Чагин Геннадий Васильевич

Армянский переулок,11

Геннадии Васильевич Чагин

Армянский переулок,11

М.: Моск, рабочий, 1990.— 78 с., ил.— (Биография московского дома).

ISBN 5—239—00767—5

Заведующий редакцией А. Марчик

Редактор Т. Лядова

Художник А. Маркевич

Фотокорреспондент М. Золотарев

Художественный редактор И. Сайко

Технический редактор Я. Привезенцева

Корректоры Е. Коротаева, Т. Старченкова

«Я москвич»

Пожалуй, самую лучшую, самую светлую часть своей жизни — детство и юность — прожил Федор Иванович Тютчев в Москве. Подобный факт давал полное право поэту, хотя и не родившемуся в Белокаменной, в долгие годы своего пребывания за границей, останавливаясь во многих отелях Европы, называться москвичом. «Я москвич»,— гордо вписывал он сведения о себе в гостиничные карты в Мюнхене и Париже, Вене и Турине, в других крупных городах и столицах Старого Света.

Поэт любил Москву, хорошо знал ее древние улочки и переулки, «сорок сороков» ее церквей, неторопливый, «акающий» говорок коренных жителей. Оттого-то и можно было понять его восхищенные чувства при каждом новом свидании с Москвой, где у него на всю жизнь сохранились глубокие дружеские и родственные корни.

«Вчера, 13-го, между 2 и 3 часами пополудни я дорого дал бы за то, чтобы ты оказалась возле меня. Я был в Кремле. Как бы ты восхитилась и прониклась тем, что открывалось моему взору в тот миг! — писал Тютчев жене 14 июля 1843 года, восхищаясь древними памятниками кремлевского ансамбля после восемнадцатилетней разлуки.— ...Это единственное во всем мире зрелище... Если тебе нравится Прага, то что же сказала бы ты о Кремле!

Оттуда я отправился посмотреть на дом, который принадлежал некогда моему отцу и где протекло все мое детство. Он представился мне как во сне, и каким постаревшим и изнуренным я почувствовал себя очнувшись!..»

Несмотря на то что поэт только заканчивал свои сороковой год жизни, он действительно уже выглядел постаревшим. Редкие, мягкие как пух, поседелые волосы слегка обрамляли высокий лоб мыслителя. Одухотворенное лицо уже бороздили ранние морщины. Горбилась спина, неторопливой, шаркающей стала походка. Двадцать с лишним лет за границей шли по-разному. Там Тютчев похоронил первую жену, женился вновь, стал отцом пятерых детей. Дипломатическая служба из-за мало проявляемого к ней старания пе удалась... Он теперь все реже ходил пешком, предпочитал уютную коляску. Но в первый день свидания с древней столицей поэт смирил желание прокатиться и отправился к бывшему отцовскому дому пешком, рассчитывая по дороге рассмотреть получше, что изменилось в Москве за время его долгого отсутствия.

Выйдя из Спасских ворот Кремля, он, вопреки первому желанию идти по более благоустроенной Ильинке, двинулся в путь по Варварке. Держась левой, более сухой стороны улицы, Федор Иванович продвигался вдоль торговых рядов Гостиного двора, каждую минуту рискуя столкнуться с веселой компанией, то тут, то там вываливавшейся из очередного питейного заведения, или попасть под струю грязи из-под колес лихого ломового извозчика. Но, настроенный на добрый лад, он старался всего этого не замечать.

Взгляд старого москвича жадно обегал золотые маковки храмов Зарядья, изящный абрис церкви Варвары-великомученицы, а за ней — могучий куб с барабаном и золоченым куполом с крестом — храм Максима- исповедника. В глаза настойчиво лезли многочисленные, ярко раскрашенные вывески лепившихся вдоль улицы лавочек. Но вот наконец Тютчев вошел в прохладу проломных ворот, и ему по ту сторону Китайгородской стены открылась многолюдная Варварская площадь (ныне пл. Ногина). Полпути было пройдено.

Теперь надо было только взобраться на пригорок Ивановского монастыря, а там налево, до бывшего родного дома, уже рукой было подать. Поэт все-таки постоял возле монастыря, вспомнив, как отец накануне войны 1812 года водил сюда своего старшего сына Николая и его, Федора, показывал им небольшое оконце, завешенное дерюжкой, за которым в подвале более двадцати лет провела осужденная душегубица Салтычиха. Она приходилась Тютчевым дальней родней. Но об этом Федор Иванович узнал много позже. Тогда же Иван Николаевич не хотел связывать в детской памяти имена их деда и Дарьи Салтыковой.

Пройдя быстрым шагом череду покосившихся домишек Космодемьянского (ныне Старосадский) переулка, Тютчев только на минуту остановился на Маросейке возле церкви Косьмы и Дамиана, которую помнил с детских лет. Осенив себя крестным знамением, что делал не так уж часто, он свернул в Армянский переулок и подошел к воротам до боли знакомого особняка. Здесь силы почему-то оставили его, и он присел па первую попавшуюся лавочку. Опершись на трость, Федор Иванович долго рассматривал оставленный много лет назад дом, с которым были связаны сладостные картины его далекого детства...

Армянский переулок

Переулок этот, возникший «между Покровкой и Фроловной», как говорили в старину москвичи, не раз, как и эти улицы, менял свое название. Фроловка в XIX веке была переименована в Мясницкую (ныне ул. Кирова), а отрезок Покровки от Ильинских до Покровских ворот стал называться Маросейкой по стоявшему на ее углу с Большим Златоустинским переулком Малороссийскому подворью (с января 1954 г. Маросейка переименована в ул. Богдана Хмельницкого). С начала своего возникновения, примерно во вторую треть XVII века, переулок назывался то Никольским, то Столповским по церкви Николая Чудотворца в Столпах, стоявшей с XVI века на углу с Малым Златоустинским переулком.

В середине XVII века переулок облюбовали для местожительства бояре Артамон Сергеевич Матвеев и Иван Михайлович Милославский. Будучи соседями — дворы их располагались рядом, они долгие годы боролись за первенство в Боярской думе и оттого люто ненавидели друг друга. Первенство здесь чаще одерживал Матвеев, один из просвещеннейших людей России того времени, знаток европейских языков, собиратель книжных редкостей, человек, участвовавший в создании русского театра. Славен Матвеев был и своими ратными подвигами, за что пользовался уважением в народе. Вот, например, что писал о нем современник Ф. И. Тютчева С. Г. Саларев, опубликовавший в 14-й части «Трудов Общества любителей российской словесности» за 1819 год свое исследование:

«Когда царь Алексей Михайлович убедил Матвеева построить себе новый дом, у него не оказалось строительного камня. Тогда народ, узнав об этом, собрался к нему на двор и привез камень. Матвеев, сошедши с крыльца, видит целый двор надгробных камней; тогда народ говорит ему: «Эти камни покрывали могилы отцов наших, купить их нельзя ни за какие деньги, а мы дарим ими тебя, нашего благодетеля...»

В годы возвышения Матвеева переулок назывался его именем — Артамоновским. Кстати сказать, именно на воспитаннице Артамона Матвеева Наталье Кирилловне Нарышкиной, будущей матери первого российского императора Петра Великого, женился вдовый царь Алексей Михайлович.

Боярин Милославский, построивший свой дом рядом с усадьбой Матвеева, имел многодетную семью. Он так же, как и его недруг, был приближен ко двору и играл важную роль в событиях первых лет царствования юных Ивана и Петра Алексеевичей. Дворцовые интриги бояр и стали в определенной мере причиной стрелецкого бунта 1682 года, во время которого Матвеев был убит в Кремле. Его похоронили возле церкви Николая Чудотворца, а дом унаследовал сын Андрей, русский посол в Гааге и Вене, руководивший одно время Морской академией, а в последние годы царствования Петра I ставший московским губернатором.

Ненадолго пережил Артамона Матвеева и Милославский, его также похоронили близ той же церкви. Но в 1698 году вдруг выявилось участие Милославского в заговоре, в результате которого был убит Матвеев. Тогда-то тело Милославского было выкопано и на свиньях перевезено в вотчину молодого царя Петра I — село Преображенское, где посмертно предано казпи. Усадьба Милославского была передана в казну.

В конце XVII века подлинным шедевром национального русского зодчества стала церковь Николая Чудотворца, возведенная в Столпах. Тогда же над нею, уже каменною, была построена вторая — церковь Рождества Богородицы, богато украшенная белокаменной резьбой. Проходившая по основанию с трех ее сторон галерея подпиралась двенадцатью кувшинообразными столбами из камня. Здание церкви удачно сочеталось с галереей и колоннами нижнего храма.

Невдалеке, на прицерковном кладбище, до 1820 года стоял памятник в виде избы с высокой тесовой крышей над захоронениями боярина Матвеева, жены его, сына, невестки и двух слуг. В начале 1820-х годов надгробие это праправнук А. С. Матвеева граф Н. П. Румянцев заменил на новое, в виде саркофага с двумя портиками и колоннами, который и простоял до 1930-х годов.

В середине XVIII века в Столповском переулке поселилась богатая армянская семья Лазаревых, представитель второго поколения которой Иван Лазаревич Лазарев даже вошел в круг государственных сановников, решавших при Екатерине II ключевые вопросы российской политики. При активном содействии этой высококультурной семьи в переулке в 1779 году была сооружена армянская Крестовоздвижеиская церковь, а сам переулок стал называться Армянским.

