Татия Суботина

ЖАЖДА

Предисловие

Я больше не знаю, кто я.

Это сложно. Особенно у порога смерти. Искусав губы, боли все равно не чувствую. Кровь рваными струйками стекает по подбородку. Я собираю ее грязными пальцами. Потом слизываю шершавым языком, на котором оседает пыль. Она хрустит под зубами. Соль заполняет рот до краев. Раньше я думала, что кровь противная, а однажды она стала для меня сладкой. Теперь же я уверена — она соль. Соль, которая является вкусом жизни.

Соль — медленная смерть.

Нет. Не так.

Соль — верная смерть.

Я в этом убедилась.

Наверное, я больше просто не способна этого сделать. Чувствовать. Почему?

Это вопрос начал меня мучить три тысячи пятьдесят два вдоха назад. Ответ где-то внутри. Я знаю это. Только вот никак не могу отыскать нужный файл. Возможно, все случилось, когда я только согласилась на это путешествие. А может, немногим позже. Когда впервые попробовала чужую жизнь и меня вырвало. Нет. Может тогда, когда позволила ЭТОМУ поселиться внутри?

Я не знаю правильный ответ.

И это пугает.

Это единственное, что меня пугает.

Ведь я все решила. И не жалею, что поступила именно так. Наверное, это станет моим последним и единственно верным решением.

Только вот я больше не знаю, кто я…

Сто три тысячи шестьсот восемьдесят минут я не касалась человека. Пальцы ноют. Скучают по ощущению тепла и структуре чужой кожи. Я никогда не думала, что буду настолько сильно изнемогать, лишенная возможности дотронуться хоть до кого-нибудь. Я перепробовала пальцами каждый сантиметр земляной утробы, где нахожусь. Порода рыхлая, уродливая, грубая и крошится от любого касания.

Мой дом — яма. Глубиной в несколько десятков метров. А шириной в половину моего роста. Не могу позволить себе даже выпрямить ноги.

Я перестала их чувствовать сто вдохов назад.

Теперь даже это не беспокоит.

У меня нет ничего, кроме маленькой записной книжки, которую привыкла прятать в бюстгальтер. Прямоугольная, из мягкой черной кожи, с пожелтевшими листками — она единственное хранилище моей тайны.

— У тебя будет время искупить свой грех, — сказали они.

— Ты сдохнешь не как чудовище, — сказали они.

— Смерть очистит твою душу, — сказали они.

Они — Инквизиторы большой земли.

Попалась я на рассвете, когда вышла из дому, чтобы проверить, не возвращается ли Он. Его не было.

Инквизиторы набросились на меня вшестером, приволокли в Чистилище и кинули в утробу земли. За нечто, что стало частью меня. За нечто неподвластное мне.

Никому нет дела, что я не хотела ЭТОГО внутри себя.

Никому нет дела, что я сопротивлялась до последнего, пока ЭТО не подчинило мое тело и разум полностью.

Никому нет дела.

Прижимаю записную книжку к груди, она настолько маленькая, что я почти не ощущаю ее вес в ладони. А может все дело в том, что я почти перестала чувствовать пальцы?

Здесь холодно.

Сейчас день.

Но перед глазами сгущаются сумерки.

Я подношу записную книжку поближе, жмурюсь и стараюсь разобрать собственный почерк. Буквы и цифры не слушаются, разбегаются и тонут в тумане.

На мгновенье мне кажется, что я забыла, как это делается. Как люди читают?

Бросает в дрожь.

Пожелтевшие от времени листки — теплые. Наверное, потому что я согрела их старательным дыханием. Паром он клубится изо рта и оседает на страницах.

Я так долго стараюсь вспомнить буквы, что у меня получается:

«Мне не забыть его глаза. Холодные, темно-серого цвета, они глядели так, что я невольно вздрагивала и краснела. Его глаза горели неистовой жаждой и… голодом. Никогда не забуду их. Так получилось, что именно этот взгляд будет преследовать меня чертову бесконечность. Так получилось…».

А еще я не знаю, кто я.

Но ведь это уже неважно?

Глава 1

— Твоя очередь, Марта. — Сказал Данил.

Голос наполнился твердостью и непоколебимостью, а глаза — хитринкой. Будто он подбивал меня на какой-то опрометчивый, и даже постыдный поступок. А не всего лишь на то, чтобы я включилась в игру. На кону, правда, стоял слишком серьезный приз. И от осознания этого у меня тряслись поджилки.

Данил предлагал сыграть в некоторое подобие русской рулетки.

На острове не было колпачков и пистолета. Поэтому мою судьбу должно решить другое. Менее угрожающий, на первый взгляд, предмет.

Пауза затянулась.

Данил прищурился, молча протянул мне руку.

Его ладонь была в два раза больше моей. Кожа, цвета выдержанных сливок, выгодно оттенялась светом полной луны. Я задержала взгляд на крепких, длинных пальцах, ровных, аккуратно подстриженных ногтях и удивилась. Как ему удалось сохранить руки чистыми? От моего маникюра давно осталось лишь приятное воспоминание. Некоторые ногти я сломала еще в первые дни пребывания на острове, а некоторые сгрызла, поддавшись волнению.

Мужчина сжимал в кулаке две веточки. Неровные, темные кончики приковывали к себе взгляд. Я знала, Данил срезал их с ивы. Не могла себя заставить перестать смотреть на грубый срез, который обнажил светло-зеленую плоть дерева и теперь сочился прозрачным соком.

В горле пересохло.

Я сглотнула.

Всего две веточки. Длинная и короткая. Жизнь и смерть.

Чувство неизбежности сковало сердце. Оно перестало бешено колотиться, гулом отзываясь в груди, насторожилось и даже замерло на мгновенье. На бесконечно долгое мгновенье, что я успела испугаться — не остановилось ли оно…

Слабый толчок в грудь низверг эти страхи. Сердце сбилось с ритма, встрепенулось и камнем рухнуло ко дну. Но все же продолжало биться.

Тянуть дальше было некуда.

Данил не подталкивал к решению. Он просто выжидающе смотрел на меня. Я плавилась под этим взглядом. Было в нем что-то такое…

Дикое.

Уверенное.

Звериное.

То, что всегда бесповоротно заставляло меня пасовать.

Данил не подталкивал меня физически. Ни одна мышца не выдала нетерпения, что, я знала, уже накопилось в его теле. И зудит, зудит, зудит изнутри. Ведь, наверняка он жутко хотел от меня избавиться. Одногруппник давил морально. Молчанием и этим странным взглядом из-под густых бровей.

Я должна была сделать добровольный выбор.

Все это знали.

И как бы ни хотелось его совершать — дальше тянуть время не представлялось возможным. Я протянула руку и замерла на полпути, наблюдая, как сильно побелели и подрагивают пальцы в тусклом отблеске луны.

Никогда не отличавшаяся робким характером — я дрожала. Не знала, что будет так страшно сделать выбор. Может, последний в жизни.

* * *

— Ты же понимаешь, что так будет лучше?

Машка сидела на скамеечке напротив меня, опираясь спиной о зеленую, больничную стену. Этот ядовитый цвет кругом — раздражал. А еще запах: хлорка, смесь непонятных лекарств и страха. Никогда не думала, что в больницах так воняет! Сравнивать мне особо не с чем, я не была частым ходоком в медицинские заведения. Поэтому не могла точно сказать, как должно пахнуть в больничных коридорах, а особенно в подвалах. Но сейчас именно этот запах спирал дыхание. Я не могла от него избавиться. Казалось, вонь атакует со всех сторон. Голова кружилась. То ли от недостатка кислорода, то ли от безумия идеи.

Я кинула растерянный взгляд на сестру. Машка встрепенулась и нахмурилась:

— Только не говори, что ты передумала! — зашипела она.

Слезы заволокли глаза, я моргнула и они скатились по щекам. Плакса! Раздражение на себя хлестнуло в грудь, я нервно утерла мокрые дорожки с щек и выпрямила спину.

— Не передумала, — прошептала в ответ.

— Хорошо, — облегченно выдохнула Машка и улыбнулась.

Крепко сложенная, с густой русой косой и прямой челкой — Машка выглядела старше меня. Серьезная, сильная, уверенная — с недавних пор она стала мне незаменимой опорой и поддержкой. Никто из наших общих знакомых не мог и подумать, что все должно было быть наоборот. На самом деле, Машка на три года младше, чем я.

Но роль старшей, заботливой сестры ей пришлась на ура. Не то, что мне. Я-то и о себе толком позаботиться не умею, не говоря уже о других.

— Так будет лучше, — кивнула Машка, выдернув меня из грустных мыслей.

Мимо нас прошла медсестра. Длинный белый халат был распахнут, его полы развевались за спиной, как посеревшие, хилые крылья. Женщина спешила. Она несла заправленный системой штатив в одной руке, а в другой металлический лоток. Белая салфетка скрывала содержимое от любопытных глаз. При каждом движении медсестры, из лотка раздавался негромкий звон стекла и лязг металла.

— Для кого лучше? — уточнила я, когда женщина скрылась за поворотом.

Машка напряглась. Ее тонкие губы сжались в одну линию и побелели.

— Для всех.

Я не смогла скрыть горькую усмешку. Она разорвала, скривила мое лицо.

— Не думаю, что всем есть до этого дело.

— Марточка, но мы же все уже решили! — Машка сложила бровки домиком, просительно посмотрела на меня и вновь показалась мне маленькой пятнадцатилетней девочкой.

Которой, в принципе, и являлась на самом деле.

Я чувствовала себя разбитой, усталой и подавленной. Спорить совершенно не хотелось, но молчать тоже. Понимала, что если не скажу сейчас, то не скажу уже никогда.

— Как я буду потом с этим жить? Неужели ты хочешь, чтобы твоя сестра стала убийцей?

Машка облизала пересохшие губы, ее карие глаза увлажнились. Сестра схватилась за кончик косы и стала наматывать прядки на палец.

— Нет, что ты! Конечно, нет! — замотала головой она. — Марта, не стоит так думать. Вот вечно ты нагнетаешь! Ты будешь жить, как все!

— Как все?

— Конечно. Ничего в этом страшного нет, — Машка громко сглотнула. Если бы не ее серьезное, почти непроницаемое выражение лица, я бы подумала, что она сама не верит в то, что говорит. — Многие это делают и потом живут себе спокойно. Даже не вспоминают.

— Я — не многие!

— Марта, я знаю, — сестра вскочила, присела на скамью рядом и накрыла ладонями мои руки. — Какие холодные.

Машка принялась растирать и греть дыханием мои пальцы. Тепло от ее тела было приятным, но совершенно не хотело задерживаться во мне. И как только Машка прекращала массировать руки, они вновь превращались в ледышки.

— Марта, я понимаю, что тебе тяжело. Но ты должна это сделать.

— А как же пресловутая свобода выбора? — вырвалось у меня.

В коридоре подвала было пусто и тихо. Лампы дневного свечения создавали иллюзию дня. В конце коридора одна из ламп противно гудела, свет от нее был резким, постоянно мигал. Она наводила на меня ужас. Я знала, что на улице давно поздняя ночь. Холодная, ноябрьская ночь. Чтобы добраться в клинику, нам с Машей пришлось сначала трястись в вагоне последней электрички из поселка, а потом ловить попутки. Не знаю, как мы успели вовремя. Я молила Бога, чтобы не успели. И когда на трассе пятая машина проехала мимо нас, не затормозив, в душе уже стала зарождаться надежда, что мои молитвы услышаны. Ведь опоздай я — операцию можно было бы отложить. А там, возможно, я смогла бы что-то придумать.

Бог оказался глух.

Шестая машина, синяя «восьмерка», притормозила и водитель, немолодой, толстый мужчина, любезно согласился нас подвезти.

Всю дорогу он травил бородатые анекдоты, плотоядно поглядывал на Машку, которая словно специально уселась на переднее сиденье. Ее грудь третьего размера была хорошо заметна даже под серым, сбитым пальто. По сравнению с Машей я была похожа на клопа. Больного, худого и маленького клопа. Не удивительно, что водитель обращался со мной, как с пустым местом.

Мне не нравились его маслянистые взгляды, которые я то и дело ловила на фигуре сестры. Но ничего сделать не могла. Да и, кажется, самой Машке нравилось подобное внимание. Волнение из-за того, что совершаю самую огромную в своей жизни глупость — напрочь отбило способность быстро соображать.

Поэтому я лишь смотрела на водителя и представляла, как его глаза наливаются кровью и стекленеют, как он заходится в кашле и давится собственной рыжей бородой. Эта картинка настолько мне понравилась, что я всю дорогу прокручивала ее в голове, с какой-то больной радостью.

Мама всегда шутила, что будь я партизанкой — немец выиграл бы войну. Она говорила, я настолько бесхитростная и наивная, что все эмоции отпечатываются на лице, словно бегущая, новостная строка в телевизоре.

Знала бы мама, что мы с Машей задумали… Никогда бы не простила. Меня, так точно. И куда делась ее маленькая, бесхитростная девочка?

Наверное, водитель смог уловить мое тайное послание и, когда довез нас до клиники, приставать к Машке не стал. Даже денег не взял, только попросил быстрее выйти из машины.

В клинику успели вовремя. Крупный, широкоплечий охранник пропустил нас через черный ход, а пожилая санитарка провела в подвал. Я знала, то на что подписалась — незаконно. Но никак не ожидала той дрожи, окатившей волной позвоночник, когда мы спустились в подвал. Пока готовилась процедурная, пришлось сидеть и ждать в коридоре. Машка строго следила за тем, чтобы я не сбежала.

По правде сказать, такие мысли уже не раз посетили мою голову. Но бежать мне было некуда.

— Но ты же уже сделала выбор! Мы здесь. Скоро это закончится. Обратной дороги нет.

Я кивнула.

В одном Машка была права — обратной дороги нет. Контракт я подписала, аванс не только получен, но уже и потрачен. И вторая половина денег нам сейчас была крайне необходима. Поджимали сроки вноса второй части оплаты для шунтирования.

— Не бойся. Подумай о маме. Подумай только — от твоего решения зависит ее жизнь! — сказала Маша, будто прочитав мои мысли.

Я закусила губу, наклонила голову, волосы упали, спрятав лицо. Сестра знала куда давить, чтобы я приняла необходимое ей решение. В такие моменты мне казалось, что ей не пятнадцать, а пять десятков лет, как минимум.

В старину, гонцам за плохую весть отрубали голову. Жаль, что эта традиция не сохранилась до наших времен. Возможно, тогда тетя Люба, местный фельдшер, не оббегала бы пол поселка с новостью, что наш папка зажимается с Зинкой — продавщицей из будки. И она от него «залетела». Эта сплетня не прилетела бы на молокозавод, где работала мама и не застала ее врасплох, как раз посреди тяжелого, серьезного процесса. Рука мамы не дрогнула бы и не отпустила нужный рычажок; чан с кипящим молоком не перевернулся бы, а маму не увезли в больницу с острым инфарктом.

Через полгода папка ходил по поселку в обнимку с уже изрядно потолстевшей в области талии Зинкой. Невооруженным глазом было видно, что сплетня оказалась правдой — они ждали пополнения. А мама все еще лежала в больнице. Сначала в реанимации, потом в кардиологии, а потом вновь в реанимации. Состояние ее здоровья стремительно ухудшалось. Помню, хирург-кардиолог, забавный такой, лысый дядечка, говорил зареванной Машке, что мамино сердце просто устало, оно немножко отдохнет и вновь станет работать как раньше. Машка вытирала слезы, кивала и верила.

И кто из нас наивная девочка?

Для меня же у хирурга не нашлось веселой сказочки. Пришлось выслушать правду: маме осталось не больше полугода и без шунтирования она умрет. Конечно, маму поставили в очередь. Но процент того, что она продвинется, хотя бы на три человека вперед за полгода был нещадно мал. Операция вне очереди стоила сумасшедших денег. Я никогда не представляла столь огромную сумму рядом с собой даже мысленно, не то, чтобы держать в руках.

Но дать маме умереть не могла.

— Ты права, — ответила сестре, и боль в области солнечного сплетения почти отступила. — Я не могу так подвести маму. Мы внесем оставшуюся сумму, маме сделают операцию и все будет как раньше.

— Как раньше, — Машка с благодарностью сжала мою руку.

Я заглянула ей в глаза — темный омут под густой вуалью ресниц, и поняла, что должна пойти на это ради сестры. Она без матери не выживет. Особенно в детдоме. И как бы Машка не хорохорилась, эта мысль пронзила мой разум настолько четко сейчас, будто опалила железом. Наверняка опеку над сестрой я не выбью, и Машка отправится в сиротинец.

Разве такое детство я желаю собственной сестре?

Когда женщина в длинном халате появилась из-за поворота, за которым не так давно скрылась, и направилась к нам, я решительно поднялась и сделала пару нетвердых шагов ей навстречу. Меня шатало и водило в стороны, будто я изрядно накачалась водкой или еще чем. Хотя трезвее, чем сейчас, я, наверное, больше никогда в жизни не была.

— Туманова Марта Олеговна? — женщина изогнула тонкие брови, приблизившись ко мне почти вплотную.

Я кивнула. Слюна во рту стала вязкой, язык мешался, и, казалось, распух. Я не была уверена, что смогу связать и два слова.

— Пора. — Сказала медсестра, крепко взяла меня под локоть и потянула за собой. — Нас уже ждут.

Ноги подгибались, словно превратились в мягкую вату. Я обернулась и уцепилась взглядом за побледневшее лицо Машки.

— Только Сереже не проболтайся, — вскинулась я, дождалась ответный кивок от сестры и выдохнула.

Еле дыша, я направлялась совершить свое первое убийство.

* * *

— Не тяни кота за яйца! — противно хмыкнул женский голосок справа.

Я заставила себя повернуть голову и увидела ухмыляющееся лицо Регины. Она уже сделала свой выбор и теперь стояла в предвкушении. Ее заострившееся от голода лицо в отблеске луны выглядело зловеще и страшно. Большие черные глаза в украшении густых ресниц, слегка курносый нос, тонкие губы и острые скулы… Еще пару недель назад я искренне считала ее красивой, но сейчас… Все это напоминало мне маску палача, что застыл на миг, наслаждаясь атмосферой страха, но вот-вот и протянет жесткие пальцы к моей шее.

Регине выпала длинная веточка.

Жизнь на следующие пару дней.

Жизнь в обмен на чье-то мучительное убийство.

Мое или Данила, который уже слегка хмурился, ожидая моей реакции. Превозмогая боль и липкий страх, что делал движения какими-то рубленными и неловкими, я протянула ладонь и прикоснулась к руке одногруппника.

Теплая.

Данил вздрогнул, нахмурившись еще больше. Ему противно даже касаться меня?

Сжав зубы, бездумно схватила левую палочку и застыла, встретив недоуменный взгляд серых глаз.

Короткая. Все вокруг потемнело. Земля дрогнула и завертелась. Регина победно вскрикнула и, кажется, хлопнула в ладоши.

Я опять сделала неправильный выбор.

* * *

Кабинет, куда меня привели, был маленький и холодный. Зеленые, голые стены не перестали давить своей яркостью. Здесь противный запах стал еще стойче. Голова кружилась с новой силой, особенно после того, как медсестра что-то вколола мне и заставила залезть на кресло. Расставлять ноги было стыдно.

Как только мы зашли в эту коморку, женщина помогла мне переодеться в легкое, почти прозрачное платье. Оно совершенно не грело продрогшее тело и собиралось тонкими завязками на спине. Под ним медсестра не разрешила оставить даже трусики.

Странное желание, которое обуяло меня при виде растопыренного кресла — оставить на себе хоть что-то.

Прикрыться.

Создать преграду.

Убежать.

Холод жадно лизнул ноги, когда я послушно водрузила их на металлические подставки. Чувство незащищенности и неправильности происходящего било набатом в висках. Странная слабость разливалась по телу.

— Обратной дороги нет, — продолжал звучать в голове тоненький Машкин голос.

Я соглашалась. Пыталась убедить себя, что меняю жизнь на жизнь.

Только вот получалось плохо.

Фальшиво.

Когда пришел доктор, я уже не смогла различить его лица. Перед глазами вальяжно покачивался туман.

— Все произойдет очень быстро. — Сказал мужской голос и его обладатель провел рукой по внутренней поверхности моего бедра. — Ты даже не почувствуешь. Не волнуйся.

Медсестра привязала мои руки и ноги крепкими ремешками, объяснила, что во время операции наркоз может дать нежелательный эффект, и я начну вырываться. А это помешает доктору сделать все чисто и безболезненно.

Мне было все равно.

Я сосредоточилась на пятне, что, казалось, расплывалось по синей ширме справа от меня. Красное, с неровными краями, оно выглядело так же как то, что я пыталась отстирать от собственной простыни четыре месяца назад.

С Сережей мы стали встречаться со школы. Он был старше меня на два года, высоким, плечистым и крепким. А еще отличался твердым, упрямым и крайне вспыльчивым характером.

Поначалу я стала замечать его странные взгляды на себе. Позже Сережа принялся ходить за мной. Провожал от школы домой, от дома до школы, от школы в магазин или на речку. В общем, где бы я ни была — Сережа следовал в провожатых. В первое время меня это пугало, потом злило, а после — я перестала обращать на странного парня какое-либо внимание. Сережа не пытался со мной заговорить, подойти ближе, чем на пять метров. Он просто стал моей тенью.

Молчаливой, угрюмой, крепкой тенью.

И я привыкла к такому раскладу событий.

В ночь на Ивана Купала Ванька из «девятого Б» выпил лишку. Самогон развязал его язык, а позже и руки. Мы сидели на бревне и вспоминали, как ездили на экскурсию в пятом классе с Галиной Петровной в областной музей.

Как я оказалась на земле, прижатая воняющим и пыхтящим Ванькиным телом — не помню. Все произошло слишком быстро. Маленькая и щуплая, я не могла даже и рукой пошевелить, чтобы выбраться или спихнуть спятившего в одно мгновенье Ваньку. Оставалось лишь брезгливо отворачиваться, чтобы его мокрый и воняющий рот не нащупал мои губы.

Все прекратилось так же резко, как и началось. Торнадо в наших краях сродни чуду или второму пришествию Христа. Но в тот вечер я была уверена, что вижу именно природный катаклизм.

Рыжий, крепко матерящийся вихрь смел Ваньку с меня в одно мгновенье. Сразу стало легче дышать. Я поправила задравшееся платье и приподнялась, опершись на локти.

— Хватит! — закричала я.

И только тогда торнадо обратило на меня внимание.

Ванька распластался на земле, его лицо заливала кровь.

Торнадо подлетело ко мне и подхватило на руки. Я видела, как в глубине мерцают синие молнии.

— Все в порядке? Он ничего тебе не сделал? — спросил Сережа, и это было первое, что я услышала от него.

— Нет. Только напугал.

Сережа удовлетворенно кивнул и понес меня прочь. В его крепких руках было тепло и уютно. Я стала замечать, как морщинки на его переносице разглаживаются, а лицо избавляется от багряных пятен ярости. Синие молнии мерцали все реже.

— Спасибо, — сказала я.

Сережа кивнул, поставил меня на ноги и долго всматривался в лицо. Никто прежде так не смотрел на меня.

— Моя. — Глухо сказал он.

Было неловко и радостно одновременно.

Потом Сережа нахмурился, сделал резкий шаг навстречу и впился в губы горячим поцелуем. Я не почувствовала тошноты или отвращения от его действий. Щеки пылали. Ноги подкашивались, но отвернуться или убежать, как от Ваньки, мне не хотелось.

С той летней ночи Сережа больше не был молчаливой, угрюмой тенью. Он стал моим парнем. Мы много разговаривали, строили совместные планы на будущее и радовались тем коротким часам, что проводили наедине.

Сережа берег меня. И дальше поцелуев у нас никогда не заходило. А когда его забрали в армию — он взял с меня обещание его дождаться. И девственность стала неким залогом моей честности.

Я ждала. Наверное, как никого другого. Старательно училась, помогала родителям и сестре. Очень часто писала Сереже и с нетерпением ожидала ответных писем.

Два года показались мне неимоверно жестокой пыткой. А выпускные экзамены — наказанием. Сдала я их с легкостью, на «отлично». Но мысли были только о Сереже. Ведь срок его службы должен был вот-вот закончиться.

Он приехал в конце июля. И совсем чуть-чуть не успел на мой выпускной. Я уже стала готовиться к вступительным экзаменам в институт искусств. Мама не была против того, что я выбрала такую непрактичную профессию, как художник. Говорила, что страсть к карандашу у меня от бабки Стаси, которая даже в войну, сидя в землянке, рисовала очерки и портреты.

А вот Сережа был против моего переезда в областной центр. Он хотел осенью сыграть свадьбу, начать строительство дома и… был убежден, что место женщины — рядом с мужем. А точнее — за мужем.

В тот вечер из-за этого мы сильно поругались. Так, как никогда до этого. Я перестала узнавать своего Сережу. В нем появилось что-то жестокое и дикое. И это пугало. В поселке закатили богатое гулянье, в честь возвращения Сережи из армии. Веселилась вся округа. Отец жил у Зинки, мама уже лежала в больнице, а Машке я разрешила посидеть у реки с ребятней допоздна.

После ссоры ринулась домой. Скукожилась на кровати, подтянув колени к груди, и захлебывалась обидными слезами. Как он может так не понимать меня?! Без рисования я умру!

Из-за громких всхлипов не сразу заметила, что не одна. Сережа пришел следом за мной. Он не стал извиняться, просто сгреб меня в охапку и разодрал платье одним резким движением.

Я даже не успела, как следует испугаться.

— Ты моя, — сказал он. — Запомни это.

От Сережи воняло спиртом. Сначала он старался быть нежным, но быстро откинул эти попытки и перестал следить за тем, чтобы не причинить мне боль.

Не так я себе это представляла. Совсем не так.

Губы и руки Сережи были требовательны. А ласки грубыми. Я попыталась воспротивиться, кричала, что я хочу по-другому, не так и не здесь, но он меня не слышал. Мой парень превратился в ненасытного зверя.

Его стоны слились в унисон с моими криками. Казалось, Сережа раздирал меня изнутри. Такой боли я еще никогда не чувствовала.

Сережа наваливался на меня всем телом и от его тяжести спирало дыхание. Он брал меня в разных позах, то закидывал ноги себе на плечи, делая проникновение еще глубже и больнее, то переворачивал скулящую меня, пристраиваясь сзади.

— Какая ты хорошая, Марта, — прошептал он, в первый раз откидываясь на подушки. — Дождалась. Я люблю тебя.

Я пыталась утешиться признанием в любви, но оно не могло унять тупую боль, которая разлилась внизу живота. Сережа сграбастал меня в объятья, по-хозяйски пристроив мою голову у себя на груди. А через несколько десятков минут все повторилось заново. Он брал меня раз за разом той ночью. И мысль, что это будет тянуться бесконечно, навязчиво поселилась в моей голове.

— В следующий раз не будет больно, — обещал Сережа. — Надо только разработать и тебе будет хорошо. Тебе же хорошо? Признайся, девочка моя.

Я молчала. И это молчание подталкивало Сережу на еще большую активность. Он лгал — каждый последующий раз мне было больно. Никакого удовольствия я не ощутила. Одна жгучая, острая боль, обида и стыд.

Забылась я под утро, в слезах и крепких объятьях парня, к которому больше не знала, что чувствую.

— Прости меня, что не сдержался и не сделал это медленно, — сказал Сережа утром, целуя меня в макушку. — Просто вчера ты так серьезно заявила, что уедешь в город и… и… в общем, я не смог тебя отпустить. Осенью сыграем свадьбу.

Я не стала ему ничего отвечать. Горло пересохло, а все тело саднило и ныло от ночных «ласк». Сережа еще что-то говорил, но я его не слышала. Когда он ушел, вымылась, оделась и принялась оттирать в тазике простынь от красных пятен.

Простынь пришлось выкинуть.

Не отстиралась.

Сейчас мне казалось, что эта разрывающая боль вернулась. Я кричала и вздрагивала от каждого холодного движения внутри. Боль смешивалась с противным чавкающим звуком.

— Хватит! Пожалуйста! Хватит!

Никто не слышал. Или не хотел слышать.

— Ты даже не почувствуешь. Не волнуйся. — Напомнила память.

Доктор соврал мне так же, как и Сережа — я чувствовала все.

Чавкающий звук перекрывал мои крики. А внутри горело пламя. Казалось, что из меня тянут жилы, а не ребенка, которого я же и согласилась убить.

Я поняла, что беременна уже в университете. Еще в августе выждала момент, когда Сережа был на работе и не мог за мной проследить и под предлогом, что поехала в больницу к матери, прошла экзамены в университет искусств. Поступила.

Когда сбежала учиться — Сережа рвал и метал. Несколько раз приезжал меня забирать домой, но силком из общежития вывести не смог. Наверное, постеснялся народу, что собрался поглазеть на нашу псевдосемейную ссору. Или же действительно стал интересоваться моими желаниями. Вскоре, со скрипом, смирился. И дал добро стать художником. Он не отступил от своего желания жениться, но я твердо ответила, что только после окончания учебы. Сережа согласился потерпеть меня в статусе просто девушки еще четыре года, конечно же, взамен на регулярный секс.

Гинеколог подтвердил мои подозрения в конце сентября. Срок еще был не слишком большим и внешне я никак не изменилась.

Соседка по комнате — Ларка подсказала адрес клиники, где могли помочь с моей, как она выразилась, маленькой проблемкой. Оцепенение спало, когда я решилась пойти по указанному адресу на консультацию. Клиника занималась частной медицинской практикой в дневное время, а в ночное, как оказалось, успешно приторговывала стволовыми клетками и расходным материалом для опытов или разработки незаконных препаратов.

Сумма, которую они готовы были заплатить за ребенка — как раз совпадала с той, что мы собирали на мамину операцию. От меня требовалось только взрастить эмбрион до необходимых размеров и дать извлечь из себя. Подумать только: взрастить! Как зерно или кукурузу!

Я не могла позволить матери умереть и оставить нас с Машкой на произвол судьбы.

Подписала контракт и уже на следующий день внесла половину суммы для шунтирования. Маму стали готовить к операции.

А я верила, что смогу сделать это безболезненно и легко. Ведь то, что росло внутри меня, было еще совсем незнакомым и маленьким, чтобы успеть его полюбить.

Первый срыв был на третий день после подписания контракта. Я ушла с пар и уехала в поселок. Думала, что дома смогу набраться необходимой решимости и твердости.

Ошиблась.

Как только увидела Машку — разревелась и… рассказала ей все. К моему удивлению сестра не стала меня осуждать, наоборот поддержала и взяла опеку и заботу обо мне, о нас — на себя.

С каждой проходящей неделей было все страшнее осознавать мысль, что я должна убить своего ребенка. Живот стал округляться. Но из-за моей худобы, оставался почти незаметным. А широкие кофты, что я любила носить и до беременности, так и вовсе выгодно скрывали все: не только живот, но и фигуру.

Единственное, что давалось с трудом — избегать сексуальной близости с Сережей. Ведь он мог увидеть округлившиеся формы и догадаться о беременности. Последний месяц это получалось все сложнее и сложнее. А потом Машка придумала мне некую «женскую» болезнь и пыл Сережи сменился пониманием, которое, конечно, могло лопнуть в любой момент. Машка сказала, что я «застудилась» в городе и мне надо повременить с близостью, Сережа поверил.

Я даже удивилась, как легко все получалось.

И расстроилась, что жених не настоял, не раскрыл мой обман и не защитил от глупостей.

Когда пришел срок операции по извлечению плода — истерика подступила к горлу. Ребенок уже давно не был для меня маленьким, далеким и чужим существом, росшим внутри. Он был моим. А совсем недавно я стала чувствовать его движения.

Я уже не была уверена, что поступаю правильно. Даже ради мамы.

Если бы не Машка…

После операции я проснулась, когда за окном уже стояло солнце. В холодной, зеленой палате. Рядом, на жесткой койке спала Машка. Она подтянула ноги к груди, подложила ладошки под голову и накрылась собственным пальто.

Моя маленькая, беззащитная девочка.

Говорить не хотелось.

Хотелось выть и перестать дышать.

Опустошенность, что родилась внутри — съедала.

Я так и не сказала Сереже, что убила нашего сына.

* * *

Короткая. Все еще находясь в неком оцепенении, я подняла голову и всмотрелась в безоблачное ночное небо. Желтый диск луны подозрительно прищурился и будто подмигнул. Я нахмурилась.

Короткая.

Громкие удары пульса отозвались в висках.

Короткая.

Расплата за грехи.

Короткая.

Смерть.

Моя смерть.

Глава 2

— Хватит нести всякую ерунду! — взвизгнула я, теряя остатки терпения. — Ты же прекрасно знаешь, у нас с ним ничего не было!

Вот уже битых полчаса я судорожно сжимала кулаки, расхаживая перед серым зданием университета. На меня косились. Студенты, преподаватели, просто прохожие. Разговор по телефону непозволительно затянулся. Да и вскоре перестал даже отдаленно напоминать разговор, а перерос в брань и взаимные упреки.

Впрочем, как и всегда в последние полгода.

— Я знаю — ты мне изменяешь! — прорычал в ответ Сергей.

Он уже давно перестал для меня быть просто Сережей, превратившись в дикого, вечно возбужденного монстра.

До боли закусив губу, я взвыла. Снова — здорово! Кажется, он меня совершенно не слышит.

До окончания университета осталось чуть меньше года. Я как раз перешла на четвертый курс. Дата свадьбы, которую откровенно побаивалась, неумолимо приближалась. Я уже давно не была уверена, что хочу возвращаться в поселок, а чтобы стать женой Сергея — и подавно. Мой жених, будто чувствовал внутренний настрой, и последний год, словно с цепи сорвался.

Он ревновал ко всем.

Одногруппникам, знакомым, преподавателям, просто прохожим, которые посмели окинуть меня взглядом. Я перестала этому удивляться уже после третьего бурного скандала. Любовь Сергея была сродни одержимости. Когда он смотрел на меня, в глазах вспыхивало нечто такое, что наука назвала бы наваждением.

Нет страшнее недуга, чем больная любовь. Сродни бронхиальной астме, она перекрывала Сергею дыхание. А он, в свою очередь, перекрывал воздух мне. Я задыхалась в его близости. А он задыхался вдали от меня. Ведь астматик не может прожить без баллончика с лекарством.

Губительная зависимость для нас обоих.

Я давно стала осознавать, что рядом с Сергеем не выживу. Зачахну. Но разорвать наваждение не хватало сил. Да и как? Он скорее убил бы меня, чем отпустил.

А умирать мне не хотелось.

Вокруг открывалось столько возможностей! Успеваемость в университете у меня была отличная, и профессор Лохматов обещал после ГОСов пристроить на кафедру. Лаборантом. А там и практика, и связи совершенно другие! Я не сомневалась, что смогу быть замеченной и удача мне улыбнется. Да и картины мои нравились. Я даже втайне подумывала над тем, чтобы организовать выставку работ. Благо материала для показа хватало. А вот смелости нет. Постоянно что-то тормозило, то учеба, то семья, то Сергей… Главным, конечно, была патологическая неуверенность в своем таланте. Да и есть ли он вообще? Может это всего лишь очередной миф, как и вдохновение?

Ответить на эти вопросы было некому. Мнения великих художников были недоступны из-за смертности первых, а мнения тех, кто доступен — не удовлетворяли личные запросы.

Мама во весь голос заявляла, что я талантлива. Но какая мать может быть иного мнения о своем ребенке? Родное чадо априори красивее, добрее, талантливее остальных. Поэтому я отложила вопрос с выставкой до лучших времен.

Да и совсем не вовремя оказались эти мысли. Машка как раз поступила в кулинарный техникум, и за ней нужен был глаз да глаз. Слишком пьяно действовала на сестру личная свобода. Мама переживала. А ей после сложной операции на сердце — нервные нагрузки были противопоказаны.

Я слишком многим пожертвовала, чтобы сейчас махнуть рукой и пустить мамино здоровье на самотек.

* * *

— Машка, завязывай, слышишь?

— Чего? — икнула она и прикрыла рот, хихикая.

Машка нетвердо стояла на ногах, покачиваясь на тонких шпильках. Ее коса растрепалась, а платье примялось. Уже четвертый раз за месяц сестра ночевала у меня в общаге. В свою опаздывала с поздних гулянок, а комендант у них строгий — после одиннадцати не пускал никого. Никакие уговоры не действовали. Мне же удавалось незаметно провести сестру к себе в комнату. Тетя Валя часто засыпала прямо за столом. Со временем студенты уяснили — спала тетя Валя крепко, ее храп, похожий на гул трактора, разносился далеко по коридорам общаги. Поэтому студенты не боялись быть пойманными за нарушение правил.

— Чего? Да я о твоих вечных пьянках и гулянках! — зашипела я.

Ларка недовольно заворчала в кровати и натянула одеяло на голову. Только черный ворох волос остался выглядывать, как грязное пятно на белоснежной наволочке. Я покосилась на соседку и понизила тон.

Стало неловко. У Ларки завтра должен быть зачет, она и так подготовиться не смогла, а тут еще и я выспаться не даю. Но когда уже потянул за ниточку, не можешь остановиться, пока не распутаешь весь клубок до конца.

— Ты же знаешь, что матери нервничать нельзя! Хочешь, чтобы у нее повторный инфаркт был? Учти, Мария, — я взяла сестру под руку и потащила к кровати, — этот инфаркт наверняка станет последним. И он будет на твоей совести!

Машка рухнула на кровать, как скошенная поутру трава. Платье задралось, и я заметила разорванные на бедрах колготки.

Сердце пропустило удар. Или, наоборот, поскакало галопом, что я не успела сосчитать?

— Не учите меня жить, — возмутилась Машка и сдула прядку, что упала на щеку.

— Вот-вот! — заворчала Ларка. — Девки, кончайте болтовню — я спать хочу!

— Что это? — прошипела я.

Машка скривилась, закрыла глаза рукой и сделала вид, что не слышит.

— Что это? Я тебя спросила, Мария!

— Отстань, — прохныкала сестра, будто каждый мой вопрос давил ей на голову булыжником. — Я спать хочу.

— Я тоже, — пробурчала Ларка.

Ее голос из-под одеяла прозвучал глухо и недовольно, словно соседка набила рот тканью и прожевывает ее между вдохами.

Я схватилась за голову. Нервными шагами измерила комнату. Десять на пять. Споткнулась о груду глянцевых журналов, что Ларка читала запоем и всегда забывала аккуратно убрать в тумбочку. Выругалась.

Машка навзничь раскинулась на кровати: одетая, растрепанная, чужая. Коса распустилась, броский макияж потек, оставив глубокие тени под глазами, рот приоткрылся и выпустил по подбородку тонкую струйку слюны.

Я поежилась. Когда же успела упустить Машку?! Может быть после того, как настояла на учебе в городе, рядом со мной? Или же в тот момент, когда отговорила от безумной идеи стать актрисой? А может именно тогда, когда нырнула с головой в учебу, оставив послеоперационную маму на Машкины плечи?

Я подскочила к сестре, не сумев сдержать порыв. Сильно встряхнула ее за плечи. Машка клацнула зубами, застонала. Я задрала подол ее платья и провела руками по бедрам. Колготки зияли дырами. Будто их рвали зубами. Может, так и было?

— Перестань меня лапать! — взвилась вдруг Машка.

Она дала мне по рукам — кожу обожгло болью. Вместо бледного покрова под разорванной тканью колгот виднелись красные ссадины, неглубокие царапины.

— Да, я вижу, тут уже до меня постарались!

— Что-о?!

Машка вывернулась ужом на кровати, резко села и скривилась. Ее лицо пылало ярким румянцем. На миг даже показалось — сестра трезвее любого аскета.

Я перехватила ее руку в последний момент, всего за несколько сантиметров от собственного лица. Машка тряслась в злобе, скалила зубы. Сладковато-приторный запах ликера, что бил в нос от ее близости, всколыхнул тошнотворную волну. Желудок взбунтовался. Я прикрыла свободной рукой нос и рот, чтобы переждать приступ. Ела часов восемь назад, в перерыве между факультативом и сдачей курсовой, но рисковать не стоило.

— Кто бы мог подумать, что моя младшая сестренка, — взвилась я, неотрывно глядя в обезобразившееся яростной гримасой лицо, — шлюха!

Я отшвырнула ее от себя настолько сильно, что даже удивилась. Машка кубарем скатилась с кровати. Заскулила. Размазала сопли вперемешку со слезами и на четвереньках отползла в туалет.

Когда дверь за ней захлопнулась, я все еще не могла перевести дыхание.

— Ну, ты это…

Я обернулась, мазнула рассеянным взглядом по встревоженной Ларке. Соседка растерянно почесывала макушку и хмурилась. Цветастое одеяло сползло на колени, приоткрыв розовую футболку, с мишкой Тедди на груди, в которой Ларка любила спать.

— Перестаралась ты, подруга, — сиплым от сна голосом выдавила она.

Дыхание, наконец, успокоилось, сердце перестало бить в барабаны на уровне висков. Только неприятное тоскливое чувство поселилось в солнечном сплетении.

— Правда?

— Ага, — кивнула соседка. — Ну, подумаешь, гуляет девка! Как будто ты такая не была!

— Я? Не была. — Уверенно откликнулась.

В коридоре послышался шорох, стук и мат. Видимо, не только Машка сегодня набралась. Им что там кто-то бесплатно наливает?

Ларка окинула меня подозрительным взглядом, скривилась и развела руками.

— Пропащая ты душа, Марта. В универе пропащая, в музеях загулящая и вообще скучная до зубовного скрежета — ни сплетен, ни развязного поведения. Если бы не жила с тобой в комнате уже четвертый год, да не видела своими глазами все концерты твоего хахаля, подумала бы — синий чулок. Мэри Поппинс — в молодости.

— Перестань, — отмахнулась я. — Я просто умею расставлять приоритеты.

— Ну да.

В туалете зашумела вода. Ларка недобро сверкнула глазами.

— Хочешь давиться своей высокоморальностью? — понизила голос она. — Пожалуйста. Только на сестре опыты не ставь. Нормальная девка она у тебя.

Я упрямо поджала губы. В чем-то Ларка все же была права, но мне ужасно не хотелось этого признавать. Маша менялась. И совершенно не в ту сторону, какую мне хотелось.

— Да я не удивлюсь, если ее уже половина общаги кулинарного перетрахала! — взорвалась я и смущенно прикрыла рот, когда Ларка громко шикнула.

Соседка легко выпорхнула из-под тяжелого одеяла, прошлепала босыми ногами и ухватила меня за локоть.

— Марта, — зашептала она прямо в ухо. — Не забывай, что в общаге слишком тонкие стены, а девка не страдает глухотой, хоть и пьяна в зюзю.

Я сглотнула. Тяжелым взглядом обвела поцарапанную коричневую дверь в ванную. Она была плотно закрыта изнутри.

— Маша!

Руки тряслись, я сбивала костяшки пальцев о деревянную поверхность немой двери.

— Машка, открой сейчас же!

Ларка громко пыхтела сзади, черные пряди ее волос нависали и щекотали кожу моей шеи.

— Маша, если ты немедленно не откроешь — я выломаю дверь! — пискнула я.

— Скорее дверь сломает тебя, чем ты ее, Мэри Поппинс — два вершка от горшка, — хмыкнула соседка и расхохоталась.

— Замолчи!

Шум воды, доносившейся из ванной, внушал мне болезненный ужас. Перед глазами мелькали картины — одна страшнее другой.

Я отступила на четыре шага, примерилась и кинулась на дверь, краем глаза заметив вытянувшуюся Ларкину физиономию. В плече что-то щелкнуло и пронзило тело острой болью. Дверь даже не дрогнула. Зато я, кажется, и, правда, что-то сломала.

Поплыли разноцветные круги.

— Машенька, открой, — захрипела я, пытаясь словить воздух, который враз стал соленым и горячим.

В ответ мне, вода за дверью зашлась еще большим напором.

— Пожалуйста!

Здоровой рукой я вновь заколотила в дверь. Лицо стало мокрым: от пота, слез.

Я была на грани.

Наверное, именно так начинается истерика. Клокочущими всхлипами, что рвались из груди, стягивали желудок в крутой узел и переворачивали весь мир. Будто кто-то грубо рылся в твоей черепушке.

Ларка по-хозяйски отодвинула меня и припала щекой к двери.

Боль пульсировала в плече. От острых игл, которые, казалось, жадно вонзились в кость — отнималась рука. С губ сорвался прерывистый вздох. Никакая боль не сравнится с той, если я потеряю Машку.

— Эй, слышишь? Открой! Я писать хочу! — жалобно проскулила Ларка.

Вода не унималась. Текла и текла. Машка не отзывалась. Словно и, правда, оглохла. Я готова была сорваться и кинуться по комнатам, чтобы найти хоть какого-то крепкого парня, взломать проклятущую дверь!

— Слушай, я все понимаю, но найди себе другое место для заседаний! Дзюрить в штаны из-за тебя мне не улыбается! — неожиданно громко гаркнула Ларка.

Так, что я даже поежилась.

Вода затихла.

Соседка повернулась ко мне и подмигнула, победно улыбаясь. Замок щелкнул, дверь скрипнула. Я рванула ее на себя.

Машка сидела на краю пожелтевшего от времени унитаза и размазывала тушь по лицу.

Живая.

Невредимая.

Зареванная.

Разом с облегчением нахлынула неимоверная злость. Захотелось придушить сестру собственными руками! За такую безжалостную манипуляцию моими нервами!

Почувствовала, как чьи-то пальцы легли на плечо — присела, уходя от болезненного касания. Протестующее вскрикнула. Странно, но злость мгновенно улеглась.

— Я пойду, чай нам сделаю, — довольно пропела Ларка, убирая руку с моего плеча.

Дышать сразу стало легче.

— Какой чай в два часа ночи?

— Какой? — улыбнулась соседка. — С коньяком!

Я уяснила давно: если Ларка что-то решила, то убеждать ее в обратном — смысла нет. Все равно не послушает. А нервы твои потрепает. Постарается на славу. Ларка — она ведь матерее каратиста с черным поясом, в сфере отношений. Интернатовское детство научило выживать и никогда не давать себя в обиду. Ни при каких обстоятельствах не казаться слабой. И Лара не казалась, да и мне не давала.

Поэтому, когда Ларкины шаги затихли в коридоре, я лишь хмыкнула и обратила все внимание на сестру. Машка наклонила голову, избегая смотреть мне в глаза.

Прямо на грубо выкрашенный синей краской пол падали ее крупные слезы. Так проникновенно умеют плакать только маленькие дети, актрисы перед объективом камер и… Машка.

Я села на колени перед сестрой, стараясь отключиться от боли, что билась в плече. Взяла Машку за подбородок и заставила посмотреть на себя. Ее лицо было заплаканным, в разводах от макияжа, нижняя губа дрожала. Слезы, как крупные бусины, продолжали скатываться из глаз, скользили по шее за ворот платья.

— Прости меня, — выдавила я. — Машка, я просто очень за тебя волнуюсь.

Бусины перестали падать. Машка последний раз всхлипнула и немигающим взглядом уставилась на меня.

Серьезно.

Удивленно.

С долей необъяснимой вины.

— И ты, — робко сказала она, — прости меня, Марточка.

Настал мой черед удивляться.

— За что?

Маша потупила взор, громко сглотнула и нервно затеребила край платья.

— За все, — коротко сказала она и я поняла, что другого ответа не добьюсь.

Да и насколько он мне требовался?

Взгляд вновь невольно прошелся по ее сбитой фигуре, остановившись на разодранных колготках. Внутри что-то шевельнулось. И это что-то явно не несло в себе ничего хорошего.

Только сейчас я поняла, что выбрала не тот объект для своей злости. Вместо того чтобы срываться на Машку, необходимо было отыскать того, кто с ней развлекался. Таким образом. И…

Открутить голову.

Как я, три вершка от горшка — словами Ларки, буду это осуществлять — не имело значения. Главное, найти. А дальше что-то придумается.

— Маш, — тихо начала я, пользуясь моментом откровенности. — Можно вопрос?

— Да. Почему ты спрашиваешь?

— Он неприличный.

— Валяй, — беззаботно ответила Машка, но я успела заметить, как напряглась ее спина.

— Все это с тобой, — я обвела красноречивым взглядом доказательства своих предположений, — сделал мужчина? Я права?

— Права.

Я охнула. То ли от боли в плече, что продолжала возрастать и становилась острее, то ли от ужасного осознания, что моя сестра выросла.

— Это… — облизала враз пересохшие губы и отважилась на еще один слишком личный вопрос, раз уже начала тянуть за нить, — … был твой первый раз?

Сестра отрицательно покачала головой, нервно отерла заметно вспотевшие ладони и затряслась. Я не смогла выдержать нового потока ее слез и сорвалась на истерический визг.

— Тебя изнасиловали? Маша! Скажи мне кто он! Он взял тебя силой? — я не смогла сдержать поток вопросов, а потом и грязных ругательств, что выпрыгнули изо рта следом.

Машка округлила глаза. И сделала то, что я никак не ожидала от нее в такой напряженный момент.

Рассмеялась.

— Господи, нет! — наконец выдохнула она, отсмеявшись. — Марта, нет! Конечно, он меня не насиловал. Все было по… обоюдному согласию. Откуда тебе только такое в голову взбрело?

Не удалось скрыть удивление. И действительно, откуда? Я поежилась и скривилась в недоумении, уходя от ответа. Не объяснять же подлинную причину своих страхов за нее?! Чем дольше смотрела на раскрасневшееся лицо сестры, тем отчетливее понимала, что стала рабой собственного прошлого. Почему вдруг я решила, что если такое когда-то случилось со мной, то и Машка обязательно должна пройти через подобное?

А вдруг это просто страсть? Ну, подумаешь… Разве сейчас сексуальные игры редкость?

Только что-то все равно не складывалось.

Если Машку никто не насиловал, то почему я отчетливо вижу следы ссадин и синяков? Результат грубых «ласк», который отпечатался на коже сестры, я еще могла списать на необузданную страсть, но вот ее поведение… Слишком странное для дев… женщины, удовлетворенной во всех планах. В том числе и сексуальном. Вот и сейчас радостный огонек, что на мгновение зажегся в ее покрасневших от рыданий глазах — погас, а на лице вновь застыло виноватое выражение.

— Тогда я ничего не понимаю, — призналась я. — Что с тобой?

Машка помолчала, спрятала взгляд, но ответила, хоть и с неохотой.

— Я виновата. Я так виновата!

— В чем?

— Я не должна с ним спать. Это неправильно!

Против воли я рассмеялась. Дурочка! Моя глупая дурочка! Она стыдится?

— Машка, любви нет в списке смертных грехов.

Сестра упрямо качнула головой, волосы непослушной волной рассыпались по плечам.

— Есть, если он — чужой мужчина.

— В смысле? Он женат?

Показалось, что оторви мне сейчас руку, не ту, что продолжала захлебываться болью, а другую, здоровую — не заметила бы. Слишком жестоким был холод, который затопил душу с признанием сестры. Слишком свежи воспоминания об измене отца.

Все было слишком в ту ночь.

— Почти, — приглушенно ответила Машка. — У него есть невеста и скоро свадьба.

— Тогда, какого черта?! Мария, какого черта?!

Машка подпрыгнула на унитазе. Ее глаза расширились, может от удивления, а может от страха, который я точно заметила в глубине зрачков. Я вновь сорвалась на крик. Не помню, какой раз за последний час.

— Да потому что я люблю его! Как ты не понимаешь? А она — нет!

— Откуда такая уверенность?

— Знаю, — вздернула подбородок Машка. — А еще она не спит с ним! А если и спит, то ведет себя так холодно, как рыба! И он каждый раз приходит за страстью ко мне! Ко мне! А я… я каждый раз надеюсь, что он останется, но…

Машка горестно всхлипнула и словно обессилев, уронила голову на ладони. Во мне что-то дрогнуло.

Жалость?

Сочувствие?

Понимание?

— Он уходит к ней. Раз за разом, после секса, просто молча встает и… уходит! — В голосе сестры слышались нескрываемые нотки отчаянья, боли, тоски. Захотелось утешить, обнять, приласкать так, как я привыкла делать с детства. — Что мне делать? Марта, я чудовище!

Сказать, что ее признание выбило почву из-под моих ног — ничего не сказать. Оно было сродни цунами, снежной буре, торнадо… Хотя, любой природный катаклизм позавидовал бы той разрушительной силе, что обрушилась на мою голову в унисон с Машкиным голосом.

Моя сестра не девственница.

Моя сестра оказалась намного больше похожа на отца, чем я ожидала.

Изменница.

Похитительница чужого счастья.

Но разве я была вправе ее судить?

Я?

Если кто-то в этой крохотной комнате и был монстром, то точно не Маша.

— Мы что-то обязательно придумаем, — пообещала я. — Не плачь.

Я потянулась и заботливо утерла ее слезы. На душе стало заметно теплее от улыбки, что осветила родное лицо.

До того момента, пока боль в плече не достигла своего апогея. В глазах потемнело, я качнулась на пятках и стала заваливаться назад. Вскрикнула.

Машка среагировала быстро. Даже слишком быстро для пьяной. Или она уже давно таковой не являлась? Сестра ухватила меня за руки и потянула, пытаясь удержать.

Боль ударила в голову. Запульсировала в висках. Я захлебнулась в собственном крике.

Машка разжала пальцы. Я завалилась на спину.

Лоб покрылся испариной.

Но как только она меня отпустила — стало легче.

— Девки, чай готов! — прозвучал довольный Ларкин голос над головой.

Мутным взглядом я попыталась отыскать его обладательницу. С первого раза ничего не вышло.

— Ты побила Мэри Поппинс? — тонкие брови соседки взметнулись и удивленно выгнулись.

Сфокусировав взгляд на ее заостренном лице, я выдохнула. Ко мне вернулось ощущение реальности.

Машка фыркнула:

— Еще чего! Кажется, у нее что-то с рукой.

Ларка кивнула, ее губы разрезала широкая ухмылка. Было странно наблюдать, как исказились знакомые черты. Наверняка от того, что я смотрела снизу вверх, распластавшись у ног соседки.

— Мэри Поппинс пыталась отыскать в себе Рэмбо и выломать дверь, — откровенно насмехаясь, сказала Ларка. — Поиск не дал результатов. Дверь не пострадала.

Машка рассмеялась:

— А вот гордость наверняка!

— Перестаньте обе! Как вам не стыдно издеваться над бедным, больным человеком! — простонала я, приподнимаясь на одном локте.

Ларка нахмурилась, уперла костлявые руки в бока.

— Дай я посмотрю, что там у тебя.

И прежде, чем я сумела воспротивиться, Ларка нагнулась и потянула ткань футболки с ноющего плеча. Футболка треснула. Соседка присвистнула. Машка побледнела.

Я медленно повернула голову. Впилась взглядом в непонятный, острый холмик, что возвышался в районе плеча. Кожа блестела от напряжения. Почти багровая — она напоминала мне подгнивший помидор.

Тошнота подступила к горлу.

— Кажется, у тебя вывих, — деловито прокаркала соседка.

— Что?

Ларка со знанием дела придвинулась ближе, присела на корточки. Ее холодные пальцы дотронулись плеча. Меня пронзила молнией.

— Что ты делаешь?! — выкрикнула я, пытаясь отползти.

Крохотная туалетная комната не давала должного маневра для побега.

— Я вправлю, — заверила Ларка.

— Не надо. Пусть само как-нибудь, — смалодушничала я.

— Марта, — укоризненно прищелкнула языком Машка.

— Я ей не доверяю! — пискнула, косясь в сторону соседки.

Ларка громко хмыкнула:

— Четыре года доверяла, а тут вдруг резко исчерпался мой лимит?

— Четыре года ты не посягала на мое тело, — слабо воспротивилась я, понимая, что несу полный бред. Она ведь только хочет помочь! — Здесь другое! Пойдемте лучше чай пить!

— А плечо?

— Само заживет! — криво улыбнулась я. — Рассосется.

— Поппинс, не буди во мне зверя! — хрипловатым тоном предупредила соседка. — Я медицинские курсы недавно прошла! Я знаю, что делать!

Если Ларка ходила на курсы с такой же внимательностью, как училась, то я останусь без руки. И это в лучшем случае.

— Может, не надо? — я прижала здоровую руку к груди.

Сердце трепыхалось напуганным воробушком.

— Машка, держи ее! — скомандовала Ларка и угрожающе двинулась вперед.

Теплые руки сестры сомкнулись на моей талии. От неожиданности я прикусила губу. До крови.

В тот момент, когда Ларка дернула больную руку на себя, а из моих глаз брызнули искры, под оглушительный хруст кости… тетя Валя проснулась.

Оказалось, ее сон не был таким уж и крепким.

* * *

— Почему ты молчишь? Это правда? — взревел Сергей и выбил меня из внезапно нахлынувших воспоминаний.

— Ты что, оглох? Да я совершенно не знаю толком этого Данила — он просто новый одногруппник!

— Димыч видел, как этот хмырь провожал тебя до общаги!

Сергей окончательно решил меня добить нелепым упрямством.

Сил для убеждения в собственной правоте — не осталось. Да и кого я пыталась обмануть? Мне совершенно не хотелось доказывать беспочвенность его подозрений. Вновь и вновь. Вновь и вновь. Вновь.

Вся эта безумная гонка по замкнутому кругу изрядно вымотала. Иссушила меня изнутри.

Возможно, если Сергею дать повод весомее для ревности — он сам меня бросит? Потому как в том, что первой уйти жених не позволит — не сомневалась.

Я усмехнулась.

Сергей скорее придушит меня голыми руками, чем отпустит.

В этом я также ни на каплю не сомневалась.

Рядом прошелестела крыльями стайка голубей. Повернулась, провожая их взглядом. Птицы облетели вокруг площади и опустились на брусчатку возле университета. Они курлыкали, отпихивали друг друга от корок хлеба, жадничали.

— А тебе не пришло в голову, что нам с ним могло быть просто по пути? — холодно заметила я. — Или ты думаешь, я одна живу, как барыня, в общаге?

Послышалось недовольное хмыканье. Сергей вымолвил что-то нечленораздельное, застопорился и замолк на минуту, давая мне перевести дух.

Щеки пылали, я хмурилась и сжимала пальцы. Злость не проходила. Как же это все надоело!

Внезапно кто-то легонько дотронулся до плеча, заставив обернуться. Оля.

— Скучаешь? — поинтересовалась одногруппница.

— Ну-у-у…. — скривилась я, красноречиво подмигивая в сторону мобилки.

— Понятно, — хмыкнула девушка. Она повертела в руках свои жиденькие рыжие косички и неожиданно улыбнулась. — А поехали с нами на Остров?

— Куда?

— Ну, Остров забытых душ, — заговорщицки зашептала Оля. — Нас собралась маленькая компашка. Махнем на выходные? Природа, шашлыки, озеро… Красота…

— С кем ты разговариваешь? — настороженно поинтересовался Сергей.

— С Данилом! — гаркнула я.

— С кем?! Да, я вас урою!!!

— Иди к черту! — я со всей силы швырнула телефон и он, жалобно застонав, стукнулся об асфальт. — Отелло хренов!

— Ничего себе! — присвистнула Оля. — Ну, ты даешь. Не жалко? — кивнула она в сторону разбившегося смартфона.

— Жалко… — призналась я, присев на корточки.

Телефон раскололся на несколько уродливых частичек. Дисплей треснул. Решив, что мобилка не подлежит ремонту, я со вздохом повернулась к одногруппнице. Оля с нескрываемым любопытством наблюдала за моими действиями. Почему-то это также вызвало необоснованную злость.

— Когда выезжаете?

— Сегодня. Встречаемся в пять на станции метро «Л………ая».

На секунду я задумалась. Поездки с одногруппниками прежде не входили в мои планы. Да, что говорить, особой общительностью я никогда не отличалась. Но…

Что мешало мне поступить именно так, как никто от меня не ожидал? Даже я сама! Что мешало отдаться на волю случая и сорвать путы послушной, забитой, деревенской девочки? Сергей хочет, чтобы я покорилась и стала рабыней его эгоизма?

Черта с два!

— Я буду.

Даже если Оля и удивилась, она почти не подала виду. Только маленькие бровки слегка дрогнули, когда девушка улыбнулась и кивнула.

— Не опаздывай, — весело пропела она и, развернувшись на квадратных каблуках, заспешила к входу в подземку.

Я вглядывалась в Олину спину и рыжий затылок пока она не смешалась с человеческой толпой, а после и вовсе не скрылась из виду. Осенний ветер обдавал прохладой. Я еще долго просидела над осколками телефона, то ли пытаясь починить то, что сломалось окончательно, то ли отыскать причины охватившему меня безрассудству.

И зачем согласилась?

Моральная усталость небывалым грузом давила на основание шеи, заставляла горбиться и дышать через раз.

Одно я знала точно — сделать шаг назад, спрятаться в привычную норку и дрожать от страха в этот раз не получится. Сама себе не позволю. Хватит! Пора встряхнуться.

И будь что будет!

Решительным шагом я направилась в сторону общежития.

Глава 3

— Может, поднимешь свой худосочный зад и поможешь?

Я вздрогнула от капризного тона и только сейчас поняла, что до сих пор сижу в лодке, разглядывая природу. Как завороженная. Тем временем ребята выгружали рюкзаки, палатки, спальные мешки.

Регина уперла руки в бока и прожгла меня взглядом. Она стояла у камня, куда парни продолжали сгружать наши вещи, и со скучающим видом разглядывала собственные длинные ногти.

— Малохольная, ты еще и глухая?

— Нет, — тихо ответила я и резко поднялась.

Лодка качнулась. Левая нога скользнула по мокрой поверхности, оставляя правую позади и я потеряла равновесие. На миг голову вскружила невесомость полета. Я подсобралась, ожидая удара об обшитый металлом бортик, но… Его не последовало.

Тело замерло в воздухе. Спину лизнул огонь.

Вместо затянутого сизыми тучами неба надо мной склонилось лицо Данила. Он хмурился и казался встревоженным.

— Не ушиблась?

Фраза донеслась, как отголосок эха — откуда-то издалека. Я плыла в туманной дымке, поддерживаемая крепкими руками, от которых исходил жар. Он чувствовался даже сквозь ткань ветровки. По спине поползли мурашки. Я хватанула воздух — прохладный.

Данил нахмурился сильнее. Его высокий лоб прорезали две вертикальные морщины, брови сошлись на переносице, губы сжались в тонкую нить. Одногруппник внимательно вглядывался в мое лицо, словно пытался на глаз определить повреждения. Которых, в общем-то, и не было.

Я тонула.

Непременно стоило оттолкнуть горячие руки Данила, выпрямиться, поблагодарить, но я продолжала бессильно вглядываться в серый омут его глаз и тонуть.

— Что-то болит?

— Да что ты с ней вошкаешься? Одним словом — малохольная! — послышался недовольный выкрик Регины.

Беспокойство Данила окончательно выбило эмоциональную опору из-под моих ног. Сейчас, после двухчасовой совместной поездки он изменился до неузнаваемости. Куда только делся недовольный вид, которым Данил встретил меня в метро?

Первые минуты казалось, что он прогонит меня, скажет, что не желает, чтобы такая как я — тихоня, предпочитающая уединение общению с одногруппниками, ехала на отдых вместе с ними, схватит за руку и насильно вытолкнет из вагона.

Ничего из этого Данил, конечно же, не сделал. Хотя подобные желания я без труда прочла на его лице.

Это раздражение, граничащее с ненавистью, что вспыхивало в его глазах каждый раз, когда мы сталкивались взглядами — пугало. Сейчас же оно бесследно исчезло. А сам Данил вдруг стал заботливым и бережливым.

С чего такая разительная перемена?

Я сглотнула.

— Где больно? — допытывался он.

Меня хватило на один слабый поворот головы, мол, нет, все нормально. Данил кивнул, и, казалось, даже выдохнул с некой долей облегчения. Морщины на его лбу разгладились, а губы растянулись в улыбке.

Мое же сердце рухнуло в поясницу. Именно туда, куда переместилась одна рука Данила. Он аккуратно поставил меня на ноги, продолжая поддерживать за плечи.

Хоть бы он перестал прикасаться и отошел на два шага назад. А лучше вообще скрылся из виду. Непонятный жар, что поднимался к груди от его близости — злил. Какого черта такая странная реакция на совершенно чужого мне человека?

Ничего подобного ранее не чувствовала. А неопределенность или незнание чего-либо всегда пугали меня больше, чем пауки, крысы или тараканы.

— Осторожнее, Марта, — сказал он. — Лодка еще не привязана.

Мое имя, сорвавшись с его губ, подействовало, как ушат ледяной воды на голову. Отрезвляюще.

— Спасибо, — прокашлялась я.

Он кивнул. Руки продолжали сжимать мои плечи, от затянувшегося объятья неловкость только нарастала.

— Круто ты! — усмехнулся Макс.

Он вытащил очередной спальный мешок из лодки и весело подмигнул мне.

— Я даже не заметил, как ты перемахнул через валун и оказался рядом, — продолжил Макс. — Спортсмен?

