И. Гореловым. Дирижерами театра были И.П. Палиашвили и А. Павлов-Арбенин. На протяжении двух сезонов в Тбилиси Лемешеву удалось петь вместе с выдающимися мастерами русской оперы – А. Пироговым, К. Держинской, С. Мигаем, В. Сливинским, М. Максаковой, Д. Головиным.

Сергей Лемешев – солист Тифлисской оперы. 1929 г.

Первым спектаклем тбилисского периода Лемешева был «Евгений Онегин». Дебют прошел успешно, и, как бы в подтверждение первого успеха, Лемешев получает весь ведущий теноровый репертуар и ряд новых партий, среди которых – Герцог в «Риголетто», Рудольф в «Богеме» и Джеральд в «Лакме». В партию Герцога певец внес свою собственную трактовку образа. Публика, посещавшая театр, была более сведущей в музыке, нежели в Свердловске и Харбине. Лемешев стал кумиром поклонников оперы.

Особо хочется отметить и еще одну встречу певца в стенах старейшего театра. Она стала началом дружбы на многие десятилетия с Александром Шамильевичем Meлик-Пашаевым, талантливейшим музыкантом, примером истинного служения музыке.

Сергей Лемешев в партии Ленского («Евгений Онегин» П. Чайковского). Свердловск, 1926 г.

В партии графа Альмавивы («Севильский цирюльник» Дж. Россини). Тифлис, 1929 г.

Тифлис. Академический театр оперы и балета

Работа в Тбилисской опере вселила в Сергея Яковлевича уверенность в своих творческих силах. Он пишет письмо на имя Б. Арканова (который к тому времени уже работал заместителем директора Большого театра) с просьбой предоставить дебют в партиях Берендея и Герцога. Ответ пришел скоро. Спектакли назначались на 20 и 24 февраля 1931 года.

Спектакль «Снегурочка» 20 февраля прошел успешно, но второй спектакль пришлось отменить из-за несогласованности в работе администрации театра. 26 февраля Лемешев получает приглашение спеть в Большом театре в спектакле «Лакме». Имеет успех. Наутро, после беседы с Е.К. Малиновской, тогдашним директором, получает предложение работать в труппе в качестве солиста, а с 16 августа 1931 года Лемешева зачисляют в состав солистов Большого театра СССР.

Берендей («Снегурочка» Н. Римского-Корсакова). Большой театр

Алиса

«Дорогая мамочка. По приезде в Москву я встретил очень милую, хорошую во всех отношениях женщину, безумно ее полюбил и сегодня на ней женился. Чувствую себя таким счастливым, каким никогда не был. Думаю, что ты меня поймешь и будешь рада моему счастью.

Сергей.

Июнь 1929 г., Москва».

Их встреча произошла в доме Ивана Николаевича Соколова, человека, с которым его связывали родственные узы. Ей уже было тридцать два, а ему – двадцать семь. Он выглядел совсем юным и удивительно красивым, с тонкими чертами лица, а она смотрелась старше своих лет. Мудрый взгляд проницательных глаз, совершенные формы подчеркивали зрелость ее женственной и царственной фигуры.

Она очаровала его своим мягким голосом, роскошными косами и не менее изысканными манерами. Внутренняя культура, исходившая от нее, была той притягательной силой, которую одинаково ценят молодые и умудренные жизнью мужчины. Все это ей досталось в наследство от раннего брака с блестящим морским офицером царской армии Владиславом Адольфовичем Багрин-Каменским. Он был страстно влюблен в нее, когда ей минуло всего двенадцать лет.

Алиса Михайловна Корнева-Багрин-Каменская. Санкт-Петербург, 1915 г.

В своем имении под Псковом ей, дочери управляющего, он дал прекрасное образование. И уже к пятнадцати годам она владела французским, прекрасно танцевала. Он просил разрешения Святейшего Синода на брак и представил ее своим товарищам по офицерскому собранию. Их брак длился шесть лет. В 1918 г. он был расстрелян новой властью. Она долгие годы носила траур по своей первой и, может быть, последней, как ей казалось тогда, любви.

И вот встреча с Сергеем Лемешевым – натурой нежной, простой, открытой. Его обаяние покорило Алису. В ней снова проснулась любовь – искренняя, чистая, светлая. Всем существом она стала подтягивать его к той внутренней планке культуры, которая была присуща ее натуре. Она привнесла в сознание Сергея новые для него правила жизни. Их отъезд в Тифлис и совместное семейное счастье с каждым годом становилось прочнее. Когда его пригласили в Большой театр, они поселились в двухэтажном особнячке на ул. Москвина, 6. Любовь к нему чувствовалась во всем. Она понимала, что ему – молодому солисту Большого театра – необходима моральная поддержка, и всячески шла на ее укрепление. Она завязывала дружеские отношения с его поклонницами и была с ними в переписке. Он любил бывать на родине в деревне, и она почти каждое лето приезжала с ним в простую избу, купалась и загорала на пляже, ходила по грибы, запросто общалась с крестьянами.

Все годы жизни с Лемешевым были наполнены страхом за него. Не было ночи, чтобы она не переживала в ожидании его после прибытия машины от Сталина.

Его известность стала фантастической с выходом на экраны страны киноконцерта и фильма «Музыкальная история».

Ее мягкое сердце не вынесло ударов, которые он уготовил ей. Они расстались. Она удачно вышла замуж, прожив сорок лет с новым мужем.

Когда Алиса Михайловна умирала в возрасте девяноста двух лет, последним ее желанием было увидеть фотографию самого дорогого ей человека – Сереженьки Лемешева.

В Большом театре

Сергей Лемешев в книге «Путь к искусству» писал: «В Большом театре я спел почти все ведущие лирические партии, которые знал: от Ленского до Фауста. Эти годы явились для меня школой высшего мастерства, которую ничто не могло бы заменить – ни крупнейшие педагоги, ни лучшие провинциальные сцены. Нигде больше я не встретил бы такого оркестра и хора, которые не позволяют солисту, если у него есть чуткое ухо и музыкальная душа, петь неточно, небрежно, некрасиво».

Заочное знакомство с Большим театром произошло у Лемешева в доме Квашнина. С того самого момента, наверное, и появилась у него мечта петь в Большом театре. Прошли годы, и этот день настал. 7 сентября 1931 года. Эту дату помнят москвичи и все те, кому дорого творчество Сергея Яковлевича Лемешева. Певец впервые выступил в этот день в качестве солиста Большого театра в партии Ленского в спектакле «Евгений Онегин».

Москвичи тепло приняли молодого дебютанта, и он стал их кумиром на многие годы. Несмотря на молодость, в репертуаре Лемешева было уже пятнадцать главных оперных партий. Ему уже посчастливилось узнать успех у публики. Пять лет в театрах Свердловска, Харбина и Тбилиси дали знания и опыт, которые явились лучшими помощниками для дальнейшей работы в труппе знаменитого театра страны. В 30-е годы театр блистал своими замечательными мастерами оперной сцены.

Большой театр. 1930-е годы

Сергей Лемешев в партии Альфреда («Травиата» Дж. Верди). 1930-е годы

В партии Дубровского («Дубровский» Э. Направника). 1930-е годы

С. Я. Лемешев в гримерной Большого театра. 1940-е годы

Лемешев в партии графа Альмавивы («Севильский цирюльник» Дж. Россини). 1940-е годы

Лемешев – Ромео («Ромео и Джульетта» Ш. Гуно). 1930-е годы

Лемешев в партии Ромео. 1940-е годы

В группе теноров были С. Юдин, А. Богданович, Н. Озеров, Б. Евлахов, Н. Ханаев, И. Козловский, А. Алексеев. Самой яркой звездой в этой плеяде был великий Собинов. В театре пели А. Нежданова, Е. Степанова, В. Барсова, К. Держинская, Н. Обухова, М. Максакова. Среди баритонов выделялись Л. Савранский, С. Мигай, Д. Головин. В группе басов блистали В. Петров, А. Пирогов, М. Рейзен, В. Лубенцов – трудно перечислить все имена, снискавшие славу Большому театру. Музыкальной частью руководили В. Сук и Н. Голованов. Среди дирижеров выделялись Л. Штейнберг, В. Небольсин, А. Чугунов, А. Мелик-Пашаев. Главным хормейстером был У. Авранек. Среди режиссеров наибольшим авторитетом пользовались Л. Баратов, В. Лосский, Н. Смолич. Работа с такими мастерами обязывала молодого певца относиться к делу еще более ответственно.

В первой декаде Лемешеву предложили два спектакля – «Евгений Онегин» и «Риголетто». А первой новой работой в Большом стала опера H.A. Римского-Корсакова «Золотой петушок». Здесь певец пел партию Звездочета. Музыкальным руководителем спектакля был Николай Семенович Голованов. Его любовь к талантливым певцам, бережное отношение к ним создавали поистине творческую атмосферу на репетициях.

Состав ансамбля солистов, в который входили А. Пирогов, В. Лубенцов, Е. Степанова и Е. Катульская, предвещал успех премьере. Но… подвела режиссура. Н. Смолич превратил сатирическую сказку, полную глубокого и гневного пафоса, в бессмысленную пародию. Спектакль продержался в репертуаре театра лишь чуть больше года. Однако Лемешеву он принес пользу, так как партия Звездочета была не из простых, ибо предназначалась для высокого тенора-альтино. С задачей своей певец с честью справился.

Следующей работой в Большом стала партия Филиппетто в итальянской комической опере Вольфа Феррари «Четыре деспота» по комедии Гольдони. Спектакль увлек Лемешева веселыми, занимательными сюжетными поворотами. Но музыка не восхищала. Зато в творческую жизнь певца вошла блистательная, вечно юная музыка Россини.

Новая постановка «Севильского цирюльника» дала свежий прилив творческой энергии. С образом графа Альмавивы Лемешеву уже доводилось встречаться на сценах Свердловска, Харбина и Тбилиси. Режиссерская интерпретация Л. Баратова оживила спектакль, сделала его для певца более привлекательным. Многие партии заискрились новыми красками. Альмавива Лемешева стал одним из значительных явлений в исполнительском искусстве. Его герой был юн, красив, изящен и с легкостью справился с вокальной техникой. Сам Сергей Яковлевич писал:

«После Ленского, во многом сделанного со Станиславским, Альмавива в Большом театре стал для меня первой настоящей ролью, а не партией». Школой мастерства явилось для Лемешева общение с выдающимися мастерами театра. Самое большое количество спектаклей было спето певцом с Валерией Владимировной Барсовой. С ней он спел и свой дебютный спектакль «Лакме». Образ офицера английских колониальных войск Джеральда, в сущности, не нес на себе глубокой психологической нагрузки, но вокальная партия была трудной, требовала от исполнителя большой выдержки и подлинного профессионализма. Лемешеву, по мнению прессы, партия Джеральда удалась. Он был достоин своей замечательной партнерши и с честью выдержал экзамен.

С Барсовой певец пел в «Травиате», «Севильском цирюльнике», «Риголетто», «Снегурочке», «Ромео и Джульетте», «Богеме». С гордостью вспоминает Лемешев и о совместной работе с Еленой Клементьевной Катульской, Еленой Андреевной Степановой и, конечно же, с Антониной Васильевной Неждановой. Каждая из партнерш подарила певцу незабываемые мгновения творческой радости.

Последующие постановки спектаклей «Богема» (1934), «Дубровский» (1936), «Риголетто» (1938) принесли певцу новый прилив творческой энергии. Особо надо сказать о партии Владимира Дубровского. Сам Сергей Яковлевич тепло вспоминает об этой роли: «Дубровский так и остался моим любимым героем. Его я пел долго, вплоть до 1951 года, когда участвовал в спектакле юбилейной декады, посвященной 175-летию Большого театра».

Подвиг певца

Есть в творческой биографии Лемешева вехи, которые неотделимы от истории страны. 22 июня 1941 года в филиале Большого театра состоялся премьерный спектакль оперы «Ромео и Джульетта». Подготовка к нему велась долго, премьеру зритель ждал с нетерпением. И, несмотря на тревожное известие о начале войны, зал был полон. Дивная музыка Шарля Гуно рассказывала о вечной любви, звучала жизнеутверждающе. Ромео Лемешева олицетворял образ добра, юности, чистоты и света. Спектакль прошел два или три раза, и… занавес Большого театра опустился вплоть до 1943 года. Лемешев стал петь в концертах для формировавшихся на фронт частей, на призывных пунктах.

Театр решили эвакуировать в Куйбышев. С третьей группой 17 октября должен был уехать и Сергей Лемешев, но обстоятельства сложились так, что ему пришлось остаться. Лемешев сильно простудился во время ожидания поезда в день отправления. Простуда перешла в воспаление легких, затем давшее осложнение.

Немного подлечившись, Сергей Яковлевич приступает к работе. С группой артистов, оставшихся в Москве, которую возглавил Михаил Габович, он снова поет спектакли, среди которых «Евгений Онегин», «Травиата», «Севильский цирюльник». Но, не успев спеть в первую зиму и двух десятков спектаклей, Лемешев серьезно заболевает (осложнение дает о себе знать). Открывается активный процесс в правом легком. Долгих два месяца Лемешев прикован к постели, а в июне 1942 года его направляют на лечение в Елабугу. Казалось, лечение пошло на пользу. По приезде из санатория Сергей Яковлевич поет в опере «Риголетто», но процесс в легком вновь открывается. Врачи принимают единственно возможное решение – отключить от работы одно легкое. Однако Лемешев не оставил сцену. Только человеку с огромной силой воли и терпением было под силу такое тяжелое испытание. Во время пения воздуха не хватало, Сергей Яковлевич задыхался. Врачи совсем запретили петь. Но что значит не петь певцу – это равносильно смерти! Превозмогая тяжесть нагрузок, Сергей Яковлевич пробует выступать в спектаклях. Сначала по одному, потом по два спектакля в месяц, а затем, приспособившись, он значительно увеличивает их количество к 1948 году.

Этот факт биографии певца можно смело назвать подвигом. История мирового вокального искусства знает немного таких примеров. Певец продемонстрировал фанатичную преданность своему любимому делу. В 1944 году Сергей Яковлевич вновь исполнил партию Ромео.

В эти годы в Большом театре ставят ряд новых спектаклей. Так уж сложилось в жизни Сергея Яковлевича, что лишь после тридцатилетия творческого пути он вновь обращается к новым ролям. Это – Фра-Дьяволо в одноименной опере Д. Обера (1955 г.), китаец Син Би-У в опере Д. Кабалевского «Никита Вершинин» (1957 г.), Вертер в одноименной опере Ж. Массне (1957 г.) и Афанасий Иванович в «Сорочинской ярмарке» М. Мусоргского (1958 г.). Все эти работы певца отмечены выдающимся актерским мастерством, совершенством исполнения, чему способствовал опыт многих десятилетий.

Но ни одна роль Лемешева не была ему так дорога, как образ Ленского – его любимого оперного героя. С ним он вошел в мир оперы еще в студии Станиславского, с ним же открыл свой первый сезон в Большом театре.

С. Я. Лемешев провожает на фронт артистов Большого театра. Июнь 1941 г.

Во время выступления перед призывниками на фронт

В роли Ленского 30 июня 1972 года, в канун своего семидесятилетия, Сергей Яковлевич Лемешев прощался со своим любимым Большим театром.

Увлечение

Влюбленность была присуща его натуре. Постоянство в любви также не уживалось в нем. Его мятущаяся душа просила новых свежих чувств. В то самое время, когда его сердце стало остывать к прежней любви, все его существо искало выхода. Тогда-то и встретилась на его пути Нора Полонская. Очаровательная женщина, которая вскружила головы не одному кавалеру. Они стали встречаться еще в Москве. Волею судьбы было угодно разлучить их. Шел 1940 год. В Ленинграде на «Ленфильме» уже шли последние съемочные дни фильма «Музыкальная история». Именно в это же время там же, в Ленинграде, шли гастроли Московского Художественного театра. На очередную встречу она пришла не одна, а со своей подружкой, красавицей Любочкой Варзер, также актрисой МХАТа. Вот уж поистине не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Так и случилось. Втайне от своей подруги Люба уже давно была влюблена в Сергея. То знакомство стало последним для Норы и первым для Любы. Так состоялось их сближение.

Она любила в нем не его душу, а «Лемешева». Ее страстное желание владеть им не сделало их счастливыми. Они были очень разными. Когда, уже будучи в браке, она поехала с ним в Елабугу, где он лечился в июне 1942 г., ничто не предвещало их разрыва. Игры в карты, «походы» на рынок, прогулки по лесу, где он часто пел, – все как будто сближало их. Когда он пошел на поправку и даже немного пополнел, она радовалась. Возвращение в Москву на улицу Горького, 15, не сделало их ближе. Она часто уезжала с фронтовыми бригадами. Последний ее отъезд в конце 1943 года продлился до начала 44-го. Ей казалось, что он любит ее. Чтобы быть с ним всегда, она не расставалась с его фотографией даже во время сна, аккуратно подложив ее под щеку.

Но и это не помогло. Он уже снова увлекся своим новым предметом обожания – молоденькой певицей, которая только что стала солисткой Большого театра.

В дуэте с Лемешевым

Творчество любого художника в своем развитии неизбежно делится на этапы, которые по значимости имеют разную ценность. Если проанализировать творческий путь Сергея Яковлевича Лемешева, то, несомненно, конец 30-х и 40-е годы можно смело назвать самыми яркими. Это и выход на экраны страны фильма «Музыкальная история», и исполнение всех романсов П.И. Чайковского в цикле из пяти концертов, и рождение дуэта с солисткой Большого театра Ириной Масленниковой.

По точному определению великой русской певицы Ирины Архиповой, дуэт Масленникова – Лемешев является славой и гордостью Большого театра. Еще в пору создания музея, изучая биографию Лемешева, я очень заинтересовался судьбой Ирины Ивановны Масленниковой и мечтал познакомиться с ней лично. Дела музейные требовали моего присутствия в Князеве, и поэтому наша встреча состоялась лишь после открытия музея при подготовке материалов для этой книги.

Ирина Ивановна поведала мне историю своей жизни. Она родилась в Киеве в 1918 году. Ее отец Иван Николаевич Масленников – потомственный дворянин. Окончив Киевский университет, он на протяжении ряда лет преподавал высшую математику. Очень многим Ирина Ивановна обязана матери – Евгении Ивановне Лебедевой, которая всю свою жизнь отдала детям. Евгения Ивановна окончила Фундуклеевскую гимназию, которая по тем временам была самой престижной в Киеве. Она владела греческим, французским и немецким языками. Высокая культура, присущая дому Масленниковых, сформировала внутренний мир их детей. С 9-летнего возраста Ирину учили игре на рояле и немецкому языку; уже с 9-го класса средней школы она поступает в музыкальное училище при Киевской консерватории на фортепьянное отделение, но тяжелая нагрузка при совмещении двух учебных заведений заставила ее на время прервать занятия в музыкальном училище.

По окончании школы Ирина вновь поступает в училище, но уже на вокальное отделение в класс профессора Федора Николаевича Паляева.

Учитывая выдающиеся способности по специальности, ректор консерватории Абрам Михайлович Луфер дает возможность Ирине закончить 4-годичный курс училища за один год, после чего ее сразу же зачисляют на первый курс консерватории. Здесь, в стенах старейшего музыкального вуза страны, педагогом Ирины становится Мария Эдуардовна Тессейр. Уже после 3-го курса ее приглашают в группу стажеров Киевской оперы. Именно в этот период ей посчастливилось спеть партию Прилепы в двух спектаклях «Пиковая дама», сначала с Николаем Печковским, а затем с Николаем Ханаевым. Занятия в консерватории и работа в театре шли очень успешно, и, казалось, ничто не предвещало беды. И тут – началась война.

Полтора месяца молодая певица выступала в концертах перед бойцами, уходящими на фронт. Театр направляют в эвакуацию в Уфу. Именно здесь ее впервые услышал Петр Михайлович Славинский – дирижер Уфимской оперы, в здании которой шли спектакли Киевского театра. Он предлагает Ирине спеть партию Фраскиты в опере Ж. Бизе «Кармен» с труппой уфимской оперы. После успешного дебюта Ирина поет партию Микаэлы. Успех был столь значителен, что администрация оперы предлагает ей, эвакуированной, благоустроенное жилье.

С. Я. Лемешев за работой над партитурой. 1940-е годы

Сергей Лемешев и Ирина Масленникова. 1940-е годы

С. Я. Лемешев и И. И. Масленникова в опере «Лакме». 1940-е годы

Профессиональное исполнение партий молодой певицей подкупило художественный совет Киевской оперы, и она получает предложение спеть сразу четыре оперные партии: Джильду в «Риголетто», Розину в «Севильском цирюльнике», Виолетту в «Травиате» и Антониду в «Иване Сусанине». Первый сезон утвердил Масленникову как талантливую солистку театра. Уже в то время появились поклонники и почитатели ее таланта.

Второй эвакуационный сезон Киевской оперы должен был пройти в Иркутске, и Ирина Ивановна уезжает вместе с труппой, оставив в Уфе маму и маленького сына.

Спектакли с участием певицы имели огромный успех. И вот в декабре 1942 года ее направляют в Москву, где широко отмечалось 25-летие Советской Украины.

В Колонном зале Дома союзов было намечено провести торжественное заседание и концерт в честь юбилея республики. Длинная дорога едва не сорвала ее выступление. Она смогла добраться до Колонного зала лишь за полтора часа до начала концерта. Певица спела арию Линды из оперы «Линда ди Шамуни» Г. Доницетти. Публика долго не отпускала артистку, но регламент был строго ограничен. После концерта ей предоставили пять дней отпуска, и Ирина Ивановна впервые в жизни решила посетить Большой театр. Спектакли шли в филиале, и ей посчастливилось услышать «Травиату» Дж. Верди. По окончании спектакля с присущей ей смелостью она решила прослушаться в Большом. Ирина Ивановна обратилась к главному дирижеру театра

С.А. Самосуду с просьбой принять ее на работу. «А что вы можете делать?» – спросил он. И это было оправдано, ибо ее наряд оставлял желать лучшего. Ирина Ивановна спела перед худсоветом театра две арии: Розины из «Севильского цирюльника» и Джильды из «Риголетто».

Прекрасное актерское мастерство, редчайшей красоты голос, профессиональное владение им и, ко всему прочему, природная красота и обаяние имели успех. Она получает дебют в Большом театре.

С. Я. Лемешев и И. И. Масленникова в опере Ш. Гуно «Ромео и Джульетта». 1940-е годы

Ирина Ивановна спела два спектакля: «Риголетто» и «Севильский цирюльник» с И. Козловским, М. Рейзеном и Д. Головиным, после чего она получает приглашение в Большой театр в качестве солистки с нормой два спектакля в неделю.

В 1943 году из Куйбышева возвращается вся труппа театра, и именно в это время возобновляется опера «Снегурочка» Н. Римского-Корсакова. Этим спектаклем Большому театру суждено было открыть дуэт, который впоследствии будет назван «золотым». Два дивных голоса – Ирины Масленниковой и Сергея Лемешева – предстали во всей своей красе. Каждый спектакль с их участием принимался шквалом оваций. История Большого театра за многие годы своего существования не знала таких дуэтов.

С 1944-го по 1950 год Ирина Ивановна была супругой Сергея Яковлевича. Единение двух сердец подарило незабываемые мгновения творческой радости. Многие спектакли с участием прославленного дуэта вошли в золотой фонд театра.

На концерте в Большом зале консерватории. 1940-е годы

Вплоть до 1960 года Ирина Ивановна – солистка Большого театра. За эти годы ею было спето около двадцати ведущих оперных партий. С 1956 года она – профессор ГИТИСа, а с 1974-го – профессор Московской консерватории. Многие ее ученики удостоены званий народных и заслуженных артистов России, лауреатов международных конкурсов.

Ирина Ивановна – член Союза переводчиков и либреттистов при Союзе писателей России. В Московском музыкальном камерном театре Б.А. Покровского на ее либретто были поставлены пятнадцать спектаклей. Это переводы с немецкого, английского и французского языков.

Давно уже не звучит дивный голос Ирины Ивановны Масленниковой под сводами Большого театра, но звукозапись сохранила для нас его очарование и неповторимый тембр. Фирма «Мелодия» в разные годы произвела запись опер и отдельных арий с голосом певицы. Это «Снегурочка» Н. Римского-Корсакова, «Риголетто» Дж. Верди, «Ромео и Джульетта» Ш. Гуно, «Манон» Ж. Массне, дуэты и сцены из «Травиаты» Дж. Верди, «Майская ночь» Н. Римского-Корсакова, дуэт Ромео и Джульетты П. Чайковского. Примечательно, что почти все эти записи были сделаны с С.Я. Лемешевым.

Голос Ирины Масленниковой вдохновлял композиторов. Для нее писали Дмитрий Кабалевский, Зара Левина, Николай Раков, Владимир Власов и другие. Свыше ста камерных произведений исполняла певица с эстрады, многие из них также записаны фирмой «Мелодия».

Творческий путь Ирины Ивановны Масленниковой по праву является образцом служения искусству.

На концертной эстраде

Творчество Сергея Яковлевича Лемешева многогранно. Наряду с работой в Большом театре он вел напряженную концертную деятельность. На концертной эстраде Лемешевым спето более семисот вокальных произведений. Каждая новая программа певца отмечалась прессой. А первые выступления с сольными программами состоялись в 1932 году в Малом и Большом залах Московской консерватории.

Первое отделение программы обычно состояло из произведений Чайковского, Глинки, Даргомыжского, Балакирева, Римского-Корсакова, Мусоргского, Бородина, Рахманинова, Булахова, Варламова, Гурилева… Программу второго отделения составляли вокальные произведения зарубежных композиторов – Брамса, Шуберта, Листа, Франка, а значительно позже – Баха, Гайдна, Бетховена.

Одним из любимых композиторов Лемешева был Николай Андреевич Римский-Корсаков. Его музыка привлекала Сергея Яковлевича строгостью, совершенством формы, глубиной, кристальной чистотой, лиризмом. Привлекали и имена русских поэтов, на стихи которых были написаны романсы, – A.C. Пушкин, М.Ю. Лермонтов, А.К. Толстой, А.Н. Майков.

Очень любил певец творчество Сергея Васильевича Рахманинова. Его страстная, взволнованная музыка была близка темпераменту Сергея Яковлевича.

На сольном концерте в Большом зале консерватории. 1940-е годы

С. Я. Лемешев и Т. Н. Хренников в доме певца. 1960-е годы

С. Я. Лемешев, В. П. Соловьев-Седой и А. И. Фатьянов в доме певца. 1943 г.

С. Я. Лемешев на сольном концерте с оркестром русских народных инструментов Всесоюзного радио в Колонном зале Дома союзов. Главный дирижер – В. И. Федосеев. 1960-е годы

Большое место в камерном творчестве певца занимали романсы Михаила Ивановича Глинки. Каждому певцу известно, насколько сложен Глинка для исполнения, какой отточенной техникой нужно обладать, чтобы петь его вокальные миниатюры. Сергею Яковлевичу это удавалось в высшей степени. Яркий тому пример – романс «Я помню чудное мгновенье…» на стихи Пушкина. Лемешева считали одним из лучших исполнителей этого романса, и не случайно именно в его исполнении он был включен в полное собрание романсов Глинки, выпущенное фирмой «Мелодия».