Одними из первых домовладельцев интересующей нас усадьбы под № 11 в Армянском переулке по предположениям были Милославские. Потом среди владельцев дома мы находим наследников князя Дмитрия Андреевича Волконского, племянника и сподвижника известного боярина Ф. Ф. Волконского, воеводы царя Алексея Михайловича. Владел домом и Матвей Васильевич Дмитриев-Мамонов, один из важных сенаторов екатерининского времени. Это его внук Матвей Александрович Дмитриев-Мамонов прославился по Москве тем, что в самом начале Отечественной войны 1812 года на свои деньги экипировал целый полк, вооружил и повел его на борьбу с неприятелем.

Затем дом перешел к известной в Москве богатой семье Глебовых.

Наконец, в марте 1790 года этот особняк у жены коллежского асессора Николая Алексеевича Глебова Марфы Григорьевны был куплен женой капитана 2-го ранга князя Ивана Сергеевича Гагарина Марьей Алексеевной.

Забор в забор с приобретенной Гагариной усадьбой, занимая часть некогда бывшего владения Матвеевых, находилась усадьба действительного статского советника Ивана Лазаревича Лазарева. А по другую сторону, ближе к Покровке, находился двор тайного советника, сенатора и кавалера разных орденов Федора Ивановича Левашева. Прямо напротив гагаринской усадьбы в 1793 году у полковника Хлебникова знаменитый полководец, фельдмаршал граф П. А. Румянцев-Задунайский приобрел большой трехэтажный каменный дом, стоявший на углу Армянского переулка и Маросейки. Он велел его переделать на современный манер, расписать внутренние стены особняка картинами сражений, в которых сам участвовал.

Определенная известным знатоком прошлого Москвы С. К. Романюком дата покупки Гагариными дома (1790) позволяет нам довольно точно определить и время начала перестройки старого строения (начало последнего десятилетия XVIII века), которую затеял не хотевший ударить в грязь лицом перед соседями состоятельный князь. Для этого он привлек хорошо известного в Москве талантливого архитектора Матвея Федоровича Казакова.

Зодчий, уже имея перед собой натуру, не смог следовать своему правилу — выносить фасад главного здания на красную линию переулка, «организуя этим приемом ансамбль улицы или площади», а проводил работы на том же месте, где находилось прежнее строение.

О его осуществленных планах говорят дошедшие до нашего времени чертежи архитектора, а также изыскательские работы реставраторов мастерской № 13 «Моспроекта-2».

По свидетельству начавшей реставрацию особняка в конце 1970-х годов архитектора-реставратора Н. В. Ильенковой, в этом памятнике истории и зодчества соединены разные эпохи и стили. Не дом, а история архитектуры! Почерк великого Казакова, например, виден в левой части этого здания, где сохранилась старинная лестница с прекрасно продуманным двусторонним освещением. Но в ходе исследований, проводившихся в «недрах» сооружения, удалось обнаружить характерные черты, присущие XVII и даже XVI векам! Однажды проем, пробитый в толще степы, круто и глубоко увел реставраторов под древние своды, и им открылись четыре просторные белокаменные палаты общей площадью около 500 квадратных метров. Архитекторы определили «возраст» — им 400 лет! Потом нашлось и доказательство — красный терракотовый изразец, типичный для XVI столетия.

Из палат стало возможным попасть в следующий век — кирпичную галерею, пристроенную со стороны двора. Раскопанные ступени дали и первые находки — две курительные трубки XVIII века из белой керамики. На одной из них обнаружено чернильное пятно с отпечатком пальца — не иначе как трубка принадлежала пишущему человеку. А потом, по ходу реставрации, было найдено немало изразцов, различных профильных детален, черепков старинной посуды и бытовой утвари. А в левом флигеле во дворе было обнаружено помещение бывшей кухни, облицованной красивыми изразцами — голубые цветы на белом поле.

А само удлиненное в плане здание имело по фасаду два симметричных выступа, в которых в XVIII веке находились входы. Дом был обстроен службами, образовавшими обширный двор. В левой его части располагались служебные помещения — кухня и квартиры прислуги, а в правой — конюшня и небольшой жилой флигель, выходивший фасадом в Армянский переулок.

Слева и справа к главному дому Казаков пристроил дополнительные помещения, а главный вход он перенес в левую часть здания, ближе к вновь возведенной парадной лестнице (о которой уже говорилось) с забежными ступенями, на столбах. Эта лестница вела на второй этаж в аванзал-столовую, которой открывалась анфилада парадных комнат.

Столовая, имевшая двустороннее освещение благодаря шести окнам и разделявшаяся на две части отдельно стоявшими колоннами, при необходимости могла быстро превращаться в танцевальный зал. Отапливалась она двумя большими печами, уступами выходившими на середину помещения. Выход на балкон через стеклянные двери в центре подчеркивал внушительные размеры зала и придавал ему дополнительную парадность. Стены были красиво декорированы спаренными пилястрами коринфского ордера. Внушительными, торжественными были и парадные двери.

Расположенная с левой стороны столовой потайная дверь открывалась в сервировочную и вела на небольшую лестницу внутри дома, по которой можно было спуститься на первый этаж.

Массивная дверь вела в следующую комнату — каминную, с двумя угловыми печами. Дверь из нее выходила на большой балкон, тянувшийся вдоль всего главного фасада и державшийся на колоннах коринфского ордера. Откосы окон каминной комнаты и стоящий посередине камин были отделаны искусственным мрамором.

Далее шла спальня с альковом, скрытым за колоннами и имевшим выход в другие помещения. Вся анфилада комнат завершалась кабинетом хозяина дома, из которого был выход на небольшую лестницу, ведшую на третий этаж в библиотеку.

Со стороны столовой на третий этаж также вела парадная лестница, приводящая в угловую проходную комнату, из которой раскрывалась анфилада помещений третьего этажа вдоль всего главного фасада. Параллельно ей из той же проходной комнаты шла анфилада помещений уже с окнами на задний двор. Все комнаты были довольно скромного архитектурного убранства и соединялись между собой арочными проемами. Полы, в отличие от паркетных второго этажа, были дощатыми.

Владелец усадьбы князь Иван Сергеевич Гагарин был высокообразованным человеком. Среди его постоянных собеседников и друзей находились историк Н. М. Карамзин, поэт И. И. Дмитриев, ректор Московского университета И. П. Тургенев, другие литераторы и общественные деятели. Он и детям старался дать прекрасное образование. Сын его Григорий, например, учившийся вместе с В. А. Жуковским в Благородном пансионе при Московском университете, стал потом почетным членом знаменитого литературного общества «Арзамас», а впоследствии видным дипломатом. Назначенный в 1833 году русским посланником в Баварию, он на четыре года стал непосредственным начальником Ф. И. Тютчева.

Двадцать лет особняк в Армянском переулке принадлежал Гагариным. Но вот 20 января 1810 года «умре на христианской должности флота капитан Иван Сергеевич Гагарин, коему от роду было 64 года». Сыновья его, жившие уже отдельно от родителя, объявили вскоре о продаже дома, а тут как раз и нашлись состоятельные покупатели:

«Лета тысяча восемьсот десятого декабря, в двадцать второй день, тайный советник князь Сергей Иванов сын Гагарин и коллежский советник... камергер и кавалер князь Григорий Иванов сын Гагарин продали мы коллежского асессора Ивана Николаева сына Тютчева жене Катерине Львовой дочери и наследникам ее крепостной свой двор на Белой земле состоящей в Мясницкой части третьего квартала под номером двести десятым в приходе церкви Николы Чудотворца, что в Столпах, что в Армянской улице со всем на том дворе дворовым и хоромным каменным и деревянным строением... А взяли мы, Сергей и Григорий, у нее Катерины за тот свой двор с землею и всем вышеописанным денег государственными ассигнациями пятьдесят пять тысяч рублей...»

Тютчевы

В 1809 году мать поэта Екатерина Львовна Тютчева получила большое наследство от умершей тетки А. В. Остерман, в доме которой, в приходе церкви Трех святителей, что на Кулишках (ныне Малый Вузовский пер., 8, дом сохранился в сильно перестроенном виде), она вместе с мужем и детьми чаще всего живала последние, перед смертью тетки, годы. Этот дом для нее давно уже был своим.

Екатерина Львовна, происходя по отцу из рода Толстых, а по матери — из Римских-Корсаковых, рано осталась сиротой. Ее мать, Екатерина Михайловна, умерла в 1788 году, оставив мужу, Льву Васильевичу Толстому, одиннадцать детей — трех сыновей и восемь дочерей. Старших детей отдали учиться, а большинство младших взяли на воспитание родственники. Так Екатерина Львовна в двенадцатилетнем возрасте попала в дом бездетной, богатой тетки по отцу Анны Васильевны Остерман.

Сюда-то, в конце 1790-х годов, и начал часто захаживать в гости скромный симпатичный гвардии поручпк Ивап Николаевич Тютчев, вскоре сделавший предложение юной племяннице Анны Васильевны. Согласие на брак было получено, и в 1798 году состоялась свадьба, после которой молодые уехали в родовое имение Ивана Николаевича Овстуг, что на Брянщине. Здесь у них в 1801 году родился первенец, сын Николай, а 23 ноября 1803 года и будущий поэт Федор. Вскоре скончался старый граф Федор Андреевич Остерман (в честь которого, думается, и получил имя будущий поэт), и Екатерина Львовна, не особенно жаловавшая отдаленную деревенскую усадьбу мужа, была рада поводу переехать к престарелой тетке в Москву.