Данил поморщился. Лодка вновь качнулась, хотя я даже боялась пошевелиться и дышала через раз, чтобы не показать свою неуклюжесть со всех сторон.

— Что-то вроде того, — пробормотал он и посмотрел себе под ноги.

Джинсы намокли. Данил стоял по колено в ледяной воде, и, казалось, даже не замечал этого.

Будто опомнившись, он потянулся ко мне и, схватив на руки, побрел к берегу. Я не успела и слова сказать, не то, что воспротивиться.

Жар вновь окутал тело. Каждый шаг Данила поднимал мелкие фонтанчики брызг. Озеро шипело под ногами.

Регина смерила меня таким ненавистным взглядом, что стало не по себе. Я беспокойно заерзала, а Данил только усилил хватку.

Едва ступив на темно-зеленую почву Острова, я почувствовала себя неуютно. Воздух был словно наэлектризован, он мерцал в оранжевых, предзакатных лучах солнца. Густой непроглядный лес с одной стороны и безжизненные острые валуны с другой заставляли чувствовать себя крайне паршиво. Даже точно не могу сказать, почему. Природа здесь и правда была живописной, но скорее немного неестественной. Словно кто-то специально добавил резкости и яркости краскам.

Рай для художников.

От подобной красоты у меня даже перехватило дух. Руки зачесались поскорей схватить кисти и написать хотя бы эскиз пока солнце окончательно не ушло.

Данил хмыкнул. Его усмешка заставила сомневаться, а не высказала ли я свои желания вслух?

— Я уже выгрузил твой рюкзак. Как только разобьем лагерь, сможешь приняться за рисование, — сказал он и, как ни в чем не бывало, вернулся к разгрузке лодки.

В его движениях отчетливо различалась ленивая грация. Подобная царям, князьям или полным хозяевам жизни. Ассоциация вызвала у меня жгучее любопытство узнать Данила получше, но что-то внутри настойчиво твердило о другом, более правильном решении.

Бежать.

Скрыться.

Никогда больше не попадаться ему на глаза.

Тряхнув головой, отогнала странные мысли.

Данил, Макс и Дима носили вещи.

Регина вытянула из бокового кармана сумочки пилочку и, присев на валун, принялась чистить ногти. Олечка не стала дожидаться никого, восхищенным взглядом она блуждала по кронам высоких елей и дубов, ловила ртом чистый воздух и выписывала пальцами круги. Словно рисовала ведомую только ей картину. Засмотревшись на детскую непосредственность Олечки, я почувствовала легкую зависть.

Уже давно не могла похвастаться подобной беззаботностью, искренностью или легкостью. Воспоминания ложились угрюмым гнетом на плечи. Обязательства сковывали грудь, мешали вдохнуть чуть больше, чем на полсилы. Непонятная усталость из однодневной переросла в хроническую. Я даже не заметила, когда перемены во мне стали столь невыносимы и тягостны. Личная жизнь вызывала тошноту, проблемы в семье — зубную боль, творчество — муку. Я перестала испытывать новые чувства. Единственное, что день за днем становилось сильнее — ощущение долга. Мысль, что я должна что-то всем и каждому — медленно, но верно вела меня на край пропасти.

Сейчас же еще и никак не получалось избавиться от настойчивого чувства, что за мной наблюдает пара чужих глаз. От этого на тело набрасывалась прохладная дрожь.

Я вертела головой, пытаясь отыскать источник столь пристального внимания к моей более чем скромной особе. Натыкалась лишь на косматые ветки деревьев, редких птиц, валуны и одногруппников, что старательно устраивали наш быт на ближайшие пару дней.

Ребята смеялись над моим странным поведением. Регина не забыла, подколоть, мол, у меня еще и паранойя ко всем прочим «занятным» чертам характера. Не стала ее разубеждать. Ведь если почти за четыре года совместной учебы я не перекинулась с ней и парой слов, то какой смысл сейчас начинать?

Парни поставили палатки и развели костер. Лагерь разбили посреди уютной поляны в лесу. Далеко решили не уходить. Как-никак, а места незнакомые. Но от озера все же отдалились. Сырость, что веяла от воды — пробирала до костей. С трех сторон поляну окружали толстые стволы елей, кое-где виднелись дубы и кустарники орешника. Все буйствовало непривычной зеленью. Видимо осень сюда еще не добралась. Сочная на вид трава поднималась чуть выше щиколоток и выгодно приглушала шаги, словно противилась самой мысли о присутствии человека в этом забытом уголке.

Олечка с Димой принялись готовить ужин из тех запасов, что каждый прихватил с собой. Действовали они на удивление слажено, и я впервые удивилась мысли, что совершенно не знаю людей, с которыми учусь. Данил с Максом о чем-то тихо спорили в стороне, об эмоциональности диалога можно было судить по излишней жестикуляции обоих. Как не распирало меня любопытство, но прислушиваться не стала.

Регина ненадолго скрылась в палатке и вскоре выскользнула оттуда посвежевшая, с новым, броским макияжем. Сальная улыбка разрезала наглое лицо Макса, как только он окинул взглядом полуголую фигуру Регины. На ней были короткая футболка, оголяющая одно плечо, леггинсы, туго обтягивающие зад, полусапожки на шпильках. В красных лучах улыбка одногруппницы показалась мне как нельзя хищной.

Если мистические ведьмы когда-то существовали, они выглядели именно так: густые волосы, цвета воронового крыла, раскосый разрез глаз, рот, что постоянно кривится в лукавой ухмылке и прищур — от которого веет мертвой холодностью.

Прохладный ветер толкнул в затылок, я поежилась и наглухо застегнула ветровку. Хотя Регина никогда не отличалась скромностью, сейчас ее поведение вызывало во мне лишь жалостливую улыбку. Каблуки, обтягивающая одежда, макияж? Кажется, одногруппница перепутала уикенд на природе с тусой в клубе. Иначе, как объяснить весь этот ненужный выпендреж?

Я присела на бревно, что придвинули к костру, и рассматривала причудливые блики пламени. Они гипнотизировали. Наталкивали на размышления.

Нас собралось шестеро. Макс, Олечка, Дмитрий, Регина, Данил и я. Раздолбай, староста, компьютерный гений, красотка и «темная лошадка» — новенький. Компашка разношерстная до крайности.

Глядя на ребят, все чаще ловила себя на мысли: «Какого черта здесь делаю?». Потом отгоняла нелепость, изо всех сил стараясь веселиться со всеми. Когда еще представится возможность отдохнуть? От ревности Сергея, учебы, шума города, да и от себя в какой-то степени тоже.

— Если поторопишься, еще сможешь поймать солнце, — горячее дыхание скользнуло по мочке уха, послав дрожь от кончиков волос и до пальцев ног.

Данил присел рядом и протянул блокнот с пачкой карандашей. Он рылся в моем рюкзаке?

— Прости, они выпали, когда я переносил твои вещи в палатку. — Поспешил ответить он, будто услышал мысли.

Я кивнула и пристроила блокнот на коленях, потом вытянула из пачки самый жесткий карандаш и легкими штрихами накидала ветвистую ель, что стояла недалеко от костра. Художественные принадлежности действительно лежали поверх всех вещей в рюкзаке и вполне могли выпасть, если завязка лопнула. Но сама мысль о том, что Данил мог рыться в моей сумке — вызывала жгучую неприязнь.

Штриховка ложилась неровно, карандаш не слушался и то и дело кривил ровные линии. Закусив губу, старательно пыталась уловить и запечатлеть на бумаге всю красоту хвои в красных лучах. Получалось плохо. Внимательный взгляд Данила ощущался также явственно, как прохладный ветер или стук собственного сердца. Ненавижу, когда тебе заглядывают через плечо во время работы! Да и вряд ли найдется художник, который обожает подобное. Рисование для меня всегда было таинством двоих: меня и вдохновения. Сырой материал никогда не получается настолько прекрасным, как должно, чтобы решиться показывать кому-то. А уж если в процесс пленительного танца Музы вклинивается кто-то третий, то и подавно все идет из рук вон плохо.

То грифель крошится, то пальцы дрожат.

Ситуация подобная той, когда плохому танцору и яйца мешают.

— Что? — не выдержала я и резко повернулась к Данилу.

— Неплохо получается. У тебя отличный глазомер, — улыбнулся он, пропустив, словно между прочим, мой недовольный тон. — Только тень справа от третьей ветки надо сделать глубже, тогда текстура будет смотреть сочнее.

Я кинула внимательный взгляд на живой объект своего эскиза и поняла, что Данил прав. Тень получилась плоской. Признать собственную ошибку оказалось нелегко. Особенно, если тебя всегда считали лучшей на курсе.

Когда шершавая ладонь одногруппника накрыла мою руку — все мысли разом выветрились. Он сжал карандаш и стал направлять мои движения. То плавными, длинными линиями, то короткими и даже резковатыми. Рисунок набирал глубину. Я же теряла воздух. С каждым совместным движением пальцев мне казалось, что Данил подводит меня к какой-то запредельной черте удовольствия. Словно позволяет приоткрыть непонятную завесу и утолить любопытство.

— Вот так, — приговаривал он. — Еще немного и станет совсем хорошо.

Кисть под его ладонью пылала. Я сжала карандаш настолько крепко, что не удивилась бы — тресни он прямо под моими пальцами. Все звуки соединились лишь в одно шумное дыхание.

Мое или его? Сейчас было не разобрать.

Еще никто не пытался разделить со мной таинство рисования. Никто не подходил так близко к моей душе. Да, я сама сознательно закрывала эту часть своей натуры от посторонних глаз, но разве кто-то прежде хотел пробраться под эту ширму?

По-настоящему, а не из праздного любопытства, никто и не пытался познать ее. Эту таинственную душу художника. Даже мама.

С каждым уверенным движением Данила, казалось, с меня сдирают кожу, оголяют. Пока не останется лишь сплошной, тугой комок нервов.

— Пора за хворостом. Поможешь?

Вопрос прозвучал подобно грому среди ясного дня. Рука Данила дрогнула, длинная линия искривилась и мазнула по кроне нарисованного дерева, обезобразив идеальную штриховку. Я выдернула ладонь и еще крепче сжала карандаш, пока он не треснул прямо в руке.

Макс рассмеялся.

Его лицо исказила безобразная маска гнева, я отшатнулась и чуть не свалилась с бревна. Данил издал приглушенное рычание. Сорвался ветер. Перед глазами потемнело.

Я зажмурилась и когда через секунду открыла глаза, то все было как прежде. Тихий вечер, спокойный Данил, лениво улыбающийся Макс.

— Так поможешь или мне самому надрываться?

— Ну, если без меня справиться слабо, — ответил Данил, оттряхивая джинсы от несуществующей пыли.

— Да куда уж мне без тебя, — ухмыльнулся Макс и подмигнул мне. — А ты, красотка, с нами или будешь и дальше придаваться ничегонеделанью?

— Без нее справимся. — Грубо ответил Данил. — Пусть рисует.

Макс пожал плечами и направился в сторону леса. Данил молча последовал за ним. Чем дальше он уходил, тем свободнее мне дышалось. Все, что произошло парой минут ранее, сейчас показалось жестокой шуткой воспаленного сознания.

Дима пристроил котелок с водой над пламенем. Когда вода закипела, Олечка добавила шесть пачек «Мивины» и нарезанные на мелкие квадратики сосиски. Приятный аромат закружил в воздухе.

Я посмотрела на эскиз и скривилась. Испорчен. Желание рисовать испарилось также мгновенно, как и хорошее настроение.

А еще карандаш!

Каждый раз, когда грифель ломался или крошился, боль во мне разгоралась так навязчиво, будто я теряла один палец, а не художественный инструмент. Наверняка глупо, но это чувство было сильнее меня.

В палатке быстро отыскала свой рюкзак. Проверила завязки. Порваны. Вытянула свитер потеплее и натянула поверх водолазки, после еле влезла в ветровку. Застегнулась и сразу почувствовала себя уютнее.

Озноб, что преследовал меня после соприкосновений с Данилом, понемногу проходил.

Крайне медленно, что не могло не злить, но все же когда холод крупица за крупицей покидал тело, облегчение было ощутимым.

— Чтоб я больше не видела тебя рядом с ним! Уяснила? — Регина ворвалась в палатку вместе с ветром.

Ее голос скорее шипел, чем звучал хотя бы в полсилы. И в этом шипении не было и капли дружелюбия.

— Нет, — спокойно обернулась я. — С ним — это с кем?

Бледное лицо одногруппницы покрылось ярко-красными пятнами.

— Не строй из себя лохушку! Чтоб не смела больше приближаться к Данилу! Или я тебе глаза на жопу натяну!

Я тяжко вздохнула. Прикусила нижнюю губу, чтобы сдержать смех, который прорывался наружу.

— Ты еще и лыбишься, малахольная?!

А что мне оставалось делать? Не говорить же, что у меня самой коленки подгибаются, стоит Данилу лишь подойти на пару метров ближе положенного? Разве ощущение того, что тебе неподвластно собственное тело, может нравиться? Да я с превеликим удовольствием выполню «просьбу» одногруппницы! Да еще и с таким энтузиазмом, что сама себе обзавидуюсь! Потом. После уикенда. Во время будущего венчания с Сергеем.

Регина сделала резкий выпад, и хлесткая оплеуха обожгла мою щеку. В глазах защипало. Во рту расцвел соленый привкус крови.

— Тварь! — зло сплюнула она. — Я. Тебя. Предупредила.

Следующий порыв ветра подсказал, что Рита выбралась из палатки, больше ничего не сказав.

Что ж, видимо, лимит неприятностей на сегодня мной был уже набран.

Остаток вечера прошел, будто в тумане. Мысленно я постоянно возвращалась к этой оплеухе и непонятным угрозам Регины. Хоть щека и пекла, а на ней остался красный след, на который постоянно кидал подозрительный взгляд Данил, мне было не так больно, как обидно.

Что такого я сделала, чтобы так взбесить Регину? И вообще, почему она решила, что я и Данил как-то связаны? В смысле, что между нами может быть нечто большее, чем просто приятельские отношения… Причем данное подозрение я слышала не в первый раз…

Может, это значило, что я, правда, дала Сергею повод для ревности?

Вопросов оказалось больше, чем ответов. И это угнетало.

Сидя у костра и грея руки, я вспомнила единственный случай, когда мы с Данилом полноценно общались.

Случилось это в начале последнего курса где-то недели две назад. Я только-только вернулась из поселка обратно в общежитие и все еще нервно оглядывалась по сторонам, выискивая взглядом рыжую макушку Сергея. Прошедшее лето оказалось для меня самым тяжелым за все годы учебы, внимание жениха стало просто маниакальным. Он ходил за мной буквально повсюду, контролировал каждый шаг. И за любую провинность в его глазах, следовало наказание. Нет, Сергей, никогда меня не бил по-настоящему. Оплеухи, пинки и шлепки ремнем ведь не считаются избиением?

Юбка выше колена?

Будешь наказана.

Улыбнулась представителю мужского пола?

Будешь наказана.

Накрасилась?

Будешь наказана.

Сергей натаскал меня, как собаку Павлова. Его мрачный взгляд из-под бровей без слов говорил о том, что ночью я вновь буду наказана.

Сначала Сергей привяжет меня к кровати, задерет подол платья и спустит трусы, потом вытянет свой солдатский ремень и выпорет до тех пор, пока на ягодицах не проступит первая кровяная роса. А после он всласть утолит другие свои желания.

А если же я начну плакать, Сергей станет еще более жестоким.

Потом он, конечно, как всегда будет просить прощения, говорить, что такое больше не повторится, особенно после того, как я стану его законной женой. Мол, пока нет штампа в паспорте, он чувствует угрозу со стороны других мужчин, которые могут меня отобрать у него.

Разве я похожа на переходящее знамя?

Мысли о предстоящей свадьбе в конце года заставляли мою кровь превратиться в лед.

В любом случае, после того «первого раза», я больше никогда не плакала перед Сергеем, не могла себе позволить доставить ему еще больше извращенного удовольствия, чем то, что он и так испытывал.

Я на зубок выучила каждый возможный сценарий последующего наказания за свою «провинность». Если же делала все так, как говорил Сергей, в конце дня он все равно находил то, за что меня еще не наказывали. Отчего к концу каникул я стала бояться даже собственной тени.

На первой же лекции, Олечка, объявила всем, что в группе пополнение. Данил перевелся к нам из столицы, якобы из-за того, что его родители переехали, а окончить ВУЗ и получить законный диплом ему позволили и здесь. Кроме появившегося Данила и Макса, что перевелся с заочного отделения в конце третьего учебного года, наша группа шла основным составом, не меняющимся еще с начального курса.

Какое дело мне было до новеньких, если я с ужасом представляла, как быстро пролетит этот учебный год, а переезд обратно в деревню и свадьба станут неминуемы? Для меня же это будет началом конца!

А еще я переживала, что минимум месяц после каникул не смогу нормально сидеть, ведь следы от «летней порки» не спешили зарубцовываться.

Я вяло следила за одногруппниками, которые набросились на Данила с расспросами о столичной жизни, как уловила на себе его внимательный взгляд. Новенький продолжал лениво удовлетворять всеобщее любопытство, даже тон его голоса не поменялся, но вот глаза… В них светилось нечто такое, отчего дрожь впервые прошла по моему позвоночнику.

И я бы не назвала это праздным любопытством.

Казалось, что Данил ловил каждую эмоцию, что появлялась на моем лице с жадностью голодающего. Его руки крепко вцепились в край парты, будто в данный момент он страдал он невыносимого головокружения.

Я провела рукой по волосам, пытаясь отогнать нелепые фантазии.

С чего вдруг решила, что он смотрел именно на меня, а не на кого-то из девчонок, что стояли поодаль за спиной?

Еще до начала первой лекции Данил вышел, так и не вернувшись в тот день на пары.

Шла в общагу я поздно вечером, у Ларки в нашей комнате как раз намечалось внеплановое свидание, и она попросила меня прийти попозже. Делать было нечего, пришлось отсиживаться в библиотеке.

Когда в парке почти рядом со мной послышался хруст веток, я чуть не кинулась наутек. Показалось, что Сергей настиг меня и здесь, решив растянуть свои воспитательные меры на целый год. Еще хотя бы месяц «уроков» и я бы не выдержала.

К моему безмерному удивлению и облегчению из кустов появился не Сергей.

Данил.

Он непринужденно завел беседу, будто мы были знакомы, как минимум тысячу лет и предложил провести до общаги, сославшись на то, что одиноким хорошеньким девочкам небезопасно в одиночку ходить по вечерам.

Я безразлично пожала плечами.

После того шока, что испытала в ожидании появления жениха, мне было все равно, кто будет шагать со мной рядом.

Лишь бы не Сергей.

Говорить с Данилом оказалось легко и интересно. Мы не переходили на личные темы, обсуждали искусство и место художника в современном мире. Новенький оказался начитанным, но и я на данные темы могла изливаться часами.

Рядом с одногруппником было спокойно и уютно, вот только то, что я дважды заметила, как он пытался понюхать мои волосы — настораживало.

После того вечера мы с Данилом совершенно не общались. В университете он на меня не обращал никакого внимания и, казалось, даже злился, если мы оказывались в одной аудитории слишком близко.

А мне и вовсе компания не требовалась.

Я вплотную занялась поиском альтернативного выхода из роли пока еще незаконной жены.

Следующее наше общение с «новеньким» случилось здесь, на острове. Так почему же уже второй человек закидывал мне ревностные подозрения?

Думать об этом больше не хотелось. Я чувствовала себя неимоверно усталой от того, что постоянно пыталась отыскать рациональный ответ всему, что случалось в моей жизни.

Ответов ведь не было.

А свинцовая усталость крепко придавливала плечи, мешая свободно дышать.

В ту ночь так и не удалось уснуть спокойным сном, долго еще терзалась вопросами. Все они, как правило, сводились к одному и тому же — почему я позволила Сергею сотворить с собой такое? Ведь если раньше мне хотелось летать, мечтать, строить планы на будущее, то сейчас я больше походила на машину с автоматической коробкой передач. Вся моя жизнь свелась к необходимому минимуму: поесть, выучить, сдать, поспать, поесть, выучить… и так по кругу бесконечное количество раз.

Забылась я где-то перед рассветом, уставшее тело все же взяло верх над разумом.

Кто бы ни говорил, что утро вечера мудренее — он нагло врал.

Голова казалась тяжелой, соображала я с трудом и очень медленно, а один взгляд в маленькое зеркальце, что захватила с собой, заставил охнуть. Даже в гроб мертвецом кладут краше. Да и вчерашняя розовая отметина от оплеухи «зацвела», превратившись в голубоватый синяк, а надтреснутая нижняя губа немного припухла.

Никак не ожидав, что и бессонная ночь оставит на моем лице признаки восставшего зомби, в первые минуты я растерялась. А потом махнула рукой и выбралась из палатки на свежий воздух.

Хоть и не хотелось никого случайно сделать заикой от увиденного, но последнее дело, которым я собиралась здесь заниматься, скрывать следы усталости под макияжем.

Закон подлости вновь был на моей стороне.

Первым кого я встретила на улице, оказался Данил.

Он окинул меня тревожным взглядом, уже привычно нахмурился, и с его губ сорвалось ругательство.

Сделав вид, что не только помертвела за ночь, но и оглохла, я молча прошла мимо него.

Данил не стал мучить меня ненужными расспросами, за что в груди шевельнулось нечто похожее на благодарность.

Только вот неприятности не собирались заканчиваться.

Пока я пыталась умыться ледяной озерной водой, в лагере раздался истошный визг. Оказалось, что на палатку, где как раз переодевалась Регина, упала огромная еловая ветка. Одногруппница чудом уцелела. Макс участливо помогал ей справиться с шоком, а Данил со странно довольным видом, стоял в стороне, наблюдая за всеобщей суетой.

Но терпкий вкус ужаса я целиком ощутила на вторые сутки пребывания на острове. Лодка, на которой мы сюда переправились через глубокое озеро, пропала.

Мобилки в такой глуши не ловили.

Даже навороченный смартфон Регины, показывал отсутствие сети.

Паника захлестнула всех, кроме Макса. Этот раздолбай, как принято было считать у нас в группе, остался единственным, кто сохранил хоть какую-то трезвость ума и не скатился в открытую истерику. Он первым предложил идею переправиться на ту сторону вплавь.

Как оказалось, из нашей компашки хорошо плавал только он.

Провожали его все вместе.

Регина даже пустила скупую слезу и чмокнула Макса в щеку на прощание.

— Детка, если ты будешь каждый раз так прощаться и встречать меня, я готов переплыть это озеро триста раз подряд, — ухмыльнулся он, стягивая одежду.

— Ты сначала вернись со спасателями, а там, может, и не только поцелуй получишь, — многообещающе подмигнула Регина.

Оставшись в плавках, Макс несколько раз повернулся вокруг своей оси, позволяя Регине вдоволь налюбоваться крепким телом и, только после этого прыгнул в воду, подняв фонтанчики брызг.

Я долго стояла на берегу, устремив взгляд в горизонт, пока от тела одногруппника не осталась маленькая точечка, которая вскоре совсем исчезла.

Когда на третьи сутки Макс так и не вернулся, возникла необходимость срочно что-то решать. Провиант давно закончился и мы голодали. В лесу ничего съедобного не нашлось. Охотиться никто не умел.

Да и у меня сложилось такое впечатление, что скорее сам лес успешно станет охотиться на нас, чем мы на то, что там обитало.

Глава 4

Со временем преодолеваешь страх. Ничего не поделать, когда на кону стоит твоя жизнь, а умирать совершенно не хочется. Помню, как с ухмылкой удивлялась злой шутке судьбы.

Пять голодных людей на Острове заброшенных душ.

Не знаю, кто подстроил эту ловушку, Бог или дьявол, но ему удалось сделать главное: заставить игроков охотиться друг на друга.

Поначалу мы боролись с самым сильным инстинктом — выжить. Недолго, правда.

Мне казалось, что с каждой проходящей минутой человеческое в нас все больше подавляется звериным. А звериная сущность, та которая впитывается вместе с молоком матери, переходит от поколения к поколению, от начала дней и до исхода, хотела одного — жить. И неважно за чей счет.

Странно, но когда голод переходит все допустимые черты, которые человек в силах вынести, то просто затихает. До поры до времени, конечно.

Зато в определенный момент, когда казалось, что больнее уже невозможно, и я больше не смогу вынести голодные спазмы желудка, все исчезло.

Тогда-то меня и посетила первая безумная мысль, что все наладится.

Теперь же я знаю, стоит телу невыносимо близко подойти к черте смерти, как наступает короткий момент эйфории.

Краски окружающего мира вновь наполняются яркостью, звуки и запахи становятся сочнее, а на самочувствие впервые не хочется жаловаться. Просто потому, что чувствуешь себя великолепно: приятная легкость во всем теле, ясность в голове, а главное — ничего не болит.

Эти три часа фальшивого подъема я не забуду никогда.

Хотелось танцевать, веселиться и… целоваться.

Как только я осознала, чьи губы представляла в непозволительной близости от своих — ужаснулась.

Приложив руку к губам, застыла и огляделась, будто бы они могли без моего ведома рассказать всем о стыде, что пролез в голову.

Мне хотелось Данила.

Впервые я ощутила нечто подобное к отклику на чужое мужское тело.

И это испугало так, что забыла как дышать.

На мое счастье, Данила рядом не оказалось. Иначе возможно я бы не справилась со своим взбесившимся телом и бросилась к парню первой, искать более интимной близости.

Какая дикость!

Пригладив спутавшиеся волосы, я отошла подальше от лагеря, присев на бревно. Неосознанно стала гладить кору, наслаждаясь ощущением шершавости под руками. Это было приятно и… в новинку.

Я — законченный мизантроп в душе, только сейчас осознала, что страдала от невозможности близких прикосновений. Когда мысли и убеждения в твоей голове резко переворачиваются и летят кувырком — понимаешь, что сходишь с ума.

После того, как Макс не вернулся и мы осмыслили, что должны придумать способ выжить самостоятельно вдали от цивилизации — Данил свел наше общение к минимуму.

Даже в те короткие часы, когда они с Димой возвращались с охоты, уставшие после того, как очередная попытка поймать или найти что-то съедобное с треском проваливалась — одногруппник держался в стороне от меня.

Может, я слишком откровенно на него пялилась? И ему это было неприятно?

Но даже со стороны Регины угроз в мою сторону больше не поступало. Значит, я вполне справлялась с ролью замкнутой недотроги.

Что же тогда?

И с чего стоило только поймать настороженно-внимательный взгляд серых глаз Данила, когда все внутри меня вспыхивало и адски жглось?

Период подъема продлился чертовски мало.

Волна энергии прокатилась по телу, пустив дрожь от макушки и до пят. Голод накатился с тройной силой от прежнего, а желудок вновь свернуло в тугой узел от резкого спазма.

Я подтянула колени к животу, пытаясь унять боль, и свалилась с бревна.

Так и осталась лежать на мокрой траве, боясь даже лишний раз пошевелиться. С каждым движением боль только усиливалась. А приемы воды вместо пищи, пресной у нас было навалом от близости проклятого озера, только продолжали пытку.

Потом появились галлюцинации.

Перед глазами все плыло и покачивалось в какой-то безумной пляске. Деревья, трава, облака… Кто-то кричал и смеялся.

Сил, да и желания поднять голову и рассмотреть, кто это был — у меня не нашлось.

До того самого момента, как не пришел он.

— Наконец-то я тебя нашел!

Я подняла голову и с трудом разлепила слипшиеся веки.

— Но как? — проскрипела я, не узнав собственный хриплый с надломом голос.

— Ты моя, Марта, и я никогда тебя не отпущу, — ухмыльнулся Сергей, скользя горячей рукой по моему бедру.

Его прикосновение холодом отозвалось в позвоночнике, заставив вздрогнуть всем телом.

— Я же не разрешал тебе уходить так далеко, правда? — Сергей выдержал паузу, дождавшись моего слабого кивка в знак согласия. — Девочка моя, а что ждет тебя за непослушание?

— Буду наказана.

— Умничка, сладкая моя.

Сергей лег на траву возле меня, сократив расстояние между нами до минимума. Мое сердце подпрыгивало в горло, рвалось наружу. Тошнота горькой слюной собралась во рту. Сергей будто не замечал всего того, что должен был сотворить с моим телом голод, жених лишь шарил по нему жадными руками, стараясь поскорее утолить свой личный сорт жажды.

Его прикосновения рождали во мне такую бурю эмоций, что хотелось сыпать проклятиями.

Жалела лишь о тои, что не удалось сдохнуть раньше.

Когда настойчивая рука Сергея попыталась развести мои колени и приникнуть к лону, я взбеленилась.

Резкий звук прорезал воздух, только потом я поняла, что этот жуткий визг принадлежит мне.

Не знаю, откуда, только взялись силы, и как удалось толкнуть Сергея коленом в пах, но я это сделала.

— Сучка!

Я не помню, как сорвалась в бегство, устремившись прямиком во враждебную чащу.

Ноги не слушались и заплетались, но я бежала.

Дальше.

Быстрее.

Глубже в лес.

Когда время для меня превратилось в туман, а движения тела стали причинять большую боль, чем голод — земля приблизилась быстро и неумолимо. Она содрала кожу с колен и оснований ладоней.

Я больше не боялась, что Сергей догонит меня. Ведь он все равно не успел бы вовремя.

Наверное, каждый человек умеет чувствовать этот момент… Когда к тебе вплотную приближается что-то величественное и такой силы, что невольно начинает трепетать каждой клеткой тела, как желе.

Смерть была близко.

Я чувствовала ее рваное дыхание на своей шее.

Страх не сковывал душу.

Свобода — единственное, что окутало меня теплым шлейфом.

Короткий вдох прерывался длинным и шумным выдохом, зрение периодически мутнело и все вокруг становилось черным, как в самую беспроглядную ночь, а потом возвращалось на мгновение.

В одно из таких мгновений я увидела лицо Данила, склонившееся надо мной. Он что-то бормотал, пихая мне в рот какую-то липкую гадость. На вкус она оказалась невыносимо сладкой и вязкой, как клейстер со ствола вишни.

Когда я попыталась выплюнуть это, Данил стиснул мои челюсти:

— Глотай! Марта, пожалуйста! Ты должна поесть! — повторял он надрывным шепотом.

Я поняла, что это очередная шутка моего воспаленного сознания и подчинилась. Все равно жить оставалось считанные часы, а может и минуты…

— Молодец, — тут же похвалил Данил и нежно погладил меня по голове.

Я послушно глотала противную сладость, почти не пережевывая. Желудок противился и постоянно норовил вытолкнуть клейстер наружу, то и дело скручиваясь болью от судорог.

Выла я в голос.

— Потерпи еще немного, девочка, — уговаривал Данил, а мне хотелось верить, что он не галлюцинация. — Еще чуть-чуть и все закончится. Потерпи, Марта. Только не умирай сейчас.

Очнулась я в палатке. Казалось, что боль и тошнота отступили.

Явных признаков того, что Сергей и кормящий меня Данил были не галлюцинацией — не нашлось. Голова раскалывалась так, что сопоставить части мозаики и размышлять о чем-либо я оказалась не в состоянии.

После галлюцинаций, которые, оказывается, посещали не только меня, все решили, что необходимо переходить к решительным действиям, если хоть кто-то хотел по-настоящему выжить.

Так родилась жуткая пародия на русскую рулетку.

Вместо пистолета — короткие веточки.

На кону все так же жизнь.

Только мы разыгрывали роль… обеда.

По правилам, каждый из нас должен был одновременно со всеми вытянуть из кулака ведущего по палочке. Кому выпадала короткая — проигрывал.

Первой съели Олечку.

— Нет. Пожалуйста! Не надо! — просила она, дрожа от страха.

Ребята обступили старосту тесным кругом.

— Ты сама вытянула короткую, — зашептала Регина, склонив голову набок. — Такова судьба. Просто, сегодня тебе не повезло, Ольга.

Староста вздрогнула от твердости ее голоса.

Регина подняла острый булыжник и задумчиво повертела его в руках.

— Вот и все. Просто не повезло.

— Заткнись! — рявкнул Дима, поворачиваясь к ней.

В этот момент мне показалось, что одногруппник отступится от этой идеи и кинется на защиту Олечки. Ведь с ней он общался ближе всех. Да и ни для кого не было секретом, что Димка еще с первого курса влюбился в старосту по уши.

Защитить ее ото всех сейчас — казалось мне самым естественным решением в сложившейся ситуации. Влюбленный мужчина должен ведь защищать свою пару?

Пускай Олечка никогда раньше не принимала ухаживаний с его стороны, держалась подчеркнуто вежливо и отстраненно, но ведь это ничего не меняло, не так ли?

Дима дрожал, хмурил брови и нервно сжимал походный ножик в руке. Я попыталась напрячься и вспомнить, откуда у него появился нож и… не смогла.

Дмитрий неловко переминался с ноги на ногу, не решаясь подойти к жертве.

Роль убийцы мы также разыграли.

Какая ирония! Убить ту, которой в любви признавался только неделю назад!

Я стояла немного поодаль. От круга. От жертвы. От смерти. Дико хотелось убежать. Спрятаться.

Тело свело, я не могла пошевелиться, просто стояла и смотрела, не в силах отвести взгляд от бледного лица Олечки.

— Я вас прошу, — ее нижняя губа задрожала, из глаз брызнули слезы. — Давайте придумаем что-то другое. Не надо, ребята…

Дима поджал тонкие губы.

— Что ты стоишь? — всплеснула руками Регина. — Кончай ее.

Я переводила взгляд от одного участника безумия к другому, пытаясь отстраниться от всего, пока не встретилась глазами с Данилом. Он спокойно наблюдал за происходящим. Его лицо не выражало совершенно никаких эмоций. Ни страха, ни злости, ни сожаления. Ничего. Не было даже бледного оттенка на чувства. Пустота.

Дмитрий шумно выдохнул, в один прыжок подскочил к жертве и вонзил ей нож в живот.

Олечка вскрикнула, широко открытыми глазами уставилась в лицо убийцы. Парень вздрогнул. Он резко вынул нож из раны и заново всадил его в живот девушки.

— Не смотри! — трясся Дима. — Не смотри на меня!

Я сцепила руки в замок. Крик ужаса рвался из глотки. Меня лихорадило. Олечка продолжала молча смотреть в глаза Дмитрию, бледными пальцами уцепилась за его свитер, почти повиснув всем телом.

Дима наносил новые и новые удары. Он бил резко и глубоко, всаживая тонкое лезвие, раз за разом. Глубже и глубже. Еще. Еще раз. И еще. Брызгала кровь, мелкие капельки оседали на его лице, одежде.

— Не смотри! Не смотри! — безумно вращая глазами, вопил он.

Олечка завалилась на землю, утягивая Диму за собой. Парень продолжал орудовать ножом. Живот и грудная клетка девушки превратились в сплошное кровавое месиво. Нож легко входил в плоть, поднимая алые фонтанчики, с противным чавкающим звуком выходил из тела и заново продолжал свое кровавое путешествие.

Самым страшным для меня было то, что Олечка не кричала, не считая того первого вскрика. Она лишь кусала губы и немигающим взглядом смотрела на Дмитрия, пока глаза окончательно не угасли.

— Хватит, — твердо заявил Данил.

Он подошел к Дмитрию, положил руку на плечо, заставляя остановиться.

— Она мертва. Остановись.

— Пусть не смотрит… — взмолился Дима. Выронил нож. Дрожащими руками закрыл лицо, размазывая кровь. — Скажи ей, пусть не смотрит.

Дима заплакал и попытался встать. Тело Олечки приподнялось вслед за ним.

Убийца исступленно закричал.

Я прижала холодную ладонь ко рту, не в силах отвести взгляд от этого безумства.

Регина вскрикнула и попятилась.

— Заберите ее от меня! Заберите! — дергался Дима, пытаясь стянуть свою одежду.

Пальцы Ольги крепко запутались в свитере парня, не отпуская своего мучителя даже после смерти.

— Заберите! — рыдал он.

Данилу с трудом удалось расцепить пальцы девушки. Мне показалось, я даже слышала, как они хрустнули, ломаясь. Наконец, Дима был свободен. Он отполз на пару метров, потом устало осел на землю и невидящим взглядом уставился в лес.

— Пусть не смотрит… — шептал парень, раскачиваясь из стороны в сторону. — Скажите, чтобы не смотрела.

— Заткнись! Заткнись! — вскричала Регина. Девушка закрыла уши, нервно расхаживая по поляне. — Заткнись. Заткнись. Заткнись…

Их крики слились воедино, я поняла, что еще чуть-чуть и начну вторить, умоляя всех позакрывать рты.

— Мне нужна помощь, — будничным тоном заявил Данил, поворачиваясь ко мне.

Он достал огромный охотничий нож, который раньше никому не показывал, и опустился на колени возле девушки.

Слова застряли в горле. Регина дернулась и убежала в лес.

— Заткнитесь! Заткнитесь! Заткнитесь! — кричала она.

— Пусть не смотрит. Не смотри… Пожалуйста, — продолжал раскачиваться Дима.

Данил настойчиво сверлил меня взглядом.

Я покачала головой:

— Нет, — все, на что меня хватило.

Данил даже не изменился в лице, его уверенности и спокойствию сейчас позавидовал бы любой из нас:

— Не стой. Помоги ее раздеть.

На подгибающихся ногах я приблизилась к Данилу и присела рядом.

— Раздевай.

Я затравленно покосилась на него:

— А почему это не можешь сделать ты?

— А ты? — вопросительно изогнул он бровь.

— Думаешь, я каждый день раздеваю мертвых девушек? — испуганно спросила я. — У меня нет опыта.

— Опыт здесь не главное. Давай. Быстрее справимся — быстрее забудешь этот кошмар, — попытался приободрить он.

Деваться было некуда, и я потянулась к Олечке, одеревеневшими руками пытаясь стянуть ее порванную окровавленную одежду. Ненароком вгляделась в лицо одногруппницы, еле сдержав слезы ужаса.

Зеленые глаза девушки были широко распахнуты, рот приоткрылся, будто она хотела что-то сказать. Не успела.

Тошнота подкатила к горлу.

Помню, как сглотнула.

А дальше все поплыло и завертелось.

Данил без предупреждения вспорол грудную клетку и брюшину Ольги. Кровь брызнула мне в лицо.

Она оказалась еще теплой.

Я словно превратилась в камень и не могла ничего сделать, кроме как сидеть и смотреть.

Данил бурым комком вывалил внутренности на землю, орудуя ножом быстро и ловко.

Вскоре он принялся расчленять труп, пытаясь отрезать конечности, метя точными движениями по суставам. Раздавался хруст.

Я дернулась и завалилась на бок. Прижимая ладонь ко рту, отползла подальше. Рвотная судорога свела пустой желудок.

Перед глазами прыгали гадкие красные пятна. Прерывистое, быстрое дыхание только усиливало головокружение.

В ушах долго еще стоял предсмертный вопль Олечки.

Глава 5

Человеческое мясо на вкус оказалось такое же, как и свинина. Даже мягче и сочнее. Дмитрий ел со скучающим видом, точно чисто автоматически закидывал куски приготовленной плоти в рот.

Регина смаковала медленно и размеренно. Она тщательно пережевывала пищу, поправляла взлохматившиеся волосы, видимо даже в тот момент переживая, как выглядит со стороны. Но голод брал свое и девушка резко срывалась, начиная запихивать мясо большими кусками в рот, громко чавкала и облизывала грязные пальцы.

Данил безучастно подкидывал хворост в костер. Он ни на кого не обращал внимания. И лишь иногда я замечала на себе его тревожный и цепкий взгляд. Казалось, что он ловил каждую эмоцию, появившуюся на моем лице. Точно ожидал какого-то особого сигнала. К чему? Не знаю. В то время многое осталось для меня без ответов.

А может, эти взгляды Данила были просто очередной злой шуткой моего ошарашенного сознания и на самом деле, он не прожигал меня глазами. Свою порцию Данил съел первым. Быстро и спокойно. Словно в его тарелке лежали не поджаренные кусочки Ольги, а бургер или макароны.

Меня тошнило и рвало. Не могла смириться с новой ролью.

Но голод неумолимо взял верх над сознанием. Чертовски не хотелось умирать.

В последние дни, я стала все чаще ловить себя на мысли, что мне даже нравится этот новый вкус.

Вкус человека…

* * *

— Сучка!

Регина вцепилась мне в волосы, и мы покатились в траву. Она царапала мои руки, стараясь укусить или пнуть побольнее.

— Я хочу жрать! — из ее рта брызнула слюна.

Я скривилась и попыталась отпихнуть обезумевшую тварь как можно дальше от себя. Не получалось. Вспотевшие ладони скользили по коже девушки, я чувствовала себя беспомощной из-за того, что не могла как следует дать отпор. Но стать покорной жертвой не позволяло природное упрямство. Безумно хотелось жить.

Разве я могла упустить свой шанс, хоть и призрачный, и смириться с ролью дичи? Нет. Жизнь — далеко не русская рулетка. К черту все! Я не собиралась покоряться дурацким правилам!

Регина посильнее схватила меня за волосы, резко потянула на себя и приложила головой об землю. Боль была ужасной, но не парализующей. И я размахнулась, метя ногтями в глаза противницы. Брызнула кровь. Регина завопила и закрыла лицо руками. Она продолжала сидеть на мне, давя своим весом.

Еще до путешествия на остров, я не могла похвастаться сбитой фигурой, а теперь, после испытаний голодом — и подавно. Сила была не на моей стороне. Рано или поздно Регина нанесет сокрушительный удар, которому я не смогу сопротивляться. Удар, что станет предвестником моей смерти.

Почему только на краю жизни начинаешь задумываться о том, что не успела сделать?

А ведь я не успела слишком многое…

Полюбить.

Быть любимой по-настоящему.

Творить.

Стать свободной.

Или же смерть и есть долгожданная свобода?

— Сделай же, что-нибудь! — вскричала девушка. — Данил! Кончи тварь!

Краем глаза я заметила черную тень, что нависла над нами. Инстинктивно попробовала прикрыться руками. Глухой звук отвратительно громко прорезал ночную тишину.

Регина повалилась на меня и обмякла. Стало трудно дышать.

Наконец, когда удалось выбраться из-под девушки, я немного отползла и просто повалилась на спину, раскинув руки.

Воздух врывался в легкие толчками, я прерывисто и глубоко дышала. Он был таким вкусным. Пьянящий и свежий.

Вкус жизни.

Данил громко дыша, присел на траву рядом со мной. В его руках все еще был огромный булыжник. Окровавленный булыжник.

Я настороженно покосилась на одногруппника. Черты его лица заострились и стали еще загадочнее и привлекательнее, чем прежде. Я совершенно его не знала, но чувствовала, как неведомая сила тянет к Данилу. Тянет, заманивая в свои сети.

— Зачем? — прохрипела, стараясь вглядеться в его глаза.

Почему-то казалось, что именно в них меня ждут ответы на все вопросы. При тусклом свете луны разглядеть эмоции в темных омутах его глаз, оказалось невозможным.

Он не пытался помочь мне встать, не спрашивал, ранена ли я и чьей крови на мне больше: собственной или Регины. Он просто смотрел. Даже отчетливо не видя выражения его лица, я могла руку на отсечение дать, что одногруппник не спускал с меня глаз. Просто потому, что его взгляд прожигал, точно клеймо. Или же подобные ощущения можно было списать на разыгравшееся воображение и последствия выброса адреналина в кровь…

— Короткую должна была вытянуть не ты, — скупо кинул Данил, встал и отправился в сторону палаток.

Видимо за ножом, чтобы разделать тело Регины. От предвкушения будущей трапезы свело желудок. Инстинкты тела и голос разума схлестнулись в уже привычном мне противоборстве. Победу одержало тело.

Впрочем, как и всегда в последнее время существования на острове. Жизнью, я старалась это называть крайне редко, чтобы полноценно не чувствовать монстра, в которого превращалась.

Рот заполнила вязкая слюна.

* * *

Дима совершенно обезумел после убийства Олечки. Одного дня он бросился с диким визгом в лес и больше не вернулся. Искать его никто из нас не стал.

Лес меня пугал намного больше, чем исчезновение очередного одногруппника.

Голод сводил с ума. Постоянно терзали странные видения и болезненные спазмы в желудке. Очередной «обед» быстро портился. К каким бы ухищрениям мы не пытались прибегнуть, мясо гнило.

Нас осталось двое. Я и Данил.

Играть в жребий больше не предлагалось. Я понимала, что даже если вытяну длинную палочку — с парнем мне не справиться. Порочный круг замкнулся. Все чаще ловила себя на мысли, как мне хочется его укусить. Почувствовать вкус крови во рту. В эти моменты липкий холодный пот скользил по позвоночнику. Я вздрагивала и понимала, что превращаюсь в чудовище.

Нечто.

Сегодня мне удалось насобирать подозрительных синих ягод в лесу. Заставила себя пройти немного дальше от привычной поляны и наткнулась на заросли кустарников. Раньше мы их не замечали. Мою добычу разделили с Данилом поровну.

От ягод вязало во рту и тошнило. Но голод на несколько часов утих.

Бесцельно блуждая по острову, я наткнулась на милый круглый залив озера, прямо посреди леса. Решила искупаться. Некогда белые кудри слиплись и свисали тонкими прядями. Даже холодная осенняя вода меня не пугала. Хотелось почувствовать себя чистой. Хоть чуть-чуть. Смыть все жуткие события, что произошли за эти две недели.

Смыть нечто.

Я скинула джинсы, кофту, белье и кроссовки, вошла в прозрачную воду по косточки, замерев.

Она была ледяной. Жгучий холод пробирал до костей. Решив не тянуть, я с безумными криками, поднимая кучу брызг, ринулась вперед и нырнула. Сначала тело сковала острая боль, на миг подумалось, что это судорога, и я не смогу выплыть на поверхность.

— Это конец, — мелькнуло в голове. — Лучше уж так, чем иначе. Чудовищем.

Через несколько секунд боль прекратилась, исчезнув также внезапно, как и появилась. Я вынырнула и с наслаждением вдохнула. Тело казалось неимоверно легким. Холод больше не ощущался. Только свобода.

Услышав хруст веток, повернула голову на шум.

Данил.

Одногруппник вышел из зарослей боярышника и направился к заливу, наткнувшись на меня взглядом, остановился. Замерла и я.

Уголки его губ слегка приподнялись и он, приблизившись к озеру, стал как ни в чем не бывало раздеваться.

— Ты, что делаешь? — возмутилась я.

— Раздеваюсь.

— Это я вижу, — фыркнула, тряхнув головой, капельки слетели с волос и вернулись в озеро. — Зачем? Что ты собираешься делать?

Данил усмехнулся.

— Собираюсь искупаться.

— Но тут уже купаюсь я! Найди себе другое озеро! — упрямо вела, чувствуя, как от пронзительного взгляда серых глаз, щеки заливает румянец.

Одногруппник спокойно скинул ботинки, снял вязаный свитер, и я успела заметить большой шрам, что шел через всю грудную клетку, скрываясь где-то на спине.

— Ты меня слышишь?! Найди другое место для купаний! Я не буду находиться с тобой в одной воде!

Данил стянул джинсы, выпрямился и посмотрел мне прямо в глаза. От этого взгляда кровь внутри меня точно вскипела, тело обдало жаром.

— Так выходи, если не будешь. Никто тебя не держит.

Я вспыхнула. Как мне выйти, если я полностью обнажена? Плотно сжав губы, нахмурилась, судорожно пытаясь отыскать выход из сложившейся ситуации.

— Решила все-таки поплавать? — с усмешкой поддел он меня. — Видимо потерпишь чуть-чуть такое соседство, а озеро из берегов не выйдет, если мы окунемся в него вдвоем.

Данил снял трусы, вальяжной походкой медленно зашел в озеро, словно по капле смакуя мое смущение. Я старалась не слишком пялиться, но глаза словно приросли к его спортивному, крепкому телу. Странно, что даже голод не испортил этот красивый рельеф его фигуры, только сделал мышцы поджаристей. Когда одногруппник нырнул и проплыл под водой буквально в метре от меня — горячая волна жара ударила в голову. Словно я сидела по горло не в ледяной осенней воде, а в парном молоке. Стало жарко.

Данил скрылся под водой и долго не выныривал. Вдруг мне стало невыносимо страшно от мысли, что я не знаю где он. Это было глупо, ведь на острове нас осталось всего двое, а значит, рано или поздно кто-то из нас сорвется и примерит роль палача… Трезво оценивая свои способности, я понимала, что моя роль противоположна. Жертвы. Поэтому наиблагоприятнейшим исходом для меня — была случайная смерть Данила. Да, тогда мне бы пришлось умереть в муках или, в конце концов, смириться и наложить на себя руки, но… Отчего-то безумно сильно ужаснула мысль, что Данил погиб и оставил меня одну.

— Данил?

Никакой реакции.

— Дани-и-и-ил!

Синяя гладь озера блестела на солнце. Я испугалась. Чертыхнувшись, поплыла на глубину.

— Данил!

Стоило заплыть в самый центр озера, как прямо передо мной вода взбунтовалась, поднимая веселые брызги, и на поверхность вынырнул… Данил.

Отплевываясь, он лукаво улыбнулся. Захотелось хорошенько заехать по этой наглой морде.

От неожиданности я отшатнулась, взмахнула руками и ушла под воду. И тут же, как нарочно, ногу скрутила болезненная судорога, я попробовала сопротивляться, но сделала только хуже. Глубина потащила меня на дно.

Легкие жгло и раздирало на части. Не хватало воздуха. В глазах потемнело.

— Ты что решила сыграть в утопленницу?! Жить надоело?

Поначалу даже не поняла, что за голос слышу, чей и кто я сама?

Кто-то сильно тряс меня за плечи, голова кружилась, а от озерной воды тошнило. Она выливалась через нос и рот, почти оглушая меня булькающими звуками. В груди жглось. И только когда поток воды прекратился, я смогла нормально вздохнуть такой упоительно сладкий воздух. Не думала, что дышать когда-либо будет так приятно, как сейчас.

— Не трогай… — взмолилась я.

Меня продолжили крепко удерживать за плечи, но трясти перестали. И на том спасибо. Мучение прекратилось.

Кое-как разлепив веки, в туманной дымке удалось разглядеть хмурое лицо Данила. Он был бледен и, кажется, очень зол. На меня? За что?

— Судорога, — откашлявшись, решила объясниться. — Ногу свела судорога.

Лицо мужчины просветлело, он ухмыльнулся, немного сдвинулся, обхватил мою ногу двумя руками и круговыми движениями стал ее растирать пониже колена.

— Эту? — хитро ухмыльнулся он, ответить я не успела.

На глаза навернулись слезы. Было ужасно больно! Икроножная мышца будто превратилась в камень и любое касание к ней, точно отстреливало снопом игл в бедро, пятку и останавливалось в темечке, провоцируя мигрень. Постепенно боль утихла, а руки Данила стали все более нежными, движения плавными и манящими. Больше он не растирал мою ногу, а скорее нежно гладил…

Я задохнулась. От его прикосновений по телу разливался огонь. И, кажется, Данил совершенно точно знал, как на меня действует.

— Ты что, не знаешь, как себя вести в таких случаях? — прошептал он, проникновенно заглядывая в лицо.

Я бездумно покачала головой. Мысли улетучились.

— Необходимо потянуть пальцы на себя, — Данил скользнул рукой к стопе, осторожно наклоняя пальцы. — Вот так.

Я словно онемела.

— Теперь понятно?

Мужчина отпустил пальцы, и его рука стала медленно подниматься вверх по лодыжке, огибая колено, к бедру.

— П-понятно, — пролепетала я. Потом спохватившись, резко скинула его ладонь с себя. — Мне понятно! Хватит демонстрировать!

Я быстро встала с холодной земли и пошатнулась. Данил вскочил следом. Капельки воды с его волос стекали по обнаженному телу, оставляя мокрые дорожки. Я не стала отслеживать их путь, хотя такое желание вспыхнуло мгновенно. Рядом с Данилом я теряла контроль и начинала чувствовать что-то такое… Неведомое ранее. И это «что-то» меня однозначно пугало и сбивало с толку. Поэтому наилучшим спасением от непонятных желаний, была не борьба с искушением покориться новым порывам, а… бежать. На цыпочках подскочила к своей одежде и схватила тряпки, прижимая их к мокрой груди. Не оглядываясь, ринулась подальше от озера в сторону леса.

Сделав всего пару шагов, я почувствовала горячее дыхание на затылке и остановилась, замерев. Биение собственного сердца оглушало.

Мне бы попытаться бежать! Да еще и сломя голову… Подальше! Поглубже в лес и поближе к себе прежней: рациональной, закрытой, безэмоциональной. Вместо этого ноги налились свинцовой тяжестью, а тело застыло в ожидании.

Воздух наэлектризовался. Даже, казалось, солнце померкло перед глазами.

Данил довольно грубо толкнул меня к стволу ближайшего дерева, прижав крепким телом. Одежда вылетела из рук и беспорядочным комком упала к ногам. Я уткнулась животом в шершавую кору и попыталась освободиться. Данил прижался сильнее, давая почувствовать, насколько сильно он хочет меня.

Сейчас и именно так.

В местах, где его тело соприкасалось с моим, я чувствовала жар. Внизу живота что-то сжалось, точно пружина, и замерло.

Я не видела его лица. И это возбуждало еще больше.

Задорные трели лесных птиц смешались с нашим шумным дыханием. А потом и вовсе померкли, будто были вытеснены из мира для двоих, где главные звуки — биение сердец и ритм дыханий. Молчание затянулось. Ничего не происходило. Мы застыли: кожа к коже, и время остановилось. Поймав себя на том, что наслаждаюсь близостью тела Данила, мне стало неловко и стыдно. На самом деле, я никогда не изменяла Сергею. Даже мысленно, а сейчас…

— Отпусти… — взмолилась я.

Раскинув руки в стороны, попыталась обнять ствол, взяв его за опору и оттолкнуться.

— Нет.

— Но зачем? Не надо.

Данил отодвинул мои мокрые волосы с шеи, легонько поцеловал кожу и уткнулся носом в ключицу, шумно вдыхая воздух. Дрожь завладела телом.

— Затем, что мы оба этого хотим. Сейчас.

— Нет… — срывающимся голосом, продолжала я. — Ты ошибаешься.

— Докажи мне, — вдруг потребовал он. — Скажи, что не хочешь меня.

Я сглотнула ставшую вдруг вязкой слюну и попыталась убедить его и себя во лжи, которую выбрала. Она должна была оказаться спасительной для нас обоих. Но не стала.

Язык отказывался поворачиваться, сделавшись вдруг непослушным и неуклюжим. Голос осип, а выдавить из себя заветные слова получилось только с третьего раза.

— Я… н-не хочу тебя.

Данил хмыкнул и я почувствовала, как его губы растянулись в улыбке. Он скользнул руками по моим плечам, погладил предплечья и накрыл своими ладонями мои. Немножко отодвинулся и прошелся влажным языком вдоль позвоночника от шеи и до чувствительного места между лопатками. Хотелось кричать. От удовольствия. Ни с кем прежде я еще не испытывала такого дикого возбуждения.

— Неубедительно, — укорил он меня в паузе между короткими поцелуями. — Попробуй еще раз.

Жажда чего-то большего обуяла меня, почти захватив контроль над разумом и телом. Я еле сдержалась, чтобы не начать молить Данила о том, чтобы он не останавливался. Лишь упрямство держало меня на плаву этого безумия.

— Я не… хочу тебя, — попыталась еще раз. Вышло намного менее убедительно, чем даже в первый раз.

— А так? — шепнул он, легонько прикусывая кожу у основания шеи. От этой странной ласки молнии заплясали перед глазами, а дышать стало тяжело.

— Нет… — голос дрогнул.

Данил одной рукой сгреб мои ладони, поудобнее перехватил их у запястий и, подняв над головой, прижал к дереву. Следуя за утерянным теплом его тела, я выгнулась. Свободной рукой он дотронулся моего живота, обвел пупок и, поглаживая кожу, спустился ниже. Коленом раздвинул ноги.

— А так?

— Не-ет… — я облизала пересохшие губы.

Данил осмелел, его ласки были томительными и в тоже время настойчивыми, точно каждым касанием он заявлял на меня права.

Его пальцы нащупали чувствительные точки, настойчиво продолжая мучительную ласку. Я сжала зубы, но стон сдержать не удалось.

— Скажи, Марта, — горячо шептал он мне в ухо. — Скажи, что хочешь меня.

Наслаждение рывками набрасывалось на тело. Я извивалась и стонала, упрямо сжимая губы, чтобы не проронить тех слов, которые он так жаждал от меня.

— Скажи… — настаивал он, то отступая и прекращая ласки, когда для полного удовольствия мне оставался всего шаг за край реальности, то требовательно продолжая, как только я переводила дыхание.

Эта игра изматывала меня. Погоня за удовольствием и собственное упрямство сплелись в один тугой комок, пока я, наконец, не сдалась на волю единственно возможному решению.

Когда терпеть больше не осталось сил, выгнулась навстречу Данилу и взмолилась.

— Я хочу тебя!

Он медлил.

— Пожалуйста…

Данил вошел в меня одним толчком. Резко и глубоко. Я закричала.

Не от боли.

От удовольствия, что пронзило от кончиков волос и до пят.

Он освободил мне руки, и я смогла опереться ими об ствол дерева, немного меняя позу. Данил сжал мою грудь и продолжил толчки на грани ярости.

— Я хочу видеть твое лицо… — попросила я.

Данил прервался лишь на миг. Он толкнул меня на землю, не заботясь о том, что причиняет боль. Небольшая грубость, граничащая со звериной дикостью, еще больше заводила меня.

«Нечто» просилось наружу.

Он навалился сверху, я крепко обвила ногами его талию и подалась вперед. Восхождение на вершину неги продолжилось.

Напряжение внизу живота нарастало. Метафорическая «пружина» сжималась, сжималась, сжималась. От непостижимого ранее удовольствия, мне казалось, что я умру. Именно здесь и именно так.

Утону в пучине страсти.

— Так лучше? — улыбнулся Данил, сжимая мои плечи.

— Да…

В его глазах плясали черти. Я улыбнулась в ответ и потянулась к губам Данила, выпрашивая поцелуй, но он увернулся, облизывая мою шею.

Наслаждение достигло апогея.

— О, Боже-е-е! — выгнулась я, когда «пружина» внутри меня лопнула и разогнулась.

— Не совсем, — хрипло возразил Данил, не прекращая движения.

Он прошелся языком вокруг кадыка, оставляя ласковые поцелуи, что горели на моей коже, двинулся немного левее и… укусил.

От ужаса я распахнула глаза! Острой болью перехватило дыхание.

Данил продолжал кусать шею и не переставал ритмично двигаться внутри меня. Казалось, что я сплю. Глупый ужасный кошмар. Но боль, которую я испытывала настойчиво твердила про обратное. Не сплю.

— Давно надо было это сделать, — он на миг поднял голову и обнажил окровавленные зубы, улыбаясь. — Больше не могу медлить. Хочу.

Кровь стекала по его подбородку. Серые глаза горели неистовым голодом и жаждой.

Почти теряя сознание, я отчаянно попыталась зажать кровоточащую рану ладонью, но Данил лишь улыбнулся и раздвинул мои пальцы, слизывая кровь.

Его глаза блеснули фиолетовым светом.

— Поздно, — уверил Данил меня, делая резкий толчок, и тут же запрокинул голову, сотрясаясь в удовольствии.

— Что… за… — слова потерялись, утопая в мерзостном булькающем звуке.

Глава 6

Ромашки были повсюду. Они склоняли в приветливом поклоне свои белоснежные лепестки, подмигивали желтыми сердцевинами, и просили не останавливаться, продолжать путь. Я бежала по залитому солнцем цветочному полю, заплетаясь в длинном синем платье. Мама подарила мне его на седьмой день рожденья. Сегодня.

Трава щекотала ноги и ласково перешептывалась. В небе, словно одна огромная неведомая птица, летала стая стрижей. Они то, закручивались вверх черной спиралью, то разлетались в стороны, точно сотни камушков. Это было завораживающее зрелище.

Гонимая ощущением полета, что дарили стрижи, я старалась вторить их путешествию здесь, посреди поля, на краю поселка.

— Марта, доченька! Смотри под ноги, не упади! — кричала мама.

Я знала, что она следовала позади меня, не отставая, но и не перегоняя. Точно не собиралась ограничивать свободу, но готова была подхватить и защитить в любой момент, когда это потребуется.

Мама за спиной была моим невидимым щитом. С ней я никогда ничего не боялась.

Жаль, что это не могло длиться вечность…

— Мата, ди! — пищала Машка.

Я на ходу оборачивалась, всматриваясь в ее пухленькое личико и короткие ножки, что, то и дело спотыкались, пытаясь догнать меня, но остановить бег не могла. Он дарил чувство полета.

Я представляла себя стрижом, и пыталась взлететь в ромашковом поле…

Каждый раз, в день моего рожденья, мы отправились через поле на берег Пятки, где устаивали маленькое пиршество. Мама, сестра и я. Отец часто пропадал на работе, его и дома увидеть было редкостью… Да и в компанию нашу, суто девичью, как я позже поняла, он вписывался с трудом.

На берегу Пятки почти всегда было многолюдно. Но мы огибали речушку, немного углублялись в лес и выбирали уютную ложбинку в колыбели елей. Здесь было интимно и тихо. Только кваканье жаб, трели птиц да переговоры сверчков разбавляли тишину.

— Особое место для особой девочки, — сказала мама, когда в первый раз привела меня на берег реки. Мне как раз только исполнилось пять.

Детские воспоминания слишком хрупки, никогда не знаешь, что именно врежется в память и когда всплывет на поверхность. Странно, что я почти ничего не помнила из своего детства, но вот эти перебеги через поле, ощущения полета и особые дни рождения — пронесла сквозь годы, сохранив до мельчайших деталей.

Наверное, потому что именно тогда была по-настоящему счастлива. Рядом с улыбающейся мамой и маленькой Машкой. И мир казался ярким, незабываемым и волшебным. Словно стая стрижей, что превращалась над моей головой в неведомую, огромную птицу.

Запрокинув голову, я вглядывалась в черную, не прекращающую движение стаю и мечтала стать ее частью. Раскинув руки, вдохнула на полную грудь и представила, как ветер подхватывает меня, даря крылья, и уносит далеко-далеко, далеко-далеко…

Встречный поток воздуха толкнул в спину, заставив зажмуриться от предвкушения близости неба. Под ложечкой засосало.

Несколько минут ничего не происходило. Ощущение сладости полета не проходило, но стоило только открыть глаза, как меня ждало разочарование.

Я оказалась не между облаков среди птиц, а на опушке леса, в пяти метрах от белой хижины, с соломенной крышей. На покосившемся от времени крыльце стояла баба Стася. Одной рукой она опиралась на костыль, ножка которого была перемотана тряпкой, а вторую руку протянула ко мне, точно зазывая поближе. Давно я не приходила сюда. Последний раз видела бабу Стасю, когда мне только-только двенадцать годков исполнилось. На второй день от моего дня рождения бабушка и почила с миром.

Я, точно завороженная, пошла на зов, отворила приземистую калитку, что поддалась туго, со скрипом и медленно засеменила по дощатой дорожке вглубь двора. Звуки, запахи — все было привычным, родом из детства. Где-то на задворках разума я понимала невозможность всего происходящего. Даже сейчас воспоминание о том, как сухонькую и всю, точно посиневшую, бабу Стасю в открытом гробу несли через поселок до кладбища. Мама долго и надрывно плакала, что дома, что по дороге на кладбище, что после похорон опять же дома. Ее всхлипы отголосками прозвучали в моих ушах, стоило только взглянуть на бабушку. Но ноги словно действовали самостоятельно, отдельно от ума.

С каждым пройденным шагом, сомнения исчезали. Вглядываясь в морщинистое лицо бабы Стаси, я понимала, что во мне нет и капли страха, а наша встреча хоть и неожиданная, но приятная.

— Давно я тебя жду, дитятко мое ненаглядное, — улыбнулась бабушка, смахивая с уголков глаз слезы. — Что ж так долго не заглядывала? Чай, совсем бабку позабыла?

— Бабулечка, я, — прокаркала надрывным шепотом. — Просто… мне, а ты…

Отчего-то горло сжало, точно ком встал посреди глотки, а слова оказались лишними. Хотя мне до ужаса захотелось выговориться, рассказать обо всех бедах, залезть на колени к бабке, как раньше, уткнуться в грудь и зарыться руками в пахнущую лавандой косу. Она бы меня гладила по спине, баюкала, шептала молельные слова до тех пор, пока сон не заставил бы отяжелеть и опуститься мои веки.

— Ну-ну, дитятко, — бабушка сжала мои ладони своими. Ощущения от ее прикосновений оказались точь-в-точь такими же, какими я запомнила. Руки бабы Стаси были мозолистыми, сухими и теплыми. Прикасаясь коротковатыми пальцами, покрученными ревматизмом, она всегда дарила мне успокоение и утешение: — Бабушка все знает, внученька. Пойдем в дом, нечего на пороге стоять, душу выхолаживать.