Петр Ильич Чайковский занимает особое место в вокальном репертуаре певца. Ступенькой к изучению романсового наследия композитора для Лемешева стало исполнение партии Ленского, любимейшего его оперного героя.

С. Я. Лемешев на сольном концерте в Большом зале консерватории.

1970-е годы

В 1938 году Сергей Яковлевич берется за труд, который не многим певцам был по плечу. Он решил спеть все сто романсов Чайковского. Никто в мире до Лемешева не брался за это. В сезоне 1939–1940 годов Сергей Яковлевич представил на суд слушателей программы концертов из пяти вечеров. Их исполнение проходило в Москве и в Ленинграде. Чтобы как можно больше слушателей могли познакомиться с романсовым наследием Чайковского и с творчеством Лемешева, концерты транслировались по Всесоюзному радио.

1944 год принес Сергею Яковлевичу еще одну победу – на Первом Всероссийском смотре хоров и солистов-исполнителей русской народной песни. Русская песня, ее задушевность и глубина всегда притягивали Лемешева, были для него откровением и совестью.

Выступление перед строителями Сталинградской ГЭС. 1958 г.

Одной из ярких страниц концертной деятельности певца является его содружество с советскими композиторами-песенниками. Это Дунаевский, Мокроусов, Блантер, Новиков, Богословский, Хренников. В репертуаре Сергея Яковлевича были песни Пахмутовой, Шапорина, романсы Шостаковича и Свиридова. Певец часто составлял сольные программы целиком из песен советских композиторов, они пользовались огромной популярностью у слушателей. Многим песням Лемешев дал путевку в жизнь. Такие песни, как «Россия» и «Отъезд партизан» Анатолия Новикова, романсы «Скажите ей» и «Восточный романс» Исаака Дунаевского, были написаны для Сергея Яковлевича.

Концерты на родине

Гастроли… Для любого исполнителя эта форма контакта со зрителем является, пожалуй, самой важной. Здесь он может получить самую непосредственную, живую и достаточно объективную оценку своей творческой индивидуальности. Для Сергея Яковлевича Лемешева гастрольные поездки по стране и за ее пределами не прекращались почти в течение пятидесяти лет. Если посмотреть на карту нашей Родины, то трудно, наверное, найти регион, где бы он ни выступал.

Но, пожалуй, самыми дорогими для Лемешева были выступления на родине, в городе Твери и области. Первый такой концерт состоялся 2 марта 1938 года в медновском Доме культуры. Певец только что был удостоен звания заслуженного артиста РСФСР, ему был вручен первый его орден – «Знак Почета».

И вот встреча с земляками. Лемешев ждал ее с нетерпением. Он ехал к людям, которые всегда верили в его мечту. Земляки помнили его еще вихрастым мальчуганом. А ныне перед ними стоял прославленный артист. Пятьсот человек пришли на концерт Лемешева, который к тому же транслировался по радио. Трехчасовое выступление произвело огромное впечатление. Колхозники восторженно аплодировали своему земляку. Певец исполнил арии из классических опер, романсы, советские песни, русские народные… Такие произведения, как ария Ленского из оперы «Евгений Онегин», русские песни «Метелица», «Когда я на почте служил ямщиком» и многие другие, были исполнены по просьбе самих слушателей. По окончании концерта организовали встречу с певцом. Он пообещал землякам вновь приехать с концертом и свое слово сдержал.

В декабре того же года состоялся концерт Сергея Яковлевича в областном драматическом театре. 7 января 1939 года певец вновь приезжает в Тверь и выступает в концерте симфонического оркестра Тверской филармонии под управлением А. Беренса. В тот же день он выступил в клубе имени Трусова перед учителями Твери.

А через месяц, 10 февраля, Сергей Яковлевич снова приезжает в Медное, в Дом культуры. Он вновь выступает перед земляками, но теперь уже в рамках проводившегося в стране фестиваля музыки в колхозах. Партию фортепиано исполнил концертмейстер Большого театра Семен Клементьевич Стучевский. После концерта Сергей Яковлевич восторгался: «Как слушают! Какая замечательная публика! Приятно и радостно выступать перед такой аудиторией».

Три тысячи билетов потребовали колхозники и сельская интеллигенция на концерт Лемешева, а зал мог вместить только пятьсот человек. Как и в прошлый приезд, на концерте присутствовали друзья певца из деревень Старое Князево, Стренево, Рождество. Приехал и колхозный конюх Андрей Васильевич Буланов. Он знал артиста еще с детства: к нему будущий певец мальчишкой приходил учиться подбивать подметки на сапоги.

– Чудеса, прямо чудеса происходят вокруг, – улыбался Буланов, степенно поглаживая черную, с проседью, бороду. – Кто бы раньше поверил, что Сережа Лемешев, бедняцкий сын, станет певцом, орден за мастерство получит, а земляки его на концерт придут, как когда-то господа приезжали…

Летом того же 39-го Лемешев снова приезжает на родину. На сей раз в гости к тверским текстильщикам.

Медное. Церковь Казанской Божией Матери. С 1934 г. была сельским клубом, в котором 2 марта 1938 г. и 10 февраля 1939 г. перед своими земляками выступал С. Я. Лемешев

С. Я. Лемешев среди своих земляков после сольного концерта в медновском Доме культуры. 10 февраля 1939 г.

Следующий приезд певца состоялся после десятилетнего перерыва, 2 и 3 августа 1950 года. Сергей Яковлевич выступал в Твери. В его программе, состоявшей из двух отделений, были произведения Чайковского, Направника, Шуберта, Пуччини, Гуно, Глинки, Варламова, русские народные песни. И, как всегда, публика очень тепло принимала артиста.

В начале 50-х годов Сергей Яковлевич приезжает в Тверь с В.Н. Кудрявцевой. Выступления проходят в Доме офицеров, где еще в 1919 году Лемешев получил свое первое «боевое крещение».

В 1956 году великий певец вновь подарил своим землякам незабываемые мгновения встречи с искусством. Областной драматический театр был полон. В программе концерта принимали участие солист Большого театра В. А. Гаврюшов и концертмейстер Ольга Томина. Закончился концерт. Зрители стоя аплодировали выдающемуся артисту. Это был последний концерт Сергея Яковлевича Лемешева на родине.

Все, кому посчастливилось услышать великого певца, с благоговением вспоминают его чарующий голос, несравнимое ни с чем обаяние. Давно уже нет с нами Лемешева, но его земляки никогда не забывают о нем. И вот спустя полвека, в годовщину первого выступления певца на родине, на фасаде здания медновского Дома культуры была открыта мемориальная доска в память об этом событии.

Деревенские друзья

Дружбу можно было бы назвать щедрым подарком судьбы. Только не каждому человеку судьба преподносит такой подарок. Люди тянутся к душам светлым, открытым, искренним. Рядом с таким человеком всегда друзья, готовые разделить горести и невзгоды, порадоваться удачам и победам. Вот таким, счастливым на дружбу человеком, и был Сергей Яковлевич Лемешев. Он умел ценить и сохранять эти дружеские отношения. В своей книге «Путь к искусству» он с благодарностью пишет о большой многолетней дружбе с соратниками по сцене Александром Мелик-Пашаевым, Борисом Хайкиным, Семеном Стучевским и другими. С чувством искренней любви и восхищения вспоминает певец о своих первых учителях – Евгении Николаевне и Николае Александровиче Квашниных, Екатерине Михайловне Прилуцкой.

Собирая воспоминания земляков о Лемешеве, я все больше открывал для себя характер Сергея Яковлевича, его особый дар располагать к себе людей, сохранять добрые отношения.

Казалось бы, талант, ниспосланный ему свыше, счастливо сложившаяся карьера певца подняли его на высшую ступень славы и известности. Но он, приезжая на родину, был удивительно прост с теми, с кем прошло его детство, со своими односельчанами.

Примером этому может служить его дружба с жителем деревни Князево Лазарем Ильичем Малютиным. Еще в детстве именно от него слышал он задорные прибаутки, сказки, были и небылицы, которые добавляли своеобразную поэзию в атмосферу того трудного и очень дорогого для Лемешева времени.

Н. И. Фирсов, друг детства С. Я. Лемешева.

1930-е годы

Позже, в церковно-приходской школе, он крепко подружился с Андреем Ивановым, Иваном Булановым, Александром Широковым. В юности, когда Евгения Николаевна Квашнина давала Лемешеву уроки пения, у него завязалась дружба с односельчанином Федором Михайловичем Смекаловым и Николаем Ивановичем Фирсовым из Стренева. Оба также учились петь у Евгении Николаевны, обладали хорошими вокальными данными, но певцами не стали, так как считали пение не жизненно важным для себя делом, относились к нему только как к развлечению. Поэтому и уроки пропускали, хотя петь любили и песню понимали. Эта любовь к песне и сдружила Лемешева со Смекаловым и Фирсовым. Кроме этого, у них, молодых крестьянских парней, были и общие житейские интересы.

Через несколько лет Смекалов женился и переехал в Буявино. А с Николаем Ивановичем Лемешев регулярно встречался и дружил до конца жизни, заботливо относился к его семье. Об этом я узнал из рассказов жены Фирсова Анны Андреевны.

Когда бы ни приезжал на родину Сергей Яковлевич, он обязательно бывал в Стреневе у Фирсовых. В 1936 году Анна Андреевна вернулась домой после долгого лечения в больнице, и Лемешев не раз навещал ее, поддерживал морально, помогал материально. В фондах музея С.Я. Лемешева хранится портрет Н.И. Фирсова. Он представляет для музея двойную ценность, поскольку писала портрет Евгения Николаевна Квашнина. Портрет в дар музею преподнесла Анна Андреевна Фирсова.

В 1933 году Лемешев познакомился с директором старокнязевской школы Сергеем Павловичем Соболевым. Они сразу подружились, так как имели общие взгляды на жизнь, на искусство, любили и понимали природу, вместе ходили на рыбалку и на охоту.

Был и еще один друг в Князеве у Сергея Яковлевича – Матвей Антонович Моряков. Работал он на фабрике Морозова помощником мастера. Понимал толк в технике, славился на всю округу как дивный часовщик, отличался своей тягой к книге и знаниям. Односельчане часто призывали его быть арбитром в спорах на исторические, политические темы, приходили с житейскими проблемами. Вспоминают с уважением как значительный факт, что у него, у первого в округе, появился велосипед. И ружье он имел замечательное, потому что была у Морякова страсть – охота и рыбалка. Он знал каждую тропинку на Копьинском болоте, ходил туда на тетеревиные тока.

И часто спутником его был Сергей Яковлевич Лемешев. Несмотря на большую разницу в годах, они тянулись друг к другу. В свои приезды на родину Сергей Яковлевич всегда заходил к Матвею Антоновичу – посидеть за столом, поговорить, повспоминать. Любили они вместе и порыбачить «на сиденьях». Перегородят тонким ольховником Тьму в самом узком месте, оставят «окошко», а к нему подведут сачок. Устремляется рыба в просвет ольховой стенки и попадает в ловушку. Теперь это назвали бы браконьерством, а тогда рыбы в Тьме было много: и щука, и язь, и налим – раздолье для рыбака.

По воспоминаниям дочери Матвея Антоновича, дружба Лемешева с ее отцом продолжалась вплоть до смерти Морякова, до 1947 года.

Как у истинно большого артиста и человека, у Лемешева было немало поклонников на его родине, и многие из них стали его друзьями.

Поклонницей-другом была и учительница из Старого Князева Мария Ивановна Королева. До конца своих дней она хранила память о Лемешеве и дорожила его дружбой. Мария Ивановна была на всех концертах Лемешева в Медном и Твери, ездила на его спектакли в Большой театр.

Нельзя не упомянуть и о дружбе, которая связывала Сергея Яковлевича Лемешева с семьей сельских интеллигентов Прилуцких – Екатерины Михайловны и Дмитрия Сергеевича. В каждый свой приезд Лемешев непременно навещал свою первую учительницу. В доме Прилуцких в Рождестве долго хранился альбом с фотографиями Лемешева, подаренными им. Сохранились и старые любительские фотографии пятидесятых годов, на которых Лемешев в гостях у Прилуцких. Рассказ о деревенских друзьях Лемешева можно продолжать и продолжать – их было много.

Очень многих привлекали в Сергее Яковлевиче не только его необыкновенный талант, но и его скромность, открытость, интеллигентность, уважение к людям.

Подтверждением тому служит рассказ жителя села Медное Ивана Николаевича Туманова:

«В 1946 году работал я заготовителем, и много приходилось ездить по селам. И вот, помню, 26 августа мы вдвоем с напарником Николаем Ивановичем Рулевым, побывав в деревне Стренево, узнали, что в Князеве гостит у матери Сергей Яковлевич Лемешев. Очень уж захотелось посмотреть нам на живого Лемешева, и мы, свернув с намеченного пути, отправились в Старое Князево.

С. Я. Лемешев с деревенскими друзьями на охоте. Князево, Копьинское болото, 1960-е годы

М. А. Королева, С. П. Соболев, Д. С. Прилуцкий и С. Я. Лемешев после концерта в Медном. 1939 г.

Певец жил тогда в материнском четырехоконном доме на окраине деревни у старой часовни. Наш приход нисколько не удивил хозяина дома – Алексея Яковлевича, которому мы объяснили свое появление в Старом Князеве заготовкой продовольственных товаров. Поговорили. Пора было уходить. Но как же, не повидав своего знаменитого земляка? И я, сконфузившись, признался в истинной цели нашего визита.

Алексей Яковлевич с сожалением сказал нам, что брат его сейчас отдыхает. Но наше желание увидеть Лемешева было так велико, что мы упросили хозяев дома разрешить нам подождать.

Ждать пришлось недолго. Не успели мы расположиться, как в соседней комнате послышалось какое-то движение. Нас словно сдуло со стульев. На пороге появился Лемешев. Он внимательно выслушал наши сбивчивые объяснения и, кажется, поверил в их искренность.

По его просьбе жена Алексея Яковлевича Прасковья Михайловна накрыла на стол. По тем временам нам было в диковинку увидеть копченую колбасу, сыр, консервы. Появились принесенные с огорода огурцы и помидоры, а в центре стола – трехлитровая банка, закрытая стеклянной крышкой. Очень удивила меня прозрачность напитка, я даже, грешным делом, подумал, что это вода. Но это был спирт, и Сергей Яковлевич спросил, как мы будем пить – разбавляя или нет. Мы побоялись обжечься и разбавили спирт водой, он же налил себе в рюмку чистый.

Выпили, закусили. Потом был чай с конфетами и пряниками. За разговором незаметно прошел час. Я задавал Сергею Яковлевичу разные вопросы, на которые он отвечал просто и обстоятельно. Мы узнали, например, что в месяц он дает пять концертов; имеет право спеть и еще в случае договора с Домами культуры и клубами, где получает по 30 % со сбора за проданные билеты; дополнительный заработок дают и записи на пластинки. Я спросил про жилье, и он рассказал, как получил московскую квартиру.

«После одного правительственного концерта, – вспоминал Сергей Яковлевич, – я, задумавшись, остановился у колонны и не заметил, как ко мне подошли двое, в одном из них я узнал Молотова. Он спросил: «Что грустите, Сергей Яковлевич?» Я сказал ему, что у меня неважные дела с квартирой. Молотов обернулся к своему спутнику, и тот сделал пометку в блокноте. Прошел месяц, меня пригласили в райисполком, приветливо встретили и повезли смотреть квартиру. Она была очень уж мала и не понравилась мне. Я отказался. Недели через две – новое приглашение и новая квартира. На этот раз она мне пришлась по душе».

Мы говорили еще о многом, теперь уже трудно вспомнить о чем. Пришла пора уезжать. Сергей Яковлевич попросился с нами. Он надел длинные охотничьи сапоги, повесил через плечо сумку, взял ружье. И мы покатили. Переехали через речку. Он легко соскочил с телеги и быстро зашагал в сторону леса. А скоро мы услышали, как он запел. Это была русская народная песня “Меж крутых бережков…”».

Лемешев – режиссер

Режиссер-постановщик Сергей Яковлевич Лемешев. Для любителей оперного театра появление афиши с такой надписью было неожиданностью. Знаменитый певец, кумир публики выступил как постановщик спектакля.

Это произошло так же внезапно, как первое выступление в Москве в качестве солиста Большого театра СССР. На сей раз в новом амплуа Лемешева впервые увидели ленинградцы.

А случилось это 14 ноября 1951 года в Академическом Малом оперном театре. Приглашение певца в качестве режиссера было не случайным. Этому предшествовали гастроли артиста в сезоне 1948/49 года, когда он исполнял партию Ленского в опере «Евгений Онегин». Спектакль шел в постановке Н.В. Смолича. Для Сергея Яковлевича это был совершенно новый по режиссуре спектакль. А выступление в нем самого певца произвело сенсацию в культурной жизни Ленинграда. Весь творческий коллектив театра восхищался мастерством, с которым певец провел спектакль. В кратчайшие сроки он выучил новые для него мизансцены.

Музыкальный руководитель и дирижер театра Эдуард Грикуров по достоинству оценил выступление певца и подписал с ним контракт на участие в спектаклях «Риголетто», «Снегурочка», «Ромео и Джульетта», «Севильский цирюльник».

Афиша оперы «Травиата» Дж. Верди в постановке С. Я. Лемешева в Малом оперном театре. Ленинград, ноябрь 1951 г.

С. Я. Лемешев ведет репетицию

С. Я. Лемешев с участниками спектакля

С. Я. Лемешев – Вертер («Вертер» Ж. Массне). Постановка С. Я. Лемешева.

Большой театр, 1950-е годы

В следующем, 1950 году Лемешева удостоили высокого звания народного артиста СССР. На протяжении гастролей у певца сложились истинно дружеские отношения с коллективом театра. Его авторитет был высок как в кругу режиссерско-постановочной группы, так и у артистов хора и миманса. Это привело к тому, что администрация театра предложила Лемешеву поставить «Травиату» Джузеппе Верди и спеть в ней главную партию. Предложение артист принял и взялся за постановку спектакля.

Вот как вспоминает о Лемешеве в ту пору Вера Николаевна Кудрявцева, ставшая впоследствии его женой: «Сергей Яковлевич умел создать подлинно творческую атмосферу. Ценя в артисте наивность, которая всегда вызывает искренность, стремился развить и воображение, которое помогает актеру проникнуть в психологию образа». Весь творческий коллектив спектакля вдохновился замыслом режиссера. Достойными партнерами Лемешева были Т.Н. Лаврова, С.Н. Шапошников, В.И. Шестакова.

Новую постановку тепло встретили ленинградские поклонники оперы, они утвердили имя Лемешева как талантливого режиссера.

Шли годы. Сергей Яковлевич работал над новыми ролями в Большом театре, занимался обширной концертной деятельностью, а неуемная его душа стремилась к новым высотам.

Оглядываясь в прошлое и оценивая свой путь, певец постоянно находился в поиске нового. На пороге своего полувекового юбилея он решает осуществить свою давнюю мечту. Для Лемешева такой мечтой был Вертер в одноименной опере Ж. Массне. Желание спеть эту партию зародилось у певца еще во время учебы в студии Станиславского, и он выходит с предложением к администрации Большого театра поставить спектакль на его сцене. Свободного режиссера на постановку спектакля не оказалось. Лемешев предлагает свою кандидатуру и безоговорочно получает разрешение на постановку.

В новой режиссерской работе артисту во многом помогали талантливые единомышленники-постановщики: удивительный колорист, художник Борис Волков и талантливейший дирижер Большого театра СССР Михаил Жуков. Премьера состоялась 5 июня 1957 года в филиале Большого театра. Главные партии исполнили: Сергей Лемешев, Кира Леонова, Мария Звездина и Евгений Белов, за пультом стоял Михаил Жуков. По окончании спектакля зрители устроили артисту бурную овацию. На сцену обрушился дождь цветов. Группа почитателей таланта С.Я. Лемешева преподнесла ему серебряный лавровый венок.

Рядом с Лемешевым

Судьбой Сергея Яковлевича Лемешева можно восхищаться. Талант сделал его поистине легендарной личностью. На протяжении всей жизни он был по-настоящему счастливым человеком. Его любил народ за уникальный голос, добрую душу, красоту, обаяние, удивительное чувство юмора. Но, наверно, мало кому известно, что сам певец обладал величайшим даром – любить близких ему людей. Это редкостное свойство души было ниспослано ему Богом, ибо оно, как драгоценный родник, с ранней юности и до глубокой старости давало ему живительную силу. Он влюблялся беззаветно, искренне и нежно поверяя своей избраннице самые тонкие струны души. Браки в молодости были у Сергея Яковлевича мимолетными и, увы, непродолжительными. Но лишь об одной подруге жизни он как-то признался своей соратнице по театру: «Если бы я встретил Веру раньше, она бы стала моей первой и последней женой».

Кто же она – эта главная избранница Сергея Яковлевича Лемешева? Вера Николаевна Кудрявцева – ведущая солистка Ленинградского Малого оперного театра. Их встреча произошла во время знакомства Сергея Яковлевича с участниками спектакля «Евгений Онегин» в Малом оперном, куда певец был приглашен спеть по контракту на разовые спектакли. Когда главный дирижер театра Эдуард Грикуров подвел Сергея Яковлевича к Вере Николаевне, он, не дожидаясь ответа, сказал ей: «Я сразу подумал, что Вы – Таня». Как вспоминает сама Вера Николаевна: «Приближение ко мне Лемешева пронзило меня, как током. Его обворожительная улыбка околдовала меня. Я заметила, что и Сергей Яковлевич проявил ко мне особенные знаки внимания. И уже потом он просил ставить в кулисе стул, когда я пела письмо Татьяны. Зная, как легко покорялись женские сердца Лемешеву, я не давала повода быть сейчас же завоеванной им. И он оценил это в моей натуре». Лишь к концу 1949 года отношения Сергея Яковлевича и Веры Николаевны прочно определились.

С 1950 г. по 3 января 1952 года длился их бракоразводный процесс. В то время это была ужасно сложная процедура. Вера Николаевна рассталась со своим первым мужем Михаилом Абрамовичем Довельманом, а Сергей Яковлевич – с Ириной Ивановной Масленниковой.

Именно в этот период Сергей Яковлевич купил новую квартиру на улице Горького, 25/9, в доме Большого театра. Сюда супруги привезли свои первые вещи – Вера Николаевна – рояль и зеркало, а Сергей Яковлевич после раздела имущества – любимый диван, секретер, ломберный стол и еще некоторые вещи. Постепенно подкупалась и новая мебель. Изысканности вкуса Сергея Яковлевича можно было удивляться. Для каждой комнаты он подбирал в комиссионном магазине красивую и изящную люстру.

Вера Николаевна была принята в труппу театра имени Станиславского и Немировича-Данченко. Ее репертуар уже тогда насчитывал двадцать одну оперную партию. Из них любимыми были: Татьяна в «Евгении Онегине» и Иоланта – в одноименной опере П.Чайковского, Мими в «Богеме», Чио-Чио-сан в одноименной опере Пуччини, Леонора в опере «Трубадур» Дж. Верди.

Исполнительство актрисы отличалось отточенным мастерством, целостностью созданных образов. Удивительная работоспособность и музыкальность придавали всему облику певицы эталон беззаветного служения своему делу.

С Верой Николаевной Кудрявцевой

Став солисткой одного из ведущих театров Москвы, Вера Николаевна расширила свой репертуар. Здесь были подготовлены и спеты еще пятнадцать партий, среди них: Маша в опере «Дубровский» Э. Направника, Антонина в опере «Семья Тараса» Д. Кабалевского, Джемма в опере «Овод» А. Спадавеккиа, Аксинья в опере «Катерина Измайлова» Д. Шостаковича, Джанетта в опере «Любовный напиток» Г. Доницетти. На протяжении всего творческого пути Вера Николаевна много выступала с сольными программами, а также в концертах с Сергеем Яковлевичем Лемешевым. Она гастролировала в столичных театрах бывшего Советского Союза и по городам России. В 1958 году с большим успехом участвовала в гастрольной поездке по Германии с артистами Большого театра СССР вместе с Сергеем Яковлевичем Лемешевым.

С. Я. Лемешев – Дубровский и В. Н. Кудрявцева – Маша («Дубровский» Э. Направника). 1960-е годы

1961 год стал этапным в судьбе Веры Николаевны. Ее приглашают преподавать на вокальное отделение в училище при Московской консерватории. Еще в далеком 1944 году в Ташкенте, куда была эвакуирована Ленинградская консерватория, Вера Николаевна окончила аспирантуру у своего педагога, профессора Софьи Владимировны Акимовой-Ершовой, и целый год была ее ассистенткой. За годы работы в Московском училище из двенадцати ее учеников восемь окончили учебное заведение с отличием.

Совмещая преподавательскую работу в училище и в театре, Вера Николаевна берет несколько часов в Московской консерватории, которые ей предложил вести тогдашний ректор A.B. Свешников. Так, постепенно, она становится преподавателем, доцентом, а впоследствии профессором кафедры сольного пения Московской консерватории.

Ее богатейший опыт в подготовке молодых певцов принес свои результаты. Многие ее ученики – ныне солисты ведущих театров страны, в том числе удостоенные почетных званий. Сергей Яковлевич был главным смыслом жизни Веры Николаевны. Их многое роднило между собой. Так же, как и у Сергея Яковлевича, родовые корни Веры Николаевны по отцу, Николаю Анисимовичу, берут свое начало в Тверской губернии. Отличие лишь в том, что отец ее происходил из дворянского сословия, был директором Опочинского реального училища и председателем педагогического совета Опочинской женской гимназии имени А.С.Пушкина и носил чин действительного статского советника, а мать, Мариамна Федоровна, в девичестве Шалаева, происходила из древнего купеческого рода. Любимым занятием ее было чтение, а из всех русских писателей она боготворила Тургенева.

От брака Николая Анисимовича и Мариамны Федоровны родилось 13 детей, трое умерли в младенчестве. Все дети – Владимир, Леонид, Елена, Клавдия, Ольга, Зинаида, Екатерина, Константин, Вера – получили высшее образование. Вера Николаевна была последним, тринадцатым ребенком у своих родителей. Она закончила полный курс обучения на вокальном отделении Ленинградской консерватории.

Выбор профессии был неслучаен, ибо сцена, пение, драматическое искусство околдовали Веру Николаевну с детства, когда она девчонкой бегала в Опочкинский клуб на знаменитую «Принцессу Турандот» с… знаменитой актрисой Александринского театра М. Бочарниковой. В памяти сохранились и занятия в художественной самодеятельности при Литопонном заводе на Охте в Ленинграде, где на конкурсе самодеятельности она заняла первое место, за что была награждена отрезом темно-зеленого сатина. Именно тогда пение стало брать верх. После работы на заводе, а работала Вера Николаевна лаборанткой, в вечернее время она посещала рабочую консерваторию. Как и в любом музыкальном учебном заведении, там преподавали сольфеджио, историю музыки, теорию и гармонию. По окончании второго курса вечернюю рабочую консерваторию преобразовали в дневное музыкальное училище, где на государственном экзамене она пела арию Оксаны из оперы Н. Римского-Корсакова «Ночь перед Рождеством», а также романс С.Танеева «Маска» и песню из цикла «Любовь поэта» Р. Шумана. После экзамена Вера Николаевна была принята на 3-й курс Музыкального училища в класс Марии Абрамовны Лейбович, а на 4-м курсе она занималась по камерному классу у С.В. Акимовой-Ершовой.