Иван Сергеевич Аксаков, автор замечательнейшей «Биографии Федора Ивановича Тютчева», узнавший Екатерину Львовну уже в ее преклонном возрасте, характеризует мать поэта как «женщину замечательного ума, сухощавого, нервного сложения, с наклонностью к ипохондрии, с фантазией, развитою до болезненности». Ипохондрией в те времена называли преувеличенное внимание к состоянию своего здоровья. Эта склонность преувеличивать свои недуги не помешала матери большого семейства дожить до глубокой старости. Она умерла в мае 1866 года, немного не дожив до своего девяностолетия, и была похоронена в Москве, на Новодевичьем кладбище.

Отец поэта, Иван Николаевич, получил образование в Петербурге, в основанном Екатериной II Греческом корпусе, а затем служил в гвардии. Дослужившись до чина поручика, он вышел в отставку, видимо, не чувствуя никакого призвания к военной службе. По свидетельству того же Аксакова, он слыл человеком рассудительным, «с спокойным, здравым взглядом па вещи», отличался «необыкновенным благодушием, мягкостью, редкой чистотою нравов», по «пе обладал ни ярким умом, ни талантами». Женившись на Екатерине Львовне, он был вполне счастлив в семейной жизни, боготворил жену и безропотно передал ей все семейные бразды правления. Видимо, благодаря этому в семье всегда царила спокойная и благожелательная атмосфера. «Смотря на Тютчевых,— записывал уже в 1820-х годах университетский товарищ поэта М. П. Погодин в своем дневнике,— думал о семейном счастии. Если бы все жили так просто, как они».

В новый дом Тютчевы переезжали в самый канун Нового года. Иван Николаевич торопил дворню — жена была «тяжела», ждала шестого ребенка. Не успели отгулять новогодние праздники, как 19 января «у отставного коллежского асессора Ивана Николаевича Тютчина (дьячок еще плохо знал фамилию нового прихожанина и поэтому переврал ее) родился сын Василий...»

В крестные сыну Екатерина Львовна пригласила своего знатного дядю, сподвижника А. В. Суворова, генерал-лейтенанта А. М. Римского-Корсакова и сестру мужа княгиню Е. Н. Мещерскую. В числе приглашенных на крестины оказались ближайшие соседи по переулку, и среди них богатый купец и меценат Еким Лазаревич Лазарев, который как раз задумывал создать о Москве, поблизости от своего дома, армянское учебное заведение, ставшее в будущем известным Лазаревским институтом восточных языков. Вот для этой-то цели удалось Лазареву заполучить через Тютчевых талантливого русского архитектора-самоучку Тимофея Григорьевича Простакова, бывшего крепостным у генерала Римского-Корсакова. Тимофей Простаков вскоре стал одпим из авторов проекта здания Лазаревского института, и поныне красующегося своими легкими формами в начале Армянского переулка, со стороны улицы Кирова.

С тех пор Тютчевы и Лазаревы па протяжении долгих лет дружили семьями, а потом оказались дальней родней. Сын Тютчева Иван Федорович был женат (с 1869 г.) яа племяннице поэта Б. А. Баратынского О. Н. Путяте, а портрет красавицы Анны Давыдовны Абамелек (мать ее происходила иа семьи Лазаревых), ставшей женой брата Б. А. Баратынского, до сих пор висят в литературной гостиной Музея-усадьбы Мурапово имени Ф. И. Тютчева. Ставшая известной переводчицей русской поэзии, Анна Давыдовна переводила иа английский язык стихи своих близких и дальних родственников Баратынского, Лермонтова и Тютчева. А сам Тютчев был особенно дружен с Христофором Лазаревичем Лазаревым, о котором писал в 1854 году, что он «давнишний друг нашей семьи... и совершенно особенным образом расположен к нам...». В доме Лазаревых в Петербурге, близ армянской церкви, поэт многие годы снимал просторную квартиру для своей семьи.

Но как бы там ни происходили события в дальнейшем, тогда, во время переезда в новый дом, хлопоты с рождением очередного брата и многочисленные гости мало интересовали семилетнего Феденьку Тютчева. Рано научившись читать, он, закрываясь в своей спаленке, с увлечением читал все, что удавалось выпросить из библиотеки отца, особенно своего любимого Жуковского. И тогда с большим трудом верному дядьке Николаю Афанасьевичу Хлопову, ходившему за дитятею с его четырехлетнего возраста, удавалось вытащить погулнгь по шумной Маросейке.

Жизнь в первопрестольной шла между тем своим чередом. «Последние две зимы перед нашествием французов званые обеды, гуляния и спектакли сменялись без передышки... То было время, когда редко хворали, когда мало думали, по много и беззаботно веселились, когда размеры аппетита определялись шутливой поговоркой, что гусь — глупая птица: на двоих мало, а одному стыдно...» Поселились и у Тютчевых, но больше собирались свои, близкие друзья и родственники, которых у них по Москве было великое множество.

Иногда для завязывания знакомств старших сыновей— Николая и Феденьку водили недалеко, на Покровку, в просторный, богатый связями дом князей Трубецких. Братья поначалу страшно дичились. Однажды на детском балу они увидели чернявого, непоседливого мальчика, чем-то смешившего старшую из дочерей Трубецких.

— Кто это? — спросил Федя у брата.

— Сашенька Пушкин, племянник Василия Львовича, поэта,— ответил тот и подвел брата ближе к смеющимся детям. Возможно, так в первый раз очно встретились два будущих великих русских поэта, чтобы потом уже, по воле судьбы, не встречаться более никогда. А о той встрече они по молодости лет вскоре забыли и не вспоминали никогда.

Значительно реже Тютчевы устраивали детские балы и у себя, но это случалось уже после переезда в дом Шереметевых, в середине 1810-х годов. Тогда, как вспоминал поэт, его сестра, хозяйка будущего бала, десятилетняя любимица семьи Дашенька «тщательно составляла пригласительные списки».

Скоро веселью в Москве пришел конец. Войска Наполеона перешли границу, двигались к Смоленску. Жители стали лихорадочно готовиться к эвакуации. Вздорожали кареты, повозки, лошади. Родовитые москвичи разъезжались по своим дальним имениям — в Ярославль, Казань, Нижний Новгород. Тютчевы выбрали Ярославщину. Там, под Угличем, в благоустроенном имении в селе Знаменском в одиночестве доживала свои последние месяцы бабушка поэта Пелагея Денисовна Тютчева.

У девятилетнего Федора события, связанные с выездой из Москвы, не очень запечатлелись в памяти. Может, чуть больше помнил он о днях пребывания у бабушки под Угличем. Лишь много лет спустя умудренный жизнью поэт вспомнит в своем стихотворении «Итак, опять увиделся я с вами...», что где-то там, в далеком детстве, на одном из забытых кладбищ переполненной беженцами Ярославщины останется похороненный младенец Тютчевых, «...брат меньшой, умерший в пеленах».

«Нам никогда не случалось слышать от Тютчева никаких воспоминаний об этой године,— напишет в «Биография» И. С. Аксаков,— но не могла же она не оказать сильного, непосредственного действия на восприимчивую душу девятилетнего мальчика. Напротив, она-то, вероятно, и способствовала, по крайней мере в немалой степени, его преждевременному развитию, что, впрочем, можно подметить почти во всем детском поколении той эпохи. Не эти ли впечатления детства как в Тютчеве, так и во всех его сверстниках-поэтах зажгли ту упорно пламенную любовь к России, которая дышит в их поэзии и которую потом уже никакие житейские обстоятельства не были властны угасить».

А дом их в Москве, как сообщил господам управляющий, по счастливой случайности оказался целым. Спасли дома в переулке от пожара и разграбления соседи из армянского подворья. «Приближенный императора Наполеона, некто из армян, любимый мамелюк Рустан, испросил у Наполеона повеление, чтобы весь квартал от Покровки до Мясницкой улицы, и все то, что принадлежит армянской церкви, было сохранено... для чего были повеления и поставлены военные французские караулы». А когда пожары все-таки начались, «усердие я бдительность некоторых пребывающих тогда в Москве армян и еще соседей (среди которых вполне могли оказаться смотревшие за домом дворовые Тютчевых,-Авт.) отвратили бедствие пожара и тем единственно спасена была эта часть древней столицы».

И все-таки в Москву решили не возвращаться. Слишком дорога была бы жизнь в почти выгоревшем городе. Поэтому дом более чем на год сдали как раз искавшей уцелевшее здание для аренды Московской Практической академии коммерческих наук. А сами отправились в родной край — в отцовское имение Овстуг, на Бряньщину. Там весной 1813 года юного Федора Тютчева ждали занятия с его первым учителем русской словесности Семеном Егоровичем Ранчем.

«Любезному папеньке!»