Баба Стася медленно развернулась, побитыми болезнью ногами неловко прошаркала по крыльцу, и, пригнувшись, скрылась за порогом в темноте дома. Я послушно проследовала за ней.

В нос ударил запах горячих картопляников и узвара. Бабушка часто баловала меня именно этим. Знала, как люблю приготовленную ею еду, вот и старалась. Готовила даже тогда, когда ходить и вовсе стало невмоготу, даже на костылях.

Она была странной моя баба Стася. Строгая со всеми, даже с собственными детьми и внуками, бабушка никогда особо не выделяла кого-то, обделяя вниманием других. Казалось, она любила всех нас одинаково. Всех, кроме меня. Даже тогда, в далеком детстве, я чувствовала ее особое отношение и щемящую заботу. Наверное, поэтому и бывала у нее в хате чаще, чем у себя дома. Баба Стася читала мне сказки, учила молитвам и… была первой, кто вложил уголек в мои еще короткие, детские пальцы, научив рисовать.

А еще бабушка никогда не жаловалась. Ни тогда, когда ревматизм покалечил ее суставы до неузнаваемости, а ходить стало совершенно невозможно, ни тогда, когда рак подобрался слишком близко и расцвел болью во всем теле.

До последних дней баба Стася оставалась свободной, несломленной жизнью женщиной, силой духа, которой восхищались все, кто ее знал. А знали ее не только в нашем поселке, но и в близлежащих селах. Моя бабушка умела лечить.

— Словом, — как говорила она.

— Знанием, — говорили одни.

— Даром, — перебивали другие.

— Садись, дитятко мое, — кивнула бабушка на деревянную лавку у стены напротив печки, — в ногах правды нет.

Как только я подошла к лавке и опустилась на нее, ноги налились усталостью, точно к каждой лодыжке привязали по гире.

— Бабушка, — несмело начала, но баба Стася перебила меня властным взмахом руки и улыбнулась.

— Знаю, о чем спросить хочешь, дитятко. Знаю, что тревожит твое доброе сердечко. Все знаю. Но прежде, чем подскажу тебе советом, узвару выпей. Даром что ли я старалась для тебя, плоды собирала и варила?

С кряхтением, бабушка подошла ко мне и вложила в ладони глиняную кружку. От гладкой поверхности узвара в воздух поднимался сладковатый дымок…

Горечь, сладость, пряность напитка расцвели пышным букетом на языке, стоило только сделать первые два глотка. Никто не варил узвар так, как делала это моя баба Стася. В эту минуту поняла это настолько отчетливо, как ничто другое. Нет, конечно же, после смерти бабушки я много раз пила узвар, ела картопляники, оладушки, соленые огурцы вприкуску с медом, — особый секретный ингредиент бутербродов от бабы Стаси, — и вкус мне нравился, но он отличался от того, из детства. У бабушки все было вкуснее, насыщеннее и сытнее, точно она ведала о чем-то особенном и без зазрения совести пользовалась этим, чтобы блюда стали аппетитнее, а потом забыла поделиться тайным знанием и… ушла навсегда. А привычная еда для меня потеряла всю свою яркость вкуса.

— Кушай, кушай, дитятко мое ненаглядное, — хрипло проворковала бабушка, ставя мне на колени большую миску с картоплянниками от которых исходил просто восхитительный аромат. — Знаю, как ты проголодалась, моя хорошая. Кушай.

— Спасибо, — довольно ответила я с набитым ртом. Только теперь, поглощая один картоплянник за другим, я ощущала, что вечный мой спутник-голод притупляется, отступает на второй план. — А ты разве не будешь?

Бабушка устало села на лавку по левую руку от меня, с кряхтением выпрямила ноги и поставила костыль рядом.

— Я только посмотрю. А ты кушай, кушай. Тебе сейчас это необходимо, иначе совсем одичаешь и… сгинешь, так и не вернувшись.

Не успела я задуматься о смысле сказанного, как бабушка продолжила вести непонятный разговор. Хотя удивление в этом месте, где все было странным: от моего нахождения здесь и до воскресшей бабы Стаси, оказалось лишним.

— Помнишь, Мартуся, сказки мои?

— Те, что рассказывала мне каждый раз, когда мы ходили по грибы или ягоды? — спросила я скорее для того, чтобы что-то спросить.

Молчание в доме бабушки казалось мне тревожным, плотным и даже осязаемым. В подтверждении своего вопроса я совершенно не нуждалась: сказки бабы Стаси невозможно было забыть, ни тогда в детстве, ни сейчас, когда прошли года. Только она умела рассказывать настолько увлекательно, что часы пролетали, словно несколько легких минут. И только ее сказки не были похожи на те, что мы учили в школе, или те, что рассказывала мне мама. Да я бы не смогла их забыть даже если бы очень постаралась! Наверное, просто потому, что нигде больше я не встречала столько волшебства.

— Вижу, что помнишь. И про волшебных существ, и про девицу, что искала себя, упав в бездонный колодец, и про двух братьев, заблудившихся в лесу и встретивших старуху с косой. — Довольно улыбнулась бабушка. — Только я забыла сказать тебе, дитятко, что не сказки то были вовсе, а правда.

— Какая правда?

— Самая настоящая, — ее улыбка стала шире, но в глазах привычных мне искорок веселья не было. — Такая, Мартуся, которую ты должна была усвоить, впитать в себя еще с молоком матери. Такая, которой владеют только Знающие, что передается из поколения в поколение. Мать твоя родилась с закрытым сердцем, и я уже отчаялась передать кому-то свои знания, но когда на свет появилась ты, моя ненаглядная, поняла, что не зря я так долго задержалась на земле, дабы дождаться преемницу. Жаль, не все успела тебе поведать перед тем, как уйти. Да и не все ты понять могла, дите несмышленое. Поэтому и пришлось облекать свои знания в сказки.

— Бабушка, ты меня пугаешь, — дрожащим голосом отозвалась я, ставя почти опустевшую тарелку с картоплянниками на лавку. — Не понимаю, о чем ты говоришь.

— Не пугайся, дитятко. Только незнание страшно, а знание — это жизнь, свет и сила, которая должна течь в венах каждого разумного существа. Я не успею рассказать тебе многое в этот раз. Возможно, судьба смилостивится и мы сможем встречаться чаще, тогда я постараюсь обучить тебя ко всему грядущему, как следует. Сейчас же ты должна знать, Мартуся, что волшебство повсюду вокруг нас. Знающие имеют возможность ощущать его, незнающие, слепы в своей беспечности, так и проживают жизнь в неведении. Глупцы. Запомни, если ты что-то не видишь, это еще не значит, что его не существует.

— Ты сейчас о чем говоришь? — нахмурилась я, смутно улавливая нить разговора. — О Боге?

— И о нем тоже, — поправила выбившуюся седую прядь, засунув ее обратно под цветастый платок. — Родившись знающей, единственное, о чем я не догадывалась, это как распоряжаться этим знанием и где мое место, чтобы пригодиться и людям, и Богу.

Слова бабы Стаси тревожным колокольчиком отозвались внутри меня. Где-то глубоко в груди, даже смутно веря во все происходящее, я понимала, что она правдива со мной. Просто потому что в точности описывала чувства, что я остро испытывала на протяжении нескольких последних лет.

— И как ты нашла свое место? — невольно придвинулась ближе, заглядывая в любимое лицо, точно пыталась впитать каждое слово в себя.

— А я не нашла его, дитятко, оно меня само нашло. Да и война многое расставила по местам. Я поняла, что мои знания должны служить во благо людям, и сначала устроилась в госпиталь санитаркой, а потом, когда фашисты брали один город за другим, уходила вглубь леса вместе с партизанами. Так я впервые познакомилась с лесом и всем, что в нем обитает. Да так и не смогла расстаться с теми знаниями и волшебством, что открылись мне. Победа застала меня в одном из поселков, там я и осталась, защищенная лесом, черпая силу и, как и прежде стараясь помочь людям.

Она на секунду прервалась, переводя шумное дыхание. А потом окинула меня серьезным взглядом, который, казалось, проникал в самую душу, и заговорила вновь:

— Сейчас ты также в поиске, как была когда-то я и та девушка, что свалилась в колодец в одной из моих сказочек. Помнишь, что она сделала, чтобы отыскать путь к себе?

— Пошла на зов сердца.

— Правильно. И ты так сделай. Когда совсем туго станет и все вокруг покажется чужим, жестоким и неправильным, просто прислушайся к своему сердцу и следуй за ним. Оно плохого не подскажет. А теперь иди, дитятко мое ненаглядное, и ничего не бойся. Ни себя, ни того, что будет ждать тебя, как вернешься. Знания найдут путь к тебе, а все испытания, что придется вытерпеть, окупятся с лихвой, если ты примешь все, как должное.

Бабушка подтолкнула меня рукой в спину, и я, подчиняясь, медленно поднялась с лавки, растерянно оглянулась на нее и стены, что стали бледнеть, точно теряли яркость.

— Но я не понимаю…

— Страх — он плохой советчик, а сомнения — и того хуже. Будь сильной и смелой, мое дитятко. И ничего не бойся. Твоя судьба уже настигла тебя, осталось только принять путь, что она для тебя приготовила.

— Но, бабулечка…

— Помни, чем больше сопротивления, тем больнее сила давления. Учись быть гибкой, тогда ничто и никогда тебя не сломает, — строго сказала баба Стася, породив во мне еще больше вопросов и непонимания. — Иди, Марта, и не оглядывайся.

Я вздрогнула от серьезности ее голоса и, понуро опустив голову, поплелась к выходу. Растерянность давила на плечи, а в голове царил такой сумбур, что хотелось взвыть в голос, разрыдаться и попросить кого-нибудь, чтобы навели внутри меня порядок.

Обстановка, к которой я привыкла еще с детства, теряла свою плотность, становясь дымчатой, а потом и вовсе прозрачной. За стенами уже спокойно можно было рассмотреть природу, что окружала нас. Оказавшись на пороге дома, я не удержалась и оглянулась.

Вместо дома позади меня раскинулась темнота. А баба Стася выглядела сморщившейся и маленькой, точно усыхала с каждым моим шагом. Ее кожа была насыщенного синего цвета, а глаза подернулись белесой пленкой. Моя бабушка выглядела именно такой, как я запомнила ее в день похорон.

— Бабушка, но как же так? Ты что же, правда, мертвая?!

— У Бога нет мертвых, Марта, — строго сказала она, нахмурившись. — И я просила тебя не оборачиваться, глупое ты дите! Теперь память о нашей встрече покинет тебя и все силы, что я потратила, чтобы устроить этот разговор, окажутся отданными зазря!

— Но, бабушка, — глупо переминаясь с ноги на ногу, пыталась я подыскать слова для оправдания в том, что сама не понимала.

— Уходи!

Она нетерпеливо взмахнула рукой и в мою грудь ударила какая-то сила, выкидывая за порог дома. Как только дверь за мной захлопнулась, дом растворился, будто его и не было вовсе. А мягкая трава, на которую я приземлилась, вдруг пропала. Невесомость поглотила меня, вырвав из груди крик страха перед неизвестностью.

Пробуждение оказалось тяжелым. Голова точно наполненной дурманом, мысли вялыми, а ощущения нереальности происходящего только усилились. Еле совладав с тяжелыми, словно налившимися свинцом, веками, первое, что я увидела — ослепительно яркий свет. Он резанул по глазам, как будто в роговицу кто-то вставил гвозди. Усиленно моргая, я переждала момент пока глаза перестанут слезиться, и попробовала еще раз.

Повторная попытка была удачнее. Яркое пятно света больше не вызывало острой боли, лишь некоторый дискомфорт, что через несколько мгновений также исчез. Ослепляющее пятно стало рассеиваться, я уткнулась взглядом в темно-коричневые доски. Они выглядели гладкими, отблескивали в лучах света, а крупный рисунок древесины хотелось проследить пальцами. Широкие балки пересекали доски на расстоянии в полметра и нависали надо мной темнотой, к которой хотелось протянуть руку. Слегка повернула голову, взгляд также остановился на дереве. Точнее стене из дерева такой же структуры, как и потолок. Я нахмурилась, непонимающе оглядываясь по сторонам.

Каждая мышца ныла и требовала к себе внимания. Ощущение было сродни тому, точно по мне проехался каток, размазав по асфальту в лепешку. Сообразить что-то не получалось. Что со мной произошло, и как я оказалась здесь, на диванчике в чужом доме, были, пожалуй, главными вопросами, что меня заботили в этот момент. Но, ни на один из них память, похоже, не собиралась подкидывать ответ.

— Как ты себя чувствуешь?

Я даже немного подскочила, увидев недалеко от себя Данила. Он стоял, прислонившись к дверному косяку, сложив руки на груди, внимательно следил за каждым моим движением.

— Э-э-э, нормально…

— Что-то болит? — он приблизился. Теперь я могла рассмотреть усталость, что отразилась глубокими тенями под его глазами и хмурое выражение лица. — Тебе что-то нужно? Ты голодна?

Я пожала плечами. Прислушиваясь к себе, с удивлением поняла, что не голодна, и ничего особенного мне не хочется, разве, что понять поскорее происходящее.

— Что произошло? Где я?

Данил мазнул по мне растерянным взглядом, а потом наклонился и неожиданно, нежно провел пальцами по щеке. От внезапности я отшатнулась, а Данил нахмурившись, проследил за моим резким движением и убрал руку.

— Ты совсем ничего не помнишь?

Я попробовала сесть, но тело слушалось с трудом. Точно стало чужим, не моим. Одногруппник взбил подушку и помог мне удобно умоститься в полусидящей позе. Вся эта простая возня помогала отвлечься от панической мысли, что я потеряла память. Последнее, что помнила, как скучала во время пары по искусствоведению профессора Варлеева, слушая его брюзжащий голос.

— Не знаю.

— Возможно, это и хорошо, — задумчиво сказал он, а потом широко улыбнулся. — Да, хорошо. То есть мне, конечно, жаль, что ты дезориентирована происходящим, но не волнуйся, я помогу тебе все понять и принять.

— Что? — я не разделяла радости, осветившей его лицо.

— Марта, не представляешь, как ты меня напугала! — присел он рядом, взволнованно хватая мою руку в свои ладони. — Трое суток без сознания! Не такой реакции я ожидал! Черт, да я уже подумал, что совсем потерял тебя!

— О чем ты говоришь? Что значит, потерял? Я попала в аварию, да? Почему мы в этом доме?

Данил, смерив меня снисходительным взглядом, принялся успокаивающе поглаживать руку. Еще одной странностью оказалось то, что эти движения не раздражали, а наоборот, были приятными, словно мое тело и вовсе жаждало подобных прикосновений.

— Давай, я сначала позабочусь о тебе, — улыбался он. — Накормлю, напою, помогу привести себя в порядок. А потом отвечу на любые твои вопросы.

— Ну, хорошо, — его радость и искренняя забота, прозвучавшие в голосе, совершенно выбили меня из временного островка спокойствия, что удалось сохранить.

— Спасибо, — широко улыбаясь, выдохнул он.

— За что?

— За тебя, — продолжил говорить загадками. — И прости.

— За что? — повторила я, непонимающе уставившись в довольное лицо одногруппника.

— За то, что сделал. Только другого выхода не было. И за это, — Данил наклонился и запечатлел на моих губах нежный поцелуй.

От удивления я не успела ни воспротивиться, ни толком понять, что происходит, как он уже прекратил поцелуй, но отодвигаться не спешил.

— Что ты…

Воспользовавшись тем, что я открыла рот, Данил повторил поцелуй. Только на этот раз от нежности в нем не осталось и следа. Одна жадность и нетерпение. Одну руку он положил мне на затылок, отобрав возможность отодвинуться, а второй поглаживал мою шею. Озноб прокатился волной по позвоночнику. Жадность Данила пробуждала во мне ответное, не менее яркое чувство.

Внутри меня взорвалась феерия чувств. Растерянность, непонимание, возбуждение, жажда чего-то большего… От этого клубка противоречий спирало дыхание, а руки и ноги становились ватными.

Когда я уже вовсю задыхалась и не могла справиться с дыханием, Данил отстранился первым. Приятно было видеть, что возбуждение, возникшее между нами, производило на него такой же сильный эффект, как и на меня.

Данил прижал меня к себе, запустив руку в волосы, шумно вдохнул воздух:

— Ты не представляешь, как я хочу тебя, девочка, — признался он. — Но сначала необходимо позаботиться о другом.

Я позволила себе раствориться в запахе его сильного, мужского тела. Сейчас мне необходимо было почувствовать тепло и ласку, которое он мог дать. Это желание было инстинктивным, поэтому я не стала задумываться о причине его возникновения.

Одногруппник разжал объятья, и я тут же ощутила легкое разочарование от потери тепла. Недовольно нахмурившись, посмотрела на него и… пожалела, что вообще имею зрение.

В глазах Данила мерцали фиолетовые отсветы, а черты лица заострились, приобрели жестокость и хищность.

Перед глазами замелькали картинки из прошлого, тело стала сотрясать дрожь, а воздух вдруг сделался вязким, вызывая удушье. В моей голове точно что-то щелкнуло, и память о недавних событиях вернулась мгновенно, принеся за собой боль и страх.

Я отпрянула от Данила, как от чумы. Дезориентированная, кубарем скатилась с дивана, запутавшись в одеяле. Не знаю, откуда взялись силы, но получилось сначала встать на четвереньки, а потом и подняться в полный рост. Ноги тряслись.

— Ты меня укусил! — вскричала я, указывая, для пущей убедительности, на Данила дрожащей рукой.

Одногруппник все так же сидел на диване, казалось, даже не шевелясь. Его поза выдавала напряженность, но лицо оставалось безучастным и спокойным.

— Марта…

— Ты меня укусил, урод!

— Сядь! — рявкнул Данил, потом, исправившись, добавил спокойнее: — Сядь и поговорим.

Я мотнула головой и продолжила пятиться к двери.

— Марта, ты же понимаешь, что это глупо бежать от меня вот так? — предупреждающе сузил глаза он. — Ну, куда ты денешься, подумала? На моем острове тебе не спрятаться и не скрыться, я все здесь знаю.

— На твоем острове? Это мания величия или явный признак сумасшествия?

— Остроумно, девочка, — ухмыльнулся он. Спина Данила оставалась все такой же неестественно прямой, точно он проглотил жердь, а каждая мышца в его теле застыла от напряжения. — Это мой остров, Марта. Мой дом и мои правила. Так что ты сейчас вернешься, сядешь рядом со мной, и мы спокойно поговорим, как и положено между мужем и женой.

— Да ты спятил! — истерически расхохоталась я.

Разум отказывался воспринимать происходящее. Перед глазами то и дело мелькали картины прошлого. Последнее, что ощутила — мое тело скручивает волной наслаждения, которого я ни разу до этого не испытывала, лицо Данила перекошено страстью, он оскаливается и вонзает зубы мне в шею. В ушах до сих пор стоял отзвук хлюпанья, когда вместе с острой болью в шее, я почувствовала горячий поток крови, заструившейся на плечо.

Он меня укусил! Укусил во время секса!

Я с трудом воспринимала то, что мое тело до сих пор откликалось на этого мужчину, но этот укус и вовсе граничил с безумием. Хотелось заорать во всю глотку, нанести ответный удар Данилу, чтобы он почувствовал себя таким же сломленным и растерянным, как и я. Хотелось дотянуться до его ужасно спокойного лица и вонзить ногти в щеки, расцарапать эту потемневшую от лучей солнца кожу! Хотелось куснуть его в ответ, до крови и одновременно притянуть для поцелуя, чтобы вновь испытать весь тот умопомрачительный коктейль эмоций, что дарила мне его близость!

Стоп!

Мысли приняли совершенно неожиданный поворот. Злость грозила трансформироваться в дикое желание.

Последнее в мои планы совершенно не входило.

Со злостью было легко и привычно, а вот сексуальное возбуждение оказалось в новинку. И то, как сильно оно выводило меня из привычной зоны комфорта, пугало больше, чем все, что со мной случилось.

Данил замолчал, словно пытался прочитать все мысли по моему лицу. Я упрямо сжала губы. Он хотел поговорить? Черта с два я буду говорить с уродом, провернувшим со мной такое! Если в последние секунды перед тем, как меня поглотила тьма, думала, что Данил от голода просто потерял контроль и сделал мне больно случайно, то сейчас убедилась — насколько глупа была, даже предположив такое! Судя по его спокойному лицу и решительному тону голоса, Данил не только укусил меня не случайно, но и тщательно спланировал все это! К тому же, совершенно не раскаивался, раз продолжал говорить так властно и грубо! Трижды урод!

— Марта, — вновь подал голос он, когда я наткнулась спиной на стул, опрокинув его и чуть не свалившись от слабости. — Не делай глупостей. Я быстрее тебя и догоню прежде, чем ты успеешь моргнуть. Но тогда не ручаюсь за себя. Не провоцируй. Вернись.

Он выплевывал слова резко и быстро, точно говорить сейчас ему удавалось с большим трудом. Я сглотнула ставшую вязкой слюну, упрямо выпятила подбородок и процедила, непривычно осипшим голосом:

— Да пошел ты!

Задержавшись всего на долю секунды взглядом на вытянувшейся от удивления физиономии одногруппника, я развернулась и кинулась к двери настолько быстро, насколько позволяло теперешнее состояние.

Неловко размахивая руками, опрокинула горшок с цветком, что показалось мне хорошей идеей. Поэтому когда по пути оказался стул, я уже с вполне конкретным умыслом, двинула его себе за спину, надеясь, что это хоть как-то задержит Данила.

Мой побег закончился полным провалом за три шага до входной двери.

Как раз в тот момент, когда Данил встал передо мной, словно вырос из-под земли! От неожиданности я не успела вовремя затормозить и просто впечаталась в его крепкое тело. Ударом, казалось, вышибло весь воздух. Несколько секунд я пыталась безуспешно вдохнуть, а когда это получилось, то вдох вышел надрывным и отчаянным.

— Что за… — пролепетала я, пятясь назад и безуспешно пытаясь совладать с эмоциями.

— Даже и не думай, — процедил сквозь зубы он, крепко хватая меня за предплечья и притягивая ближе. — Набегалась уже.

Его грудь тяжело вздымалась, но я понимала, что причиной этому послужила явно не усталость от короткой погони. Да он даже не успел бы запыхаться!

Вглядевшись в его лицо, черты которого еще больше заострились и стали смахивать на звериные, а глаза налились ярко-фиолетовым цветом, поняла, Данил не просто зол. Он в бешенстве!

— Я тебя предупреждал! — клацнул зубами он.

Как ни странно, но именно сейчас в первый раз рядом с этим непонятным мужчиной я испытала настоящий всепоглощающий ужас.

Сейчас он меня убьет или же накажет так же, как любил это делать Сергей, чтобы вбить послушание извращенными способами. Немного ранее решив, что больше не буду увиливать от трудностей, а наоборот, начну смотреть страхам в лицо, я спасовала.

Тело предало.

Под гнетом страха ноги подкосились, а руки стали дрожать. Данил сверкнул глазами, приблизился к моему лицу настолько, что между нами почти не осталось расстояния, точно решил впитать любую мою эмоцию вместе с воздухом.

Вместо того чтобы выместить свой гнев и силу на мне, как делал это Сергей, он припал в жадном поцелуе, рыча и покусывая губы. Его напор выбил из меня все сложные мысли, сомнения и эмоция. Мир сгустился до точки, эпицентром которой были настойчивые губы и руки Данила.

Непонятно как мы вновь очутились на диване, а я оказалась прижатой крепким телом одногруппника.

— Я тебя предупреждал, — прорычал он, заглядывая мне в глаза. — Своим бегством ты только провоцируешь во мне древние инстинкты охотника. Настигнуть. Взять. Защитить.

— Ничего не понимаю из того, что ты несешь, — тяжело дыша, призналась я.

— Поэтому нам и необходимо поговорить, — кивнул он, отстраняясь. Судя по разочарованному выражению, что появилось всего на секунду, прервать ласки ему не просто далось. — Пока я еще могу контролировать себя.

По лицу Данила пробежала судорога, звериные черты стали проступать ярче, а он поморщился, точно от зубной боли.

— Что ты такое? — не в силах отвести глаз от этого зрелища, прошептала я.

— Потрошитель, — мрачно отозвался он. — И не только я, но и ты теперь тоже, дорогуша.

— Это что, какая-то дурацкая шутка из разряда: «Эй, глянь, какой я чертовски остроумный по подколам!»?

Данил усмехнулся, но с перекошенным лицом улыбка вышла оскалом.

— Хорошо, что ты остра на язык, мне этого не хватало в тебе раньше. Или же я просто не замечал этой дерзости?

— У меня такая защитная реакция. Когда нервничаю, — буркнула я, краснея. Но увидев, как самодовольно Данил стал поглаживать мое колено, вскипела с новой силой. — В любом случае я не собираюсь верить твоим глупым сказкам!

— Это правда, — шумно вытолкнул воздух сквозь зубы он. — Потрошители давно топчут землю. Ты даже не представляешь насколько давно. Этот остров перешел ко мне по наследству от дедушки. На нескольких следующих, с которыми соединен этот, через подземные лабиринты, живет мой отец с кланом и дальние родственники. Мы зависимы от своей природы, но все не настолько плачевно, как ты можешь подумать.

Данил говорил быстро и сбивчиво. Словно пытался успеть вытолкнуть из себя слова, пока не передумал. Все сказанное им, приводило меня в глубочайшее смятение.

— Бред какой-то… Ты меня разыгрываешь? Ужасная шутка, Данил. И ужасно неправдивая сказка про Потрошителей.

— Если ты что-то не видишь, это еще не значит, что его не существует.

От его слов липкий холод мазнул меня между лопатками. Возникло смутное чувство, будто это я уже раньше слышала… И от такого предчувствия внутри поднималась волна радости и растерянности.

— Ну, допустим, что это правда. Ты Потрошитель с собственным островом в придачу. Почему тогда ты не организовал нам здесь нормальный уикенд, как и планировалось, а позволил голодать и сам участвовал в этой адской мясорубке, когда мы убивали друг друга? Что, на твоем острове скудно с провиантом?

— Совсем нет. Просто провиантом, как ты выразилась, выступила человечинка.

Я похолодела от возникшей догадки.

— То есть ты хочешь сказать, что все это… все то, что нам пришлось, нет, что мне пришлось пережить…

— Да, Марта, — кивнул он. — Было спланировано.

Глава 7

— Ненавижу тебя! Слышишь? Ненавижу!

Никогда в жизни я еще не испытывала столь жгучую смесь ярости, разочарования и отчаянья, как сейчас. Последние минут десять жизни слились в бесформенное пятно непонятных разговоров, объяснений и обвинений. Я даже жалела, что не могу вернуться в момент своего пробуждения, когда сладкое неведенье оставалось еще со мной. Потеря памяти казалась наилучшим выходом из сложившейся ситуации. Потому как то, что Данил упорно пытался мне рассказать, при этом мотивируя свои поступки, просто не укладывалось в голове.

Мало того, что он настойчиво доказывал существование каких-то мистических Потрошителей, так еще и утверждал, что я теперь стала такой же.

Бред!

— Какой-то глупой сказочкой ты не сможешь оправдать то, что жрешь людей вместо сосисок!

Данил зарычал:

— Да, как ты не понимаешь! Я просто не могу по-другому! Если Потрошители не будут питаться так, как устроила это природа, мы сдохнем! А я хочу жить! Ты разве нет?

«Да», — это почти сорвалось ответом на его вопрос, но я вовремя успела крепко сжать челюсти.

Жить мне хотелось до безумия. Даже сейчас. Хотелось еще многое успеть, многое почувствовать и испытать. Только вот я никогда не считала, что цель оправдывает средства. А рядом с Данилом, поддавшись безумию, поступила именно так. Убивала ради спасения собственной жизни. Тем самым пробудила монстра, убийцу, тварь внутри себя.

Сама. Это я во всем виновата! Я!

— Тем более что человеческое мясо нам необходимо только в период жажды, а это, примерно раз в полгода.

— Человеческое мясо, — с жестким смешком, повторила я. — Ты так говоришь, словно наши одногруппники были сродни филейному куску говядины.

— Они просто пища, Марта, — сказал он, даже не поморщившись от жестокости собственных слов. — И ты должна привыкать к этому. Умереть я тебе не дам, а чтобы не испытывать лишних угрызений совести тебе придется привыкнуть называть вещи своими именами. Пища, есть пища. И ничего более.

— Господи… Как же ты можешь так говорить?

Данил нахмурился, потирая переносицу:

— Просто для меня в этом нет ничего необычного, вот и все. Я таким родился, Марта, и привык, что с четырнадцати лет должен принимать жажду, добывая себе пищу так, как гласят наши законы. Иначе жажда убьет меня.

— А как же ребята? Ты не подумал, что это гадко и жестоко отбирать у человека жизнь? Разве они достойны были такой страшной смерти?

— А разве нет? — ответил он вопросом на вопрос, изогнув рот в насмешливой улыбке.

Его реакция ошарашила.

Неужели он действительно безжалостное чудовище? Ведь раньше таким совершенно не казался. Да и знала ли я его раньше?

— Не стоит строить такое лицо, Марта, — грубо сказал он и, когда я вернула взгляд к нему, то поняла, что Данил опять злится. — Все, что ты думаешь обо мне написано у тебя в глазах. Я, конечно, не ожидал безоговорочного доверия, но и не рассчитывал на такое открытое отвращение.

Я открыла рот, пытаясь подобрать необходимые слова, чтобы выразить все то, что чувствовала в этот момент, но было сложно собраться с мыслями, да и Данил прервал мои попытки резким взмахом руки.

— Ты так хорошо знаешь своих одногруппников, чтобы решительно заявлять, чего они заслуживают, а чего нет?

Я нахмурилась, задумываясь. Никогда не была особо близка с одногруппниками, но убеждение, что они не совершали ничего такого, чтобы заслужено стать чьей-то пищей было твердым.

— Я так и думал. Тогда тебе придется поверить мне на слово, я всегда тщательно выбираю себе еду.

— Что это значит?

— Всего лишь то, что каждый получил по заслугам.

— И даже я? Почему я, Данил? Чем же я это все заслужила? — как только мысли сформировались в слова и прозвучали вслух, тут же усомнилась в правильности высказывания.

Я убила собственного ребенка, сдала, как лишнее зерно в урожайный год. Разве не заслужила наказания?

— Я не планировал, чтобы ты ехала с нами, — как-то скомкано проговорил Данил и нервным жестом пригладил волосы. — Сопротивлялся этой тяге к тебе до последнего. Думал, что после периода жажды, выиграю еще полгода, чтобы решить, верю ли я в эти сказки про истинную связь и нужно ли оно мне вообще. Но ты разрушила все мои благие намерения держаться подальше, придя в тот вечер к метро. Так, что можно сказать ты сама решила свою судьбу, сама решила с кем тебе быть и какой быть. Я лишь помог тебе пройти все испытания так, чтобы ты смирилась с мыслью, кем являешься.

— И кто же я, по-твоему, Данил?

— Ты такая же, как и я! Ты — Потрошитель.

— Я тебе не верю.

Это спокойствие и металл, что прозвучали в голосе, удивили саму меня не меньше, чем Данила. Наверное, он ожидал, что я начну истерить или вновь попытаюсь сбежать. Да, это было бы более логично и предсказуемо, чем сидеть, подтянув колени к груди, на диване. Если бы не странное оцепенение, что сковало мышцы, я непременно что-то такое и вытворила бы.

Все это время Данил благоразумно соблюдал между нами дистанцию. Меня раздражала и одновременно манила близость его тела. Просыпающиеся инстинкты, стоило Данилу переступить черту и дотронуться, поласкать мою кожу, были настолько сильными, что я не могла с ними совладать. А еще непривычными и пугающими. Подобные желания никогда ранее не посещали меня.

С Сергеем ни разу не испытывала наслаждения во время секса. После потери девственности во мне словно щелкнул выключатель. Каждый раз во время сексуальной близости с Сергеем, я подсознательно ожидала боли, зажималась, становясь, точно натянутая тетива от лука. Это его злило и подталкивало удвоить напор и усилия по укрощению моего тела. Симулировать оргазм, чтобы облегчить себе жизнь и больше не сносить все мучения, ласки и наказания жениха, даже в голову не приходило. Симулянтка из меня всегда была еще хуже, чем лгунья.

Поэтому испытав настоящее наслаждение и вожделение, которое одолевало меня даже сейчас, испугалась до чертиков. О, да я просто не знала, как справиться с этими проклятыми эмоциями, что бушевали во мне словно цунами! Бороться с собой оказалось еще тяжелее, чем бороться со всем миром. Изматывало.

И когда Данил не стал сокращать между нами расстояние, рассказывая немыслимые вещи, впервые за последнее время я была ему по-настоящему благодарна. Испытывать собственную выдержку на прочность совершенно не хотелось.

Все эти внутренние бои настолько истощили меня, что на внешнее проявление эмоций, казалось, не хватало сил. Я видела насколько сильно мой ровный, почти безэмоциональный тон голоса встревожил Данила. И вместо того, чтобы и дальше благоразумно выдерживать метры между нами, он непозволительно приблизился, присев рядом и положив ладонь на мою спину.

— Ты можешь не верить, девочка моя, — его теплое дыхание осело на моей коже. Отчего тело тут же предало, послав по позвоночнику колкие мурашки предвкушения. — Но твое отрицание не изменит того факта, что это правда.

Данил переместил руку с участка между моими лопатками, откинул волосы со спины, и, наклонившись, проложил влажную дорожку поцелуев по шее. Я вздрогнула, от ноющей боли, возникшей внизу живота. Внутри меня все трепетало и жаждало продолжения. Видимо, не встретив должного сопротивления, Данил обнаглел еще больше, накрыв второй рукой мою грудь и сжав сосок между пальцами. От этого простого движения в животе прострелила молния.

— Я не верю тебе. Перестань. Не трогай, — хрипло протестовала я. — Отпусти.

— Этого не будет, Марта. Больше никогда.

Не прерывая поцелуев и нежных поглаживаний, Данил протянул мне мобильник с включенной камерой для селфи.

— Смотри и убедишься сама.

Я отнеслась с недоверием к его предложению. Точно вместо мобильного телефона он мог мне сунуть в руки бомбу замедленного действия.

— Смелее, — кивнул он, словно пытался меня подбодрить.

Необходимость в ободрении и возможность его тебе предоставить, можно ожидать только от близкого человека. Коим Данил мне совершенно не приходился. Слегка тряхнув головой, чтобы убрать романтическую дурь, что уже успела пробраться в мои мысли, я решительно потянулась к мобилке.

Ничего не понимая, заглянула в дисплей, тут же решив, что техника решила сыграть со мной злую шутку.

Сказать, что я почувствовала ужас от того, что увидела, — это ничего не сказать.

Ощущение было сродни тому, точно под ногами разверзлась земля, а я камнем лечу прямо в пропасть. Зловещий ад.

То, что на меня смотрело затравленными глазами с экрана телефона, было не мной. Не Мартой Тумановой, нет.

После длительного пребывания на этом проклятущем острове, я, конечно, не ожидала увидеть в отражении красотку, которой никогда и не являлась, но к подобному откровенно не была готова.

Черты лица заострились, скулы выпирали и, казалось, что если к ним дотронуться, непременно поранишься. Нижняя челюсть немного выдвинулась вперед, точно выражая некую, непонятную мне угрозу. Плотно сжатые губы напоминали тонкую нить. Но самым ужасным открытием оказались… глаза.

Потемневшие, голодные, жестокие, они мерцали ярко-бордовыми огнями.

По-прежнему не веря в происходящее, надеясь на глупую игру воображения, я остервенело отбросила телефон в сторону. Как только он коснулся пола — экран треснул. Я ожидала ответного всплеска агрессии от Данила, но тот даже не шевельнулся, отдавая все свое внимание мне.

— Что это такое?

Данил слегка скривился, уловив в моем тоне явное пренебрежение, но быстро скрыл проявленные эмоции.

— Ты.

Меня передернуло:

— Это неправда!

— Правда, Марта, — с раздражающим спокойствием возразил он. — Ты теперь Потрошитель и должна с этим смириться. Да, на полноценные изменения потребуется время, но ты уже такая же, как я. Потрошитель.

Он внимательно изучал мое лицо, впитывал, как губка, каждую эмоцию, что мне не удавалось скрыть. В этом внимании было что-то откровенное и настораживающее одновременно. А то, что он старался повторить ненавистное мне слово «Потрошитель», кажется, миллион раз — выводило из себя.

— Правда, твоя трансформация несколько отличается от привычной мне, но я намерен разузнать об этом, как можно больше и, как можно скорее.

— Что ты имеешь в виду?

Я все еще злилась и не принимала версию Данила обо всем произошедшем, но здоровое любопытство уже выпрыгнуло на поверхность.

— Трое суток без сознания — слишком много для обращения. Да, к тому же, изменения проходили тяжело. И цвет глаз у тебя отличается от обычного, что присущ Потрошителям. У мужчин он фиолетовый, а вот у наших женщин — синий, у тебя же красный.

Медленно, точно время приостановило ход, осознание случившегося стало проясняться. Как бы я не утверждала обратное, но слова одногруппника были убедительными и вполне логичными.

— Так я, по-твоему, еще и урод?!

Пожалуй, я даже могла уступить его дикой теории, но вот принять такое… Нет.

— Нет! — неистово прошептал мужчина. — Просто другая.

Меня охватило невыносимое чувство, словно я увязла в болоте, а выбраться не могу.

Данил пододвинулся ближе. Его горячая ладонь скользнула по моей ноге, отодвинула край, какой-то невообразимой туники, что была на мне, и остановилась на колене. Прикосновения обдавали жаром и заставляли меня нервничать еще больше, чем до этого. Скорее неосознанно, чем специально, я дернулась и отодвинулась, забившись в угол дивана, впритык к подлокотнику.

— Нет! — выкрикнула прежде, чем смогла остановиться.

Вместе с протестом с моих губ сорвалось глухое рычание.

Удивление, судя по реакции Данила, было обоюдным. Только если этот звук привел меня на грань паники, то одногруппнику явно понравился. Он даже не потрудился скрыть улыбку!

— Позволь мне помочь тебе. Успокойся, — начал он обманчиво спокойным, обволакивающим тоном. Одновременно пытаясь медленно сократить между нами расстояние.

— Я тебе не верю! — вскочив с дивана, я метнулась к окну, не зная, что предпринять. — Ты монстр и пытаешься подстроить меня под стать себе!

— Можешь не верить, — тяжело вздохнул Данил, поднимаясь. — Но ведь твоя вера все равно ничего не изменит.

— Верни все обратно! Я не хочу быть такой, как ты! — срываясь в крик, заломила руки в умоляющем жесте.

Лицо Данила потемнело. То ли от гнева, что волнами исходил от его тела, то ли еще от чего.

— Это невозможно, — сухо ответил он, приближаясь.

— Не подходи!

На мое удивление, Данил послушался. Он замер, а потом поднял руки, точно показывая, что безоружен.

— Хорошо. Не бойся. Ты слишком нестабильна в первое время после обращения. И тебе необходимо хорошо питаться. Я пойду в лес, соберу хворост, а ты пока постарайся успокоиться. Как приду, сможем поговорить и пообедать.

Мысли о еде не вызвали должного отклика. Мое тело все еще выглядело истощенным от длительной голодовки, но пробуждения аппетита сейчас я не чувствовала.

— Что ты сделал со мной? — прошептала ему в спину, дотрагиваясь до выпуклого шрама на шее в том месте, где почувствовала укус. Разве за три дня мог сформироваться такой грубый шрам?

Данил не только услышал мой тихий вопрос, но и, остановившись, развернулся, чтобы ответить.

— Так я сделал тебя своей. Теперь ты моя, Марта. Только моя.

Я не понимала значения этих слов.

— Кто ты? — выдохнула я, вскакивая с подоконника, на который успела присесть, и прижимая непослушные руки к груди.

— Я человек, — обезоруживающе улыбнулся Данил. — Я человек и я… лю… буду заботиться о тебе, Марта. Ты моя.

Сказав это, он не стал дожидаться ответа, а просто вышел за дверь. Оставив меня наедине с растрепанными чувствами.

Некоторое время после его ухода я не чувствовала ничего, кроме холодного оцепенения. Длилось это несколько непозволительно долгих минут или часов — не имела и малейшего понятия. Но когда же мысли и чувства понемногу возвратились, я стала судорожно искать выход из сложившейся ситуации.

И если бы в тот момент включилась логика или трезвый рассудок подал голос, возможно, поступила бы совершенно иначе. Но рассудок молчал, балом правили инстинкты. Поэтому, не придумав ничего лучшего, я кинулась к двери.

К величайшему удивлению, Данил не стал запирать дом снаружи, что, безусловно, сыграло мне на руку. Стараясь не шуметь, я тенью выскользнула за порог и задохнулась от холода, что тут же охватил тело со всех сторон. Из всей одежды на мне была белая, на полторы ладони недостающая колен, мешковатая футболка-туника и больше ничего. Босые ступни обожгло от прикосновения с землей. Первый шок от контраста температур быстро прошел — мешкать было нельзя. С трудом переставляя задеревеневшие ноги, я двинулась прочь от дома.

В тот момент я не особо задумывалась, куда и зачем иду. Только бы подальше от этого дома, от Данила, сказок про странных существ и монстра внутри себя. Возможно, перед одногруппником мне еще удавалось довольно убедительно играть роль заядлого скептика, но лгать себе до бесконечности было невозможно. Это нечестно, да и уже не срабатывало. Я прекрасно знала, что изменилась. Уже давно внутри меня что-то поселилось. Дикое, странное, чужое. Иногда оно спало, но в последнее время все чаще и чаще поднимало голову в ужасном оскале. А после того, как очнулась в доме Данила и вовсе беспрерывно бодрствовало. Это пугало, но не до чертиков. Наверное, потому что я, казалось, разучилась бояться. Настоящий страх — удел тех, кому еще есть что терять. Мне же терять было нечего.

Разве что душу, если она на самом деле существует. Хотя, я искренне сомневалась, что после всего содеянного мной, эфемерная душа еще тлела где-то между ключиц.

Листья предательски шуршали под ногами, как я не пыталась ступать тихо. С каждым шагом, сердце замирало от предвкушения погони. Казалось, что вот-вот и Данил окликнет меня из-за спины. Я почти чувствовала его дыхание. Но секунды складывались в минуты, я шла, а одногруппник не объявлялся. Это придало мне смелости.

Хоть тело и было слабым, меня качало, голова кружилась, перед глазами плыло, а к горлу подкатывала тошнота, но упорство и желание убраться не так от Данила, как от себя подальше, придавало сил. Вскоре редкий подлесок сменился пустынным, скалистым берегом. Оживленно оглядываясь по сторонам, я с удивлением поняла, что на этой стороне острова никогда раньше не была.

Скалы, камни и блестящая гладь озера — вот и все на что натыкался взгляд. Большие валуны торчали из-под земли, как головешки нелепых чудищ, точно кто-то великий когда-то кинул черепки, как руны, и они рассыпались в творческом беспорядке. Мелкие камни оказались острыми и больно врезались в ступни. Бежать было некуда. На этой открытой местности я чувствовала себя, как высокая береза среди пустыни, открыта, как на ладони. И спрятаться толком невозможно, и возвращаться назад — совсем не выход. Пока я растерянно топталась на месте, пытаясь быстро придумать новый план действий, боковым зрением уловила неясное движение. В нескольких метрах дальше по склону от камня отделилась тень. После обратилась в фигуру, а когда я моргнула, чтобы разогнать туман перед глазами, фигура превратилась в крепко сложенного мужчину. Он обернулся и…

От удивления, я на миг потеряла дар речи.

— Макс?!

— Марта? — кажется, одногруппник удивился не меньше моего.

Немая сцена длилась не больше минуты. Сначала я испугалась, что наткнулась на Данила или еще какое чудище, а узнав Макса, обрадовалась. Теперь нас двое и мы сможем противостоять Потрошителю! Сможем ли? Сомнения в собственных силах — последнее дело, поэтому я смело откинула их на задворки разума.

— Ты привел помощь? — кинулась я к одногруппнику. — Смог доплыть до берега? Нас ищут?

— Ох, слишком много вопросов, красавица, — хмыкнул Макс. — Ты сама-то как оказалась с другой стороны острова?

— Долгая история.

— Я никуда не спешу.

— А надо бы, — пожала я плечами. Неизвестно еще, когда именно Данил кинется за мной вдогонку и чем это нам грозит. Вслух о своих опасениях я говорить не стала. — Ты привел помощь?

Макс блеснул широкой улыбкой:

— Конечно. А ты сомневалась?

Честно сказать, я уже давно мысленно похоронила Макса и могилку его лепесточками посыпала. Но стоит ли уязвлять мужское самолюбие, сомневаясь в героизме?

— Почему так долго?

— Случились некоторые затруднения, — после небольшой паузы сказал он.

Выглядел Макс так, точно расстались мы с ним несколько минут назад, а не почти месяц назад. Я была настолько рада его неожиданному появлению, что совершенно не стала заострять на подобном внимания.

— Так, где помощь? — не отступала я.

Близость спасения поднималась внутри упоительной сладостью, кружила голову и щемила в груди. Поскорей бы выбраться из этого ада!

— Пойдем, я тебя проведу, — вкрадчиво предложил Макс и протянул мне ладонь для опоры. — Они недалеко. Лодка со спасателями причалила у другого берега, я решил прогуляться и… наткнулся на тебя. Какая удача, правда?

Охотно приняв предложенную помощь, я послушно шла рядом с Максом, рассеяно оглядываясь по сторонам. Болтовня одногруппника воспринималась, как ненавязчивый звуковой фон. Отвечать мне не хотелось, вслушиваться в смысл тоже. Предвкушение скорейшего спасения занимало все мысли.

Вскоре мы вновь шли по редкому подлеску, а шуршание листьев под ногами служило тихим аккомпанементом нашему побегу.

— Еще долго? — озвучила терзающий меня вопрос, после того, как ноги от длительной ходьбы стали заплетаться, а ступни занемели от холода.

— Почти пришли, — тут же отозвался Макс.

Все это время он заботливо вел меня под руку и придерживал за талию каждый раз, когда я спотыкалась. Если бы не быстрая реакция одногруппника, я обязательно расшибла бы лоб, как пить дать.

Рядом с Максимом я почти забыла о Потрошителе, что, небось, уже заметил мое исчезновение. Интересно, он слишком удивился или я оказалась предсказуема? И почему меня так интересует, что именно Данил подумает обо мне и как отреагирует? Невероятно, но странная тяга, которую я стала к нему ощущать после секса, никак не хотела слабеть, а становилась только сильнее. Это пугало.

Чтобы отвлечься от мрачных мыслей, я робко косилась на Макса. Его правильный профиль, саркастический изгиб бровей и прямой нос, почему-то внушали мне уверенность в успешности затеи.

Довольно долго разглядывая одногруппника, я приметила еще одну особенность. Голод внутри меня так и не проснулся. Хотя с пробуждения прошло немало времени, а организм был все еще истощен и слаб. Искать причины подобного явления не осталось ни сил, ни времени. Да и особую радость я от открытия не испытывала. Правда, данное явление оказалось приятным и своевременным. Как бы я смогла добраться на материк, если бы загрызла, словно обезумевшее животное, группу спасателей? Задумываться о том, что притупление голода — явление кратковременное, и вовсе не хотелось. Не внушало должного оптимизма. Поэтому вместо того, чтобы мучиться догадками и сомнениями, я прибавила шаг, на грани скудных способностей тела. Необходимо было убраться с острова прежде, чем я, возможно, потеряю контроль над обретенным монстром внутри.

— Я устала, — обронила, вновь первой нарушив молчание. — Сколько еще идти? И почему я никого из спасателей не вижу?

— Потому что ты наивная дура, — неожиданно злобно огрызнулся Макс и толкнул меня в спину. — Устала? Вот сейчас и отдохнешь. Пришли уже.

Не успев даже отреагировать на изменения настроения одногруппника или испугаться, я плашмя полетела на землю, больно ободрав локти и колени.

— Неужели ты растерял всю сноровку? Первый раз вижу, чтобы еда бежала от хозяина. Или ты оставил ее мне, чтобы я тоже успел поиграть?

Голос Макса звучал жестко, с изрядной долей звериных ноток, что слышались, как утробное рычание. Если бы я точно не знала, что одногруппник остался у меня за спиной, никогда бы не поверила, что говорит Макс, а не кто-то другой.

Опираясь на локти, я приподняла голову. Взглядом зацепилась за знакомые синие кроссовки. До конца не веря тому, что увидела, отважилась неуклюже подняться на колени и смело убедиться в немыслимой догадке. Точно видение, а скорее ночной кошмар, в трех шагах от меня стоял Данил. Расставив ноги и сложив руки на груди, он выглядел устрашающе. Лицо исказилось от ярости, а глаза сверкали фиолетовым светом. Мое сердце камнем упало в пятки. Макс — предатель! Он такой же, как Данил? Ничего хорошего подобная ситуация мне не предвещала. Оставалось надеяться на то, что смерть окажется быстрой и не слишком болезненной.

Глава 8

— Молчишь? — в голосе Макса звучала насмешка и открытый вызов. — Когда это ты за словом в карман прежде лез? А я говорил, что эти людишки на тебя плохо влияют.

Утробное рычание, что с каждой секундой становилось все громче и громче, было намного более зловещим, чем колкие слова Макса. Опустив голову, я разглядывала пожелтевшую траву и темную землю, только бы не встретиться взглядом со зверем, что оказался источником этого ужасного звука.

Данилом.

Или же тем, что от него осталось. Ведь внутри росла стопроцентная уверенность, что таким, как сейчас, я его никогда прежде не видела.

— Сначала поиграем или сразу перекусим? — продолжал Макс.

От его предложения мурашки пошли по коже. Ведь это именно меня обсуждали в роли дичи, забавы, фастфуда для Потрошителей! И как ни крути, а перспективы от подобного вырисовывались совсем не радужные.

Скажи мне кто, что попаду в подобную ситуацию месяца так два назад, не только бы истерически расхохоталась, но и обязательно покрутила бы пальцем у виска. А вот сейчас было совершенно не до смеха. Растерянность, что сопровождала меня с пробуждения — не прошла, но твердая решимость, что умирать я не хочу, никуда не делась. Да, я даже согласилась бы принять странное положение вещей, что внутри меня поселилось нечто звериное, схожее с Данилом, если бы это смогло дать шанс на выживание.

Рычание стало еще громче. В макушку мне стрельнуло силой, а по земле прошла странная волна вибрации. Казалось, даже воздух сгустился от напряжения.

— Какая часть тебе больше нравится, брат? Грудь или попка? А у нее ведь аппетитная попка, — усмехнулся Макс. — Как я раньше не замечал эту филейную часть под слоем бесформенной одежды? Уверен, что ты уже вкусил ее мягкость, учитывая то, что это единственное более-менее сочное место в ее дистрофичном тельце.

Я всегда отличалась худобой, но ее никогда нельзя было назвать болезненной. Возможно ли, что время на острове настолько изменило меня, что обезобразило? Угроза жизни с каждой секундой возрастала, а меня не на шутку обеспокоило и задело обидное высказывание одногруппника! Хотя не столько оно, как предположительная реакция Данила на такие слова. Но удивиться странно выстроенным приоритетам в такой экстремальной для себя ситуации, не успела. Даже мысленно. Необходимость узнать, совпадает ли мнение моего ужасного Потрошителя с мнением Макса, настойчиво загорелось, быстро трансформировавшись в жгучую потребность. Противиться ей оказалось выше моих сил, поэтому ничего другого, как покориться желанию утолить любопытство, не осталось. Я смело подняла голову, чтобы увидеть Данила.

Вся его поза: от широко расставленных ног и до взбугрившихся мышц под кожей, просто вопила об угрозе. Руки были напряженно вытянуты вдоль боков и сжаты в кулаки. Лицо, черты которого меня не так давно восхищали своей красотой, изменилось. Стало грубее, ожесточенней, безумнее. Все линии будто заострились. Во внешности Данила точно прибавилось острых углов, которые могли, я не сомневалась, проткнуть насквозь, если осмелишься к ним дотронуться. А может быть, ничего такого и не было, а это просто разыгралось мое буйное воображение.

Я проследила взглядом напряженную линию нижней челюсти Данила, прямой нос, ноздри которого почти неуловимо, но постоянно раздувались, будто пробовали ароматы на вкус, выступившие желваки… А когда обратила внимание на глаза одногруппника, то застыла. Они сияли фиолетовым огнем и выражали столь сильную ярость, что дышать стало трудно.

Данил впился в меня безумным, ответным взглядом. Ощущение, словно я попала в ловушку и падаю в бездонную пропасть, не заставило себя долго ждать.

— Иди ко мне, — властно потребовал он, — Марта.

Ничего странного не должно было произойти от нескольких, по сути, безобидных слов. Не должно, но все внутри меня точно ожило и вздрогнуло, остро реагируя на них. То ли из-за того, что прозвучали слова ужасно приказным тоном, то ли потому что именно в этом мужчине я, как ни странно, искала защитника… Противиться Потрошителю даже и мысли не возникло. Особенно после того, как мое имя с его губ сорвалось так собственнически и дико.

Преодолевая слабость в теле, я медленно поползла в сторону Данила.

— Скучно и слишком просто, — цокнул языком Макс.

Захват на лодыжке был грубым и сильным.

— Она — моя, — угрожающе вытолкнул Данил, не прерывая контакт наших глаз, который, казалось, гипнотизировал меня.

— Я знаю.

— И открыто нарушаешь правила?

— Нет.

— Тогда убери от нее свои лапы, — оскалился Данил. — Иначе я тебе их оторву, брат.

Последнее слово Потрошитель почти выплюнул вместе с отвращением и безумной яростью.

— Как скажешь, приемник Туан-Риппа.

Когда Макс отпустил мою лодыжку, я даже спиной смогла ощутить, что сделал это он с большой неохотой. Неловко перебирая ногами, я быстро достигла места, где стоял Данил. Он почти молниеносно схватил меня за плечи и вздернул на ноги, на краткий миг прижал к груди, а потом задвинул себе за спину. Неловко пошатнувшись, удалось устоять. Одной рукой Данил продолжал удерживать мое тело в интимной близости к своему. Если бы он прижал меня, хоть на несколько сантиметров ближе и сильнее, точно собирался всерьез размазать по себе, я не сомневалась, что услышала бы хруст ребер.

— Не смей больше к ней притрагиваться, — мрачно продолжил Потрошитель.

— Так ужин отменяется? — все еще насмешливо отвечал Макс. — Я все еще голоден.

— А Дмитрий?

— Твоя подачка в виде нашего спятившего одногруппника-заучки не смогла утолить мою жажду!

— Это твои проблемы, что ты настолько ненасытен, — холодно возразил Данил.

Казалось, что он стал возвращать себе былое непоколебимое спокойствие. Из-за спины Потрошителя и его сильной хватки, что не позволяла мне даже на сантиметр отклониться от его тела, я не могла разглядеть Макса.

— Я тоже хочу жрать и трахаться! — взревел он. — Сейчас жажда и я имею на это полное право, как и любой другой Потрошитель!

— Ма-а-кс! — гневное рычание вновь набирало обороты. Данил сильнее прижался ко мне, точно решил слиться воедино. — Только не на моем острове! Ты сам принял эти условия, когда согласился сюда приехать!

— Я хотел развлечься, а ты превратил это приключение в скуку! — обвинял одногруппник. — Впрочем, как и всегда. Ты предсказуем, дотошен и слаб.

— Не тебе об этом судить, — повел плечами Данил.

Я чувствовала, как напряжение понемногу покидает его тело.

— Либо покорись моей воле, либо покинь мои владения.

После короткой паузы, в которую я, даже сама не замечая, затаила дыхание, Макс заговорил кротким голосом.

— Как скажешь, приемник Туан-Риппа. Я не оспариваю твою будущую власть над кланом.

— Марта — моя Туан-де. И ты прекрасно знал об этом еще в тот день, когда мы высадились на остров.

— Обряд еще не был проведен! — возмутился Макс.

— По всем правилам — да, — согласился Данил. — Не сомневайся, я скоро это исправлю. Обращение уже случилось. Ты не мог не почувствовать изменения ее запаха. Так что не смей больше притязать на нее, иначе я сдержу обещание и вырву тебе все, до чего дотянусь.

— Она тебе не пара! Человечка!

— Мы уже обсуждали это. И, по-моему, я доходчиво сумел объяснить, что не нуждаюсь в твоем одобрении моего выбора, — в голосе Данила прозвучал такой холод, что все ледники планеты могли позавидовать.

— Как пожелаешь, брат.

Даже сотая часть из разговора Потрошителей была для меня непонятной и странной. И, похоже, никто из присутствующих не собирался ничего объяснять «человечке». Именно такое поведение помогло всколыхнуться раздражению и заглушить страх. Я слишком долго изображала из себя часть посудного сервиза для Сергея, чтобы безропотно покоряться Данилу. Особенно в те моменты, когда он вел себя, как сейчас, точно мое мнение вообще не котируется и все вопросы можно решать, не спросив.

— Какого?! — вопрос повис в воздухе, запутавшись в тумане, что щедро стелился над поляной, чуть-чуть не касаясь земли. — Отпусти меня!

Я попыталась взбрыкнуть, но хватка Данила лишь усилилась. Одной рукой он прижал меня с такой силой к себе, что показалось, я войду в его спину, как третья ненужная рука.

Макс хмыкнул. Вибрацию от рычания, что зародилось в Даниле, я ощутила каждой клеточкой тела, желание злить его отпало на корню. Взамен появилась странная необходимость покориться любой его воле, припасть к земле и обнажить шею. Только крепкая хватка Потрошителя удерживала меня в вертикальном положении — ноги вдруг ослабли и перестали слушаться.

— Я хочу побывать на обряде, — серьезно заявил Макс. — Эту честь мне дозволено получить, приемник Туан-Риппа, или я совсем впал в немилость?

— Твое право, как и любого из нашего клана присутствовать на священном обряде.

— Хорошо, — прищелкнул языком Макс. — Так когда, говоришь, он будет?

Напряжение между Потрошителями достигло апогея. Казалось, что даже воздух стал потрескивать.

— Сегодня, как только взойдет луна, — неохотно ответил Данил.

— Отец будет?

— Нет необходимости отвлекать его от дел, я пригласил Майатму, она соединит меня с Туан-де.

Еще один смешок послышался со стороны Макса. Видеть его я не могла, но вполне представляла, как лицо искривилось в саркастической ухмылке, а в глазах горела хитрость и насмешка. Данил, словно превратился в скалу. Твердый, напряженный, холодный. От него веяло смертельной угрозой и невообразимой силой, перед которой хотелось пасть ниц, чтобы буря миновала.

— На ужин пригласишь?

— Туан-де только проходит изменения. Она нестабильна. Поэтому я не смогу уделить тебе должного внимания, брат.

— Ой, да ладно тебя, Даня! — рассмеялся Макс. — Ну поцапались и хватит! Не съем я твою шлюш… девушку, тем более что скоро она полностью станет одной из наших. Впусти в дом — мне далеко добираться до поселения.

— Нет, — ответил Данил. В его голосе слышалась твердая решимость и не единой нотки сожаления или неуверенности.

На несколько мгновений повисло гнетущее молчание.

— Спасибо, брат, — выплюнул Макс. — Ты, как всегда, гостеприимнее некуда.

По шуршанию листьев, я догадалась, что одногруппник двинулся в противоположную от нас сторону. И только когда звук полностью стих Данил отступил от меня на шаг, выпуская, и тяжело вздохнул. Энергия, давящая, заставляющая желать пригнуться и покоряться, пропала. Дышать стало свободнее.

Не успела я обрадоваться затихшей буре и свободе, как Данил резко обернулся, сверкнул глазами и заключил меня в объятья. По силе можно было твердо говорить, что они не уступали медвежьим.

— Да… нил, — взмолилась я. — Ты… меня удушишь.

Потрошитель ослабил захват, но рук разъединять не стал. Он зарылся носом в мои волосы и шумно втягивал воздух. Его грудная клетка ходила ходуном.

— О чем ты только думала, дура?! — в следующий миг вызверился он, заглядывая мне в лицо.

— Что прости?

— Никогда, слышишь меня? Никогда больше не подходи к Максу одна! Если увидишь его — кричи! Если не можешь кричать — беги! И не смей больше от меня прятаться! Отыщу и задницу надеру так, что неделю сидеть не сможешь!

От резкой перемены темы разговора голова шла кругом. Вместо того чтобы накричать на одногруппника в ответ, я была столь сильно ошарашена, что лишь хватала ртом воздух и хлопала ресницами, всматриваясь в его лицо. А посмотреть было на что. Прямо на моих глазах острые черты сглаживались, ожесточенность пропадала, и Данил вновь приобретал ту притягательную внешность, к которой я давно привыкла.

— Макс опасен?

Наступила долгая пауза.

— Ты в порядке? — наконец, заговорил Потрошитель, проигнорировав мой вопрос.

Голос его был хриплый и скрипучий, точно глотку першило от жажды.

Данил окинул меня взволнованным взглядом с головы до пят и вновь притянул к себе на этот раз, в нежные объятья.

— Он не… тронул тебя? Не сделал ничего… не попробовал… — неловко кашлянул он. — Почему ты молчишь?

— Я просто не знаю, что ответить. Ты сбил меня с толку.

Ощущать себя в крепких и теплых руках Данила оказалось неожиданно приятно. Что грубая сила, которую он недавно показал, что нежность, с которой сейчас поглаживал меня по спине, приносили удовольствие. Глубоко внутри зародилось чувство, что я нахожусь именно там и именно с тем, с кем надо. Но я тут же упрямо его откинула. Единственный человек, которому когда-то доверилась, грубо предал, убив все светлое своей жестокостью, настырностью и похотью. Так почему же я решила, что Данилу от меня нужно что-то иное, кроме удовлетворения плотских желаний? А если принимать в расчет, что он и не человек вовсе, да и я теперь тоже…

— Ты не должна приближаться к Максу. Никогда. Пообещай мне.

— Но, — растерянно возразила я, — это же… Макс.

Вечно обаятельный, улыбающийся, веселый Макс! Парень, что учился в одной группе со мной почти два года! Ходил на занятия, мило подтрунивал и никогда даже словом не обидел!

— Пообещай мне.

— Да с какой стати вообще? — вновь вскипела я. — Ты не имеешь никакого права мной командовать! Пусти!

Неожиданно для меня Данил безропотно послушался, разжал руки и отступил на несколько шагов. Вместо радости я почувствовала холод и острую нехватку от ощущения близости его тела. Что за ерунда?!

— Пообещай мне. Я прошу тебя, Марта.

Вид Данила, прятавшего взгляд, вызвал острый приступ боли за грудиной:

— Ну, хорошо. Он действительно твой брат?

— Да.

— Вы совершенно не похожи.

— Знаю. У нас разные матери.

Данил был немногословен и это откровенно бесило. Он вновь закрылся от меня. А я терялась в собственных непонятных желаниях. Ведь сама хотела, чтобы он держался подальше, чтобы не вызывал во мне странное томление и тягу к тому, чего я сама не понимала! А когда добилась этого, то ощутила лишь тоску…

— Пойдем, — Потрошитель схватил меня за запястье. — Надо спешить.

— Куда? — его шаг был настолько широк, что мне приходилось почти бежать.

— Домой.

— Ты повезешь мне в город? — брякнула я.

Данил так резко остановился, что я не совладала с телом, не успела затормозить и впечаталась со всего размаху в его твердую спину.

— Нет, мы идем в хижину.

— Но там не мой дом! — решила поддразнить его я, обижено потирая ушибленный лоб.

И что за дурацкая привычка дергать тигра за усы? И ведь не моя привычка… Никогда на неприятности раньше не нарывалась… А в присутствии Данила, будто черт вечно путает, так и хочется… вывести Потрошителя из себя и посмотреть, что будет…

Ой, что будет…

— Твой дом там, где я, Марта! — взревел Данил и черты его лица снова поплыли, превращаясь в звериную маску. От громкого рыка птицы шумно взметнулись с веток. — Ты поняла меня?!

Не сказать, чтобы я больше его боялась. Даже в этой странной, дикой форме. Реакция, которую я встретила после побега, вселила уверенность, что Данил не причинит мне зла или боли. По крайней мере, не смертельной. Ну, подумаешь, укусит еще несколько раз. Идиотская прихоть, конечно, но фетиши, как говорила Ларка, не выбирают. Так что подобное я смогу стерпеть. Ведь стерпела же садистские наклонности Сергея? И чтобы не ждало меня здесь — вытерплю. Только бы выждать подходящий момент и выбраться на волю, к людям, домой. К маме. К Машке.

Потрошитель был зол, как черт. Но отчего-то я прекрасно понимала, что эта сильная эмоция была направлена совсем не на меня, а скорее на самого себя или даже Макса.