В 1936 году ее принимают сразу на второй курс Ленинградской государственной консерватории, в 1940 году она заканчивает ее у С.В. Акимовой-Ершовой. Уже на третьем курсе консерватории Вера Николаевна пела в оперной студии, где подготовила партию Прилепы из оперы П.Чайковского «Пиковая дама», а на 4-м курсе в «Евгении Онегине» пела Татьяну с П. Норцовым как лучшая исполнительница этой партии.

За период работы в студии спела восемь партий и с 5 декабря 1944 г. стала солисткой Малого оперного театра, в котором и состоялась та незабываемая встреча с Сергеем Яковлевичем, перевернувшая всю ее судьбу.

Она была представлена к званию «Заслуженная артистка РСФСР», но из-за переезда в Москву лишилась его и лишь в возрасте восьмидесяти лет была удостоена звания «Заслуженный деятель искусств РСФСР».

Сергей Яковлевич вошел в жизнь Веры Николаевны, когда ей было 37 лет, а ему 48. Они были молоды, красивы и счастливы. Сергей Яковлевич наконец-то обрел душевный покой и радость в доме. Вера Николаевна сразу заказала ему три костюма, три пальто, несколько пар брюк.

А сколько терпения, выдержки она, хрупкая женщина, перенесла ввиду тяжелейшего недуга Сергея Яковлевича. Она стала первым советчиком в его делах и планах. Они вместе проводили летние отпуска. Это были поездки на юг к морю и в родные места Сергея Яковлевича, в его любимую деревню. Обычно они останавливались в доме брата Алексея в Стреневе. Вера Николаевна посещала с Сергеем Яковлевичем дорогие его сердцу места – Князево, Родионово, Стружню, Рождество, Малый хутор. Полюбилась она и маме Сергея Яковлевича – Акулине Сергеевне. Вместе ходили рыбачить, купаться, на охоту в лес.

Когда Сергею Яковлевичу захотелось строить под Москвой дачу, Вера Николаевна не препятствовала его затее. И дача удалась на славу: из прекрасного леса, с мансардой и верандой. Много счастливых воспоминаний об этом периоде хранится в памяти Веры Николаевны.

Но были и тяжелые дни, когда в 1968 году у Сергея Яковлевича случился первый инфаркт. Неизвестно, как сложились бы обстоятельства, если бы не находчивость Веры Николаевны. Она настояла на обязательном снятии электрокардиограммы, результаты которой показали обширный инфаркт, после чего Сергей Яковлевич был срочно госпитализирован. Долгих полтора месяца Вера Николаевна посещала супруга в больнице, поддерживая его морально и физически.

Именно в это время в издательстве «Искусство» печаталось первое издание книги Сергея Яковлевича «Путь к искусству». Сюда, в больницу, и принесла Вера Николаевна ее сигнальный экземпляр, на котором 30 сентября, в день ее именин, Сергей Яковлевич сделал надпись: «Моему дорогому и верному другу, помощнику и советчику во всех моих делах. Любимой жене моей Вере. Сергей».

Ровно через год сердце Сергея Яковлевича снова дало о себе знать, и снова Вера Николаевна стала выхаживать дорогого ей человека, продлив его жизнь еще на многие годы.

Дачу пришлось продать, и любимым местом отдыха супругов стало родное Подмосковье – его санатории и дома отдыха. Самым любимым уголком его стал Серебряный бор. Это живописное место на берегу Москвы-реки Сергей Яковлевич и Вера Николаевна посещали с 1953 года, а останавливались в двухэтажном корпусе Дома отдыха Большого театра, в комнате № 13. Очень любил Сергей Яковлевич прогулки по длинным аллеям Серебряного бора по берегу реки, но, пожалуй, самым излюбленным его местом был раскидистый дуб. Его часто можно было увидеть с книгой, сидящим на маленьком раскладном стульчике. Серебряный бор стал последним местом отдыха в жизни певца. Отсюда 25 июня 1977 года Вера Николаевна увезла Сергея Яковлевича домой в Москву, а в ночь на 26 июня его не стало.

Можно себе представить, сколько пережила тогда Вера Николаевна. Но она не пала духом и взялась за дело, которое не многим по плечу. Изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год, она, вдова Великого русского певца, поставила цель своей жизни – увековечивать память Сергея Яковлевича. И еще три десятилетия верно служила имени дорогого ей человека.

По инициативе Веры Николаевны была переиздана книга Сергея Яковлевича «Путь к искусству», напечатан сборник «Сергей Яковлевич Лемешев», который уже давно стал библиографической редкостью.

Под ее редакцией были выпущены нотные сборники из репертуара С.Я. Лемешева. Огромную помощь оказала Вера Николаевна в создании музейного комплекса на родине Сергея Яковлевича. Сюда из московской квартиры певца она передала его личные вещи, денежные сбережения, необходимые для строительства музейного комплекса. Вера Николаевна была постоянным гостем всех Лемешевских праздников на родине певца.

Ее студенты – лемешевские стипендиаты, участники концертных программ всех Лемешевских праздников и вечеров. По инициативе Веры Николаевны в музеях Москвы, Рязани, Твери, Санкт-Петербурга, Клина, Ялты были развернуты экспозиции о жизни и творчестве Сергея Яковлевича. Туда ею передавались необходимые экспонаты. Вера Николаевна являлась и почетным гостем на праздниках в Лемешевской мемориальной зоне в Серебряном бору.

Неутомимой ее энергии можно было только удивляться. Казалось бы, все сделано по увековечиванию памяти Сергея Яковлевича, а она находила все новые и новые аспекты в этом большом и очень нужном деле, которое необходимо для истории культуры России.

Сергей Яковлевич Лемешев внес огромный вклад в сокровищницу русского национального искусства, а имя его вдовы – Веры Николаевны Кудрявцевой-Лемешевой навечно связано с его именем как главной подвижницы и просветительницы его славных дел.

Любимый доктор

Мое первое знакомство с врачом Валерией Георгиевной Соренковой состоялось при подготовке к печати шеститомного собрания материалов о Сергее Яковлевиче Лемешеве. К тому времени я знал, что последние годы своей жизни Сергей Яковлевич лечился у Валерии Георгиевны, и у меня возникло желание поместить в предполагаемое издание ее воспоминания о певце, записать рассказ о встречах с ним у его лечащего врача.

Я обратился к вдове Сергея Яковлевича Вере Николаевне Кудрявцевой устроить мне эту встречу. Она любезно согласилась и пригласила Валерию Георгиевну к себе домой. В условленный день и время мы встретились, и Валерия Георгиевна рассказала о своих незабываемых встречах с певцом. Я законспектировал ее рассказ, и он впоследствии появился в книге Кудрявцевой «Рядом с Лемешевым». Как и многие воспоминания, собранные мною для антологии, они были напечатаны в сборнике вдовы. Проект Лемешевской антологии был сорван, но дружба, которая завязалась у меня с Валерией Георгиевной, окрепла. Ее судьба стала для меня неотъемлемой частью жизни Сергея Яковлевича Лемешева, и я решил включить рассказ о докторе Соренковой в мою книгу о певце. Мы созвонились, и Валерия Георгиевна пригласила меня к себе домой.

Положительная энергетика, исходившая от этого удивительного человека, безусловно, была той спасительной силой, которая лечит людей. Этой силой был награжден многие годы и Сергей Яковлевич Лемешев.

Мы расположились у письменного стола супруга Валерии Георгиевны, и она поведала мне свою историю. Она родилась в 1927 году в городе Краснодаре, но обстоятельства сложились так, что все детские и юношеские годы прошли в городе Душанбе. Как и многие ее сверстницы, Валерия уже имела мечту. Она хотела стать актрисой. Для этого у нее были все данные – природная красота, острый ум, мягкий тембр голоса.

В 1945 году киностудия «Ленфильм» в Душанбе вела съемки фильма «Няня Костя». На эту картину была приглашена Валерия. Ее красота поразила режиссера фильма, и роль, сыгранная юной школьницей, стала удачным дебютом, казалось, в счастливой карьере. Девушка была приглашена на учебу в Ленинград в театральный институт, но отец смог разубедить дочь в выборе профессии, объясняя это тем, что после тридцати красота и свежесть покидают женщину и карьера актрисы угасает, а вот профессия врача с годами, напротив, поднимает авторитет.

Это суждение отца стало отправной точкой в выборе жизненного пути, и осенью того же года Валерия поступает в медицинский институт Душанбе. Надо сказать, что в этот период в институте преподавал очень сильный состав профессоров. Он был эвакуирован из рижского медицинского института. Годы учебы пролетели быстро, и Валерия получила диплом врача-терапевта. По распределению ее направляют в Сталинабадский район на границу с Афганистаном.

Работа в районной больнице на всю жизнь закалила хрупкую девушку. Первым серьезным испытанием стало направление в горный район, где в то время была страшная эпидемия черной оспы, которая пришла к нам из Афганистана. В те годы нельзя даже было обмолвиться о существовании этого ужасного заболевания.

На плечи молодого врача легла ответственная задача – выявить заболевших и определить их в инфекционное отделение. Много больных умерло. Однако эпидемию удалось остановить. На всю жизнь запали в память Валерии Георгиевне жуткие ночи в медпункте, когда шакалы устраивали вой вокруг медсанчасти.

Годы работы в больнице подтвердили правоту отцовских слов. Авторитет и любовь жителей к молодому доктору Валерии Георгиевне стали постепенно приходить. В ее врачебной практике было много разных случаев. Она помнит, как спасла мальчика от неминуемой смерти, у которого было двустороннее воспаление легких.

Не может без слез вспоминать доктор Соренкова, как спасла женщину от сильного кровотечения, как с медсестрой несла ее несколько километров в простой простыне по узким горным тропам. У этой женщины уже было пятеро детей – один другого меньше. Слезы счастья были на глазах всего медицинского персонала больницы, когда за своей супругой пришел молодой чабан со всеми своими детьми.

А ведь если бы не находчивость врача Валерии Георгиевны, неизвестно, чем бы все кончилось.

Авторитет Валерии Георгиевны был высоко оценен. Ее избирают депутатом, а впоследствии заведующей райздрава.

Еще на втором курсе медицинского института Валерия познакомилась со своим будущим мужем Эдуардом Ивановичем Соренковым. Тогда, в 1946 году, он приехал из Ленинграда после окончания зенитного артиллерийского Военно-технического училища для поступления в педагогический институт на физико-математический факультет, но профессура института настоятельно рекомендовала ему поступать в Московское высшее техническое училище имени Н. Баумана.

С честью выдержав экзамены, Эдуард поступает в вуз, и все годы его учебы Валерия ждет суженого. Это ли не женская верность. О такой любви пишут поэмы.

В 1953 году Эдуард Иванович заканчивает институт, а Валерия Георгиевна приезжает на учебу в ординатуру во 2-й медицинский институт. В это время здесь, в Москве, молодые официально регистрируют свой брак, и вот тут-то и начинаются хождения по мукам молодой четы. Можно только представить себе, сколько нервов было испорчено в связи с желанием переехать к мужу.

Вышестоящие инстанции наотрез отказывали Валерии Георгиевне. И все же через полгода разрешение было получено.

После переезда к супругу Соренковой предлагают работу в академии им. В. Куйбышева. Она добросовестно выполняет свой профессиональный долг. Но еще в первый приезд Валерия Георгиевна сделала запрос на работу в аспирантуру 1-го медицинского института, куда она не прошла по конкурсу, но продолжила работать в медсанчасти академии им. В. Куйбышева. И вдруг через два года, в 1955 году, Валерия Георгиевна получает приглашение в отдел кадров четвертого Главного управления Министерства здравоохранения СССР, где ей предложили поступить в ординатуру 2-го медицинского института. Там она проучилась до 1957 года. Ввиду строительства ЦКБ в отделе кадров были найдены документы из списка желающих учиться в аспирантуре, и Валерию Георгиевну приглашают в Центральную клиническую больницу. За эти годы она обрела огромный опыт и стала врачом высшей квалификации.

В 1969 году в больницу поступает Сергей Яковлевич Лемешев в инфарктное отделение с диагнозом – острый инфаркт миокарда. В этот день дежурным врачом была Валерия Георгиевна. Более полутора месяцев она выхаживала певца.

Между ними сложились теплые дружеские отношения.

Когда впоследствии Сергей Яковлевич чувствовал недомогание, он просил Валерию Георгиевну взять его под свою опеку.

Дружба Сергея Яковлевича с ней продолжалась до его кончины. Как самого дорогого друга принимал Сергей Яковлевич Валерию Георгиевну и ее супруга Эдуарда Ивановича у себя дома. Глубоко запал в память доктору Соренковой и знаменательный день в доме Лемешева. Это было в 1972 году, когда Сергей Яковлевич после двадцатилетнего проживания с Верой Николаевной решил официально заключить с ней брак.

На этом обеде после регистрации присутствовала и семья Тихомировых – Лилия Васильевна и Валерий Михайлович. Застолье началось днем, а закончилось далеко за полночь.

Почти десять лет дружбы связывало Валерию Георгиевну с Сергеем Яковлевичем. Не было ни одного пропущенного концерта и спектакля.

Когда в зале в первом ряду сидела Валерия Георгиевна, Сергей Яковлевич признавался ей: «Сегодня я пою для вас».

Незабываем для доктора Соренковой и предпоследний «Евгений Онегин» в Большом театре в канун 70-летнего юбилея певца. Помнит Валерия Георгиевна и последний звонок артиста по телефону 25 июня 1977 года. Уже по голосу Сергея Яковлевича она поняла, что у него острая сердечная недостаточность, отек легких. Она понимала, что до Центральной клинической больницы путь долгий и выход в данной ситуации один – скорая помощь, чтобы доставить артиста в реанимационное отделение на улицу Грановского. Врачи, как могли, боролись за жизнь Лемешева, но через несколько минут его не стало.

Последние минуты прощания с дорогим человеком Валерия Георгиевна провела в фойе Большого театра у его гроба. Как самые бесценные воспоминания жизни сохранила доктор Соренкова в своей памяти общение с Сергеем Яковлевичем Лемешевым. Она гордится, что судьба свела ее с Великим певцом и подарила дружбу на многие годы.

Поклонница

Сергея Яковлевича с самого начала творческого пути постоянно окружали люди, для которых его творчество было главным в их жизни. За многолетнее изучение биографии певца судьба сводила меня с удивительными людьми, беззаветно преданными своему кумиру. Многие из них на алтарь поклонения положили личную жизнь, втайне платонически любя дорогого им человека и артиста. Содружество этих людей настолько крепко связало их за десятилетия, что уже после ухода из жизни их «бога» они продолжают служить его имени.

Посещение памятных вечеров, конкурсов, Лемешевских праздников, уход за могилой певца, безвозмездные денежные сборы на строительство Лемешевского музейного комплекса на малой родине певца, в Князеве, на сооружение памятников – все это их жизнь. С годами они стареют, многие из них уходят безвестными, покидая эту бренную землю. Редеют ряды истинных почитателей таланта великого артиста, тех, кому посчастливилось видеть его в спектаклях и слушать в сольных концертах.

Многие из них общались с певцом лично, но была у Сергея Яковлевича поклонница, которая долгие годы дружила с ним. С которой он был в переписке на протяжении всего московского периода. Дружба переросла в доверительные отношения с женами Сергея Яковлевича. Многочисленные письма от них подтверждают благородство души скромного друга. Сейчас трудно себе представить периоды жизни певца без этого сохраненного эпистолярного наследия. Кто же она – та, кому мы благодарны за столь щедрый подарок в судьбе великого артиста.

Елена Георгиевна Невежина – московский архитектор, помощник главного архитектора Москвы Михаила Васильевича Посохина, заслуженный строитель России, кавалер ордена «Знак Почета».

Все это признание пришло к Елене Георгиевне значительно позже, а сначала было беззаботное детство в любимой ее сердцу Москве. Дочь офицера царской армии Георгия Константиновича, она с детских лет впитала высочайшую культуру дома. Ее дедушка – Невежин Павел Павлович был крупным ювелиром в Москве. Именно он был экспертом по определению ценности царской короны. Любовь к живописи Елена Георгиевна унаследовала у своей мамы Елены Павловны, которая в 1914 году закончила гимназию на Большой Ордынке. Как и многие молодые люди своего времени, она не осталась безучастной к судьбе России. Первая мировая война стала испытанием на прочность. Получив диплом учителя, Елена Павловна после учебы на курсах медсестер всю войну прослужила в санитарном поезде, а когда страна встала на мирные рельсы, она вновь вернулась к своему призванию и до конца дней работала учителем французского и немецкого языков.

Любовь к пению и музыке у Елены Георгиевны передалась от ее бабушки Анны Алексеевны, которая обладала красивым голосом и брала уроки пения у знаменитой певицы Большого театра М.А. Дейши-Сионицкой.

Еще занимаясь в школе, в 1931 году, Елене посчастливилось попасть в Большой театр на оперу «Евгений Онегин». Это был первый спектакль первого сезона Сергея Яковлевича Лемешева. Потом последовали: «Золотой петушок», «Риголетто», «Снегурочка», «Севильский цирюльник». После окончания школы она поступила в Архитектурный институт, где занималась у академика Ивана Владиславовича Желтовского. Годы учебы в институте неизменно были отданы посещениям спектаклей с участием Лемешева, первая личная встреча с которым состоялась в сентябре 1934 года. Тогда Елена подарила ему стихи и гвоздику. Так завязалась дружба, которая длилась более сорока лет.

Е. Г. Невежина. 1950-е годы

Стихи, написанные ею, знали все почитатели певца. Ее «Лемешиада» обошла крупные города тогдашнего СССР. Немного наивные, угловатые, они все же задели души тех, для кого Лемешев был не пустым звуком, а солнышком в том далеком и милом времени.

В дальнейшем, работая в Архитектурно-планировочном управлении Москвы, Елена Георгиевна, невзирая на высокий пост, как девчонка бегала на спектакли любимого певца. Домашние звали ее запросто – Люлюка. Так ее стал называть и Лемешев. И уже значительно позже, оставляя ей на броне конверт с билетами, Сергей Яковлевич подписывал его в шутку: «Люлюке – от Царя Берендея».

А когда он уезжал к себе на родину, в Князево, он не забывал своего верного друга Люлюку. Она вместе с его семьей не раз приезжала на рыбалку или на грибные сборы. К каждому дню рождения и празднику они посылали друг другу открытки или телеграммы, а когда Сергей Яковлевич задумал строить дом в Рождестве, Елена Георгиевна с большим удовольствием составила проект дома. Может быть, этот дом и стал бы сейчас памятником культуры, не случись война, которая нарушила их планы. Когда Сергей Яковлевич заболел, Елена Георгиевна навещала его в больнице, а когда лечился в санатории в Елабуге, постоянно писала ему, и он отвечал ей.

Последние письма и открытки наполнены искренней благодарностью за многолетнюю преданность.

Вот одно из них:

«Милая, дорогая Елена Георгиевна!

Нет, нет, совсем не так.

Милая Люлюка!

Сердечно поздравляю Вас с Новым, 1977 годом. От всей души желаю на долгие, долгие годы сохранить жизненную энергию, молодость души, отзывчивость и внимание к людям. Все эти замечательные качества Вашей души так полно соединяются в Вашей натуре, в Вашем сердце, что очень красиво отличают Вас от многих других людей.

Всего Вам доброго, милая Люлюка.

С любовью нежной

Ваш Сергей Яковлевич».

Этот 1977 год стал последним в их дружбе. Сергея Яковлевича не стало, и в дневнике Елены Георгиевны появляется стихотворение (с ремаркой – последнее). Оно написано на 40 дней С.Я. Лемешева.

Не хочу вспоминать Вас мертвым

Со взором навеки закрытым,

С профилем смертью смертным,

С рисунком пальцев избитым.

Хочу Вас помнить милым:

На спектакле, в концерте, с друзьями,

С бокалом вина игривым,

С устремленными в небо глазами.

Сохранила кинопленка

С момента своего появления кинематограф сумел зафиксировать историю с ее достижениями и ошибками. Потомки всегда будут благодарны за те бесценные метры пленки, на которых запечатлены события прошлого. Не обошло стороной кино и Сергея Яковлевича Лемешева. Сейчас трудно представить себе кинематограф без художественного фильма «Музыкальная история». Эта лента по праву вошла в золотой фонд отечественного кинематографа. Чем же дорог нам этот фильм? Да прежде всего тем, что это первый советский фильм с участием Лемешева. Фильм дал возможность многомиллионной аудитории познакомиться с замечательной музыкой Чайковского, Римского-Корсакова, Бизе, Верди. А главное, народ смог услышать пение выдающегося тенора страны. В фильме снимались также Зоя Федорова, Эраст Гарин, Николай Коновалов. Недаром фильм побил все рекорды посещаемости. Те, кому удавалось достать билет на киносеанс, считали себя счастливчиками.

Как же и при каких обстоятельствах возник фильм? Автором сценария был известный писатель Евгений Петров, один из авторов «Двенадцати стульев» и «Золотого теленка». В соавторстве с Г. Мунблитом Петров написал сценарий «Музыкальной истории». Сценарий попал на «Ленфильм». Вот тут-то и познакомился с ним молодой тогда кинорежиссер Александр Викторович Ивановский. Он буквально заболел сценарием. Мысленно он уже видел главных исполнителей, но Петров предложил И.С. Козловского. Возражений не было. Ивановский созвонился с Иваном Семеновичем, но тот сослался на занятость в театре и предложил перенести съемки в Москву, на что режиссер не смог согласиться. Выбор пал на Лемешева. После первой же пробы Сергей Яковлевич покорил всю постановочную группу.

За четыре месяца фильм отсняли. Известность Лемешева стала всесоюзной. Вот как писала «Правда» в 1940 году: «В течение пяти недель в одном из лучших кинотеатров Софии «Балканы» с исключительным успехом демонстрировался советский кинофильм «Музыкальная история». Картину посмотрело около 65 ООО зрителей. По общему признанию, этот фильм является выдающимся произведением советской кинематографии».

Вышедший на экраны страны в предвоенном 1940 году фильм почти ежегодно демонстрируется по телевидению в день рождения певца, а отрывки из картины можно часто увидеть в телевизионных музыкальных программах.

В предвоенные годы в кинематографе появилась новая форма пропаганды искусства. Ярким тому примером являются киноконцерты с участием мастеров искусств балета, оперы, драмы, эстрады. В одном из первых таких кино-концертов с участием оркестра Ленинградской филармонии под управлением Е. Мравинского, народного артиста СССР М. Михайлова, пианистов Э. Гилельса, Я. Флиера, несравненной Галины Улановой, а также с искрометным Вахтангом Чабукиани, самобытной русской певицей Лидией Руслановой был номер с участием Сергея Яковлевича Лемешева. Выдающийся певец предстал здесь в образе изысканного Герцога из оперы Дж. Верди «Риголетто». С удивительной легкостью и изяществом артист провел сцену из спектакля. Его баллада и знаменитая песенка Герцога были услышаны в самых отдаленных уголках страны.

С. Я. Лемешев – Герцог. Киноконцерт. 1940 г.

Сергей Лемешев – Петя Говорков и Зоя Федорова – Клава Белкина в фильме «Музыкальная история». 1940 г.

А как тепло принимали выступления артиста бойцы в годы войны.

Кинопередвижки крутили киноконцерт в землянках и блиндажах, в матросских кубриках. По воспоминаниям самого Сергея Яковлевича, треугольники писем, присланных ему с фронта, были дороже всяких бурных оваций. Второй киноконцерт с участием Лемешева был отснят в 1952 году. Певец предстал перед зрителем в образе Германа в отрывке из оперы «Пиковая дама» Чайковского. Это единственное исполнение певцом знаменитого литературно-музыкального образа.

Нельзя не упомянуть и о документальном фильме, поставленном в 1961 году режиссером 3. Тузовой по сценарию Б. Юдина. Фильм был приурочен к 60-летию певца. Мы видим Сергея Яковлевича на репетициях в театре, в домашней обстановке, на даче под Москвой и на концертной эстраде.

Музыкальный редактор

Творчество Лемешева нашло свое отражение в разных жанрах искусства – на радио, в кино, на телевидении. И все же радио было для него самым близким и дорогим. Именно на радио впервые в жизни в Тифлисе были записаны романсы и песни советских композиторов. Работая в Большом театре и ведя напряженную концертную деятельность, Сергей Яковлевич не забывал сделать записи на радио. Замечательный цикл «В рабочий полдень» по письмам слушателей о творчестве певца, проведенный с блеском актрисой Малого театра Руфиной Дмитриевной Нифонтовой, и сейчас еще помнят почитатели его таланта.

А какой ценный вклад внесло радио, воспроизведя на всю страну трансляцию цикла «Все романсы П.И. Чайковского» в исполнении Сергея Яковлевича! Так же, как и концерты певца, транслировались прямо из Большого театра спектакли с его участием. В те годы радио было единственным доступным источником культуры в массах. Помимо трансляций огромный вклад внесло радио в просветительство музыкальной культуры страны. Одним из самых первых ее пропагандистов был Сергей Яковлевич Лемешев. По его инициативе на радио были проведены циклы передач: «Любимые арии и сцены из опер», в которых певец старался привить слушателям любовь к опере, а также «Все романсы П.И. Чайковского». Из фонда радио были представлены записи выдающихся певцов страны. Комментарии давались самим Сергеем Яковлевичем. Его огромный опыт в знании вокальных произведений и раскрытии поэтических образов во многом создал популярность этих передач. На радио приходили мешки писем с благодарностью за ту или иную передачу рубрики.

Работа Сергея Яковлевича на радио длилась с 1969-го по 1977 год. И все это время он работал с музыкальным редактором Всесоюзного радио Лилией Васильевной Тихомировой. Их совместный творческий процесс перерос в доверительную дружбу. Певец приглашал Лилию Васильевну участвовать в своих сольных концертах. Именно семья Тихомировых, Лилия Васильевна и ее муж Валерий Михайлович, стали для него верными, близкими друзьями в последние годы его жизни. К ним он любил ходить в гости, звонил по разным вопросам. С Валерием Михайловичем обсуждал футбольные и хоккейные матчи.

В доме Тихомировых как дорогую реликвию хранят большую хрустальную вазу, подаренную хозяйке в день ее 40-летнего юбилея самим Сергеем Яковлевичем, в которой он принес сорок гвоздик.

Лилия Васильевна Тихомирова – заслуженный работник культуры и заслуженный деятель искусств России. Ее опыт ценят выдающиеся исполнители. Многим из них она дала путевку в жизнь, создав о них передачи и записав в золотой фонд радио.

Лилия Васильевна с блеском проводила ответственные концерты в лучших залах Москвы и городах России. К ее мнению прислушиваются выдающиеся мастера и театральная молодежь. И сейчас при написании глав этой книги мне очень хотелось расширить ее рамки рассказом о соратнике по искусству, друге, талантливейшем музыкальном редакторе Всесоюзного радио Лилии Васильевне Тихомировой.