С осени 1814 года Тютчевы опять живут в Москве, в своем доме в Армянском переулке. Отец, Иван Николаевич, поступает на службу в Канцелярию кремлевских строений. И, видимо, начинает службу успешно, ибо вскоре удостаивается чина надворного советника. Жизнь Тютчевых тянется неторопливо и счастливо. Многое в ней подчинено матери — Екатерине Львовне. Властный, независимый характер ее во многом передается младшему, самому любимому сыну в семье — Феденьке. В доме, наряду с модным тогда в дворянской среде французским языком, хорошо уживается и русский простонародный, свято чтутся русские патриархальные традиции. Дети воспитываются в «страхе божьем». По свидетельству правнука поэта К. В. Пигарева, «в канун больших праздников у Тютчевых нередко служились всенощные на дому, а в дни семейных торжеств пелись молебны». В доме нередко можно было встретить маменькиных приживалок. К счастью, Екатерине Львовне так и не удалось сделать из младшего сына ярого приверженца церкви.

Немного побаиваясь матери, дети больше тянулись к отцу, особенно Федор. И не случайно, видимо, что самый ранний из дошедших до нас стихотворных опытов юного поэта был посвящен Ивану Николаевичу и назывался «Любезному папеньке!»:

О сей дель счастливый нежность сына

Какой бы дар принесть могла!

Букет цветов? — но флора отцвела,

И луг поблекнул, и долина...

Это стихотворение Федор написал в доме в Армянском переулке скорее всего ко дню рождению отца, отмечавшегося 12 ноября 1814 года. Дни рождения в семье всегда широко праздновались.

Конечно, не только для того, чтобы сделать отцу приятное в день его рождения, сын, которому еще не исполнилось и одиннадцати лет, называет отца в стихотворении «другом истинным добра и бедных покровителем». За добрым советом, зная, что редко получат отказ, шли к Ивапу Николаевичу и его дворовые, и овстугские крестьяне. Был он и хлебосольным хозяином, мог поделиться с нуждающимися деньгами. Не только жена и дети, но и слуги не слышали от него грубого слова. Поэтому и жил Иван Николаевич «детей и подданных любовью окруженный».

Подробностей жизни Ивана Николаевича, за давностью времени, сохранилось мало, по при их разыскании начали попадаться ранее неизвестные факты. Бот, например, до начала 1980-х годов никто из биографов поэта не мог точно сказать, сколько же лет исполнилось отцу Тютчева в тот памятный день, когда сын посвятил ему свое стихотворение. Дату рождения отца поэта не указал И. С. Аксаков в «Биографии», пе было ее и в вышедшем в 1887 году «Родословном сборнике русских дворянских фамилий» В. В. Руммеля и В. В. Голубцова, не было в работе В. Я. Брюсова, посвященной Федору Ивановичу Тютчеву.

И только в «Летописи жизни и творчества Тютчева» Г. И. Чулкова появилась, наконец, дата рождения Ивана Николаевича — 13 ноября 1776 года. Можно с уверенностью сказать, что эту дату сообщил Чулкову внук поэта Николай Иванович Тютчев, первый директор Музея-усадьбы Мураново. В доставшемся по наследству К. В. Пигареву семейном «Родословном сборнике русских дворянских фамилий» эта дата проставлена рукой Николая Ивановича.

В «Биографии» Аксаков пишет, что отец поэта Иван Николаевич «на 22 году жизни женился на Екатерине Львовне Толстой», но не указывает, в каком году эта свадьба состоялась. Не называет он и возраста невесты. Ко времени выхода в свет «Биографии» точно помнить возраст отца (а свидетельства о его рождении, видимо, не сохранилось) могла лишь единственная оставшаяся в живых его дочь, сестра поэта, шестидесятивосьмилетняя Дарья Ивановна Сушкова. Но она вполне могла не обратить внимания, читая «Биографию», на цифру «22», хотя называл ее такой пунктуальный и точный в делах человек, как Аксаков. Внуки же вообще возраста деда не знали.

Год свадьбы родителей поэта — 1798 — сообщил в своей монографии в 1962 году К. В. Пигарев. Теперь, возвращаясь к Аксакову, берем цифру «22» — столько лет было Ивану Николаевичу во время свадьбы — и отнимаем от 1798 года. Действительно, получаем 1776 год! Казалось бы, ну теперь-то уж точно, все верно. Но пет, как оказалось в дальнейшем, это была ошибка.

Хочется напомнить и год рождения матери поэта, который сообщил еще в 1913 году Б. Л. Модзалевский в «Автобиографии С. Е. Ранча», напечатанной в журнале «Русский библиофил», Екатерина Львовна родилась 16 октября 1776 года. Следовательно, муж п жена считались ровесниками, а Екатерина Львовна была даже на месяц старше Ивана Николаевича. По тем временам это было не совсем обычно. Чаще муж оывал значительно старше своей жены. Вызвало некоторую настороженность и то, что жена на целых двадцать (!) лет пережила мужа, будучи его ровесницей. Но если возникли сомнения, то надо было искать новые свидетельства.

И они нашлись! Год рождения отца поэта удалось установить только в 1980 году. Просматриваю «Исповедные ведомости» церкви Николая Чудотворца в Столпах (семейного прихода Тютчевых в Армянском переулке) и в ведомостях за 1820 год среди прихожан, бывших на исповеди, нахожу: «Надворный советник Иван Николаевич Тютчев — 52 лет, жена его Екатерина Львовна — 44 лет, дети их Федор — 17 лет и Дарья —15 лет». Как же так, неужели служитель ошибся, сделав мужа старше жены на 8 лет?

Беру «Ведомости» за 1815, 1816, 1821 годы и везде та же самая разница в возрасте. Путем простых подсчетов можно теперь точно сказать, что Иван Николаевич Тютчев родился в 1768 году. Говорю это, а сам в душе сомневаюсь — точно ли? Ведь метрическая книга, где записана дата рождения отца, до сих пор не найдена, а вдруг и я ошибся?!

Исповедные ведомости донесли до нас и количество жильцов дома Тютчевых по годам и сохранили их фамилии, возраст и социальное положение. Как это всегда важно для исследователя, литературоведа и краеведа, просто любителя московской старины! В том же 1820 году, например, как свидетельствуют ведомости, в доме Тютчевых уже не было Николая, старшего их сына,— он был уже офицером, служил и с родителями не жил. Кроме хозяев в доме проживали жена поручпка Татьяна Львовна Миллер 36 лет от роду (младшая сестра матери поэта), домоправитель мещанин Яков Иванович Князев 54 лет, жена его Настасья Алексеевна 49 лет и мещанка девица Авдотья Лукьяновна 40 лет.

В списке дворовых людей числилось около 30 человек: 21 мужчина (кучера, лакеи, хозяйственные рабочие и т. д.) и 6 женщин, в основном их жены и дочери — горничные, кухарки, прачки. В числе 5—6 приживалов и приживалок, которых всегда опекала сердобольная Екатерина Львовна,— двое обедневших мужчин-дворян, три вдовы, коллежские секретарши с детьми и слугами, воспитатель Феденьки Николай Афапасьевпч Хлопов, а также живущий по найму (снимавший квартиру) дальний родственник Иван Федорович Булыгин с женой Марьей Васильевной, семью детьми и десятью дворовыми. Всего в доме одновременно проживало около семидесяти человек, так что покоя и тишины всегда недоставало.

Отец и мать поощряли раннее увлечение сына стихосложением, поэтому и старались подобрать ему хороших наставников в русской словесности, в поэзии. Уже первый его учитель Семен Егорович Ранч, двадцатилетний выпускник Севской духовной семинарии, который переехал в Москву из Овстуга вместе со своим воспитанником, был, по словам Аксакова, «человек в высшей степени оригинальный, бескорыстный, чистый, вечно пребывающий в мире идиллических мечтаний, сам олицетворенная буколика (буколика — здесь идиллия.— Авт.), соединявший солидность ученого с каким- то девственным поэтическим пылом и младенческим незлобием».

В свою очередь и Ранч замечал: «Провидению было угодно вверить моему руководству Ф. И. Тютчева, вступившего в десятый год жизни. Необыкновенные дарования и страсть к просвещению милого воспитанника изумляли и утешали меня, года через три он уже был не учеником, а товарищем моим,— так быстро развивался его любознательный и восприимчивый ум».

Переезд Тютчевых в Москву и житье в их доме в Армянском переулке Ранча вполне устраивало. До Московского университета, к поступлению в который он уже начал готовиться, было недалеко. Устраивало Ранча и летнее пребывание со своим воспитанником в подмосковном имении Тютчевых Троицком в Теплых Станах. В 1815 году Ранч поступил в Московский университет и покинул гостеприимный дом в Армянском переулке, где все любили скромного преподавателя. Но дружба его с любимым учеником ни тогда, ни позже не прерывалась.

А поэтические семена, попавшие на благодатную почву, уже начали давать свои плоды. Как свидетельствовал тот же Ранч, его ученик «по тринадцатому году... переводил уже оды Горация с замечательным успехом». Переводов этих не сохранилось, но до нас дошло одно стихотворение того периода со следами подражания одам русских и латинских классиков. Стихотворение называлось «На новый 1816 год» и начиналось следующими строками:

Уже великое небесное светило,

Лиюще с высоты обилие и свет,

Начертанным путем годичный круг свершило И в ново поприще в величин грядет!..