Желание злить Данила, как появилось из ниоткуда, так и пропало. Даже в ярости, он мне нравился. А эти чувства были неприемлемы, поэтому лучшим выходом казалось отгородиться стеной равнодушия, чем разбрасываться эмоциями, сближаясь. Но идти вслепую и действовать, следуя роли, что для меня приготовил Потрошитель — я не собиралась. Приняв твердое решение, получить все необходимые ответы, пришлось изменить тактику:

— Знаешь, я ведь могла бы с тобой спорить до посинения. Но не буду.

Данил удивленно выгнул бровь, окидывая меня скептическим взглядом.

— И с чего такая разительная перемена?

— Просто устала, — пожаловалась, подернув плечами.

Данил продолжил путь, но теперь мы шли в комфортном для меня темпе. В полном молчании. Не знаю, сколько это продолжалось, потеряла счет времени, только привычная усталость уже вновь сковала мышцы и я споткнулась, неловко взмахивая руками. Быстрота реакции Потрошителя завораживала. Он придержал меня за талию, нахмурившись:

— Действительно устала?

Я кивнула, удивляясь искреннему изумлению, что прозвучало в этом простом вопросе.

— Знаешь ли не каждый день меня превращают не пойми во что!

Данил устало потер переносицу:

— Твое тело уже должно было восстановить все силы. Жажда — эта пик нашей активности, когда сила бурлит внутри, как лава. Усталость — совершенно не то чувство, что ты должна испытывать. — Мрачно проговорил он. — Но, видимо, с твоим превращением все идет не так, как я привык. Прости.

Настала моя очередь изумляться. Жадно всматриваясь в лицо одногруппника, на котором сейчас, казалось, отобразились усталость и печаль, еле слышно выдохнула:

— За что ты извиняешься?

— За то, что тебе приходится терпеть неудобства от превращения. Если бы знал, как их избежать, то давно помог бы.

— Не надо было вообще меня кусать! Ты всегда во время секса тянешь зубы к чужим шеям?

Данил поморщился:

— Я не мог по-другому! Да и выбор был невелик: либо убить тебя, либо пометить, как свою и начать процесс обращения.

— То есть ты еще и пометил меня, как собака понравившееся дерево? — я попыталась выдернуть руку и освободиться от прикосновений Потрошителя, но он мне не позволил. — И скольким ты сделал такие отметки? Может, у нас в универе все ходят с отпечатком твоих зубов, как с бегущей строкой на лбу: «Идиотка!»?

Злость поднималась из глубин естества так молниеносно и стремительно, будто лава при извержении вулкана. Я совершенно не могла контролировать собственные чувства. Хотелось драться, кусаться, вопить и сеять смертоносные разрушения всюду, куда только смогу дотянуться.

— Ты первая на кого я заявил права, — Данил остался на удивление спокоен и совершенно не реагировал на мои провокации. Это подстегивало еще больше. — И единственная. До тебя никого не было и после тебя никого не будет.

— Ах, скажите, пожалуйста! — яд сочился из каждой моей фразы. — Сейчас, по-твоему, я должна испытать гордость, что оказалась такой особенной? Или может, ножки тебе облобызать, за оказанную честь?

— Успокойся, Марта. Это говоришь не ты, а эмоции, что идут внахлест из-за обращения. Просто дыши.

— Перестань мне приказывать! — взвилась я.

Визг получился столь непривычно громким и несвойственным обычной мне, что, казалось, разнесся по округе. Не удивлюсь, если его слышно было и на другом конце острова.

— Это нормально, что ты злишься. Но сейчас, правда, не время. Мы должны провести сегодня обряд, а до этого тебе необходимо набраться сил. Поэтому давай не будем тратить зря время на пустые разговоры. Ты и так еще слишком слаба.

Данил говорил спокойно и размеренно, точно пытался втюхать какую-то вселенскую истину непонятливому ребенку. И чем спокойнее он был, тем сильнее заводилась от ярости я.

— Да какого лешего ты вообще ко мне прицепился?! Почему именно я, а не Регина? Почему не Оля?! Почему?

— Потому что ты — моя, Марта. И сегодня ты обретешь статус Туан-де по праву.

Из-за деревьев уже можно было разглядеть знакомую поляну и хижину. Какими путями мы сюда добирались, совершенно ускользнуло от моего внимания. Ведь я полностью сосредоточилась на ненавистном Потрошителе, его уверенном тембре, решительной походке и силе, что сквозила в каждом движении. Данил держал меня за руку, как я ни пыталась освободиться, прикосновение кожа к коже несло жар. Хотелось поскорее от него избавиться, чтобы не отвлекаться, но Потрошитель не предоставил мне такой возможности.

— Я ни слова не понимаю, придурок! Что за Туан-де и с какого перепугу я должна этим становиться?!

Данил вновь не стал заострять внимания на моей дерзости, отвел взгляд и пустился в объяснения. Делал он это безэмоционально, словно профессор во время лекции, точно рассказывал не о глобальных переменах в моей жизни, а о возможном кратковременном дожде.

— Туан-де — истинная пара Туан-Риппа. Обряд объединяет две души воедино и между Потрошителями образовывается неразрывная связь. По человеческим законам, чтобы ты понимала, это приравнивается к замужеству и венчанию. Пока обряд не завершен на самку могут претендовать другие из клана.

— А ты не привык делиться, — подколола я.

Послышалось низкое рычание. Довела!

— Совершенно верно. Не умел делиться, не делюсь и не буду! Ты — моя! И даже не смей думать иначе!

Ого! Оказывается Данил тот еще ревнивец! А не попала ли я из огня, да в полымя? Пыталась избавиться от одного извращенного собственника, а попалась в руки к другому? И единственная разница заключалась лишь в том, что Сергей — все же человек, а Данил — совершенно нет! Вот это я вляпалась! А ведь мысль провести выходные на природе была так заманчива… И на кой черт я вообще согласилась?

Пока с трудом переваривала услышанное, мы добрались до хижины, поднялись на крыльцо и Данил любезно открыл, попридержал дверь, пропуская меня. Только внутри дома, я почувствовала, как кожу стали покалывать мурашки, а в тело вновь возвращалось тепло. Болезненно. Усталость оказалась неописуемой, а ноющая боль заявила о себе почти в каждой клеточке тела. И пусть я все еще злилась, но благодарность за то, что могу побыть в тепле и уюте испытала.

— И это стоило того? — хмуро спросил Данил, пристально рассматривая мои расцарапанные руки до локтя и сбитые ноги.

— Что?

— Я ведь предупреждал, что бежать бесполезно, а ты не послушалась, — строго сказал он. — И что имеем в итоге? Ты устала, замерзла, покалечилась. Преподать бы тебе хороший урок, чтобы впредь научилась меня слушаться.

— Я не зверушка, чтобы исполнять твои приказы!

Не обращая и на этот выпад совершенно никакого внимания, Данил спокойно продолжил:

— Но не буду. Сейчас сначала искупаем тебя, потом обработаем ссадины, а после примемся за ужин. До восхода луны осталось не так много времени. Майатма не любит ждать. А воспитательные меры примем позже. Ты еще научишься вести себя так, как положено истинной Туан-де.

Нет, он, правда, невыносим! Властный, упертый баран!

Все так же не обращая внимания на возмущение и сопротивления, Потрошитель обхватил меня за талию, провел, нет, скорее протащил, через большую комнату, где не так давно я очнулась, открыл деревянную дверь и остановился. Мы оказались на пороге ванной. Вполне приличной человеческой ванной комнаты! Ни каких тебе средневековых лоханей, железных бочек или даже пластиковых тазиков с черпачками. Удивление, которое я испытала в момент, когда увидела блага цивилизации, было столь огромным, что вырвало шумный вздох.

— Не ожидала? — хмыкнул Потрошитель, нагло улыбаясь.

Весь его внешний вид кричал об огромном удовлетворении моей реакцией.

— Откуда это все?

— А у тебя дома откуда?

Стараясь не съязвить в ответ, я нетерпеливо протиснулась в ванную, оглядываясь по сторонам. Да по размерам она даже больше, чем комната в общежитии, которую мы делили с Ларкой! Стены и пол оказались выложены синей, с глянцевым покрытием, плиткой, сантехника ничем не отличалась от современной, которую можно было присмотреть в строительных магазинах. Но главным гвоздем программы, что так и приковывал мой взгляд, стала огромная, белоснежная ванная!

Не смотря на усталость, с каждой секундой становящуюся навязчивой, я двинулась к умывальнику. Грязными, исцарапанными пальцами открутила краны и подставила ладони под струи воды.

— Теплая! — не смогла сдержать восторга. — Как?

— Я позаботился об этом. В подвальном помещении есть котел и генератор, — на непонимание, что, небось, тут же отразилось на моем лице, Данил пожал плечами. — Неужели ты думала, что я не озабочусь удобствами для своей Туан-де?

Отвечать не хотелось, а вот стоять и просто держать руки под струями теплой воды — оказалось ни с чем несравнимым удовольствием. Как же я соскучилась по обыкновенным, бытовым вещам!

— А вода откуда?

— Из озера.

— Хорошо же ты заботишься о своей Туан-де, заставляя ее купаться в ледяной воде, когда не так далеко есть дом с ванной! — подколола я.

Данил поморщился:

— Марта, не начинай сначала. Никто не должен был знать о доме. Поэтому все жили в одинаковых условиях. Разве ты не помнишь, что я вынужден был купаться в ледяной воде так же, как и ты?

Я прикусила внутреннюю поверхность щеки.

О, я не только помнила, как Данил делил со мной озеро, но и, казалось, во всех деталях впитала в себя то, что случилось после…

Жар опалил щеки.

Погрузившись в сладкие воспоминания, я не заметила, как Данил приблизился. Его горячее дыхание пощекотало кожу на моем затылке, а жар от близости тела пробудил дрожь возбуждения.

Никогда не знала, что желание способно вспыхивать так молниеносно!

Усталость трансформировалась в слабость. Только ее причиной теперь не служили истощение, холод или недостаток физической силы, а лишь мужчина, прижавшийся твердой грудью к моей спине.

— Что ты делаешь? — потерявшись в ощущениях, что дарили сильные руки Данила, уверенными движениями задирающие футболку на мне, я еле совладала с голосом для вопроса.

Не смотря даже на все упорство, показаться равнодушной не получилось. Голос дрожал, неожиданно охрип и звучал слабо.

— Помогаю избавиться тебе от лишней одежды, — прошептал Данил мне на ухо. — Или ты хотела мыться, не раздеваясь?

Улыбка, что прозвучала в его ответе, окончательно сбила меня с толку. От растерянности хотелось плакать и смеяться одновременно. Данил каждый раз показывал себя с новой, неведомой мне стороны, и это подкупало. Он мог быть властным и жестким зверем, заботливым мужчиной, приятным собеседником, диким любовником или вольным художником. От одной мысли, что я невыносимо сильно жажду Данила, даже не задумываясь о том, каким именно он предстанет в следующую минуту, пугала до чертиков. Такого сильного, ни с чем несравнимого притяжения к кому-либо, я никогда не чувствовала! Кошмар!

Данилу даже не требовалось прилагать особых усилий, чтобы мое тело переквалифицировалось в предателя и уступило его силе. Но если, когда Потрошитель находился на расстоянии, а наши тела не соприкасались, мне еще удавалось сохранять подобие контроля над собой и желаниями, то стоило Данилу только дотронуться… Я падала в водоворот мучительно сильных ощущений, что сулили небывалое наслаждение.

— Марта, — простонал Потрошитель, толкаясь в мою поясницу.

Вместо того чтобы отодвинуться, я прогнулась, инстинктивно сделав контакт наших тел еще ближе.

Данил удовлетворенно простонал. Его руки жадно шарили по моему уже обнаженному телу, а губы и язык медленно, со смаком, ласкали кожу шеи.

Дрожь удовольствия следовала за каждым его поцелуем. Собственная реакция на прикосновения Потрошителя была настолько острой и всепоглощающей, что становилось по-настоящему страшно. Разве, нормально хотеть кого-то до такой степени, что вот-вот и потеряешь сознание?

Однозначно, нет.

Бежать. Только бежать!

Скорее и без оглядки. Подальше от этого дикого мужчины и тех реакций, что он во мне пробуждал!

Вместо этого я осталась послушно стоять на месте, точно одномоментно приросла к полу.

Ноги налились слабостью, тело казалось ватным, послушным, расслабленным. Боясь упасть, ухватилась за края раковины, точно в спасательный круг, от напряжения костяшки пальцев побелели.

Жалкая горстка сомнений окончательно испарилась в тот момент, когда Данил нежно прикусил мою кожу в укромном местечке у ключицы. Коленки подогнулись. Утробный рык, что зародился в груди Потрошителя, ударил мне в спину, пронесся сладким предвкушением по телу и разлился странным теплом вокруг сердца.

Желание вскружило голову.

В сильных объятьях Данила я плавилась, как воск от огня, извиваясь от нетерпения. Тело превратилось в бесконтрольное существо. В тот момент оно жило своей собственной жизнью. Принимало решения, блокировало разум и откровенно выпрашивало последующих ласк Потрошителя. Никогда ранее я не вела себя подобным образом. Сейчас же, казалось, первобытные инстинкты правили балом.

Уставшая, истощенная, растерянная из-за недавних, произошедших событий я не стала жать на тормоза, пытаясь вернуть себе контроль над ситуацией. Наоборот, полностью отдалась феерии страсти, позволив ей поглотить себя мгновенно и без остатка. От переизбытка эмоций все внутри меня пылало, требовало освобождения, а с губ срывались дикие и откровенные звуки.

Данил обхватил мои груди, перекатывая напрягшиеся соски пальцами. Удовольствие было таким сильным, что граничило с болью.

— Нам рано, — хрипел Потрошитель, облизывая мои плечи, затылок, шею, — ты слаба. Но я ничерта не могу остановиться!

Все его тело звенело от напряжения, которое отзывалось во мне такой же свирепой волной потребности.

— Останови меня сама, Марта, — попросил он. — Пожалуйста, останови меня.

— Не останавливайся.

Данил громко застонал, точно мои слова вдруг причинили ему боль.

— Прости, не могу больше. Мне нужно почувствовать, — сбивчиво, задыхаясь, говорил он. — Мне так невыносимо нужно…

Звук открываемой молнии в тот момент показался мне самым сладким в мире, лучше музыки.

Одним мощным толчком Данил заполнил пустоту внутри меня. Всего несколько глубоких рывков хватило, чтобы столкнуть меня за край наслаждения. Балансируя на грани реальности, я почувствовала, как собственная разрядка накрыла Данила. Его дрожь отозвалась внутри свирепой волной восторга, а громкий рык, с которым Потрошитель вжался в меня, казалось, превратил кровь в сладкую патоку…

Глава 9

Выныривать на поверхность из вод блаженства оказалось неожиданно больно. Осознание произошедшего пришло настолько безжалостно и остро, что чуть не согнуло меня пополам. Как? Как я могла быть столь беспечна и глупа? Почему сорвалась во все тяжкие, точно мне в один миг снесло крышу?

Непонимание того, что именно мной двигало несколько минут назад и почему Данил так ужасно непредсказуемо действует на меня — сбивало с толку. Ощущение было такое, будто из теплой воды меня безжалостно окунули в ледяную, а на горле туго затянули ошейник, перекрывая кислород.

Неужели из-за того, что Данил меня укусил, он как-то может контролировать мою реакцию? Что если теперь я не смогу самостоятельно принимать решений? Что если на самом деле это я не его хочу, а он, каким-то образом, управляет моим телом? Ведь с Сергеем никогда такого не было! И крышу не сносило, и желание одновременно обладать и отдаться такой силы, что задыхаешься, не вызывало!

Множество терзающих вопросов и не одного по-настоящему адекватного ответа…

Только, как нелепо это ни прозвучало бы, одно я понимала совершенно точно — чувства сожаления не появилось. И если бы сейчас Потрошитель решил запустить нашу гонку страсти по второму кругу — согласилась бы, не раздумывая.

Подобное, хоть мысленное, признание вызвало внутри лишь глухое раздражение.

— Отпусти меня, — попросила я, прокашлявшись, голос с трудом поддавался контролю.

Данил тут же послушался.

Бережно поддерживая за талию, ноги все еще были точно ватные, он развернул меня к себе. Объятья размыкать не стал. И то чувство, которое они вызывали во мне — не принесло и капли столь необходимого облегчения. Чересчур уютно и спокойно было находиться в мощном кольце его рук.

Естественно.

Возбуждающе.

Страшно.

— Прости, я был слишком нетерпелив. А в конце вообще чуть не раздавил тебя. — Озорно улыбнулся он. А я поймала себя на мысли, что изо всех сил стараюсь сдержаться, чтобы не улыбнуться в ответ.

От досады на себя, Данила и шквал неправильных эмоций, что он будил во мне, чуть не зарычала.

— Я потерял контроль. — Серьезным голосом пояснил он. Потрошитель с беспокойством осматривал меня, будто пытался охватить все видимые и невидимые глазу повреждения. — Все в порядке? Я причинил тебе боль?

— Нет, — поморщилась я.

Почему эта откровенная нежность, что появилась вдруг в его взгляде, действует на меня, как удар под дых?

Казалось, после моего ответа Данил немного успокоился. Морщинка, что пролегла между его бровями, разгладилась. Потянувшись через меня к крану, он выключил воду, перевернул рычаг и открыл душ.

Опаляя горячим взглядом и поддерживая меня одной рукой за талию, Потрошитель отрегулировал температуру воды.

Молчание затягивалось. А странное электричество, что появлялось между нами каждый раз, как только стоило оказаться поблизости, грозило вновь вызвать бесконтрольное чувство вожделения. Все это будило во мне смесь непонятного восхищения, предвкушения и глухого раздражения. А еще я никак не могла заставить себя отвернуться от Данила и перестать пялиться на его тело, словно голодающая на огромный, сочный кусок отбивной.

То, что я была полностью обнажена, а Данил оказался одет — вызвало неприятную слабость. Он так спешил оказаться внутри меня, что просто не успел скинуть одежду или же решил свернуть контакт кожа к коже на минимум? В любом случае, даже такая мелкая деталь, как эта, показывала мне, насколько в неравном положении мы оказались. Я — беззащитна и открыта, как чистый лист, перед ним. А он — тот, кто правит балом.

С губ сорвался истерический смешок.

Контроль всегда оставался у Потрошителя, как бы я не пыталась переубедить себя в обратном! Я ведь заранее была записана в роли проигравших любое сражение, правда?

Злость уступила место разочарованию.

Эмоциональная карусель, то вверх, то вниз, нещадно изматывала. Кто бы только знал, как мне хотелось слезть с этого чертового аттракциона, нажать какую-нибудь волшебную кнопку и вернуться назад во времени! Я просто хотела жить своей обычной, ничем не примечательной жизнью! Самостоятельно разобраться с предстоящей свадьбой, найти работу по душе и жить так, как захочется мне! МНЕ! А не кому-то другому!

Теперь же, после недель пыток голодом, соучастия в убийствах одногруппников, я проснулась монстром! А в довесок получила Потрошителя, который вбил себе в голову, что мы связаны и я принадлежу ему! Ха! Как набор кисточек или носки! Вещь, а не человек! И, похоже, совсем скоро я стану именно так себя и ощущать: покоряться беспрекословно, заглядывать в рот Потрошителю, ловя каждый приказ, и по доброй воле тянуть ручки к его телу, как похотливое животное!

К тому же, впереди ожидает еще один «приятный» сюрприз — какой-то офигенски важный обряд, что привяжет нас с Данилом друг к другу, но о котором моему «суженому» в лом даже парой слов перекинуться! И эта неизвестность убивала посильнее, чем что-либо!

— Ванную принимать уже не осталось времени. Тем более я боюсь, что ты уснешь в воде, — весело подмигнул Потрошитель. Он был расслабленным и довольным, в отличие от меня. — Обещаю, что выкупаю тебя хорошенько после ритуала. А сейчас — душ.

Данил протянул мне ладонь, широко улыбаясь.

Нахмурившись, я не сдвинулась с места, продолжая сверлить его злобным взглядом.

— Что-то не так? — с сомнением прищурился он.

— Что ты собираешься делать?

— В смысле? Я собираюсь принять с тобой душ, разве похоже на что-то другое?

— Мы не будем мыться вместе, — решительно сказала я, пытаясь унять волнение и волну протеста, что появилась внутри после этих слов.

— Только не говори, что ты стесняешься, — недоверчиво протянул он, по-прежнему стоя с протянутой ко мне ладонью. — Мы с тобой разделили кое-что поинтимнее, чем душ. Давай, не тяни, сэкономим время.

— Уходи.

— Марта?

Данил казался обеспокоенным, как будто бы ему действительно было не наплевать на меня. Выражение его лица вызывало во мне слепое желание покориться, прижаться к крепкой груди и позволить все, чтобы только он не захотел. Но гордость и убеждение в противоестественности закрутившегося между нами победило.

— Я хочу принять душ одна.

В подтверждение собственных намерений обошла Потрошителя стороной и решительно шагнула в ванную, под струи теплой воды. Кожа после секса оказалась слишком чувствительной, и даже прикосновение воды к ней — заставило резко вздрогнуть.

— Что опять не так, Марта? — нахмурился он, шумно выдохнув.

— Все.

Потрошитель потемнел лицом, его глаза сузились, почти превратившись в щелочки, а каждое движение тела стало острым и диким, выказывая всю степень гнева, что он сейчас испытывал.

— Уже жалеешь?

Уперев руки в бока и вздернув повыше подбородок, — чисто для фальшивой уверенности, — я открыто выдержала его тяжелый взгляд:

— Кто тебе сказал, что я переставала жалеть хоть на минуту?

Выражение лица Данила стало мрачнее тучи. Несколько мгновений он просто молча изучал мое лицо, наверняка пытаясь отыскать на нем признаки лжи или еще какой-нибудь эмоции, а после вздрогнул. Жизнь с Сергеем научила прятать чувства на отлично, поэтому уверенность, что одногруппнику не удастся прочесть истинные эмоции, не покидала. Его кулаки разжались, а по телу пробежала судорога, предвестник, как я уже стала разбираться, того, что Данил собирается трансформироваться в нечто иное.

Я застыла, забыв, как дышать. Лишь во все глаза пялилась на то, как под его одеждой начинают бугриться мышцы, а в глазах появляется фиолетовый огонь.

За один вздох, когда передо мной Данила сменил дикий Потрошитель, я смогла разглядеть лавину боли, застывшую в его взгляде. Это откровение неожиданно ударило меня в самое сердце.

А за секунду до того, как я собиралась уже кинуться Потрошителю на шею и кричать о том, что солгала и на самом деле не жалею о нашей близости, он отвернулся, прервав зрительный контакт.

Так ничего мне не ответив, Данил ушел, я же осталась упиваться чувством собственной потерянности под струями теплой воды.

Запретив себе даже думать обо всей этой неразберихе, что творилась внутри и вокруг меня, я довольно быстро справилась с водными процедурами. То ли от горячей воды, то ли от приятного аромата мыла и шампуня, неожиданно расслабилась. Мне было настолько комфортно и хорошо, что успешно забывалось, где именно нахожусь.

Данил побеспокоился обо всем: несколько видов шампуней и бальзамов для разных типов волос, скрабы для тела, различные маски и крема, средства личной гигиены. Видать, Потрошитель не шутил, когда говорил про заботу о Туан-де. Средств для наведения женского лоска было предостаточно: все в пестрых упаковках, новое и от именитых производителей. Закутавшись в банный халат и просушив полотенцем волосы, я с любопытством рассматривала яркие тюбики, флаконы, пакеты. Да любая другая девушка такой «подарок» с руками бы оторвала: косметика, на сколько я могла судить, была от дорогих фирм. Но проблема заключалась в том, что я не была любой девушкой. Половиной из предложенных средств я просто не пользовалась, а другой половине вообще не знала правильное применение.

Я еще долго стояла возле зеркала, вглядывалась в собственное отражение, пытаясь отыскать ответ на вопрос: «Почему я?». Ничего примечательного в моей внешности никогда не было. Да и сейчас волшебным образом красавицей не стала. Что же такого во мне нашел Данил?

Зеркало молчало. Да и внутренний голос тоже.

И все же мысль, что Потрошитель озаботился моим комфортом — грела. А то, как я взамен ему отплатила, грубо прогнав и уколов, тяжелым грузом вины лежало на сердце.

Из ванной я вышла расслабленная и раздираемая внутренними противоречиями. Как бы ни хотелось обратного, но после секса с Данилом я почувствовала прилив сил.

Комната встретила приятным вечерним светом, что пробивался сквозь овальные окна. Светлое дерево в лучах закатного солнца приобрело теплый оттенок карамели. Мебели было мало: уютный диванчик, несколько пуфиков, книжный шкаф и прозрачный журнальный столик. Я спокойно могла признать, что обстановка довольна милая и заметно, что сделано все со вкусом. Да, мне нравился этот дом. Его атмосфера вызывала чувство уюта и спокойствия. Всегда мечтала, что в будущем у меня будет уютный домик, где с любимым смогу в спокойствии растить детей, а во дворе обязательно маленький фруктовый садик. Казалось, что художественное вдохновение лучше поддается контролю на лоне природы. Вот и собиралась совместить приятное с полезным. А сейчас, какой прок мечтать?

Я даже могла представить себя в качестве полноправной хозяйки здесь. Но то, каким образом оказалась в этом доме, и что пришлось пройти до этого — разбивало все грезы, уничтожая хорошее настроение.

Задаваться вопросом, где кухня — не пришлось. Следуя за вкусным ароматом еды, я очень быстро подошла почти к его источнику.

Все стереотипы разбились вдребезги.

Кухня также была обставлена современно и со вкусом. Хоть по размеру комната оказалась небольшой, но кухонный стол, мягкий угловой диванчик, большой серебристого цвета холодильник, раковина и кухонная стойка со шкафчиками поместились. Кроме того, я успела приметить микроволновку, соковыжималку, кухонный комбайн и огромную, высококлассную вытяжку, вмонтированную в потолок.

Деревянный домик, снаружи невзрачный и почти неприметный оказался внутри с секретом.

Как и сам хозяин, тут же хитро шепнул внутренний голосок.

— Отмылась от меня? — поинтересовался Данил, ловко сервируя стол.

Он даже не удостоил меня мимолетного взгляда и этот факт почему-то отозвался внутри меня глухим раздражением.

Пытаясь сдержать вновь взбесившиеся эмоции, я что-то нечленораздельное буркнула в ответ.

— Присаживайся за стол. Ужин готов.

Пока Данил отвернулся к плите, захватив полотенце, я послушно уселась и позволила себе слабину — более внимательно рассмотреть Потрошителя.

Одежды на нем было по минимуму, лишь черные джинсы с низкой посадкой. И, как по мне, они скорее подчеркивали оголенность Данила, чем что-либо скрывали.

С моим телом творилось нечто невообразимое: вопреки всему, смотря на крепкие мышцы Потрошителя и капельки влаги, что блестели на коже (видимо, пока я заняла ванну, он нашел альтернативу и также освежился) изнутри вновь поднялась горячая волна возбуждения. То, что собственные реакции не поддавались контролю, ужасно злило и начисто сбивало с толку.

Данил обернулся, держа в руках прозрачную посудину, от которой паром поднимался вкусный аромат. Он поставил ее на деревянную дощечку посреди стола, потом щедро разложил еду нам по тарелкам.

— Приятного аппетита, — пожелал, садясь напротив меня.

Я покосилась в тарелку.

По виду еда напоминала мясную лазанью. В срезе удалось рассмотреть кусочки овощей и фарш.

Запах был просто изумительный!

— Почему ты не ешь? — нахмурился Данил. — Не отравлено. Или настолько брезгуешь всем, что я тебе предложу?

Пока я внимательно рассматривала ужин, Потрошитель, видимо, столь же внимательно рассматривал меня.

— Это человеческое мясо?

Данил отложил вилку, его кулаки сжались. Я втянула голову в плечи, ожидая нового всплеска агрессии, но к удивлению, он лишь шумно выдохнул сквозь зубы и совершенно спокойно ответил.

— Да. Ешь.

Не слишком любезно. Кажется, мне удалось задеть его самолюбие той выходкой после секса. Или даже обидеть? Но с чего ему обижаться, если между нами ничего конкретного нет? Только физическое влечение и какая-то мистическая муть, которую мне еще не удалось осознать.

— Во время жажды твой организм нуждается именно в такой пище. Так что ешь, если ты, конечно, не предпочитаешь мучительную смерть своим моральным принципам.

В его голосе не прозвучало раздражение, лишь усталость.

Видя, что я все так же таращусь в тарелку, бездействуя, он удивленно приподнял бровь:

— Что?

— Похоже на обычную лазанью.

— Боже, Марта, — всплеснул руками он. — Это и есть обычная лазанья! Какая разница из чего я ее приготовил? Или ты думала, я буду кормить тебя полусырым мясом, как до перехода?

Наверное, словесного ответа с моей стороны и не требовалось, все отпечаталось на лице, потому как Данил скривился и несколько виновато продолжил:

— Все это нужно было только для того, чтобы ты нормально прошла инициацию. Что бы ты там себе не напридумывала, Потрошители — тоже люди и ничего людское нам не чуждо. Так что ешь, тебе понадобятся силы.

— Для чего?

— Для прохождения обряда, — он вновь взял вилку, подцепил кусочек лазаньи, но, не донеся его ко рту, замер: — Что опять не так?

— Мне нужны ответы.

— Тебе нужно поесть. Ответы подождут.

— Нет.

— Нет? — переспросил Данил, а потом улыбнулся, будто что-то для себя решил. — Если я тебе отвечу, будешь есть?

Я кивнула.

— Хорошо. Что ты хочешь знать?

Мысленно я уже взорвала фейерверки, празднуя свою маленькую, но победу.

— Расскажи мне, что означает Туан-Риппа?

Данил отодвинул тарелку и поставил локти на стол.

— Это просто. Туан-Риппа — главный в клане Потрошителей, можно сказать, он правит нашими людьми, устанавливает порядки, следит за выполнением законов.

— А его приемник выходит тот, кто будет править после него?

— Да.

— То есть ты принц, а твой отец типа, как король Потрошителей?

Данил рассмеялся, пожимая плечами:

— Ты утрируешь, но что-то типа того, да.

— А Макс тогда кто? Он второй приемник?

— Нет, — помрачнел Потрошитель. — Приемник может быть только один, первенец рожденный от истиной Туан-де.

— А почему ты запретил мне общаться с Максом? Раньше ведь я могла спокойно с ним находиться рядом.

Данил поморщился, замолчал, подбирая слова.

— Потому что раньше ты не проходила перерождение и официально не была моей Туан-де. Из-за этого никакой особой опасности другие Потрошители для тебя не представляли.

— А теперь?

Данил потер переносицу. Я видела, что этот разговор был для него неприятен, но не понимала почему. Мне хотелось знать все упущенные детали.

— У нас мало самок в клане. А тех, кто живет, как истинные пары и того меньше. Поэтому пока я не проведу с тобой соединяющий ритуал, любой Потрошитель может попробовать заявить на тебя права. Отобрать, присвоить, — скрипнул зубами он.

— И Макс?

— Особенно Макс, — выплюнул Потрошитель. Его нижняя челюсть выдвинулась и я поняла, что Данил вновь частично трансформируется. — Помни мое предупреждение. Хотя до ритуала я сам с тебя глаз не спущу.

— Почему ты недолюбливаешь брата?

— Потому что у него нет души.

— Что?!

— Это сложно. Давай поговорим об этом позже?

Видя, какое напряжение испытывал Данил и насколько неприятно ему было рассказывать про Макса, я уступила.

— Хорошо.

Он облегченно выдохнул, расслабившись:

— Теперь ужин?

— Еще нет, — сказала я, собираясь с силами, чтобы задать еще один вопрос, что последнее время не давал мне покоя. — Расскажи, что ждет меня во время ритуала.

— Ты сама все увидишь.

— Это не ответ.

— Больно не будет. Не бойся.

— Это не ответ! — повторилась я, немного повышая голос.

И почему рядом с Данилом вечно теряю контроль над эмоциональностью? Ранее меня могли называть ледышкой, бездушной, высушенной воблой и это было оправдано. После предательства отца и разительной перемены в отношениях с Сергеем, я просто перегорела, стала скрытной. А сейчас… Что же случилось сейчас? Почему рядом с этим нечеловеком меня так мотает из стороны в сторону? И почему вместо того, чтобы чувствовать ненависть и презрение за все то, что мне по вине Данила пришлось испытать, я ощущаю что-то совершенно иное? Сильное, неизведанное, насыщенное…

— Марта, — он устало опустил голову на руки, пряча взгляд. — Я знаю, что наши отношения начались совершенно не так, как надо было бы. Знаю, что ты вправе злиться на меня и требовать ответы. Знаю, что о доверии ко мне с твоей стороны и речи не идет, но…

Я затаила дыхание. Данил вскинул голову. Наши взгляды пересеклись: мой настороженный и его, кристально чистый, искренний.

— Ничего не могу поделать с инстинктами, которые требуют твоего полного подчинения.

Он выглядел виноватым и растерянным. Это подкупало.

— В нашем клане женщины слушаются мужчин. Считай, что самки Потрошителей живут так, будто феминизма, как такового, у них и не было, — Данил невесело улыбнулся. — Наверное, я привык, что именно так и должно быть. Но не учел, что ты совершенно другая.

Я нахмурилась, пытаясь понять: разочарование в его голосе только что прозвучало или мне показалось?

— Нет, ты не думай. Мне даже это нравится в тебе. То, что ты можешь дать мне отпор и начать спорить, но, пойми… Я не привык перед кем-то отдавать отчет, делиться своими планами, спрашивать совета… Поэтому мне трудно перестроиться и вести себя с тобой так, как привыкли современные девушки. Давать свободу действий, например. Но я попробую научиться, — он решительно кивнул. — Если и ты попробуешь, хоть пять минут не провоцировать меня, не оспаривать каждое слово и не вести себя так, будто я откровенное чудовище, похитившее принцессу.

Последнее замечание вызвало во мне волну протеста. Я задохнулась, открыла рот для того, чтобы выкинуть что-то колкое в ответ, но поймав, хитрый прищур Данила, не произнесла ничего.

— Вот об этом я и говорил. Мы оба неидеальны. Я признаю, что принимать решение по поводу твоей инициации, не спросив тебя было эгоистично. Но подумай сама, как бы ты мне ответила, кроме, как отказом?

А ведь и, правда, ничего иного, кроме, как твердое «нет», Данил бы не получил. Конечно, прежде чем получить даже это «нет», ему бы пришлось убедить меня в своей адекватности. Версия про Потрошителей до сих пор казалась мне на грани безумия.

— Ты говорил, что если бы не обратил меня в себе подобную, то пришлось бы убить. Это правда?

— Да.

— Почему?

— Потому что люди, которые попадают на этот остров, не возвращаются обратно. Если бы ты отказалась, я был бы обязан убить тебя. Защита клана всегда должна стоять превыше всего, так учили меня, — он тяжело вздохнул. — Но я не смог бы, Марта. Поэтому принял самый безболезненный и правильный, как мне казалось, вариант. Решил все сам, не спросив тебя.

— Так получается, ты защитил меня?

Я не знала, что именно чувствовала в этот момент. Все переплелось, смешалось, запуталось. Благодарность? Обиду? Раздражение? Симпатию?!

— Нет, Марта. Скорее я защитил себя от того, что совершить бы не смог, а потом не избежал бы позора.

И почему эта новая грань Данила, что он открыл, такая честность и искренность, будила во мне столь мощный, светлый отклик? Находиться рядом с диким, рычащим Потрошителем было спокойнее и легче. Просто потому, что тот Потрошитель не мог претендовать на место в моем сердце. Данил же… Вот такой, какой он был сейчас — да.

Я опять теряла контроль над ситуацией. И был ли он у меня когда-нибудь вообще?

— Дай, я обработаю твои ссадины, — неожиданно попросил Данил.

Прежде, чем я успела воспротивиться, он потянулся через стол, взял меня за руки и нахмурился:

— Исцелилось, — пробормотал, осматривая кожу. — С тобой все не так, как происходит у новообращенных. Способность к исцелению у новичков появляется только тогда, когда они находят общий язык с внутренней сущностью, полностью приняв ее. Это может занять месяц, полгода, годы… Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо, — растерянно ответила, ни в коей мере не разделяя его беспокойства.

Тот прилив сил, что почувствовала сразу после близости с Данилом, теперь не казался мне обычной выдумкой фантазии. Что-то действительно произошло. Неужели все дело в сексе? Или в укусе?

Я как-то была зависима от Потрошителя. Но делиться своими догадками не собиралась.

— Ладно. — Данил все еще не переставал хмуриться. — А теперь ужин.

Мой будущий супруг поковырялся в тарелке:

— Остыло. Сейчас разогрею.

Пока он суетился, я молчала, обдумывая все возможные варианты произошедшего. К логическому выводу все равно не дошла.

Данил тоже не спешил возобновлять разговор, казалось, он был поглощен в собственных мыслях.

Ужин прошел в молчании.

— Спасибо. Было вкусно, — призналась я, сыто откидываясь на спинку диванчика.

Данил широко улыбнулся:

— Пожалуйста, Марта.

Казалось, он просто любил повторять мое имя. Оно звучало из его уст так приятно, что вводило меня в смятение.

— А ты ведь ловко перевел тему от обряда, да? — хмыкнула я.

Стоило признаться, готовил Данил не просто хорошо, превосходно. Приятное послевкусие все еще оставалось на языке.

— Как мне рассказать то, что сам не могу объяснить? Через пару часов ты сама все увидишь, — поднялся он, убирая посуду со стола, и добавил. — Тебе ничего не угрожает, поверь.

— Кроме того, что меня обвенчают с нечеловеком, полностью привязав к нему, так?

Его спина напряглась:

— Ты хотела бы выбрать кого-то другого, а не меня?

Несколько мгновений я честно обдумывала ответ. Ничего путевого в голову не пришло. Да, я была противником всего этого. Только Данил не вызывал ненависти, а наоборот…

Не может быть!

Когда он успел мне понравиться?

Все это время Данил ждал, молчал и не шевелился.

— Я вообще не хотела быть Потрошителем, — наконец, нашлась я.

Вопреки ожиданиям, самоконтроль вновь дал трещину, и ответ прозвучал резче, чем мне хотелось.

Данил расслабился:

— Этого уже никак не изменить.

Глава 10

После ужина Данил посоветовал прилечь и отдохнуть. Спорить на этот раз совершенно не хотелось. Физическая усталость почти не ощущалась, а вот моральная… Противоречивые мысли разрывали меня на части. С одной стороны я жутко радовалась, что избежала свадьбы с Сергеем, пусть и таким образом. Совместная жизнь с ним была бы моей самой горькой ошибкой. С другой стороны — ужасно боялась, что предстоящая так называемая «свадьба» с Данилом может стать не менее болезненной ошибкой. Предугадать будущее, чтобы избежать неприятного опыта, оказалось невозможно. Рисковать и полностью доверять воле случая — никогда не было моей сильной стороной. Скорее уж я привыкла по триста раз проверять и перепроверять все, составлять скрупулезные и безопасные планы действий перед тем, как что-либо действительно сделать. Нерешительность давно стала частью меня. И, признаться честно, мне с ней комфортно жилось. До последнего времени.

Данил же заставлял меня рисковать, кидаться сломя голову в омут, не зная брода. Пройти ритуал с ним — чистой воды безумие. Адекватная часть меня по-прежнему боялась такого необдуманного шага, трезвомыслящая — твердила, что другого выхода из ситуации у меня все равно нет и надо принять происходящее, покориться, успокоиться, а неизвестная сторона, та, которая появилась совсем недавно — тихо радовалась и стремилась в крепкие объятья Потрошителя. Это пугало, дезориентировало и разливалось непонятной сладостью где-то глубоко внутри.

Если бы я продолжила вести диалог с несуществующими сторонами внутри себя, точно могла обезуметь. Поэтому решила прекратить все мысленные дискуссии и просто принять то, что случится. Ведь если ты не можешь повлиять на события, зачем изводить себя, загоняя в эмоциональный тупик?

Как бы ни старалась расслабиться, а сон все равно не шел. Смирившись с подобным поражением, я просто лежала на диванчике, поглядывая в потолок и наслаждаясь ничегонеделаньем.

Пока изображала полное спокойствие и расслабленность, Данил, напротив, не дал себе и минуты покоя. Он не сомкнул глаз, не присел, не отдохнул. Да, Потрошитель двигался бесшумно. Не знаю было ли это врожденной или приобретенной способностью. Он мне не мешал. Но все же я смогла заметить (или даже почувствовать?), что Данила что-то не отпускало, тревожило.

Он постоянно находился в движении. Бродил из комнаты в комнату, точно бесконечно проверял территорию дома. Иногда совсем ненадолго застывал у окна, казалось, приглядываясь и прислушиваясь. Вел себя словно сторожевой пес, навостривший уши в ожидании опасности, готовый в любую секунду рвануть выгрызать за свое.

— Пора, — сказал Данил, бросая на подлокотник дивана завернутую в маленький рулон ткань. — Надень. Нам надо выходить.

Я даже успела испытать нечто сродни облегчения, потому как ожидание на самом деле выматывало.

Не дожидаясь реакции с моей стороны, Данил вышел из комнаты.

Развернув, я быстренько надела тунику, не особо рассматривая. Она была из довольно простой ткани, без рисунка и по длине почти закрывала щиколотки. Довольно удобная, не сковывала движений, но совершенно непрактичная. Красная! Кто здравомыслящий напяливает красные вещи при поездке на природу, в лес? Это же отсвечивать словно стоп-сигнал среди лона природы! Не то чтобы я собиралась слиться с ней…

Туника пошатнула все мои стереотипы. Кто надевает красное во время жертвоприношений? Где белое — цвет невинности жертвы? Где миленький веночек из полевых цветов на голову?

То, что этот обряд ассоциировался у меня с жертвоприношением не удивительно. Свадьба свадьбой, а невесту все же спрашивают о ее согласии на вступление в брак. Чай не варварские время! Только не для меня, видимо. Поэтому невестой почувствовать себя не получалось. А тут еще эта туника красная, что совершенно не обеспечивала чувством защищенности. Как без нижнего белья ощутить себя комфортно?

А, никак!

С другой стороны и не мешает ничего в прямом доступе к телу, если Данил вновь…

Стоп!

Так и пребывая в полном раздрае с собой, я вышла из комнаты, где тут же наткнулась на Потрошителя.

— Тебе идет красный, — улыбнулся он.

Я чуть не задохнулась от негодования. На Даниле была такая же туника с капюшоном, как на мне, только кристально белая! Ну не сволочь ли? Это тонкий намек, что в подобной ситуации, скорее он жертва обстоятельств?

Желания идти куда-то и раньше не было, а сейчас вообще даже любопытство почти пропало.

— Пойдем, — протянул он мне открытую ладонь.

Наверное, я могла воспротивиться, но спорить не стала. Кто их знает этих Потрошителей, что еще у него на уме? К тому же внутренний голос подсказывал, что я просто-напросто оттягиваю неизбежное. И эта псевдоистерика с одеждой полное тому подтверждение.

Вложив руку в ладонь Данила я почувствовала, как эфемерное электричество пробежало по жилам и готова была разорвать прикосновения, если бы Потрошитель позволил. Он не позволил, сжал пальцы в крепкий захват, второй рукой легко погладил меня по щеке.

— Не бойся.

Хотелось сказать, что я и не боюсь, но лгать у меня всегда получалось плохо, поэтому просто промолчала.

Перед самым выходом, Данил снял с крючка вешалки в прихожей черную парку и заботливо накинул мне на плечи, стянув за шнурки горловину, чтобы не упала.

— Не хочу, чтобы ты замерзла пока все начнется. Там холодно.

— А ты?

Он открыл дверь. В лицо ударил свежий ветер.

— Мне не надо. Потрошители почти не мерзнут, — усмехнулся. — Во время жажды так точно.

Стоило нам спуститься с крыльца, как меня ждала еще одна неприятность. Трава покрылась тонким слоем изморози. Подошвы стоп от такой разительной перемены температуры жгло, икроножные мышцы сводило кратковременными, острыми судорогами. От неожиданности я не смогла совладать с эмоциями и громко вскрикнула.

— Черт! — мгновенно среагировал Данил. Он подхватил меня на руки, прижав к своему теплому телу. — Совершенно забыл про обувь!

— Пусти. Я могу идти сама.

— Можешь, — согласился он. — Но не будешь. Пока у меня нечего дать тебе, чтобы ты не отморозила ноги, а после ритуала температура твоего тела возрастет и холод не будет чувствоваться. А завтра я что-нибудь придумаю. Обещаю.

— Хорошо.

Жар от его тела манил, обещал наслаждение и спокойствие. Не в силах противиться простому желанию, я прижалась щекой к его груди, а руками обняла Данила за шею. Удобно. Тепло. Слишком спокойно. Я могла бы к таким ощущениям на раз-два привыкнуть, если только забыть о событиях предшествующих всему этому.

— Спасибо, — Данил шел быстро, но мне было на удивление комфортно и хорошо.

Не открывая глаз, я откликнулась:

— За что?

— За то, что не споришь со мной хотя бы в этом, — хмыкнул он.

Где-то в районе груди у меня разлилось непривычное тепло. Знание о том, что Данил улыбается, пришло из ниоткуда.

И впервые я не стала сдерживать ответную улыбку:

— Пожалуйста.

Дальнейший путь не был насыщен разговорами. Темноту прорезал только голубоватый свет полной луны, одинокое уханье филина и наши, почти слившиеся в унисон, дыхания.

— Я хочу тебе кое-что подарить, — Данил вывел из состояния полудремы.

Он аккуратно поставил меня на ноги, холод тут же лизнул пятки.

— Этот медальон достался мне от матери, а ей от моего отца во время ритуала. Он передается из поколения в поколение, — на протянутой ко мне ладони поблескивала серебряная цепочка. — От мужа к жене. От матери к сыну.

Подвеска была в форме аккуратной капельки, в свете луны она искрилась живым сиянием, переливалась всеми цветами радуги, точно внутри медальона было живое существо, что жило, думало, иногда радовалось и грустило. Сложилось впечатление, что таким образом капелька приветствовала меня. Я затаила дыхание, не в силах сказать и слово. Грудь стиснуло от нахлынувших эмоций.

— Теперь он твой.

На глаза навернулись слезы:

— Я… не могу его принять…

— Можешь. Потому что это теперь только твое.

— Но это неправильно! Ты меня совсем не знаешь! Все, что между нами, происходит слишком быстро! Я не могу взять твою семейную реликвию и сделать вид, точно этот обряд то, к чему я стремилась всей душой! Неужели твой отец дарил медальон своей жене без любви? Сомневаюсь!

Речь получалась сбивчивой, эмоциональной, но Потрошитель слушал внимательно и не перебивал.

Внутренне я разрывалась между желанием принять дар, он меня манил, и потребностью отказаться, слишком страшными были новые эмоции, что во мне пробуждало все связанное с одногруппником.

— Это не просто вещь! Я не могу!

— Можешь.

— Потому что так надо, да? Дурацкая традиция? Тебе просто надо сбыть его с рук? — горько усмехнулась я.

— Нет. Потому что никому другому он принадлежать не будет. Или ты примешь, или я избавлюсь от него.

— Ты не можешь этого сделать! — я бросила тоскливый взгляд на «живую» капельку и ужаснулась от мысли, что Потрошитель приведет сказанное в действие.

Еще ни разу он не заставил меня сомневаться в своем слове. То, что обещал, обязательно выполнял. Поэтому сейчас задумка не прозвучала пустой угрозой, а планом будущих действий.

— Сделаю. Прими дар от меня, Марта, — попросил он.

Я колебалась.

— Пожалуйста, — добавил Данил.

Одно единственное слово смогло разбить вдребезги все мое сопротивление, как по волшебству.

— Хорошо.

— Спасибо, — выдохнул он.

Не став терять времени даром, Данил немного сдвинул парку, обнажая мою шею, и ловко надел цепочку. Когда капелька впервые дотронулась кожи, упав в ложбинку между грудью, щекоткой приятное тепло поднялось по позвоночнику, сконцентрировалось в солнечном сплетении, и пропало, словно втянулось внутрь моего тела.

— Мы почти пришли. Прости, я дальше не могу нести тебя. Ты должна пройти священный путь самостоятельно, — сказал он и в голосе точно прозвучали нотки сожаления.

Данил крепко взял меня за руку, ведя в неизвестность. Я была слишком поглощена предстоящим, чтобы чувствовать холод. Только сейчас заметила, что лес закончился, мы вышли на небольшую поляну, по периметру обложенную валунами. Они были разного размера и почему-то вызвали у меня ассоциацию со стражниками. Возле каждого камня в землю были воткнуты факелы. Оранжевый отсвет от пламени придавал поляне загадочности. А может, дело было совсем не в огне, а в моем художественном воображении.

Условная дорожка, по которой мы шли, была довольно узкой, так что нам приходилось идти медленно и вплотную друг к другу. Несмотря на холод, почва под ногами оказалась рыхлой и немного вязкой, пальцы то и дело утопали. Для каждого шага приходилось прикладывать усилия. С двух сторон дорожки были выложены кристаллы. Со стороны Данила они мерцали фиолетовым светом, с моей — красным. Наверняка, во всем этом присутствовало некое мистическое значение, но меня в него не посвятили. Единственное, что я знала, как никогда, отсветы от кристаллов завораживали.

Дорожка обрывалась резко, у входа в пещеру, что напоминал мне бездонный, черный провал.

Я резко затоморзила.

— Не бойся, — попытался тут же приободрить Данил, поглаживая большим пальцем мою ладонь. — Нам надо спуститься. Обряд будет внутри.

— Мне неуютно в темном, замкнутом пространстве.

Неуютно? Да, я панически боялась темноты! Даже в детстве никогда не пряталась в шкафу при играх, стыдилась не сдержаться и выбежать с воплями из укрытия, если страхи одолеют раньше, чем Машка найдет меня. Но не могла же я вот так просто признаться в этом Данилу?!

— Там не будет темно, — заверил он. — И я буду рядом, чтобы разогнать всех монстров, что попытаются покуситься на принцессу.

Наверное, Данил хотел пошутить. Но мысль о монстрах, пусть даже выдуманных, не снискала должного энтузиазма в моей душе. Хотя, делая скидку на то, что теперь я вроде как и сама пополнила их ряды, могла уже перестать бояться.

— Пойдем, Марта, — настаивал он. — Майатма не любит ждать.

— Кто это?

— Верховная жрица нашего племени. Именно она проводит все необходимые ритуалы.

Сглотнув, став вдруг вязкой, слюну, я позволила себе еще одну глупость — войти в темноту, что ужасала меня с детства, с нечеловеком, который вот-вот должен был заявить на меня права…

Данил помог мне спуститься. В первое мгновенье я ослепла, только чернота плескалась перед глазами. А когда паника уже стала сдавливать грудь, тусклый свет забрезжил немного поодаль.

Страх чуть-чуть отступил. Теперь я сама, добровольно и сильно хваталась за ладонь Данила, как за спасательный круг. Задав себе ориентиром этот тусклый свет, сконцентрировала внимание только на нем, подавляя возрастающую панику.

Пещера была узкой, с острыми выступами и низким потолком. Данилу приходилось не только постоянно пригибаться, но и страховать меня от выпирающих камней, чтобы не ударилась.

Свет казался таким близким! Но стоило нам к нему приблизиться, как он тут же отдалялся, точно по мановению волшебной палочки!

— Не время шуток, Майатма, — прорычал Данил, когда третий по счету раз чуть не стесал макушку об выступ, а свет мигнул и вновь переместился дальше, вглубь темноты.

— А я не шучу, мой мальчик, — прозвучал приятный женский голос, казалось, из ниоткуда. — Ты же знаешь, у меня всегда были проблемы с чувством юмора.

— Майатма! Дай нам войти!

Свет вновь мигнул и отдалился.

— А разве я мешаю?

Женщина растягивала слова, точно произносила их нараспев. Такая речь звучала непривычно для меня и даже несколько волшебно.

— Майатма! — закричал Данил, резко выпрямившись, он ударился головой и выругался.

— Не рычи на меня, мальчик, — засмеялась женщина. — Мне давно уже ничего не страшно.

Потрошитель не успел ничего сказать в ответ, как сияние резко приблизилось и словно окутало нас в ярко-желтый кокон.

Я почти испугалась, что ослепла, как зрение вернулось.

Так и не разорвав контакта рук, мы с Данилом оказались посреди округлой, с высоким потолком, пещеры.

Повсюду мерцали огни. Словно сотни люминесцентных светлячков заполонили пространство. Красные, синие, зеленые, желтые, фиолетовые — я старалась впитать в себя все это великолепие, но огоньки постоянно двигались, то оседая на стены, то балансируя непонятными потоками в воздухе, и меняли цвета. Сосчитать сколько красок они использовали, оказалось почти невозможным.

— Зачем ты это сделала? — раздался угрюмый голос Данила, который вывел меня из ступора.

— Я хотела посмотреть, на что именно ты готов, чтобы получить свою пару. И достоин ли вообще ее.

Повернув голову на голос, я с нескрываемым любопытством хотела предельно внимательно изучить его обладательницу. Как-никак не каждый день мне встречаются Верховные жрицы каннибалов!

Я была готова ко всему: непонятным балахонистым одеждам, в пример нашим, перьям в голове или еще каким странным аксессуарам. Но то, что предстало перед глазами — затмило всю фантазию.

В центре округлой пещеры в окружении светлячков, как мелких лампочек, стояла женщина.

Самая обычная женщина!

Довольно плотной комплекции, в темных джинсах и темной футболке. Хотя освещение от светлячков было вполне сносным, но цвет одежды я не разобрала. То ли черный, то ли темно-синий. Черты лица были непримечательными. Про таких женщин обычно говорят, что они отлично могут сливаться с толпой, а если увидишь ее, то через несколько десятков минут и не вспомнишь. Именно таким было мое первое впечатление от жрицы, что вносило сумятицу в ожидания, которые я прокручивала в голове несколько часов подряд до обряда.

— Поэтому надо было дразниться светом? — невесело усмехнулся Данил. — Решила устроить глупые, никому не нужные проверки, жрица?

— Ну, должно же быть у меня хоть какое-то развлечение, — передернула плечами она.

Ожидая совершенно иного, какой-то демонстрации мистики, я вперилась, по видимому, довольно глупым взглядом в женщину, отчего она широко улыбнулась и подмигнула мне.

— Это Верховная жрица? — шепотом обратилась к Данилу.

Они ответили одновременно:

— Да, — вернул шепот Потрошитель.

Женщина накрутила на палец длинный черный локон и беззлобно усмехнулась:

— Удивлена, Марта? Ожидала нечто другое?

Я не стала лукавить:

— Честно говоря, да.

— Полуголую нимфетку в окружении языков пламени или дряблую старушенцию с вороньем?

— Ну-у-у…

— Ты пересмотрела фильмов с дешевыми спецэффектами, — махнула рукой она.

— Может, мы уже приступим к обряду или будем просто болтать? — ощетинился вдруг Данил, осматриваясь по сторонам цепким взглядом, точно в любую минуту ждал, что из тени появится враг.

— Не терпится присвоить девочку?

— Майатма!

Она оглушительно рассмеялась.

— Вижу, что не терпится. А раньше, помнится, ты был против варварских и древних, как мир обычаев, — смешно скривилась женщина. — Не так ли, мальчик?

— Майатма!

— На большее слов не хватает, когда приспичило, да?

Потрошитель зарычал, неосознанно крепче сжимая мою ладонь.

— Да, перестань ты рычать, мальчик. Я ведь предупреждала, что наступит момент, когда ты вернешься к обычаям предков и станешь на истинный путь. Главное теперь, удержать то, что получил в дар и не испортить все.

— Удержу, — заверил он, притягивая меня к себе.

Майатма хмыкнула.

— Если она сможет вынести твой ужасный характер, то я буду молиться Туанам с утроенным рвением. А теперь идите сюда, раз ты притащил Марту на такой скоропалительный обряд Посвящения. Мне еще к Вацику возвращаться и объясняться, почему я ночью ускользнула с семейного ложа, да еще и во время жажды. Ты же знаешь, какой он невыносимый параноик в пик вашей активности.

— Это ее муж, — шепнул мне в волосы Данил, легонько подталкивая в спину, чтобы я шевелилась расторопнее. — Он лекарь нашего клана.

Он ждал на это заявление какого-то ответа с моей стороны?

Как бы то ни было, а мысли превратились в кашу. Изумление от легкости и даже обыденности с которой Данил и Майатма воспринимали происходящее, вводило меня в ступор.

Несмело подойдя к жрице, я огляделась в поисках камня для жертвоприношений, диких и ужасающих атрибутов, но ничего подобного не нашла.

— Жертвенника здесь нет, — весело уверила она меня.

А я в очередной раз изумилась тому, как легко эта женщина считывала мои мысли. Или они были написаны на лбу бегущей строкой?

— Откуда вы знаете, как меня зовут?

— На то я и жрица, Марта, — ответила Майатма, одарив меня внимательным, точно сканирующим, взглядом. — Я знала, что ты скоро выйдешь на путь к нам.

— Майатма всегда говорит загадками и юмор у нее идиотский, — буркнул, как бы невзначай Данил. — Не понимаю, как Вацик терпит такую жену.

— У него нет иного выбора, — не обращая внимания на выпад Потрошителя, спокойно ответила она. — А вот Марте придется молоко за вредность выдавать после жизни с тобой.

Я ожидала, что Данил вновь станет рычать или огрызаться, но он поступил совершенно иначе. Скривился, точно изо всех сил старался скрыть истинные эмоции и, проиграв, рассмеялся.

Казалось, для этих двоих подобные перепалки не были редкостью. И выглядели они так, точно не только знали друг друга на протяжении долгого времени, но и имели особую связь.

— Не удивляйся. Ты ко всему привыкнешь, — приободрила меня жрица.

По спине прошел мороз.

Привыкну ли я к тому, что меня лишили интимности мышления и неприкосновенности сознания? Разве можно ужиться с ощущением оголенности? Словно с меня содрали не только одежду, но и кожу, оставив неприкрытыми все, что априори должно было быть только личным. Привыкну ли жить в обществе монстров? Привыкну ли жрать людей и даже не испытывать угрызений совести? Однозначно нет. Верно?

Совесть оставалась нема, как и несколько часов назад.

— А со временем научишься ставить защиту. Даже от меня, девочка.

Я заметила, как Данил удивленно вскинул бровь на такое заявление.

Тем временем жрица достала красную шелковую ленту и переплела ее причудливым узлом, соединив наши с Потрошителем запястья. Только, когда руки Майатмы коснулись меня, я обратила внимания на то, что ее тело было сплошь покрыто непонятными символами-татуировками. Бледные, чуть светлее ее природного, оливкового оттенка кожи, сейчас они были окружены янтарным сиянием, будто подсвечивались изнутри.

— Не знал, что тебе достался особый дар, мальчик?

Потрошитель оторопело мотнул головой, его взгляд выражал смесь неверия, удивления и предвкушения.

— Я вообще не понимаю, за какие такие заслуги ты получил в пару одну из знающих?!

— Что?! — вопросили мы с Данилом в унисон.

— Хм-м-м… Знающая, которая не знает о своих возможностях, — с диковатой улыбкой на губах, произнесла жрица. — А это обещает быть интересным.

Я стала понемногу привыкать к тому, что ее слова были предназначены по большей мере только ей, как некие умовыводы, произнесенные вслух, чем тем, кто оказался рядом.

— Поэтому у нее изменения проходят по-другому, чем у Потрошителей?

— Ты уже сам знаешь ответ, — рассеяно ответила Майатма.

Все движения были плавными, словно танцующими, как и речь женщины. Понемногу, следя за тем, как жрица раскладывает вокруг нас сверкающие кристаллы, все того же фиолетового и красного цвета, я стала расслабляться. Правда, как оказалось позже, безрассудно рано решила поддаться атмосфере легкости и умиротворенности, что источала пещера и эта странная женщина.

Как только в руке жрицы засверкал длинный с искривленным и зазубренным лезвием клинок, паника вспыхнула с новой силой.

Я инстинктивно дернулась, а Данил шикнул, крепче стиснув мои пальцы.

— Не бойся, — как заклинание прошептал несколько раз он. — Я рядом.

Он думал, что подобным можно вселить уверенность в лучшее?

Словив его взгляд, я нахмурилась, но отступать перестала. Да и некуда было бежать. Мышка уже давно в мышеловке, зачем лишние и заведомо провальные телодвижения?

Потрошитель смотрел на меня с откровенным благоговением, примесью восхищения, любопытства и… страха?

Подобным взглядом можно одарить Йети, который вдруг решил показаться тебе во время грибной прогулки или мужа с мгновенно выросшими рогами после твоего заявления, что он козел.

— Ты ничего толком не рассказал ей, верно? — обратилась жрица к Данилу таким тоном, как разгневанная учительница к нашкодившему ученику.

Символы на ее коже разгорались все ярче и ярче, лицо преобразилось, стало воодушевленным и завораживающим. Сейчас от этой женщины трудно было отвести взгляд. Она будто бы излучала некую чарующую красоту.

— С меня плохой рассказчик, — повинился он, не отводя взгляда от меня.

Майатма тяжело вздохнула:

— Смотри, чтобы не пришлось жалеть, глупый мальчишка.

Не дожидаясь нашей реакции, она запрокинула голову и точно взорвалась громким, надрывным песнопением. Ни одно слово мне не удалось разобрать. Звуки, которые издавала жрица были чуждыми моему пониманию и не похожими ни на один иностранный язык, что мне приходилось когда-либо слышать.

Вокруг нас стал сгущаться воздух. Потеплело.

Светлячки с громким гудением образовали цветное кольцо, которое с каждым мгновением все сужалось и сужалось, точно пыталось отрезать нас от всего мира. Сквозь живую стену из света мне удалось рассмотреть появившегося в пещере Макса.

— Вы рано начали! — закричал он. — Это не по правилам!

Майатма полоснула Данила по внутренней стороне предплечья, резко и без предупреждения. Он даже не вздрогнул. Светлячки сомкнулись плотной стеной. Макс исчез из виду.

Надрез на моей руке жрица сделала медленно и, как показалось, довольно бережливо. Холодное лезвие соприкоснулось с кожей, оставляя после себя тонкую полосочку от локтя до запястья. След от ножа пылал, как ожог. Иной боли я не почувствовала. Да и эта была мимолетной.

Скудная струйка темно-красной крови спустилась к ладошке, где смешалась с кровью Данила.

Меня словно молнией прошибло.

Свет взорвался мириадами цветов, ослепляя.

Послышался разочарованный рык, больше похожий на вой.

По телу прокатилась волна такой дикой, огненной энергии, что меня затрясло. Ничего подобного никогда в жизни я еще не испытывала. Ощущение было сродни тому, будто к пазлу приложили последний кусочек и он, наконец, превратился в цельную картинку.

От рождения я была Мартой Тумановой, а здесь в одно мгновение преобразилась в нечто иное.

Настоящее. Полноценное. Сильное.

Я до сих пор ощущала горячее прикосновение руки Данила к своим пальцам и в тоже время чувствовала его внутри себя. Точно он и был мной, а я — им.

Будто бы из двоих мы превратились в одно.

И от этого душа необычайно бурно ликовала.

Передо мной, махнув ярким хвостом, открылась вся Вселенная. Огни мерцали повсюду. Некогда далекие и холодные светила, стали доступными, только руку протяни. Я дышала и была ими. Казалось, сейчас мне подвластны все знания мира. Одновременно я была всем и… ничем.

Все внутри меня пело, искрилось разнообразием красок и чувств. Как молниеносно незабываемая феерия началась, так и закончилась, резко оборвавшись.

Хотя на самом деле точно я не смогла бы сказать, сколько именно это длилось: минуту или несколько часов.

Вселенная закрылась, звезды исчезли, огонь вновь превратился в простую кровь, что мирно текла в жилах.

Данил тяжело и шумно выталкивал воздух, вторя моему сбившемуся дыханию. Его лицо светилось ликованием.

Краски поблекли. Светлячки вновь рассоединились и зависли по периметру пещеры живыми огоньками. Я пошевелила пальцами, с удивлением обнаружив, что рана на предплечье полностью затянулась, а наши с Данилом запястья больше не связаны. Красная нить исчезла, превратившись в красновато-фиолетовый узел на наших руках, что выглядел, как диковинная татуировка.

Потрошитель одарил меня улыбкой победителя, приложил одну руку к моей груди, над сердцем, и проникновенно зашептал:

— Отныне и навеки я связываю свою жизнь с тобой, Марта. Ты — мое продолжение, мой свет и тьма. Моя душа дарована тебе.

Его слова рождали внутри меня благословенное тепло.

— Повтори клятву за мной, жена моя.

— Не стоит спешить, Марта, — возразила Майатма. — Обряд завершен. А клятва может обождать, пока ты не решишь, что Данил именно тот мужчина, с которым ты хочешь прожить всю жизнь.