С. Лемешев, Л. Тихомирова и Т. Макарова в аппаратной Всесоюзного радио работают над радиоциклом «Все романсы Чайковского». 1974 г.

Интуиция, огромная музыкальная культура пришли не сразу и не вдруг. Всему началом, несомненно, были врожденная постановка голоса, музыкальность и фанатичная любовь к пению, которая зародилась у Лили в ранней юности, еще на подмостках школьной сцены, в ее любимом Краснодаре. Там ее услышал дирижер Владимир Кудин из местного кинотеатра, где его оркестр играл перед киносеансами. Став солисткой оркестра, Лиля с большим успехом пела лирические песни советских композиторов. Особенно полюбилась краснодарцам песня в ее исполнении «Я за реченьку гляжу». Здесь-то ее и услышал Константин Ардатов, преподаватель вокала музыкального училища.

На приемных экзаменах Лиля пела неаполитанскую народную песню «Санта Лючия» с верхним «до» и итальянскую арию композитора Джордано «Cfro mio ben».

Может быть, освоение любимой будущей профессии было бы легче, если бы не настояния родителей. Семейная традиция врачей стала тем первым камнем преткновения в профессии будущей певицы.

Учеба в стоматологическом техникуме не приносила радости, но устои семьи надо было соблюдать, и Лиля посещала два учебных заведения одновременно.

Занятия в Музыкальном училище совпали с экспедицией из Московской консерватории по городам России – «Алло, мы ищем таланты». В нее входили выдающиеся педагоги-музыканты – Г. Тиц, Г. Аден. На отборочном прослушивании Лиля стала претенденткой на учебу в Москве.

Огромных усилий стоило Гуго Ионатановичу Тицу уговорить маму Лили, Веру Максимовну, отпустить дочь. Всех приглашенных прослушивал ректор Московской консерватории, профессор Александр Васильевич Свешников. Лилю определили в класс Л.Марковой в музыкальное училище при Московской консерватории. Это было в 1951 году.

По окончании училища она поступает в Институт им. Гнесиных, занимается там вокалом у педагогов В. Люце, Н. Франковской и Н. Шпиллер. В оперном классе получает уроки актерского мастерства у Г. Ансимова.

По окончании академии Лилия Васильевна работает в Челябинском оперном театре. Там она подготовила и спела свою первую партию – Манон в одноименной опере Ж. Массне. Ее новой работой должна была стать партия Чил-Чио-сан в одноименной опере Дж. Пуччини, но семейные обстоятельства заставили ее вернуться в Москву. Здесь она посвятила себя педагогической деятельности. Работает семь лет преподавателем сольного пения в Московском педагогическом институте им. Ленина и в Московском государственном заочном педагогическом институте.

1968 год стал переломным в творческой судьбе Лилии Васильевны. По договору ее приглашают петь в вокальных передачах Всесоюзного радио, а с 1969 г. она работает музыкальным редактором в отделе симфонической, оперной и камерной музыки. Этот период ее творческой деятельности связан с концертами в Колонном зале Дома союзов выдающихся мастеров искусств: И.Архиповой, Е. Образцовой, Е. Нестеренко, В. Пьявко, Ю. Гуляева, А. Днишева, Ю. Марусина, В. Норейки, С. Лейферкуса, И. Богачевой, Г. Григоряна, А. Эйзена. Концерты «Ирина Архипова представляет» с участием лауреатов конкурса им. М.И. Глинки – Д. Хворостовского, О. Бородиной.

В 1973 году на Всесоюзном радио и Центральном телевидении была организована вокальная студия. Ее главным консультантом был назначен Сергей Яковлевич Лемешев. Учитывая педагогический опыт Лилии Васильевны, Сергей Яковлевич приглашает ее редактором вокальной студии. Главной ее целью была работа с талантливой молодежью, продолжение вокальных традиций прошлого и настоящего.

Многочисленные тематические концерты вокальной студии тепло принимались зрителями в лучших залах Москвы. Некоторые из них были записаны на радио по трансляции. В вокальной студии свой творческий путь начинали молодые певцы Р.Глушкова, В.Силаев, Н.Ларионова, впоследствии солистка Большого театра, и другие.

Однажды, осмелев на одной из консультаций, Лилия Васильевна попросила Сергея Яковлевича и Анну Кузьминичну Матюшину, возглавлявшую вокальную группу, прослушать ее на предмет повышения концертной ставки. После чего Лемешев подал в тарификационную комиссию Министерства культуры РСФСР следующее письмо:

«Прослушав несколько раз певицу Тихомирову-Петренко Лилию Васильевну, нахожу, что она обладает приятного тембра легким лирическим сопрано полного диапазона, а также значительной исполнительской культурой.

Считаю возможным просить комиссию установить Тихомировой-Петренко Лилии Васильевне концертную ставку в 19 р.50 к.

Главный консультант Вокальной студии

радио и телевидения народный артист СССР

С. Лемешев.

20 июня 1973 г.».

И концертная ставка была утверждена. В домашнем архиве Лилии Васильевны хранится множество писем, телеграмм, открыток от Сергея Яковлевича, но как самую дорогую реликвию она бережет это письмо.

Лилия Васильевна гордится самым большим своим творческим союзом – в 25 лет – с оркестром русских народных инструментов под руководством народного артиста СССР Николая Некрасова. С этим коллективом она готовила целые программы: «Молодые голоса Большого театра», «Будьте знакомы», а какие замечательные концерты памяти великих артистов подготовила Лилия Васильевна.

Достаточно назвать такие, как памяти Ф.И.Шаляпина, H.A. Обуховой, И.С.Козловского и, конечно же, С.Я.Лемешева. Этот концерт, как и многие другие, еще помнят почитатели таланта певца.

В нем участвовали ведущие оперные певцы страны – Т. Милашкина, Ю. Мазурок, Е. Образцова, Ю. Марусин, А. Днишев, Я. Сирогис, В. Мальченко, М. Дагинев, М. Мунтяну и многие другие. По инициативе Лилии Васильевны Тихомировой в течение нескольких лет шел Всесоюзный радиоконкурс «Новые имена», в котором принимали участие молодые исполнители всех союзных республик страны. Многие лауреаты конкурса стали народными артистами России. Среди них – Л. Трухина, Н. Кадышева, И. Халиков… Заключительный концерт проходил в Колонном зале Дома союзов. Незабываемы концерты: Елены Образцовой с оркестром русских народных инструментов под управлением Н.Некрасова «Старинный русский романс», «Песни военных лет» в исполнении Евгения Нестеренко с симфоническим оркестром под управлением А.Михайлова.

Огромен вклад Лилии Васильевны в культуру страны. Она подготовила и провела циклы радиопередач: искусство С.Я. Лемешева, И.С. Козловского, И.К. Архиповой, М.О. Рейзена, Е.В. Шумской.

В ее творческой деятельности следует отметить организацию многочисленных концертов в городах Подольске, Долгопрудном, Павловском Посаде. В рубрике «В рабочий полдень» Лилия Васильевна провела несколько концертов в цехах заводов и фабрик.

А какие прекрасные концерты она проводила в Звездном городке для космонавтов и их семей с участием Л. Зыкиной, М. Биешу, И. Кобзона, Ю. Гуляева, Е. Шапина, Г. Калининой, Н. Путилина, Н. Раутио и других артистов.

Впоследствии Лилия Васильевна Тихомирова – редактор-консультант в Российском государственном музыкальном Центре телевидения и радиовещания – ведет прямые передачи из концертной студии радио «Живой звук – открытый эфир», продолжая пропагандировать и знакомить радиослушателей с новыми именами талантливых певцов и инструменталистов.

В изобразительном искусстве

Голос Лемешева как магнитом притягивал к себе людей. Кто-то был счастлив получить от певца автограф, а кому-то было необходимо общение с ним как с личностью незаурядной. Специалистам в области вокального искусства были бесценны встречи с Лемешевым-мастером. Его советы первоклассного профессионала были для них как завет, напутствие на дальнейшую творческую жизнь. Ни для кого не секрет, что в сценических образах Сергей Яковлевич был удивительно красив. Вдохновение, исходившее из его души, было неповторимо. Может быть, поэтому облик его привлекал внимание живописцев. Кто-то старался зафиксировать его позы, неуловимую мимику его лица. Но в конечном счете итогом всех поисков в Лемешеве был его образ. И не случайно с еще совсем молодого артиста Большого театра решил написать портрет также молодой талантливый художник Кении. Этот первый и очень удачный портрет певца переносит нас в 30-е годы, когда звезда Лемешева только начинала мерцать среди звезд Большого театра.

Позже певец предстал на холсте Василия Прокофьевича Ефанова. Это уже знаменитый артист, удостоенный высоких правительственных наград. Здесь Сергей Яковлевич в возрасте сорока четырех лет. Красивое лицо, чуть с грустинкой глаза… Сейчас этот замечательный портрет хранится в фондах Государственного музея музыкальной культуры имени М.И. Глинки. В юбилейные лемешевские даты он всегда открывает экспозиции музея, приуроченные к ним.

Герои Лемешева – о них так много сказано, но, наверное, только И.Г. Кадиной – талантливой московской художнице – как никому удалось донести сценические образы артиста. Это Ленский и Герман, Вертер и Альфред, Герцог и Ромео. Вот где воочию представляешь величие певца. Смотришь на гравюры художницы и подсознательно слышишь чарующий голос артиста. Добрые дружеские шаржи, они делались на многих современников. Не обошел стороной этот жанр и Лемешева. Знаменитые Кукрыниксы также оставили свой след в изображении певца.

Так уж случилось, что кисть художника зафиксировала лик Лемешева в разные моменты его жизни. В 1976 году к образу артиста обратился Александр Максович Шилов. Перед нашим взором – убеленный сединой артист. Глубокий взгляд, степенность и, невзирая на преклонный возраст, по-прежнему красивое лицо. Вот как художник описал свою работу над портретом: «Горжусь и счастлив, что судьба свела меня с великим певцом. Имя его для нашей семьи было святым и являлось эталоном исполнительского искусства. Общаясь с Сергеем Яковлевичем Лемешевым в течение двух месяцев работы над портретом, я проникся светом его доброй души. Для меня Сергей Яковлевич пример служения искусству и людям».

В 1952 году образ Лемешева привлек к себе молодого скульптора Федора Андреевича Никулина. Это единственный прижизненный скульптурный портрет певца. По воспоминаниям друзей, Лемешев был доволен этой работой. Она хранится в фондах Театрального музея Санкт-Петербурга. Впоследствии к образу певца Никулин обращался неоднократно.

Художница

Живопись – этот жанр искусства вошел в духовный мир Лемешева в ранней юности. Еще обучаясь в доме Николая Александровича Квашнина, Сергей Яковлевич познакомился с главным художником его школы Дмитрием Ниловичем Воробьевым. Любил бывать в его мастерской. Картинами, акварелями, рисунками самого Квашнина и его жены Евгении Николаевны были украшены стены красавца-дома.

Здесь юный Сергей позировал своей первой учительнице по пению Евгении Николаевне. Долгие годы этот портрет хранился в доме Екатерины Михайловны Прилуцкой, но, к сожалению, был выкраден одной поклонницей под предлогом создания музея певца в Москве.

Самый живой интерес до конца своих дней был у Сергея Яковлевича к творческому наследию передвижников.

По воспоминаниям его жены Веры Николаевны, Сергей Яковлевич очень часто ходил в Третьяковскую галерею. Полотна Саврасова, Шишкина, Крамского, Ярошенко и многих других художников являлись для него вдохновением для создания образов. Мир красок и героев картин возбуждал его воображение.

Но, пожалуй, самыми дорогими картинами в памяти певца были пейзажи его малой родины.

Желание иметь их у себя дома запечатленными на холсте никогда не покидало Сергея Яковлевича.

И вот как-то в один из очередных приездов на родину (1952 г.), прогуливаясь по лугу у реки, он увидел девушку с мольбертом. Она была так увлечена работой, что даже не заметила подошедшего сзади прохожего, да и если бы заметила – не обернулась. В работе над этюдами на пленэре это привычное дело.

Сергей Яковлевич долго следил за движением кисти художницы. И все же не выдержал и обратился к ней. Каково же было удивление девушки, когда она увидела перед собой Лемешева. Они познакомились и подружились. Ее этюды понравились Сергею Яковлевичу. Он заказал ей некоторые из них. Так началась их дружба.

Когда в 1986 году открылся музей Сергея Яковлевича на его родине, она снова приехала сюда. Так у меня завязалось знакомство с удивительно скромным человеком, московской художницей Татьяной Власьевной Бочаровой.

Немного позже я побывал в ее мастерской и увидел несколько десятков ее работ, на которых я узнал до боли знакомые места. Это была малая родина Лемешева.

По моей просьбе Татьяна Власьевна подарила музею тринадцать живописных работ. Теперь они являются неотъемлемой частью экспозиции музея Сергея Яковлевича на его родине в Князеве.

Еще в пору моего директорства в музее при проведении экскурсий меня часто просили рассказать о художнице Бочаровой. И, работая над этой книгой, я не мог обойти стороной рассказ о жизни и творчестве замечательной художницы.

Татьяна Власьевна Бочарова родилась в 1926 году в селе Руднево Тульской области. Ее отец, Влас Дмитриевич, по призванию был художник-любитель, окончил гимназию в Щекинском районе Тульской области. Культура рода Бочаровых берет свое начало от прадеда Абрама – замечательного резчика по дереву.

Дед Татьяны Власьевны, Дмитрий Алексеевич, служил в имении Льва Николаевича Толстого в Ясной Поляне и был лично знаком с ним. После окончания гимназии Власа Дмитриевича направляют на курсы судей в Тулу. Сюда же он перевозит свое семейство. Многое в духовное воспитание привнесла и мать Татьяны Власьевны – Ольга Федоровна, в девичестве Шахова. По образованию культурный работник, она приучила своих детей к книгам, музыке, театру. Первые самые юные годы в школе связаны у Татьяны с любимой учительницей Екатериной Яковлевной Павловой. Ее уроки литературы и русского языка на всю жизнь запали в память.

1939 год стал для семейства Бочаровых переломным в судьбе. Власа Дмитриевича избирают в Верховный суд РСФСР, и семейство снова меняет место жительства. Теперь им становится Москва.

В 1944 году Татьяна оканчивает школу – и, снова как подарок судьбы, встреча в последние два года обучения с человеком незаурядным, преподавателем русского языка и литературы, внучкой Федора Тютчева, Анной Дмитриевной Тютчевой. Художественная натура Татьяны проявилась в полную силу, когда Анна Дмитриевна поставила пьесу А.Н.Островского «Снегурочка».

Поскольку школа была женская, то все роли играли девочки. Татьяне досталась роль Бобылихи. Она же была и художником спектакля. Музыкальным сопровождением спектакля стала музыка П.И.Чайковского.

В то время семья проживала в доме, где жили актеры М. Астангов, А. Лукьянов, Л. Леонидов. Кто-то из них был на спектакле школы и высоко отозвался о нем и об игре Татьяны. Предложили также представить ее В.И. Качалову на предмет поступления в Школу-студию МХАТ. Как знать, как сложилась бы судьба Татьяны Власьевны, если бы не убеждение отца.

Оставалась живопись. Еще в девятом классе Татьяна показала свои рисунки главному художнику МХАТа И. Гремиславскому, который посоветовал ей поступить в художественный вуз.

Так после окончания школы Татьяна поступает на подготовительное отделение в Институт декоративно-прикладного искусства на отделение художественной обработки стекла и оканчивает его в 1951 году

Уже в 1952 году ее принимают в московское отделение Союза художников. Но осенью институт разделяют на ленинградское и московское отделения.

В это время в Москве организуют институт «Аэропроект» по проектированию новых аэровокзалов по Советскому Союзу. Здесь Татьяна Власьевна принимает активное участие в проектировании и непосредственном изготовлении витражей для Львовского, Красноярского и Рижского вокзалов.

В 1956 году мастерскую «Аэропроект» ликвидируют, и Татьяна Власьевна поступает на работу в Художественный комбинат на Волхонке. Там она занимается витражами для ипподромов по проекту И.В.Жолтовского, а в 1960 году получает задание по изготовлению витражей в Артеке (архитектор А. Полянский).

В 1961 г. A.A. Дейнека приглашает ее в группу для участия в оформлении вновь строящегося Дворца советов на Ленинских Горах. Однако работа по решению правительства была остановлена. Эскизы витражей ушли в архив.

Около 60 работ Татьяны Власьевны Бочаровой – а это мозаика, витражи, рельефы и роспись – украшают здания городов России.

Прошло много лет, а художница помнит своих учителей, тех, кто дал ей путевку в жизнь, – это Я.М.Соколов, В.Ф.Васин, Е.Ф.Зернова, А.Д.Гончаров, В.А.Фаворский, А.А.Дейнека.

И все же лемешевские места, встречи с Сергеем Яковлевичем Лемешевым запали в душу Татьяне Власьевне как самые дорогие воспоминания жизни.

Она ежегодно приезжает на лемешевские праздники, посещает места, где когда-то встречалась с великим артистом, где завязалась их дружба, памятью о которой она всегда дорожит.

В наследство талант…

В своей книге «Путь к искусству» С.Я. Лемешев с любовью пишет о дочери Маше. Как сложилась ее судьба, какой путь избрала дочь певца – об этом меня часто спрашивают многие почитатели таланта Лемешева. Сегодня я и хочу рассказать вам о своих впечатлениях от встреч с Марией Сергеевной. Впервые я услышал о Марии Сергеевне от ленинградских театралов еще в годы своей учебы. Я знал, что она солистка Московского камерного музыкального театра, который возглавляет Борис Александрович Покровский. В 1984 году во время гастролей театра в Ленинграде мне в первый раз посчастливилось встретиться с Марией Сергеевной. Было это перед началом спектакля – оперой Дж. Россини «Брачный вексель».

Невысокая, миниатюрная – она сразу же напоминала Сергея Яковлевича, которого мне пришлось знать лишь по фильмам и фотографиям. Высокий лоб, большие выразительные глаза, типично «лемешевский» нос, мягкий овал лица – такой я впервые увидел дочь Лемешева. А через некоторое время уже слушал ее из зрительного зала. Мария Сергеевна пела партию Фанни. Ее героиня шутила, балагурила, играя гибким легким голосом, не скупясь, раздаривала жемчужные россыпи своего дара и прекрасной вокальной музыки Россини. Вспоминая и анализируя сейчас пение Марии Сергеевны, я сравниваю его с записями выдающейся русской певицы начала двадцатого столетия Е.А. Вронской… Ее пение, уникальная техника стаккато чем-то близки Марии Сергеевне.

Мария Лемешева в роли Фанни в спектакле «Брачный вексель»

Наверное, судьба дочери Лемешева и не могла сложиться вне сцены. К этому вел и унаследованный природный дар не одного только отца. Мать – народная артистка РСФСР, в прошлом выдающаяся певица, солистка Большого театра Ирина Ивановна Масленникова. Она и была вокальным педагогом Марии в ГИТИСе. Окончив институт, Мария Сергеевна работала в Воронежском театре оперы и балета, исполняла главные оперные партии.

В 1972 году народный артист СССР, лауреат Ленинской и Государственной премий Б.А. Покровский основал в Москве камерный музыкальный театр. Он и пригласил Марию Лемешеву в только что созданный коллектив. Работа в Воронежском театре не прошла даром: уже первые роли в камерном утвердили ее как певицу думающую, эмоциональную, гибко воспринимающую режиссерский замысел.

Пресса высоко оценила ее работы в спектаклях «Похождения повесы» И. Стравинского (партия Энн), «Не только любовь» Р. Щедрина (партия Нюры), «Много шума из-за сердец» Т. Хренникова (партия Геро), «Скупой» В. Пашкевича (партия Любины). Подлинным откровением стала партия Прасковьи Петровны в опере М. Таривердиева «Граф Калиостро» по мотивам одноименного рассказа

А. Толстого. С каким блеском играет актриса свою героиню! Она проводит спектакль как бы на одном дыхании, очаровывая зрителя певческим талантом, актерским мастерством, женским обаянием.

В декабре 1985 года Мария Лемешева выступила в моноопере «Ожидание», специально для нее написанной Микаэлом Таривердиевым. Газета «Вечерняя Москва» писала: «Оркестр здесь тоже соучастник действия, но более деликатный постановщик расположил его за тюлем в глубине сцены, как бы уступая главное место певице М. Лемешевой, талантливой актрисе, в совершенстве владеющей своим серебристым голосом. С глубоким чувством создает она образ современной женщины, трогательно верящей в свое жизненное счастье».

Московскому камерному музыкальному театру сорок лет, столько же на его сцене певица Мария Лемешева. Вместе с театром она побывала на гастролях во многих городах России и ближнего зарубежья. Ее таланту рукоплескали Франция, Англия, Италия, Германия, Финляндия, Польша, Югославия, Чехословакия, Япония, Америка. Всюду ей сопутствовал успех. А иначе и не могло быть: настоящий талант всегда ценится. В 1998 году Мария Сергеевна удостоена звания заслуженной артистки России.

Мария Сергеевна Лемешева высоко чтит память своего отца. Узнав о созданном на его родине музее, она с 1987 года регулярно посещает его, пополняет музейные фонды новыми экспонатами. С 1992 года Мария Сергеевна является почетным гостем Лемешевских праздников песни.

Истинное проявление любви к своим корням выразилось у нее и в покупке дома на родине отца в деревне Князево. Дом этот, как и многие лемешевские места, стал сейчас своего рода памятником культуры, бережно хранящим память о великом русском певце Сергее Яковлевиче Лемешеве.

Из книги С.Я. Лемешева «Путь к искусству»

В Большом театре

В 30-х годах искусство Большого театра достигло блестящего расцвета. Это была пора счастливой встречи в его стенах выдающихся художественных дарований, сплоченных едиными творческими целями, никогда еще ранее не стоявшими так отчетливо и ясно перед музыкальной сценой.

В коридорах театра, фойе, зале можно было запросто встретиться с таким мастером, одно имя которого произносилось с благоговением. Ну как я мог не чувствовать огромной ответственности звания «солиста Большого театра», когда среди моих новых коллег были такие тенора, как

С. Юдин, А. Богданович, Н. Озеров, Б. Евлахов, Н. Ханаев, И. Козловский, А. Алексеев… И всю эту плеяду великолепных певцов и актеров возглавлял не кто иной, как Л. Собинов. Помню свою первую встречу с прославленным артистом, фотографии которого я смотрел и пересматривал у Квашниных и которому так «блистательно» подражал на третьем курсе консерватории:

– Здравствуйте, Леонид Витальевич!

– Здравствуйте, юноша. А кто вы?

– Я певец… (хотел пояснить – тенор, но не выговорил этого слова самому Собинову)… Лемешев…

– Ах, Лемешев! Так это вас я слушал по радио третьего дня в Ленском? Включил приемник и услышал ариозо. Удивился, что незнакомый кто-то поет, но хорошо.

Дальше было сказано много ласковых слов, свидетельствовавших не столько о моих успехах (как я теперь понимаю), сколько об огромной доброжелательности Собинова. И все же, сознаюсь, что его доброе отношение подняло меня, словно на крыльях, тем более что он похвалил меня, так сказать, и «индивидуально».

– Хорошо, что вы соображаете, что поете, – сказал он.

Правда, так сложилось, что я не часто встречался с Леонидом Витальевичем. Но каждая встреча с ним что-то давала. Помню, однажды он посоветовал мне петь Джеральда в «Лакме» не больше семи-восьми лет.

– Труднейшая партия, – пояснил он свои слова.

Репертуар колоратурного сопрано наряду с Антониной Васильевной Неждановой (Эльза в «Лоэнгрине», Марфа в «Царской невесте») пели Е. Степанова, Е. Катульская, В. Барсова, ставшие наиболее частыми моими партнершами. Драматические партии пели К. Держинская, А. Матова, Е. Сливинская. Меццо-сопрано: Н. Обухова, М. Максакова, Б. Златогорова; несколько позже к ним присоединилась приехавшая из Ленинграда В. Давыдова. Среди баритонов выделялись Л. Савранский, С. Мигай, Дм. Головин, В. Сливинский, П. Норцов, В. Политковский, И. Бурлак, молодой Николай Рогатин, вскоре умерший. В группе басов блистали В. Петров, А. Пирогов, М. Рейзен, В. Лубенцов, А. Содомов, молодой А. Батурин, несколько позднее М. Михайлов.

Музыкальное руководство возглавляли В. Сук и Н. Голованов. Среди дирижеров были такие, как Л. Штейнберг, В. Небольсин, А. Чугунов, А. Мелик-Пашаев, поступивший в Большой театр в тот же год, что и я, после блестящего дебюта в «Аиде». Хором руководил У. Авранек.

Среди режиссеров наибольшим авторитетом пользовались Л. Баратов, В. Лосский, Н. Смолич.

Подобное окружение не только внушало трепет, но и обязывало молодого певца к огромной работе, чтобы оправдать свое участие в столь выдающемся ансамбле. В то время самое название театра, который ты представляешь, значило для нас не меньше, чем «заслуженный» или даже «народный». Ведь такими званиями были увенчаны лишь наши «боги», как Нежданова, Гельцер, Собинов, Станиславский, Немирович-Данченко… И я помню до сих пор, какое испытал волнение, когда на концерте меня объявили: «Солист Большого театра!» Атмосфера праздничной приподнятости, подъема царила и на сцене, и за кулисами, и сердце всегда «екало», словно в ожидании чего-то необычайного, когда я готовился к своему выходу.

Труппа Большого театра росла – здесь постоянно заботились о новом пополнении. Но с молодыми певцами тогда не возились: от них требовали полноценной профессиональной работы, и кто к ней не был еще готов, не мог надеяться на послабления.

Ознакомившись с афишей, я увидел, что мой запас партий даже шире, чем требовалось театру. Это подтвердило правоту моего решения попеть предварительно на периферийных сценах, что дало знание репертуара, а с ним – по словам моих новых товарищей – пришла и уверенность, с которой я провел дебют. Особенно они отмечали Джеральда; ведь эту партию я не собирался петь и, следовательно, специально к ней не готовился. В результате я завоевал доверие дирижеров. Именно поэтому уже в первой декаде, открывавшей сезон, я значился на афише в двух спектаклях: «Онегине» и «Риголетто» – хотя никто из руководства не знал, как я их пою.

Я уже говорил, что весь текущий лирический репертуар был мне знаком. В репертуарной части имелся список моих партий (тогда их было уже десятка полтора), и при первой надобности я мог быть вызван на соответствующий спектакль, даже без предварительной репетиции. Это означало, что все свои роли я должен был знать, как говорится, «назубок».

Для работы же над новыми партиями назначались уроки в театре. Однако злоупотреблять ими тогда считалось плохим тоном. Свои роли мы готовили в основном дома, а на уроках с концертмейстерами и дирижером занимались лишь их художественной отделкой. Если певец, готовя партию, не укладывался в десять уроков, его профессионализм ставился под сомнение.