Далее в стихотворении юный поэт обращается к купающемуся в роскоши вельможе, стыдит его, что он не обращает внимания на голодных вдов и сирот, и обещает ему за это самые жестокие небесные и земные кары. В стихотворении немало подражательных строк, но можно ли судить за это всего лишь двенадцатилетнего поэта, тем более что эти подражания в отдельных местах сделаны совсем неплохо.

Так, первая строка стихотворения «Уже великое небесное светило...» приводит на память строку «Уже полдневное светило...» из ломоносовского «Утреннего размышления о божием величестве». «Слетает с урной роковою младый сын Солнца — Новый год!..» — строки, так напоминающие новогодние оды Державина. Есть в стихотворении и заимствования из карамзинской «Поэзии». Эти подражания хорошо доказывают, что уже в детские годы Тютчев был знаком с русской поэзией и что именно она обогатила будущего поэта-лирика и философа всеми своими красотами, глубоким содержанием, народностью и патриотичностью, дала тот душевный настрой, который не покидал его в течение всей долгой поэтической жизни.

«Обедал в доме Тютчевых...»

Видимо, не без участия Ранча произошло знакомство семейства Тютчевых с профессором Московского университета, светилом кафедры российского красноречия и поэзии Алексеем Федоровичем Мерзляковым.

Мерзляков несколько раз побывал в гостях у отца поэта, с любопытством приглядываясь к его сыну Федору. Известный по тому времени поэт, автор любимых в народе песен «Среди долины ровныя...», «Чернобровый, черноглазый...» и других, он любил отыскивать молодые таланты. И делал это не бескорыстно, так как вместе с коллегами по университету профессором И. А. Двигубским и магистром И. Н. Кузьминым содержал при своем доме пансион «для благородных де^ тей мужеска пола числом от 20 до 30 человек». Для этого-то пансиона профессор вместе с товарищами и

подбирал себе воспитанников среди состоятельных родителей. II хотя плата за учебу была очень высока, пансион славился в Москве, учить в нем своих детей считалось престижным. В свою очередь, это давало нуждающимся педагогам, в том числе и обремененному большой семьей Мерзлякову, существенную финансовую поддержку.

По всей видимости, родители юного поэта определили его в этот пансион так называемым полупансионером. В отличие от других, постоянно живших там учеников, Федор Тютчев приезжал туда в папенькиной карете лишь на дневное время. Наиболее способным из питомцев профессора сулили прямое поступление в Московский университет, а тринадцатилетний мальчик уже мечтал об этом.

И еще об одном знаменитом госте надо непременно рассказать, который даже в своем дневнике упоминал про обед, проведенный им в хлебосольном доме в Армянском переулке. Случилось это 28 октября 1817 года. Тютчевы ждали к себе с визитом воспитателя царских детей, известного поэта Василия Андреевича Жуковского. Екатерина Львовна сбилась с ног — что подавать на стол, как лучше принять такую персону. Заботила ее и мысль — не прочесть ли Феденьке что- нибудь из своих стихов? Но тот, весь пунцовый от смущения, отказался. Но потом все-таки пожалел, когда увидел добрую улыбку Василия Андреевича, выходящего из кареты с царскими вензелями.

Но эта встреча запечатлелась в памяти юного поэта много меньше, чем вторая, происшедшая полгода спустя, 17 апреля 1818 года. Отец, внемля просьбам сына, решается продолжить знакомство с Жуковским. Чтобы застать его на месте, отец и сын рано поутру отправляются в Кремль, где, из-за тесноты помещений во дворце, Жуковского, приехавшего из Петербурга, разместили в одной из келий Чудова монастыря. Не успели Тютчевы войти в ворота, как их встретил праздничный фейерверк по случаю рождения наследника престола, будущего Александра II.

Много лет спустя, за три месяца до своей кончины, в апреле 1873 года Тютчев, уже разбитый параличом, пытался продиктовать жене Эриестине Федоровне последние поэтические строки о давно умершем старшем друге, вспоминая происшедшую пятьдесят пять лет назад встречу с ним в Кремле:

На первой дней моих заре,

То было рано поутру в Кремле,

То было в Чудовом монастыре,

Я в келье был и тихой и смиренной,

Там жил тогда Жуковский незабвенный...

Осенью 1817 года, после возвращения пансионеров Мерзлякова с каникул, решил, наконец, Алексей Федорович прочитать стихи своей «маленькой академии», как он называл кружок наиболее способных к стихотворчеству своих воспитанников. И одними из первых были прочитаны стихи Тютчева. Думается, что именно с того момента уверовал профессор в будущий талант своего ученика, а уверовав, стал выделять его среди других. Первым шагом Мерзлякова в этом направлении стал прием Тютчева в Общество любителей российской словесности. Это Общество, членом-учредителем которого был и Алексей Федорович, организовалось летом 1811 года. Оно стало четвертым ученым обществом при Московском университете.

Вспоминая те годы, С. Т. Аксаков писал: «Это Общество имело значение и влияние. Московская публика приняла живое участие в его заседаниях... Года с 1818 по 1826 год можно назвать самым цветущим периодом Московского общества любителей российской словесности... А. А. Прокопович-Антонский был постоянным председателем Общества в его блистательное время... Мерзляков н Качеповский были главными его помощниками». Как видим, знакомые лица: будущий ректор Московского университета и два его профессора.

По уставу, в Обществе не могло было быть более тридцати пяти действительных членов. Все остальные считались сотрудниками. Действительными членам а являлись почти все профессора университета, а также известные московские литераторы: старейший поэт И. И. Дмитриев, часто бывавший в Москве В. А. Жуковский, любимец московских гостиных, дядя А. С. Пушкина Василий Львович Пушкин и другие.

В число же сотрудников избирались «любители словесности, которые но молодым летам своим... не могли еще приобрести особливой опытности в словесных науках, но которые представят сочиненные ими стихи или прозаические статьи, соответствующие намерениям Общества и изъявят желание трудиться вместе с членами». Сотруднику необходима была еще рекомендация кого-нибудь из действительных членов.

И вот 22 февраля 1818 года, на тридцать третьем заседании Общества, хорошей рекомендацией для юного Тютчева стало прочитанное Алексеем Федоровичем стихотворение его ученика «Вельможа (Подражание Горацию)». Судя по всему, стихотворение было одобрено, и уже на следующем заседании 30 марта четырнадцатилетний Федор Тютчев был принят в сотрудники. В этот же день в сотрудники Общества был принят н Семен Егорович Ранч.

Согласно уставу Общества, сотрудники должны были ежегодно представлять но крайней мере но одному своему сочинению. Это неукоснительно соблюдал и Тютчев. На следующий год на сорок первом заседании, т. е. 8 марта 1819 года С. В. Смирнов, родственник Мерзлякова, прочел веред собравшимися «Послание

Горация к Меценату» — перевод сотрудника Ф. И. Тютчева. Это была своеобразная вариация на тему 29-й оды Горация иэ третьей книги «Од». «Послание» стало первым опубликованным произведением юного поэта и вызвало восторг родных Федора, его знакомых. Напечатано оно было в 14-й части «Трудов» Общества за 1819 год.

Высоко оценивая способности юноши, Мерзляков опекал его. Он дал Тютчеву рекомендацию в сотрудники Общества, потом рекомендовал для поступления в университет, участвовал в приемных экзаменах и, наконец, писал прошение о его зачислении после успешных экзаменов. А еще через год, опять-таки не без рекомендации Алексея Федоровича, Тютчеву, как одному из способнейших в стихосложении студентов, поручили сочипить оду на торжественный ежегодный акт университета. И Тютчев написал «Уранию», за которую получил похвальный лист и приобрел благосклонность университетского начальства.

Но если профессор продолжал расхваливать своего ученика, то тот, наоборот, и в профессоре, и в Обществе начал постепенно разочаровываться, хотя продолжал писать стихи, когорте и в дальнейшем публиковались в «Трудах» Общества. Он уже хорошо понимал, что новая, зарождающаяся в Москве литературная жизнь шла мимо Общества, слишком почтенного, академичного, «в старинном веке запоздалого». И не случайно поэтому созданное вскоре Ражчем «Общество друзей», в которое вошла в основном литературная молодежь, встречено было Тютчевым с энтузиазмом.

Постепенно Общество любителей российской словесности перестало пользоваться успехом и у маститых литераторов, поэтому во второй половине 1820-х годов оно прекращает свою деятельность.

Московский университет

В этот знаменательный для себя день 29 сентября 1819 года Федор проснулся необычайно рано. Рядом на кресло был наброшен приготовленный еще с вечера новенький зеленый фрак, стояли начищенные до блеска сапоги со складками у щиколоток, с отворотами из желтой кожи. Маменькой была продумана каждая мелочь, чтобы сын не выглядел хуже других.

Юноша сразу вскочил с постели, тщательно умылся из большого фаянсового кувшина, вытерся жестким полотенцем и тут же, еще до завтрака, немного подумав, выбрал в стаканчике самое хорошее перо, чуть подправил его ножичком и, подвинув к себе стопку чистой бумаги, принялся сочинять прошение о поступлении в университет. Макнув перо в высокую бронзовую чернильницу, он четким, но еще не совсем окрепшим почерком, выводя завитки на буквах, как это делали тогда лучшие переписчики, написал: «Родом я из дворян, сын надворного советника Ивана Тютчева, от роду себе имею 15 лет, воспитывался и обучался в доме родителей российскому, латинскому, немецкому и французскому языкам, истории, географии и арифметике, потом в течение двух лет слушал в сем университете профессорские лекции, теперь желаю продолжить учение мое в сем университете в звании студента, почему правление Императорского Московского университета покорнейше прошу, сделав мне с знаний моих надлежащее испытание, допустить к слушанию профессорских лекций и включить в число своекоштных университетских студентов словесного отделения...»