— Что ты такое несешь? Мы связаны! — взревел Потрошитель.

— Связаны. Но никто не сказал, что надолго и, тем более что Марта обязана беспрекословно соглашаться с твоим выбором. Если ты не достоин такого дара, как она, ты будешь ее лишен.

— О чем ты вообще? Я Туан-Риппа, мы истинная пара! Марта стала Туан-де и у нее нет выбора, кроме, как принять меня!

— Ошибаешься, мой мальчик. Марта может выбирать.

— Это не тебе решать, — огрызнулся Данил. — Никто из самок не выбирает. Мы должны быть вместе. По воле великих Туанов.

— Ты прав, — охотно согласилась она. — Но кто сказал, что Туаны не могут ошибаться?

Потрошитель глухо заворчал:

— Такого никогда не случалось!

— Откуда тебе знать?

— Не пытайся меня запутать, женщина!

— Я и не пытаюсь. Всего лишь говорю о том, что Марта, как «знающая» сможет сама решить, хочет она видеть тебя в роли своего супруга или нет. Обряд я провела, чтобы избавить девочку от чужих посягательств. Но клятву она принесет только по доброй воле и только тогда, когда примет самостоятельное и окончательное решение, — припечатала строгим ответом Майатма. — Срок тебе — три полнолуния. Если по прошествии третьей луны вечного цикла, твоя пара не примет тебя, она может быть свободной от любых посягательств и твоих в том числе.

— Что? — ошалело переспросил Потрошитель. — Ты не шутишь?

— Я похожа на клоуна? — нахмурилась жрица. — Марта — одна из знающих, а на них правило беспрекословного подчинения, не действует.

Молчавший до этого момента Макс, громко расхохотался.

— Не может такого быть! — вскричал Данил и решительно шагнул к жрице, сжимая кулаки.

— Не только для тебя это в новинку, — проронила она. — Так что тебе придется научиться считаться не только со своими желаниями. И смотри, не проворонь свое счастье. Второй попытки не будет.

Пещеру залило ярким светом.

— Майатма!

Рычание ударилось о камни, пронеслось вокруг и растворилось странной вибрацией под ногами.

— Как ты?

Первое, что увидела после этого безумного калейдоскопа цветов — обеспокоенное лицо Данила. Мы провели с ним наедине меньше суток после моего пробуждения, а ощущение было такое, точно вечность вместе.

Хотелось быть как можно ближе к его телу, впитывать запах, касаться, наслаждаться его голосом. Если ранее меня просто необъяснимо тянуло к нему, но я могла вполне нормально сопротивляться этому чувству, при желании, то сейчас с каждой минутой упрямо держать дистанцию, что эмоциональную, что физическую, становилось все труднее и труднее…

Может, именно так действовал ритуал Пробуждения? Пробуждения чего? Чувств к Потрошителю? Привязанности? Любви? Со страстью ведь у меня и до обряда было все в порядке…

А еще слова Майатмы внесли сумятицу… Знающая? О чем они вообще спорили?

— На удивление хорошо, — поделилась я, прокашлявшись.

— Тогда давай выбираться отсюда.

Майатма исчезла. Точно и не стояла несколько десятков секунд назад в двух метрах от меня.

Данил шагнул в мою сторону, потянулся к руке и неожиданно пошатнулся, словно на миг потерял равновесие.

Я кинулась было его поддержать, но Макс оказался проворнее. Он стал опорой брату со спины, одарив меня кривой улыбкой больше похожей на оскал.

— Нормально, нормально, — встрепенулся Данил. — Отпускай.

Макс скептически хмыкнул:

— Точно?

Из-за огоньков в воздухе, пещера хорошо освещалась, мне отлично удавалось все рассмотреть, вплоть до мимики одногруппников. То, что они испытывали взаимную неприязнь, пытаясь скрыть этот факт друг от друга, теперь было заметно невооруженным взглядом. Как только я раньше этого не видела?

— Точнее не бывает.

— Ну, как знаешь, братец, — Макс отступил в сторону.

Данил мотнул головой, будто бы пытался встряхнуться и избавиться от усталости, и взял меня за руку. Его прикосновение, как и прежде, отозвалось во мне опаляющим жаром, но ладонь, к удивлению, была холодной.

— Что это было?

Мой, теперь уже законный (если законы Потрошителей можно было считать действенными) муж не решился на что-то более умное, чем просто проигнорировать вопрос. Эта его привычка стала уже откровенно бесить.

— Он поделился с тобой силой, вот теперь и шатается, — поспешил утолить мое любопытство Макс. — Самец всегда разделяет с самкой силу, так создается их «особая» связь. Кто же знал, что ты у нас исключение из правил?

Данил раздраженно заворчал, нагибаясь у выхода из пещеры. Казалось, он старался не обращать на брата внимания, настойчиво и слишком резво для «уставшего» тянув меня за собой в узкий коридор.

— Силой?

— А ты думала обряд Посвящения просто штучка для проформы с красивыми спецэффектами?

И откуда в Максе взялось столько оглушительного сарказма и яда? Раньше ведь именно его можно было назвать самым обаятельным парнем на потоке. Вот и верь потом всему, что видишь и знаешь… Теперь я понимала, под маской всеобщего любимчика скрывался совсем не рубаха-парень… Этот Макс, что открывал свое истинное лицо передо мной, искренне пугал. Когда не знаешь, что ожидать от кого-то в ту или иную минуту — это здорово дезориентирует.

Как только мы вышли за пределы пещеры, вокруг сомкнулась тьма. На этот раз света не было. Казалось, Данилу это совершенно не мешало. Он шел уверенно и быстро, крепко держа меня за руку. Я держалась позади, затылком ощущая дыхание Макса. Его близость напрягала. Почему Данил не пропустил его вперед, а доверил наши спины? Раз уж его так крепко надо опасаться? Ответ потерялся в возобновившемся разговоре братьев.

— Макс, — рыкнул Данил, вложив в такое короткое слово столько предупреждения, что даже я могла бы проникнуться.

А вот брата Потрошителя подобное совсем не остановило.

— Обряд Посвящения для истинных пар для того и существует, чтобы связать их воедино навечно. А связывая вы делитесь друг с другом частичками сущностей, личностей, души… Называй, как хочешь.

— Что?

Данил ускорил шаг. Он рычал и матерился, таща меня за собой, словно на аркане. Складывалось впечатление, что Потрошитель пытался сбежать от слов брата.

Паника стала подниматься тревожным комом, сдавливая грудь и клокоча шумным дыханием в горле. Я не могла избавиться от ощущения, что камни сдвигаются, пещера становится более узкой и скоро раздавит меня, как никчемную щепку.

— Ты пугаешь ее! — вызверился он, не сбавляя шаг.

— Да нихрена подобного! Разве Туан-де не имеет права все знать? — Макс как бы невзначай тронул меня за руку. — Марта?

Данил ответил первым:

— Имеет. Спрашивай, Марта.

Я не знала, что именно спросить — мысли разбегались. Поэтому выпалила первое, что попало на ум:

— Это опасно?

Данил шумно вздохнул.

Макс хмыкнул, теплый воздух дунул мне в макушку.

— Зависит от того, как на все посмотреть. Ты же не против, что теперь вы научитесь чувствовать друг друга на расстоянии? — Он дотронулся моей спины в районе лопаток и проследил позвоночник пальцами до копчика. Я еле сдержалась, чтобы не взвизгнуть от волны неприязни, что тут же отозвалась внутри. Данил опять стал рычать, но Макс не впечатлился, продолжая. — Истинных пар мало, поэтому полноценно изучить реакции не удалось. Может, вы трахаться начнете, как кролики. А может, мысли друг друга читать…

— Мысли?! — ужаснулась я.

— Но не волнуйся, сейчас он этого не сможет точно.

— Почему?

— Даня просто перестарался, открывшись на обряде по полной, вот и будет его штормить ближайшие сутки. Он вообще ничего не сможет.

— Макс!

Наконец, мы вышли из пещеры, и я смогла дышать спокойнее. Звездное небо показалось мне лучшим зрелищем в жизни, а холодный ветер, что резво обдул лицо, наилучшим поощрением за испытанное. От облегчения захотелось смеяться в голос.

— Не завидую я вашей первой, — Максим сделал кавычки в воздухе, — брачной ночи.

Данил скрипнул зубами, ничего не ответил, лишь потянул меня к себе, прижав за талию, впился в губы жадным поцелуем. Я все еще глотала воздух, задыхаясь после неистового поцелуя Потрошителя, а он уже двинулся в сторону леса, собственнически прижимая меня к себе, поддерживая за поясницу. На Макса внимания вообще не обратил, точно и не было его вовсе.

— Я так понимаю, в ночевке мне тоже отказано, как и в ужине? — недовольно донеслось нам вслед.

Данил хмыкнул, расплываясь в довольной улыбке.

— Спокойной вам ночи, голубки, — процедил Макс.

Я не переставала удивляться выдержанности Данила, тому, насколько относительно спокойно он прореагировал на откровенные нападки брата. В предыдущую встречу у меня сложилось впечатление, что ему ничего не стоит вырвать Максу глотку… А теперь… Неужели действительно столь сильно устал, что решил не тратить попусту силы на драку? Или же у Потрошителей имеются законы, запрещающие кровопролитие своих? То, что Данил не испытывал к брату теплых чувств, было понятно без слов.

Обратный путь к дому мы преодолели в молчании, только на этот раз оно совершенно не походило на гнетущее. Больше созвучное с умиротворением, спокойствием и взаимным притяжением.

Просто идти, молча, чувствуя Данила рядом, его руку у себя на спине, короткие поглаживающие движения пальцев, наслаждаться атмосферой ночного леса оказалось неимоверно приятно. Словно именно так и должно было быть всегда. Будто бы я всю жизнь стремилась только к этому странному Потрошителю, чтобы испытать такие вот эмоции.

Мне бы испугаться себя новой, непонятных слов о знающей, предстоящем выборе через три полнолуния, скоропалительной недосвадьбы, мужа-Потрошителя, периодов жажды, что заставляли убивать ради пропитания людей, того, что уже успела натворить… Но страха не было. И угрызений совести тоже.

Как наяву я представила, наполненные откровенным ужасом глаза матери, если бы она узнала, что ее любимая дочь так легко стала убийцей, каннибалом, тварью. Этот взгляд красноречивей слов говорил о всей глубине моего падения, но… Даже от него я не испытала неприятную дрожь или чувство вины. Грудь не стягивало от невыносимой пустоты или горечи, во рту не пересыхало, пальцы не тряслись, а сердце не клокотало дикой птахой в груди. Внутри расплылась уверенность, что все происходило и происходит именно так, как надо.

Неужели моральность, которая раньше просто зашкаливала, так быстро могла исчезнуть? Неужели мою душу заполнила чернота и все дошло до того момента, когда изменения уже необратимы? Даже мысли об этом не вызывали должного беспокойства.

Что же со мной произошло? Может, после обряда я просто перестала чувствовать?

Затаив дыхание, украдкой взглянула на мужественный профиль Данила. Сердце тут же ускорило темп и понеслось вскачь, как обезумевшее.

Да. С эмоциями оказалось все в порядке. По крайней мере, к Потрошителю они срабатывали с завидной регулярностью и стойкостью.

Вышли к хижине довольно быстро. То ли я просто потеряла счет времени, то ли мы шли каким-то кратким путем.

Данил оказался прав, холода совершенно не ощущалось. Я даже не заметила, что шла босиком, пока не опустила взгляд на ноги, увидев потемневшие от грязи пальцы.

Зайдя в дом, особой перемены, как в прошлый раз, от перепада холод-тепло не ощутила. Казалось, что тело поместили в какой-то приятный кокон, что придерживается максимально комфортной для меня температуры и не видоизменятся.

А вот Данила пробирала дрожь. Он был бледен.

— Замерз?

— Есть немного, — признался он, робко улыбаясь.

Чем еще раз меня удивил. Обычно мужчины неохотно оговаривали свои слабости, пытаясь оставить при себе маску героя до последнего издыхания. Правда, стоило чуть-чуть подняться температуре, как «герой» складывал ручки и просил составить завещание. Так было с Сергеем. А вот Данил оказался другим…

Видать, и, правда, пытался наладить между нами нормальные отношения и решил придерживаться какой-никакой, а откровенности.

Казалось бы мелочь, но вызвала во мне такой бурный отклик благодарности, что я чуть не захлебнулась от эмоций.

— А как же то, что Потрошители не мерзнут? — с улыбкой напомнила я ему.

Данил усмехнулся, блеснув белозубой улыбкой:

— Все бывает в первый раз.

— Прими горячий душ, а я пока чай заварю. У тебя же есть заварка?

— Есть, мой генерал.

— Вот и хорошо, — я направилась в сторону кухни, но замерла, сделав всего несколько шагов и вновь повернулась к Данилу, явственно почувствовав его взгляд. — Что?

Он выглядел задумчивым и одухотворенным, глаза блестели жизнью, а на губах играла лучезарная улыбка. Потрошитель пожал плечами:

— Ничего. Может, вместе помоемся?

— Хочешь сэкономить воду?

— Ага, — подмигнул «муж».

— Иди в ванну, я заварю чай и присоединюсь.

Данил кивнул и, не расставаясь со счастливой улыбкой, что точно приклеилась к его лицу, скрылся в комнате.

Для того чтобы заварить чай, пришлось повозиться. Я пересмотрела содержимое всех шкафчиков и полочек, пока нашла заварник, чашки, заварку и сахар. Но мучения были вознаграждены. Горячий напиток оказался вкусным и бодрящим.

В ванную, как наверняка ожидал Потрошитель, я не пошла. Почему-то не чувствовала готовности к активным действиям. Вместо этого, присела за стол и, потягивая ароматный чай, стала дожидаться новоиспеченного супруга.

Да, меня по-прежнему неимоверно сильно тянуло к Данилу, к его крепким объятьям и пьянящим ласкам, но слишком много странного произошло в пещере. Обряд и сказанное Майатмой вселило в меня сомнения в правильности каждого шага, это выматывало.

Данил вернулся на кухню угрюмым и задумчивым. После душа он не казался расслабленным и довольным, наоборот, выглядел хуже, чем до него.

Налив еще чашку, я поставила ее на стол перед Потрошителем.

Даже не притронувшись к напитку, Данил продолжал сверлить меня мрачным взглядом.

— Ты не пришла. Почему?

— Слишком долго провозилась с чаем. Не могла отыскать заварку.

Потрошитель прищурился:

— Не ври мне, Марта. Не забывай, что мы уже связаны и я могу испытывать то, что чувствуешь ты.

— Но я никакой связи не чувствую!

— Просто твое перерождение еще не закончено. На это потребуется время. А пока ты и не должна ощущать что-то такое, что не чувствовала человеком.

Я пробормотала нечто неопределенное, чуть не поперхнувшись чаем. Вот оно как? Он действительно может знать, что именно я испытываю? Стало так неуютно, что впору было вылезти вон из собственной кожи.

— Почему ты чай не пьешь?

— Почему ты не пришла в ванную? — ответил вопросом на вопрос Потрошитель.

Я опустила глаза:

— Потому что мне неуютно и непривычно все это. — Кинула робкий взгляд на его лицо. — Понимаешь?

Данил смягчился. Складка между его бровей разгладилась, лицо просветлело.

— Слишком быстро все, — решилась я на откровенность. — Ты понимаешь?

— Нет, — припечатал он. — Но я постараюсь понять. Пойдем спать? Поздно уже.

Я замялась, пряча взгляд. Совместной помывки удалось избежать, как отвертеться от постели? Знала, что если позволю себе слабину, то упаду в такой водоворот неизвестной страсти, что дух выбьет. Пропаду в Даниле, сгину без следа. В отличие от других страхов, боязнь перед неизвестностью осталась.

— А чай?

— Приставать не буду, — пообещал он и почти залпом выпил горячий чай. Наверняка, язык себе обжег, а даже виду не показал. — Пойдем.

На этот раз крыть было нечем, пришлось послушаться. Пока Данил принялся застилать новым комплектом белья огромную, двуспальную кровать, я успела пробраться в ванную и ополоснуться. Когда, завернувшись в махровый халат, вышла обратно, Потрошитель лежал на своей стороне кровати, подложив руки под голову, и встретил меня спокойным взглядом.

Все еще слегка нервничая от близости желанного мужчины и нежелательных последствий, которые могли меня ожидать после потери контроля над собственным телом, я скользнула под одеяло. Потрошитель погасил ночник. Затея отодвинуться от Данила как можно дальше, оказалось провальной.

Потрошитель прижал меня к своей груди, по-хозяйски оплел руками и уткнулся носом в мою макушку. Дрожь возбуждения была такой сильной, что даже пальцы ног поджались в предвкушении.

Я скрипнула зубами, готовясь из последних сил отразить чувственную атаку. Но к моему удивлению супруг бездействовал.

— Расслабься, Марта.

Он не предпринимал попытки сдвинуть руки выше или ниже моей талии, накрыть ладонями те места, что сейчас просто-таки зудели от недостатка внимания. Я получила тепло желанного мужчины и ничего более, в принципе, как и хотела до этого, верно? Так почему же разочарование бездействием Потрошителя было таким сильным, что холодом сковывало грудь?

— Я подожду, сколько надо, — заверил меня Данил. — Мне не нужно только тело, я хочу всю тебя без остатка, придет время, когда я смогу это получить. А пока спи, моя жена.

Ничего ранее не значащее для меня слово прозвучало самым сладким комплиментом.

Повторив еще несколько раз хриплым шепотом «жена» так, точно и сам наслаждался этим новым для него звучанием, Потрошитель расслабился и замолчал. Как только его дыхание выровнялось, стало глубже, ритмичнее, я поняла, что Данил уснул. И судя по тому, что он даже шевелиться перестал, сон был крепким.

Глава 11

А вот ко мне, как назло, сон не шел. Не помогали ни усталость, ни множество впечатлений, что должны были утомить за день, ни темень, которая окружала. Разум, то и дело, одолевали мрачные и надоедливые мысли, картинки из прошлого и множество альтернативных вариантов будущего, что меня могло ожидать.

Промучившись так с час, я решила попытаться выйти на улицу, подышать. Недаром же говорят, что свежий воздух полезен перед сном. Да и в доме, под боком Потрошителя, мне вдруг стало ужасно душно.

Аккуратно сдвинув руку Данила с себя, замерла, прислушиваясь: проснулся или нет? Разбудить его никак не хотелось. Не то чтобы во мне пробудилось ревностное желание охранять сон Потрошителя, но быть под неусыпным контролем, который обязательно появится, стоит Данилу открыть глаза, не улыбалось. Утомляло.

Прислушиваясь к его мирному дыханию, я медленно сдвинулась, перекатилась на другой бок и сползла с кровати. Халат скомкался на талии. Идти в нем на улицу совсем неразумно. А ничего другого у меня и не было. Куда Данил дел мои вещи — осталось секретом. Я совсем не скучала по одежде, но вот от отсутствия блокнота для рисования и набора карандашей на душе становилось тоскливо. Привыкла выплескивать эмоции на бумагу и без этого «секрета спокойствия» теперь чувствовала назойливое беспокойство.

Мысль порыться в шкафу и надеть что-то из вещей Данила я отмела сразу за непригодностью. Начну скрипеть дверцами, как пить дать разбужу «зверя». Сергей не отличался радушием и хорошим настроением, если не высыпался, а ведь он обычный среднестатистический мужчина. Что тогда ожидать от Потрошителя, если я ненароком потревожу его сладкий сон?

Поэтому я схватила футболку, в которой он был утром, висящую на стуле, и на цыпочках скользнула за дверь спальни. В гостиной переоделась по-тихому, оставив халат на диване.

Черная футболка Данила оказалась мне велика, рукава почти прикрывали локти, а нижний край лишь на ладонь не достигал колен. Пусть она не могла обеспечить чувством защищенности или согреть в холод, но ощущалась на мне, как нечто особенное. Да и внутреннее тепло, что появилось после обряда и не давало замерзнуть, еще не исчезло. Запах Данил остро бил в нос, окутывая меня в специфический кокон. Он осознания того, что теперь я пахну, как мой Потрошитель, в груди разлилось приятное тепло.

Мой Потрошитель?!

Я содрогнулась от мысленной оговорки. Когда так легко успела причислить его в разряд «моего»?

Выйдя из хижины, я решила, что посижу на крыльце, наслаждаясь ночью, не думая и не беспокоясь ни о чем. Но стоило вдохнуть свежий воздух, как планы поменялись. Я не только не осталась на крыльце, но и зашла вглубь леса, почти не задумываясь о своих действиях. Звуки оглохли, точно меня отделял от всего мира необычный, непроницаемый кокон.

Что-то сильное и яркое, как огненная нить, тянуло меня вперед. Противиться притяжению оказалось бессмысленным. Поэтому я покорилась, следуя инстинктам.

Вскоре лес поредел, а потом и вовсе закончился, оборвавшись пустынным, каменистым берегом.

Встряхнувшись, как от дурмана, я впервые за время ночной прогулки огляделась по сторонам. А ведь оказалась именно там, где мы причалили к острову с ребятами!

— Я уже и не надеялся, что ты придешь, — голос Макса, прозвучавший почти у меня над ухом, заставил вздрогнуть и обернуться.

От резкости движений перед глазами поплыло.

Макс улыбнулся. Только эта улыбка в свете полной луны выглядела скорее опасным оскалом и уж никак не признаком радушия.

— Так же, как и не особо рассчитывал, что ты услышишь зов. Ты ведь еще не совсем Потрошитель, правда, Марточка? Но смотри, сработало.

— Что ты здесь делаешь?

— Наслаждаюсь прекрасной ночью. А ты разве нет? — саркастически заломил бровь он. — Мой братец оказался настолько плох в постели, что ты не только еще можешь ходить, но и бродишь ночью по острову? Я могу помочь исправить эту вселенскую несправедливость первой брачной ночи, хочешь?

Его глаза в темноте блестели хищным светом. От дурости, что прислушалась к странному порыву, вышла из дому и осталась наедине с опасным типом, по телу блуждала неконтролируемая дрожь. Предчувствие беды просто-таки сковало позвоночник.

Я попятилась.

— Ты же хочешь домой, Марта?

Сколько бы не отступала, Макс шел следом: медленно, с грацией настоящего хищника, уверенного в своей превосходности.

— Я тебе помогу выбраться отсюда, — заверил он.

Подобное заявление вызвало лишь волну искреннего недоумения и болезненной радости от вспыхнувшей надежды.

— Так ты хочешь домой, Марта?

— Д-да.

— Тогда садись в лодку, — в его голосе звучало ложное спокойствие, что прикрывало самый, что ни на есть настоящий, приказ.

Проследив за жестом Макса, заметила лодку, очень похожую на ту, в которой мы приплыли с ребятами на остров. До утренних сумерек было еще далеко, а помня, что самое темное время — перед рассветом, я невольно сакцентировала внимание на том, что видела все прекрасно, в деталях, как днем. Что это было: очередной «подарочек» от сущности Потрошителя или же еще что, подумать не успела, Макс вновь обратил на себя внимание.

— Или ты хочешь остаться и опробовать таланты другого брата, для сравнения?

Одно только это заявление вызвало внутри меня такую бурю протеста, что я чуть ли не бегом припустила к лодке. Даже нигде не запнувшись, обычно ранее ловкостью никогда не могла похвастаться, забралась в лодку и уселась, подобрав колени к груди.

— Ты многое теряешь, Марточка, — многообещающим шепотом протянул он, медленно приблизившись. — Но мы еще сможем наверстать упущенное, не волнуйся. Позже.

Макс подмигнул и, с ленцой, подтолкнул лодку от берега. Он не побоялся замочить ноги и даже не поморщился, зайдя в воду до середины бедра. Хотя я прекрасно знала, что температуру озера вряд ли можно назвать даже терпимой.

— Зачем ты мне помогаешь? — затаив дыхание, спросила его.

Так ли мне был важен ответ? Не знаю. Но наблюдая за действиями Макса и хищной гримасой, что искривила его некогда привлекательное для меня лицо, изнутри рвались вопросы. Я не стала тешить себя иллюзиями, альтруизмом настоящий Макс, который стал для меня одним из открытий на острове заблудших душ, вряд ли мог похвастаться. Поэтому даже сквозь туман растерянности я прекрасно осознавала, что мой побег он подстроил уж точно не за красивые глазки.

— Помогаю?

Всего секунду лицо Макса преобразило удивление, а потом эмоция исчезла, сменившись откровенным пренебрежением. Он запрокинул голову и шумно, словно смакуя, расхохотался. Смех, показавшийся мне зловещим карканьем, не прекращался с добрую минуту, а то и две.

В груди шевельнулось нехорошее предчувствие.

Меня не отпускало ощущение, что я совершаю грубейшую ошибку, о которой позже буду жалеть. Смутившись мысленной дискуссии с самой собой, я решительно отбросила все сомнения прочь.

Впереди ждала привычная жизнь, мама, Машка. А позади — кромешный ад на острове, неприятные воспоминания, Потрошитель, что вызывал во мне неестественное вожделение, непонятные обряды и прочие странности. Разве есть о чем жалеть?

— Нет, — мысленно настоятельно убеждала себя. — Эту страницу надо скорее перевернуть и забыть, как страшный сон Данила, Макса, остров, жажду… Правда ведь?

— Это ты мне помогаешь, Марточка, — протянул он, наконец, успокоившись и отдышавшись. — После стольких лет ожидания, братец, в конце концов, отыскал свою слабость. Кто бы мог подумать, что эта слабость окажется серой трусливой мышкой, имя которой я с трудом запомнил после двух лет совместной учебы?!

Память услужливо подсказала моменты, когда Макс мило улыбался мне или просил конспект. Почти ни разу за два года он не удосужился назвать меня по имени! Раньше я даже не задумывалась о такой мелочи, а теперь…

— Удивлена? Да, ладно, Марточка, неужели ты не догадывалась, что мешковатые одежды и отсутствие макияжа напрочь убивают потенцию? — Он состроил сочувствующую мордашку. — А может ты думала, что тебя пригласили на этот уикенд, как душу компании?

Макс вновь гадко рассмеялся, а меня пробрал озноб. Сколько злобы может вместить в себя человек? Хорошо, пусть не человек, но все же… Я никак не могла привыкнуть к этой разительной перемене между всегда улыбающимся Максом и существом, пышущим презрением ко всему живому.

— Или думаешь, что Олечка сама догадалась тебя пригласить? — Продолжал он. — Думала? Да, перестань! У этой курицы мозгов бы не хватило сделать это самостоятельно. Я настоятельно попросил девочку исполнить мою маленькую прихоть и пригласить мышку с нами. Да и братец ни за что не согласился бы втянуть свою возможную Туан-де в пик жажды. Он же у нас весь из себя правильный сынок правильного папашки! — Макс с отвращением сплюнул. — Это я всего лишь досадное недоразумение, которому позволили родиться. Интересно, что скажет папашка, когда Туан-Риппом придется выбрать дермового сына, за неимением другого?!

Он остервенело дернул за шнур и мотор завелся, лодка пришла в движение.

— Что ты хочешь этим сказать?! — я старалась перекричать нарастающий шум.

Страшно было признавать, но ответ на свой вопрос уже заранее знала. И он не то чтобы мне не понравился, а вселил самый настоящий ужас!

— А ты не знала, что Данилка слабеньким будет после обряда? Ай-яй-яй, Марточка, я ведь тебе говорил. Особенно братишке будет плохо в первые часы после соединения, когда связь еще не окрепла, да и женушка посмела бросить на произвол судьбы…

Получается, что я подставила Данила под удар? Нет, конечно, ничего страшного просто не может случиться! Сильный, жесткий, свирепый Потрошитель, которого я успела узнать, не только постоит за себя, но и хорошенько надерет задницы всем, кто посмел его тронуть. Так ведь?

Тоненький голосок продолжал успокаивать, но что-то внутри, гораздо более могущественное и знающее, сметало подчистую все нелепые надежды, откровенно насмехаясь над моей глупостью.

Данил говорил, что Потрошители не чувствуют холода, а по дороге в хижину его трясло, да и тело по температуре напоминало ледышку. Заснул бы он так крепко, если бы усталость была поменьше? Меня разбирали сильные сомнения, что удалось бы выйти на улицу незамеченной, будь Данил не обессилен обрядом. Зачем только он так спешил провести его?

Даже от одной мысли, что этого несносного Потрошителя вдруг не станет, под ложечкой болезненно засосало. Да, я злилась на него, пыталась ненавидеть, отталкивала и ставила эмоциональный барьер, но никогда не желала ему смерти! Пусть именно Данил втянул меня в свои жестокие игры, заставил совершать такие поступки, которые хочется навсегда стереть из памяти, связал нас, не спрашивая меня, непонятным обрядом. Но… именно в этот миг, где время будто замерло, я, наконец, признала, что испытываю нечто к Потрошителю. Возможно, любовью подобное назвать нельзя, но привязанностью, вожделением, симпатией, тягой, наваждением, как раз. И насколько бы противоестественным не было это новое мне чувство, вечно отпираться от него невозможно.

Я резво вскочила на ноги. Лодка покачнулась.

— Не смей! — зарычал Макс, внимательно следя за каждым моим движением. — Только попробуй вернуться и помешать мне, я вырву твою глотку. Сначала поимею, а потом раздеру на куски!

Я потеряла дар речи. Действительно, ну что смогу сделать против Макса?

Пока мешкала, лодка все дальше уносилась прочь.

Мельком кинула взгляд на пласт воды, что даже в отсвете луны казался полностью черным и вздрогнула. Прыгать?

Да?

Нет?

Решительность покинула меня вместе с воздухом, который вдруг превратился в колючки и саднил горло. Словно заиндевевшая, единственное, на что была сейчас способна — широко распахнутыми глазами таращиться на отдаляющегося Макса.

— До скорой встречи, Мартусик! — крикнул вдогонку он. — Я за тобой приду. Туана лишней не будет! Надейся и жди, солнышко. Тогда и о талантах поговорим и упущенное наверстаем!

Меня передернуло. Гул мотора старался заглушить мысли, но получалось плохо. Чем быстрее береговая линия отдалялась, тем сильнее в груди теснилась боль, точно невидимая нить натягивалась, дребезжала, грозя порваться, и отчаянно предупреждала остановиться! Кусая губы в кровь, я вступила в поединок с собой. Одна часть настоятельно твердила убегать и даже не оборачиваться. Если уж сжигать мосты за собой, то быстро, не жалея, и не любуясь пепелищем. Другая же, выла белугой, заклиная вернуться в хижину. К Потрошителю. Туда, где осталось что-то неимоверно важное для меня, пусть сейчас я толком и не могла сказать, что именно…

Противоречия нарастали. От внутреннего напряжения меня так трясло, что мир перед глазами, казалось, прыгал попрыгунчиком!

Ранее молчавшая совесть проснулась и с неистовством дикого зверя вопила наперебой разными голосами о неверности поступка. В лодку я села, подгоняемая нелепым страхом, а ведь можно было развернуться и убежать обратно в лес. Может, удалось бы вернуться к хижине, разбудив Данила? А если бы не удалось, то хотя бы на душе не было бы так гадко от того, что даже попытки не предприняла. Вместо этого я развесила уши, поглощая злобные речи Макса, как идиотка. Почему в самые необходимые моменты острота реакции исчезает, а мозг начинает тупить?

— Неправильно. Неправильно! Н-е-п-р-а-в-и-л-ь-н-о! — надрывалась совесть.

Кляня миг, когда глупо согласилась на предложение Ольги, я, в конце концов, приняла решение. Возможно, глупое и поспешное, что чуть позже заставит меня пожалеть о содеянном, но… если же поступлю по-другому, то просто-напросто перестану себя уважать.

Кинувшись вперед, я нагнулась над мотором и стала дергать веревочку, с помощью которой Макс завел сей агрегат. Нитка больно впивалась в руки, оставляя красные следы, точно мелкие порезы. Не обращая больше ни на что внимания, я полностью сосредоточилась на том, чтобы поскорее заглушить мотор, даже не догадавшись, что можно просто вывернуть руль и направить лодку обратно к берегу.

Ничего сложного в том, чтобы остановить лодку, развернуть ее обратно, подплыть и причалить к острову, в принципе, не было. Даже для того, кто сидел-то в лодке второй раз за жизнь, не то, чтобы управлять посудиной.

Да, определенно сложностей не должно было быть. Если бы удача оказалась на моей стороне. Но, либо по странному стечению обстоятельств, либо по великой и неизведанной воле кого-то свыше, персональная удача отсутствовала. А может, злобно хихикала, наблюдая за моими глупыми попытками покорить технику управления лодкой.

Стремление поскорее привести решение в действие стало сущим провалом. Я продолжала неистово дергать шнур, пока вдруг мотор не пыхнул в воздух мелкими искрами и темным клубом дыма.

Остальное свершилось настолько быстро, что я до конца и не успела понять, что именно произошло! Ремешки, на которые ранее совсем не обратила внимания, лопнули, и мотор, громко кашляя, шлепнулся в озеро, мгновенно скрывшись под толщей воды.

У меня даже челюсть отвисла в немом изумлении.

Лодка замедлила ход и вскоре просто покачивалась на легких волнах.

Остров почти скрылся из виду. Только верхушки деревьев еще выглядывали над плотным туманом, что словно кокон окутал кусок суши, превратившийся для меня в персональное Чистилище за все дни пребывания там.

Лишь сейчас глаза стали подводить. Внешний мир расплывался, а ночь заявляла о своих истинных правах, лишая меня прежних, странных привилегий улучшенного зрения.

От глупой и ослепляющей обиды из горла вырвался надрывный крик, больше похожий на отчаянный вой.

Теперь я была слишком далеко от берега, чтобы, даже имея отличный навык в плаванье, чем ранее не отличалась, доплыть до острова самостоятельно.

Чертыхаясь, опустилась на дно лодки. Возможность упущена!

Нерешительность и путаница в желаниях сыграли слишком скверную шутку!

Пока я мысленно ковыряла собственный мозг чайной ложкой, не в силах решительно и быстро определиться, как поступить, время для маневра истекло. А Макс — паршивая морда, все предусмотрел! Вероятность того, что ремешки, удерживающие мотор, лопнули сами по себе от моих чрезмерных усилий, почти нулевая. Значит, этот гад их заранее подрезал, обезопасив себя таким образом! И сейчас вполне легко мог приводить лелеемый годами план мести в действие!

Чем больше я думала о том, что могло или уже случилось с Данилом, тем паршивее становилось. В груди бушевал настоящий ледяной смерч, обдавая сердце морозным дыханием. Татуировка на запястье, что появилась после ритуала, поблекла и жглась, точно я изрядно сыпанула пригоршню соли на открытую рану. А медальон, подарок Потрошителя, и вовсе стал мерцать приглушенным светом, будто бушевавшая в нем до этого жизнь, медленно, но верно утекала в пустоту.

Устроившись на дне лодки в позе эмбриона, я бездумно утирала мокрые щеки. Собственная глупость и ненужная сейчас эмоциональность только раздражали, но справиться с этим никак не получалось. Из меня будто в один миг всю силу выкачали, не осталось даже запала на то, чтобы продолжить костерить себя, на чем свет стоит. Чувство вины, тоски и горькой потери чего-то важного были мучительны. Даже прежние уговоры о том, что Данил — враг, монстр, эгоистичный ублюдок, не помогали заглушить болезненные укоры совести. То, что блюстительница морали оставалась нема при соучастии в убийствах одногруппников с последующим пиршеством их телами, а сейчас била наотмашь после побега с острова, не просто сбивало с толку, вводило в некую форму ступора!

Закрыв глаза, мне осталось только надеяться на чудо, что дрейфующая на волнах лодка причалит обратно к берегу острова Потрошителей. Пока же единственной доступной возможностью стало полное бездействие.

В попытках навести порядок в сущей неразберихе мыслей, эмоций, желаний, прошлого и настоящего, я и сама не заметила, как провалилась в царство снов и… оказалась на уже знакомой полянке перед хижиной бабы Стаси.

Ничего здесь, казалось, не изменилось после последнего моего визита, еще тогда в далеком детстве. Как бабулечка умерла, так точно и дорогу мне сюда заказала. Вначале я просто боялась возвращаться в хижину, было слишком непривычно больно и пусто внутри от мысли, что на скрипучем пороге меня никто больше не встретит. Потом же, когда тоска притупилась и желание посетить дом бабы Стаси вновь проснулось, захотелось обновить воспоминания, забрать на память несколько безделушек, я просто-напросто не нашла дорогу. Часами бродила по лесу, пытаясь отыскать знакомую тропинку, что вела к хижине, а все впустую.

Мама же наотрез отказалась вести меня, ссылаясь на то, что, мол, дом уже продан другим людям, а все вещи были розданы нуждающимся. Когда только все успела? Так и получилось, что от бабы Стаси мне остались на память тоска в сердце и несколько обрывчатых, но безумно сладких, детских воспоминаний.

На крыльцо я не поднялась, а просто-таки вбежала сломя голову. Старые доски отозвались жалобным скрипом. Неистовая радость смерчем поднималась в груди, когда я смело провернула ручку и зашла в дом.

Первым встречавшим оказался аромат свежеиспеченных пирожков с капустой. Я заприметила глубокую тарелку со сдобой на огромном, деревянном столе с массивными ножками сразу, как вошла. И только потом перевела взгляд на бабу Стасю, что хлопотала у печки, вытаскивая глиняную посудину, от которой в воздух поднималась пышная шапка пара.

— Проголодалась, дитятко? — повернула голову бабушка, одаривая меня теплой улыбкой. — Давно пора кушать, внученька, иначе плохо тебе будет. Почему так долго не приходила? Не спалось?

Внутри меня все смешалась в непонятную кучу малу: мысли, воспоминания, ощущения. Глупо таращась на самого родного мне человека, я могла лишь часто хватать воздух, словно задыхалась, и смаргивать горячие слезы, что нет-нет и накатывали, смазывая четкость картинки.

Невозможно было передать всю гамму эмоций, накативших на меня, простыми словами. Я попыталась и претерпела неудачу:

— Бабулечка, но… как?

Она еще больше заулыбалась и как-то совсем по-детски зацокала языком. Медленно, с трудом переставляя распухшие ноги, донесла и поставила глечик на стол.

— Забыла, Мартуся, что бабушка все знает? — хитро прищурилась баба Стася. — Помнишь, что я тебе говорила?

— Работа у бабушки такая — все на свете знать и меня любить… — Как в бреду глухим голосом повторила я заученные еще в детстве слова.

— Правильно, внученька. А теперь садись за стол, чай, в ногах правды нет, да и не было никогда.

Сидеть на твердой узкой лавке никогда не приносило особого удовольствия, но рядом с бабушкой все мелкие неудобства сглаживались и забывались, как несуществующие. Главным было ее присутствие, отчего в груди у меня неизменно теплело, как летом.

— Что это? — спросила я, покосившись на мутно-зеленый отвар, что налила бабуля из глечика в толстую глиняную чашку.

— Тебе для сил сварила, — заверила бабушка. — Пей. Отвар хоть и вяжет во рту, но ни разу еще не подводил. Травки в нем сильные, мудрые, на хорошую отдачу годные.

Чашка была такой громоздкой, что для удобства ее пришлось ухватить двумя руками. Глиняные бока оказались теплыми и приятно грели пальцы. Несмело отсербнув напиток в первый раз, я ждала протеста от организма: тошноты, рвотного позыва, но ничего такого не случилось. Жидкость не внушала доверия, но бабушка, внимательно наблюдавшая за мной, никогда не причинила бы мне вред. Будь он случайный и тем более намеренный.

Отбросив осторожности, я выпила половину чаши почти залпом, обжигая язык и мягкое небо.

— С пирожками вприкуску, — подсказала баба Стася. — Кушай, Мартуся, кушай.

Сдоба у бабушки всегда получалась необыкновенной. Тесто воздушным, пышным, ароматным, неважно стряпала она из скудных ингредиентов или тогда, когда всего было в достатке. Отвар отдавал на языке полынной горечью и свежестью мяты.

Только на третьем, с ладонь, пирожке я почувствовала приятную сытость. А потом в животе что-то остро скрутило, отзываясь болью во всем теле. От неожиданного приступа я сжала зубы, чтобы не застонать. На лбу проступила испарина.

— Ба…

— Сейчас отпустит, — сжала она своей шершавой, теплой ладонью мою руку, словно пыталась подарить утешение. — Потерпи.

Когда от боли перед глазами засверкали звезды, все прекратилось. Так же скоро, как и говорила бабушка. Нечто новое, неведомое мне ранее, мощно стукнулось о ребра, точно пыталось вырваться наружу, ударило в сердце и будто окутало его теплым, плотным одеялом. Вместо неприятных отголосков приступа в голове прояснилось.

Я вспомнила свой последний визит во сне к бабе Стасе в таких ярких и четких деталях, что стало жутко.

— Ба, — насилу выдавила из себя сквозь сдавившие горло слезы, — прости, что не послушала. Обернулась.

— Давно простила, Мартуся. Разве могу я на свое золотце обиды глупые держать?

Мучавшие меня вопросы столпились, вступая в борьбу за первенство, что ранее озвучить, а что позже… От наплыва мыслей и эмоций я вновь растерялась, не зная за что ухватиться в первую очередь. А потом точно плотину прорвало, слезы покатились градом и стало по-настоящему страшно.

— Ба… — между всхлипами вырывалось из меня. — Ба! Ой, я дура! Он же сейчас… А я тут…! Как же так? Господи!

— Тш-с-с-с, — шептала бабушка. Притянув в уютные объятья, она прижала мою голову к своей пышной груди и стала нежно перебирать волосы, как часто любила делать в детстве: — Каждый волен ошибаться. Помнишь, как ты в школу только пошла? Разве получились у тебя сразу палочки и кружочки ровненькие, как учительница показывала? Вот и в жизни так, в чистовик не всегда без клякс и исправлений получается текст вписать.

— Это я виновата! — крик так и рвался из груди вместе с чувством вины, отчаянья и злостью на саму себя. — Я же его…

Замолчала, оборвав нелепые слова. От неожиданно колкой догадки, что чуть не сорвалась с языка, даже плакать перестала.

Что я его? Люблю?!

Пусть мысленно озвучила, а все равно стало страшно до чертиков. Да и разве любовь бывает такой? Непонятной, острой, пугающей и нелогичной? Разве приходит она так негаданно, молниеносно и без предупреждения захватывает тебя всего, словно варвар, спустившийся с гор?

— Он мне… — начала заново, пытаясь исправиться, горько всхлипнула и вновь остановилась, так и не найдя того, единственно правильного слова.

Нравится?

— Ну-ну, — продолжала баюкать бабушка.

— Не могу я без него! — наконец сдалась я.

Как призналась, так сразу и легче стало, словно тяжеленный мешок с плеч сбросила, перестав таскать за собой, как на аркане.

— Как же я? Что же это? Все вот так и закончится, буля?! Что мне делать? Как мне исправить все?!

— На что ты готова пойти, ради спасения мужа, Марта? — серьезно, даже мрачно, спросила вдруг бабушка.

Этот вопрос прошиб меня, точно электричеством, от кончиков пальцев и до макушки. Я вскинула голову, заглядывая в морщинистое лицо бабы Стаси.

Через нее сейчас на меня, показалось, смотрела необъятная Вселенная.

— На все, — даже не задумываясь, дала ответ я.

— На все, это серьезно, — уголки ее губ поползли вверх, но глаза оставались серьезными, холодными и беспристрастными. — Так ли на все?

Я отодвинулась и упрямо вздернула подбородок, всем своим видом показывая, что от своего заявления не отступлюсь.

Бабушка кивнула:

— Хорошо, дитятко. Знаю, чем помочь твоему суженому можно. Силу он свою тебе отдал, не ожидал, что не сможет в объятьях удержать, пока восстанавливаться будет. Ты у меня резвой козочкой оказалась, раз! — и ускакала в ночь. Он и опомниться не успел.

— Ну, бабушка! — скривилась я, опять чувствуя жгучую волну вины.

— Запомни: вместе — вы сила, а порознь… Помнишь присказку про прутики? Если вместе сложить — никто не сломает, а вот по отдельности переломить труда не составит. — Она задумчиво почесала подбородок. — В схватке даже зверю любому силы нужны, вот их тебе и надо ему вернуть, Мартуся.

— Я согласна. Как?

Баба Стася покачала головой:

— Ишь ты, быстрая какая! Погодь, пока не знаешь всех условий и последствий.

— Мне все равно.

Бабушка с кряхтением поднялась на ноги и прошаркала к печке. Достав глубокую миску налила туда воды и поставила на пол передо мной.

— Всему есть своя цена, дитятко. И за это тебе придется расплачиваться собой.

Я непонимающе нахмурилась:

— Как это?

Баба Стася вынула из кармана широкой юбки большие ножницы. Блеск от серебряных лезвий оттенял ее пальцы синевой.

— Чтобы Данила твой смог побороться за жизнь на равных, придется тебе часть себя отдать. Знай, — она понизила голос до шепота, который вдруг прозвучал в этой неестественной тишине зловеще, — эту потерю никогда чувствовать не перестанешь. Свыкнешься, забудешь, но черноту вокруг сердца ощущать все равно будешь. Часть, что отдашь, не восстановится, а если вздумаешь долгое время вдали от мужа быть — совсем худо будет. Опустеешь, девочка.

Я не знала, как именно течет время здесь… В мире сновидений? Но подсознательно понимала, что там, в реальности, счет пошел, ни на минуты, а на секунды.

— Я согласна! — Нетерпеливо вскрикнула.

— Тогда отсекай.

— Что?

Она протянула ножницы:

— Волосы режь, Мартуся, да покороче.

Несмотря на былую решительность, пальцы подрагивали, ножницы оказались холодными и тяжелыми, но отступать я не собиралась.

Кое-как собрав волосы одной рукой в неряшливый хвост, я поднесла ножницы к его основанию.

— Над миской режь, внученька. Смотри, чтобы не попадало, — подсказала бабуля.

Сама она держала в руках пучок каких-то трав, ожидая совсем рядом. Ее присутствие и незримая поддержка, словно вливали в меня силы.

— Думай о муже и отсекай от себя силу.

На секунду прикрыв глаза, я представила Данила прямо перед собой и, набрав побольше воздуха, решительно чикнула ножницами. Волосы упали точно в миску, не рассыпавшись, как и просила баба Стася.

Глаза защипало.

Ощущение было такое, будто от меня урвали большой кусок, жадно, неаккуратно и больно.

Голова закружилась, но, как ни силилась, я не могла распрямиться и отвести взгляд от миски. Ведь точно помнила, что через прозрачную воду просматривалось эмалированное дно! Сейчас же вода выглядела темной, как агат, и покрыла волосы полностью, точно спрятав их под темной вуалью. А еще меня откуда ни возьмись посетило чувство дежавю, словно не в миску смотрела, а в темные воды озера вокруг острова заблудших душ.

Боковым зрением я уловила, как бабушка подожгла пучок из трав.

Громким шепотом проговаривая молитвы, она принялась окуривать меня сладким дымком, что испускали травы, водя руками вокруг тела, будто бы пыталась соткать невидимую сеть.

В воздухе разлился насыщенный запах чабреца. Он, казалось, проникал в каждую мою клетку, пытаясь заполнить ту зудящую пустоту в груди, что сейчас причиняла дикую боль.

Глаза Данила так и мерещились всюду: на внутренней стороне век, в темных водах, в отражении. Не знаю, сколько это состояние продлилось, но напряжение покинуло меня только тогда, когда в миске все вспыхнуло золотыми искрами, вода испарилась, а я смогла отвести взгляд, точно освободившись из невидимого плена.

— Вот и все, внученька, — приласкала улыбкой бабуля. — Вот и все.

— Он жив?

— Ты сделала все, что могла. Теперь очередь за ним. Захочет выжить — выживет.

К моему разочарованию, ее слова не принесли должного спокойствия, а лишь разожгли смутную тревогу.

Бабушка словно почувствовала мрачное настроение, склонилась ко мне и заключила лицо в теплые объятья ладоней. Она принялась успокаивающе поглаживать мои щеки, не переставая глядеть на меня светлым, ласковым взглядом. В тот момент стало казаться, что в ее глазах собралась вся земная мудрость, которая манит меня, как драконов — злато, блестит, сияет, а дотянуться до него все не получается. То ли сил не хватает, то ли устремление мало.

— Не думай о плохом, деточка, — сказала она. — Ты сделала все так, как надо. Умница моя.

— Ну, какая я умница, буля? — неохотно вывернулась из ее объятий. — Я одногруппников своих помогла убить! А потом я их съела! Я монстр, каннибал, убийца!

Баба Стася с громким кряхтением села на лавку:

— Вот всегда ты, Мартуся, любила заранее выводы составлять.

— Ты о чем?

— Помнишь, как в речке змею увидала?

Я кивнула.

— Что ты тогда сделала? С диким визгом, голышом из воды на берег вылетела, да еще и детей всех рядом распугала.

— И что?

Я никак не могла уловить ход мыслей бабушки. Причем случай из детства к тому, что я стала убийцей?

— А то, что в речке был всего-навсего безобидный уж, а не чупчакабра, как ты кричала на все село, — лицо бабы Стаси озарила милая улыбка. — Вот и сейчас не зная броду, как говорится… Ты же не думала, что оказалась на том острове неслучайно, не правда ли? А то, что после расправы над одногруппниками совесть не ойкнула, не задумывалась? Ты же у меня добрая девочка, Мартуся…

От ласки так необходимой мне, что слышалась в каждой ее фразе, я не растаяла, а наоборот ощетинилась, как дикий, загнанный в угол зверек.

— Хоть ты не будь наивной по поводу моей «святости»! Ты ведь у нас одна из знающих, так не надо претворяться, что тебе не видна грязь, в которую я влезла по уши!

Бабушка нахмурилась, двумя пальцами взяла меня за подбородок, решительно удерживая взгляд, и строго ответила:

— Ты тоже такая же знающая, как и я, Марта. Только видеть еще не научилась, обиды и мысли глупые мешают истинному чутью дорогу дать. Если бы я углядела за тобой грех непростительный, то и помогать не стала бы.

— Но я ведь… убила их.

— Убила. А знаешь ли ты, что волки тоже убивают не всегда ради пропитания и забавы?

— Что? Причем здесь волки? — вконец растерялась я.

Бабушка перестала меня удерживать, вновь улыбнулась и я почувствовала, как охватившее меня ранее напряжение от серьезности ее тона, отпускает.

— Э-эх, молодежь, чему вас только в школе учат? — шутливо пожурила она. — Волки — санитары леса. Потрошители в какой-то степени тоже. Сосредоточься, Мартуся, и попробуй ответить мне на вопрос, почему Данил выбрал именно этих людей для прохождения периода жажды?

— Я…

— Ты знаешь, — решительно оборвала баба Стася. — Закрой глаза и представь себе одногруппников. Ты видишь их души? Они чисты?

Я совершенно не верила в реальное исполнение оговоренного, но искренне постаралась сделать именно так, как настаивала бабушка. Сначала перед глазами, кроме тьмы ничего не было, а потом стали проступать очертания одногруппников, замелькали картинки и события, в которых они были главными действующими лицами. Я будто бы смотрела на происходящее их глазами, как оператор за объективом камеры, что присутствует, но в кадр никогда не попадает.

— Скажи мне, — как издалека послышался скрипучий голос бабушки. — Ольга, она…

— Подкладывала тринадцатилетнюю сестру под богатых папиков, — глухо отозвалась я, видя подтверждение сказанному на внутренней стороне век. — О-о-о, Боже!

— А Дмитрий…

— Снимал все это на камеру и распространял на порно-сайтах… — тут же глухо отозвалась я.

— А Регина…

— Шантажировала папиков и находила новых, маленьких дурочек, которых можно использовать.

— Я же говорила, что у тебя получится, — похвалила баба Стася, ее голос вывел меня из странного ступора.

Дрожа, как осиновый лист, я старалась справиться с тошнотой, что подкатывала горьким комом к горлу. То, что сейчас промелькнуло перед глазами, было ужасным. Насилие. Кровь. Крики. Похоть. Все это било по мне кувалдой, сотрясая все клеточки и отдаваясь в сердце острой болью тех глупых девочек, что пережили это.

Откуда-то я точно знала, что ни одна из, так называемых жертв сговора моих одногруппников не рассказала никому о случившемся. О том, чтобы написать заявление в полицию и речи не шло.

Стыдно. Грязно. Страшно.

Созвучные эмоции я испытала после первого раза с Сергеем, о котором также никому не рассказала.

Разум ослепила уверенность, что одногруппники не перестали бы заниматься этим сволочным делом. Сначала они бы придерживались принятых между собой правил, а после того, как одну из малолеток до смерти избил бы очередной папик, преступили бы невидимую черту вседозволенности… И зверски убитых девочек стало бы в разы больше, а пропавших без вести и подавно. Регина, крышуемая богатыми и извращенными столичного мира, открыла бы салон красоты, где перечень услуг совершенно отличался бы от стандартного набора по чистке «перышек»…

— Значит, Данил специально выбирает в каком-то роде… преступников?

Эти знания, что появились будто бы из ниоткуда, напугали меня так, что зубы до сих пор продолжали выбивать чечетку.

Бабушка ничего не ответила, лишь улыбнулась и смахнула с моего плеча невидимую пылинку.

— Но как он может судить, кто заслужил такой страшной смерти, а кто нет? — не унималась я.

— А как ты дышишь?

— Ну-у-у, — смутилась неожиданным вопросом.

— Это заложено природой. Потрошители чувствуют тех, кого они должны поглотить во время очередной жажды. К тому же каждому дается последний шанс на спасение.

— Какой шанс?

— Отказаться.

Ответ оказался таким простым, что меня стали разбирать сомнения, почему я раньше об этом не подумала?

— Разве кто-то из тех ребят отказался убивать другого? Почему они не откинули идею с пожиранием друг друга в пользу рыбалки или охоты? Почему не попытались отыскать пропитание другим образом в лесу?

— Но в лесу ничего не было из еды…

— Ох, Мартусечка, в лесу всегда найдется то, что сможет тебя прокормить, только надо знать, где искать…

На долгое время повисло молчание. Не знаю, о чем размышляла баба Стася, а я, греясь от теплоты ее объятий, пыталась осмыслить все произошедшее. Самым странным было то, что страх и шок от последних откровений прошел довольно быстро. Ощущение правильности происходящего не покидало, а только усилилось. Наконец, я перестала мучиться, что совесть оказалась нема к моим поступкам на острове. Еще один груз слетел с плеч, даже дышать стало легче.

Волнение о Даниле не отпускало. Да еще и вопросов к «мужу» прибавилось. Почему нельзя было мне все просто рассказать? Про Потрошителей, их жизнь, жажду, обряд, Туанов этих непонятных и связь…

— У него проблемы с общением, — хмыкнула бабушка, отвечая на мои мысли. — Не смотри на меня так, Мартуся, я не виновата, что суженый твой язык глотает каждый раз, когда тебя видит и вся кровь у него приливает совершенно не к мозгу.

— Бабушка!

Баба Стася только хихикнула, перебрасывая длинную седую косу с плеча за спину. А меня пробил новый залп любопытства. Вот же именно тот человек, который сможет удовлетворить мои пробелы в информации! Уж бабушка от меня ничего скрывать не станет!

— Буля, ты мне расскажешь о знающих?

Она кивнула и пододвинула ко мне миску с пирожками. Желудок сразу же отозвался голодной трелью.

— Ты подкрепись пока и слушай. Расскажу, дитятко мое ненаглядное, как не рассказать?

Как только я откусила первый кусочек, бабушка заговорила:

— Знающие — те, кому дано видеть скрытое, внученька. Будь то воля Всевышнего или помыслы человеческие. Не всегда и не везде дар сможет сослужить тебе и людям хорошую службу. Ведь не ты, Мартуся, управляешь своими талантами, а Господь направляет их в нужное ему русло. А прежде, чем ты почувствуешь силу знающих, надо приручить дар, приласкать и воспитать его в себе, как дитя несмышленое. Терпеливо, не спеша и с любовью.

— Ты научишь меня, буля?

— Если на то воля Божья будет, то научу, — искренне улыбнулась она. — Куда ж ты без повадырской руки, Мартуся? Как котенок слепой тыкаешься, а сиську ухватить не можешь.

— Бабушка! — выпучила глаза я.

— Или как лягушка, что лапками брыкается, брыкается, а молоко в сметану сбить не может, ибо ритм нужный не выбрала. Любой дар в неумелых руках может превратиться во вред. Ты же не хочешь чинить зло, правда?

— Скажешь тоже! Конечно, нет.

— Тогда придется учиться. Поэтому не жди сиюминутного результата, пустое это. Чтобы освоить любой дар надо приложить немало усилий и труда. Только старанием и постоянством попыток можно добиться расположения дара. Запомни: то, что дается легко, также легко и уходит. За все в этом мире есть своя цена. Иногда платить приходится слишком дорого…

— Я буду стараться, бабушка, правда.

— Я знаю, милая. Когда освоишься, поймешь, чем именно хочешь заниматься: целительством, предречением, поиском или наставлением заблудших на путь истинный. У дара много граней и никто не скажет тебе, что именно откроется, как распустившийся бутон, только для тебя.

Баба Стася замолкла и только, когда ее рассказ был закончен я с удивлением поняла, что приговорила все пирожки под чистую, даже толком не заметив.

— Никогда так много не ела, — ворчливо пробормотала я под смешок бабушки. — Почему, как не приду, ты постоянно меня кормишь?

— Тебе нужны силы, деточка. И я их даю таким образом. Мартуся, ты не сможешь быть просто Потрошителем, сущность знающей, не даст полного обращения. Так что пока ты не готова управлять ею самостоятельно, а инициация не пройдена до конца, я утоляю твой голод, чтобы не случилось неприятностей.

— К-каких н-неприятностей? — заикаясь, спросила я, заранее страшась ответа.

— Всяко разных. Молодые Потрошители в свою первую жажду могут быть по-настоящему опасны, ведь еще не умеют управлять голодом.

— Но я ведь не Потрошитель? — путаясь в услышанном, решила уточнить еще раз.

— Потрошитель.

— Но ты же сказала…

— И знающая. Но во время прохождения инициации, пока сущности не примирятся в тебе и ты не примешь их — может произойти все, что угодно.

Тяжелый вздох сорвался с моих губ и утонул в неестественной тишине хижины.

— Я знаю, что это тяжело, милая, — тут же отозвалась бабушка. — Но ты должна пройти этот путь так же, как и прошли его до тебя, с достоинством и верой в лучшее. Если на то будет воля Всевышнего, каждую ночь я буду призывать тебя, чтобы передавать свои знания и опыт, пока ты полностью не будешь готова к самостоятельному управлению дарами. А теперь иди, дитятко мое золотое, пора просыпаться, солнце скоро взойдет.

Как по заказу окружавшая нас хижина стала выцветать, а бабушкино лицо перед глазами расплываться, терять фокус, только глаза — мудрые, знающие, наполненные пониманием и лаской, остались прежними.

— А что же мне делать теперь, буля? Как быть?

— Следуй за судьбой, — поспешила дать напутствие она, пока серая дымка полностью не перекрыла возможность ясно видеть, покачиваясь туманом перед моими глазами. — Куда бы она тебя не привела. И помни, Мартуся, слушайся сердца…

Глава 12

Я даже не сразу сообразила, что уже проснулась — туман по-прежнему продолжал плыть над головой. Присмотревшись, поняла, что это хмурое, запеленатое в сизые облака, небо.

В предрассветной дымке сквозь одеяло туч, выглядывающие куски темного неба, казались дырками от сыра.

Светало.

Солнечные лучи, как ножи, остро прорезали серость. Красный багрянец медленно расползался от горизонта, следуя за светилом. Невидимый художник провел кистью и полоска неба окрасилась в нежно-оранжевые и розоватые цвета, словно приноровившись цветастым шлейфом за солнцем. Еще мгновенье и плотное покрывало должно было сползти, обнажив яркое аквамариновое тело небосклона, но этого не случилось. Солнце скрылось за спинами туч, разбавляя их серость изнутри приглушенным оранжевым оттенком.

Блеклые цвета и хмурость неба полностью соответствовала моему нынешнему ощущению, точно вторила ему, подпитывая мрачным фоном.

Кое-как совладав со слабостью, что окатила меня мощной волной, сначала приподнялась на локтях, а потом села и… не смогла сдержать болезненный вздох. Каждая частичка тела ныла, а любое движение отдавалось в висках и затылке тупой болью. Стараясь хоть как-то унять внезапно посетившую меня мигрень, коснулась холодной ладонью лба, провела по волосам и застыла, застряв пальцами в спутанных прядях.

Хоть я и отлично помнила все события сна до мельчайших подробностей, но никак не ожидала, что действия, совершенные там, как-то отобразятся в реальности. Что ж… Сюрпризы не закончились. О моем заблуждении отчетливо говорили, торчавшие во все стороны, непослушные волосы, что я так безжалостно отрезала во сне.

Совсем не вовремя вспомнилось, как заботливо мама расчесывала меня перед сном, втирала в голову репейное масло, мыла голову специальным отваром из трав, а все для того, чтобы волосы были крепкими, густыми, живыми и блестящими, как черное золото. Иногда казалось, что мама любила мои волосы больше, чем меня, так пеклась о них.

На глаза набежали злые слезы.

Нет, я совершенно не жалела о жертве, лишь бы она была полезной Данилу. Но сердце все равно болезненно заныло, а в ушах вновь прозвучали злые комментарии Макса по поводу моей внешности. Если уж ранее я не была красавицей, то какой же выгляжу сейчас, лишившись того единственного, чем всегда гордилась? И как посмотрит на меня Данил, когда увидит? С жалостью, пренебрежением? Будет ли он сожалеть о своем поспешном решении проведения обряда?

Множество вопросов требовали незамедлительных ответов, просто-таки зудели от потребности под кожей, но на самом деле, я боялась услышать правду или увидеть подтверждения своим страхам в равнодушном взгляде Данила.

Когда он успел стать для меня таким близким, просочиться через защитные щиты? И почему даже мысль о том, что Потрошитель больше не посчитает меня привлекательной, как женщину, больно жалила в самое сердце?

Лишь бы жив остался, а с остальным… разберемся, с еще одним тяжелым вздохом приняла я решение.

К тому же у меня всегда оставался запасной план: если Данил ко мне охладеет, как встретит, я всегда могу дождаться третьего полнолуния, не дав ответную клятву, и освободить его от странных «семейных» обязательств. Если ранее подобная возможность вселяла в меня уверенность, то сейчас не принесла должного оптимизма, а лишь расцвела горечью на языке.

В последний раз пригладив торчавшие кончики волос, словно в утешительной ласке, я сжала пальцы в кулаки.

— Волосы не зубы, отрастут, — зло буркнула под нос, точно, чтобы придать этому утверждению силы, необходимо было произнести его вслух.

Слова растворились в воздухе, не подарив моей душе и капли просветления от мрачных предчувствий.

Бабушкин голос все еще звучал эхом в ушах, отчего трудно было сориентироваться, не растерявшись. Только погодя несколько минут, когда безжалостный холод напомнил о себе, отвоевывая все новые и новые участки моего тела, сообразила, чего именно мне недоставало.

Качки. Лодка была почти обездвижена.

Легкие, почти незаметные движения — не в счет по сравнению с теми, что я испытала ночью сполна, когда стихия буйствовала и болтала меня на волнах.

Встрепенувшись, огляделась и поняла, что посудину прибило к берегу. Не став более медлить, неуклюже вылезла из лодки, не рассчитав, что слабость в ногах будет настолько явной, чуть не полетела плашмя, но вовремя успела выровняться и удержать равновесие. На этот раз рядом не было Данила, что смог бы придержать и защитить от болезненного падения. Никого не было. Поэтому рассчитывать на чью-то помощь со стороны, оказалось, по меньшей мере, слишком наивно.

У себя осталась только я. В принципе, за последние годы уже должна была привыкнуть к такому положению дел, но после проведенного времени с Потрошителем, я успела ощутить, каково это на самом деле, когда о твоих желаниях заботятся. Ну, или хотя бы пытаются сделать это на свой манер…

Ноги обожгло морозностью. И пусть я погрузилась в воду только по колени, а ощущение, что нырнула в ледяное царство с головой, не покидало. Дыхание сбилось, пришлось контролировать вдохи и выдохи, чтобы хоть чуть-чуть заглушить панический дефицит воздуха. Каждый шаг, как и каждый вдох, давался с трудом. Три метра до берега показались мне чертовой бесконечностью.

Радость от мокрой твердой почвы под ногами оказалась такой силы, что впору было кидаться и целовать землю. Не стала. Пока. Преждевременно это, подобные эмоциональные порывы. Хотя, если в ближайшие часы хоть капелюшечка силы во мне не восстановится, не будет иного выбора, лишь припасть к земле, как скошенная осенью трава.

Запыхавшись и борясь с непонятным туманом перед глазами, что постоянно смазывал картинку, я огляделась.