И это было правильно. Как можно надеяться на актера, если он «туго» осваивает материал! К такому солисту не обратишься с просьбой заменить заболевшего товарища, а иногда – и выступить экспромтом. Конечно, для всего этого мало одного профессионализма, необходима преданность коллективу, готовность ради него пойти на любые жертвы. Внешне кажется, что театр очень много дает – аплодисменты, цветы, почитатели… а в действительности он гораздо больше требует…

И не случайно мы все так дорожили своими выступлениями, что лишь крайний случай мог заставить отказаться от спектакля. А вообще-то это казалось очень легким – бюллетеней тогда не давали, стоило лишь позвонить в театр и сказать, что болен… Но вот это-то и было самым трудным… Как-то, спустя несколько месяцев после дебюта, когда я спел почти все свои основные партии и твердо вошел в репертуар, я вдруг действительно заболел… Почувствовав утром, что не могу петь, снял трубку телефона, чтобы отказаться от спектакля, но так и не набрал номер – решил еще раз попробовать голос. И так четыре раза. Только уж окончательно осипнув и от простуды, и от бесконечных проб, я решился побороть смущение и сообщить в театр о своей болезни. Заведующий репертуарной частью Борис Петрович Иванов не стал меня уговаривать петь, а только пожелал поскорее поправиться. Но этот случай остался у меня в памяти на всю жизнь.

В театре не очень-то жаловали певцов, часто болевших или бывших, как теперь говорят, не в «форме». Ведь причиной этого мог быть и не только слабый профессионализм, но и небрежное отношение к коллективу, к своему производственному режиму. Это гораздо страшнее: профессионализм приобретается, а небрежность – уже натура. Однако даже не боязнь остаться за бортом была главным стимулом работы. Общая атмосфера в театре была такова, что нельзя было не включиться в ритм его творческой жизни, не подчиниться его художественно-производственной дисциплине.

Утром, после завтрака, распевались за инструментом, настраивали голос, что-то повторяли. Затем – неизменная дорога в театр, на репетицию, уроки или просто для встречи с товарищами, узнать новости, послушать кого-нибудь. Только перед своим спектаклем мы не ходили в театр, и режим дня был еще строже.

Если на спектакле что-нибудь не удавалось, то страшны были не взыскания (хотя и это не очень приятно), а суд партнеров, дирижера. Однако замечания высказывались очень тактично, а если промах был случаен, то о нем и вовсе не говорили. Неписаные правила распорядка творческой жизни театра поддерживали ведущие мастера. Отличавшиеся чувством особой ответственности, они подавали пример и нам, молодым…

Все это я ощутил с первых же дней работы. Меня сразу же стали вводить в давно уже идущий спектакль «Евгений Онегин». И тут-то я понял, что успех будет полностью зависеть только от меня самого. Я поначалу ожидал, что со мной будут заниматься, как когда-то в студии (год учишь, раз – поешь). А первый спектакль в Большом театре – 7 сентября 1931 года – пришлось петь с двух репетиций. Да и при работе над новыми постановками хорошее знание партии было всегда строго соблюдаемым законом. Попробуй не знать своей партии, когда твои партнерши старше и опытнее тебя, как, например, Е. Степанова, Е. Катульская, В. Барсова, приходили на репетиции, в совершенстве зная не только свои, но и чужие роли.

С.Я. Лемешев. 1930-е годы

Через несколько дней после «Онегина» телеспектакль «Риголетто». Я решил показаться во всем блеске и удивить Москву артистической «образованностью» и новизной сценического решения. И удивил так, что до сих пор помню. Например, песенку герцога я напевал как бы от скуки, между прочим, развалясь в кресле и о чем-то размышляя. Спел ее легко, со всеми необходимыми оттенками, свободно взял си второй октавы, но… аплодисментов не было! Я страшно огорчился: значит, мой «замысел» ни до кого не дошел. На счастье, я вскоре встретил Арканова, который, сказав несколько общих одобрительных слов, прибавил:

– Но надо же умудриться с таким голосом спеть песенку герцога без единого хлопка!

Это заставило меня призадуматься. Я понял, что тот или иной эпизод надо решать не только в полном соответствии с характером своего героя (а задумчивость именно в данном случае вряд ли свойственна герцогу, да ведь и сама песенка говорит о браваде, хвастливости, самоуверенности), но и уметь «подать» номер так, чтобы публика его оценила.

И вот на следующем спектакле я решил придать своей «песенке» игриво-дерзкий характер, взять си так, словно кинуть вызов всем красоткам мира («но изменяю им первый я»), и закончить, разбив бокал и эффектно выбросив руку вверх. Публика восторженно аплодировала…

Почему я был неправ в первом решении? Потому, что не учел музыки: оркестр сыграл вступление бравурно, блестяще, а я начал лениво напевать, словно нехотя. (В драматическом театре такое толкование, возможно, было бы вполне естественным.) Моя попытка «пересмотреть» традицию, дать видимость более тонкой детали, не увенчалась успехом, ибо я не учел закона оперной формы. В первом случае она оказалась вялой, рыхлой, незаконченной. Во втором – получила свою необходимую кульминацию и четкие границы. Так я еще раз убедился в том, что в опере прежде всего надо руководствоваться музыкой, что опера – это музыкальное представление. И далеко не всегда законы драматического театра к ней приложимы, хотя хорошо помню, что на такое толкование «песенки» меня натолкнул Альмавива из мхатовской «Женитьбы Фигаро».

Я вспоминаю, как кто-то из певцов спросил Лосского: можно ли верхнюю ноту спеть «на публику».

Владимир Аполлонович, сам певец в прошлом и превосходный актер, ответил:

– Конечно, если нота хорошая.

Он-то понимал, что в опере прежде всего надо петь, что публика идет в наш театр прежде всего для того, чтобы слушать, наслаждаться красивым насыщенным (но не бессмысленным) пением, и в этом – главная и неотразимая прелесть оперы, ее эстетическая особенность, ее специфика. Все это я познавал на собственном опыте, экспериментируя, вдумываясь, наблюдая, ошибаясь или одерживая победу… Никто мне не объяснял, как добиться того или другого нюанса, путь к нему, манеру, прием я должен был найти сам. А это требовало законченного профессионализма.

Моей первой работой в Большом театре был Звездочет (1932) в «Золотом петушке» Римского-Корсакова. Здесь я впервые встретился с Николаем Семеновичем Головановым, пригляделся к нему и понял, почему, несмотря на всю взрывчатость его характера, певцы так любили этого дирижера. Секрет был простой. Голованов, как и Сук, сам очень любил нас. Если принять за аксиому слова Вл. И. Немировича-Данченко о том, что «режиссер должен умереть в актере», то это понятие в полной мере можно применить и к оперному спектаклю. Здесь и режиссер, и дирижер на репетициях и спевках должны отдать актеру все силы своей души, своей фантазии, чтобы поселить в его воображении, в его ощущении образы, которыми они мыслят.

Конечно, в отличие от режиссера, который уже не может вмешаться в ход спектакля, дирижер держит в своих руках все нити ансамбля, он здесь в полном смысле хозяин и руководитель. И все же его замысел прежде всего передается певцами. Этим я нисколько не хочу принизить значение оркестра и других участников постановки. Но неужели не бесспорна мысль о том, что, во всяком случае для зрителей, идея оперы воплощается в первую очередь в образах ее героев, в их поступках, переживаниях? Это очень хорошо понимают все подлинно оперные дирижеры и потому, работая с певцами, стремятся передать им свое ощущение музыки, свое понимание ее эмоционально-идейно-го содержания.

Таким дирижером и был Голованов, который буквально заражал нас своим темпераментом, глубокой любовью к русской музыке, удивительно образным ощущением ее могучей стихии. Он работал с большим запалом, искренне, горячо, можно сказать, вдохновенно, не скупясь ни на труд, ни на время для отделки каждой фразы, каждого слова.

Пока мы с ним репетировали «Золотого петушка» в классе, все, казалось, было великолепно. Поистине «концертный» ансамбль солистов (например, Додона пели А. Пирогов и В. Лубенцов, Шемаханскую царицу– Е. Степанова и Е. Катульская), необычное содержание этой едкой сатиры на самодержавие, пушкинский текст, полный злой, хлесткой иронии, – все как будто предвещало успех премьеры.

Но вот мы вышли на сцену, и очарование пропало…

Это были годы, когда влияние Вс. Мейерхольда поселилось и в оперном театре. Отдал дань моде и постановщик «Петушка» Н. Смолич. Если бы эта уникальная опера была так решена сейчас, она бы просто не увидела света рампы. Копируя приемы мейерхольдовского «Ревизора» и «Леса», стремясь сочинить самые неожиданные и смешные трюки, Смолич превратил сатирическую сказку Римского-Корсакова, полную глубокого и гневного пафоса, в бессмысленную пародию.

Звездочет в прологе появлялся перед зрителями загримированным под Римского-Корсакова!

Первая сцена оперы – совет царя Додона с боярами:

Я затем вас здесь собрал,

Чтобы каждый в царстве знал,

Как могучему Додону

Тяжело носить корону,—

происходила… в бане! Грозно размахивая шайкой (что особенно воинственно делал Ал. Пирогов), царь Додон пел:

И соседям то и дело

Наносил обиды смело.

Все участвующие в этой сцене были одеты только в трико. Сыновья Додона, заспоря, хлестали друг друга березовыми вениками. Кто-то из бояр лил воду на раскаленные камни печи, и оттуда вместе с клубами пара появлялся Звездочет.

Это было смешно, крайне нелепо и… рискованно. Однажды, подавая горячий пар, пожарник загнал его мне под хитон, и я, почувствовав, что горю… уже не вылез, а вылетел из печки…

С большим «нажимом», почти в опереточном стиле, была поставлена сцена обольщения Додона Шемаханской царицей: эту сцену мы между собой прозвали «дуэтом Татьяны Бах и Ярона».

Моя роль была особенно трудная в вокальном отношении: очень высокая по тесситуре, партия Звездочета написана для тенора altino или для голоса, имеющего крепкий микст на верхних нотах: до, ре, ми третьей октавы там встречаются запросто, как рабочие ноты. Например, во фразе «и попробовать жениться» надо перейти с ля второй октавы на ми третьей, да еще подержать ее на фермате. Это очень хорошо делал С. Юдин. Я тоже старался не очень отставать, что потребовало большой работы над овладением тесситурой. Но главное было – донести замечательный текст, раскрыть смысл этого далеко не сразу понятного образа.

В результате первая моя новая работа в Большом театре, которая могла бы принести мне большую пользу и удовлетворение, вызвала лишь разочарование. Опера была настолько сценически искалечена, убита, что музыкальные ее красоты, умная ирония и мудрый смысл во многом оказались недоступными для слушателей. В результате пришлось нашего милого «Петушка» прикончить на втором году его существования. Смертный приговор вынесли сами зрители – они просто не стали посещать спектакль. Мне, как, наверное, и другим участникам, было очень жаль, что большая работа, проделанная нами под руководством Голованова, над овладением музыкальными трудностями, над великолепным словом, которое в «Золотом петушке» имеет особую важность, так и погибла без возврата <…>

Следующей моей работой была партия Филипетто (1934) в итальянской комической опере Вольф-Феррари «Четыре деспота» по комедии Гольдони. Заглавные роли деспотов пели: четыре баса: Ал. Пирогов (его дублер – В. Лубенцов), Б. Бугайский, С. Красовский и А. Пирогов-Окский. Их жены (которых пели Г. Жуковская, А. Соловьева, Е. Сливинская, Е. Амборская), наперекор мужьям, хотят поженить Филипетто и Лючетту (ее партию пели Е. Катульская и А. Тимошаева). Чтобы все же увидеть свою будущую жену, юноша, переодевшись в женское платье, тайком приходит в дом невесты. Сценически эта работа увлекла меня: в ней много было веселых, занимательных положений, ансамблевых эпизодов. Но музыка не принесла полного удовлетворения. Это был «проходной» спектакль, не занявший сколько-нибудь серьезного места в жизни театра и его артистов.

Наибольший интерес в эти годы вызвала у меня новая постановка «Севильского цирюльника», осуществленная под руководством Л. Баратова. Альмавиву я уже пел в Свердловске, Харбине, Тбилиси. И хотя, если читатель помнит, мне пришлось в первый свой сезон в Свердловске выучить эту партию в две недели и петь спектакль с одной репетиции, перед композитором я был почти безгрешен. Я пишу «почти» потому, что абсолютно точно спеть партию Альмавивы со всеми ее невероятно сложными техническими пассажами просто невозможно. Это под силу разве только легкому колоратурному сопрано. По крайней мере, я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь из теноров эту партию спел так, как она написана. Поэтому установились определенные традиции в «адаптации» партии. Так пел и я своего Альмавиву. И с какими бы дирижерами потом ни встречался, в музыкальном исполнении ничего не менял: партия была выучена добросовестно. Григорий Степанович Пирогов, с которым я пел свой первый спектакль, лишь отечески меня напутствовал:

– Только пой больше, Сережа.

Сценически же я над образом работал мало – в этом отношении опера Россини была одной из самых «беспризорных». Внимание режиссеров она привлекала редко и, будучи «самоигральной», обычно полностью отдавалась на откуп «самодеятельности» артистов. Каждый исполнитель придумывал свои замысловатые трюки и словно соревновался с партнерами – кто больше всех нанесет в спектакль «мусора». Я встречал это на всех сценах, в том числе, к сожалению, и в Большом театре. Почему-то считается, что главное в этом спектакле – во что бы то ни стало вызвать смех публики. Этим увлекались многие. Начал «трюкачить» и я. Впервые появляясь в доме Бартоло под видом пьяного офицера, я старался как можно громче стучать шпагой по мебели. Один раз так сильно грохнул по мягкому дивану, что от него пыль столбом пошла: за этой «завесой» и меня, вероятно, не было видно. Публика хохотала, и я был доволен.

Но Леонид Васильевич навел порядок. Он сам работал с большим увлечением и увлекал других. Мне очень захотелось заново продумать роль, найти более тонкие нюансы, сценические детали. Так, например, я решил, что более естественно и вместе с тем эффектно будет, если канцону я спою под собственный аккомпанемент на гитаре (а не как обычно, под аккомпанемент арфы). И вот, уезжая на летний отдых в деревню, я купил в комиссионном магазине гитару, раздобыл самоучитель и отправился тренироваться. Осваивал эту не очень сложную премудрость в течение всего отпуска, занимаясь понемногу, но ежедневно. И когда осенью мы собрались на первую оркестровую репетицию «Севильского цирюльника», я попросил Л. Штейнберга, руководившего спектаклем, разрешения спеть канцону под гитару. Иронически улыбаясь, он разрешил…

– А ну давай попробуем, что выйдет.

Но когда я спел, это было признано удачным, и гитара осталась на многие годы. Помню, вскоре и другой Альмавива – Алексеев – тоже стал петь под гитару; сначала за него играли за сценой, а затем и он сам освоил эту нехитрую науку.

Постановка в целом была очень удачна и по составу исполнителей, и по интересным, остроумным мизансценам.

Заискрилась новыми красками роль Фигаро в блестящем исполнении Дм. Головина. Первый же его выход брал зрителя в плен могучим певческим и артистическим темпераментом талантливого певца. Однако его Фигаро не подавлял Альмавивы, как обычно случалось в первом действии. Баратов помог нам, тенорам, сделать графа Альмавиву интересной личностью, подчеркнув его тонкую иронию, обаяние, остроумие, прекрасные манеры и, конечно, его страстную влюбленность в Розину. Спектакль проходил живо, весело, чему немало способствовали А. Пирогов – Дон Базилио, Е. Катульская, В. Барсова – Розина, бессменный Бартоло – Я. Малышев. Это был подлинно виртуозный в музыкальном и сценическом отношении спектакль, где исполнители словно состязались друг с другом в блестящем пении, осмысленной, живой игре. И для меня участие в этой постановке явилось настоящей школой оперного мастерства. После Ленского, во многом сделанного со Станиславским, Альмавива в Большом театре стал для меня первой настоящей ролью, а не партией.

Постановка Баратова продержалась почти целое десятилетие. Однако после того как режиссер перестал следить за спектаклем, он опять оброс отсебятинами и утратил свою первоначальную художественную форму. Желание вызвать положительную реакцию зрительного зала, рассмешить, повеселить часто приводило к тому, что исполнитель терял чувство художественной меры.

В связи с этим мне вспоминается одна сцена из «Горячего сердца» в МХАТ – сцена Матрены с приказчиком Наркисом. Когда он ей рассказывал о разбойниках, она наваливалась на него сзади и, обнимая со всей откровенностью, спрашивала: «А ты не боишься разбойников?» Эта сцена всегда вызывала в зале смех. Но однажды этой реакции не последовало. Тогда актриса повторила свою реплику, еще выше влезая на спину Наркиса. И добилась своего только в третий или четвертый раз. Зрители смеялись, но бесподобная художественная форма этой сцены была разрушена. Так и мы в «Севильском цирюльнике» под конец уже мало думали о художественных достоинствах спектакля и цельности его образов, всеми силами стараясь только рассмешить зрителя. Каждый изощрялся в придумывании различных комедийных трюков. Мне сейчас даже и вспоминать о них не хочется. Все это, конечно, весьма мало отвечало требованиям не только академической сцены, но и просто самой музыке и драматургии оперы. К сожалению, последующие возобновления другими режиссерами оказались менее удачными: недоставало полета творческой фантазии и верного ощущения стиля упоительного Россини, а главное – виртуозного вокального мастерства и сценической свободы многих исполнителей.

А ведь вокальные партии «Севильского» – великолепная школа для певцов, если, конечно, петь со всей технической четкостью и чистотой колоратуры, точностью ритма, живым темпом. Партия Альмавивы сохранила многое от колоратурного мастерства знаменитых итальянских сопранистов. Она требует виртуозной техники пассажей, легкости и ровности звука, безукоризненной свободы верхнего регистра. Главные трудности ее сосредоточены в первом акте: здесь и хроматические гаммы, и сложные ритмы, и быстрые темпы, и широкая кантилена подлинного bei canto. Мне, как и многим, трудно давались хроматические пассажи в каватине (сейчас их уже почти никто не исполняет, заменяя простыми гаммами). Чтобы четко выпеть все ноты в соответствующем темпе, нужно много и настойчиво работать. Иногда добиваясь легкости звука, я снимал его с дыхания. Но выяснилось, что это ложный путь: звук слабел, утрачивал полетность и точность интонации. Петь надо всегда на опоре, а такие партии – и подавно, но голос нельзя форсировать. Очень большого труда требует и дуэт с Фигаро, построенный на движении триолями («что за чудо измышленья нам извергнет твой вулкан»). Исполнители Альмавивы, и я в том числе, обычно поют здесь вместо трех нот одну или две, и музыка, конечно, теряет в своей грациозности. В исполнении речитативов Россини выразительное и четкое произношение должно сочетаться с ярким, полным звуком. Я об этом хочу напомнить, так как речитативы secco («сухой» речитатив, который поддерживают аккорды фортепиано), например в операх Россини и Моцарта, у нас часто не поются, а почти проговариваются с полным пренебрежением к музыкальной интонации и ритмической точности. Я убежден, что речитатив, как бы он ни назывался, всегда нужно петь на опоре, но с большой легкостью и гибкостью декламации, то есть по-шаляпински: «петь, как говорить».

Много значит для певца личный опыт, но он обогащается лишь собственным наблюдением, «подсматриванием» опыта других певцов, умением анализировать их недостатки и особенно достоинства. Я стремился развить в себе это умение, тем более что блестящий ансамбль солистов Большого театра представлял богатейший материал для изучения.

Естественно, что прежде всего школой мастерства для меня являлось общение с моими замечательными партнершами по лирическому репертуару. Больше всего спектаклей я спел с Валерией Владимировной Барсовой. Ведь с ней я пел свой дебютный спектакль «Лакме», так и оставшись ее почти бессменным партнером на протяжении всего довоенного десятилетия. Но я хорошо запомнил совет Собинова. Действительно, партия Джеральда очень трудна, требует от исполнителя большой выдержки, подлинного профессионализма, и в то же время она мало благодарна, потому что в ней нет подлинной правды характера. Конечно, офицер английских колониальных войск мог искренне и глубоко полюбить прекрасную индианку. Но как мог он так легко и беззаботно оставить Лакме, да еще после того, как она спасла ему жизнь? Это в опере не объяснено; характер Джеральда обрисован в музыке одними «голубыми» красками, а в действительности он ничем не лучше легкомысленного герцога Мантуанского…

Лемешев – Альфред («Травиата» Дж. Верди)

Затем мы часто встречались с Валерией Владимировной в «Травиате», «Севильском цирюльнике», «Риголетто», «Снегурочке», «Ромео и Джульетте», «Богеме» (Барсова пела Мюзетту). Мне, пожалуй, не хватит слов, чтобы рассказать читателям об огромном вкладе Барсовой в наше оперное искусство. Валерия Владимировна владела всем, что необходимо первоклассной певице, – великолепным по тембру, сильным и звонким голосом полного диапазона, высоким певческим профессионализмом, редкой музыкальностью, ярким сценическим темпераментом. Как и Нежданова, Валерия Владимировна училась пению у Мазетти. Она была и хорошей пианисткой, окончив консерваторию по классу фортепиано у А. Гольденвейзера. Главное, что определяло ее как художника своего времени, – это редкое чувство правды, своеобразие индивидуального облика.

В свои образы она вносила столько собственной энергии, эмоциональной силы, что все они были объединены характерностью и жизнелюбием. Поэтому ее героини, при всей их исторической достоверности, были невидимыми нитями связаны с характерами женщин наших дней. Вспомним ее Людмилу (в постановке 1937 г.) – лукавую, обаятельную, полную юного задора и нежного лиризма в первом акте и такую упорную, непримиримую, волевую в садах Черномора! Или ее Антониду в «Иване Сусанине» (впервые на советской сцене спетой Барсовой в 1939 г.). Да вообще, можно ли назвать спектакль Большого театра, в котором была бы партия ее амплуа и в котором бы она не пела! И здесь мне хочется отметить важную черту ее творческого облика, которая для меня всегда была примером, – редкое самозабвенное трудолюбие. Ну что, казалось, заставляло Барсову так работать при ее таланте и профессиональной культуре? И я снова убеждался, что только отсутствие этой культуры, неясные представления об искусстве, которому служишь, могут допустить, чтобы певец небрежно, легкомысленно относился к своему труду и сценическим обязанностям. Для подлинного артиста это абсолютно исключено. Валерия Владимировна была для всех нас, молодых певцов, ярчайшим примером строгой творческой дисциплины и придирчивого самоконтроля. Она прекрасно сама понимала, что у нее получается хорошо, а что еще требует работы. И никогда не доверялась чужому мнению, если сама была чем-нибудь недовольна. Ее упорство, настойчивость в работе и поражали, и восхищали. Со стороны казалось, у нее все замечательно звучит, дикция отработана совершенно, образ закончен, а смотришь – Валерию Владимировну все еще что-то не удовлетворяет и она снова и снова возвращается к какой-нибудь фразе, на первый взгляд даже «проходной». Но прав неписаный закон: для подлинного художника в искусстве нет ничего второстепенного – все важно, все должно быть совершенно. Недаром Барсова на заре своей артистической юности работала с Вл. И. Немировичем-Данченко. Она спела около ста раз партию Клеретты в его постановке «Дочь мадам Анго» в Музыкальной студии Художественного театра, а затем готовила с ним роль Снегурочки для Большого театра.

На премьере 22 июня 1941 года я пришел в восхищение, увидев перед собой Барсову – Джульетту, – так она была изящна, молода, полна вдохновения. Я знал, что за всем этим – строгий режим, самоограничение, физическая культура и работа, работа, работа; и знал также, что моей Джульетте, как и всем нам, нелегко: ведь это был первый день войны…

Я уже писал, что на такие спектакли, как, например, «Травиата» и ему подобные, режиссеры обычно редко обращают внимание – дескать, публика и так ходит, дирижеры тоже встречаются молодые, неопытные. Поэтому мы с

Валерией Владимировной сами «ставили» свои мизансцены; искали наиболее удобные, наиболее естественные – и всегда в полном контакте и согласии. Валерия Владимировна часто говорила: «Сережа – теперь мой постоянный партнер». И я гордился тем, что такой крупный художник, как Барсова, довольна нашей совместной работой.

Вообще мне приходилось довольно часто «держать экзамен». Например, я много пел с Еленой Андреевной Степановой, в голос которой был влюблен еще с консерваторских времен, и уже тогда слышал ее почти во всем основном репертуаре: «Травиата», «Риголетто», «Царская невеста», «Снегурочка», «Лакме». Мы, студенты консерватории, особенно любили те спектакли, где Степанова пела вместе с Мигаем, – это был неподражаемый ансамбль двух блестящих вокалистов. Они бесконечно волновали нас своим выразительным пением, голосами замечательной красоты. До сих пор, например, живет в моей памяти ария Джильды в хрустальном звучании голоса Степановой, с ее совершенной вокальной «линией». Вся ария, казалось, была спета как бы на едином смычке, с безукоризненной ровностью и чистотой всех регистров. Поэтому можно представить мое волнение, когда я впервые выступал в «Лакме» вместе с Еленой Андреевной! Мне и льстило сознание, что предстоит петь с такой вокалисткой, и в то же время я испытывал робость: не задавит ли меня ее мастерство. Беспокоило и несоответствие наших внешностей. Высокая крупная фигура Степановой в одеянии индусской жрицы (Лакме) казалась еще более величественной, а я при моем невысоком росте да еще затянутый в военную форму выглядел совсем миниатюрным. Но Степанова с таким удивительным тактом, так просто держалась на сцене, что я очень скоро позабыл о своих тревогах. Главным же творческим стимулом для меня всегда являлся ее голос. И я изо всех сил старался подравняться к ней в своем звуковедении, чтобы не нарушить классическую красоту вокального образа, создаваемого певицей. Хорошо петь – это было моим главным девизом, когда я выступал в спектаклях со Степановой. Я пел с Еленой Андреевной много, и это поощряло меня: раз я партнер Степановой, значит, как певец устраиваю ее. Ведь при ее положении в театре она легко могла от меня отказаться!

Столь же большой школой явилась для меня и совместная сценическая работа с Еленой Климентьевной Катульской. Нужно ли мне говорить о ее вокальном мастерстве, которое с полной силой запечатлено в чудесных записях певицы, сделанных еще в середине 50-х годов, и в искусстве ее лучших учеников! Благородный, выразительный тембр голоса Катульской, всегда насыщенного чувством, всегда готового откликнуться на любую интонацию партнера, на любое движение ее души, редчайшая музыкальная культура, какой-то удивительный слух, чувство ритма отличают ее искусство. Но все это служило одному – верности сценической правде…

Первое чувство, которое Елена Климентьевна вызывала у своего партнера, было безграничное доверие. Доверие не только творческое, но и человеческое, как результат огромной доброжелательности к нам, тогдашней молодежи. По правде говоря, я всегда удивлялся и восхищался ее горячей заинтересованностью и вниманием к творческому росту своих учеников или вообще молодых певцов театра.

Елена Климентьевна удивительно чутко умела вовремя поддержать партнера, мягко затушевать какую-нибудь нашу оплошность. Что бы я ни захотел сделать на сцене, я знал, что моя фантазия всегда встретит чуткую поддержку Елены Климентьевны, если, конечно, это будет художественно оправдано. С другой стороны, всегда активное артистическое отношение Катульской к своим образам невольно заражало и меня. Петь с ней было легко, увлекательно, и после спектакля всегда оставалось праздничное, приподнятое настроение – даже во время войны, когда она была моей почти бессменной Розиной.