Через несколько часов юный Тютчев вошел с этим прошением в здание университета.

Спустя месяц после подачи прошения Мерзляков и профессор математики Тимофей Иванович Перелогов испытывали дворянина Федора Тютчева в российском, латинском, немецком и французском языках, в истории, географии и арифметике и нашли его способным и слушанию профессорских в университете лекций...»

Генеральный план дома, перестроенного выдающимся русским зодчим М. Ф. Казаковым

Так выглядит сегодня бывший дом Тютчевых. Фрагмент фасада

Старинные подвальные помещения из белого камня — след минувших веков

Вид на здание со стороны Армянского переулка

Причудливые балкончики придают старинному особняку особую прелесть

И сегодня служит людям старинная чугунная лестница

Современным интерьер дома

Н. М. Карамзин

И. И. Дмитриев

Х. Е. Лазарев

Церковь Николы в Столпах. Фото 1881 г.

Ф. И. Тютчев в детстве

Сестра Ф. И. Тютчева - Дашенька

Е. Л. Тютчева - мать поэта

И. Н. Тютчев - отец поэта

Н. П. Шереметьева - тетка поэта

И. А. Жуковский

Н. И. Тютчев — брат поэта

С. Е. Ранч

Ф. И. Тютчев — студент Московского университета. 1820-е гг.

М. П. Погодин

А. Ф. Мерзляков

А. И. Остерман-Толстой — дядя поэта

И. Д. Якушкин

А. В. Якушкина, урожденная Шереметьева

Д. И. Завалишин

А. А. Бестужев-Марлинский

Вид на Маросейку (ныне ул. Богдана Xмельницкого и церковь Косьмы и Дамиана. Фото 1913 г.

Ф. И. Тютчев, 1838 г.

Так выглядел старинный особняк в 1940-е гг.

Математика, история, география, русский язык — все предметы, хорошо знакомые и тем, кто сегодня поступает в университет. А вот знание трех иностранных языков — не много ли это для пятнадцати-шестнадцатилетнего студента? И если бы Тютчев был один такой. А ведь подобный «полиглотизм» среди большей части дворянства был обычным в те времена и ни у кого не вызывал удивления. Зато какую пользу приносил!

С юных лет Тютчева отличали интеллигентность, разносторонние интересы, тяга к учению, прекрасное владение иностранными языками. Недаром спустя десять лет, даже не подозревая о его поэтическом таланте. И. В. Киреевский скажет, что «у нас таких людей европейских можно счесть по пальцам...» Сегодня, зная детство поэта, можно понять, как из мальчика, жившего в обычной дворянской семье, постепенно вырос по-европейски образованный дипломат, которого величайший немецкий поэт Генрих Гейне будет считать одним из своих лучших русских друзей, а известный философ Фридрих Шеллинг высоко оценит его ум и знания.

Но вернемся к университету. 6 ноября 1819 года Федор Тютчев, которому через полмесяца исполнится шестнадцать лет, зачисляется своекоштным, т. е. обучающимся на собственные средства, студентом Московского университета.

Эти годы считались «патриархальною эпохою» главного учебного заведения России. «студенческая жизнь... - вспоминал знаменитый хирург Н. И. Пирогов, - до кончины императора Александра I была привольная. Мы не видывали попечителя - князя Оболенского, да и с ректором - Антоновским - редко встречались вступающие в университет кутилы и забияки (видимо, имелись в виду беседы с ними о поведении). Несмотря па это, я не помню ничего особенно неприличного. Скорее выдавалась и поражала нас наружность у профессоров, так как одни из них, в своих каретах четверкою, с ливрейными лакеями на запятках... казались нам важными сановниками, а другие... ездившие па ваньках, во фризовых шинелях — имели вид преследуемых судьбою париев».

О демократичности системы преподавания в университете говорит, например, возможность выбора студентом тех профессоров, лекции которых он хотел бы слушать в обязательном порядке. Для этого фамилии преподавателей студент вносил в свой табель (таи тогда называлась зачетная книжка), и список их утверждался ректором.

Светилом словесного факультета более четверти века был, несомненно, профессор Алексей Федорович Мерзляков. Опытный педагог нередко позволял себе не особенно придерживаться университетской программы. Поэтому привлекательностью его лекций была богатая импровизация. Темой ее могла быть любая древняя ода, старинное сказание или современная повесть — все подавалось им очень эмоционально, зажигало слушателей, не оставляло равнодушных в громадной аудитории.

Преподававший статистику главнейших европейских государств профессор Иван Андреевич Гейм был в то же время и автором превосходных словарей немецкого и французского языков и руководства по географии. Он читал лекции обстоятельно, подробно, по самым свежим источникам, студенты получали сведения о многих государствах Европы и, конечно, о России. Очень внимательно слушал Гейма будущий дипломат Федор Тютчев.

Желчным, придирчивым человеком слыл профессор археологии и теории изящных искусств Михаил Трофимович Каченовский. Кроме отличного знания своих предметов, он был известен в те годы как редактор «Вестника Европы», почти два десятилетия возглавлявший этот популярный и солидный московский журнал. Статьи Каченовского, особенно те, в которых он критиковал молодого Пушкина, непременно читали все студенты и, конечно, осуждали редактора. За эти ли «грехи» или пет, но Тютчев нередко сочинял на профессор ра эпиграммы, одна из которых дошла до нас в незавершенном виде.

Интересовался Тютчев и курсом всеобщей истории, которую читал профессор Никифор Евтропович Черепанов. Эта наука преподавалась тогда по довольно устаревшему учебнику, и Черепанов удачно дополнял его рассказами о главнейших событиях начала XIX века, собственноручно написанными главами о нашествии Наполеона в Россию. С особенным вниманием слушали его описание большого московского пожара, а потом бегства наполеоновских войск. Не мог обойти вниманием Никифор Евтропович и только что начавшие выходить в свет первые тома «Истории государства Российского» Н. М. Карамзина, главы из которых он тоже непременно читал студентам на лекциях.

Латинскую словесность преподавал Р. Ф. Тимковский, к сожалению, рано скончавшийся. На похоронах Романа Федоровича Тютчев познакомился с М. А. Максимовичем, племянником покойного, недавно приехавшим из Малороссии поступать в университет. В дальнейшем он станет известным профессором ботаники, издателем интересного московского альманаха «Денница». Михаил Александрович опубликует в нем и стихи поэта Тютчева,

Мы по случайно столь подробно останавливаемся на характеристике преподавателей юного поэта, так как можно предположить, что некоторые из них хоть раз да побывали в хлебосольном доме Тютчевых в Армянском переулке вместе с Мерзляковым, который там бывал неоднократно.

Семья Шереметевых

С 1816 года в Москве, в доме Тютчевых, часто и подолгу живала родная сестра Ивана Николаевича, вдова Надежда Николаевна Шереметева с сыном Алексеем н дочерьми Пелагеей и Анастасией. Сначала к этому ее вынуждала учеба сына в училище колонновожатых, а потом подоспела пора выдавать замуж дочерей.

Любимая тетка поэта была чрезвычайно интересной личностью. Родившаяся в 1775 году в Овстуге, как и ее брат Иван, она довольно поздно вышла замуж за В. П. Шереметева, владельца богатого села Покровского в Московской губернии, потомка знаменитого фельдмаршала. Василий Петрович в еще не старом возрасте трагически погиб от несчастного случая, и Надежда Николаевна вынуждена была сама устраивать жизнь детей. По воспоминаниям современников, «Надежда Николаевна с большим трудом произносила букву «р». Она сильно картавила, как и все Тютчевы. Выражалась она своеобразно. Так, чтобы сказать, что она была у трех обеден, она говаривала: «Я сегодня тьи обедни схватия!» Никогда не произносила она слово «лоб», а всегда говаривала «чейо» (чело). Современницы называли ее «юная Наденька», удивляясь ее молодым порывам в самые преклонные годы».

Похожим на мать был и ее сын Алексей, юноша с выразительными карими глазами и необыкновенно смуглым, как у азиата, цветом лица. Эта смуглость была у него от Тютчевых. Алексей с детства мечтал стать военным, поэтому так же, как и его двоюродный брат Николай Тютчев, поступил в 1816 году в существовавшее в Москве, на Большой Дмитровке, училище колонновожатых, организованного на свои средства генерал- майором Н. И. Муравьевым.

Об атом училище и его организаторе, судьба которых будет непосредственно связана с домом в Армянском переулке, надо сказать особо. Николай Николаевич, отец одного из основателей декабристского движении, полковника генерального штаба Александра Николаевича Муравьева, дал всем своим пятерым сыновьям блестящее образование. И вот в 1815 году, оставшись не у дел после возвращения русской армии из Европы, Николай Николаевич решает открыть в Москве, в собственном доме, для юношей из родственных и дружественных семей училище колонновожатых, ставшее в дальнейшем прообразом русской академии генерального штаба. Уже одно то, что это учебное заведение дало России в будущем около тридцати членов тайных обществ, декабристов, немало говорит исследователям революционного движения. К тому же времени, когда в нем начали учиться Николай Тютчев и Алексей Шереметев (впоследствии примкнувший к тайным обществам), училище еще стояло на пороге своей славной истории.