Сердце забилось, как оголтелое, отдаваясь мучительной болью в висках и даже, казалось, клокотом в горле.

Не тот берег! Совершенно не тот!

Да, как я и надеялась накануне, лодку прибило к суше. Но, к моему величайшему разочарованию, вместо острова заблудших душ, посудина причалила к противоположному берегу, от которого мы с одногруппниками тогда и отправились в жуткое путешествие.

— Следуй за судьбой, — вспомнились наставления бабули.

Скрепя сердце послушалась. Хотя этот мешочек крови настойчиво болел и ныл, стремясь к Потрошителю. Кинув тяжелый взгляд за спину, я тоскливо осмотрела темную гладь озера. Слишком огромное, чтобы преодолеть вплавь. С этого берега даже верхушки острова заметно не было. Ни-че-го. Точно там дальше, окруженное толщей воды, не пряталось мое личное Чистилище.

И не имея других вариантов, кроме, как идти вперед, я двинулась к кромке леса.

Не помню, как долго я бродила среди деревьев, что казалось, были абсолютно одинаковыми и насмехались над моими попытками выжить и выбраться к людям. Навалилась настолько выматывающая усталость, что приходилось уговаривать себя каждый раз перед тем, как сделать шаг.

— Еще последний, — шептала пересохшими губами.

— Последний… — вторила пожухлая трава.

— П-о-с-л-е-д-н-и-й? — скрипели мелкие веточки перед тем, как впиться острыми краями в мои стопы.

А за ним был еще один, еще и еще…

Так, обманывая себя, я выбралась к пустому шоссе.

Ни на что особо не надеясь, опустилась на асфальт, обхватив ноги и пристроив голову на коленях. Странная вялость и безразличие, туманным коконом обняли меня. Когда же неестественную тишину, в которую я погрузилась, прорезал резкий звук, а потом обеспокоенный голос, почти не поверила в то, что помощь подоспела в реальности.

Дальнейшее происходило, и, правда, точно во сне. Разве еще остались люди, которые вот так вот беспечно готовы затормозить посреди пустынного шоссе возле одинокой девушки? К моему счастью, Анна, оказалась именно таковой. Ее старенький Опель стал для меня временным убежищем, где удалось переодеться в вещи женщины, немного согреться, хотя даже после чашки горячего чая, холод все еще продолжал отдаваться дрожью в пальцах. Казалось, я наблюдала за всем, как со стороны. Даже собственное тело чувствовалось чужим.

Из прострации удалось выйти не сразу. В голове все прокручивались, и прокручивались события недавнего прошлого, а червячок сомнений, что Данилу все же не удалось выжить, не переставал покусывать меня изнутри. Вся сущность тянулась обратно на остров заблудших душ, к Потрошителю, как жадный до солнца росток. Но, во-первых, я не знала, каким образом мне вновь пересечь озеро и где можно нанять необходимую лодку желательно с провожатым, ведь опыт показал, что с подобной техникой я точно не в ладах. А, во-вторых, сейчас я была настолько истощена и уязвима, что думалось и дышалось с трудом… Крохи оставшихся сил уходили на борьбу против потери сознания.

Анна, как раз ехала в сторону города и я приняла это, как знак от судьбы, покоряясь. Она оказалась очень приятной, милой и отзывчивой женщиной. Всю дорогу развлекала меня, как могла и не лезла в душу с надоедливыми расспросами. Хотя я прекрасно понимала, что видок у меня был тот еще…

— Ты уверена, что тебе не надо в полицию? — Хмурясь, спросила Анна, когда я трясущимися пальцами пыталась совладать с термосом. — Может, стоит подать заявление на… ублюдка?!

Жар стыда лизнул щеки. И совсем не из-за ругательства, что слетело с губ женщины, а скорее от пренебрежения, отвращения и презрения, пропитавших ее слова.

Анна подумала, что меня изнасиловали? Сама мысль о такой возможности внушала искренний ужас и вводила в ступор.

Но винить женщину за подобное предположение я не имела права. Что еще она могла подумать, увидев меня «во все красе» полуголую, посреди шоссе? Явно не то, что я монстр-мутант до конца не определившийся со своей доминантной сущностью, связанная по рукам и ногам странным ритуалом с Потрошителем, пожертвовавшая непонятно чем, ради его спасения и потерпевшая полное фиаско в борьбе с обычной моторной лодкой. Даже, если бы все это пробегало строкой у меня по лбу, написанное ярко-красными буквами с неоновой подсветкой, сомневаюсь, что кто-либо смог бы поверить в правдивость подобного.

Да и мне до сих пор верилось с трудом…

Одно дело мечтать о волшебстве, зачитываться фантастической литературой, пересматривать сказки и наблюдать за чудесными событиями, как бы со стороны, и совсем другое в один миг оказаться в самом эпицентре происходящего. Точно в жерле проснувшегося вулкана! Наверняка, чтобы просто привыкнуть к резким переменам, ворвавшимся в твою жизнь, необходимо, по крайней мере, время, которым меня никто не обеспечил.

Помимо раздражающей слабости я не могла отвертеться от постоянного чувства падения, точно мир вокруг меня неумолимо трещал по швам, повсюду стал властвовать хаос, а внутренности стянуло узлом от непонятных и незнаемых ранее потребностей. И самым главным расстраивающим фактором было то, что справочников, энциклопедий или методичек с алгоритмами правильных действий выхода из этого кризиса, чтобы не свихнуться окончательно, не существовало.

— Уверена, — постаралась придать голосу решимости и твердости. На самом деле сейчас я не была толком уверена ни в чем. Даже в том, что эта женщина существовала на самом деле, а не являлась больным плодом моей фантазии. — Все в порядке.

— Как скажешь.

Анна сосредоточилась на дороге и больше не стала мучить подобными предложениями, словно явственно почувствовав мое нежелание. И только за это я испытала прилив такой бешеной благодарности, что хотелось расцеловать женщину в ее бледные щеки. Но силы подвели. Их хватило лишь на рваные «спасибо» вперемешку с нечленораздельными хрипами, когда женщина затормозила возле университетской общаги и помогла мне без приключений войти внутрь здания. Тепло распрощавшись со спасительницей я не без труда поднялась на второй этаж, столкнувшись с онемевшей от одного моего вида тетей Валей. При других обстоятельствах я точно испытала бы приступ веселья, наблюдая за обескураженностью коменданта. А сейчас последнее, на что хотелось тратить внимание и силы — юмор.

От одного вида знакомой потрепанной двери, я испытала необычайно сильное облегчение. Попытавшись толкнуть ее плечом, только убедилась в том, что дверь была заперта. Хотя ранее Ларка не отличалась благоразумностью в таких мелочах.

Стучать пришлось не менее десяти минут. Я уже решила было спуститься вниз к тете Вале и выпросить запасной ключ от комнаты, как дверь со скрипом распахнулась, явив мне недовольную, невыспавшуюся Ларку во всей красе.

— Поппинс? — невнятно выдала она на выдохе, обшаривая меня взглядом с ног и до макушки. — Это ты?

Всегда ненавидела это прозвище, но сейчас оно прозвучало полноценным блаженством для ушей.

— Я.

Ларка выглядела по-настоящему удивленной, она словно остолбенела, не отрывая от меня внимательного, изумленного взгляда. Поняв, что более адекватной реакции от нее с утра ждать все равное не придется, я поднырнула ей под руку и зашла в комнату.

На первый взгляд, все было именно так, как я помнила: творческий беспорядок, раскиданные по полу журналы и тетради, не заправленные кровати. Только вот моя сторона комнаты показалась другой, будто в ней что-то неуловимо изменилось за время моего отсутствия, и я никак не могла точно уловить — что именно.

Во-первых, кровать не была застелена, хоть ведь я на ней не спала черти знает сколько времени. Во-вторых, постельное белье в красные горохи, точно не мое и не казенное, общежития, университет подобного не выдает. Ну, а в-третьих, я не наблюдала своих вещей, которые все же должны были остаться в комнате, как ни крути.

— Неудачная халтура? — вывел из раздумий хриплый голос Ларки.

— Что?

— Ты выглядишь, как после Бухенвальда, — на мой молчаливый укор, соседка лишь бровью повела. — А что? Знаешь, такие черно-белые картинки, что показывают жертв нацистских репрессий? Вот ты прямо, будто с них и сошла.

— У тебя всегда был неудачный юмор.

— Я серьезно, — хмыкнула она. — А вообще, Поппинс, ты настоящая засранка!

Ларка шутливо пихнула меня в плечо, отчего я, измученная и уставшая, чуть не завалилась на пол, еле устояв на ногах.

— Ты ведь даже не предупредила меня, что уезжаешь! — продолжала хмуриться девушка. — А мы ведь столько пережили вместе! Черт! Да я с тобой «Мивину» одну на двоих жрала и чайным пакетиком делилась!

— Уезжаю?

Во взгляде Ларки явно читалась доля здорового скептицизма, точно она решила, что переспрашивая ее о таких очевидных вещах, я хотела просто «прикольнуться».

— Поппинс, ты мне здесь дурочку не включай, — уперла руки в худые бедра соседка. Тесная футболка натянула ее высокую грудь так, что швы давно уже должны были разойтись, обнажив тело. — Академку за день не оформляют. Ты знала о своих планах минимум за месяц-два и ничего мне не сказала! Ну и как это называется?

Ларка всегда отличалась напором и железобетонной настырностью, но ранее я никогда не испытывала эти ее «таланты» на себе.

— Э-э-э… — лимит моего красноречия был исчерпан.

— Попадалово это называется, Поппинс. Ты просто наглая засранка, которая смоталась не пойми куда посреди учебного года и даже словом не обмолвилась своей соседке! — она подошла ближе и хитро подмигнула. — Замуж вышла хоть? Слушай, Марта, пока не расскажешь все в подробностях, из общаги не выпущу. Поняла?

— Э-э-э…

Я медленно пятилась к кровати, пока ноги не уткнулись в жесткий край, молчаливо извещая, что пути для отступления больше нет. С некой долей облегчения опустилась на жесткий матрац, под аккомпанемент скрипучих пружин.

— Кстати, куда ездила? Нашла теплое местечко? А то я смотрю в этом году прям всем медом намазано ноги из универа делать.

Ларка продолжала сыпать вопросами, загоняя меня в настоящий логический тупик.

— Что ты имеешь в виду?

Соседка подбоченилась и беззвучно перекривила меня, повторив вопрос, гримасничая.

— А то, Поппинс, что у тебя чуть ли не половина группы академки взяла. Вы что сговорились или, правда, хорошую халтуру нашли? Почему не поделились инфой? Я бы тоже подзаработать не прочь, ты же знаешь.

Догадки уже сформировались во вполне приличные предположения, но прежде, чем делать выводы, стоило убедиться в правдивости фактов:

— Кто взял?

Ларка фыркнула:

— А то ты не знаешь?! Максик-лапусик, новенький ваш, красавчик который, ботан-заучка, Регинка, стерва эта крашенная и даже староста от вас свалила! Что за беспредел, я вот и спрашиваю тебя, а?!

Пока Ларка со всей присущей ей экспрессивностью размахивала руками и костерила вселенскую несправедливость, я, рассматривая ее тонкие, сведенные к переносице брови, думая только о том, что кто-то заранее озаботился прикрытием периода «жажды», обезопасив себе тылы.

Вот почему нас никто не искал! Ловко придумано!

Только один вопрос все еще оставался на повестке дня, как Данилу с Максом удалось это прокрутить? И если Данил не планировал брать меня на остров, то значит ли это то, что мою академку оформил его брат? Да и вообще, каким образом можно было все это провернуть за спинами самих студентов? Вывод напрашивался сам собой: в университете, кроме Данила и Макса были (или есть?) еще Потрошители, чтобы прикрывать тылы. Иначе, в моей затуманенной от избытка невероятных открытий голове, картинка не складывалась.

— Слушай, а ты чего босая, а? — резко сменила тему соседка и одарила меня хмурым взглядом с ног до головы, точно только увидела. — И вообще чего приперлась в общагу с утра пораньше, да в таком некомильфо? Случилось чего?!

И кто бы мне сказал, что и как можно было ответить Ларке, чтобы во-первых, не возбудить ее природное любопытство еще больше, а во-вторых, легко отмазаться от дальнейших расспросов. Хорошо врать я никогда не умела.

Личное невезение, видимо, решило взять передышку и оправдываться мне не пришлось.

— Привет, — предстоящий допрос прервала блондинка, что вышла из ванной комнаты в одном коротеньком розовом полотенце.

И когда в общежитии стали горячую воду подавать?

— Это Настя, — почему-то тут же замялась Ларка, стрельнув в меня виноватым взглядом. — Ее поселили на твое место.

— Оу. — Единственное, что смогла ответить на это заявление. И почему только мысль вернуться в общежитие ранее казалась мне удачной?

— Это твоя бывшая соседка? Марта, да? Приятно познакомиться, Лара, про тебя рассказывала, — лучезарно улыбнулась Настя, непринужденно вытирая длинные волосы.

Казалось, она совершенно не стеснялась своей излишней обнаженности и вела себя настолько естественно, словно ей приходится каждый день щеголять перед незнакомыми людьми в полуголом виде.

Теперь уже бывшая соседка хитро усмехнулась:

— Только хорошее, Поппинс. В плохом ты у нас замечена не была.

Усталость давалась в знаки. С каждой минутой я все больше и больше погружалась туман, что отдалял меня от реальности, общежития и улыбчивых девушек.

— Э-эй! — подскочила Ларка, чуть не столкнувшись со мной лбами, пока заглядывала в лицо. И что только она там выискивала? — Тебе что плохо?! Марта?

— Обдолбанная? — нахмурилась Настя, приседая на корточки возле кровати.

— Кто? Поппинс?! Не смеши меня! — фыркнула бывшая соседка в ответ, а потом из ее голоса разом исчез весь сарказм, сменившись откровенным беспокойством. — Марта? Только не отключайся! Может, скорую?

— Не надо, — еле шевеля заплетавшимся языком, выдавила я. — Просто. Нужно. Отдохнуть. Я… посплю чуток здесь, хорошо?

Не дожидаясь ее ответа, я уткнулась в подушку и свернулась калачиком, даже не раздеваясь. Беспокоиться о том, что буду лежать на чужой уже по факту кровати, да на чужом постельном белье, сил не осталось.

Веки отяжелели, точно налились свинцом.

Ответные реплики девчонок потонули в сонном дурмане. Разобрать их слова не удалось. Я лишь почувствовала, как чьи-то руки заботливо укутали меня в одеяло, натянув его до подбородка, и отключилась.

Подпитаться новой порцией силы не получилось. Долгожданная встреча с бабулей не состоялась. Хотя именно на помощь и подсказки бабы Стаси я питала немалые надежды. Ведь, как себя вести дальше и что делать не имела и малейшего понятия.

Но в данный раз мой сон был тяжелым, без путешествий, встреч и картинок.

Несмотря на это, проснувшись, я чувствовала себя уже не совсем мертвецом. Силы не восстановились, черная пустота подтачивала душу, вызывая в груди беспрестанную ноющую боль. И даже помня предупреждения бабули, с этим мучительным чувством было трудно смириться. Разлука с Данилом отдавалась в сердце отчаяньем и постоянным беспокойством.

Первое время, свесив босые ноги с кровати, я даже не сразу поняла, где именно находилась. Ларка и Настя хлопотали вокруг, создавая то ли видимость, то ли действительность заботы обо мне. На самом деле немного ранее такое поведение вокруг моей скромной персоны отдалось бы внутри шквалом благодарности и приятных чувств, сейчас же даже каплю подобного я не испытывала. Словно между мной настоящей и миром теперь стояла оболочка чего-то нового, чужеродного и пугающего. И пускай она была прозрачной, но и прочной, как сталь.

Сбежав-таки с острова, я осознала, что попала в еще более страшную ловушку. Ад, на который жаловалась там, каким-то образом перекочевал внутрь меня, прочно укоренившись рядом с душой.

В чем была суть этого ужасающего явления, оставалось для меня загадкой. Возможно, в том, что обряд соединения с Потрошителем в разлуке имел такие губительные последствия, а возможно, в том, что отдав часть своей силы, я пожертвовала и что-то другое, гораздо более значимое. Как говорила бабушка, за все в этом мире есть своя цена. Оставалось надеяться, что этот внутренний ад имел также свой срок годности и не останется во мне навсегда. Иначе никакого «дальше» для меня не могло существовать, просто потому, что с этим невыносимым чувством я долго не протяну.

Думать о том, что без Данила будущего я уже и не представляю, было, как никогда тошно. Гораздо легче оставаться в мнимой, лживой зоне комфорта, считая, что мое отношение к Потрошителю совершенно не претерпело изменений, а он сам остался в разряде личных врагов или недругов, среди тех, кого я держала на расстоянии вытянутой руки.

По правде говоря, даже себе лгать было трудно. Поэтому единственным спасительным выходом осталось вообще перестать об этом думать, переключившись на что-то другое.

Именно так я и поступила.

Благодаря девочкам, что озаботились горячей водой, заранее нагрев несколько ведер на совместной кухне, я смогла вымыть голову и ополоснуться, смыв грязь. Пока Ларка чуть ли не с ложечки кормила меня собственноручно приготовленным супом, Настя старалась привести мои волосы в относительный порядок. Она училась на стилиста-визажиста и ответственно заявила, если я не соглашусь подпустить ее к этому «непонятному кублу», как блондинка выразилась, то она просто привяжет меня к стулу и возьмет эту крепость силой. Подталкивать девушку к излишним усилиям не было смысла. Да и сопротивляться неожиданной свалившейся на меня заботе, тоже.

После сеанса парикмахерской магии в исполнении Насти, я с трудом узнала свое отражение. Обчекрыженные волосы, на которые ранее невозможно было без слез взглянуть, теперь были мастерски уложены в стильную стрижку. Никогда я не носила столь коротких причесок, волосы считались настоящим богатством в моей семье и основным показателем женственности. Но рассматривая собственное отражение, смогла согласиться с открытием девчонок, что такая «революционная» по меркам моей мамы, стрижка, только подчеркнула мою новую внешность. Теперь глаза, выглядели просто огромными, а выпирающие скулы, ранее казавшиеся признаком анорексии, смотрелись выигрышно, делая акцент на некую хрупкость и наивность, что вдруг вышла на первый план во всем моем образе.

Спасибо Ларке, за то, что она в порыве своей врожденной экспрессии не решилась выкинуть весь мой хлам, а собрала одежду в несколько рюкзаков, а деньги, которые я успела скопить, оставила нетронутыми в шкатулке. Покопавшись в сумках, я смогла с удовольствием одеться в удобные и привычные мне вещи: узкие черные джинсы и бежевый свободного покроя свитер в крупные косы.

Между девочками царила приятная веселая атмосфера, что по идее должна была дарить мне ощущения тепла и уюта, а вместо этого вызывала лишь дискомфорт и острый приступ тоски. К тому же я не могла избавиться от постоянных переживаний, что в любой момент на меня может нахлынуть животный голод и «жажда» полностью возьмет бразды правления телом на себя. Что тогда останется от Ларки с Настей, даже представить было страшно.

Лишь засобиравшись и отмахиваясь от уговоров девчонок остаться, я узнала, что проспала не несколько часов, как думала, а чуть больше суток.

Как только меня настигло понимание сказанного, сердце, казалось, упало в желудок, оставшись там лежать тяжелым камнем.

Забота девочек вопреки ожидаемому эффекту, вызвала во мне совершенно иные эмоции. Она душила. Любое общество сейчас было противно до колик. Понимание, что если Данил не пришел за мной за эти сутки, то значит, его больше нет в живых, придавливало отчаяньем и чувством вины к земле. Хотелось пригнуться под этой неожиданно тяжелой ношей, опуститься пониже и позволить себе задохнуться.

Возможно, точно так и стоило поступить, только не здесь и не сейчас.

Решение пришло неожиданно, подобно яркой вспышке: перед тем, как позволить себе даже задумываться о будущем, надо было проведать маму и Машку. Ведь если даже Ларка поверила, что я сорвалась в неожиданный академический отпуск, то, как отреагировали мои близкие? Помня, что маме после операции вообще было противопоказано нервничать, я забеспокоилась еще больше. Если с ней что-то случилось, да еще и по моей вине…

Встряхнувшись, будто от ядовитого дурмана, я запретила себе изводиться угрызениями совести. Силы и так были на исходе.

Собираясь в спешке, прихватила лишь один рюкзак с необходимой одеждой и художественными принадлежностями, оставив остальное в комнате. Проснулась надежда, что когда-нибудь я вернусь и заберу оставшееся, а может, даже смогу доучиться и выполнить мечту: стать известным художником. Как правило, все надежды в моей жизни были заведомо ложными, но на этот раз я спокойно приняла призрачную возможность. Видимо, уже смирилась, что мечты должны оставаться мечтами, поэтому не сопротивлялась иллюзиям.

Прощание с Ларкой обернулось очередным открытием. Бывшая соседка долго не выпускала меня из крепких объятий и лишь когда громко зашмыгала носом, отвернулась, стеснительно пряча взгляд. Проявление ее искренних эмоций теплой волной ударило в грудь. Да, нас с Ларкой невозможно назвать особенно близкими, но все же чужими друг для друга мы тоже не были.

Только вчера бывшая соседка угрожала мне допросом с пристрастием, но после того, как я проснулась, проявляла лишь заботу, подобную материнской, и вопросов о случившемся не задавала. Это было удивительно и так не похоже на вечный энерджайзер по имени Лариса, но однозначно мне на руку. Что отвечать на вопросы, если бы они появились, я не знала.

Настя вызвалась проводить меня на улицу. Мы шли в молчании, видимо, погруженные каждая в свои мысли, поэтому я совершенно не была готова к тому, когда блондинка вдруг резко схватила меня за запястье на лестничном пролете.

— Тебя разве не предупреждали, что во время жажды опасно находиться среди людей? Особенно новообращенным! — прошипела она. — Твой наставник знает, где ты?

— У меня нет наставника, — ошарашено выдала в ответ.

Настя прищурилась, внимательней рассматривая тату-узел на внутренней стороне моего запястья. Узор был запутанным, фиолетово-красный цвет больше не выглядел блеклым, а смотрелся насыщенно и ярко, только кожа вокруг, казалось, немного воспалилась.

— Где твой муж? Обычно, вы не ходите поодиночке, особенно после обряда Посвящения. Как он отпустил тебя от себя так надолго? — Блондинка раздраженно закатила глаза в ответ на мое молчание. — Ну?!

— Не понимаю, о чем ты, — выдернула руку из ее хватки.

— Ой, да, перестань! Я хоть и полукровка, но Потрошителя учуять могу.

Ее глаза блеснули синими отсветами, намного приглушенней, чем сияли у Данила или Макса, но я сумела заметить.

— Много в универе еще Потрошителей?

— Достаточно.

— Но я думала, что во время жажды все Потрошители…

— Уединяются? — усмехнулась Настя. — Так и есть. Но я полукровка, могу контролировать жажду, поэтому в добровольной тюрьме не нуждаюсь. Да и некоторые из ваших так повернуты на чистоте крови, что полукровок, считают, чуть ли не мусором. Сама понимаешь, приятного мало общаться с такими. А что насчет тебя?

— Я тоже не особо пока чувствую эту всех пугающую жажду.

— Голод?

— Нет.

Настя нахмурилась.

— Боль?

— Нет.

— Секс?

— Что? — выпучила глаза я.

— Секса хочется?

— Я не буду отвечать, — отшатнулась я, борясь с предательским жаром, что тут же опалил щеки, шею и грудь.

— Желание убить?

— Нет, спасибо.

— Не может такого быть, — всплеснула руками блондинка. — Все Потрошители проходят через жажду, как минимум дважды в год!

Настя требовательно уставилась на меня, словно могла бы отыскать ответы на интересующие ее вопросы, всего лишь внимательно осмотрев источник беспокойства, то бишь меня. Осознав, что эта девушка просто так не отвяжется, я решила дать ей то объяснение, в котором сама ни черта не понимала.

— Я — Знающая.

Блондинка отшатнулась и тут же почтительно потупила взгляд, склонившись в поклоне.

— Простите, сентия, за дерзость и за то, что притронулась к вашей силе. Я готова понести любое наказание, что определит мне совет существ, когда вы подадите официальную жалобу.

— Ты, что сбрендила?!

Плечи Насти поникли, она еще ниже наклонила голову, не отвечая и избегая прямого взгляда на меня.

— Я, конечно, не разбираюсь во всей этой вашей мистической иерархии, но перестань вести себя, как идиотка! — блондинка вздрогнула и медленно выпрямилась. — И объясни мне толком что произошло?

— Никто не имеет права прикасаться к Знающим без их разрешения. Кроме единственного или единственной, с которыми будет заключен вечный союз. Истинные Знающие — большая редкость, многие существа чтят их силу.

Не сказать, чтобы я когда-то жаловалась на недостаток сообразительности, но все эти странности с порядками Потрошителей или еще кого-то там стали уже откровенно бесить. Вся моя былая рациональность просто отторгала этот новый и непонятный мне мир. А оглядываясь на то, что даже связь с Данилом, в которую я до конца не верила, приносила мне столько боли сейчас, вообще не хотелось вспоминать о чем-то мистическом. Даже думать об этом не хотелось. Баста!

Но в тоже время нездоровое любопытство уже проковыряло путь, сделав брешь в моей стене мнимого равнодушия.

— Объяснись. О какой силе идет речь?

— Я никогда не встречалась с истинным Знающим, куда полукровке такая честь? Поэтому достоверно сказать об их возможностях не могу. Так, слышала только слухи…

— Какие?

Настя понизила голос до шепота, будто в этот самый момент нас мог кто-то подслушивать.

— Говорят, что Знающие могут слышать волю богов, предков, читать по душам, предсказывать будущее и исцелять только одним взглядом!

Наблюдая за тем фанатическим блеском, что появился в глазах девушки, я стала искренне сомневаться в правдивости ее слов. Видимо, в возможностях Знающих мне предстоит разбираться самостоятельно, а потом развенчать сложившиеся бредовые мифы.

— А еще, если Знающего разозлить, то он сможет забрать всю твою силу! Навсегда! — С придыханием сообщила она мне. Знающие у них что, смесь бульдога с носорогом и вместо бабайки, чтобы непослушных детей пугать? — Ты, правда, ничего не знаешь? Но ты же Знающая! — Девушка осеклась, поникла и стала выглядеть не на шутку встревоженной. — Простите меня, сентия. Я непозволительно забылась.

— Все в порядке.

Настя отрицательно мотнула головой, одарив меня мимолетным ошарашенным взглядом.

— Никогда не слышала, чтобы кто-то из существ совмещал в себе две сущности. Я почувствовала в вас, сентия, новообращенного Потрошителя, но Знающую…

— Мое перерождение еще не завершено, — только, когда слова вырвались вслух, я испугалась, не понимая, откуда пришла такая уверенность.

Настя кивнула:

— Да, это все объясняет.

— О чем ты?

— Перерождение может продлиться долгое время, у каждого этот срок индивидуален. Пока вы полностью не войдете в силу, почти никто не сможет определить в вас Знающую.

— Хм-м.

За последнее время я успела подустать удивляться новым открытиям. К тому же из-за недостатка сил, я чувствовала на себе некий палантин безразличия, через который изредка прорывались эмоции.

— Подарите мне благодать, сентия. — Попросила вдруг блондинка. — Пожалуйста.

— Что?!

— Одарите меня милостью, прошу вас.

Я ошарашено наблюдала за тем, как Настя упала на колени, скрестила ладошки на груди и уставилась на меня взглядом полным такого слепого обожания, что впору было делать ноги.

— Пожалуйста, — взмолилась она.

Не знаю, что именно толкнуло меня откликнуться на нелепую просьбу девушки. Точно незримый импульс толкнул изнутри, разливаясь в груди нестерпимым жаром. Дрожащими руками я отстегнула булавку, что была приколота с внутренней стороны свитера у воротника, быстро проколола указательный палец. Как только на пучке образовалась толстая темно-красная капля, поднесла руку к лицу Насти и провела пальцем по ее закрытым векам, размазывая кровь.

Слова взялись, будто из ниоткуда:

— Моя боль — твое искупление. Мой свет — твое спасение. Да прибудет с частью меня к тебе вечная милость богов.

Произнеся их, я даже не сразу поняла, что грудной, хриплый голос, принадлежит мне.

Лицо блондинки озарилось таким удовольствием, словно в этот момент она смогла познать великий смысл нирваны.

Отдернув руки, как от огня и устрашившись своих же действий, я, спотыкаясь, побрела вниз по ступеням. Вышла из общежития и дошла до автобусной остановки, без приключений. Настя меня так и не догнала, хотя неприятное ощущение взгляда, сверлящего спину, не покидало.

Добравшись до вокзала, я купила билет на ближайшую электричку. Раньше город казался мне волшебным миром, полным таких прекрасных возможностей и перспектив! Сейчас же все было чужим, серым и отпугивающим. Ничего не держало меня здесь, ни воспоминания, ни возможности, ни желания.

Всего три часа тряски в вагоне и я вновь шла в направлении родного дома по знакомым улочкам поселка. На перроне меня встретили усилившаяся головная боль, навалившаяся слабость и мучительное беспокойство. Скрепя зубами, я постаралась как можно скорее добраться до мамы. Не зря же говорят, что заботливые руки способны изгнать любую хворь. Я была уверена, мамины теплые ладошки обязательно прогонят всю боль, тоску и пустоту, терзающие меня изнутри.

Дом оказался пуст и заперт. Запасных ключей, которые раньше лежали под декоративным гномиком на крыльце, не нашла. Не зная, что и думать, я пошла в сторону жилья Сергея. Его дом находился в трех от нашего и я надеялась, что бывший жених сможет мне объяснить, куда подевалась вся моя немногочисленная родня.

Следуя старой привычке, я не стала стучать, да и входная дверь оказалась незапертой. Беспрепятственно скользнула в приятный полумрак прихожей.

Тишину разбавлял ритмичный скрип и громкие, хриплые стоны, от звучания которых внутри меня все перевернулось в отвращении.

Я даже не успела толком подумать, что именно делаю, как тело, будто отдельно от разума приняло решение. Быстро дойдя до спальни, застыла на пороге соляным столбом. Картинка, что навязчиво маячила перед глазами, вызывала тошноту вперемешку с недоумением. Нет, я никогда не испытывала отвращения от обнаженки, художественный вкус и здесь давался в знаки. Красоту обнаженного тела по праву можно было считать настоящим искусством. И противником интимных отношений, как таковых, я никогда не являлась. Но сейчас все во мне кричало от противоестественности происходящего!

Конечно, я не была полной дурочкой, знала, что Сергей ради меня не переквалифицируется в монахи-затворники. Подсознательно уже давно подготовилась и смирилась с возможностью его измен. Такие мысли, что странно, даже болью не отзывались. Своей извращенной любовью Сергей вытравил из меня все возможное ответное чувство…

Но то, что бывший жених будет использовать, как способ утоления своих плотских желаний, мою сестру, не приснился бы мне и в кошмарном сне!

— Ма-ша?! — сорвалось с губ отчаянным криком.

Жгучая волна протеста и неверия накрыла с головой, перехватывая дыхание и чуть не сбивая с ног. Судорожно вцепившись в косяк двери, с трудом, но удалось удержать вертикальное положение.

Еще несколько ритмичных толчков жизненная какофония все продолжалась, и продолжалась. От переплетенных обнаженных тел у меня зарябило в глазах. А возможно, все дело было в том, что в районе груди вдруг стало невыносимо тесно и жарко, точно кто-то старательный проткнул ее разогретой кочергой.

Потом сестра, наконец, встретилась со мной глазами. Мой мир сделал кульбит и болезненно заныл под ложечкой. Машка побледнела. Спина Сергея напряглась.

— Марта?! — выдохнул бывший жених с сестрой в унисон.

Никогда еще мое имя не звучало приговором, как сейчас.

Сергей стремительно дернулся от сестры, запутался в одеяле и кубарем скатился с кровати. Машка, вскрикнув, подтянула колени к груди и прикрылась руками, точно отчаянно желала скрыть наготу.

Бывший жених быстро вскочил на ноги, повернувшись, он просто прожигал меня взглядом.

— Но как? — беспомощно спросила сестра. — Откуда?

— Вернулась? — прошипел Сергей. — Думала сбежать от меня, а не получилось?

Контраст между людьми, которых я привыкла считать близкими, их реакциями на мое возвращение, был просто поразителен.

Игнорируя даже саму возможность ответа, я спросила то, что просто-таки рвалось с языка.

— Как долго?

Под моим взглядом Машка съежилась, в приглушенном желтом свете от ночников сестра казалась неестественной, чужой.

— Как долго это длится? — повторила я вопрос, не спуская глаз с Машки.

Наконец, она неохотно и сдавлено прошептала:

— Долго.

Когда привычный мир рушится на «до» и «после» прямо у тебя на глазах, точно какой-то ужасно хрупкий фарфор, в голове роятся одни банальности. По типу всем известных вопросов: «За что?», «Как вы могли?», «Почему так подло?», «А как же я?». Ни один из них я не стала озвучивать, хотя и хотелось. Горечь правды оказалась в том, что, даже получив ответы, я не смогла бы облегчить острую боль, разросшуюся в сердце, от предательства сестры. Правильно говорят, что никогда не ожидаешь удара в спину от тех, кого защищаешь грудью. И поэтому, когда это случается, то все меркнет, а тело, кажется, распадается на атомы. И никакие слова на свете не способны унять боль или воскресить разрушенное доверие.

— Ты же все равно его не любишь! — взвилась Машка. — А я люблю! Давно! Нам вместе хорошо!

— Что ты несешь? — скривился Сергей.

В отличие от Маши, он держался свободно и даже гордо, совершенно не стесняясь собственной наготы. Только сейчас я заметила, что стала дышать сбивчиво, рывкообразно, будто весь воздух в комнате должен был с секунды на секунду закончиться.

— Правду! — яростно закричала она, краснея и сжимая кулаки. — Пока ты закрывалась от него и отталкивала, я была рядом! Я! Согревала его постель, заботилась, ухаживала! Отдай мне его, Марта! Отступи!

Самым ужасающим в этой ситуации были даже не слова, выплюнутые, как яд, сестрой, а то с каким выражением она все это говорила. Ни в одной ее черте я не нашла хотя бы отголоска сожаления о содеянном. Неловкость, стыд, раздражение? Возможно. Но чувства вины или осознания собственной неправоты — нет, однозначно. Это то и пугало.

— Заткнись, дура! — рявкнул Сергей. — Не обращай на нее внимания, Марта! Мне нужна только ты! Она же ничего для меня не значит!

— Это неправда! — зарыдала Машка.

Она даже плакала красиво, как-то отстранено подумалось мне. Сложилось впечатление, словно я располовинилась и теперь наблюдаю за всем со стороны.

Эмоции шли внахлест, прежнее безразличие отчаянно трещало по швам, грозясь вылиться в тривиальную истерику. Все происходящее напоминало мне дешевую мыльную оперу, которые так любила смотреть вечерами мама, утирая скупые слезы платком. И я каким-то образом попала в самый эпицентр развернувшейся пародийной драмы. Было противно до дрожи в пальцах.

— Марта, мне нужна только ты!

— Правда? — усмешка вышла горькой и какой-то нервной. Сергей уверенно кивнул. — Так нужна, что ты не нашел никого другого с кем покувыркаться, кроме моей родной сестры?

Первое мгновение он молчал, я почти успела удивиться, что даже такие, как Сергей еще умеют испытывать неловкость. Но заблуждение оказалось недолгим.

— А ты думала, что я буду ждать и терпеть, пока ты откровенно демонстрируешь свою фригидность? — зло прищурился он, сокращая расстояние между нами на шаг. — Я — нормальный мужик, Марта! И мне нужен секс, а не воздержание месяцами!

— Сережа, — продолжала скулить Машка, всхлипывая.

На какой-то момент мне даже стало ее жаль. Время, когда впервые рушатся иллюзии — действительно болезненно. Видать, Маша только сейчас избавлялась от розовых очков. На правах старшей сестры я должна была послужить ей опорой и поддержкой, но обида оказалась такой всепоглощающей, что успешно выжгла во мне все добрые намерения, как напалмом. Прислушиваясь к себе, я смутно понимала, что к Сергею ничего не чувствую и факт его измены меня не трогает, но вот предательство сестры… Машки, ради которой я готова была костьми лечь при любой возможности, только бы обезопасить и улучшить жизнь моей малышки. Да, оставаться спокойной, всепрощающей и добродетельной оказалось мне не по силам.

— Я люблю тебя! — надрывалась Машка.

Сергей рассмеялся.

— Давай без ненужных драм, ладно? Я ничего тебе не обещал. Да, ты прекрасна для траха, у тебя есть за что подержаться, но любовь? Ты о чем вообще, деточка?!

Сестра дернулась и свернулась калачиком, точно получила ощутимый пинок в живот. А с моих глаз спала пелена.

— Перестань так говорить! — приказала я бывшему. — Ты делаешь ей больно! Она же еще совсем ребенок!

— По-моему она совершенно зрелая, — криво улыбнулся Сергей, — в некоторых местах так точно.

— Хватит!

— Я просто никогда не путал понятия любовь и любовница, моя дорогая, — прищурился Сергей, стремительно преодолев оставшиеся метры между нами. — Соглашусь, что спать с твоей сестрой было глупо и можешь быть уверена, что с этого момента любое общение с ней для меня закончено. Как только мы поженимся, вход в наш дом для нее будет под запретом. Ты и только ты будешь греть мою постель, Марта. И поверь мне, я сумею растопить ледышку, в которую ты себя превратила.

— Ты сам хоть слышишь себя?! Как ты можешь вообще?

— Прекрасно слышу, — руки Сергея стальной хваткой сомкнулись на моих предплечьях, причиняя ощутимую боль. — А теперь поговорим о другом. Ты где шлялась, дрянь?!

Он был настолько близко, что я чувствовала не только жар от его тела, но и запах приторных духов Машки. Желудок взбунтовался тошнотой.

— Пусти меня!

Вместо ответа мне прилетела пощечина. Голова дернулась, а во рту расцвел привкус крови.

— Никогда! Слышишь меня?! — заорал Сергей, брызжа слюной. В его глазах плескалось настоящее безумие. Слова Ларки про одержимость, сказанные в один из вечеров, как бы невзначай, сейчас обретали новый смысл. — Ты только моя! И поверь мне, получишь сполна за каждую секунду нашего вынужденного расставания! За сорванную свадьбу! За то, что шлялась не пойми где и с кем! Я сотру с каждого сантиметра твоей кожи чужие прикосновения!

На мгновение показалось, что вместо Сергея на меня смотрит беспроглядная тьма, и словно ужасающий кракен протягивает свои щупальца, дабы ухватиться и урвать кусочек повкуснее. Но стоило моргнуть, как наваждение пропало и к коже вместо скользких щупалец с присосками прижималось горячее тело Сергея. Но ощущение того, что из меня тянут все оставшиеся соки, не прошло.

— Ты — больной! Отпусти! — чем сильнее я пыталась вырваться, тем крепче становилась хватка бывшего жениха.

Вскоре даже дышать стало трудно.

— Никогда не отпущу тебя, слышишь? Никогда! — безумствовал он.

Совершенно не обращая никакого внимания ни на стенания Машки, на ни мое собственное сопротивление, Сергей стал облизывать мою шею. Отвращение ударило в голову, кожу запястья, где была тату после ритуала, обожгло.

Я вскрикнула. Сергей утроил натиск. Его руки жадно шарили по моей спине, бедрам, ягодицам, до боли сжимая в грубых ласках.

— Отпусти ее! — яростный рев разнесся по комнате.

Меня обдало такой волной дикой силы, будто в комнату ворвалась настоящая буря, разнося в каждый угол неистовство.

Сергей замер, немного отстранился, но объятья не разорвал.

Послышалось звериное рычание.

То ли от страха, то ли от предвкушения дальнейшего меня охватила дрожь возбуждения, от которого, казалось, волосы на затылке зашевелились.

— Какого хрена?!

— Отойди от нее!

Даже не оборачиваясь, я могла точно сказать, кому именно принадлежал этот властный голос.

— Ты кто?! — ошарашено выдохнул Сергей, впиваясь изумленным взглядом в пространство за моей спиной.

— Я ее муж.

Сергей подавился возмущением.

— Убери лапы, пока я их тебе с корнем не вырвал! — повторил угрозу Данил.

В глазах Сергея заплескался ужас. Впервые. Его лицо приобрело то воистину искреннее, мальчишеское выражение, которое я так любила когда-то. Именно оно, теплота заботы, чувство защищенности и бездонные озера его глаз привлекли меня в детский омут невинной влюбленности. Я ждала рыжего, романтического мальчишку из армии, никак не зная, что армия вытравит этого мальчишку из Сергея, оставив мне кого-то непонятного, чужого и жестокого.

К мужчине, что не понимал на самом деле, как больно мне делал порой, своей извращенной любовью, сейчас я не испытывала и капли жалости.

Но все же его смерти тоже не хотела, как не парадоксально это было признавать.

Сергей попятился, стараясь побыстрее отдалиться от меня, словно от источника чумы. Как только он отошел, дышать стало легче, а вот стоять получалось с трудом. Ноги подрагивали от напряжения.

Обернувшись, удостоверилась, что не принимаю желаемое за действительное. Не далеко от меня был Данил, только вот сейчас он лишь отдаленно походил на человека. Если раньше я думала, что уже видела настоящего Потрошителя, когда доводила «мужа» до вспышек гнева, то сейчас поняла, насколько глубоко ошибалась.

Данил никогда и не принадлежал к категории маленьких мужчин, его крепкой подкаченной фигурой я издали могла любоваться часами. Сейчас же он выглядел просто огромным! Мышцы взбугрились и увеличились, одного взгляда на крепкий силуэт хватило, чтобы понять — силы в Потрошителе не меряно. Он с легкостью мог бы разорвать человека пополам, даже не поднатужившись, если бы только захотел. Ногти на его руках удлинились и стали напоминать острые звериные когти. А в лицо лучше было вообще не смотреть. Нижняя челюсть выдвинулась вперед, скулы заострились, от ушей и по контуру лица была видна короткая черная шерсть. Глаза же горели фиолетовым светом, выдавая дикую ярость.

Мысленно я поставила галочку напротив пункта о будущих семейных разборках, помня свой упрямый характер, знала, что они будут, а вот уверенности в том, что доживу до этого призрачного будущего, поубавилось. Это состояние Данила даже мне стало внушать ужас. Кто знает, на что именно он способен сейчас? Вдруг вообще не контролирует себя?

— Данил, — несмело начала я.

Стоило только услышать его, почувствовать запах, как внутри поднялась буря чувств. Я разрывалась между необходимостью как можно ближе прижаться к нему, ощутить кожу на ощупь, чтобы убедиться, что все это не сон, а явь и внезапно появившимся желанием убежать. Он выглядел настолько неистово, что заставлял меня дрожать и опасаться последствий любого из возможных своих действий.

— Выйди! — прорычал Данил, даже не одарив меня мимолетным взглядом.

Хоть света от ночника было недостаточно, но я смогла разглядеть злость, что исказила черты его измененного лица и блеснувшие во рту заостренные, удлиненные зубы.

Стремительно приблизившись к Сергею, он схватил его одной рукой за горло, приподняв на добрые полметра от пола.

— Данил!

Сергей хрипел. Каждая его попытка выбраться из стальной хватки Потрошителя терпела поражение.

— Не надо…

— Выйди! — в меня стукнуло такой чистой яростью, что захотелось скукожиться калачиком, замереть и не подавать признаков жизни, лишь бы только волна силы прошлась мимо, не задев. — И сестру забери!

— Ч-что он с-собирается с ним д-делать? С-сережа! — заикаясь, прокаркала Машка, когда мне удалось схватиться за ее локоть, стянуть с кровати и почти выволочь на улицу.

Ноги слушались с трудом. Подгибались, как будто не мои. Тело тряслось в ознобе, а грудь сжимало от боли. И страха.

Нет, я совершенно не боялась смерти Сергея. Гораздо больше того, что убив его, Данил переступит еще одну невидимую грань, которую я уж точно не смогу ему простить.

Глава 13

Десять минут, которые по моим подсчетам мы простояли с Машкой у крыльца, трясясь от холода и страха, еще никогда не были для меня столь мучительно долгими. Они тянулись, как жевательная резинка, наматывая мои расшатавшиеся нервы на кулак и испытывая терпение на прочность.

— Что это было? — наконец, заговорила сестра, предусмотрительно держась от меня на расстоянии.

Я промолчала, лишь передернула плечом. Да и что могла сказать?!

— Оно сказало, что твой муж, — продолжила Машка. — Это правда?

— Да.

— Но как?!

— Где мама? — проигнорировала я ее изумление и ненужные вопросы. Любовь к сестре не испарилась чудесным образом, из-за этого ее вероломство ощущалось только острее и болезненней. — С ней все в порядке?

— Уехала к тете Наташе в гости, — растерянно пригладила взлохмаченные волосы Машка, зябко кутаясь в куртку Сергея, что я прихватила из дому. — Когда ты исчезла, никому ничего не сказав, она нервничала, вот тетя Наташа и решила забрать маму к себе, чтобы отвлечь.

С одной стороны я ощутила укол вины, что стала причиной опасного для здоровья матери стресса, с другой же стороны — обрадовалась, что с ней не только все в порядке, но и мама сейчас далеко от всей этой кутерьмы. Я никогда не смогла бы простить себе, если бы с ней что-то случилось, да еще и по моей вине. Тетя Наташа, мамина двоюродная сестра, не так часто появлялась в нашей жизни, как только вышла замуж, переехала к мужу в другую страну. Но от тетки у меня остались самые положительные воспоминания, поэтому сейчас я полностью успокоилась, осознав, что мама рядом с ней в безопасности.

Периодически из дому слышалось рычание, возня, шум, точно что-то ломалось. Воображение рисовало страшные картины. В такие моменты моя реакция с сестрой была на удивление едина. Мы обе замирали без движений, прислушиваясь, и, как будто забывали дышать.

— Где ты была, Марта? — спросила Маша, когда рычание и шум в очередной раз прекратилось.

— Не все ли равно?

— Я твоя сестра, конечно, мне не все равно!

— Надо было вспомнить об этом перед тем, как ложилась под моего жениха! — выплеснулась обида.

— Он тебе был не нужен! — нахмурилась Маша. — А я люблю его! Нам хорошо вместе!

— Нет, не любишь, — запротестовала я, ощущая как из глубины души поднимается жгучий гнев. — Что ты можешь знать о любви, Маша? Разве она заключается в сексе?

— А ты даже и этого не можешь! Сергей все мне рассказывал!

Я задохнулась:

— Он — садист!

— А что если мне нравится?!

— Замолчи! — рычание вырвалось так резко, что услышав его, я задрожала.

Даже не сразу осознала, что этот дикий звук принадлежал мне.

— Что ты такое?! — попятилась Машка. — Твои глаза…

Не смотря на абсурдность ситуации, сквозь плотную стену гнева и обиды смогло пробраться еще одно чувство — стыд. Зажмурившись, я попыталась взять под контроль разбушевавшиеся эмоции, когда же открыла глаза — сестра больше не отшатывалась от меня, как от привидения.

— Что это было?

— Это сложно объяснить, — поморщилась я.

— Ты человек?

— Не знаю, — сбивчиво попыталась начать рассказ, но нужные слова, как назло ускользали мимо. — Данил, бабушка…

— Что бабушка?

Маша даже вперед подалась, переступая с ноги на ногу, точно изнывала от нетерпения.

— Подарочек мне оставила, — мрачно усмехнулась я. — Мистическое наследство.

Какое-то время сестра молчала. Меня одновременно и тревожила ее реакция на все произошедшее, и беспокоило то, как бы лично я среагировала, будь на ее месте. Так что и молчание сейчас казалось совсем не плохим вариантом.

— Почему все лучшее всегда достается тебе? — злой Машкин шепот прорезал ночную тишину и отозвался во мне болью.

Если совсем недавно я жалела, что сестра молчала, то сейчас, вовсе не была рада ее решению заговорить. Слова жглись и были наполнены таким ярким чувством, что у меня першило в горле от невыплаканных слез.

— О чем ты?

Машка поморщилась, одарив меня болезненной улыбкой:

— О чем?!

Она говорила, выплескивая такую мощную ненависть, что у меня перехватывало дыхание.

— О том, что баба Стася тебя любила больше всех, меня же почти не замечала! Мама постоянно восхищалась, Марточке то, Марточке се. Хочешь бегать по лесу — пожалуйста! Хочешь диплом получить и мазюкать дальше — да, пожалуйста! Марточке все всегда было можно! У нее же талант, правда? А знаешь, что она мне заявила на решение поступать в театральный? — сестра сгримасничала и продолжила язвительным тоном, старательно пытаясь спародировать мать. — Маша, будь разумной! Какая из тебя актриса?

Мне всегда казалось, что сестре, как меньшей, наоборот, доставалось больше внимания, заботы, ласки, но я не воспринимала это болезненно, потому как понимала, что именно так должно было быть, а не иначе. Машка же, видимо, была совершенно иного мнения, оставшись слепа к любви родных.

Думая, что боль в груди не могла стать крепче, я вновь ошиблась. Каждое злое слово Маши впивалось в меня, точно острое лезвие.

— Даже фигурой меня обделили! Когда ты уплетала пятый пирожок подряд, мама только добавку подкладывала, а стоило мне взять что-то лишнее, сразу звучало напоминание, мол, Маша, следи за фигурой, у тебя и так слишком пышные формы! Почему тебе вся еда, как не в кобылу корм, а мне приходится ущемлять желания даже в этом! Почему единственный парень, который мне нравился, влюбился в тебя?! Почему тебе все, а мне ничего?! А сейчас вот и это, — она махнула рукой в неопределенном жесте. — Глаза твои светятся… Почему все так?! Почему не мои светятся?! Как бы я ни старалась исправить ситуацию, а ты все равно остаешься в выигрыше!

— Маша, что ты такое говоришь?! Ты не понимаешь…

— Я устала быть запасной!

Неожиданно меня накрыло пониманием того, на что я всегда закрывала глаза — зависть наполнила сестру до краев, пропитав каждую ее клетку ядовитым стремлением урвать слаще кусок, чем у меня. И если я никогда сознательно не стремилась к соперничеству, искренне любя и заботясь о Машке, то она всегда хотела быть первой. Когда же родственные чувства ослепили меня настолько, что я пропустила момент изменения сестры? Когда моя наивная, маленькая Машка превратилась в этого злобного, завистливого зверька?

Как только с глаз упала пелена, во мне, будто, что-то щелкнуло, меняя режимы. Я смогла посмотреть на Машку совершенно иначе, каким-то другим зрением. И то, что увидела — ужасало.

— Ты пустая… — не осознавая до конца то, что говорю, прохрипела я. — Такая пустая… Как такое возможно?

Вглядываясь в Машино лицо, я видела лишь черноту, которая, как вакуум затягивала в себя весь свет и энергию.

Пока я пыталась справиться с потрясением, появился ответ. Вновь из ниоткуда. Точно знания при необходимости появлялись сами по себе из незримого и неведомого мне источника.

Черные эмоции, что Машка взращивала в себе изо дня в день, стало ядовитым семенем, и, наконец, дало плоды. Оно почти поглотило душу, наполнив ее знакомой и уже приятной Маше тьмой. Я не знала, как повернуть вспять этот процесс, вернув сестре доброту и наивность. Внутренний голос упрямо твердил, что ничего изменить уже невозможно. И выхода осталось всего два. Либо я смирюсь, оставив сестру в покое прожигать жизнь, либо, вмешаюсь и дам ход цепочке событий, что приведут к скорейшей смерти Маши.

Ни тот, ни другой вариант меня не устраивал, но как ни крути, нормального выбора все равно не было, поэтому пришлось смириться с тем, что предлагалось. Самым правильным решением в этой тупиковой ситуации для меня, оказалось, просто отойти в сторонку, смириться, что та Машка, которую я беспредельно любила, исчезла, а на смену ей возникла чужая, жестокая девушка.

Рычание и шум больше не повторялись. Эта тишина казалась зловещей.

Вскоре Данил вышел из дому, появившись внезапно, как жуткий призрак, и немедля направился ко мне. В каждом его резком движении сквозили сила и ярость.

— Пойдем, — приказал он, хватая меня за руку.

Несмотря на то, что касание Данила было грубым, по телу сразу же разлилось приятное тепло, точно меня окутали в шерстяной плед.

Данил все еще выглядел не полностью человеком, сохраняя образ половинчатой трансформации. Даже я могла признать, что смотрелось это довольно жутковато.

— А Маша?

Потрошитель нехотя повернулся в сторону сестры, та под его мрачным взглядом даже съежилась, словно пыталась стать меньше и незаметнее.

— Совсем голову мне задурила, женщина, — зло буркнул он. — Даже забыл про осторожность.

Машка взвизгнула, когда заметила, что Данил направляется к ней, и попыталась убежать. Но Потрошитель был намного быстрее, он действовал молниеносно. Схватив Машку за плечи, развернул к себе. Зафиксировав ладонями лицо, Данил не разрывая зрительный контакт, принялся что-то нашептывать. Его глаза пылали таким ярким фиолетовым цветом, что я искренне изумилась, как Машка выдерживала этот слепящий свет.

Но сестра не отвернулась, наоборот, застыла неподвижно, словно отвести взгляд ей было не по силам.

Я даже подалась вперед, чтобы расслышать слова, но безрезультатно, они постоянно ускользали. Будто шипящий ветер специально уносил такие любопытные мне звуки подальше.

Наконец, Машка обмякла в руках Потрошителя. Он заботливо подхватил ее на руки и опустил на крыльцо дома Сергея.

Наблюдая за тем, как бережно Данил касался сестры, меня впервые в жизни опалила ядовитая ревность.

— Что ты с ней сделал? — зло спросила, разрываясь между противоречивыми эмоциями и желаниями, что обуревали в тот момент.

Умом понимала, ревность в таких обстоятельствах выглядела, по меньшей мере, глупо, даже по-детски, и волноваться в первую очередь я должна о благополучии сестры. Но погасить эти взбунтовавшиеся собственнические инстинкты никак не получалось. Да и ослабевшее от непрошенных чувств сердце упрямо сжималось от боли, стоило только допустить мысль, что Машка понравилась Данилу. Она всегда слыла первой красавицей в поселке. Не то, что я. И эта его неуместная сейчас забота только разжигала в моей душе ненавистное пламя сомнений.

Грубо схватив под локоть, Потрошитель поволок меня прочь от дома к проселочной дороге, не одарив и словом.

Ночи в поселке всегда тихие, я была полностью уверена, что по пути нам никто не попадется. Повелось уже так, что даже если бы решила зайтись криком жители не вышли бы на улицу. Безразличие оно такое… Поэтому кричать можно было без зазрения совести и не сбавляя тона. Злость требовала выхода.

— Ответь мне! Что ты сделал с Машей?! — истерически взвизгнула, когда поняла, что Данил не только не спешил с ответом, а вовсе не собирался утолять мое любопытство.

— Немного подправил ее воспоминания, — нехотя отозвался он, не замедляя ход.

— Что?! Ты и такое можешь?!

Он хмыкнул, никак не прокомментировав мое удивление.

— И в какую сказочку ты заставил ее поверить? — скрипнула зубами я, не вытерпев и двух минут тягостной тишины между нами.

— В такую, где для нас нет места.

— Ты стер Машке воспоминания обо мне?! Да, как ты посмел?! — взвилась я, приложив последние силы для того, чтобы вырваться. — Я что, по-твоему, клякса, которую можно просто подтереть?

— Да, успокойся ты, истеричка! — оскалился он и жестко встряхнул меня, что зубы клацнули. Не успев сориентироваться, я прикусила язык, тут же ощутив металлический привкус крови. — Никуда ты из ее памяти не делась! Я всего лишь подправил последние воспоминания, стерев и тебя, и себя из них! Или ты хотела, чтобы все узнали о Потрошителях?!

Истерика мгновенно испарилась, я перестала вырываться, затихнув в руках Данила. Тусклый желтый свет от фонаря, под которым мы остановились, придавал резким чертам Потрошителя еще большей жестокости. Только сейчас я заметила, что левую сторону лица Данила пересекал уродливый шрам. Он змеился от виска, задевал бровь и верхнее веко, через всю щеку шел к подбородку и шее, прятался где-то в глубине ямки над левой ключицей. Выглядел рубец совсем свежим, мокрым от сукровицы, что местами еще сочилась, прорываясь через край растерзанной плоти, с засохшей кровью и покрасневшей кожей вокруг.

— Откуда это? — ахнула я, помимо воли потянувшись пальцами к лицу Данила.

Он перехватил мою руку на полпути, грубо стиснув запястье, не позволяя дотронуться.

— Что, не нравится? — горько спросил, скривившись, как от острой боли. — А мне говорили, что шрамы украшают мужчин. Врали, значит?

— Данил…

— Братец оставил, как напоминание о себе. Пометил.

— Но это ведь пройдет? — с надеждой вглядывалась в лицо Потрошителя. — Ты же исцелишься?

— А такой я тебе еще больше противен?

Этот явно провокационный вопрос заставил меня растеряться. Я совсем не испугалась шрама, а лишь того, что эта метка свидетельствовала о том, сколько боли Макс доставил Данилу. Причиной которой в какой-то мере стала именно я…

Будь в моих силах возненавидеть Потрошителя, давно так и поступила бы, несмотря на внешность. Но не получилось, как ни старалась. И никакие шрамы не смогли, да и не смогут изменить моего отношения к Данилу.

— Впрочем, что это я спрашиваю? Я ведь и до этого был тебе противен настолько, что при первой же возможности ты сбежала к своему любовнику!

Впервые он смотрел на меня с таким явным отвращением. Этот взгляд так глубоко ранил, что единственным желанием было скукожиться и исчезнуть. Насовсем. Но, как говорится, мы не властвуем над Вселенной, чтобы она беспрекословно выполняла все наши желания. Увы.

— Данил, все не так…

— Хватит! Заткни свой лживый рот! — вызверился он, усилив хватку на моем запястье настолько, что я почувствовала хруст костей. Даже немного присела, чтобы ослабить давление. Потрошитель, казалось, даже не обратил на это никакого внимания или же ему просто было откровенно наплевать. — Не хочу слышать никаких оправданий! Если бы Максу удалось выпустить мне кишки, то ты стала бы первой, кто только обрадовался бы!

— Неправда!

Данил зарычал прямо мне в лицо:

— Лгунья!

От его мучительно крепкой хватки запястье взорвалось такой острой болью, что на этот раз не удалось сдержать стон.

— Почему из всех возможных женщин мне досталась та, что сжигает меня лютой ненавистью?! Это наказание?!

— Мне больно!

— А мне не больно?! — взревел он в свою очередь. — Ты предала меня при малейшей возможности! Отказалась! Подло убежала в кровать своего любовника!

— Будь ты проклят! — в сердцах прошипела сквозь зубы, чтобы позорно не закричать, выказывая собственную слабость.

— Уже! — с готовностью кивнул он и отшатнулся, словно от прокаженной. — Ты мое проклятие, Марта!

Его рука, наконец, перестала сжимать мое запястье. Почувствовав относительную свободу, я не смогла устоять на ногах, рухнув на землю. Боль в руке только усилилась, от кончиков пальцев и до плеча в ней будто бы взрывались бомбочки, обдавая меня новой и новой порцией страданий.

Сжав челюсти так, что заломило в шее, я отвернулась, приказав себе не плакать. Ведь давно привыкла сдерживать боль, не показывая того, насколько слаба на самом деле. Слезы, стоны, просьбы всегда действовали на Сергея, как дополнительный допинг, поэтому я научилась терпеть. Первые несколько минут всегда были адовыми, но если выдержать их и не сорваться, то дальше становилось не так больно и обидно. Сейчас же старый алгоритм не срабатывал. На самом деле я никогда не верила, что Данил смог бы причинить мне намеренный вред. А когда это произошло, то вместе с болью пришло такое потрясение, что напрочь выбило из-под меня опору.

— Марта? Посмотри на меня.

Не отзываясь и не подчиняясь приказу, я упрямо изо всех сил сконцентрировалась на одном — забыть о боли, не расплакавшись.

— Марта? — обеспокоенно повторил он, приседая рядом. — Посмотри меня.

Если очень-очень захотеть, то можно перестать слышать голос Данила, придумав себе новую реальность, где нет боли, обиды, яда от любви. Если раньше двери в вымышленный мир всегда отворялись передо мной при малейшей нужде, и я трусливо сбегала от проблем прямиком туда, то теперь дверь была заперта, как я ни пыталась пробиться.

— Посмотри на меня!

Данил схватил меня за руки, попытавшись притянуть к себе и встряхнуть. Мир взорвался фейерверком агонии. Я заверещала. Потрошитель стремительно отскочил, не удержал равновесие и завалился на задницу.

Позорно поскуливая, как измордованная дворняжка, стала укачивать руку в неторопливых движениях, словно капризного младенца.

— Тебе… больно? — прохрипел он.

Видя деформированное запястье, я уверено могла заявить, что кость сломана. От боли уже разноцветные мушки маячили перед глазами.

— Это я сделал? Марта…

Данил потянул за край футболки, оторвав две тонкие полоски. Каким-то образом быстро отыскав две палочки неподалеку, он аккуратно примотал их, зафиксировав мое запястье, наложив импровизированную шину. Я по праву могла гордиться собственной выдержкой — не заплакала. А вот у Потрошителя руки, на удивление, подрагивали.

— Марта, мне так жаль, — постоянно бормотал он, точно ждал, что большее гбгийж количество повторов этой пустой фразы способно подействовать, как анальгетик. — Я… прости. Не знал. Марта…

— Не стоит, — хоть голос и дребезжал, но слова дались с первого раза.

— Мне так жаль…

— Ты убил его?

— Кого?! — растерялся Данил, когда же понимание преобразило его лицо в дикую гримасу, он выдавил. — Много чести.

Я кивнула, решив не задавать лишних вопросов. То, что узнала было достаточно, чтобы успокоиться, забыв о Сергее. Не убил и хорошо. Дальше пусть сами с Машкой разбираются. Сейчас мне, наконец, стало откровенно безразлично, что и как там в будущем пойдет в их жизнях.

— Беспокоишься о нем? — едко добавил Потрошитель, вновь сжимая кулаки, только теперь он держал руки подальше от меня, заведя для пущей уверенности их за спину. — Что в нем есть такого, чего нет во мне, Марта?! Ты любишь грубость?

— Все просто, — попыталась побольнее уколоть я в ответ, чтобы не остаться в долгу. — Сергей — человек.

— Он — падаль! — рявкнул Данил. — И теперь получит по заслугам, чтобы не повадно было издеваться над слабыми! Я преподал хороший урок, который ему еще придется выучить. Как только вернусь в поселение, приставлю к нему надзирателя! Пусть обласкает садиста его же любимыми методами! А если твой любовничек не исправится, то в следующую жажду я буду последним, кого он увидит перед смертью!

В голове смешались мысли. Долгожданная встреча с Потрошителем прошла совсем не так, как я представляла. Я чувствовала себя разбитой, истощенной до последней капли. Не осталось сил, ни ждать, ни объяснять, ни бороться. Еще вдох и казалось, сгорю дотла. Звезды падали за ворот, как раскаленные искры.

Мы странно с Данилом оказались рядом, отравившись чувствами друг к другу. Теперь я понимала, что от любви не приходится ждать ничего хорошего. Она способна лишь ломать, крошить кости, пережевывать тебя, а потом сплевывать, как расходный материал.

Головокружение усилилось.

— Тебе плохо? — всполошился Данил. — Марта… я. Черт! Держись!

Потрошитель взял меня на руки, стараясь не потревожить запястье, а так же свести касание наших тел к минимуму. Заглянув ему в лицо, я заметила все тоже отвращение, что ударило в душу несколько ранее, хорошенько приправленное злостью и растерянностью.

— Я могу идти сама, если тебе так противно до меня дотрагиваться!

— Не можешь. — Угрюмо покачал головой он.

Напружинившись в ожидании следующего оскорбления, я готовилась отразить атаку, но ее не последовало. Данил шел быстро и старался минимизировать тряску при каждом движении. Любое содрогание отзывалось в руке новым приступом боли.

Поначалу я дала себе зарок не расслабляться, но уже через несколько минут потерпела поражение. От теплоты рук Потрошителя, его тихого дыхания и противоестественного чувства безопасности, несмотря на случившееся, я задремала, пристроив голову на груди, как горячо любимого, так же и столь ненавистного мужа.

* * *

— Ты клялся, что избавиться от него будет проще простого! — сказал мужчина довольно строго и с изрядной долей обвинений в голосе.

На нем был длинный темный плащ, который полностью скрывал не только тело, но и благодаря капюшону — лицо. И если на первый взгляд можно было усомниться в его высоком происхождении, то взглянув внимательнее — никаких сомнений не оставалось. Мужчина мог вполне сойти за безродного, если бы не изящная ткань плаща, на драгоценность которого указывала не только золотая нить, вплетенная в выбитый рисунок, но и россыпь алмазной крошки по кромке одеяния.