Я еще не сказал о первой из плеяды великих колоратурных певиц Большого театра – Антонине Васильевне Неждановой. Не сказал только потому, что с ней мне выступать не довелось. Впрочем, однажды, весной 1934 года, я спел с Неждановой в Большом зале консерватории две сцены из первого и четвертого действий «Травиаты». Аккомпанировал Голованов. Вначале я смущался, особенно потому, что не так-то легко петь признание в любви певице, с которой ты почтительно раскланиваешься и, уж во всяком случае, не вступаешь в откровенные разговоры о своих делах. Но постепенно я овладел собой и провел сцену довольно смело, заслужив от Антонины Васильевны несколько ласковых слов. Нежданова сказала, что ей было приятно со мной петь, и тут же Николай Семенович предложил совместно подготовить дуэт Чайковского «Ромео и Джульетта». Но это почему-то не осуществилось, не помню уж, по какой причине. Позже дуэт этот я спел с В. В. Барсовой. В 1940 году, на юбилейном вечере, который проходил в Большом театре в ознаменование 100-летия со дня рождения Чайковского, мы исполнили его в сценическом оформлении. Помню, в тот вечер я особенно остро ощутил досаду и жалость, что Петр Ильич не написал всей оперы.

В те годы, когда я поступил в театр, Антонина Васильевна уже оставила многие свои любимые роли, которые стали подлинными шедеврами. Но один тот факт, что Нежданова еще пела в спектаклях (чаще всего в «Царской невесте» и «Лоэнгрине»), вызывал какое-то особенное отношение к Большому театру. В самой Антонине Васильевне не было никакого высокомерия. Она была очень простым, жизнерадостным человеком, с душой по-детски наивной, открытой самым искренним радостям и увлечениям. Таким навсегда сохранился образ Неждановой в моей памяти. А в ушах еще звенит ее божественный голос – трудно к нему подобрать другой эпитет!

Поэтому, вероятно, в ее исполнении запомнились не только большие сцены, арии, но и отдельные фразы и даже слова.

Вот первый акт «Лоэнгрина». Под большим развесистым дубом король Генрих Птицелов вершит суд над юной Эльзой, обвиняемой рыцарем Тельрамундом в том, что она сгубила своего родного брата… Против этого ужасного обвинения у Эльзы – Неждановой нет протеста, она беспомощна и беззащитна, словно даже покорна судьбе. Дважды король повторяет свой вопрос; что ответит она в защиту, признает ли вину? Но Эльза лишь произносит тихо, словно про себя:

– О бедный брат мой…

– Что ж, Эльза, что ты скажешь мне в ответ?

Все присутствующие словно замерли в напряженном ожидании. Эльза тоже – ни малейшего движения… Наконец, внешне спокойно, но с большой внутренней взволнованностью, голосом непередаваемой красоты и обаяния, произносит:

Помню, как молилась, тяжко скорбя душой,

И день, и ночь томилась одна со своей тоской.

От стонов и рыданий изныла страшно грудь,

И песнь моих страданий мчалась в надзвездный путь.

Потом вдали терялся той песни гул и звон,

На вежды мне спускался отрадный, сладкий сон…

Король просит ее:

– Эльза, ну, защищайся перед судом!

Но Эльза, словно в забвении, в трансе, продолжает свой рассказ:

В сияньи лат сребристых мне рыцарь вдруг предстал.

Никто лучей столь чистых и нежных не видал:

С высот волшебной речью рожок его звучал,

И, опершись на меч свой, он ясно так глядел.

В моей тоске, в молитве о нем мечтала я,

Он мой защитник в битве, он, он спасет меня!

Король, усомнившись в вине Эльзы, спрашивает Тельрамунда, хочет ли он принять смертный бой в доказательство обвинения?

– Да! – отвечает рыцарь.

Глашатай и четверо трубачей вызывают желающих вступить в бой за Эльзу. Звучит призывный звук труб, молчание отвечает ему… Тревога Эльзы нарастает. Тельрамунд торжествует… Дальше происходило то, ради чего я описал всю предыдущую сцену: обращаясь к королю, Эльза просит его:

Король мой добрый, повторить позволь свой клич!

Придет мой рыцарь, он далеко, не слышит их.

Эту, казалось бы, не особенно значительную фразу Нежданова произносила с такой мольбой, с такой выразительностью, с такой чистой непреодолимой верой, что могла тронуть даже каменные сердца!

С тех пор прошло сорок лет, а вся сцена, и особенно эта фраза, спетая Антониной Васильевной, звучит в моей памяти, будто это было вчера.

А потом? Снова звучал призывный клич трубачей, и происходило чудо. Появлялась ладья, влекомая лебедем, и в ней – светлый рыцарь, нежный и одновременно мужественный, исполненный величия и вместе с тем редкой простоты и очарованья… Лоэнгрин – Леонид Витальевич Собинов!..

Навсегда запомнился и последний акт «Царской невесты». Как сейчас, вижу богато убранные царские палаты. Большое высокое кресло, в котором сидит Марфа, напоминает трон. Одежды окружающих ее людей, как и убранство палат, – мрачные, тяжелые по тонам и фактуре. На этом фоне светлым пятном выделяется белый, затканный золотом сарафан Марфы, ее бледное лицо, окаймленное распущенными черными кудрями. Она молча смотрит куда-то вдаль, и всем кажется, что она пришла в себя. Но это только кажется… Сознание Марфы замутнено – стоящего против нее Грязного она принимает за своего жениха, Ивана Лыкова. Обращаясь к нему, она рассказывает:

– За пяльцами мне вдруг вздремнулось и снилось мне, что я царевна, что царь меня в невесты выбрал, что разлучили нас с тобою.

Ее здесь прерывает Грязной:

– Опомнись, государыня царевна.

А Марфа продолжает:

– В палату вошел Грязной и говорит, что он тебя зарезал!

Хорош же дружка! Ой, Грязной! Нашел же чем невесту тешить.

Голос Неждановой проникал прямо в душу и, казалось, всю ее переворачивал…

И вот, бывало, не успеешь овладеть собой, освободиться от спазм, сжимающих горло, не успевают стихнуть возмущение и жалость к этой загубленной юной жизни (голос Неждановой до конца сохранял редкую чистоту тембра, сообщавшего ему удивительно молодое звучание), как на тебя обрушивалась иная Стихия. Это – Леонид Филиппович Савранский, которого невозможно забыть. С какой трагической силой он отвечал Марфе:

Ой ли? Грязной тебя еще потешит!

Бояре! Я… я грешник окаянный!

Я Лыкова оклеветал напрасно,

Я погубил невесту государя.

…Но видит бог, что сам я был обманут.

Я зелья приворотного просил,

Приворожить к себе хотел царевну я,

Затем, что я любил, любил ее, люблю,

Люблю, как буйный ветер любит волю!

Как ни скупа бывает юность на слезы, но должен признаться, я часто плакал, когда слушал эту сцену. Нежданова никогда не позволяла себе никакого мелодраматизма, преувеличенной выразительности. Она воздействовала лишь удивительным благородством вкуса, редкой естественностью пения, неподражаемой пленительностью тембра, звонкого и в то же время окутанного какой-то невыразимой грустью. И при всем том – точность и чистота произносимого слова! Можно сказать, что в искусстве Неждановой слово и звук были так же едины и нерасторжимы, как мысль и чувство.

И возможно, именно эти качества ее дарования позволяют назвать Нежданову великим художником.

На сцене Большого театра я впервые встретился с Марком Осиповичем Рейзеном, с которым много раз мне пришлось спеть «Фауста», «Севильского цирюльника», «Лакме», «Руслана» и т. д. Его большое дарование достигло тогда своего зенита и привлекало прежде всего редкой гармоничностью. Стройный, высокий, он владел своеобразной пластикой: строгость поз, скупость движений придавали каждому его жесту какую-то особую значительность, содержательность, я бы даже сказал – величественность. Борис Годунов, Досифей, Руслан, Нилаканта, Варяжский гость – эти образы Рейзена при всем своем внешнем скульптурном очертании несли глубину и мощь характеров.

Но главную роль в этом, конечно, играл его голос, огромное вокальное мастерство. Рейзен в такой же мере владел громоподобным forte (стоит вспомнить хотя бы, как он пел знаменитую арию дона Базилио!), как и нежнейшим pianissimo. Не случайно Марк Осипович так любил петь в концертах «Колыбельную» Моцарта! Публика, да и мы все, артисты, заслушивались его кантиленой, тончайшей фразировкой. В его Нилаканте жила огромная ненависть к поработителям и глубочайшая нежность к дочери: в стансах голос Рейзена звучал предельно певуче, красиво и свободно. А с какой тонкостью вокальной фразировки, с какой саркастичностью пел Марк Осипович серенаду Мефистофеля, да и вообще всю партию! И рядом вдруг смешной, трусливый Фарлаф – одно из замечательных созданий Рейзена. И, конечно, непревзойденный в наше время Досифей.

Думаю, что мне не нужно рассказывать об этом образе Рейзена: он живет на экране в фильме «Хованщина» и стал знаком самым широким массам зрителей.

Я знаю, что читателям интересно было бы узнать и о других выдающихся певцах Большого театра – о моей первой Купаве – Ксении Георгиевне Держинской, о замечательной Весне – Надежде Андреевне Обуховой, о красивом огневом Леле – Брониславе Яковлевне Златогоровой и еще о многих других замечательных певцах, создавших неповторимо творческую атмосферу Большого театра 30-х годов, когда воспитывалось новое поколение его артистов. Но это чрезвычайно осложнило бы мою задачу, да и вряд ли бы я с ней справился.

Не могу лишь не сказать о певце – моем современнике, который, конечно, притягивал мое творческое любопытство, пожалуй, больше, чем другие. Это Иван Семенович Козловский. В пору моего поступления в Большой театр Козловский пел на его сцене уже шестой год и находился в расцвете творческих сил.

Лучшей партией Козловского, после Юродивого, его самого совершенного создания, я считаю Лоэнгрина. Образу светлого рыцаря Грааля особенно отвечали прозрачная чистота его голоса, яркая насыщенность звучания. Кроме того, импонировала внешность артиста – стройная, высокая фигура. И в сценическом поведении Козловский был очень прост, собран и проникновенен. Великолепен был его герцог Мантуанский – непосредственный, естественный характер баловня судьбы, капризного и непостоянного. Здесь певец особенно покорял большим вокальным мастерством, свободой и легкостью звука, беспредельным диапазоном, сверкающим брио. Слушая почти все спектакли Ивана Семеновича, я стал разбираться в особенностях его вокального аппарата, техники и интерпретации. Иногда, впрочем, мысленно вступал с ним в спор, что-то не принимал. Но всегда восхищался.

Ведь и мастерство, и техника, и нюансировка зависят от физических и психических качеств певца, от устройства всего его голосового аппарата, а они всегда индивидуальны. Тем не менее, слушать хороших певцов необходимо: это часто наталкивает на новые мысли, позволяет лучше разобраться в своих данных. А слушать, скажу без стеснения, я умел и любил.

В Харбине я часами просиживал в магазине грампластинок, покупал и слушал записи оперных певцов, главным образом, конечно, теноров: Карузо, Джильи, Тито Скипы, Мак-Кормака – чудесного лирического тенора с изумительной техникой.

Глубоко неверно бытующее в вокальной педагогике мнение, что молодым певцам вредно слушать пластинки мастеров. Я считаю, что это приносит большую пользу, если, конечно, не подражать, а изучать. При хорошем слухе и памяти это вырабатывает вкус к правильному и красивому звуковедению, обогащает опыт, возбуждает интерес к вокальным краскам, к выразительности исполнения.

Но при этом, конечно, необходимо обладать критическим мышлением, понимать, что можно взять для себя, а от чего надо и отказаться. Слушая, например, Карузо, я понял, что его исполнительская манера так своеобразна, а вокальные возможности так велики, что мне трудно что-либо почерпнуть у него для себя. Джильи, обладатель большого яркого голоса и такого же мастерства, умел достигать, когда нужно, легкого, светлого, лирического звучания, но никогда не менял своего тембра и всегда насыщал пение большим внутренним чувством, темпераментом и страстной увлеченностью. Я заметил тогда, что итальянские мастера не только безукоризненно владеют голосами; главное заключается в том, что их пение никогда не бывает безразлично, формально. В своем исполнении они всегда искренне взволнованы, горячи, страстны. Помнится, кто-то сказал, что петь piano надо так же, как forte, только тихо. Слушая итальянцев, я об этом часто думал, потому что они не только покоряюще передавали взрывы страсти, отчаяния и прочие аффекты, но и скромную, нежную лирику, которая всегда у них проникнута чувством.

И сейчас еще часто я доставляю себе удовольствие, слушая записи знаменитых итальянцев. Люблю слушать и еще одного певца, который нисколько не уступает им ни в технике, ни в вокальном мастерстве.

Это Дмитрий Смирнов…

Мои университеты

Запись романсов Надира у меня есть в исполнении шести теноров, в том числе: Карузо, Флеты, Тито Скипы, Джильи. Но после Смирнова – больше никого не хочется слушать… В техническом мастерстве он превзошел многих прославленных итальянских певцов, хотя и сам у них научился немалому.

Даже после Карузо и Скипы Смирнов потрясает своим, казалось бы, беспредельным дыханием и столь же беспредельной кантиленой. Головной же регистр у него настолько свободен и собран, что голос на верхних нотах, как бы попав в родную стихию, приобретает еще большую красоту и благородство. При этом его пение всегда выразительно: совершенная филировка звука, mezzo-voce и piano наполнены каким-то трепетом, «вибрацией души».

Правда, иногда упиваясь свободой владения голосом, Смирнов чрезмерно затягивал ферматы или делал их там, где не положено, усложнял каденции в классических ариях. Но и в этих случаях нельзя не поддаться воздействию его чародейного мастерства. Не случайно Смирнов завоевал себе славу в таких технически трудных партиях, как Рауль («Гугеноты»), Надир («Искатели жемчуга»), герцог («Риголетто»), Ромео, в которых он успешно состязался со знаменитостями своего времени. Выносливость, подвижность голоса, полнота верхнего регистра до самых предельных нот, брио, необходимое для этих партий, все это было у певца в избытке.

Я узнал много о Смирнове от его первого педагога – Эмилии Карловны Павловской, замечательной русской певицы, первой исполнительницы таких партий в операх Чайковского, как Настасья («Чародейка») и Мария («Мазепа»).

С ней я встретился в консерваторские годы. Как я уже говорил, неудовлетворенность своими вокальными успехами заставляла многих студентов бродить из класса в класс, от педагога к педагогу. Так и мы с Н.С. Ханаевым, прослышав о Павловской как учительнице Смирнова – а его имя было для нас уже знакомо и притягательно, пошли к ней домой. Послушав нас и узнав, что мы живем только на стипендию, Эмилия Карловна сказала, что будет заниматься бесплатно и сколько угодно. Правда, эта встреча в вокальном отношении дала нам не много. Но Павловская еще больше подогрела нашу страсть к сцене.

Ей в те годы было лет под семьдесят. Однако ничто не выдавало ее возраста. Среднего роста, подтянутая, стройная, в светлом завитом парике, Эмилия Карловна всегда была и внутренне приподнята, возбуждена, с большой горячностью говорила об искусстве. Театр был для нее святыней. Много рассказывала о Чайковском, о простоте и скромности, с какой он выслушивал мнение певцов, часто шел навстречу и ее просьбам и советам, касающимся вокальной партии. Но, конечно, центром наших бесед был Дмитрий Смирнов, которым Эмилия Карловна гордилась, словно своим сыном.

В кабинете Павловской висело множество фотографий ее знаменитого ученика во всех его лучших ролях. Эмилия Карловна рассказывала нам, что Смирнов пришел к ней еще совсем юношей. Стройный, высокий, он привлекал своей красотой. Он страстно любил пение, оно поглощало все его помыслы и желания. Это-то и заставило ее начать с ним заниматься:

– Когда я его прослушала, – вспоминала Павловская, – голос мне совсем не понравился. Дрожащий, вибрирующий, он показался непрофессиональным, слабым. Но не хотелось расхолаживать юношу…

Энтузиазм Митюши, как называла своего ученика Эмилия Карловна, увлек педагога. Друзья над ней даже подтрунивали, уверяя, что она занимается со Смирновым только из-за его приятной внешности. Но эти шутки скоро прекратились. Благодаря своему фанатическому отношению к пению, к урокам Смирнов стал быстро делать успехи. Уже к концу первого года занятий он заставил относиться к себе серьезно. А спустя еще год пошел на пробу в Большой театр. Спел с оркестром третий акт «Фауста» и четвертый «Риголетто». Несмотря на то, что голос его не произвел особого впечатления (это ведь была пора расцвета пленительного дарования Собинова – 1902–1903 годы), Смирнова все же приняли на партии второго плана, такие, как Синодал, Индийский гость, Баян. Помог этому и муж Павловской, бывший тогда режиссером Большого театра.

Однако Смирнов не удовлетворился этим, поставив перед собой задачу – обязательно петь все ведущие партии своего амплуа, и продолжал занятия с Павловской. Он так интересовался всем, что касалось пения и оперы, что часто ездил в Петербург на премьеры Мариинского театра, на гастроли какой-нибудь знаменитости или просто послушать какого-нибудь из любимых певцов. Сын богатых родителей, он не стеснялся в средствах. Однажды, еще до поступления в Большой театр, он восторженно сообщил Павловской, что заплатил двадцать пять рублей за то, чтобы спеть партию Синодала в Орехове-Зуеве, в спектакле какой-то передвижной труппы. И радости его при этом не было предела…

Стремясь быстрее усовершенствоваться в технике, он сам придумывал себе упражнения. Как говорила Павловская, Смирнов особенно много занимался развитием дыхания. Одним из его любимых упражнений было следующее: держа перед собой, на расстоянии примерно двадцати сантиметров, страусовое перышко и сжав губы, как будто собираясь тушить свечу, он тянул гамму на piano, стараясь так рассчитать дыхание, чтобы перышко колебалось абсолютно ровно при звучании любого регистра голоса. Очевидно, эта постоянная упорная работа и дала свои блестящие результаты, так как его дыхание действительно поражало необъятностью.

Проведя один или два сезона в Большом театре и уже спев Ленского, Смирнов решил ехать совершенствоваться в Италию.

– Однажды он пришел ко мне очень смущенный и не знал, как начать разговор, – продолжала Павловская, – думал, что я обижусь. Однако затем решился и сказал, что хочет пройти в Италии несколько итальянских и французских опер своего репертуара под руководством выдающихся мастеров, со всеми традициями и «фокусами», как он выразился. Я его поцеловала и благословила на этот шаг.

В Италии Смирнов пробыл около трех лет, писал Эмилии Карловне восторженные письма, рассказывал о певцах, о своих успехах, но в Москву собирался вернуться не раньше, чем приготовит «по-настоящему» несколько ведущих партий. Свое слово Смирнов сдержал. Как рассказывала Павловская, уже один его внешний вид свидетельствовал о большой перемене: он возмужал, стал собраннее, тверже, увереннее.

По возвращении из-за границы Смирнов заявил, что хочет выступить прежде всего в «Гугенотах» Мейербера. Все были буквально ошеломлены этой дерзостью, но не отказали: его смелость возбудила интерес. На спевках он не рассеял сомнений, так как выработал уже манеру, которой придерживался всю жизнь: не петь на репетициях полным голосом. Интерес к его выступлению возрастал. На спектакль съехалась вся театральная Москва. Костюмы у Смирнова были свои. И вышел он на сцену, как рассказывала Эмилия Карловна, красивым, стройным, обаятельным… Но едва спел первые фразы, как по залу пронесся неодобрительный шепот – голос был, как и раньше, дребезжащего, вибрирующего тембра. Однако это впечатление длилось недолго.

В первом акте «Гугенотов», как известно, есть романс Рауля, требующий от исполнителя виртуозной вокальной техники, если, конечно, петь его так, как написано автором, – обычно вокальный рисунок романса упрощают: не поют, например, хроматических гамм в двух каденциях, трудных настолько, что им впору быть только в партиях колоратурных певиц. Смирнов же выполнил все указания композитора и показал такое гигантское дыхание и чистоту техники, что зрительный зал замер, словно завороженный. А Смирнов пел, все более покоряя свободой и гибкостью голоса, полнотой своих верхних нот. Тут даже самые упорные скептики вынуждены были изменить суждение о Смирнове. Но подлинный триумф ожидал его в четвертом акте, где он с особым блеском спел труднейший драматический дуэт с Валентиной. После ре-бемоль третьей октавы, которое он взял как-то особенно легко и красиво, публика устроила ему небывалую овацию. Успех был, как говорила Эмилия Карловна, ошеломляющий.

В следующих спектаклях Смирнов спел Надира, герцога Мантуанского, бисируя по нескольку раз песню «Сердце красавицы», и каждый раз с новыми каденциями. Москва признала его, и тут же создался клан «смирнистов» в противовес «собинистам».

Однако Смирнов не стал таким всеобщим любимцем, как Собинов. Прежде всего, голосу Смирнова недоставало красоты тембра, того, чем в избытке владел Леонид Витальевич, особенно в центральном регистре. Изменял ему и вкус, недоставало тонкости музыкального чувства. Большие музыканты, как, например, К. Н. Игумнов, я помню, говорили:

– Слушаешь Смирнова – кажется, прекрасный тонкий мастер, и вдруг – сделает каденцию, головокружительную по виртуозности, совершенную по мастерству, но грубую, мало отвечающую музыке, безвкусную.

Очевидцы рассказывают, что однажды на оркестровой репетиции «Онегина», в сцене ссоры на балу у Лариных, Смирнов закатил длительную фермату на ля второй октавы. Сук настойчиво пытался снять жестом эту фермату, но никак не достигал цели. В конце концов, истощив терпение, он просто положил палочку, воскликнув:

– Конечно, тут фермата, но не на целый же час!

Вскоре после революции Смирнов уехал из России.

Потом, в конце 20-х годов, он дважды приезжал на гастроли, но с «чужим» паспортом.

Успех он имел большой. Пел тогда «Пиковую даму», «Фауста» и ряд концертов. В 1929 году выступал и в Тбилиси. Здесь я уже сам удостоверился в том, что слышал о нем. Дыхание и виртуозность техники поистине поражали. Но исполнение романсов, для которых особенно важна выразительность среднего регистра, меня не очень захватило. Тут я и убедился, что Смирнову действительно недостает строгого художественного вкуса. Например, в конце романса Рахманинова «Весенние воды» он взял на октаву выше проходящее си-бемоль, да еще закатил на нем длиннейшую фермату…

То же самое помешало мне принять целиком его Германа. Правда, за границей выступление Смирнова в «Пиковой даме» имело огромный успех. Но мы тогда уже знали образы Германа, созданные молодым Н. Печковским и прекрасным актером и певцом Б. Евлаховым. Они были в этой партии значительно сильнее, так как обладали не только крепкими голосами, но и ярким артистизмом, неподдельной экспрессией. Смирнову трудно было соревноваться с ними в драматической выразительности образа. Наибольшее впечатление он производил в последнем акте, где арию «Что наша жизнь? Игра!» пел в тональности си-мажор, как указано автором (обычно ее поют на тон ниже, в ля-мажоре), и это было великолепно. Хороши были в его исполнении и сцена грозы в первом акте и некоторые другие эпизоды.

А вообще, должен признаться, вокальное мастерство Смирнова захватывало, удивляло, само по себе являлось искусством. Я и теперь еще с восхищением слушаю его записи (Рауль, Рудольф, Фауст, Надир, Индийский гость) и поражаюсь совершенству техники. Чувствуется, что ему доставляет истинное удовольствие «играть» своим дыханием, открывая его новые и новые возможности. Иногда, увлекаясь «крытым» звуком, Смирнов нарушает правила фонетики, слишком сгущает окраску какой-нибудь буквы, но гласные у него всегда ясные, и звук не теряет своей певучей линии. Так или иначе, записи Смирнова остаются для меня не только источником наслаждения, но и познания. И я должен включить этого певца в число моих «заочных» учителей. Ведь знакомство с искусством Дмитрия Алексеевича Смирнова оказало мне помощь именно тогда, когда передо мной открылись широкие возможности самостоятельного творчества на сцене Большого театра.

Продумывая итоги первых лет моей работы в Большом театре, я теперь глубже понимаю их смысл. Главное было не в тех немногих новых партиях, которые я спел на его сцене. Они оказались «проходными» и не заняли сколько-нибудь прочного места в моем репертуаре. Мне так и не пришлось больше к ним вернуться. И, тем не менее, эти годы сыграли огромную роль в моем артистическом развитии. Тот небольшой опыт сценической работы, с которым я пришел в Большой театр, помог мне войти в его текущий репертуар. Я спел почти все ведущие лирические партии, которые знал: от Ленского до Фауста. Эти годы явились для меня школой высшего мастерства, которую ничто не могло бы заменить – ни крупнейшие педагоги, ни лучшие провинциальные сцены. Нигде больше я не встретил бы такого оркестра и хора, которые не позволяют солисту, если у него есть чуткое ухо и музыкальная душа, петь неточно, небрежно, некрасиво.

Трудно было найти тогда другой симфонический коллектив, который был бы так «сыгран» и обладал бы такой чуткостью, таким благородным, чистым, красивым тембром и безупречностью интонации, как оркестр Большого театра. То же хочется сказать и о его хоре. Вот где отразились вековые традиции русской музыкальной культуры. Я не сомневаюсь, что и теперь, если бы театр выехал с самостоятельными концертами за рубеж, то приобрел бы огромную известность, как многие другие советские музыкальные коллективы. Это подтвердилось огромным успехом выступлений оркестра с симфоническими программами во время гастролей Большого театра в Милане осенью 1964 года.

Ленский – Сергей Лемешев

Я уверен, что оркестр и хор – это непоколебимая основа оперной культуры. В истории Большого театра немало периодов, когда все звенья его творческого коллектива были одинаково сильны и художественно равноценны. Но случались и застои, когда остро ощущалось отсутствие твердой руки, управляющей всем сложным художественным «хозяйством», ослабевала репертуарная работа, редели кадры крупных дирижеров, высокоодаренных певцов. Но оркестр и хор Большого театра, выпестованные вековыми традициями русского искусства, всегда составляют прочный фундамент творческой деятельности крупнейшей советской оперной сцены.

Мне, как и всем, кто пришел в Большой театр в начале 30-х годов, очень повезло. За его пультом стояли великолепные дирижеры, крепко державшие творческую дисциплину, а замечательнейшие мастера оперы образовывали неповторимый по яркости индивидуальностей ансамбль. Это и создавало ту высокопрофессиональную атмосферу, которая благотворно влияла на формирование новой артистической смены.

Я знаю, что многие из тех, кто знаком с биографией Шаляпина, рассказанной им самим, не могут «простить» ему уход из мамонтовской труппы, которая дала возможность проявиться его гению. Но я убежден, что это было неизбежным и закономерным шагом. В 1899 году Шаляпин перерос возможности частного театра, располагающего все же малыми музыкальными ресурсами. Шаляпину была нужна уже значительно более профессиональная сцена, нужна не для славы, а для работы, для движения вперед. И именно годы плодотворной работы Шаляпина в Большом и Мариинском театрах, особенно в первом десятилетии нашего века, явились вершиной в развитии гениального Дара артиста и его мирового признания. Так можно ли переоценить воздействие всей творческой жизни Большого театра на молодых певцов, пришедших в искусство из самой гущи народа?