Оба двоюродных брата были хорошо сложены физически, прекрасно ездили верхом, делали успехи в пауках, имели среди сверстников много друзей, в частности Петра Муханова, Алексея Тучкова, Александра Корниловича и других будущих декабристов. Когда юноши уже заканчивали училище, там начали преподавать члены первого тайного общества в России — Союза спасения: штабс-капитан Михаил Муравьев, второй сын Николая Николаевича, и поручик Петр Колошин, которые через своих воспитанников быстро сдружились с семьями Тютчевых и Шереметевых.

В феврале 1818 года Колошин, например, пишет о своем времяпрепровождении на Кавказе второму из братьев Муравьевых — Николаю (впоследствии известному генералу Н. Н. Муравьеву-Карскому): «Я теперь преподаю полевую фортификацию и всеобщую историю, чем я и занят каждое утро. Вечера сижу дома, или у Миши, или у Александра (оба брата Муравьевы), или у сестры, или, наконец, у Надежды Николаевны Шереметевой, отличнейшей женщины, у которой воспитывается твоя сестра.

Еще во время учебы сына, бывая у него в училище, Надежда Николаевна познакомилась с единственной дочерью Н. Н. Муравьева Софьей, рано оставшейся без матери. Девушка сразу привязалась к доброй женщине, в Надежда Николаевна предложила ей пожить у нее, быть подругой ее дочерям. Так Софья Муравьева на некоторое время переехала в Армянский переулок. Естественно, что проведать ее приезжали отец и братья Александр и Михаил. К последнему Шереметева с некоторого времени стала проявлять особенный интерес.

Надо сказать, что в желании выдать своих дочерей замуж «Надежда Николаевна была настолько своеобразна, что прежде всего сама пленялась своими будущими зятьями, их умом и привлекательностью и намечала их себе в зятья, нисколько не нуждаясь в согласии дочерей». Потому-то, думается, она еще прежде своей старшей дочери Пелагеи выбрала ей в мужья Михаила Муравьева, а потом уже молодые полюбились друг другу, и 26 августа 1818 года состоялась их свадьба.

В стремления сделать по-своему Надежда Николаевна чуть было не поломала жизнь своей младшей дочери Анастасии. Пятнадцатилетняя Анастасия была в то время подлинным баловнем семьи, «порывистая, неровная, красивая, но красоты беспокойной, остроумная, насмешливая, полная противоречий, всегда любящая кружить головы, наслаждаясь успехом я нередко смеясь над своими жертвами.-». Надо ли говорить, скольким юным колонновожатым она всерьез нравилась. Но мать, вопреки желанию дочери, уже наметила ей в мужья Ивана Григорьевича Бурцова, участника Отечественной войны 1812 года, бывшего много старше своей предполагаемой невесты. С Бурдовым, своим приятелем по тайным обществам, Шереметеву, по-видимому, познакомили братья Муравьевы и Колошин.

Но ни Шереметева, пи Бурцов, договорившись между собой о свадьбе, не спросили согласия на брак у Анастасии, считая ее еще слишком молодой, чтобы иметь свои суждения. Но за сестру вступился брат Алексей, который заявил, что без согласия Анастасии ни о каком замужестве не может быть и речи.

Умный человек, Бурцов и сам вскоре понял, как недостоин сговор с матерью о свадьбе без согласия девушки. «...Я мечтал только о женитьбе не страстной, но рассудительной,— писал он Н. Н. Муравьеву в феврале 1822 года.— Тебе известно, что я имел в виду дочь Надежды Николаевны... Мать обрадовалась и уже определила время супружества — конец 1822 года». Иван Григорьевич, честный, мужественный человек, поняв, что «выбор самой особы и ее свободная воля нисколько не участвовали в столь важном деле — от коего целая жизнь ее зависела», отказался от своей мечты.

А Анастасии в это время понравился другой частый гость их дома, отставной капитан Иван Дмитриевич Якушкин, один из выдающихся вождей декабристского движения У него было очень выразительное лицо, па котором выделялся острый, с горбинкой нос; много доброты было в томных, быстрых глазах. И когда застенчиво умолкавший и присутствии Анастасии Якушкин сделал, наконец, ой предложение, она не раздумывала.

Трудно, конечно, сказать, знала ли Надежда николаевна хоть что-то о той роли, какую Якушкин играл в подготовке цареубийства, а потом в подготовке восстания. Но о том, что ее будущий зять еще в 1820 году делал попытку освобождения собственных крестьян без земля, наверное, знала. Об этом кто со злобой, а кто с восхищением поговаривал в московских гостиных. Может быть, она знала о нем и о его воззрениях несколько больше, но все-таки с чистым сердцем дала согласие на брак своей дочери.

Свадьба состоялась в конце 1822 года. На помолвке двоюродной сестры Тютчев был, познакомился ближе с женихом, а вот на свадьбе быть не удалось — к тому времени он уже отправится в Мюнхен.

Годы студенчества

Тесные дружеский отношения, поддерживавшиеся потом на протяжении всей жизни, сложились у Тютчева со студентом словесного отделения Михаилом Петровичем Погодиным, который был тремя годами старше поэта и на год раньше поступил в университет. Разночинец, сын управляющего имением графа Н. П. Салтыкова, Погодин все годы учебы вынужден был давать частные уроки детям в богатых дворянских семьях, чем практически и жил. Не исключено, что к помощи Погодина, более прилежного в учобе, прибегал и Тютчев, особенно когда дело касалось приближающихся экзаменов, а нужных конспектов под руками но оказывалось.

Пунктуальный Погодин с начала 1820-х годов вел подробный дневник, сохранивший для нас немало сведений и о юности его друга-поэта, Кроме того, имевший задатки историка и архивиста, Погодин сохранил у себя маленькие записочки приятеля и даже оставил нам прекрасный литературный портрет-воспоминание об одной из первых встреч с ним: «Молоденький мальчик с румянцем во всю щеку, в зелененьком сюртучке, лежит он, облокотись па диване и читает книгу. Что это у вас? — Виландов Агатодемон.— Или вот он на лекции и университете, сидит за моею спиною на второй лавке н, по слушая Каченовского, строчит на него эпиграммы... Вот я пишу ему ответы на экзамен к Черепанову из истории Шренка о Семирамиде и Навуходоносоре, ому, который скоро будет думать уже о Каннинге и Меттсриихе...»

По если, как свидетельствовал Погодин, Тютчев по отдельным предметам учился действительно не совсем прилежно, то русская словесность, а особенно поэзия были его коньком. Здесь он делал немалые успехи. За эти успехи, видимо, по рекомендации того же Мерзлякова, ому было поручено, как уже говорилось выше, написать оду к торжественному университетскому акту по случаю окончания очередного учебного года в июле 1820 года. Большое одическое стихотворение Тютчева «Урания», в котором было немало подражательного, особенно стихам своего любимого профессора, было с успехом читано в актовом зале университета 6 июля и заслужило большую похвалу начальства.

Погодин, практически лишенный родительского тепла, любил бывать у своего приятеля в Армянском переулке. Ему нравилась его семья, уклад ее, благочинный, неторопливый. Однажды, прийдя и не застав приятеля дома, Погодин отправился за ним в приходскую церковь Николы Чудотворца в Столпах, куда тот пошел вместе с родителями. Свяценник как раз произносил проповедь, в которой, между прочим, сказал, «что Вольтер, Деламбер и Дидро равны дьявольскому числу, упоминаемому в Апокалипсисе...» «Смеялись над этим с Тютчевым»,— добавит потом Погодин в дневнике.

Хорошая родительская библиотека в доме была прекрасным подспорьем жадным до чтения друзьям. Прочитанные книги неизменно становились потом предметом обсуждения.

«Ходил в деревню к Ф. И. Тютчеву,— записывает Погодин в августе 1820 года о своем посещении друга, обычно проводящего летние месяцы в подмосковном родительском именин Троицкое в Теплых Станах,— разговаривал с ним о немецкой, русской, французской литературе... Об авторах, писавших об этом; о Виланде, Лессинге, Шиллере, Аддисоне, Паскале, Руссо... Еще разговаривал о бедности нашей в писателях. Что у нас есть? Какие книги имеем мы от наших богословов, философов, математиков, физиков, химиков, медиков? О препятствиях у нас к просвещению».

Уже одно перечисление имен европейских писателей вызывает уважение к друзьям, младшему из которых не исполнилось еще и семнадцати, делает честь их начитанности и широте кругозора. Здесь и Христофор Виланд, немецкий писатель, создавший живую литературную форму, автор в то время известных романов «Агатон» и «Абдеритяне»; и Джозеф Аддисон, автор знаменитой трагедии «Катон». Подчеркивает любознательность юношей н имя выдающегося немецкого писателя м драматурга Готхольда Лессинга, сыгравшего видную роль в истории немецкой философии и общественной мысли А сколько ночей провели они над чтением знаменитой «Исповеди» — романа Жан Жака Руссо, в котором автор не побоялся рассказать правду о самом себе. А знаменитые трактаты Блеза Паскаля! Но любимым поэтом и драматургом Тютчева был Иоганн Фридрих Шиллер, стихотворения которого он вскоре станет переводить. Шиллер стал одним на популярнейших иностранных писателей в России в XIX веке, про которого не зря говорили, что он был «участником в умственном развитии нашей». Его «Орлеанской девой», «Дон Карлосом», «Разбойниками» зачитывались все просвещенные люди, и в их числе студенты Московского университета.