— Так и должно было быть! — процедил сквозь зубы Макс.

Все его тело ныло от множественных ранений, да еще и регенерация шла не так быстро, как ему хотелось. Потрошитель был в бешенстве! Он еле сдерживался, чтобы не завопить в голос, как простая, мягкотелая баба, стоило только неумелому слуге вновь вернуться к извлечению щепок из его спины. Единственное, что Макса сдерживало — нежелание получить еще один существенный удар по эго.

— Что же пошло не так? Просвети меня, пустой мальчик.

Макс бессильно сжал кулаки в немом приступе ярости. Неуместный разговор с главой совета существ выматывал, заставляя тратить крохи накопленных сил совсем в неподходящее русло.

Силой воли Потрошитель приказал себе разжать побелевшие от напряжения пальцы, выпустить льняную простынь, что уже успела пропитаться вытекшей из ран кровью и нацепить маску радушия:

— Все шло по плану. Я почти прикончил его, — хмыкнул он, прикрывая глаза от нахлынувшего удовольствия при одном воспоминании о случившемся.

Макс замолчал, а глава, казалось, даже благосклонно позволил ему мимолетную паузу, чтобы собраться с мыслями. Когда же Потрошитель вновь заговорил, его лицо искривилось в яростной гримасе, обезобразив некогда привлекательные черты.

— Но потом в нем забурлила сила! Клянусь, не знаю, откуда она взялась! Я позаботился о том, чтобы отправить Туан-де подальше. И это ослабило выродка! — Он, скривившись, сплюнул. — С потолка просто посыпались золотые искры! Поначалу я даже ослеп от яркого света, а потом братец словно с цепи сорвался! Таким я его еще не видел никогда!

— Хватит причитать, — безапелляционным тоном оборвал мужчина. — Скажи лучше, зачем ты мне такой хилый нужен?

— Без меня вам не подобраться к власти в клане.

— Ты настолько в этом уверен, пустой мальчик? — сарказм, казалось, так и сочился из него, разливаясь по комнате ядовито-сладким ароматом.

— Вы будете править через меня, если поможете свергнуть брата, — старался унять раздражение Макс, тщательно подбирая слова. Он находился в убежище совета существ и сейчас совсем не имел преимуществ для открытого высказывания недовольства. — Как и было оговорено.

— А что если я получу это и так? Заручившись, например, поддержкой законного наследника?

Слуга молчаливо вынул последнюю щепку и принялся обрабатывать поврежденные участки кожи Потрошителя темно-зеленой вязкой смесью. По воздуху поплыла болотная вонь.

— Он никогда не пойдет на это, — ответил Макс.

— Возможно, — глава, казалось, стал скучать и совершенно потерял интерес к продолжению разговора. — Но кто знает точно? Теперь, пустой мальчик, того, что ты обещаешь, недостаточно.

Он встал с глубокого кресла, что придвинули поближе к кровати, и направился к выходу.

— А если вместе с властью я отдам вам Знающую? — открыв свой последний козырь, Макс затаил дыхание.

Глава застыл на месте. Вопреки балахонистому одеянию стало заметно, как напряглись мышцы его спины.

— Знающую? — переспросил он, медленно обернувшись.

— Я знаю, что на совет уже с полвека не работали истинные Знающие, — ухватился за появившийся интерес мужчины, Макс. — Представьте, какие перед вами откроются возможности, если Знающая будет подвластна вашей воле…

Несколько мгновений глава хранил молчание.

Холодный пот выступил на шее Макса. Сбившись с дыхания, Потрошитель судорожно пытался придумать новые пути для отступления. Ведь если глава не пристанет на его сторону…

— И ты согласишься настолько просто отдать мне такое сокровище?

Скрепя сердце, Макс, слабо кивнул. В этой неудобной позе, лежа на кровати перед главой, он чувствовал себя не только уязвимым, но и униженным!

— Я сделаю все возможное, чтобы утолить желания моего союзника, — туманно ответил Потрошитель.

За годы жизни в поселении он отлично научился скрывать истинные намерения и теперь надеялся, что его умение не дало сбой.

— Хорошо, — довольно отозвался глава. — Твое подношение принято, пустой мальчик. Я помогу тебе свергнуть законного наследника, в обмен на власть и Знающую.

Макс еле сдержался, чтобы не выпустить с шумом воздух, выдав облегчение, что тут же охватило каждую клетку его тела.

— Как только я стану Туан-Риппом, Знающая будет работать на вас.

— В этом нет необходимости.

— Что? О чем вы? Мы же только что договорились, что Знающая нужна совету!

— Нужна, — кивнул глава. — Но разве я говорил, что в качестве союзника?

Макс оторопело уставился на мужчину. Черный провал вместо лица, что создавала тень от капюшона, казалось, высасывал все тепло из комнаты.

— Тогда в качестве кого? — поинтересовался Потрошитель, чувствуя, как по позвоночнику пронеслась дрожь — предвестник плохих новостей.

— Не столь важно, — отмахнулся глава. — Мне не так нужна Знающая, как ее сила и ты только что согласился преподнести ее на блюде.

* * *

Полноценно бабушка Стася в моем сне так и не появилась. Я уже начинала скучать и откровенно беспокоиться о ней. Не хватало поддержки и доброго совета.

Лишь сквозь темноту меня обласкал спокойный бабулин голос:

— Тот, кто прощает, тот и прощен. Кто отдает, тот одарен с лихвой. Помни, девочка моя.

Сон был неспокойным, вязким, неприятным.

Открыв глаза, я чувствовала себя еще более уставшей, чем до предположительного отдыха. Хоть одно радовало — голод не проснулся. Осмотревшись, поняла, что проспала все наше предположительное возвращение на остров.

Только повернув голову, увидела Данила, что приютился в кресле рядом с кроватью и внимательно следил за каждым моим движением. Усталость, что пролегла серыми тенями под глазами, придавала его лицу устрашающее выражение. После вчерашнего я совершенно не знала, чего ждать от Потрошителя.

— Проснулась? — просипел он, бесшумно направляясь ко мне. — Полежи еще чуть-чуть я сменю повязку.

Говорить с моим новообретенным сумасшедшим мужем совсем не хотелось. И хоть сердце щемило от его близости, а узел после обряда обдавал руку теплом, но упрямство и обида были сильнее. Да и не знала я, что можно сказать. Его вчерашняя несдержанность и ярость, выплеснувшиеся на меня, сильно ударили. И хоть и понимала причину злости Данила, даже соглашаясь с тем, что она лилась на меня в какой-то мере справедливо, но больно было все равно. Поэтому я просто молча наблюдала за осторожными движениями Потрошителя, не комментируя и не отвечая.

Размотав тугую повязку, стараясь наименьшим образом тревожить кость, он нахмурился, переводя непонимающий взгляд с руки на мое лицо.

— Почему ты не исцелилась?

— Ты меня спрашиваешь? — фыркнула в ответ. — Я в этих делах новичок, не забыл?

— Мне это не нравится.

— Удивил, так удивил. Я уж стала думать, что ты кайф от моей боли получаешь.

Потрошитель пристыжено склонил голову:

— Марта, я хотел бы поговорить про вчерашнее. Понимаешь, я…

— Нет.

— Что, «нет»?

— Я не хочу с тобой говорить об этом, — воспротивилась, упрямо поджав губы.

Данил даже спорить не стал, лишь ответит угрюмым взглядом. А потом поспешно наложил новую фиксирующую повязку.

— Собирайся. Мы навестим Майатму. А заодно и Вацика.

— Зачем?

— Понравилось ходить с переломом? — язвительно поинтересовался муж. — Или тебе доставляет удовольствие маячить перед моими глазами явным напоминанием об ошибке?

Когда я ничего не ответила, отвернувшись, чтобы справиться с вновь подступившими слезами, Данил устало вздохнул.

— Вацик — лекарь. Он сделает тебе только лучше. Я даже не знаю, правильно ли наложил шину. Да и исцеление что-то запаздывает. Надо выяснить, в чем дело.

За вспышками гнева в голосе Данила звучало раскаяние и стыд. Я уже стала привыкать к такому тону. А вот к тому, что наши отношения сделали такой крутой поворот — привыкать не хотелось. Не став перечить Потрошителю, послушно поднялась с кровати, решив собраться по-быстрому. Так, как хотелось, вновь не получилось. Из-за травмы руки все движения были замедленными и неловкими, а привычные бытовые ритуалы давались с трудом. Скрипя зубами пришлось принять помощь Данила.

После того, как умылась, он помог мне одеться, позаботившись, чтобы при этом свести движения в сломанном запястье к минимуму. Надо же. Даже где-то удобную мне одежду раздобыл. Черные джинсы, теплый свитер и кроссовки. Та, в которой притащил меня на остров, вновь исчезла, точно без следа. И если обувь пришлась впору, то джинсы и свитер оказались великоваты. То ли я вновь потеряла в весе, то ли Данил ошибся с размером. Короткая стрижка избавила от необходимости заплетаться. Потрошитель мой новый облик никак не прокомментировал, только каждый раз, когда натыкался взглядом, хмурился.

Как только собралась, муж, словно маленькую девочку, накормил меня с ложечки. Если ранее действия Данила я обязательно приняла бы за трепетную заботу, то сейчас они воспринимались откровенной насмешкой. Ведь раздражение и недовольство все еще горело в его взгляде. Обмануться добродетелью мужа не получилось.

Конечно, я никогда не верила в любовь с первого взгляда. Или же, как у нас, с первого укуса во время секса. Но рядом с Данилом мне почему-то стойко хотелось верить в чудеса. Сейчас же иллюзии разбились вдребезги, царапая изнутри, словно неистово пытались выбраться наружу из грудной клетки.

Мама всегда предупреждала, что чем выше ты взлетаешь, тем больнее придется падать. Поэтому лучше всего не очаровываться, дабы не разочароваться. Ее слова я не воспринимала всерьез, а сейчас поняла, как горьки последствия собственной беспечности.

То, что отношения с Потрошителем серьезно испорчены, не сомневалась. Эта новая реальность была горше полыни, отдавала терпкостью на языке и тяжестью на сердце. Но я абсолютно точно знала, что от нее никуда не деться, поэтому придется принять все, что уготовила злодейка-судьба.

Глава 14

Когда слабость мучила сразу после ритуала отсечения части силы — я отнеслась довольно спокойно, решив, что это нормально. Когда с увеличением расстояния между мной и Данилом, состояние становилось все хуже и хуже, тоже старалась не слишком нервничать, благодаря бабушке, вполне понимая природу этого явления. А вот когда оказалась на острове рядом с мужем и странная слабость не только не прошла, но и усилилась — по-настоящему забеспокоилась. Поэтому и в поселение согласилась идти, не сопротивляясь и не устраивая скандалов.

Хотя, честно говоря, выяснять отношения с Данилом, было последним, что мне хотелось. Слишком подобное выматывало, безжалостно высасывало изнутри.

Из дому мы вышли ближе к полудню. Солнце хоть и стояло в зените, но уже не так грело.

Холода я не ощущала. Не потому что мистическая сила все еще согревала, как раньше, а скорее от того, что легкий озноб в последние сутки стал моим постоянным спутником.

Как ни сжимала зубы, стараясь не выказывать слабость, а все равно спотыкалась почти на каждом шагу. Данил хмурился и постоянно порывался помочь. На что неизменно получал возмущенное шипение и нехотя, но соглашался с моим категоричным отказом добровольно принять от него хоть что-либо.

Пусть это выглядело по-детски глупо, но справиться с эмоциями было не по силам. И сама толком не знаю, почему меня так сильно задело его вчерашнее поведение! Ведь вполне могла объяснить и злость, и обиду, и несдержанность! Да и дело было совершенно не в том, что Данил в порыве ярости сломал мне руку, понимала, сделал это, не рассчитав сил. Конкретно на это — обиды не чувствовала. По крайней мере, вполне могла простить подобную неприятную случайность, зная, как трудно Потрошителю удерживать контроль. Но вот отчуждение, что самостоятельно посеял Данил между нами — болело в груди гораздо больше, чем сломанное запястье.

Если вчера я еще порывалась все объяснить мужу, развеяв нелепые обвинения и даже… признаться в чувствах, которые меня все еще пугали… Между прочим, впервые в жизни сказав человеку, а тем более нечеловеку, о любви. То, получив резкий отказ в диалоге, почувствовала, будто внутри горят мосты, сжигая всю мою решимость, смелость и открытость.

Сегодня же упрямство играть в молчанку лишь возросло. И как Данил не пытался вызвать меня на разговор, не поддавалась. Знала, что он терзался, съедаемый чувством вины, но облегчить участь не спешила. Глупая обида и гордость пресекали все мои благие намерения на корню.

Так «сложность» между нами с каждой минутой только набирала обороты.

Шли в напряженном молчании, погруженные в собственные тяжелые размышления. И хоть я могла чувствовать, что мистическая связь вновь возвращала свои права, но, несмотря на это, ближе мы не становились. Между душами образовывалась стена отчуждения, что крепчала с минуты на минуту.

Подобное на самом деле рвало мне сердце, а усмирить гордыню и сделать шаг навстречу все же не помогало. От собственного упрямства было тошно.

Когда же я, небось, в сотый по счету раз споткнулась, чуть не вспахав носом землю, Данил не выдержал.

Он быстро подхватил меня на руки так легко, точно я ничего в общем-то не весила. На все недовольства отозвался таким глухим и злостным рычанием, что не внять предупреждению было невозможно. Поэтому я, картинно надув губы и отвернувшись в противоположную сторону, замолчала, приняв его помощь. На самом деле, украдкой радовалась, тихо втягивая запах моего (моего ли?) мужчины, что в этот момент почему-то сделался особенно ярким, насыщенным и приятным.

За одну возможность повернуть время вспять я готова была сделать, что угодно. Тогда обязательно приняла бы правильное решение, оставшись с Данилом в постели той ночью! Или же отказала бы Максу, не спасовав перед его умелой манипуляцией моим страхом, постаравшись вернуться в хижину и предупредить мужа об опасности. Возможно, удалось бы избежать этого холодящего кровь отчуждения, что вросло стеной между нами?

Но способа прокрутить время, словно на киноленте, не было. Поэтому даже предположение подобного ощущалось горечью на языке, как несбывшаяся мечта.

А сама мысль, что я до сих пор готова ринуться в омут с головой, наплевав на собственные интересы, обиды и гордость — вызывала густое раздражение. Если бы эмоции можно было видеть и осязать, то вокруг меня светилась бы плотная, красная материя.

Боль. Ярость. Уязвимость. Обида. Тщедушие. Сожаление. Упрямство.

И хоть я втайне наслаждалась столь минимальной близостью к Потрошителю сейчас, но ни за что на свете не стала бы признаваться в этом.

Хорошо, что Данил не задавал глупых вопросов, не подначивал и не пытался задеть меня. Только за это испытывала к нему крепкую благодарность. А вот за попытки держаться от меня как можно дальше, сводя контакт наших тел к минимуму, любая благодарность растворялась, словно дым. Если бы Потрошитель мог, я уверена, он нес бы меня на вытянутых руках! Его мышцы сковало такое напряжение, а на лице застыло мучение, что хотелось влепить хорошенькую оплеуху, лишь бы стереть даже воспоминания о подобном. Увы, я прекрасно знала, что Данил не испытывал физических затруднений, неся меня, и понимание того, что одно случайное касание вызывает в нем столь сильные негативные эмоции — убивало. Когда же я успела стать ему настолько противна?!

Лес вскоре закончился. Под ботинками Данила зашуршали мелкие камни. Мы вышли на каменистую часть острова, туда, где я впервые встретила Макса, когда пыталась убежать.

Сорвался колючий ветер.

Его безжалостные поцелуи обжигали мое лицо и ладони, что не были скрыты рукавами парки. Поежившись, я плотнее вжалась в Данила, пытаясь удержать хрупкое тепло, и на этот раз он не отказал мне в этом. Лишь сжал зубы так, что стало слышно их скрип. Наплевав на уязвленную гордость, прижалась щекой к груди Потрошителя, слушая его сердце и наблюдая за окружающей нас природой.

За очередным валуном было небольшое углубление, прикрытое завесой изо мха. Если бы Данил специально не принес меня сюда, никогда бы не догадалась, что камень так удачно мог скрывать вход в пещеру.

Мы едва спустились в темноту провала, как под ребра меня вновь пнул удушливый страх. Боязнь замкнутых пространств никуда не делась.

— Видимо, даже монстры, как я, могут страдать клаустрофобией…

— Не бойся. — Тут же отозвался Данил. — Я с тобой.

Неужели я сказала это вслух?! Как же неловко делиться с кем-нибудь страхами… Особенно с тем, кто сначала показал тебе кусочек возможного рая своей заботой, а потом решил опустить в ад, ненавидя.

— Другим способом в поселение не попасть, поэтому просто доверься мне и закрой глаза.

— Все равно будет темно, даже если закрою.

— Я знаю, — Данил скользнул почти невесомым поцелуем по моей макушке. А может, это просто был ветер… — Тебе нечего бояться рядом со мной. Закрой глазки, скоро появится свет, я скажу тебе, когда сможешь оглядеться.

Отвратительная дрожь охватила тело. Чтобы хоть как-то успокоиться, последовала совету Потрошителя, крепко зажмурилась и сосредоточилась на звуках его ровного дыхания.

— Почему мы спустились под землю?

— Потому что только несколькими подземными ходами можно пробраться в поселение с острова и обратно. Эту древнюю систему создали наши предки и она вполне справляется со своей главной задачей.

— Какой?

— Безопасность.

Данил замолчал и в тишине, где только эхом отзывался звук его шагов, я смогла различить редкий перезвон капель.

— Вода поблизости?

— Да.

— Здесь есть подземные источники? — любая тема хорошенько помогала отвлечься от страха, только вот Потрошитель не был настроен на разговоры, отмахиваясь односложными ответами.

— Нет.

— А точнее? — начала злиться я.

Данил хмыкнул:

— Не думаю, что ты хочешь знать точнее.

— Хочу.

— Уверена?

— Да, говори уже! — И почему единственный мужчина, который вызывал во мне буйство страсти, меньше чем за одну минуту мог довести до состояния белого каления?

— Она над нами.

— В каком смысле? — похолодела от догадки.

— Тайный ход проложен под озером.

Данил оказался прав — лучше мне этого было не знать. От мысли, что над головой не только тонна земли, но еще и не пойми столько воды тут же поплохело.

— Успокойся, Марта, — попытался неловко утешить Потрошитель. — Конструкция крепкая, ничего тебе на голову не свалится.

Обрадовало слабо.

Богатое воображение мгновенно нарисовало картинки, что именно и как может свалиться мне на голову.

И лишь когда Данил, устало выдохнув, стал поглаживать одной рукой мою спину, ненавистная паника немного улеглась. Такая простая ласка подействовала не хуже крепкого успокоительного.

Удивительно, как точно Потрошителю удавалось прочесть мои эмоции, желания и потребности. Что еще раз доказывало — связь окрепла. Я вновь стала ощущать призрачную нить, растянувшуюся между нами, а вот ничего другого, особенного и захватывающего — нет. И силы не возвращались. Тревожный колокольчик не прекращал внутри меня звенеть, напоминая про выматывающую усталость.

— Открой глаза, Марта, — наконец, разбил угнетающую тишину голос Данила. — Теперь можно.

Первое, что увидела — разноцветные пятна. Приглядевшись, поняла, что это светлячки. Они словно живые маячки освещали нам дорогу. Как завороженная наблюдала за плавными движениями света, разноцветными отблесками на стенах.

— Как красиво, — выдохнула восторг, повернувшись к Потрошителю.

Он улыбался.

Невольно отметила, что видела его улыбку впервые после той ночи.

Осознание, что все время пока я любовалась игрой светлячков, Данил разглядывал меня — заставляло краснеть. За то страх исчез.

— Мне приятно, что тебе нравится.

— Очень.

Подземный ход оказался не таким ужасающим, как я себе представляла. Пологие с неровными каменными выступами стены — не давили замкнутостью. Плечом к плечу здесь могло спокойно уместиться пять таких же шкафообразных Потрошителей, как Данил. Воздух, вопреки ожиданиям, не был затхлым.

Кое-где из стен выступали острые камни разной величины. Я не слишком разбиралась в классификации полудрагоценных пород, но догадалась, что этот подземный ход был своеобразным пристанищем некоторым из них. Например, агату и янтарю.

Стены блестели влажностью. Осматриваясь, невольно напряглась, ожидая, когда же, наконец, увижу подтверждение близости озера и испугаюсь. А разглядев, забыла обо всем, кроме восхищения.

Полупрозрачные, переливающиеся всеми цветами радуги от близости светлячков, капли медленно стекали по стенам. Только двигались они не в привычном для знакомых с законами физики направлении, а наоборот, поднимались, лаская камни, вверх и терялись из виду в туманной мгле.

— Офигеть.

— Тоже самое и я подумал, когда впервые здесь побывал. — Хмыкнул Данил.

Я заинтересовано вгляделась в его лицо, особенно не ожидая никакого продолжения. Потрошитель и раньше не был разговорчивым, а уж теперь и вовсе отдалился.

— Мне было четырнадцать и это случилось после первого оборота. — Поделился он, чем несказанно удивил меня. — Отец привел меня сюда, чтобы показать остров, будущие владения и рассказать, какую ответственность вскоре взвалит на мои плечи. Не скажу, что обрадовался новости стать Туан-Риппом, но подземный ход мне понравился.

Застыв в его руках, я даже дышала через раз, боясь спугнуть эту неожиданную откровенность.

— А дальше началось бесконечное обучение всему, что будет полезно будущему правителю, — проглотил горький смешок он. — Не скажу, что я когда-нибудь вообще мечтал о власти. Все во мне бунтовало против решения отца, но, боясь, его разочарования, терпеливо шел путем, который он мне выбрал. Терпения хватило до восемнадцати. Именно тогда я сбежал с острова на материк, а потом и за границу, решив начать новую, ничем не запятнанную жизнь. Без ответственности, Потрошителей, долга и обязанностей.

Данил прятал взгляд, глядел только перед собой, словно стеснялся или робел при мысли, открыто посмотреть на меня. Его лицо застыло в маске равнодушия, а глаза словно остекленели, ничего не выражая. Но внутреннее чутье подсказывало мне, что это далеко не так, как казалось на первый взгляд. Внутри Данила бушевали нешуточные эмоции, главенство над которыми взяла боль.

Мне хотелось его утешить, как-то облегчить страдания, но я не знала, какова будет реакция на этот порыв и что именно делать. Поэтому не перебивала и не пыталась влезть в душу Потрошителя глубже, чем он решил вдруг меня впустить.

— Поначалу отец был в ярости. Он угрожал лишить меня всего, если не вернусь в поселение. Но я давно планировал что-то подобное и успел обзавестись хорошими сбережениями, главным образом благодаря тому, что нашел залежи янтаря на острове и наладил систему поставки камней на материк. Угрозы отца оказались бессмысленными. Деньги у меня были, а власть не привлекала. И только Майатма смогла убедить его дать мне шанс пожить так, как хочется. Жрица была уверена, что я не только сам вернусь, но и приму все древние обычаи нашего народа. Она оказалась права, — саркастически заметил он. — По крайней мере в том, что я сам настоял на обряде Посвящения между нами.

Горечь, с которой он вспомнил вдруг про нашу своеобразную свадьбу, показалась неправильной. От этих простых слов мне не должно было быть так больно, но… Неужели уже жалеет?

— Уехав тогда в Прагу, решил, что смогу начать все сначала. И я ведь, Марта, наладил свою жизнь. Учеба, вечеринки, развлечения, свобода… У меня было все, что только не пожелаю. Но вот периоды жажды, которые наступали с завидной периодичностью, раз в полгода, а то и чаще для обычного Потрошителя, становились все труднее и труднее. За десять лет вдали от клана, стало сложно сдерживать инстинкты, агрессию и не выдать своего происхождения. За границей у меня не было такой поддержки существ, как здесь. Да и непонятная тоска появилась. Тянуло сюда, как магнитом. И когда Макс в очередной раз пригласил меня попробовать пожить здесь, приглядеться к налаженной системе отбора кандидатов для жажды, испытать жизнь под прикрытием, как он это называл, на себе — я неожиданно согласился.

Сердце гулко билось, отдаваясь громким стуком в висках, отчего казалось, что не только Потрошитель прекрасно слышит это волнение, но и пещера полнится эхом от шумящей во мне крови.

— Знаешь, я ведь никогда не признавал легенд, традиций и обрядов Потрошителей. Но хватило одной встречи с тобой, чтобы кардинально изменить убеждения. Марта, ты все изменила, перевернула мой мир вверх дном. Послужила катализатором того, что я раньше категорически не принимал, а сейчас погряз с головой. Ты — причина всех моих изменений. Того, что я принял наследство и все вытекающие из этого решения.

Печаль в его голосе безжалостно рвала меня на куски. Теперь я бы использовала маховик времени совершенно для иной цели — никогда не попадаться на пути Потрошителя, чтобы не испортить его прекрасную, свободную от меня жизнь.

— Мне жаль.

— О чем именно?

— Жаль, что ты выбрал не ту девушку, — не сдерживая обиду, выдавила я. — Неправильную девушку, которая не соответствует твоим ожиданиям.

— Марта…

— Не волнуйся. Я прекрасно помню условия нашего псевдобрака. Потерпи еще чуть-чуть.

Данил ощетинился. Я отчетливо ощутила нервную дрожь, что прокатилась по его телу, но упрямо выпустила наружу признание, что давно уже мешалось противным комом в горле.

— Понимаю, что до третьего полнолуния осталось еще уйма времени, но зато потом ты будешь свободен от мучений под именем Марта! И сможешь упиваться своей свободой так, как только пожелаешь, а еще забыть меня, как страшный сон! В Праге, Лондоне или у черта на куличках — мне все равно!

— Я не хочу забывать!

— Нравится извращенно прокручивать болезненные воспоминания? — зло огрызнулась я. Человеческая истина гласила, что лучшая защита — нападение. Я никогда ею не пользовалась, а вот сейчас, как фурия, ринулась в словесную атаку, лишь бы понизить градус разочарования в груди. — Твое дело. А я с удовольствием забуду все, что связано с этим проклятущим островом! Может, Майатма мне даже поможет в этом? Как думаешь? Есть у вас особый обряд чистки сознания? О, а может, ты сам мне мозги промоешь?! Я же видела, ты прекрасно с таким справился!

— Что, не терпится избавиться от меня? — рычание эхом отбилось от стен и вернулось к нам, усиленное втрое. — Да, женушка? Хочешь вернуться обратно к своему любовничку и испытать его садистские наклонности? Тебе этого не хватает, да?

— Какой же ты идиот!

— Согласен. Идиот, что вдруг решил открыться перед той, кому это нафиг не надо! Неужели нельзя было притвориться, что тебе не все равно?

Я задохнулась от негодования.

— Так зачем ты затеял этот разговор, раз я такая бездушная тварь?!

— Сам не знаю, — вздохнул, успокаиваясь, Потрошитель. — Хотел рассказать тебе о себе больше. Сблизиться что ли…

— А я вновь не оценила, — оскалилась я.

Нападение, как средство защиты от боли не срабатывало. Становилось только хуже. Я понимала, что зря выплескиваюсь ядом на Данила, но остановиться уже не могла. С Сергеем мне всегда удавалось найти компромисс, остаться спокойной и уравновешенной, а вот рядом с Потрошителем все шло наперекосяк, точно из гранаты резко выдергивали чеку, а я взрывалась злостью без предупреждения.

— Ты меня совсем не знаешь, Марта.

— А ты меня, можно подумать, знаешь?! — парировала в ответ.

Потрошитель ускорил шаг.

— Я знаю, что ты бежишь от внимания со стороны, любишь уединение, ешь овсяные хлопья с шоколадным молоком по утрам, полностью растворяешься в рисовании и теребишь волосы, когда нервничаешь. Теребила, — поправился он, окидывая меня снисходительным взглядом. — Сейчас уже дергать не за что.

— И откуда же такие сведения, позволь спросить, о великий и ужасный Туан-Риппа?! Следил за мной?

— Наблюдал, — скрипнул зубами он.

— Плохой из тебя наблюдатель.

В десятке метров от нас уже можно было разглядеть дневной свет, что пробивался в пещеру через идеально круглое отверстие.

— Это еще почему?

— Потому что ты не разглядел главного.

— И чего же?

— Того, что мы несовместимы, придурок! — от безысходности стукнула кулаком о его грудь.

Данил даже бровью не повел. С таким же успехом я могла пристроиться долбить каменную стену.

— Перестань ругаться, Марта. Иначе мне придется тебя выпороть.

На это заявление во мне должно было подняться мощное возмущение, но вместо него, тело затопил жар возбуждения.

Потрошитель шумно втянул носом воздух и зарычал:

— Тебе понравилась эта идея? Оскорби меня еще раз, и я приведу ее в исполнение прямо здесь и сейчас.

Я заставила себя проглотить колкость, что рвалась в ответ. Потрошитель пригнулся и мы вышли наружу.

Поначалу меня ослепил яркий свет, но глаза быстро привыкли.

Каменный берег у озера ничем не отличался от того, что я видела на острове. Разве что не был таким пустынным. Между камнями кое-где пробивалась желтая трава, а поверхность валунов оказалась покрыта пушистым ковром мха.

Данил передвигался быстро, казалось, пытаясь преобразовать злость в скорость. Совсем скоро озеро и каменистый берег скрылись из виду, сменившись густым пролеском. Несмотря на осень, деревья в своем большинстве здесь все еще не пожелтели.

— Почти пришли, — соблаговолил сообщить Потрошитель.

Несмотря на его предупреждение, ничего необычного я не заметила. Лес оставался лесом, без признаков обитания. Правда, стволы деревьев оказались настолько огромными, что даже впятером, взявшись за руки, их вряд ли удалось бы обхватить в объеме.

Около одного из стволов Данил остановился, аккуратно поставил меня на ноги, придерживая одной рукой, и свистнул. Тут же все вокруг пришло в движение.

Воздух наполнился гулом, я никак не могла отыскать его источник, пока в опасной близости к нам из ниоткуда не появился мужчина.

— Приветствую тебя, Туан-Риппа, — склонился в поклоне он.

Запрокинув голову, я поняла откуда незнакомец взялся. Просто-напросто спустился с дерева. Снизу не особо возможно было рассмотреть странные конструкции, что виднелись вверху, закрепляясь на деревьях и между ними. И я быстро бросила это занятие, переведя заинтересованный взгляд на мужчину. Тем более что голова от усилий понять, как все здесь устроено, стала кружиться.

— Здравствуй, Вацик, — заметив мой интерес, Данил нахмурился. — Познакомься, это Марта.

— Рады приветствовать тебя дома, Туан-де, — улыбнулся мужчина.

— Э-э-э, — растерялась под напором искренней радости, что так и сочилась из Вацика. — С-спасибо.

Он был такой же мощной комплекции, как и Данил, правда, немного ниже ростом. Рассматривая Вацика, я пришла к выводу, что все Потрошители не хилого телосложения. Вспомнив, что он лекарь клана, удивилась. Мужчина совершенно не был похож на доктора в том понимании, в котором я представляла эскулапов. Загорелый, с натруженными руками, он скорее смахивал на рабочего или воина, но никак не соответствовал категории ученых, которые жизнь посвятили исследованиям медицинских теорий. А может, все дело было в том, что человеческая медицина разительно отличалась от методик Потрошителей. Уж мне-то это точно было неведомо. По крайней мере, пока.

— Если ты закончила с осмотром, то я предлагаю подняться в поселение, — прорычал сквозь зубы Данил.

Он собственнически положил руку чуть ниже моей талии, исподлобья следя за реакцией Вацика. Неужто ревновал?

— Гх-м, — скрыл за кашлем смех мужчина. В его голубых глазах горело веселье. Он пригладил светлые волосы, что были убраны в аккуратный хвостик. — И, правда, пойдемте, Майатма уже извела всех вокруг своим нетерпением. Она вас еще с ночи ждать начала. А ты же знаешь, — кивнул он Данилу, — какова жрица в ожидании.

Потрошитель хмыкнул, улыбнувшись краешками губ.

— Держись крепче, — сказал он, притягивая к себе. — Обними меня ногами и ухватись за шею.

Именно так я и сделала. Сжала бедрами талию Данила, сцепив лодыжки за его спиной, одной рукой ухватилась за шею, а травмированное запястье опустила вдоль тела, чтобы случайно не получить новый залп боли.

— И, Марта…

— Да?

— Постарайся не упасть, — приказал Потрошитель. — Летать я не умею.

Не дав мне опомниться, Данил подпрыгнул, ухватился за толстую веревку, подтянулся и стал карабкаться наверх, аккуратно, чтобы я не стесала спину о кору, но быстро. Каждое его движение я чувствовала будто собственное. Дрожь опаляющего и так некстати появившегося возбуждения смешалась со страхом высоты. Закусив губу, сосредоточила взгляд на отдаляющейся земле, лишь бы переключить внимание на что угодно, кроме Потрошителя. Огненные волны накатывали одна за другой, не давая мне даже секунды на передышку. Наши тела были непозволительно близко и в довольно провокационной позе. Через три вдоха я чуть не захлебнулась эмоциями. Ощутив твердое подтверждение ответного желания мужа.

Вацик двигался на небольшом расстоянии от Данила, страхуя.

Подъем по стволу не продлился долго. Совсем скоро Потрошитель в последний раз подтянулся и запрыгнул на подвесной, деревянный мостик. Конструкция шаталась, но выглядела довольно крепко.

— Отпусти. Пойду сама, — с шипением вытолкнула из себя.

Было стыдно от мысли, что Данил благодаря обостренному нюху прекрасно учуял мое возбуждение.

— Так будет быстрее, — огрызнулся он. — Не ерзай.

Потрошитель двинулся по мостику.

— Нам в другую сторону, — остановил его Вацик.

— Разве ты не собираешься ее осмотреть?

— Майатма настояла на том, чтобы Марту привели к ней. А я привык прислушиваться к желаниям своей жены, — пожал плечами мужчина.

— Черти знает что творится, — проворчал Данил, но послушно зашагал вслед Вацику.

Немного справившись с эмоциями, я смогла разглядеть местность, куда попала. Мост, по которому быстро передвигались мужчины, оказался лишь крохотной частью огромной системы подвесных дорог. Вокруг толстых стволов были прикреплены домики, они размещались на разных уровнях. Из-за изящества и продуманности даже самых мелких деталей, как-то резьбленные знаки и символы на крыше и стенах домов, весь воздушный город, как про себя обозвала эти приспособления я, выглядел нереальным и волшебным.

Взгляд то и дело натыкался на других обитателей поселения, что выходили из домов и молча приветствовали нашу странную, как ни крути, процессию. В основном это были мужчины, такого же спортивного телосложения, как и Данил, их одежда почти ничем не отличалась от одежды Вацика. Штаны из мягкой, по виду, кожи, холщевые рубашки и кожаные жилетки. Женщины попадались редко. За весь путь удалось увидеть всего две. Обе прятали взгляд, одеты были в длинные мешкообразные платья. Наверняка, если вспомнить разговоры Данила об их некой старомодной системе взаимоотношений между мужчинами и женщинами, последние были заняты суто хозяйскими делами. Детей по пути вообще не заметила.

Муж резко затормозил, дернулся остановившись, чем резко вывел меня из размышлений.

— Здравствуй, сын.

От этого глубокого мужского тембра, наполненного властностью и силой, по позвоночнику тут же пробежались мурашки.

— Здравствуй, отец.

— Рад приветствовать твою пару в поселении.

— Спасибо, — сухо отозвался Данил.

Я старалась вывернуться из обжигающих и слишком железных объятий Потрошителя, но ни одна попытка не увенчалась успехом. Муж держал настолько крепко, точно от этого зависела успешная возможность его последующего вдоха. Да еще и руки опустил ниже, придерживая меня аккурат за ягодицы. Какой же прекрасный вид открывался его отцу! От стыда впору было задохнуться.

Единственное, что удалось, вывернувшись, обернуться, чтобы посмотреть на главу клана и по совместительству отца моего законного по меркам Потрошителей супруга.

— Ты нас не представишь? — изогнул в удивлении седые брови мужчина.

По человеческим меркам он был красив. Да и не по человеческим тоже. Хоть его молодость давно прошла. Высокий, статный, с воистину королевской осанкой, правильными чертами лица. Только вот в глазах горела столь опаляющая холодность, что мне стало дурно. То ли отец Данила отличался строгостью характера, то ли совершенно не был рад нас видеть, как говорил ранее.

— Марта, это мой отец, Гавриил, — не отводя напряженного взгляда от лица главы, проговорил он.

— Приятно познакомиться, — пробормотала я.

Гавриил даже не удостоил меня мимолетным взглядом.

Это не должно было задеть меня, но неприятные ощущения все же шевельнулись в животе. Неужели все так очевидно и выбор Данила не одобрен отцом? Еще один плюс решению освободить его от обязательств через три полнолуния.

— Нам надо поговорить, — обратился он к сыну. В интонации голоса прозвучали приказные нотки.

— Позже.

— Я имею право знать, что случилось между моими сыновьями! — вдруг вспылил Гавриил.

Тут же на его руке повисла миниатюрная блондинка. Только сейчас я заметила женщину, что прежде пряталась за спиной главы.

Только раз взглянув на нее, ощутила неловкую волну неприязни, но разобрать шла она от меня к ней или наоборот, не удалось.

— Моя жена ранена и первым делом я позабочусь о ней, — зло процедил Данил, всей своей позой, словно выказывая немой вызов силе главы. — И только потом решу, говорить с тобой о предательстве твоего, — подчеркнул последнее слово он, — сына или нет.

Женщина зашипела, бросая на Данила такие уничтожающие взгляды, что если бы они имели материальную силу, то Потрошитель был бы продырявлен.

— Успокойся, Нивлая, — рыкнул Гавриил. — Уверен, мой сын не имел в виду именно то, что сказал. Мы разберемся.

— Я всегда говорю, что думаю.

— Вину Максима никто не доказал, — огрызнулась она. — Его слово против слова моего сына! И я знаю, кому верю! Все, что твой сын говорит — полная бессмыслица! Этого просто не может быть.

— Тшс-с, Нивлая, — успокаивающе прижал к себе глава женщину. — Мы со всем разберемся.

Данил едко хмыкнул, точно и не ожидал другой реакции от родителей. Почему у них такие странные отношения?

Разбираться в деталях не было времени, но подобное откровенное неуважение и обвинение Данила вызывало во мне злость и острую необходимость поступить справедливо.

— Я могу подтвердить его правоту, — решительно вступила в разговор. — Макс рассказал мне о своих планах, прежде чем отправить в вольное плаванье озером.

Гавриил нахмурился, переведя тяжелый взгляд на меня, точно только сейчас по-настоящему осознал мое присутствие.

— Если мне будет нужно мнение полукровки, я о нем спрошу.

— Не смей! — рявкнул муж отцу и спешно ринулся с места. — Поговорим потом.

— Данил!

— Я сказал потом!

Он быстро нагнал Вацика, спокойно ожидающего в стороне, точно подобные разборки не были для него чем-то неожиданным.

— Что происходит?

Как обычно, Данил не снизошел до ответа. И лишь пройдя приличное расстояние, прошипел мне в волосы:

— Кто тебя просил выскакивать?

— Что?!

— Никогда впредь не смей влезать в чужой разговор, когда тебя не просят! Особенно, если рядом мой отец. Ты не знаешь наших порядков и правил, женщина!

— Я хотела тебя защитить!

— Я не нуждаюсь в твоей защите! — остро полоснул словами он.

— Вот и отлично! Я запомню.

Цветок обиды разросся в груди до гигантских размеров. Испытываемое возбуждение мгновенно схлынуло, угли желания превратились в пепел. Чтобы позорно не расплакаться, я сильно прикусила губу. Если бы могла высвободиться от удушающей хватки Потрошителя, непременно так и поступила. Сейчас его касания вызывали лишь боль, обиду и отвращение.

Данил замолчал, сердито засопев, но продолжать спор не стал. Хотя мне и хотелось одарить его еще несколькими сотнями обидных до одури словечек, но язык будто прирос к небу, а мысли разбежались.

Погруженная в противные эмоции, даже не сразу заметила, как приблизились к аккуратному домику и зашли внутрь.

— Здравствуй, милая, — Майатма обласкала меня радужной улыбкой прямо с порога.

— Здравствуй.

— А меня поприветствовать не пристало?!

— Я ждала тебя раньше, девочка. Затянули вы с лечением, но ничего Майатма сейчас все исправит, — засуетилась она, не обращая на будущего Туан-Риппа никакого внимания.

Потом резко остановилась и смерила Данила мрачным, как грозовая туча, взглядом. Вацик тут же ретировался, неразборчиво пробормотав что-то о том, что его заждались пациенты.

— Да и травы надо было перебрать, давно пора, — добавил себе под нос, — а все руки не доходят…

— Отпусти девочку и тоже можешь идти, Потрошитель, — небрежно махнула в сторону выхода из хижины Майатма.

— Ты меня выгоняешь, женщина?

— Называй, как хочешь.

— Это моя жена и я буду рядом с ней во время всего, что ты собралась делать! — упрямо вздернул подбородок Данил.

Его поза выражала железную решительность стоять на своем, но жрица тоже не собиралась отступать.

— Поздно, мальчик, ты об этом вспомнил, — безжалостным тоном припечатала его она. — А теперь выйди вон из моего дома, пока не ощутил гнев той, кто действительно может ответить на твою безрассудную ярость!

Сначала было Данил попытался что-то сказать, но заметив бескомпромиссное выражение лица Майатмы, сник, а потом я вновь увидела в его глазах странный блеск, который появлялся за последние сутки очень часто. В нем читалось множество эмоциональных полутонов: от стыда до раздражения и откровенной грусти.

Данил медленно, придерживая за спину, опустил меня на пол и отступил.

— Я даже разрешаю тебе повозмущаться, но за пределами моего дома, — нетерпеливо добавила женщина.

Потрошитель нахмурился, сжал кулаки в бессильной ярости и, громко топая, выбежал из комнаты. Сразу же с улицы послышался его дикий рев.

— Так и не научился справляться со своими эмоциями, — цокнула языком жрица. — Глупый мальчишка.

Она подошла к столу больше напоминающему каменный пенек с непонятными знаками, нарисованными по его периметру, и стала растирать что-то пестом в глиняной ступе.

— Но, думаю, ты скоро его перевоспитаешь, девочка. Найдешь рычаги влияния.

— Не знаю все еще нужно мне это или уже нет, — искренне призналась я.

Рядом с Майатмой легко думалось, было комфортно и безопасно. А откровения так и срывались с языка.

— Из-за того, что он применил к тебе силу?

— Нет.

Жрица заинтересовано прищурилась и я поспешила высказать наболевшее:

— Я, конечно, часто в последнее время испытывала его терпение, но вчера видела в ярости впервые. Он даже не захотел меня выслушать, перед тем, как обвинять во всех грехах! Ты не видела, как его глаза пылали ненавистью! Я-то, как дура, переживала, корила себя, что так глупо повелась на обман Макса… Данил же… Он все решил сам. Опять. Именно эта черта меня всегда убивала в Сергее! Я поклялась себе, что больше не попадусь в заложники удушливым отношениям! — Истерические нотки прорвались через лживое спокойствие. Эмоции били через край. Я впервые за многие годы готова была так легко расплакаться перед вполне чужим человеком. — А то, что так получилось с рукой… Знаю, что не специально.

— Данил часто сначала делает, а потом думает. И пожинает горькие последствия своих поступков. Он слишком экспрессивен, но только с теми, кто ему действительно небезразличен.

Она жестом указала мне на кресло, возле окна. Куда я тут же присела, ощутив слабость в ногах.

— То есть мне, по-твоему, еще и повезло?

Майатма беспечно пожала плечами, не отрываясь от своего занятия. В воздухе появился насыщенный аромат, но что именно в нем присутствовало, разобрать не удалось. Единственное, что я решила для себя — этот запах не был мне противен.

— Он научится управляться с эмоциями, если ты будешь рядом. Знаешь, ведь истинная Туан-де для правителя гораздо важнее власти над кланом. Это его сердце, душа, опора и сила. А скажи, сможет кто-то прожить без сердца?

Что-то во мне дрогнуло и смягчилось после этих слов, но ведомая упрямством, я решила не показывать виду.

— Не понимаю о чем ты.

— Знаешь, девочка, у Туанов своеобразное чувство юмора.

— У кого?

— Как Верховная жрица я должна воспитать в тебе уважение к богам, которых почитает наш клан. Но, — она весело подмигнула, — не буду. Опустим ненужную водичку и перейдем к сути. Ты же все равно не выдашь наш маленький разговор?

Ничего толком не понимая, я кивнула, соглашаясь.

Жрица продолжила:

— Если верить легендам, Туаны — божества, что создал Великий Единый Бог. Зачем он это сделал? Кто его знает… То ли от скуки, то ли на спор. Не знаю. И все бы ничего с их созданием, но пришло время, когда Туаны решили поиграть в творчество. Так появились люди.

Майатма на несколько секунд прервалась, точно собиралась с мыслями.

— Поначалу они почитали Туанов, регулярно совершали жертвоприношения, приносили дары. Но время неумолимо бежало вперед. И люди стали забывать тех, кто их создал, подношения прекратились, храмы для почитания опустели. Когда распутство и пороки заполонили людские души, гнев Туанов не знал предела. Именно тогда в наказание людям были созданы Рипперы, Потрошители, как привыкла ты слышать.

Жрица прекратила растирание, постучала мизинчиком по подбородку, точно что-то припоминая. Потом отщипнула несколько засушенных цветков от пучка трав, что висел на ленточке, привязанный к балке, кинула в ступу и возобновила движения, как и разговор.

— Туаны наделили их силой, многими мистическими талантами и чутьем узнавать души, которые необходимо наказать. Но испугавшись, что Рипперы станут вровень богам и попытаются свергнуть их с престола, перестраховались. Поэтому решили, что два раза в год, а когда и чаще, их создания будут испытывать мучения от низменных потребностей, утолять голод и размножаться. Потрошители назвали эту пытку Жаждой. Избежать мучений оказалось невозможным. Расчет был прост: либо умрешь, либо покоришься воле богов.

Жрица хмыкнула, словно рассказала, что-то смешное.

— Но и этого богам оказалось мало.

Женщина подошла ко мне, сняла фиксирующую запястье повязку, что наложил Данил, и стала медленно втирать субстанцию болотного цвета в кожу. Поначалу я морщилась от боли, еле сдерживаясь от вскриков. Рука распухла, кожа в районе запястья приобрела синюшный оттенок. Но чем дольше жрица продолжала растирание, тем дальше отступала боль.

— Чтобы контролировать популяцию и могущество их новых творений Туаны разделили их на половинки и разбросали по свету. Поодиночке Рипперы не так сильны, как тогда, если находят свою истинную пару.

Майатма еще не закончила рассказ, а я уже почувствовала существенное облегчение. От прикосновения ее теплых пальцев боль притупилась, а немного погодя и вовсе исчезла.

— Откуда вы все так уверены, что мы с Данилом и есть та самая истинная пара? — недоверчиво прищурилась я.

— Потрошитель всегда это чувствует. Сразу, как только увидит свою избранницу или избранника. Наверное, это как удар молнии. В один момент ты был самостоятельным и вполне самодостаточным в своем одиночестве, а в другой — уже не мыслишь существования без пары. И да, Марта, — предугадала мой следующий вопрос жрица, — этому притяжению невозможно противиться.

— Получается, у Данила даже выбора не было? — мрачно поинтересовалась я. — Если бы я была косая, хромая и горбатая, ему все равно пришлось бы связаться со мной специальным обрядом. Потому что я, видите ли, его истинная половинка?

— Ты перекручиваешь, девочка. У каждого есть выбор. А ты далеко не косая, не хромая и не горбатая. И Данилу очень повезло с парой, просто вам обоим нужно научиться слышать друг друга и не бояться наступать на горло собственному эгоизму.

Что-то внутри тоскливо заныло, зовя меня к Потрошителю. То ли сердце, то ли душа — разбираться не хотелось. Потерявшись в противоречивых желаниях и потребностях, я смолчала, не став развивать болезненную тему.

Когда мазь стала трескаться, Майатма просто отковырнула ногтем первую корочку, а весь остальной слой тут же превратился в зеленую пыль, исчезнув с поверхности кожи. Запястье совершенно не болело и я осторожно пошевелила рукой. Ничего необычного не чувствовалось, даже движения не были скованными. Словно кость никогда и не ломалась.

— Что это за волшебная мазь?

— Ничего особенного, — ответила Майатма. — На самом деле ты сама себя исцелила, как только осознала, что борьбу с собой надо прекращать. Запомни, девочка, брань внутри тебя приводит только к саморазрушению. Хватит пытаться повернуть время вспять хотя бы в своих мыслях. Все давно уже свершилось. Прими это и старайся жить и двигаться навстречу судьбе.

— Я постараюсь. Спасибо тебе.

Раздался стук в дверь.

— И еще одно, — сказала Майатма перед тем, как пойти открывать. — Не забывай, что пока ваша связь с Потрошителем не окрепнет, тебе не стоит уходить от него на значительные расстояния. Ослабнешь, и за последствия я не отвечаю. Поэтому потерпи и попытайся привыкнуть к жуткому характеру этого засранца. Он хоть и вспыльчивый, но достойный мужчина.

Жрица отворила двери, в хижину вошла низкая, довольно плотного телосложения, женщина с маленькой белокурой девочкой.

Глава 15

— Ты припозднилась, Райана, — вместо приветствия пожурила Майатма. — Но хорошо, что зашла. Вот дам твоей Ждане настойку от кашля и покажешь будущей Туан-де поселение. А то я отсюда, как из темницы, выйти не могу. Всем вечно от меня что-то надо.

Сначала Райана смотрела на меня испуганно и вела себя насторожено, но после нескольких минут общения в присутствии жрицы, казалось, успокоилась и стала относиться даже с некой долей сестринской ласки.

Ждана же и вовсе не слазила с моих колен. Постоянно, то сыпала наивными вопросами, то бродила руками, ощупывая кожу и короткие пряди волос. Райана с Майатмой что-то тихо обсуждали, недалеко от нас.

— А, правда, что ты Знающая? — заглянула девочка мне в лицо, широко открыв глаза и хлопая ресницами.

— Ждана! — попыталась строго осадить ее любопытство Райана, отвлекшись от разговора с Майатмой.

— Все нормально, — успокоила женщину я. — Да, это правда, милая.

— И что ты прямо все-все-все знаешь?! — затаила дыхание она.

Вспомнилось, как когда-то давно, в детстве, я так же елозя на коленях бабули, спрашивала ее об этом.

— Всего знать, никому не дано, — сказала она мне тогда.

Сейчас я просто повторила ее ответ для девочки.

Ждана недовольно надула пухлые губки и сморщила носик. Я с искренним любопытством следила за ее реакцией. Кроме Машки, что росла на моих глазах, особого общения с маленькими детьми не было. Материнского инстинкта я никогда не ощущала. А после того, как сама же холодно обменяла жизнь ребенка на деньги, так и вовсе запретила себе думать о потомстве.

Только теперь, обнимая совершенно чужую мне девочку и вдыхая запах ее медовых волос, поняла, что действительно хочу детей. Глядя на Ждану, внутри что-то тоскливо сжималось, маялось и рвалось. Хотелось баловать девчонку, лишь бы вновь быть обласканной этой сияющей, наивной улыбкой.

Целиком и полностью посвятив все внимание Ждане, я и не заметила, как жрица чуть ли не силком вытолкала нас на улицу, чтобы не мешали работать.

— Прости, Туан-де, она у меня такая егоза, — засмущалась Райана, пытаясь поймать дочку за руку, но Ждана вывернулась и побежала по мостику, весело хохоча.

У меня чуть сердце в пятки не ушло от страха, а Райана только улыбнулась.

— Туан-де? — нахмурилась женщина. — Все хорошо?

Я поморщилась от странного обращения.

— Пожалуйста, называй меня Мартой.

— Как скажешь, Туан-де.

Хоть в поселении мне еще не встречались Потрошители, что говорили друг с другом на «вы», но эти официальные статусы уже откровенно бесили.

— Ты так легко ее отпускаешь, — удивилась я, следя за резвящейся на мостике Жданой. — Не боишься?

— Чего?

— Даже не знаю, — задумалась я. — Высоты? Да чего угодно! Это же ребенок!

Райана одарила меня снисходительной улыбкой:

— Ждана здесь родилась, она знает город лучше, чем я. Поэтому, поверь, Марта, никакие опасности здесь ей не грозят. Не то что в большом мире.

На немой вопрос, что, видимо, отразился на моем лице, женщина пожала плечами:

— Это сложно. У меня плохие воспоминания о жизни там, среди людей, — призналась она.

— Не спрашивать? — догадалась я, следя за мучительной гримасой Райаны.

Это выражение было мне прекрасно знакомо, да и интонация голоса. Все говорило о сильной, похороненной не так глубоко внутри, боли. А еще ране, что совершенно не зажила, лишь покрылась тонкой корочкой — сковырни и брызнет кровью.

— Не спрашивай.

— Хорошо, — легко согласилась и постаралась сменить тему. — А почему у вас детей не видно? Ждана всегда играет одна?

Мы медленно продвигались по подвесной дороге. Райана шла спокойно, я же держалась за поручни из веревок, боясь неловко пошатнуться и упасть. Конструкция под нашим весом прогибалась, это навевало страх, но после того, как благодаря Майатме сила во мне восстановилась, панических атак удавалось избежать.

Разглядывая с неподдельным интересом поселение и самих жителей, что нередко попадались по пути, я заметила, что детей действительно не было видно.

— Чаще всего она играет сама, это правда, — ответила Райана. — У нас в поселении всего пятеро детей. И все разного возраста.

Неожиданно вспомнив наши с Данилом «горячие» выкрутасы, удивилась.

— Почему? У Потрошителей проблема с… э-эм… размножением? — понизила голос до шепота на последнем слове.

— С размножением? — изумилась Райана и расхохоталась всласть. — Нет. Конечно, нет. Просто дети — великий дар Туанов. Старейшины всегда говорили, что его еще нужно заслужить. Да и полноценные дети рождаются только от истинных пар, а их еще меньше в поселении…

— Полноценные? — Переспросила, ощутив смутную тревогу от этого уточнения.

— Ну да. С душой.

Тут же вспомнился разговор с Данилом:

«— Почему ты недолюбливаешь брата?

— Потому что у него нет души.

— Что?!

— Это сложно. Давай поговорим об этом позже?»

Что же он от меня скрывал?

— Что ты имеешь в виду? Нет души — это как? Ты сказала ведь чисто символически или…

Женщина приостановилась, она выглядела сбитой с толку. Видимо, не ожидала, что я окажусь такой невежественной в их законах и порядках.

— Нет, не символически. Дети, что рождаются не от истинной пары у Потрошителей пустые. У них нет души. Это своеобразное наказание Туанов за то, что некоторые Потрошители не проживают всю жизнь в ожидании истинной пары, а создают семьи с кем-то другим. Такие дети, правда, тоже редкость. Но…

— Это ужасно!

Райана отшатнулась, застигнутая врасплох моим криком.

— Они вполне нормальные, Марта, — сжала мое плечо, точно пыталась подарить поддержку и успокоение. — Если таких детей хорошо воспитывать, то они почти ничем не отличаются от других. Да, есть вероятность, что пустые дети будут заполнены ростками зла, но я уверена, что если дарить им любовь, то все будет хорошо.

Слова резко закончились. Осознание подобного давалось с трудом.

— М-макс? — недоверчиво уточнила я.

— Да, — кивнула Райана. И почему она рассуждает об этом так спокойно? Словно о прогнозе погоды. — Он один из пустых. Глава взял вторую жену и от этого союза родился Максим.

— Ждана? — перевела встревоженный взгляд на девочку.

Та беспечно улыбалась, что-то рисуя мелком на досках моста недалеко от нас.

— Нет, — покачала головой женщина. — Ждана — мое чудо.

— Значит, она рождена от истинного союза? — решила уточнить я, все ли правильно понимаю в этой канители.

— Да.

— А муж твой…

— Погиб, — прошептала Райана, устремив грустный взгляд вдаль, словно в этот самый миг, переживала заново воспоминания.

— Прости. Я не должна была спрашивать.

— Все в порядке, — встряхнулась женщина, пытаясь улыбнуться. Только улыбка вышла вымученной и печальной. — Мне и так повезло, Марта. У меня была пара, есть ребенок от любимого мужчины. Некоторые и половины этого не имеют. Так что…

Не согласиться с ее правотой было невозможно. Бабуля часто говорила, что не стоит жалеть о том, что прошло, а надо благодарить за то, что это было…

— А люди могут рождаться пустыми?

Страшная догадка заставила меня пошатнуться. Неужели?

— Насколько я знаю, то нет. Но, кто его знает…

Ужас отпустил. Дышать стало легче. Внутренний голос подсказывал, что Машка родилась вполне нормальный ребенком и сама уже опустошила собственную душу. Легче от этого не становилось, переживание за сестру осталось, но хоть винить в бедах некого… Маша сама выбрала свой путь. И как бы мне не хотелось повернуть все вспять, защитить и обезопасить сестру, а последствия своих поступков придется пожинать ей самостоятельно.

— А пойдем, я тебе купальню покажу? — предложила вдруг Райана. — Хочешь? Или библиотеку? Тебе будет интересно прочесть наши летописи? Или, может, хочешь посмотреть, где мы выращиваем еду?

Наверняка, подобное было бы бальзамом для моего любопытства. Но резкая перемена и проснувшийся энтузиазм в женщине откровенно настораживали.

— Пойдем? — она настойчиво тянула меня за руку.

Райана побледнела и голос ее дрожал. Что-то здесь было не так, тревожно отозвалась интуиция.

Я попыталась обернуться, но женщина придержала меня за плечи:

— Не надо, Марта. Пойдем. Туан-де, пожалуйста.

— Отпусти меня.

— Марта… Тебе, правда, не стоит…

Я встрепенулась, освобождаясь от ее несильной хватки, и резко обернулась.

Тут же воздух со свистом покинул легкие.

В каких-то двадцати метрах от нас возле большого, вычурного дома, стоял Данил в обнимку с брюнеткой. Точнее брюнетка повисла на нем, как лоза, а Потрошитель что-то ей говорил, но совершенно не сопротивлялся объятьям.

— Кто это? — спросила я, еле совладав с враз пересохшими губами. Вцепилась в веревки так, будто это было спасением.

Вопрос вышел хриплый и еле слышный.

— Зарина, — прошептала мне на ухо Райана.

Как неприятно было это признавать, но девушка оказалась красавицей. Я судорожно пыталась отыскать в ее внешности хотя бы один, малюсенький изъян, но… не нашла. Если на всех женщинах, что прежде мне встречались в поселении, длинные бесформенные платья смотрелись, как мешки, то Зарина даже в простом одеянии выглядела подобно королеве. Пышногрудная, с тонкой талией, которую выгодно подчеркнула перетянув платье кожаным ремешком, и крутыми бедрами, она прекрасно смотрелась рядом с Данилом. Не то, что я…

— Она невеста Туан-Риппа. Бывшая, — виновато проговорила женщина, старательно и крайне нежно оглаживая мою спину, которая вдруг словно окаменела от напряжения. — Глава хотел этого союза. Свадьба должна была состояться сразу после того, как Данил вступил бы в законные права Туан-Риппа. Но, встретив истинную пару…

— Ему весь кайф и обломался, — криво усмехнулась я.

Ведь сама думала, что через три полнолуния отпущу Данила на все четыре стороны, но после разговора с Майатмой, изменила решение. Видимо, зря.

Потрошителю действительно будет лучше без меня. На Зарину, по крайней мере, он смотрел без ненависти и отвращения, что выплескивал на меня.

— Я уверена, что все не так, как нам кажется. Тот, кто нашел истинную пару, не станет изменять…

— К черту ваши сказки про истинные пары! — рявкнула я.

Данил вскинул голову, мгновенно отыскав меня глазами. Как только наши взгляды пересеклись, воздуха стало еще меньше.

Потрошитель недобро прищурился и, не разрывая зрительного контакта со мной, притянул Зарину поближе к себе. Дальше все происходило слишком быстро и слишком банально, как раз в духе мелодраматических сериалов про любовные треугольники. Только я никогда не думала, что буду одним из углов этой проклятой фигуры.

Данил грубо дернул девушку за волосы и впился жадным поцелуем в ее губы, не перестав испепелять меня злобным взглядом.

В это же мгновение боль обрушилась уничтожающей лавиной. Если верить Майатме и сказкам об истинных парах, то наши с Данилом души оказались связаны. Так почему мне досталась душа, а тело Потрошителя тянется к Зарине? Что за изощренная пытка? Неужели мой, так называемый муж, именно так решил указать на мою ничтожность? Тем, что кроме злости, я не заслуживаю даже уважения?!

Даже Сергей, каким бы повернутым садистом ни был, никогда настолько не унижал меня. Его измены хотя бы не маячили перед глазами, не разрушали моих иллюзий…

Может быть, я и не подхожу Данилу, может быть, нам, правда, не стоило даже пытаться построить отношения, но зачем так жестоко бить меня наотмашь у всех на виду?

Земля под ногами взбрыкнула. Растеряно потерев грудь, я пошатнулась, точно потеряла в одночасье опору.

Не знаю, что Данил усмотрел в моих глазах, удовлетворило ли его это зрелище, но выражение его лица изменилось кардинально. От мстительного огня, опалившего меня дотла, в глазах Потрошителя ничего не осталось. Резко оттолкнув девушку, он бросился ко мне. Зарина чуть не упала, еле удержав равновесие. Она проводила Данила затуманенным страстью взглядом.

Не переставая пятиться, я пыталась быстро придумать блестящий выход из сложившейся ситуации, но на ум ничего не приходило. Горло сдавило рыдание, а плакать перед Потрошителем и кланом, где я всегда буду чужой, последнее, что мне было сейчас необходимо.

Как там сказал Гавриил? Полукровка?

Знать бы еще, за что навесили этот ярлык и почему он вызывал столь сильное отвращение у главы? Хотя… Уже все равно.

Я ведь больше не собиралась становиться частью этого дивного мира и позволять топтать себя, как мусор.

Данил почти настиг меня, ужасно быстро сокращая дистанцию между нами. Его губы, припухшие от жесткого поцелуя, пребывали в движении, словно Потрошитель что-то пытался настойчиво объяснить, но слов я не слышала. Весь мир оглох, похороненный под осколками от воображаемой глыбы льда, что приземлилась точно мне на голову в миг, когда Зарина отдалась ласкам Данила. Или Данил отдался ее ласкам? Не все ли равно…

Так вовремя появившаяся, точно из ниоткуда, Майатма избавила меня от ненужных выяснений отношений.

Она встала передо мной, перекрывая Данилу дорогу. Он оскалился и, наверняка, сказал нечто не совсем лестное, отчего женщина со всего размаху залепила Потрошителю пощечину.

В голове прояснилось и звуки вернулись так же резко, как и пропали.

— Как можно было так мастерски все прошляпить?! — надрывалась криком жрица. — Я же предупреждала тебя!

— Это не твое дело! Уйди с дороги, женщина! — ярился Данил. — Марта!

— Какой черт тебя вообще дернул устраивать представление с этой шлюхой?! — не отступала Майатма. — Неужели, женщина, что отдала ради твоего спасения половину своей души и силы, достойна такого унижения?!

— Что?! — свистяще выдохнул Потрошитель, словно вдруг лишился голоса. — О чем она говорит? Марта?!

Он пытался дотянуться ко мне через Майатму, но даже смотреть сейчас на Данила было больно и противно. Запястье со связующей татуировкой невыносимо жглось, я стала догадываться, что метка имела свойство реагировать на перемену эмоций между мной и Потрошителем. Теперь до безумия хотелось выгрызть этот узел зубами, только бы избавиться от любого напоминания о своей самой большой ошибке.

— А ты думал, что справился с братцем своими силами? — холодно усмехнулась жрица. — Да ты, идиот, был слабее щенка! Я все видела! Что ущемленная гордость настолько свербела, что ты решил наглупить по всем фронтам?!

Не имело смысла дожиться окончания концерта. Развернувшись, на негнущихся ногах понеслась прочь. Дороги не разбирала. Да и неважно, в какое место меня бы занесло, лишь бы подальше отсюда.

Мост подо мной ходил ходуном. И странно, только страха совсем не было. Неведомая сила толкала вперед. Ветер свистел в ушах.

От взглядов, которыми провожали меня Потрошители, выскакивающие из домов, чувствовала себя чем-то низкосортным и постыдным.

Убежать хотелось на край света, а получилось добраться только до свисающей вниз веревочной лестницы. Данил быстро настиг меня, развернул к себе и стиснул ручищами так сильно, что пошевелиться получалось с трудом.