Многие мои ровесники, певцы Большого театра, потому и сложились в мастеров, что на лучшей русской оперной сцене царила атмосфера высокого художественного профессионализма.

Меня вправе спросить: неужели же жизнь Большого театра в 30-е годы протекала тихо и спокойно, без бурь и сражений, без потерь и неудач, неужели он не переживал трудностей, не имел недостатков?

Конечно, имел. Я уже говорил о нелепостях некоторых постановок. Но как бы порой ни смешно было это «новаторство», оно нередко являлось естественным следствием протеста против старых оперных штампов, доставшихся в наследие от императорской сцены.

Не везло Большому театру часто с руководством, особенно долгое время после Е. К. Малиновской. Назначавшиеся директора очень плохо разбирались в искусстве и внесли в театр чуждый ему бюрократический дух. А ведь театральный народ очень импульсивный, эмоциональный и чутко на все реагирует. Спасала тесная сплоченность всего коллектива, строгая творческая дисциплина, которая неуклонно поддерживалась дирижерами и ведущими мастерами сцены. Главной радостью для меня в эти годы была радость встреч с большими певцами.

В предыдущей главе я в основном немного рассказал о крупных мастерах старшего поколения, с которыми мне выпало счастье встретиться на сцене Большого театра. Здесь мне хочется продолжить этот рассказ и отчасти вспомнить и своих сверстников.

Первым из них я должен назвать Никандра Сергеевича Ханаева. Правда, по годам он значительно старше меня. Но ведь мы вместе с ним поступали в консерваторию. Познакомился я с ним прямо на вступительном экзамене. Никандр Сергеевич сразу обратил на себя внимание. Я не много помню драматических теноров, голоса которых, как у Ханаева, не знали бы пределов в диапазоне, свободно поднимаясь до ре-бемоль третьей октавы. Конечно, это было следствием не только его исключительной вокальной одаренности, но и исключительного трудолюбия, самодисциплины.

Ханаев с юности пел в церковном хоре, и это выработало в нем навыки правильного звуковедения (крикунов там не держали), пластичность голоса, чувство ансамбля. Поступив учиться, он полностью отдался занятиям, хотя ему, начавшему в тридцать один год, это было значительно труднее, чем моим ровесникам. У него уже была семья, которая жила под Москвой. Никандру Сергеевичу пришлось искать «угол» в городе – тогда средства сообщения с пригородом были совсем не такие, как сейчас, и приезжать на занятия из-под Москвы каждый день было немыслимо. В конце концов, Ханаева приютила у себя его консерваторский педагог Л. Звягина. Жил он в небольшой комнатке, которая почти не отапливалась, не хватало дров – ведь это были трудные годы. Зимой, помню, у него было так холодно, что замерзала вода. Не мог он пользоваться и роялем. Поэтому почти каждый день он спозаранку бегал в консерваторию, чтобы немного самостоятельно позаниматься. И все же такие несносные условия не мешали ему много работать дома. Мое уважение к нему возросло во сто крат, когда я узнал, что он занимается сольфеджио без инструмента, пользуясь лишь камертоном (в этом, конечно, ему помогли навыки хорового пения). Он так свободно читал ноты с листа, что выучивал дома романсы и арии, хотя, бесспорно, это требовало большей затраты времени, внимания и сил. Я, например, работал за инструментом и был убежден, что освоил чтение с листа не хуже. Но, увы, скоро мне представился случай разочароваться. Как-то раз мы с Ханаевым зашли в нотный магазин, и он, просматривая вокальную литературу, свободно напевал мелодии с листа – я так и ахнул…

Вот пример, когда необходимость преодолевать трудности закаляет человека, вырабатывает в нем подлинный профессионализм. Именно таким пришел Никандр Сергеевич в театр, и эта его крепкая закалка и огромная трудоспособность обеспечили ему на многие годы ведущее место в блестящей труппе московской сцены.

Когда я поступил в Большой театр, Ханаев пел там уже пять лет, выступая с успехом в таких партиях, как Садко, Князь в «Русалке». Очень скоро мы услыхали его в ролях Радамеса, Германа, Отелло. В Радамесе мне запомнился могучий голос, пластичное звуковедение, создающее впечатление сдержанной страсти, тонкая филировка, волнующее piano. Особенно запал в душу романс Радамеса. Ханаев пел его насыщенно по тембру и вместе с тем очень свободно, легко преодолевая «коварство» этой трудной партии. Великолепной оказалась и московская постановка «Отелло» Верди, музыкальным руководителем которой был Мелик-Пашаев (режиссер – Н. В. Смолич). Я хорошо помню этот спектакль, даже его афишу: Отелло – Н. Ханаев, Дездемона – Г. Жуковская и Е. Межерауп, Яго – Дм. Головин и В. Политковский, Кассио – Н. Тимченко…

Как сейчас, вижу появление Отелло в первом акте, в сцене бури, которая вся проходила на большом драматическом подъеме. Заключительный дуэт первого акта – одна из самых замечательных лирических вершин вердиевской музыки. Дездемона – Межерауп, молодая, красивая, женственная, была обаятельна в этой партии. И голос Ханаева, потрясавший в сцене бури, здесь источал море ласки, нежности, любви. Вообще с первого выхода Отелло – Ханаева театр словно наполнялся блестящим, проникнутым горячим темпераментом голосом. И в этом он мог бы поспорить с лучшими итальянскими певцами, особенно в знаменитом дуэте Отелло и Яго во втором акте.

Я в те времена увлекался записями Титта Руффо и Карузо и могу смело сказать, что, слушая в «Отелло» Ханаева и Головина, не только не был разочарован, но даже ощущал внутренний подъем и гордость. Наши певцы захватывали не только блеском, но и правдой исполнения.

При этом Ханаев внешне был очень сдержан, даже, я бы сказал, скуп, а весь эмоциональный «заряд», весь темперамент вкладывал в содержание звука, в слово.

Не могу не вспомнить об его образах в советских операх: Григория в «Тихом Доне», матроса Матюшенко в «Броненосце «Потемкин». Н. Ханаев и Б. Евлахов были чудесными Григориями, В. Давыдова прекрасно пела Аксинью, Е. Кругликова и Н. Шпиллер – Наталью. Спектакли пользовались большим успехом. Особенно запомнилась сцена Ханаева – Григория с Давыдовой – Аксиньей. Какая стихийная ширь характера, какая сила любви звучали в каждой его фразе! И по контрасту – сцена с молодым баричем, Листницким. Ханаев уже выходил на сцену с такой яростью, что, казалось, он не стрелять будет, а просто прикладом убьет помещика.

Максакова рассказывала, что очень боялась Ханаева в «Кармен». Когда в четвертом акте он с профессиональной сноровкой раскрывал наваху, Мария Петровна всегда трепетала, опасаясь, что он ее и в самом деле зарежет, – так кипел гнев отчаянья в его взгляде…

Вижу, как сейчас, его Матюшенко. Это тоже был очень убедительный образ, хотя вокально певцу негде было развернуться – музыки явно не хватало. Но, вероятно, Никандру Сергеевичу помог жизненный опыт: ведь он сам прошел тяжелый солдатский путь Первой мировой войны и встречался в армии с революционерами-большевиками.

Там, где нужны были сила, «звон металла», певец был в своей стихии: его богатство представлял ярко выраженный драматический тенор – голос, как известно, редкий, особенно теперь. Известно также, что голоса большой звуковой насыщенности труднее поддаются обработке: труднее приобретается гибкость, умение владеть всеми красками голоса, всем диапазоном вокального мастерства. Но трудоспособность Ханаева обеспечила ему победу и в этой области. Он так свободно распоряжался голосом, что мог приспособиться к любой партнерше, с самым легким голосом. Незабываема была, например, сцена с Волховой во второй картине «Садко». С кем бы он ни пел – с Е. Катульской или Е. Степановой, их голоса великолепно сливались в этом красивейшем дуэте, требующем необычайной гибкости и нежности звучания, легкого, как журчание ручейка, и в то же время насыщенного внутренней силой, как бьющий из-под земли родник.

Сравнительно поздно, уже в конце 30-х – начале 40-х годов, он спел – и блестяще – такие партии, как Собинин в «Сусанине», Абесалом, Зигфрид в «Валькирии». Это же мастерство дало возможность артисту прекрасно исполнять труднейшие в вокальном отношении партии, когда он уже перешагнул за шестьдесят лет.

В театре привыкли к тому, что Никандр Сергеевич являлся на первую же спевку в такой готовности, будто пел партию много лет. Мы, молодые певцы, поражались: «Вот что такое труд!» Почему же Ханаев всегда был в таком «тренаже», почему всегда знал то, что ему полагалось? Да потому, что он всю свою жизнь, весь распорядок быта, все мысли подчинял целиком интересам театра, своей профессии. Это обеспечило ему и редкое певческое долголетие – ведь такие партии, как, например, Садко или Герман, он пел почти всю свою большую творческую жизнь.

Я навсегда сохраню воспоминание о последнем выступлении Ханаева в партии Германа. Это был утренний спектакль. Никандра Сергеевича попросили срочно заменить заболевшего исполнителя. И он великолепно спел – горячо, взволнованно, свободно, захватив весь зрительный зал. В последнем антракте я зашел к нему и сказал:

– Ника, как ты замечательно сегодня поешь!

Ханаев ответил:

– Это, вероятно, потому, что на прошлой неделе мне исполнилось шестьдесят восемь!

Случай неслыханный в истории драматического пения! То, чем обладает Ханаев, – бесценно. Его творческая биография – это подвиг труда и вдохновения, таланта и великой требовательности к себе…

Дм. Головин представлял полную противоположность Ханаеву! Натура стихийная, прямо-таки «начиненная» противоречиями! Головин был одним из немногих певцов, которые позволяли себе приходить на репетиции несобранными, взбудораженными. Но, по-моему, происходило это не от легкомысленного отношения к делу. В этом находил выражение бурный артистический темперамент певца. Вероятно, иначе он просто не умел работать. Он вечно с азартом вступал в конфликты с дирижерами, нередко дезорганизуя этим ход репетиции.

Естественно, что выступления Головина в спектаклях были очень неровные.

Но в пору своего расцвета, в конце 20-х и начале 30-х годов, он часто пел так, как, пожалуй, до него никто не пел. Голос его по диапазону представлялся бесконечным, казалось, его вполне хватило бы на двух певцов! Поражала не только сила звука, но также легкость и свобода, с которыми он преодолевал все технические трудности. И артистический темперамент певца был под стать его вокальному дарованию. Когда Головин был «в ударе», на сцене, за кулисами и в зрительном зале царил праздник, небывалый подъем. После его первых выступлений в «Демоне» на тбилисской сцене, помню, не только зрители, но и многие из певцов словно шалели от той стихии звука и мощного драматизма, который обрушивал на них Головин.

Или Фигаро! Умный, темпераментный, полный какой-то обаятельной хитрости. В его герое словно ожила блистательная находчивость создателя «Женитьбы Фигаро».

Поэтому с ним было петь необыкновенно легко: мой Альмавива мог целиком положиться на «фонтан идей» Фигаро – Головина.

А Борис Михайлович Евлахов! Мне кажется, что этот замечательный артист, имевший в свое время огромный и заслуженный успех у публики, сейчас несколько забыт. Напрасно. В даровании Евлахова счастливо сочетались великолепные сценические данные – стройная, высокая фигура, правильные черты лица, еще более выигрывавшие под гримом, а главное, всегда живые, озаренные искренним чувством глаза и красивый лирико-драматический голос, музыкальность, острое чувство сцены, талант к перевоплощению. Душевное благородство, такт, скромность, которые были так свойственны Борису Михайловичу в жизни, он приносил с собой на сцену, и эти черты всегда придавали его образам необычайно привлекательный отпечаток интеллигентности, сердечной теплоты и обаяния.

Когда Евлахов – Герман появлялся впервые на сцене, он сразу приковывал к себе внимание: бледный – не от грима, а от внутренней взволнованности, действительно поглощенный одной мыслью, одним чувством, со взглядом, словно углубленным в себя…

Помнится и его Радамес. Особенно хорош был Евлахов в сцене судилища, когда он с глубоким негодованием отвергал любовь Амнерис, предпочитая умереть, но остаться верным своему чувству к Аиде. Вспоминал я Евлахова и тогда, когда слушал гастрольный спектакль «La Scala» «Турандот». В Большом театре эта опера Пуччини шла в 30-х годах с великолепным составом, в котором одно из центральных мест занимал Евлахов – Калаф. Как всегда, он был очень хорош внешне, но главное – пел на огромном «нерве», казалось, что большая напряженность тесситуры этой одной из труднейших теноровых партий только лишь способствовала обогащению его вокально-сцениче-ской палитры. В охватившем Калафа чувстве любви к Турандот Евлахов находил столько нюансов, красок, был так разнообразен в своих отношениях к отцу, к Лиу, что перед нами представал не сказочный принц, а живой человек, со многими присущими ему чертами характера. Даже когда Калаф, рискуя жизнью, открывал свое имя жестокой принцессе, это находило оправдание именно в той душевной искренности, которую певец сообщал герою. Артистизм Евлахова захватывал и в партии Рудольфа.

Эту партию вместе с Б. Евлаховым и А. Алексеевым готовил и я в новой постановке «Богемы» в 1934 году под управлением Л. Штейнберга.

Рудольфа я пел уже в Тбилиси, и встреча с этой партией на сцене Большого театра мне не дала новых впечатлений, тем более что дирижер и режиссер не ставили перед собой больших художественных задач. Нам предоставлялось действовать самостоятельно, искать образ прежде всего в музыке, в пении.

В спектакле мне запомнились прежде всего мои партнеры. Мне очень нравился А. Содомов в партии Коллена, тепло и проникновенно певший свое ариозо (прощание с плащом). Для этого замечательного певца, обладающего красивым, чисто оперным голосом, вокальных трудностей как будто не существовало. Он пел, отдаваясь чувству, даже и не помышляя о технической стороне: все удавалось само собой. Непринужденное, тонкое, грациозное пение Катульской и Барсовой в сочетании с присущим обеим певицам виртуозным блеском гармонировало с образом взбалмошной, капризной парижской гризетки. Но в последнем акте вдруг перед нами представала другая Мюзетта – человечная и трогательная. Очень любил я в роли Мими Жуковскую, изумлявшую выразительной красотой голоса. Уже в самом его звучании рождался образ – всегда мягкий, трогательный, искренний и удивительно женственный. Я уверен, что для партии Мими, в противоположность Мюзетте, более подходит крепкое лирическое сопрано, ведь надо, чтобы ярко и драматично прозвучали центральный эпизод ее рассказа в первом акте (особенно этого требует плотная оркестровка), квартет и дуэт в третьем. Так и партия Рудольфа, мне кажется, требует крепкого голоса. Для чисто лирического тенора она тяжеловата и по очень насыщенной красочной оркестровке и по таким эпизодам, как сцены второго акта, драматический квартет третьего. Мне всегда нравилась музыка Рудольфа, но я не очень часто позволял себе петь эту партию, чувствуя, что она создана для более крупного звука, нежели мой. Кстати сказать, например, партия Ромео, несмотря на то, что она более эмоциональна, страстна, горяча, написана, мне кажется, именно для лирического голоса. А вот Рудольф, как и большинство теноровых партий Пуччини, рассчитан на меццо-характерный или лирико-драматический голос.

Поэтому я предпочитал в этой роли Б. Евлахова.

Во второй половине 30-х годов был осуществлен ряд интересных постановок, во многом вдохновленных инициативой Самуила Абрамовича Самосуда, тогда только пришедшего на пост главного дирижера и художественного руководителя Большого театра.

И все же главной бедой театра этих лет, как, впрочем, и многих других оперных коллективов, была бедность современного репертуара.

Огромному и в силу этого малоподвижному аппарату Большого театра трудно было приспосабливаться к экспериментам.

Он не принимал быстротечных явлений современной западной оперы, в то время влиявших на репертуар ленинградских оперных театров и отчасти московского музыкального театра имени Вл. И. Немировича-Данченко («Джонни наигрывает» Э. Кшенека). Но был и слишком «надежно» отгорожен от интересных произведений зарубежных композиторов нашего века. Слабая «маневренность» театра, застойность его репертуара мешали творческой активности коллектива. Лишь очень немногим певцам моего поколения удалось воплотить на его сцене образы новых героев. Для них понадобились могучие героические голоса, способные создать мощные характеры. В новом репертуаре сразу же выдвинулись такие певцы, как А. Пирогов, Н. Ханаев, Б. Евлахов, В. Давыдова, Н. Чубенко. Лирическим же певцам почти нечего было петь в советских операх: партий для нас почему-то не писали. Вплоть до 1955 года, когда был поставлен «Никита Вершинин» Д. Кабалевского, мне так и не удалось исполнить сколько-нибудь значительную роль в советской опере. Двадцать пять лет, то есть лучшие годы моей артистической жизни, я был лишен возможности воплотить те образы, которые так хорошо знал в жизни. И сейчас, слушая молодых певцов, добившихся признания в советской опере, я радуюсь за них и немного грущу о себе…

Но я бы покривил душой, если бы не сказал, что эти мысли родились у меня значительно позже. Во все годы я не испытывал недостатка в творческой работе, проходя в Большом театре свои «университеты».

Что же касается чувства нового, то я уверен, что если артист им обладает, то это неизбежно скажется в его творчестве. К тому же мне встретилась все-таки партия, в которой я почувствовал возможность выразить что-то близкое духовному миру современного человека. Это – Владимир Дубровский, одна из самых любимых моих ролей, доставившая много творческой радости и волнений. Его я спел впервые в 1936 году.

Ни один из моих прежних героев, кроме Ленского, не был мне так дорог и знаком, как Дубровский, быть может, потому, что я хорошо помнил свое детство, чувство зависимости и унижения бедности…

Источник мужественного благородства Дубровского – в ненависти к грубой силе, произволу, рабству. Разве в этом романтическом облике «разбойника», страшного только богатым помещикам, купцам и царским чиновникам, готового всегда вступиться за обиженных и несчастных, не воплотились некоторые черты декабристов, их идеалы, их ненависть к деспотизму феодального строя?

Вот где мне пришла на помощь уже выработавшаяся привычка анализировать литературный образ, отчетливо устанавливать психологические связи, отношения с тем или иным персонажем оперы. Здесь, даже более чем в Ленском, для меня был ведущим прежде всего образ, созданный Пушкиным. Но Пушкиным, понятым сегодняшним сознанием народа, который навсегда стер с лица своей земли произвол и социальное неравенство.

Музыку Направника, отважно взявшегося за пушкинский сюжет, конечно, не назовешь классической. Замечательный дирижер, он как композитор не был самостоятелен, испытывая большое влияние Чайковского, создателя русской лирической оперы. История Дубровского в опере – это прежде всего история его личной судьбы, его любви к Маше. Не случайно подлинной кульминацией оперного действия служит последний акт. Только здесь Маша наконец узнает в своем возлюбленном «страшного» Дубровского, и за их первым любовным дуэтом (если не считать «французского» дуэта в третьем акте) тотчас следует трагический финал… Но если оперу Направника нельзя причислить к шедеврам классики, то и нельзя отказать ей в известной цельности и стройности драматургии, в удачно скомпонованном либретто. Действие развивается естественно, а все события происходят логически последовательно. Но самый образ Дубровского в музыке не претерпевает особого развития и даже нередко противоречит характеру пушкинского героя.

Я люблю весь первый акт – дуэт с отцом, трио и, наконец, заключительную сцену, написанную просто, убедительно и сильно. Всего несколько слов у меня в этой сцене: «Родитель мой, Андрей Гаврилович, веленьем божиим скончался, молитесь за него».

Но сама музыка и обстановка действия подсказывают выразительные краски голоса. И смотря по настроению, я пел ее по-разному: с чувством скорби, обостренной справедливым гневом, жаждой мести обидчику; с чувством отчаяния от внезапного одиночества; ей можно было придать и оттенок жалобы, и характер твердости. Я старался выбрать мужественные интонации, но проникнутые сознанием тяжелой непоправимой утраты, глубокого душевного горя.

И строго, и стройно звучала затем прекрасная по музыке молитва хора, глубоко эмоционально завершающая первую картину.

Вторая картина очень трудна. Исполнитель партии Дубровского всегда должен помнить, что после столкновения с пьяными приказными, сцены с насыщенной, густой оркестровкой, где нужны сильные акценты, крепкое звучание голоса в отдельных драматических фразах, следует проникновенный речитатив и известный романс, которого с нетерпением ждут слушатели. Здесь нужно красивое лирическое звучание, чистый, ласкающий тембр. А между тем и здесь есть свои «рифы». Часто встречается переходная в верхний регистр нота фа-диез, которая для многих теноров служит камнем преткновения. Для нее трудно найти и сохранить единое звучание. Но заключительное си второй октавы берется легко и удобно, если, конечно, эта нота есть в голосе певца. В целом вся сцена написана эффектно и всегда находит отклик в зрительном зале. Но она не лишена сентиментальности, и все здесь зависит от вкуса исполнителя. Романс можно петь красиво и мужественно, но стоит лишь чуть «нажать», расчувствоваться, как тотчас впадешь в слезливость, мелодраматичность. И тогда образ Дубровского сникнет, раскиснет, утратит свое благородство и обаяние. Очень важно найти для этого эпизода и необходимое сценическое положение. Режиссеры часто помещают исполнителя то слишком глубоко, где-нибудь на крыльце дома, то, наоборот, на авансцене, заставляют обыгрывать в паузах медальон с портретом матери и т. д. А между тем самое важное здесь найти естественную, спокойную мизансцену, правильное поведение, ничем не отвлекающее от музыки ни исполнителя, ни слушателя. Естественность, непосредственность – обязательное условие для правдивости каждого сценического образа, тем более для Дубровского. Но этой естественности певец никогда не добьется, если будет искать эффектных внешних мизансцен. Тут все определяется лишь движением его души, которая должна чутко отзываться на музыку.

Для меня эта сцена была, пожалуй, наиболее сложной в спектакле. Я знал, конечно, что романс Дубровского – один из любимых зрителями «номеров» оперы, что они не замедлят наградить за него певца щедрыми аплодисментами. Но… я не чувствовал необходимости его петь! Горькая обида, ярость и Гнев, отчаяние разлуки с родным домом, со всем, что здесь любил Дубровский, мало отвечают сугубо лирической окраске романса. Я чувствовал неорганичность, «оперность» этого номера, родившегося, несомненно, как дань традиции тенорового «амплуа».

Поэтому я особенно упорно искал здесь приспособления, чтобы оправдать настроение романса, сгладить сентиментальные фразы и подчеркнуть, насколько это было в моих силах, пафос чувства моего героя. Помогал в этом речитатив:

Итак, все кончено… Судьбой неумолимой

Я осужден быть сиротой…

Еще вчера имел я хлеб и кров родимый,

А завтра встречусь с нищетой!..

Покину вас, священные могилы,

Мой дом и память юных детских лет.

Пойду, бездомный и унылый,

Путем лишения и бед!

Здесь почти все можно спеть строго, с необходимой собранностью, но две последние строчки, особенно слова «бездомный и унылый», невольно тянули на плаксивость и никак не отвечали характеру Дубровского. И я всегда на этих словах делал какое-то движение: менял положение, иногда переходил на другое место, чтобы отвлечь внимание зрителей от этой фразы, сгладить ее унылость.

И если романс, как бы его ни спеть, все же нарушает, останавливает «сквозное действие» образа, то новый толчок ему дает последующая сцена – доносящаяся из дома пьяная песня приказных. Вновь Владимира охватывает возмущение, которое в свою очередь вызывает действенность, энергию, решительность. Особенно поддерживают в нем эти чувства дворовые люди, прежде всего кузнец Архип[1], которые собираются к дому с топорами и вилами, чтобы разделаться с приказными.

– О боже! Слуги возмущены, а я, сын, колеблюсь и боюсь!

И Владимир решает сжечь дом, чтобы ничего из того, что было дорого отцу, не перешло в руки Троекурова. Так стихийно Дубровский становится на путь мстителя, и этим определяется его дальнейшая судьба.

Для меня всегда было важно найти настроение в третьем акте, когда Дубровский в облике француза Дефоржа появляется в доме Троекурова. В первой сцене Маши и Владимира исполнителей вновь подстерегает опасность впасть в слащавость, раскиснуть в любовной «патоке». Конечно, французский дуэт «Ne jamais la voir, ni l’entendre, ne jamais tout haut la nommer…»[2] должен прямо намекать на возникшее в них чувство. Но нельзя «играть» смущение, подчеркивать его, когда их застают князь Верейский и Троекуров, нельзя заглядываться на Машу, когда она поет вокализ. Все это не только мельчит чувство, сообщает ему сентиментальность, фальшь, но и разрушает веру зрителя в то, что перед ним действительно Дубровский. Ведь он, конечно, не может позабыть ни того, что вошел в дом под именем гувернера и ему не положено заглядываться на дочь Троекурова, ни особенно того, кто он на самом деле; как он должен быть осторожен, чтобы не разоблачить себя! Но, разумеется, надо найти момент: один жест, один взгляд, но настолько выразительный, чтобы зритель сразу понял: Машу и Владимира уже связывает взаимная симпатия. Однако, чтобы найти этот взгляд, надо прожить всю сцену, прочувствовать ее со всей эмоциональной полнотой, внутренней насыщенностью. Кульминация как всей оперы, так и образа Дубровского – последняя сцена с Машей и его смерть – лучшее, что есть в опере по музыке. Эти сцены просто невозможно петь без увлечения, без горячности. И в этом меня всегда поддерживали крупные дирижеры, хотя в целом они не очень-то жаловали творение Направника.

Но, говоря о последней картине, где впервые в опере поднимается яркая эмоциональная волна большого драматического накала, я не могу не вспомнить с благодарностью моих партнерш в роли Маши в Большом театре. Их было три: Надежда Самойловна Чубенко, Елена Дмитриевна Кругликова и позже – Софья Григорьевна Панова. Эти талантливые певицы очень любили партию Маши, трепетно и искренне исполняли ее, и мне было с ними легко, даже несмотря на то, что они все были очень разные и по характеру голоса, и по артистическому темпераменту. Кругликова создавала обаятельно-мягкий лирический образ. Голос Чубенко более «плотный», лирико-драматический, но ее музыкальность и внутренняя лиричность тоже придавали облику Маши большую женственность. Панова же обладала драматическим сопрано, казалось, совсем не подходившим к моему голосу. Но в Маше она умела находить и мягкость звука, и задушевность. Я чувствовал, что и они поют со мной с удовольствием, чутко отзываясь на все оттенки моих переживаний.

В последней сцене Дубровский неожиданно обращается к Маше по-русски, и она с волнением спрашивает:

– Кто вы?

– Несчастный человек, судьбой гонимый и людьми, бездомный сирота… Я… – я Дубровский! – отвечает он.