— Марта, милая, пожалуйста, прости меня, — он смотрел широко распахнутыми глазами, на лице застыла гримаса боли и вины, а в голосе звучало такое искреннее сожаление, что могло бы растрогать кого угодно. Только сейчас на меня это совершенно не действовало. Лицемер. — Ты правильно сказала! Я такой идиот! Я был зол из-за тебя, из-за отца, из-за Макса и вдруг решил, что заставить тебя ревновать пойдет нам на пользу.

— Это неважно, — собственный голос показался деревянным, холодным.

Словно слово, наконец, взяла дешевая пародия меня. Как же все отвратительно!

Если Данил хотел обнажить меня до самой сердцевины, то он этого успешно добился.

— Марта… — отчаянно простонал Потрошитель, прижимаясь лицом к моей шее. — Пожалуйста, прости меня.

Неистово отталкивая его, поняла, что готова сделать что угодно, лишь бы не чувствовать сейчас этот приторно-сладкий запах чужой женщины на его коже.

— Я-я… — сбивчиво продолжал он. — С Зариной у меня давно ничего нет. Я ничего к ней не чувствую. Пожалуйста! Не отталкивай меня! Прости! Я не знаю, что еще сказать…

— Что я тебе сделала?

Мое сердце упало к ногам, да так и замерло на этих темных досках.

— Знаю, что ты злился из-за того, что случилось по моей вине между вами с Максом. Я виновата! Но откуда мне было знать, что он удумал тебя убить?! Я всего лишь хотела увидеть маму! Единственного человека, который меня любит такой, какая есть!

— Марта…

— Я понимаю, что мы не подходим друг другу!

— Это не так!

— Сначала ты приказывал и играл моей жизнью, как тебе вздумается, ничего толком не объясняя. А когда я сбежала, ты обвинил меня во всех грехах, и каждый раз награждал отвращением, стоило только рот открыть! Потом ретировался от отца, прикрывая меня, как что-то постыдное!

— Нет, я…

— Но и этого оказалось мало? И ты придумал наказание поизвращеннее! Так?!

Из глаз брызнули горячие слезы. Сдержаться не получилось. Можно приписывать еще одно очко на счет Потрошителя. Обнажил мою душу до предела. Оголил и ударил побольнее. В самую суть.

— Марта… — повторял Данил, как заклинание.

— Меня никто еще так не унижал.

Потрошитель ссутулившись, продолжал разглядывать меня с каким-то нездоровым вниманием. Точно выискивал открытые раны на теле, пытавшись взглядом излечить все увечья. Но то, что действительно нуждалось в утешении, было сокрыто от глаз.

— Прости меня. Прости. Пожалуйста, — продолжал уговаривать он слегка, лишь кончиками пальцев, оглаживая мои предплечья. — Марта, прости.

Заминка затягивалась. Запал исчез. Ревность и злость превратились в ядовитый узел, крепко оплетая мое сердце, но рваться эмоциями наружу перестали. Я исчерпала силы для ссоры, чувствовала лишь уныние и усталость. Хотелось покончить с этим поскорее и исчезнуть.

Внезапно, словно что-то решив для себя окончательно, Данил потянулся ко мне с поцелуем.

Как только между нашими лицами осталось несколько сантиметров, в нос вновь ударил приторный запах Зарины, которым Потрошитель словно пропитался насквозь. К горлу подкатила удушливая тошнота. Не помня себя от ярости, я вцепилась ногтями в лицо предателя, отталкивая его голову подальше.

— Не смей!

Он оторопел.

— Если бы я хотела поцеловаться с Зариной, я бы так и поступила! — зло процедила я.

— Прости, — виновато отступил, размыкая объятья.

— Ты провонялся ею!

— Прости.

— Перестань извиняться! Меня это только бесит!

— Прости.

Глухо зарычав, я ухватилась за лестницу и занесла ногу над пропастью, стараясь не промахнуться и упереться в первую балку.

— Позволь мне помочь тебе спуститься, — мгновенно остановил он меня, хватая за руку. — Ты не в том состоянии. Пожалуйста, Марта.

— Нет!

— Ты не спустишься сама! Здесь высоко!

— А мне плевать!

Не став больше его слушать, я упрямо ухватилась двумя руками за лестницу и начала спуск. Вслед донеслось недовольное рычание. Лестница раскачивалась на ветру, передвигаться было трудно, и к середине спуска злость поутихла, заставив меня разумно посмотреть на некоторые вещи. Если обида на Данила никуда не делась, то понимание того, что он оказался прав насчет моего состояния пришло. Тело ломило, каждое движение давалось нелегко, силы иссякали, запал упрямства пропал.

Потрошитель спускался следом за мной, рычал и матерился.

Когда я, наконец, спрыгнула на твердую почву, радуясь, что длина этой лестницы оказалась почти до земли и не пришлось продолжать спуск по веревке, ноги тряслись и отказывались держать. Не дожидаясь Потрошителя, двинулась из лесу. Нет, дорогу я не запомнила, скорее меня вел инстинкт.

Чтобы понять, что Данил следовал по пятам, даже оборачиваться не пришлось. На каком-то мистическом уровне я его чувствовала. А еще в шквале, обуревавших его эмоций, смогла различить вину, раскаяние и отчаянье…

На этот раз даже порадовалась связи между нами. Боль немного поутихла от знания, что не мне одной сейчас настолько паршиво.

Пещеру отыскала без особого труда. В тот момент я не задумывалась ни о чем, кроме того, чтобы побыстрее убраться из поселения. Даже о том, что уйдя с территории клана, попаду на остров Данила, где его присутствия будет не избежать.

На этот раз страх темноты и замкнутого пространства не появился. Светлячки старательно освещали дорогу, тело автоматически следовало только ему ведомому маршруту. Я же, словно отключилась от всего происходящего.

Некоторое время Данил молчал, будто действительно пытался дать мне период для раздумий. Но в итоге не выдержал тишины:

— Поговори со мной, — попросил он. И его шепот показался мне отчаянно громким криком. — Я знаю, что все испоганил, и не понимаю, как это исправить.

— Что если уже невозможно что-либо исправить?

— Не говори так. Это не первая наша ссора, но я впервые не знаю, как себя вести. Такое мерзкое чувство…

Ответить было нечего. Мерзкое чувство, как выразился Данил, и меня заполонило изнутри. Растерянность, боль предательства, злость, неверие в его искренность и дикое желание поверить — чувствовать все это сразу было губительно не столько для нервов, сколько для души.

— Можно я все тебе объясню? Сейчас?

С одной стороны я безумно хотела оглохнуть, чтобы не слышать голос, который после того, как ярость утихла, вновь посылал в мое тело импульсы дрожи. А с другой — уязвленное самолюбие и больное любопытство требовали утолить их жажду знания во всех мельчайших подробностях.

Не дождавшись моего ответа, Данил принялся рассказывать.

— Я говорил тебе, что никогда не верил в легенды про истинных пар. Хотя, если бы все сложилось иначе, у меня с детства был бы пример перед глазами. Моя мать была истинной парой отца, но после ее гибели он отказался от вынужденного одиночества и женился во второй раз. Видя, как отец был счастлив с Нивлаей или изображал счастье, я думал, что смогу также. Поэтому, когда он продолжал настаивать на союзе с Зариной, согласился. В Праге меня мучило чувство тоски, сейчас я понимаю, что стремился к тебе, но тогда думал, что любая женщина сможет заполнить эту пустоту внутри.

Я замедлила шаг, но оборачиваться не стала. Рассказ Данила все больше походил на исповедь и странное оцепенение понемногу покидало меня.

— Да, мы пробовали с Зариной. Жили вместе. Но я никогда не чувствовал полного удовлетворения с ней. Постоянно чего-то не хватало. Да, физическое влечение было, но больше ничего. Даже страсти между нами не было. И ни потребности защищать или заботиться, ни собственнического инстинкта, ни вулкана эмоций.

Желудок совершил кульбит. Меня охватили смешанные чувства — облегчение и боль. Перед глазами помимо воли замелькали навязчивые картинки, как именно Данил пытался заполнить пустоту. Например, Зариной.

— Когда начался учебный год, Макс потянул меня в универ. Я люблю искусство и в Праге давно получил образование, но здесь, дома, поддался на уговоры брата и решил сыграть по его правилам, прочувствовать кайф от «охоты» на кандидатов для жажды.

От такого гадкого сравнения меня передернуло. Пещера закончилась, Потрошитель порывался помочь мне выйти и взобраться на выступ, но я одарила его таким уничтожающим взглядом, что он даже спорить не стал. Каменистый берег тоже быстро минули. То ли во мне открылось второе дыхание, то ли еще что, но двигалась я быстро, резко, как будто резала пространство нервными шагами.

Вскоре мы шли по лесу, который наполняли знакомые мне запахи и шорохи, с каждым десятком метров неумолимо приближаясь к хижине.

— Помнишь, как впервые меня увидела? — спросил Данил.

Я неопределенно пожала плечами.

— А я помню все до мельчайших подробностей. — Поделился он. И когда только заделался романтиком? — Впервые увидев тебя, понял, что россказни про истинную пару — чистая правда. Это чувство не спутать ни с чем. Не знаю, как сдержался от желания наброситься на тебя, как животное. Но ты оказалась простым человеком. Такой хрупкой. Это меня и остановило тогда. Думал, что всему виной приближение жажды, когда все инстинкты и чувства у Потрошителей обострены. Решил, что после нее смогу наладить с тобой отношения, по человеческим законам, как ты к тому привыкла. Но все решилось иначе, когда ты пришла в метро тем вечером.

— Макс сказал, что он подговорил Олю, чтобы она пригласила меня, — впервые за время этого странного монолога Данила, я подала голос.

— Я уже знаю, милая. Я не хотел тебя пугать, но на острове все обострилось до предела. Пришлось играть по правилам и жестоко готовить тебя к обращению. Так, как положено по нашим законам. Прости меня и за это. Я с самого начала сглупил.

Злость улеглась. Искренность, которой мне раньше не хватало, смогла размягчить мою обиду и ослабить решимость уйти от Данила, навсегда и не оборачиваясь. И плевать на все предупреждения бабушки и Майатмы из-за нашей связи.

— Только с тобой у меня подчистую сносит крышу, — пожаловался он. — Я не могу контролировать эмоций. Когда Макс напал, единственное, о чем думал, все ли с тобой в порядке. А когда справился с братом, благодаря кому я уже знаю, и понял, что тебя нет на острове, взбесился. Следовал инстинкту и нашей связи, выследил тебя по запаху, как заправская ищейка. Что я только не передумал, пока искал тебя, Марта! А стоило увидеть в лапах этого… урода, — Данил обнажил зубы, оскаливаясь, — вообще с катушек слетел. Ревность — ядовитая штука, с которой я никогда не имел дела до тебя! Поэтому, когда увидел сегодня твой взгляд, решил, что заставить тебя помучиться от ревности, как мучился я — хорошая возможность показать, что ты также зависима от меня, как и я от тебя. Прости.

Так незаметно мы подошли к хижине. Данил замолк, а мне сказать было нечего, поэтому в полном молчании мы зашли внутрь. Парку, я аккуратно повесила на крючок в прихожей, кроссовки сняла. Потрошитель, заметно нервничая, переминался с ноги на ногу рядом.

— Ты ведь не уйдешь от меня, пока я схожу в душ? — неуверенно спросил он. — Хочу смыть этот раздражающий запах с себя.

— Не уйду.

— Пожалуйста, Марта, дождись меня.

Получив согласный кивок в ответ, Данил умчался в ванную.

Честно говоря, я устала сбегать от проблем. Пока Потрошитель мылся, удалось многое обдумать. На самом деле, чувство предательства притупилось. Да, мне все еще было неприятно, что Данил так поступил, чтобы проверить мою реакцию. Но кто даст гарантии, что будь я на его месте и точно не совершила бы нечто подобное?

Н-и-к-т-о.

С мыслью, что я чувствую к Данилу нечто большее, чем мистическую тягу, я смирилась еще тогда, когда сбежала. А вот понимание, что мне действительно не хватало откровенных объяснений с его стороны, настигло только сейчас. Этот разговор изменил все. Убрал все оставшиеся заслоны и оборонительные конструкции, которыми я пыталась прикрыться раньше.

В раздумьях прошла в спальню и уселась на кровать.

Данил ворвался в комнату, запыхавшийся, и в одном полотенце, прикрывавшим бедра. Никогда не видела, чтобы мылись в такие рекордные сроки.

Встретившись со мной взглядом, Потрошитель, казалось, выдохнул с облегчением:

— Подумал, что ты ушла, — признался он.

— Я же обещала.

— Я знаю, но… — неловко замялся. — Не уходи от меня, пожалуйста.

Несколько длительных десятков секунд Данил мялся на пороге в нерешительности. Я никогда прежде его таким неуверенным и сбитым с толку не видела. А потом муж рывком преодолел разделяющее нас расстояние, поднял меня на ноги и прижался всем телом.

Он запечатлел на моих губах мимолетный, быстрый поцелуй, как немое обещание о большем и отстранился:

— Ты все еще… хочешь меня? — спросил еле слышно. — Пока мылся, я вдруг, чертовски испугался, что разрушил все между нами до основания.

Наверное, одна часть меня злорадно желала его наказать, но вторая таяла сразу же, стоило Данилу только оказаться рядом. Вторая победила.

Потрошитель продолжал тереться об меня всем телом. И в местах, где наша обнаженная кожа соприкасалась, казалось, проскакивали молнии. Если же до этого во мне и сформировался хоть какой-то, но членораздельный ответ, то ощутив этот ни с чем несравнимый жар, все мысли — испарились. Остались лишь желания, потребности и нужда. Горячая, всепоглощающая, дикая.

Поэтому вместо слов, задыхаясь, кивнула. Ответ получился неоднозначным и противоречивым, словно я опровергала и тут же соглашалась. Влечение к Данилу никуда не делось, лишь усилилось. Ни к кому я ничего подобного не чувствовала. Но и разрушение было неизбежно.

Да, я ощущала, как словно рассыпаюсь пеплом под его руками, но знала, что только Данил мог воскресить меня, слепив заново.

— Я никогда не чувствовал ничего подобного, — нетерпеливо раздевая меня, прошептал Потрошитель, подтвердив мои собственные мысли.

— Я тоже.

— Марта… Моя Марта…

Его голос сильно дрожал, а возбуждение было таким ощутимым, что в какой-то миг мне показалось — все нереально.

Даже не помню, как Данил обнажил меня, потерявшись в удовольствии, очнулась в его крепких объятьях на прохладных простынях.

Ласки, которыми он меня одаривал, вначале были томительно-нежными, но эта медлительность не продержалась долго. Мы оба сорвались в такую жадность, точно не были вместе целую вечность.

Каждое движение, вздох, слово, отзывалось во мне острым наслаждением. Тело выгибало дугой, ощущение гиперчувствительности было одновременно и наградой, и тонким извращенным наказанием. Чем больше Данил мне давал, тем ненасытнее я становилась. Словно внутри образовалась жгучая черная дыра, пугающая своей пустотой, которую непременно надо было заполнить. И сделать это мог только мой… муж.

Никогда не думала, что смогу быть настолько близко к кому-то, ощущая не только физическую близость, но и единение душ. Именно это мы с Данилом испытывали сейчас.

Наши силы сплетались в одно целое, поражая меня мощностью и величием. Удовольствие ошеломляло. От накала эмоций прерывалось дыхание. И когда наши тела достигли пика наслаждения, перед глазами подмигнули звезды.

Потрошитель был ненасытен. Я уже и сбилась со счету, сколько раз он возносил меня к экстазу, никак не угомоняясь. Данил вел себя так, словно каждая минута для нас — последняя в этом мире и время надо использовать по полной, не теряя и мгновения.

Да и я не уступала в рвении, пытаясь утолить чувственный голод.

К полуночи тело было пресыщено ласками. А я чувствовала себя такой наполненной и вымотанной, что еле держала глаза открытыми.

— Теперь ты точно не убежишь от меня, — довольно проговорил Данил, ласково поглаживая мою спину. — Я позаботился об этом.

— Не то слово, — легко согласилась. На душе царило умиротворение, все сомнения были уничтожены. — Я сомневаюсь, что даже ходить смогу.

— Тебе не придется, — пообещал он. — Я не собираюсь еще долго выпускать тебя из постели.

Данил стал облизывать мою шею, а потом чертыхнулся, замерев:

— Прости, милая, совсем забыл, что мне надо идти.

— Куда? — напряглась я.

— Надо уладить одно дело с советом существ. Понимаешь, на каждое обращение человека в Потрошителя мы должны получить разрешение от совета. Но так как я знал, что ты моя истинная пара и ждать не мог, то посчитал это несущественным нюансом. Теперь отец в бешенстве еще и за мою беспечность. Сегодня я должен отправиться к совету с объяснениями, — тяжело вздохнул он.

Я нахмурилась, недовольно простонав. Мысль даже о кратковременной разлуке с Данилом теперь казалась сущим мучением.

— Как бы мне не хотелось оставлять тебя одну, но это необходимо сделать. На острове безопасно. А к утру я вернусь. Ты даже соскучиться не успеешь, — пообещал муж, нехотя вставая с кровати. — Хотя я надеюсь, что успеешь…

От предвкушения в его голосе мне осталось лишь хитро хмыкнуть.

Данил быстро оделся, на прощание притянув в объятья:

— Я буду первым, кто пожелает тебе доброго утра, — куснул он меня за ухо, послав по телу новый залп приятной дрожи.

— Ловлю на слове.

Крепко поцеловав, ушел.

Поначалу я думала, что заснуть без тепла его тела будет невозможно, но усталость оказался сильной, и довольно быстро сморила меня окончательно. С бабушкой во сне я вновь не встретилась. Смутное беспокойство начало преследование. Сон был без картинок. Тьма окутывала меня со всех сторон. Липкая, отвратная и удушающая.

Услышав отчаянный крик бабы Стаси:

— Берегись, Марта! Берегись!

Я проснулась, задыхаясь и обливаясь холодным потом.

Еще не рассвело. Но спать больше не хотелось.

Похоже, в отсутствие Данила меня стали мучить кошмары.

Поспешила в душ, чтобы смыть с себя неприятный след сна, а потом, одевшись, вышла на крыльцо. Прихватила с собой маленький карманный блокнот и ручку, чтобы порисовать в тишине на рассвете. Черно-белым, конечно, невозможно передать все краски, но вот полутона и глубину…

Решила, что встречу мужа у дома, выказав все нетерпение, на которое только была способна.

Серело.

Тишина давила на уши.

В какой-то момент она мне показалась зловещей.

Невозможно, чтобы лес в мгновение онемел.

Из тумана вышло шестеро мощных фигур, закутанных в черное. Они окружили меня так быстро, что я даже вскрикнуть не успела.

Попытавшись сбежать, получила удар в живот, потеряв дыхание от пронзившей боли. В глазах потемнело. Стоило только прижать руки к месту удара, как они увязли в горячей липкой жидкости.

Кровь?

Меня рывком подняли на ноги.

— К-кто вы?

— Инквизиторы.

— Ч-что вам, — прохрипела, борясь с накатывающей слабостью, — надо?!

— Ты, Знающая.

После следующего удара в руку, я проиграла так и не начав бороться, провалившись в темноту.

Глава 16

Я знаю, что с каждым днем в озоновом слое планеты увеличивается дыра. Возможно, совсем скоро она достигнет таких размеров, что человечество погибнет, а небо обрушится на землю.

На самом деле эти знания совершенно бессмысленны для того, кто больше не помнит себя.

Для меня.

Законы Вселенной непостижимы. Никто не может предсказать, в какой момент все прекратится и где личный финал застанет вас: дома в одиночестве, посреди многолюдной толпы, в метро, на работе или же в кругу друзей и близких. Раньше я не задумывалась о смерти, потому что точно знала — все успею, ошибки исправлю и буду жить именно так, как всегда хотелось. Ведь время на моей стороне, правда?

Неправда. Оно оказалось коварным и эфемерным, чем крепче я пыталась ухватиться за бег секунд и приостановить их, тем быстрее они сменяли друг друга, пока не превратились в минуты, часы, дни, недели, месяцы. Пока я совсем не потеряла счет времени.

Теперь же думать о смерти вообще не осталось смысла. Зачем пытаться отыскать выход, которого не существует, и тратить оставшиеся вдохи на борьбу с отчаяньем? Особенно тогда, когда уже чувствуешь затылком хриплое дыхание смерти.

Каждый, рано или поздно, придет к финалу. На этот раз настал мой черед. И я смирилась с исходом.

Некоторое время назад я бы обругала себя за слабость и глупую покорность воле случая. Но не сейчас. Даже тогда, когда Сергей избивал и насиловал мое тело, душа оставалась живой и вольной. И тогда, когда пришлось пройти через жуткую трансформацию, переступив через себя, выбрать темную сторону, чтобы выжить, жизнь во мне продолжала гореть.

Сейчас же что-то внутри погасло, искра умерла и превратилась в золу, опав на поверхность земляной утробы, что стала мне домом на эти бесконечные дни и ночи. Как ни хотелось убедить себя в ином, но истина все равно вынырнула наружу и по капле крепко впиталась в мой разум. От размышлений не убежать, особенно когда рядом с тобой нет никого, кроме внутреннего голоса.

Сознание? Совесть? Бог? Безумие?

Не важно.

Главное я, наконец, смогла признаться, что… полюбила монстра, который превратил меня в себе подобное, полюбила то, что пробудилось во мне, и приняла себя такой, какой стала. Я любила до того момента, пока не пришли Инквизиторы и не разрушили все. Меня, любовь, силу, жизнь, волю…

Теперь же все потеряло смысл.

Любимый монстр, не пришел, не спас, не обезопасил.

Я стала пустой, как ржавая посудина, которую никогда больше не наполнят водой.

Удивительно, что еще не разучилась говорить. Хотя… Разве разговор еле различимым шепотом считается полноценной речью?

Я часто складывала губы трубочкой и проговаривала знакомые звуки, слова, предложения. Разговор с живым человеком — непозволительная для таких, как я, роскошь. Поэтому практиковала слова почти все время здесь, заставляла рот привыкнуть к забытой речи, а голос звучать не так хрипло и жутко. Зачем? Никто не услышит моих прощальных слов. Очередная глупость, что помогала мне бороться с холодом и подступившим безумием.

Странно, но моя жизнь уместилась в крохотном блокнотике, что хранил воспоминания последних безумных месяцев, изменивших все кардинально. Именно сейчас я сделала последние записи.

Сначала удивилась, почему эти твари вообще оставили мне его, но потом поняла — решили, что таким образом я смогу не сойти с ума раньше времени. Зачем им надо была трезвость моего рассудка? Понятия не имею. Просто чувствовала это на каком-то подсознательном уровне.

Прижав ладонь к нагретому мной потертому корешку из кожи, ухмыльнулась. Мы оба одиноки и оба влечем бесполезное существование. И если блокнот выполнил свою функцию, вместив в себя слова, даты, чувства, то я, как была, так и осталась бесполезной.

Скатав блокнот в трубочку, запихнула в бюстгальтер. Сегодня я читала о себе в последний раз. Срок моего пребывания в Чистилище истек, а сила, которую я получила во время жажды — почти закончилась. Ведь силу Знающей из меня вырезали еще в первый день заключения. Боль от этого не описать словами. Просто подобных слов еще не придумало человечество.

И даже когда кожа затянулась, благодаря способностям Потрошителя во мне, боль не ушла.

От Знающей остались лишь смутные воспоминания и жуткие рубцы на животе. Иногда я прослеживала их грубых след пальцами, чтобы не забыть о потере.

Еще и поэтому не могла рассчитывать на поддержку даже мертвых. Бабушка не являлась во сне. Я осталась в совершенном одиночестве.

Больше не Знающая.

Больше не человек.

Больше не любимая.

Одинокая сущность.

Никто.

Подтянув непослушные ноги к груди, умастила голову на коленях и застыла в ожидании.

Инквизиторы придут за мной сегодня.

И если мне повезет, я не только услышу человеческую речь, но и смогу ощутить тепло чужой кожи.

А потом умру.

Земля заменила мне постель. Я сидела, раскачиваясь из стороны в сторону. Ожидание растянулось во времени настолько долго, что беспокойный сон сморил тело. Он тоже оказался необычайным даром, что посещал меня слишком редко за время пребывания здесь. Стоило быть благодарной за некое подобие отдыха. Ведь испытывала я его в последний раз перед смертью.

Открыв глаза, увидела прямо над собой две пары настороженных глаз, два носа и два черных провала вместо ртов. Ужас сдавил горло. На силу удалось подавить панику.

— У-уже? — помимо моей воли вместо слов вырвался хрип.

— Тварь очухалась, — злобно прошипело нечто и осклабилось. Из черноты я смогла разглядеть три ряда острых зубов.

Даже Потрошители при полной трансформации никогда не были настолько уродливыми, как то, что скалилось у моего лица сейчас.

— Подведите ее к трибуне, пусть заслушает свой приговор, как того требует великий закон, — громкий мужской голос прозвучал за моей спиной. От властности и жестокости, что чувствовались в этом тембре, у меня на затылке зашевелились волосы.

— Вставай, тварь! — приказало нечто, впиваясь цепкими пальцами в мое запястье.

После длительного заключения в яме шириной не более метра, ноги не слушались. Нечто резко потянуло меня за руки, и я честно пыталась ему подыграть, но тело онемело. Оно точно прямо сейчас рассыпалось на тысячи мелких частиц, посылая в каждую клеточку непонятную дрожь и вибрацию. Я будто превратилась в пластилин — ткни пальцем и слепишь нечто новое.

— Ты что оглохла? — первый удар пришелся в район ребер.

Воздух резко закончился. Из глаз брызнули слезы, а в голове просияла вспышка, боль лизнула мой живот с левой стороны и превратилась в ноющее напоминание. Ненадолго. Как раз до того момента, пока не последовал последующий удар. А потом еще и еще, и еще… Пока я не сбилась со счета.

— Хватит, брат. — Донеслось сквозь завесу боли, которой я отгородилась от палачей. — Ей уготована другая смерть. Сделаем все по правилам.

— Прости, старейшина, — с готовностью повинилось нечто, — увлекся.

Не успела я перевести дыхание, как голову обожгло новой болью. Нечто намотало мои отросшие волосы на кулак и тащило по земле за собой, словно на аркане.

Не помню, кричала ли я.

В ушах стоял настолько громкий звон, что удивительно, как не оглохла в тот момент. Казалось, что если нечто не отпустит мои волосы прямо сейчас, то в его лапах останется мой окровавленный скальп. Похоже, никого кроме меня, это на самом деле не беспокоило. Я была готова принять смерть, но мучения оказались не по плечу. Разве я их недостаточно вынесла в прошлом? Неужели не заслужила быстрой и легкой смерти?

Боль не отличалась покладистым характером, она поселилась в каждой клеточке моего тела и напоминала о себе всеми возможными способами. Дыханием, сокращением мышц, способностью чувствовать и размышлять. Я ненавидела ее так, что могла лопнуть от отчаянья и злости.

— Открой глаза, тварь, и смотри, что совет приготовил для тебя, — выплюнуло нечто перед тем, как ослабить цепкий захват.

Несколько секунд я наслаждалась бесценной передышкой. Нет, боль не исчезла, но притупилась. От того стало значительно легче дышать. Сделав неимоверное усилие над собой, приподняла голову, оглядываясь.

Прямо передо мной на возвышении, что напоминала деревянную сцену, в массивных креслах сидели четверо мужчин. Инквизиторы. Я сразу их узнала, по хищному блеску глаз в прорезях масок, красных балахонах и мощной волне пренебрежения, что резко ударила в грудь.

Они меня ненавидели.

За что?

На этот вопрос я никогда не узнаю ответа.

Не-на-висть.

После безразличной тишины, что окутывала недели заключения, это было первое чувство, направленное на меня. Я могла с легкостью принять их пренебрежение, от того стало бы менее одиноко. Единственный вопрос, что так и остался без ответа, все еще тревожил меня: «За что?».

— Властью, данной мне великим законом, я — Верховный глава совета и инквизиции существ, объявляю суд открытым. — Разрушил мои размышления голос. Он был все такой же громкий, нес в себе холодность и жестокость.

Только теперь я могла рассмотреть говорившего. Вернее то, что мне позволили увидеть. Мужчина разместился по центру сцены, его кресло было массивнее остальных и украшено драгоценными камнями. Не прилагая особых усилий, я смогла понять, что у Верховного Инквизитора крепкая фигура и высокий рост, гора мышц легко угадывалась даже под свободной, красной мантией. Голову покрывал капюшон, а половина лица была скрыта красной маской, оставив моему взору только хищный блеск черных глаз и мощный, грубоватый подбородок с тонкими губами.

— Клянешься ли ты, дева, пред лицом неоспоримого правосудия говорить правду? — спросил Верховный.

Я перевела взгляд на остальных троих мужчин, что также сидели в креслах на возвышении, немного поодаль от говорившего. Ничем особым они не отличались: мощные фигуры, балахоны, маски, жадный блеск от предвкушения скорой расправы в глазах.

— Отвечай, тварь, когда старейшина спрашивает! — тычок под ребра не заставил себя долго ждать.

Двое монстров, окружавших меня, были в черных балахонах, но без масок. Мои личные стражи?

Я была согласна потерпеть еще удары, только бы на этих двоих, стоявших возле меня, тоже появились скрывающие маски. Уродство, что искажало их лица, ужасало.

— Не тяни время, тварь! Сегодня ты все равно сдохнешь! — вновь толкнул меня один из стражей.

И все же, чем заслужила подобную ненависть?

— Успокойся, брат, — приказал старейшина.

Монстр громко запыхтел, обдавая меня новой порцией отвращения, что исходила от него волнами, но послушно отклонился. Каждый сантиметр возросшего расстояния между нами, притуплял ужас и позволял спокойнее дышать.

— Я все еще жду ответа, дева, — напомнил старейшина.

Горло пересохло, а тело было настолько измученно, что я не была уверена, смогу ли выдавить из себя хотя бы короткое, односложное слово. Кивнула.

— Хорошо, — ухмыльнулся старейшина. — Мы должны соблюсти все формальности перед тем, как перейти к основной части церемонии. Поднимите ее и придерживайте, братья.

Монстры тут же подхватили меня под мышки, поджилки затряслись от такой близости. Ноги по-прежнему отказывались служить, но, похоже, стражей это не беспокоило. Они, совершенно не напрягаясь, удерживали мое тело на весу.

— Правда ли, что ты была обращена в Потрошителя по своей воле и прошла всю подготовку? — старейшина сложил руки в замок на коленях и даже немного наклонился вперед, точно хотел впитать в себя мой ответ.

Только что бы я ни сказала, это ведь все равно не повлияет на исход событий? Отрицательно мотнула головой, изменять себе было дороже. Я никогда не хотела стать Потрошителем.

— Ты же питалась людьми до обращения? — ухмыльнулся он. — Тебе нравилось человеческое мясо? Ты чувствуешь до сих пор его вкус на языке?

Я сглотнула вязкую слюну. До того, как сила, приобретенная в период жажды, была во мне, голод почти не чувствовался, а организм не испытывал особого дискомфорта. Теперь же, когда жизненные силы были на исходе, мучение казалось невыносимым. Я знала голод, запомнила за время пребывания на острове, впитала в себя. Его не возможно было утолить обычной пищей или водой, только… человеческой плотью.

— Вот видишь, — губы старейшины растянула широкая улыбка, демонстрирующая острый ряд зубов. — Ты сама хотела этого. Значит, была обращена добровольно.

Я похолодела.

— Независимо от твоего желания, Потрошитель не имел права обращать тебя в подобную себе без специального разрешения от совета. А его он не получил. Даже со второго раза, как ни просил. Глупец! Зачем нам полукровка вроде тебя? Мы строго следим за чистотой крови и приростом существ. Нарушив одно правило, он поспешил нарушить и второе — провел соединяющий души обряд.

— Думал, что это остановит нас от суда! — хохотнул страж слева от меня.

— Нет девки, нет преград! — весело поддакнул страж справа. — Нет Туан-Риппа!

— Кстати, я забыл поблагодарить тебя за силу, «неЗнающая», — зловеще улыбнулся старейшина. — Она была сладкой. Правда, все еще не стала действовать во мне, но я чувствую, что с каждым днем она будет расти и сродняться с моей сущностью, а когда вступит в полные права… Мир будет подвластен совету существ!

Один из инквизиторов поднялся с кресла, снял маску и капюшон, показав мне лицо.

Макс смотрел, ухмыляясь.

Если бы я могла, то выцарапала бы его подлые глаза собственноручно!

Казалось, что моя кровь вскипела от гнева. Значит, все было подстроено? А я… оказалась просто пешкой в чужой игре?

— Мы знаем все детали этого происшествия, братья, — вновь заговорил старейшина. — Пора вынести приговор. Что будем делать с новообращенным существом?

На несколько моих долгих, рваных вдохов разлеглась тишина. Тревожная, липкая, хищная. А когда стройный возглас прорезал воздух и полетел куда-то далеко, к верхушкам деревьям, мое сердце на миг остановилось.

— Казнить! Казнить! К-а-з-н-и-т-ь! — кричало со всех сторон.

— Единогласно, — кивнул старейшина, когда лесная поляна вновь погрузилась в тишину. — Да будет так.

Из моей груди прорвалось отчаянное рычание. Как они могут распоряжаться чужими судьбами? А есть ли разница, если исход одинаков? Смерть? Данила они тоже убили? Поэтому он не пришел за мной? Или решил не рисковать и взял себе другую жену? Пример же под носом был…

— Ты больше Потрошитель, чем тебе казалось, дитя, — невозмутимо продолжал старейшина. — И сила у тебя была вкусной. Даже жаль избавлять тебя жизни, могла бы дать хороший выводок. Но таковы правила. Несанкционированное обращение — смерть. Ведите ее к дереву. Пусть правосудие восторжествует.

Стражи заметно оживились, чуть ли не повизгивая от восторга, они потащили меня за собой к непонятному столбу. Только через несколько метров я поняла, что за странное сооружение видела. Это был огромный деревянный кол. Ржавые, высохшие потеки на нем служили молчаливым напоминанием о страшных расправах, чем промышлял совет существ. Внизу на земле, вокруг основы столба можно было рассмотреть остатки плоти, гниющей и безобразной, но… когда-то живой плоти.

Пустой желудок взбунтовался, и меня замутило от поднявшейся изнутри бури чувств: ярости, отвращения, отчаянья…

— Стойте, — приказал старейшина, стражи нехотя повиновались. — Я забыл дать тебе слово. Ты хочешь что-то сказать перед тем, как приговор приведут в действие?

— Будьте прокляты, — прокаркала я, скрипучим голосом.

— Уже, — недобро улыбнулся старейшина и взмахнул рукой.

Стражи, под громкий хохот мужчин, вновь потащили меня к колу.

— Будьте прокляты! — вырывалось надрывными хрипами. — Горите в аду! Горите в аду, ублюдки!

Слова не обретали истинной силы, не били подобно камням в грудь моих мучителей, не превращались в жестокое отмщение, как бы сильно мне этого не хотелось. Они оказались пустыми, слабыми и мертвыми, выпадали из моего рта на землю, висли на ветках деревьев или застывали в воздухе, как немые свидетели последних минут моей жизни.

Разве никто прежде не думал, как закончится его жизнь? Подобные мысли приходили мне в голову. Но ни в одном, даже самом кошмарном сне, я не могла и представить, что мой финал будет именно таким.

Ужасным.

Мучительным.

Одиноким.

Слабое тело не давало должного отпора, хотя я брыкалась в руках стражей, словно рыба на крючке. Сама не знаю, откуда появились крохи сил и упорство противостоять. Совсем недавно меня заполняла лишь пустота, которая теперь сменилась гневом.

Да, я никогда не хотела стать монстром, это просто было мне не нужно. Оказалось, что он всегда жил внутри меня.

Только в последние минуты, когда воздух вдруг сделался упоительно сладким, я поняла то, что всегда ускользало от меня. Не все монстры являются тварями, и не у всех тварей, есть вторая, звериная сущность. Все гораздо проще: ты тот, кем хочешь быть, и только ты сам способен определять грани дозволенного — быть монстром или стать тварью.

— Она пнула меня в зубы! — Взвыл один из стражей. — Чертово отродье!

Последовал уже привычный мне, сильный удар под дых. Воздух вмиг исчез, а легкие скрутило болью. На несколько десятков мучительных секунд я потеряла связь с действительностью. А когда дыхание вернулось, перед глазами стал раскачиваться туман. Стражи подняли меня на вытянутых руках, поднесли к колу и…

— Если с моей женой что-то случится, вы пожалеете, что родились на этот свет, — этот грозный рык я узнала бы из тысячи!

Данил! Он пришел за мной!

Пришел!

Я не могла разглядеть его из-за неудобной позы, но возрастающий шум подсказал, что мой Потрошитель прибыл не один.

— Медленно отпустите мою пару на землю и отойдите подальше, взамен, я обещаю, что сохраню вам жизнь.

Я встрепенулась, пытаясь вывернуться из цепкой хватки:

— Д-данил!

— Выкуси! — прорычал страж слева и резко дернул меня вниз.

Острая боль лизнула бок и сменилась темнотой.

* * *

День, когда я вернулся в пустой дом, не застав там Марту — врезался в память. Он стал началом моего персонального ада. Я прекрасно понимал, что низверг Бездну под собственными ногами самостоятельно. Как дурак повел себя слишком беспечно, решив, что совет существ не посмеет забрать у меня пару тогда, когда я сам отправился к ним на ковер с повинной. Ошибся. И эта ошибка стоила мне слишком дорого.

Инквизиторы не только посмели заявиться в мое отсутствие на МОЮ территорию, в МОЙ же дом, но и отняли самое дорогое, за что я готов был перегрызть любому глотку — МОЮ девочку.

Дом встретил меня запахом страха, борьбы, ненависти и… крови.

Как только мысль, что эта кровь принадлежала Марте, пробилась в сознание — все во мне перевернулось и взорвалось адовым пламенем.

Съедаемый отчаяньем и беспроглядной яростью я заявился к отцу. Ноги сами принесли в поселение, даже не помню, как.

— Они забрали ее! Ничего не получилось! Они забрали ее! — кричал я, кружа вокруг отца, словно коршун над мертвым телом. — Собирай воинов! Нам необходимо их нагнать!

— Поздно, сын. Крепись, — просто ответил отец и спокойно положил мне руку на плечо в ободряющем жесте.

Еще никогда мне не хотелось выплеснуть на него свою ярость. Сейчас же я еле сдержался, чтобы не вырвать эту руку из сустава и отбросить на поедание шавкам, точно загнившую падаль.

— Мы должны что-то сделать! Я не могу так все оставить!

— Ты ее чувствуешь? — оборвал меня отец все тем же до жути спокойным голосом. — Сможешь пойти по ее следу, используя вашу связь?

Впервые за это короткое безумие, вспышка рациональности осветила мой разум. Я прислушался к себе, пытаясь нащупать тонкие, несформировавшиеся еще нити нашей связи, что помогли мне отыскать Марту в прошлый раз.

Отец молчал и терпеливо ждал моего ответа. А каждая попытка нащупать внутри себя хоть какой-то слабый ориентир — оборачивалась полным крахом.

— Нет, — севшим голосом, наконец, признался я. — Совершенно ничего не чувствую. Но как это возможно?

— Совет существ не так глуп, как ты думаешь, сын мой. Они скрыли ее под пологом своей магии. А это значит, что твоя женщина уже в Чистилище. Нам необходимо все обдумать и только тогда действовать, ведь повторного шанса для атаки у нас не будет.

— Ты предлагаешь мне просто сидеть и ждать, сложив руки, пока кучка жестоких подонков издевается над моей женщиной?

Я сам удивился рычащим ноткам, что прозвучали в моем голосе. Впервые так открыто заявил свое неповиновение. Отец насмешливо изогнул брови и развел руками:

— Ничего иного, как ждать — тебе не осталось. Мы должны подготовиться, подкупить людей в совете, чтобы пробраться в Чистилище. Сколько прошло времени после последней жажды у твоей женщины?

— Не больше недели, — нахмурившись, растерянно ответил я.

— Тогда у нас еще как минимум два, почти три полнолуния впереди прежде, чем Инквизиторы проведут над ней суд. Ты же сам знаешь, что пока сила, приобретенная в период жажды, не покинет ее тело — никто не сможет ей существенно навредить. Так… Покалечить…

— Знаю, но… Покалечить?!

— Никаких «но», сын! Не смей все испортить своим нетерпением! Я слишком долго подгадывал момент, чтобы нанести удар совету и не дам тебе помешать!

— Если бы забрали мать или Нивлаю, ты бы вел себя так же? — взбеленился я.

— Да, — кивнул он. — Особенно если бы от моих действий зависела жизнь моей пары. Но моя пара мертва и рассуждать об этом больше нечего. А Нивлая… Ты можешь только навредить — запомни.

С этими словами он круто развернулся на пятках и быстрым шагом скрылся глубже в лесу. Я остался стоять в растерянности, упиваясь собственной никчемностью.

— Крепись, — сказала Майатма, положив руку на мое плечо. Она единственная, кто всегда старался меня поддержать. Хоть я и противился этому. — Ты должен ее отыскать. Из-за того обряда, когда Марта делилась с тобой силой, ей нельзя находиться далеко от тебя… Опустеет.

От ее предупреждения холод заполонил меня до кончиков пальцев ног.

Моя Марта станет пустой?!

— Я з-знаю. Но что делать?

— Собирай воинов отдельно от отца, — понизила голос до шепота жрица. — Иначе единственным напоминанием о твоей женщине останется тот блокнот с набросками, что ты прячешь в тумбочке.

Несмотря на то, что гнев отца, как главы клана Потрошителей мог быть ужасающим своими последствиями, но я поступил именно так, как посоветовала Майатма. Она еще ни разу не ошибалась с прогнозами. Это ужасало и давало надежду одновременно.

Страх потерять любимую был невыносимым. Знал, что если случится непоправимое — отправлюсь следом. Иного пути для себя не видел.

Каждая минута, час, день, неделя вдали от Марты превратились в ад.

Чувство вины было всепоглощающим. Сколько боли я принес своей девочке, пока понял, что сам рушу сокровище, отданное в дар судьбой?! А если приятных воспоминаний, подаренных мной, намного меньше и как раз сейчас Марта вспоминает обо всех ошибках, что я успел натворить?

Помню, как с ужасом осознал, что в пылу ярости сломал ее хрупкое запястье, даже этого не заметив. Хотелось выть от собственной никчемности! Поднять руку на женщину?! Я стал злодеем. Злодеем для своей пары.

Проклятая ревность застилала глаза.

Потом же даже прикоснуться к Марте боялся. Желание сносило крышу, думал, стисну посильнее — и точно сломаю, как тростинку. Она ведь такая маленькая, такая хрупкая, нежная…

А когда увидел ее потухший полный боли взгляд, там, на мосту, понял, что пойду на что угодно, лишь бы вернуть улыбку, которая меня согревала. Надо просить — буду, вымаливать прощения — буду, измениться — изменюсь. Именно в тот момент, я впервые за всю жизнь по-настоящему испугался. Не мог потерять ее. И Марта позволила мне все исправить, простила, подпустила к себе. Разве не чудо?!

И теперь, когда мы, наконец, ощутили удовольствие от этой абсолютной близости, я просто не могу ее потерять! Не так! Не сейчас! Никогда!

Не знаю, как вытерпел до ночи нападения на Чистилище и не сошел с ума. Везде и всюду мне мерещилась бледная жена. Кошмары достигли апогея. Но права на ошибку у меня не было. Слишком многое поставлено на кон.

Моя женщина.

Любимая.

Сокровище.

В атаку со мной пошли только самые проверенные люди. Те, рядом с которыми я, не опасаясь, повернулся бы спиной. Когда же увидел, что как раз попали в разгар казни Марты, чуть не испоганил все своей нетерпеливостью. Действовать нужно было осторожно, чтобы не навредить любимой. Я почти усмирил своего зверя, когда один из стражников попытался опустить Марту на кол, задев ее левый бок.

Сознание накрыла красная пелена.

Никогда бой не был таким коротким. Казалось, я даже рвал кого-то зубами. Никого не пожалел. И собственного брата.

Предатель! Он прогнил насквозь! Помешался на мысли владеть кланом! Да, если бы я мог — отдал бы все наследство добровольно, только бы с Мартой было все хорошо! Макс же ослеп от эгоизма. Недаром, с такими как он, надо быть всегда настороже! Пустые дети просто не умеют любить! Никого! Поэтому ни сочувствие, ни привязанность, ни симпатия — ничего им не знакомо.

— И как это?! — первое, что спросил меня брат, как только мы вступили в хватку.

— Как это «что»? — непонимающе нахмурился я, стараясь предугадать любые его уловки.

— Как это терять, братец? Я заберу у тебя все: власть, женщину, жизнь. Ты уже почувствовал мою силу? Каково это знать, что все дорогое тебе находится в чужих руках?

Лицо Макса горело безумием, как в ту ночь, когда он попытался подло заколоть меня ритуальным кинжалом во сне. Тогда сила Марты спасла меня, не дала так нелепо погибнуть. Сейчас же одна мысль, что любимая нуждается во мне, делала меня беспощадным и всемогущим.

— Жаль только, что я не могу забрать твою душу, — злобно усмехнулся он. — Мертвецу она все равно ни к чему, а мне могла бы пригодиться. Хотя… Думаю, что обойдусь и так. Без души даже лучше. Ничего не отвлекает.

Макс увернулся от очередного моего выпада. Ощущение, что теряю драгоценные минуты, играя с братом в кошки-мышки, вызывало слепую ярость.

— Что, я тебе не по зубам, братишка? — хохотал Макс. — Твоя шлюшка сдохнет, пока ты скачешь передо мной! Глава уже поглотил ее силу! Она почти опустела! Скажи, нужна тебе пустая женщина?!

Я вырвал черное от злобы сердце брата, смотря прямо ему в глаза и все еще храня молчание. С губ срывалось только рычание. Не уверен, что вообще смог бы что-то сказать сейчас.

Макс продолжал улыбаться даже тогда, когда его взгляд остекленел, а жизнь покинула тело. Безумец.

Таких, как он — надо убивать. И плевать на то, как отреагирует отец и его потаскушка.

Разобравшись с братом, я смог, наконец, подобраться к любимой. Всюду кипел бой. Сила была на стороне Потрошителей.

Опустившись перед Мартой на колени, ощупывая ее окровавленное тело, чуть не сошел с ума, пока не услышал слабый пульс и прерывающееся дыхание. Признаки жизни моей пары показались сладчайшей музыкой.

— Останься со мной, любимая, — шептал ей в волосы, пока Вацик осматривал нанесенные повреждения. — Теперь все будет хорошо. Я рядом, никогда не отпущу.

Марта никак не отреагировала.

Боль от того, как легко я могу потерять то, что должен был ценить больше всего и не уберег, была ослепительной.

— Не смей даже думать о смерти! Приду за тобой даже за грань!

Грозился, просил, сыпал ласковыми словами и признаниями, как в бреду. И впервые, казалось, молился, надеясь, что кто-то свыше смилуется и оставит это сокровище, которое буду оберегать каждую секунду жизни, как зеницу ока, со мной …

Эпилог

Я отложила новый блокнот, что стал мне личным дневником, и со стоном откинулась на диванчик. Привычка записывать собственные мысли пригодилась. Так легче думалось.

Голова кружилась и болела. Проведя рукой по длинным волосам, взяла стакан с лимонной водой и сделала мелкий глоток. Тошнота немного утихла.

Шумно выдохнув, облегченно улыбнулась.

Послышался рев моторной лодки.

Еда.

Под ложечкой засосало.

Я открыла глаза и обвела привычную обстановку взглядом. Уютный деревянный домик.

Мой дом.

Не знаю, как же раньше, находясь на острове с одногруппниками, мы не наткнулись на эту хижину, ненароком. Если бы я верила в мистику, сказала бы, что дом скрывал сам лес. Выжидая нужного момента.

Прикрыла глаза, вспоминая. Дотронулась выпуклого шрама на шее.

Данил.

Воспоминания больше не были болезненными. Я свыклась со всем, что произошло, вынесла уроки и научилась ценить то, что у меня было. Ценить — великий дар, как оказалось. Раньше я им не обладала, но Данил научил меня видеть счастье в обыденных вещах и одаривал любовью и заботой с таким усердием, что если бы я была бесплодной веткой, то обязательно бы расцвела.

Я и расцвела…

Неловко и медленно поднялась с дивана и подошла к маленькому окну, вглядываясь в лес, что раскинулся вокруг дома.

Откуда-то издалека ветер принес девичий визг, хохот и гул голосов. Очередные жертвы острова забытых душ. Скоро Данил принесет мне пищу.

Мы еще не выходили на совместную охоту во время жажды и я сомневалась, что когда-нибудь соглашусь сделать подобное. Нет. Добытчиком в нашей семье был, есть и будет оставаться муж. Долой феминизм в этом случае.

Около полугода после смертоносного суда Инквизиторов я болталась между забытьем и реальностью. И хоть тело довольно быстро исцелилось, а вот душа…

Не хотелось возвращаться в мир, где повсюду меня ожидали новые жестокие правила, чужие игры. Туда, где не было места для меня новой и больше не существовало меня старой.

Да и, бабушка ведь говорила, что из-за ритуала, где я пожертвовала куском силы, нельзя было расставаться с Потрошителем. Вот последствия того поступка и настигли меня в той яме…

Пребывание в Чистилище иссушило меня, почти начисто опустошив душу.

Никто не верил, что я вернусь в реальный мир.

Никто, кроме мужа.

Хотя по законам Потрошителей обряд уже не считался действительным, из-за того, что я не успела принести ответную клятву.

Но Данил был настойчив. Его упорства хватило бы на всю планету. День за днем, он терпеливо вытаскивал меня из апатии, открывал новый, волшебный мир и доказывал свою любовь. Только я все равно не понимала мотивов его поступков. Нашел бы себе другую девушку и оставил бы меня в покое. В чем собственно проблема? Его же отец именно так и поступил.

— Я больше не хочу так жить, — однажды сказала я, когда Данил в очередной раз взял тяжелую книгу и стал читать мне вслух сказки существ. — Отпусти меня. Убей. Он забрал мою силу. Внутри так пусто. Устала от этого.

— Нет, — надрывно выдохнул он и весь даже как-то затрясся. — Неужели ты не понимаешь?

Я вперила безразличный взгляд в потолок. Больше ничего не хотелось понимать. Странная усталость от жизни не давала мне покоя.

— Марта, любимая моя, — прошептал Данил, согревая мои холодные руки своим дыханием. — Я не смогу без тебя жить. Ты — часть меня. Я знаю, что тебе тяжело после всего, что случилось. Тяжело пережить эту потерю. Пожалуйста, вернись ко мне. Давай попробуем начать с самого начала. Давай…

— Зачем?

— Потому что я люблю тебя!

— А я… тебя нет.

— Врешь, — вздрогнул Данил, а потом поспешно добавил. — Но даже если и так, то моей любви хватит на двоих. Только дай нам шанс.

Спасительная ложь не сработала. Похоже, рядом с Данилом я просто-напросто теряла способность к вранью. Или же он читал меня, как открытую книгу. Хотя недосказанность все же была на моей стороне. Я ни разу не призналась Данилу в любви, хотя почувствовала ее довольно давно, просто не сразу приняла. Теперь же попыталась сыграть на сомнениях Потрошителя и заставить его отпустить меня, но… не подействовало.

— Марта, моя Марта, — Данил уткнулся носом в мои волосы. — Что же ты творишь?

Знала бы я сама ответ на этот вопрос, обязательно бы поделилась, но… я не знала. Да и не хотела знать. Может, избавление от сил Знающей — даже своего рода спасение?

Секунды превращались в минуты и тянулись часами.

— Дай нам шанс, — шептал Данил, покрывая короткими поцелуями мое лицо. — Вернись ко мне.

— Данил, — всхлипнула я, когда Потрошитель стал ласкать языком мою шею. Наверняка он знал, что именно такая ласка приносила мне огромное удовольствие, только вот я совершенно не догадывалась, что еще способна испытывать нечто подобное. — Ч-что ты делаешь?

Голос дрожал от напряжения. Внутри меня просыпались омертвевшие чувства, мысли и… жажда к жизни. Данил точно Бог огня воскрешал меня, как Феникса из пепла.

— Вымаливаю нам обоим шанс, — прошептал он в перерывах между поцелуями. — Не сопротивляйся тому, что уже есть между нами.

Он не приказывал, он просил. Возможно, по-настоящему впервые в жизни. Осознание того, как тяжело это ему далось, переступить через собственную гордость, чтобы попросить, заставило меня совершенно растеряться и уступить.

Я сдалась его настойчивости, превратившись в послушную глину. Руки Данила лепили меня заново. И не могу сказать, что воскрешение тяги к жизни, таким образом, мне не понравилось.

Данил, правда, доказал мне, что его чувств, хватит на двоих. Своей безграничной нежностью, звериной страстью и неимоверной терпимостью. Мой Потрошитель зажег в моей уставшей душе слабую искру, которая со временем превратилась в настоящее, бушующее пламя.

Месяц, после той бурной ночи, мы провели на острове. Муж учил меня чувствовать свою Потрошительскую сущность, следовать инстинктам и жить заново.

Однажды, когда Майатма решила заглянуть к нам в гости, она с порога огорошила меня новостью.

— Я нашла решение! Духи, наконец, открыли мне! — с безумными воплями поспешила к нам женщина.

Она похудела и выглядела несколько растрепанной. Дикой. Безумнее, чем всегда.

Вацик шел следом.

— Что с ней? — нахмурился Данил, неуловимым движением, задвигая меня за спину.

— Даже не спрашивай, — отмахнулся мужчина.

— Я знаю, как вернуть тебе силу!

— Что?!

— Из-за того обряда, когда ты поделилась ею с Данилом, искра Знающих в нем осталась, я просто верну тебе ее и со временем, она разрастется. Хочешь?! — с ликующим выражением лица, поделилась жрица.

Она сияла, как солнце, лучилась энергией и радостью.

Я же почувствовала тупую боль, что осталась шрамами на животе, как напоминание того, что сотворили тогда Инквизиторы. Только-только научилась жить, не вспоминая о потере и вот…

— Мы согласны, — тут же отозвался Данил, даже не позволив мне возразить. — Так будет лучше, — заверил он.

И я поверила мужу…

Именно так туманно я дала согласие на еще один обряд, в процессе которого, искра силы Знающих вернулась в меня. Каждую ночь после этого баба Стася вновь обучала меня мастерству, говоря, что я принесу большие перемены в уклад жизни Потрошителей. А наш союз с Данилом станет знаковым для всей истории существ. Особо задумываться об этом не хотелось. Я радовалась тому, что вновь чувствовала себя полноценной.

Вскоре мы повторно провели обряд Посвящения.

— Отныне и навеки я связываю свою жизнь с тобой. Ты — мое продолжение, мой свет и тьма. Моя душа дарована тебе, — помню, как только повторила священную клятву за мужем, он торжествующе взвыл так громко, что стены пещеры затряслись, вызвав у меня приступ хохота.

Я была упоительно счастлива. Даже страшно становилось. Но муж умело разгонял все мои сомнения и страхи.

А потом мы переехали в город, в квартиру Данила и провели свадьбу по людским законам. Потрошитель сказал, что хочет обезопасить себя от повторения ревности со всех сторон.

Я вернулась к живописи. Иногда навещала мать, познакомила ее с мужем. Даже не странно, что она полюбила его с первого взгляда, обходительности Потрошителя не было предела! Правда, разозлилась, что раньше о женитьбе не узнала, но быстро остыла. Мама вообще никогда не умела долго обижаться. Отходчивая.

О Машке старалась даже не вспоминать. У меня началась своя новая жизнь, у нее — своя. Мама рассказала, что сестра с Сергеем переехала в столицу и активно снималась в каком-то популярном ситкоме. Я смирилась с мыслью, что больше не несу ответственность за поступки Машки. Правда, Данил пристально следил за поведением и исправлением Сергея. Я об этом просто знала. Хотя подробностями муж никогда не делился. Да мне и неинтересно было.

С Гавриилом мы не общались. Хотя он и пытался наладить отношения со мной. Но пока не получалось простить ту холодность, с которой он тогда встретил нас в поселении. Майатма говорила, что глава просто позавидовал сыну, ведь свою пару он потерял в молодости из-за собственной глупости, но… Честно говоря, мне не были интересны мотивы его поступков, как и сам Гавриил. Пока муж не требовал от меня радушия к своему отцу, я и не пыталась его изобразить. А Данил вообще ни к чему меня не принуждал. Он прислушивался ко всем, даже самым мельчайшим моим желаниям. Что подкупало и превращало жизнь для меня в настоящий рай. И чем только заслужила такое счастье?

Благодаря связям моего Потрошителя, о которых я раньше и не догадывалась, смогла экстерном сдать экзамены и получить диплом. Жажда человеческой плоти, как и обещал Данил, не просыпалась, дожидаясь своего положенного часа.

Он пришел еще через месяц, когда за окном разлеглась теплая, по-летнему приторная ночь августа. А в фойе малого театра открылась моя персональная выставка.

Помню, как во время разговора с одним из спонсоров, я неосознанно задержала взгляд на бледной шее мужчины и его, дергающемся от каждого слова, кадыке. Неожиданно слюны во рту прибавилось, а живот скрутило голодной судорогой.

В панике обернулась, пытаясь отыскать мужа взглядом, но он сам словно почувствовал мое состояние на расстоянии и уже обеспокоено приближался к нам, распихивая толпу.

— Данил, — всхлипнула, уткнувшись в его плечо, когда мой Потрошитель приобнял меня за талию. На большее слов не хватило.

Тело стала сотрясать дрожь.

— Что-то случилось? — наконец очнулся от бесконечного потока хвалебных слов, спонсор.

Я была не в силах перевести на него взгляд. Чувствовала — посмотрю и не сдержусь, накинусь. Педофилия всегда считалась отвратным грехом. Им-то и был пропитан спонсор с головы до ног. Мощное желание наказать его здесь и сейчас, казалось, скручивало внутренности в узел.

А в фойе, как назло, много народу собралось, и почти каждый источал особенно вкусный аромат. Моя выставка неожиданно имела успех, только вот мне сейчас казалось, что это не подарок судьбы, а особенно жестокое наказание. Вновь пришлось бороться с искушением.

— Простите, господин Гутниченко, мы с женой вынуждены вас покинуть. Ей нездоровится, — ровным голосом сказал Данил, крепко, но нежно сжимая меня в объятьях.

— Да-да, конечно, — растерянно пробормотал спонсор. — Надеюсь, Марточка, мы с вами еще обсудим будущие совместные выставки.

Никогда, мразь!

— Всенепременно, — заверил его Данил и настойчиво повел меня к выходу.

— Не могу больше, — пожаловалась я, почти обвисая в его сильных руках.

— Потерпи еще чуть-чуть, родная. Еще совсем чуть-чуть.

Холодный пот заливал глаза. От жуткого голода хотелось взвыть в голос и накинуться на первого же попавшегося человека. Впиться зубами в податливую плоть, урвать кусок побольше… И плевать на виновность и отсутствие ее как таковой.

— Ничего не понимаю, — бормотал Данил. — Период жажды у тебя начался слишком рано. Что его спровоцировало?

Как только мы вышли на улицу и свежий, ночной воздух обдул мое лицо — голод поутих. Бороться с инстинктами зверя стало легче, контроль над ситуацией понемногу возвращался. Что бы во мне не жило и не просыпалось время от времени, но в первую очередь — я осталась человеком, который не позволит взять жажде полноценный контроль над собой.

Звериные инстинкты, что так не вовремя проснулись, были настолько сильны, что вызывали неконтролируемый страх. Я боялась потерять контроль над собственным телом. И только уверенность в голосе и каждом движении мужа, все еще держала меня на краю этой пропасти.

Не помню, как мы добрались домой. Это был путь с препятствиями. И не внешними, но внутренними. Остановить такси было не лучшим вариантом, потому что первый, так легко подвернувшийся водитель, стал бы моей жертвой. Даже поддаваясь своей второй сущности, я не ставала настолько беспечной, чтобы полагать, будто случайное убийство в городе сойдет мне с рук. Тем более что отношения с советом существ были напряженными. Оставалось стискивать зубы, терпеть и надеяться, что у моего Потрошителя был план, как унять эту безумную жажду человеческой жизни.

Надежды оправдались.

Как только нам удалось войти в квартиру, Данил уложил меня на кровать. Сам же разогрел кусок человеческого мяса, который хранил, как оказалось, в морозилке в специальных контейнерах, как раз для незапланированных приступов жажды.

Голод поутих. Точно свернулся внутри меня пушистым, послушным котенком, выжидая момент, когда можно будет вновь показать зубы.

Долгожданное спокойствие продлилось недолго. От силы минут двадцать. А после меня поверг неожиданный приступ тошноты.

Пока меня выворачивало наизнанку в туалете, Данил метался по спальне, словно загнанный в угол зверь. Почти никогда ранее он не терял при мне уверенности. А в этот раз я четко поняла, что даже мой Потрошитель не знал, что делать.

А сила Знающей во мне будто отключилась и молчала. Как назло!

Эта ночь была полна безумия, точно адский круг сомкнулся вокруг нас и заключил в вечные муки. Все повторялось: невыносимый приступ жажды, кормление, тошнота, боль, жажда, кормление…

И когда я уже подумала, что пытка никогда не закончится — все завершилось. На рассвете.

В спешке Данил собрал вещи первой необходимости и поспешил отвезти меня на остров, к жрице. Майатма встретила нас с распростертыми объятьями. После мучений, что пережили ночью, ужасно сильно хотелось стереть эту довольную улыбку с лица женщины. На все хмурые взгляды и рычания Данила, жрица лишь кивала и загадочно улыбалась, а когда специальным отваром утихомирила мой желудок, наконец, призналась в чем дело.

— Вам достался дар от Туанов.

Именно так мы с мужем узнали, что ждем пополнение…

Оказалось, что мое тело, наконец, окрепло и примерилось со своей звериной сущностью, поэтому беременность началась с приступа невыносимой жажды, как и у всех истинных, связанных в паре Потрошителей. А то, что желудок отвергал пищу, было побочным явлением от силы Знающей. Жрица пообещала быстро уладить этот неприятный конфликт.

С того дня Данил старался не отходить от меня и на шаг, Майатма внимательно приглядывала за течением беременности, а Райана вообще стала моей второй тенью. Видимо, мужа горько научил предыдущий опыт его беспечности и на этот раз он решил не совершать никаких ошибок, о которых потом можно будет крепко пожалеть. Да и я была совсем не против гиперопеки с его стороны. Так было спокойнее. И приятнее.

Я вздрогнула, выныривая из воспоминаний, из-за тупой, мимолетной боли, приложила теплые ладони к вздувшемуся животу, легонько поглаживая. Казалось, что ребенок чутко реагирует на каждую мою эмоцию. Поэтому через несколько минут он перестал толкаться и вызывать внутри меня чувство дискомфорта.

Вновь ужасно захотелось человеческого мяса. Поверить не могу, я стала ненасытней кита! Да с такими аппетитами легче было меня пристрелить, чем прокормить. Но Потрошитель только гордо улыбался каждый раз, когда добывал мне еду.

Нет! Больше я не голодала. Данил часто отправлялся в город, выполняя любой мой каприз, и наш холодильник был полон еды.

Но, когда я запихивалась фруктами или привычной говядиной, настойчиво ловила себя на мысли, что голод не проходил. Жуткий, сильнее терзающий день за днем голод.

Жажда.

Жажда человеческой жизни.

Жажда охоты.

Жажда наказать виновного.

Данил говорил, что это нормально. Мол, такие, как мы должны питаться по-особому. А особенно во время того, как внутри меня день за днем растет и крепнет новая жизнь.

Я капризничала, заявляя, что не могу справиться с голодом. Данил успокаивал, нежно поглаживая мой живот, и просил еще немного подождать. Часто заманивать новых жертв на остров было нельзя. Опасно.

Я ждала, стараясь не думать о вкусе человеческого мяса. Ребенок во мне настойчиво требовал еды, и голод становился невыносимым.

Наконец Данил вновь отправился на охоту. Сегодня он принесет мне мясо. Мечтательно улыбнувшись, я присела обратно на диван. Долго стоять было тяжело. Начинала ныть спина.

Я уже даже придумала, что приготовлю сегодня на ужин, чем приправлю и какой гарнир подам. Облизав губы и довольно смежив веки, вновь стала поглаживать пузико. Уклад жизни Потрошителей больше не вызывал во мне страха или отвращения.

… Безумно хотелось жить.

Безумно хотелось подарить новую жизнь.

Если бы кто-нибудь рассказал мне обо всем, что со мной произошло, еще год назад — ни за что бы ни поверила, покрутив пальцем у виска. А теперь…

Кто бы мог подумать, что и монстры тоже умеют любить?

Content

Татия Суботина
ЖАЖДА

Предисловие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Эпилог