Эта фраза опять может потянуть к сентиментальности, к желанию вызвать сострадание к себе. И, подходя к этому месту, я внутренне настораживался, заставляя себя произнести признание так, чтобы не разжалобить Машу. Мне было очень важно, чтобы естественно звучало ее восклицание: «Вы Дубровский?! Боже мой!» Тут не было ни страха, ни слез, слышались лишь любовь, радость узнавания и невысказанный вопрос: «Что же нам теперь делать?!» Этим исполнительницы очень облегчали дальнейшее мое поведение, переключение на новый градус эмоционального накала. Ключ к этой сцене уже был найден. Волна большого горячего чувства, обостренного напряженной обстановкой, увлекала меня и поднимала куда-то высоко-высоко. Я ничего не видел, кроме Маши, ничего не ощущал, кроме радости быть с нею, говорить ей о своей любви, обо всем, что нас с ней связывало. Это была та кульминация, которую ждали и мы, исполнители, и зрители.

Впервые я спел «Дубровского» на сцене филиала Большого театра в сезоне 1936/37 года. Ставил оперу Тициан Шарашидзе – верный последователь Станиславского. Он не навязывал артистам свое видение образа, не перегружал их сценическими задачами, но всегда стремился навести нас на правильное ощущение роли. Поэтому для исполнителей, которые сами умеют мыслить, привыкли самостоятельно работать, искать, Шарашидзе – очень милый человек – был хорошим другом и помощником. Дирижировал оперой В. Небольсин.

Дубровский так и остался моим любимым героем. Его я пел долго, вплоть до 1951 года, когда участвовал в спектакле юбилейной декады, посвященной 175-летию Большого театра.

В 1960 году я спел эту партию в телевизионном спектакле с Верой Николаевной Кудрявцевой в роли Маши и вообще с новым составом исполнителей. Приходится сознаться: я очень сожалею, что принял участие в этой постановке, поддавшись соблазну вновь встретиться с Дубровским. Дело не только в том, что оператор еще более «состарил» меня, а вместе со мной и героя, но вообще работа велась наспех, небрежно, что, как видно, часто еще бывает на телевидении. Небольшая «игровая» площадка, примерно около пяти квадратных метров, очень ограничивала движения, что совершенно неприемлемо для роли Дубровского. Я чувствовал себя буквально скованным по рукам и ногам. Мне это страшно мешало, отвлекало от жизни образа.

В таких же условиях, кстати, проходила и работа над телевизионной постановкой «Демона» с Георгом Отсом в заглавной роли. Я пел Синодала. Этот спектакль, по-моему, также мало удался. И я был крайне удивлен, узнав, что постановке присужден поощрительный диплом… второй степени! Но что это за искусство «второй степени»? И здесь мне снова хочется вспомнить моих товарищей, партнеров по спектаклю «Дубровский» в Большом театре, которые своим первоклассным исполнением так помогли мне в поисках образа.

С. Красовский превосходно пел партию старого Дубровского. Поэтому его обида, его смерть не могли не взволновать меня. Умирающий в нищете, раздавленный жестокостью вельможного самодура, отец Владимира представлялся мне таким же обездоленным, как и крепостные крестьяне. Его слова: «Мой сын, тебе я завещаю моим врагам заклятым месть» – звучали у меня в ушах весь спектакль. Это окрашивало даже любовь Владимира к Маше в трагические тона и, вероятно, помогло избежать опасных «рифов» сентиментализма в партии Дубровского.

Немало способствовал этому и Леонид Филиппович Савранский – Троекуров, очень жестокий, взбалмошный, властный характер. Когда я встречался с ним на сцене, то он всегда представлялся мне тупой и грозной силой. Рядом с таким Троекуровым мне легко было быть осторожным, не позволять своему Владимиру забываться. Леонид Филиппович говорил, что любит петь со мной в «Дубровском», что лиричность моего образа по контрасту помогает ему строить образ Троекурова: и действительно, на сцене он был зверь зверем.

Выдающийся певец и актер, Савранский глубоко запал мне в память еще с консерваторских лет, поразив раз и навсегда сценической культурой, музыкальностью, отличным владением словом, фразой. Взрывчатый темперамент Савранского не оставлял равнодушным никого, и в то же время артист обладал тактом и чуткостью большого художника. Не случайно именно Леонида Филипповича я всегда вспоминаю в ролях…

Вот раздвигается занавес. Грязной – Савранский неподвижно сидит в кресле, подперев голову руками. Он молчит, но видно, что он чем-то подавлен, угнетен… И когда вдруг раздается признание: «С ума нейдет красавица! И рад бы забыть ее, забыть-то силы нет!» – сразу становилась понятной огромная тоска опричника, терзающегося от безответной любви… В словах: «Куда ты, удаль прежняя, девалась, куда умчались дни лихих забав?» – вспыхивал бесшабашный, стихийный характер, хотя кроме слова-звука певец ни к чему иному не прибегал.

Будучи среднего роста, Савранский умел создавать впечатление человека огромной физической силы. Когда он пел: «Бывало мы, чуть девица по сердцу, нагрянем ночью, дверь с крюка сорвали, красавицу на тройку – и пошел!» – то казалось, что он может не только дверь выломать, но и весь дом по бревнышку расшвырять, а девушку унести, словно перышко. Настолько Савранский владел секретом сценической выразительности.

В его прощании с Марфой в финале оперы («Люблю, как буйный ветер любит волю») звучала могучая сила, буря страсти и отчаяния, любви и боли и вместе с тем какой-то горькой удали!

Такое же сильное впечатление Савранский оставлял, когда пел князя Игоря: это был настоящий русский витязь, богатырь. А разве можно забыть его Амонасро! Одна фигура эфиопского царя была воплощением мощи и ненависти: необыкновенно развитая мускулатура, огромные бицепсы, сверкающие белки глаз на темном, искаженном яростью лице. Казалось, что ему ничего не стоит разорвать цепи, которыми он скован. Иным был его мрачный рыцарь Тельрамунд в «Лоэнгрине» – сдержанный, суровый, но тоже масштабный характер.

Внешнее впечатление сливалось с впечатлением слуховым. У Савранского был отличный драматический баритон – звучный, ровный, яркого металлического тембра.

Но когда было надо, он звучал, как бас. Я слышал многих Борисов Годуновых, но скажу по совести, что Савранский мог выдержать сравнение с лучшими исполнителями этой партии. Его умение быть на сцене одновременно пластически сдержанным и страшно напряженным, пламенным внутренне, как нельзя лучше подходило к партии Бориса, под монаршими одеждами которого в тоске и бессилии плакала душа…

А в жизни Леонид Филиппович – необычайно скромный, добрый и тактичный, на редкость «человечный» человек, иной раз простодушный, как ребенок. К своим товарищам по сцене, особенно молодым, относился он с теплой нежностью и вниманием, поражая нас щедростью своей души.

Да, многим я обязан судьбе тем, что мне посчастливилось в начале своего артистического пути встретиться с такими мастерами оперной сцены, с такими ярчайшими индивидуальностями! Вот это была самая настоящая, самая главная моя школа певческого искусства!

Слово о Лемешеве

Борис Покровский

С.Я. Лемешев явление в истории русской оперы. Для нашей пользы, для будущих поколений это не должно быть пустым, хотя и красивым звуком; это предмет для исследования, внимания, пример и опыт советского оперного искусства. Нужный, необходимый. В артистической натуре этого человека было редкое сочетание одухотворенности, идущей от народного духа, с высоким профессионализмом актера-певца. Деловая репетиция рождала естественность, логику и озаренность существования образа на сцене. Голос, внешность, природа темперамента, обаяние – все было сцементировано точным пониманием и ощущением образа, жило в единстве, гармонии. Это дар, это труд, это пример и, увы, неповторимость.

Иван Петров

Много лет мы вместе с Сергеем Яковлевичем проработали в Большом театре. За эти годы между нами сложились теплые, дружеские взаимоотношения. Мне не забыть необыкновенно ласкового его отношения ко мне. «Ванечка», – всегда называл он меня. А ведь «Ванечка» был на голову выше Сергея Яковлевича. Но мне кажется, что это происходило от того, что я был моложе Лемешева на 17 лет, поэтому он и обращался ко мне по-отечески ласково. Мы, все актеры, в особенности молодежь, боготворили Сергея Яковлевича и относились к нему с большой нежностью и любовью.

И вот теперь я задаю себе вопрос: чем же всем нам так дорого имя Сергея Яковлевича Лемешева? Ну, прежде всего, наверное, тем, что он обладал прелестным голосом, которым превосходно владел. Он обладал также безупречной музыкальностью. Весь его сценический облик был чрезвычайно привлекателен, и к этому еще нужно добавить великолепный актерский дар певца. Но, думаю, что одной из главных причин успеха Лемешева являлось его необыкновенное обаяние, которое проявлялось у него всюду. И в жизни, и на сцене, и в пении, и в актерском поведении, в каждой фразе, в каждом слове – всюду артист излучал этот чудесный дар. Когда заходит речь о Сергее Яковлевиче Лемешеве, когда звучат его записи, у меня невольно возникает образ замечательного русского человека со светящимися серо-голубыми глазами и обаятельнейшей улыбкой. Таким остался в памяти Сергей Яковлевич Лемешев.

Евгений Светланов

Там, где появлялся Лемешев, всегда появлялось большое искусство. Он нес с собой неистощимый заряд, «заряд положительных эмоций». Искусство Лемешева, с моей точки зрения, искусство солнечное, искусство светлое, искусство жизнеутверждающее, искусство, зовущее к жизни, делающее человека чище, вызывающее в его душе самые лучшие отзвуки струн сердца… Его голос, запечатленный на магнитофонной ленте, в грамзаписи, звучит и будет звучать неизменно, доставляя великую радость людям.

Наталия Шпиллер

Единственная опера «Фауст» Гуно, где Сергей Яковлевич Лемешев является партнером в полном смысле слова. Мне – Маргарите часто приходилось с ним петь. Обаяние его теплого голоса, поэтическая внешность, пластичность сценического решения создавали особенное возвышенное настроение. Рядом с ним хотелось выразить глубокие чувства любви и отрешиться от серых моментов повседневности. Сергей Яковлевич своим искусством уводил слушателей в мир прекрасного, и в этом была сила замечательного артиста.

Соломон Хромненко

С удовольствием вспоминаю то время, когда вместе с Сергеем Яковлевичем я выходил на сцену в операх «Травиата» и «Риголетто». Он пел Альфреда и Герцога, а я Гастона и Борсу. По мизансцене я был рядом с ним и мог вслушиваться в его красивый голос, интонацию, улавливать нюансы, которыми было богато его исполнение. Время шло, и позже я слушал Сергея Яковлевича в концертах. С каким увлечением пел он романсы русских, западных композиторов, народные песни. А концерты, в которых Сергей Яковлевич спел сто романсов П.И. Чайковского, стали большим событием камерного вокального искусства. Я уверен, что в памяти любителей музыки еще долгие годы будет звучать замечательный голос Сергея Яковлевича Лемешева, щедро оставленный им на грампластинках и в записях.

Павел Лисициан

О Сергее Лемешеве можно писать без конца. Он один из самых легендарных певцов XX века. Принадлежит он к числу тех певцов, которые наделены всем. Отличным голосом и внешностью, прекрасной вокальной школой, ярким полетным звуком, большим темпераментом, предельной выразительностью и безукоризненным вкусом. С первых дней работы в Большом театре он обратил на себя пристальное внимание и быстро вошел в репертуар, хотя в то время в театральной труппе было много отличных теноров. За короткий срок он стал любимцем публики, а впоследствии ее кумиром. Сережа был первоклассным камерным певцом. Для меня он был отличным чутким партнером. А слушая его в спектаклях и концертах, я получал искреннее наслаждение. У меня за 35 лет моей работы в оперных театрах разных стран мира было много партнеров, но Сережа остался самым дорогим. Сколько буду жить, столько буду с благодарностью вспоминать моего любимого друга.

Вероника Борисенко

О Сергее Яковлевиче Лемешеве много сказано видными людьми искусства… Я имела счастье выступать на сцене Большого театра в течение 30 лет. Я пела с ним в опере «Майская ночь» и в опере «Князь Игорь». Эти две оперы нами записаны па пленку и вошли в золотой фонд нашей страны. С.Я. Лемешев прекрасный партнер, исключительно отзывчивый товарищ, и я думаю, что не было человека, которого он не освещал бы своей неотразимой обаятельностью, сердечностью и доброжелательностью. Общение с ним навсегда вошло в мое сердце, и я благодарю судьбу за совместную творческую работу с ним, она сохранилась у меня навечно. Спасибо, что был такой артист и человек.

Бронислава Златогорова

Сергей Яковлевич, милый Сережа! Так мы тебя называли. О тебе нельзя говорить в прошлом. Ты передо мной, как живой. Такой же обаятельный, очаровательный, душевный, жизнерадостный. Я помню все твои роли, в особенности те, в которых мы были рядом. А партнер ты был чудесный! Во всех ролях ты был так органичен, что я верила тебе беспрекословно. Ты в моей душе навсегда.

Кира Леонова

Выдающийся мастер советской оперной сцены, талантливый артист, красивый, обаятельный человек– такой в моей памяти Сергей Яковлевич Лемешев. Моим первым спектаклем на сцене Большого театра был «Евгений Онегин» П.И. Чайковского. Состав исполнителей был великолепным: Н. Шпиллер, П. Селиванов, М. Рейзен, Е. Вербицкая, дирижер Б. Хайкин и Сергей Яковлевич Лемешев. На репетиции в сценах Ольги и Ленского он очень доброжелательно помогал мне преодолеть смущение и некоторую скованность со свойственным ему обаянием и простотой. Кроме «Евгения Онегина» я пела с Сергеем Яковлевичем в спектаклях «Фра-Дьяволо» Обера, «Никита Вершинин» Кабалевского, «Снегурочка» Римского-Корсакова. Даже если взять только перечисленные спектакли, можно увидеть почерк большого Мастера. Блестящий, ловкий, галантный Фра-Дьяволо, героический Син-Биу, мудрый Берендей – все роли были глубоко продуманы и ярко очерчены. Участие Сергея Яковлевича в спектаклях всегда придавало им особую приподнятость и праздничность. Особенно надо отметить спектакль «Вертер» Массне, поставленный в 1957 г., где С.Я. Лемешев выступил как исполнитель главной роли и постановщик спектакля. Работал он очень вдохновенно, и спектакль получился очень живым и трепетным. Моя работа над ролью Шарлотты – одно из самых ярких воспоминаний в моей творческой жизни. Я бесконечно благодарна судьбе за то, что она позволила мне работать и общаться с таким ярким художником, каким был и остается Сергей Яковлевич Лемешев.

Иван Козловский

Творческий музей Сергея Яковлевича Лемешева – это продолжение жизни. Чем больше мы вспоминаем об ушедших, тем дольше они живут среди нас.

Зураб Соткилава

Я считаю, мне очень не повезло в жизни! Я не слышал и не видел Сергея Яковлевича Лемешева на сцепе. Должен признаться, в молодости, увлекаясь итальянскими певцами, плохо знал наших певцов. С приходом в Большой театр я стал знакомиться с певцами, которые украшали сцену театра (по записям), изучать их наследие, и тут открыл для себя невероятное: блестящие голоса, чудесное пение. Из этой замечательной плеяды великих я выделил один из самых чарующих голосов, которые я когда-либо слышал, легкий, лирико-романтический, русский голос, полный огромной теплоты, сердечности и обаяния, какой-то чисто русским певцам присущей нежности и душевности. Это был Лемешев!!! Его проникновенное пение и особый тембр голоса во мне все время вызывают чувство радости и восторга.

Марк Эрмлер

Судьбе было угодно сделать так, что мне довелось выступать вместе на сцене Большого театра СССР, на концертной эстраде и на радио с великим русским певцом Сергеем Яковлевичем Лемешевым. Имя этого артиста стало поистине легендарным! И это вполне заслуженно! Сергей Яковлевич был кумиром целого поколения слушателей и зрителей, которых неизменно пленял его необыкновенной красоты голос, безграничное, только ему свойственное обаяние, проникновение в образ исполняемого произведения.

Лемешев был певец истинно русский, необычайно тонко чувствующий напевность русской песни, русский размах, русскую душу. Он был поэтом в музыке, в искусстве пения, и потому, наверное, его лучшая партия оперного репертуара был Ленский.

Общение с таким артистом делает человека чище, лучше, благороднее. И я благодарен судьбе за то, что имел счастье соприкоснуться с его искусством. Это останется на всю жизнь!

Давид Лернер

За годы нашей совместной работы с Сергеем Яковлевичем Лемешевым мне, пианисту-концертмейстеру, партнеру по концертам, посчастливилось познать и ощутить во всей полноте ту гармонию в искусстве, которую рождает настоящий талант в сочетании с удивительной способностью его совершенствования.

В моей памяти С.Я. Лемешев с его неповторимым волшебным тембром голоса запечатлелся как великий труженик и мастер вокала. Сопровождая его на гастролях по стране, в том числе и в самых отдаленных уголках Советского Союза, я воочию убедился в буквально фантастической популярности певца у самых различных слоев населения. Любовь к нему была поистине всенародная.

Пусть же имя Сергея Яковлевича Лемешева будет для нас всех символом высокой вокальной культуры, примером беззаветного служения искусству.

Мария Звездина

Впервые увидела и услышала я Сергея Яковлевича Лемешева в «Музыкальной истории» и тогда же, как и многие, была восхищена и покорена его обаянием, голосом, человеческим обликом, но не представляла себе, что судьба распорядится так, что я буду петь вместе с ним в Большом театре. После окончания Киевской консерватории я сразу была принята в труппу Большого театра. Естественно, что я старалась слушать всех выдающихся в то время певцов и певиц. С Сергеем Яковлевичем я не пропускала ни одного спектакля. Впервые встретилась с ним как с партнером в спектаклях «Фра-Дьяволо» Обера, «Вертере» Массне, постановку которого осуществил Сергей Яковлевич. Я пела партии Церлины и Софии. О таком партнере, как Сергей Яковлевич, можно только мечтать – внимательный, обаятельный, чуткий, требовательный к себе и ко всем нам, партнерам. Совместные спектакли с ним всегда вызывали у меня чувства радости, большого творческого волнения, и за это я благодарна своей судьбе.

Леокадия Масленникова

Сила примера – великая воспитательная сила. Придя в Большой театр Союза ССР – этот величественный храм искусства, нам посчастливилось работать вместе с мировыми звездами русского бельканто, самой яркой из которых был Сергей Яковлевич Лемешев. Мы, молодые, трепетно вбирали в себя все, что шло от величайшего мастерства наших корифеев и, конечно, особенно от С.Я. Лемешева. Он глубоко импонировал нам своей душевной мягкостью, добротой к людям, особенно к молодежи. Нас восхищала его манера общения с собеседником, благородство его жеста, естественность его артистизма на сцене и, конечно, высочайшее вокальное мастерство. Он не просто пел красивым голосом, он действовал звуком, мыслил музыкально-драматически, раскрывал голосом человеческие эмоции. Как великий художник кистью пишет свои полотна, так С.Я. Лемешев божественным тембром голоса нес художественное развитие образа в произведениях. Сергей Яковлевич поэт в пении. Мы черпали полной мерой искусство, полное самоотдачи певца музыке, растворения себя в ней, глубинного проникновения в философию произведения и содержание; необыкновенное трудолюбие, вдумчивое отношение к слову в пении, сценическая пластика, музыкальность – эти замечательные черты побуждали нас не подражать Сергею Яковлевичу, а постичь эти высокие качества истинного артистизма. Лично мне повезло – вместе с Сергеем Яковлевичем меня пригласили на съемки фильма «Выдающиеся мастера Большого театра», в котором мы (С.Я. – Герман, а я – Лиза) пели дуэт и сцену из «Пиковой дамы». За время съемок я еще ближе узнала ряд человеческих черт этого великого артиста: он обладал большим чувством юмора, неподдельной простотой общения. Помню, когда шла перестановка света и декораций, мы томились в гриме и костюмах в ожидании продолжения съемок, С.Я. с какой-то просто детской непосредственностью предложил нам игру в фантики с расплатой конфетами и в этой игре он, видимо, намеренно и к нашей большой радости, в качестве разрядки проиграл нам кучу вкуснейших конфет. Величие мастера сцены и подкупающая простота в общении органически сочетались в Сергее Яковлевиче. Мне хочется пожелать нашей молодежи бережно по крупицам собирать от великих мастеров Фундамент своего артистического лица: полная самоотдача искусству, отречение от многих жизненных соблазнов ради этого. Настоящий мастер посвящает искусству всю свою жизнь, а после его ухода из нее этот великий артист все равно всегда с нами – так и Сергей Яковлевич Лемешев неизменно живет в сердцах нашего народа.

Владислав Пьявко

Слушая песню из уст Лемешева, невозможно говорить о достоинствах или недостатках исполнения, о нюансах и красках голоса, о музыкальности или немузыкальное™ исполнителя. Не существует никаких других ощущений, кроме трепещущей, обнаженной, живой русской души.

Словно с появлением на Земле Сергея Лемешева огромная душа России вырвалась наружу и обрела голос. И этим уникальным голосом она поведала обо всем, что наболело у нее за тысячелетие… Россия словно боялась не успеть высказаться. И она была права. Не было, нет, да и вряд ли родится певец, подобный Сергею Яковлевичу Лемешеву, которому Великая Россия смогла бы доверить самое сокровенное – свою Великую Душу.

Валерий Золотухин

Что может быть большим счастьем для настоящего артиста-творца? Прижизненная слава пли память потомков?

И того и другого Лемешеву не занимать. И музей С.Я. Лемешева тому замечательное свидетельство.

Слушайте голос Лемешева, и вы обретете очищение и покой, душевный восторг и желание делать дела добрые.

Александр Ворошило

Сергей Яковлевич Лемешев. Он мой певческий и жизненный эталон. Не то, чтобы я старался ему подражать, нет. Но мое самосознание во многом сформировано его творчеством. И самые яркие воспоминания связаны с фильмом «Музыкальная история». У нас в совхозе кино по неделе крутили, и мы, мальчишки, не пропускали ни одного сеанса этой картины, смотрели, сидя на полу. Что меня всегда поражало, так это удивительное отношение Лемешева к искусству. Он пел с наслаждением, такое удовольствие от этого получал – трудно передать!

Елена Образцова

Сергей Яковлевич! Великая русская душа! Дар благословенный! В голосе его – Россия. Низкий поклон и вечная слава. Вечная благодарность и любовь.

Евгений Нестеренко

Голос Лемешева – и весь он сам – одно из чудес, которыми Россия одарила мир.

Лемешев – наш современник и будет современником многих будущих поколений, пока живы будут русское пение и русская земля – то есть вечно. Никогда – ни до, ни после Шаляпина русская земля не рождала столь великого и столь народного певца, подлинного народного артиста.

Основные даты жизни и творчества С. Я. Лемешева

10 июля 1902 г. – родился в деревне Князево Тверской губернии.

1911–1914 гг. – учеба в Старокнязевской церковно-приходской школе.

1914–1917 гг. – Петроград, обучение сапожному ремеслу.

1917–1919 гг. – возвращение домой, работа в артели сапожников в деревне Стренево, знакомство с семьей Квашниных, первые выступления на самодеятельной сцене в школьной труппе и в усадьбе Квашниных.

1919–1921 гг. – учеба в Твери, сначала в советско-партийной школе, затем – в Кавалерийской.

1921–1925 гг. – учеба в Московской консерватории, а с 1924 года – в студии К. С. Станиславского.

1926–1927 гг. – г. Свердловск, театр оперы и балета.

1927–1929 гг. – г. Харбин, оперный театр.

1929–1931 гг. – г. Тифлис, театр оперы и балета.

1931–1958 гг. – Москва, Большой театр Союза ССР, солист.

1932–1976 гг. – Московская государственная филармония, концертная деятельность.

26 июня 1977 г. – умер в Москве. Похоронен на Новодевичьем кладбище.

В репертуаре Сергея Яковлевича Лемешева было 35 оперных партий и около 700 вокальных произведений, исполняемых им с эстрады.

Использованные материалы

Архив Московской консерватории

Архив музея Большого театра России

Архив музея Екатеринбургского театра оперы и балета

Архив музея С. Я. Лемешева в д. Князево

Архив музея Музыкальной культуры им. М. Глинки

Архив Тверского областного историко-архитектурного и литературного музея

Архив Тверской областной администрации

Архив Тверской областной библиотеки им. М. Горького

Литература

Васильев В. Там, где чудное приволье. Тверь, 1992.

Васильев В. Вижу чудное приволье. Тверь, 1996.

Грошева Е. Сергей Яковлевич Лемешев. М., 1960.

Жутикова И. Музей, народный по сути. Тверь, 1996.

Квашнин Н. Сочинения. Тверь, 1995.

Лемешев С. Путь к искусству. М., 1982.

Львов М. Русские певцы. М., 1965.

Нагибин Ю. Московская книга. М., 1985.

Шиков В. Музыканты Верхневолжья. Калинин, 1984.

Сборник «С. Я. Лемешев». М., 1987.

Энциклопедический справочник «Тверская область». Тверь, 1994.

Примечания

1

Это очень верная деталь. Я всегда замечал, что деревенские кузнецы чем-то отличаются от крестьянина-хлебороба. В них меньше чувства собственности и больше от психологии рабочего. Это, вероятно, связано с характером их труда. Важную роль в зарождении более прогрессивного сознания кузнецов, этих сельских пролетариев, играло и то обстоятельство, что они по роду своей профессии общались с более широким кругом людей, часто не местных, а проезжих, и поэтому больше знали, больше наблюдали жизнь, чем простой пахарь. Почти все кузнецы, с которыми мне доводилось встречаться в детстве и юности, отличались каким-то своеобразным философским умонастроением, любили рассуждать на важные общественные или моральные темы, да и самый их язык был особенно красочен и богат, насыщен народными афоризмами, пословицами и прибаутками.

2

«Никогда не видеть и не слышать, никогда не сметь назвать…» (фр.)

Content

Виктор Дмитриевич Васильев
Сергей Лемешев. Лучший тенор Большого

Бабушкин дом

Крестьянский род

Истоки

У городеньки

В Петрограде

Первая любовь

Родные пенаты

Дом Тихомировых

Деревенский театр

Полвека, отданные школе

В доме Квашниных

«Тот, кого учителем считаю…»

Поэзия Малого хутора

Столярного дела мастер

Крестьянин-художник

Итак, она звалась Галиной

Учеба в Твери

Всю жизнь он посвятил Твери

В московской консерватории

Профессор консерватории

Наставник

Из знатного польского рода

В студии Станиславского

Генеральная репетиция

Алиса

В Большом театре

Подвиг певца

Увлечение

В дуэте с Лемешевым

На концертной эстраде

Концерты на родине

Деревенские друзья

Лемешев – режиссер

Рядом с Лемешевым

Любимый доктор

Поклонница

Сохранила кинопленка

Музыкальный редактор

В изобразительном искусстве

Художница

В наследство талант…

Из книги С.Я. Лемешева «Путь к искусству»

В Большом театре

Мои университеты

Слово о Лемешеве

Основные даты жизни и творчества С. Я. Лемешева

Использованные материалы

Литература

Примечания