Большинство произведений этих писателей еще не было переведено на русский язык. Тютчев и Погодин читали их в подлинниках. Тютчев читал в подлинниках также древнеримских и древнегреческих классиков, изучив греческий и итальянский языки. К итальянскому его. вернее всего, приобщил Ранч.

Кстати, о судьбе Ранча примерно в то же время, описываемое нами, говорит такая записка Тютчева ж Погодину: «Говорил я, любезнейший Михаила Петрович, о Горации с Ранчем. № согласен уступить Вам свою часть. И когда Вам будет время, зайдите к нему. Живет он, как Вы, я думаю, знаете, в доме Муравьева на Дмитровке—» Семен Егорович, после одичании Московского университета, был приглашен домашним учителем к сыну Н. Н. Муравьева Андрею, юноше, треми годами младше Тютчева. «—Чтобы более развить во мм вкус к словесности,— вспоминал о своем учителе много лет спустя А. Н. Муравьев,— он составив в Москве небольшое литературное общество, которое собиралось у него но вечерам для чтении лучших русских авторов и для практического разбора собственных наших сочинении, а это чрезвычайно подстрекало наше взаимное соревнование».

Среди юношей, занимавшихся в пружке у Ранча, назывались в первую очередь Тютчев, Погодин, воспитанник Благородного пансиона при Московском университете князь Владимир Одоевский, учившийся в училище колонновожатых Николай Путята, будущий профессор Московского университета Степан Шевырев, Д. П. Ознобишин, племянник поэта И. И. Дмитриева Михаил Дмитриев и другие. Правила хорошего тона предписывали наносить визиты друг другу, поэтому вышеназванные приятели Тютчева по кружку, по-видимому, не раз испытали на себе гостеприимство маменьки Екатерины Львовны в Армянском переулке.

Дружба, возникшая в студенческие годы, принесет в дальнейшем много пользы поэту. Его друзья, после отъезда Тютчева за границу, будут регулярно печатать его произведения на страницах изданий, уже затеянных ими самими. Это, в частности, сделает Ранч в альманахе «Урания», Ознобишин в «Северной лире», опять Ранч в «Галатее» и т. д.

В самом начале двадцатых годов до Москвы доходили частые слухи о тревожном политическом положении в стране, брожении в гвардейских полках, возмущении в Семеновском полку. Среди московского студенчества широко обсуждались ходившие по рукам списки пушкинской «Деревни» и «Вольности». Тютчеву особенно запали в душу строки оды «Вольность», которые поэт, уже определявший свое призвание и свое место в жизни, не раз повторял про себя.

1 ноября 1820 года Погодин записывает в своем дневнике. «Говорил с Тютчевым о молодом Пушкине, об оде его «Вольность», о свободном, благородном духе мыслей, появляющемся у нас с некоторого времени...» Он еще не знает, что у приятеля уже готов ответ на эту оду. В начале ноября Федор, сделав последние поправки, решает набело переписать написанное второпях. Название родилось само собой! «К оде Пушкина на Вольность».

Огнем свободы пламенея

И заглушая звук цепей,

Проснулся в лире дух Алцея —

И рабства пыль слетела с ней.

От лиры искры побежали

И вседробящею струей,

Как пламень божий, ниспадали

На чела бледные царей.

Счастлив, кто гласом твердым, смелым,

Забыв их сан, забыв их трон,

Вещать тиранам закоснелым

Святые истины рожден!

И ты великим сим уделом,

О муз питомец, награжден!

Воспой и силой сладкогласия

Разнежь, растрогай, преврати

Друзей холодных самовластья

В друзей добра и красоты!

Но граждан не смущай покою

И блеска не мрачи венца,

Певец! Под царскою парчою

Своей волшебною струною

Смягчай, а не тревожь сердца!

Этот стихотворный ответ на долгие годы потом, в основном уже в наше время, даст отдельным биографам поэта повод (в частности, первоначально и автору этих строк!) обвинить семнадцатилетнего (!) юношу в «твердой приверженности к устоям русского монархического строя». На самом деле все обстояло, конечно, не так. Такие «осторожные» мысли рождались не только у Федора Тютчева.

«В этих стихах, как мне кажется,— вспоминал позднее «душа души» Пушкина прапорщик Владимир Горчаков (кстати, близкий к декабристским кругам),— видны начатки сознания о назначении поэта, благотворность направления, а не та жгучесть, которая почасту только что разрушает, но не творит...»

Бывший воспитанник училища колонновожатых, приятель Алексея Шереметева, Горчаков во время приезда в Москву по служебным делам из 16-й пехотной дивизии, расквартированной в Кишиневе, зашел к нему в гости в Армянский переулок и там познакомился с Тютчевым, слушал его стихи.

И вот что еще интересно. Даже при столь, казалось бы, либеральных мотивах, стихотворение тогда опасно было публиковать. Поэтому след его надолго затерялся. Сохранил его полностью знавший поэта воспитанник училища колонновожатых, выпускник 1823 года, Сергей Дмитриевич Полторацкий в своих заветных тетрадках среди других «опасных» стихотворений. Тетрадки эти уже после кончины Полторацкого попали в рукописный отдел Румянцевской библиотеки (ныне Государственная библиотека СССР имени В. И. Ленина). Там стихотворение обнаружила исследовательница Е. С. Некрасова и впервые опубликовала в десятой книжке «Русской старины» за 1887 год. И несмотря на то что стихотворение шестьдесят семь лет пролежало в безвестности, цензура долго думала, разрешить ли его в печать. Оно все-таки вышло, но с поправками: в восьмой строке было вычеркнуто слово «царей», а в одиннадцатой — «тиранам закоснелым». Вместо них стояли многозначительные отточия.

Прощание с университетом

Но рассказ о «крамольном» стихотворении на этом не кончается. И вот почему. При изучении этого периода жизни поэта невольно возникло два вопроса. Во-первых, зачем это Федору Тютчеву понадобилось досрочно, за два года оканчивать университет, когда его друзья в обязательном порядке делали это в три года? И во-вторых, как это Екатерина Львовна, боявшаяся всякой разлуки с младшим сыном, до самозабвения любившая его, вдруг решилась отпустить Феденьку за границу, да еще на такой большой срок? И это тогда, когда большинство его товарищей спокойно устраивалось в столицах, например, в знаменитый Московский архив коллегии иностранных дел, находившийся, кстати, в пяти минутах ходьбы от дома Тютчевых, в Колпачном переулке. И вот какая догадка возникла после долгих размышлений.

Возможно, от кого-то узнала маменька про стихотворение сына «К оде Пушкина на Вольность» и пришла в ужас: «Как мог мой Федор написать «тиранам закоснелым», подумать только! А если прознаются про это в Петербурге? Аракчеев, небось, не дремлет. Не помогут нам тогда и родственники, и друзей нужных не сыщешь!» И Екатерина Львовна принялась за дело. «Скорее, скорее надо кончать с университетом, с этим рассадником крамольных мыслей, в котором мой Феденька, не дай бог, станет «якобинцем». А пока он больше ничего подобного не сочинил и не пострадал за это, надо бы и пристроить его после окончания университета куда-нибудь понадежнее, пусть даже и в ущерб своей любви».

Видимо, она и Федору сумела внушить всю серьезность ситуации, и он по настоянию матери в мае 1821 года пишет прошение, содержание которого было ею уже кое с кем обговорено заранее: «1816 года вступил я в оный университет для слушания лекций словесного факультета профессоров вольным слушателем. В 1819 году произведен студентом, а в прошлом 1820 году удостоился при публичном испытании получить похвальный лист. Ныне же желая вступить в службу... покорнейше прошу... позволить мне держать экзамен для получения аттестата».

Здесь юноша для пользы дела, как советовали умные люди, прибавил себе год вольнослушательства. Попечитель Московского университета уже знал об этом прошения и поэтому немедля послал запрос о разрешении экзамена министру просвещения в Петербург. Мотив был тот же: ежели Тютчев проучился три года вольнослушателем, то ему можно зачесть их за один год студенчества. Таким образом и наберутся те необходимые три года, положенные каждому студенту для учебы в университете. Так оно и получилось.

Уже в августе 1821 года Погодин пишет одному из приятелей: «Тютчеву, кажется, вышло разрешение на экзамен. Князь Андрей Петрович Оболенский (попечитель университета.— Авт.) был у графини Остерман-Толстой, тетки поэта, и сказывал ей, что дело идет уж из Питера». Это было дело о разрешении Тютчеву досрочно сдать экзамены и за два года окончить университет.

Результаты экзаменов превзошли все ожидания, о чем и был составлен соответствующий акт:

«По окончании испытания все члены отделения (преподаватели отделения словесных наук.— Авт.), основываясь на положении о производстве в ученые степени, единогласно положили: что поелику означенный студент Федор Тютчев, доказавший свои знания и на обыкновенном трехгодичном экзамене и сверх того отличившийся своими упражнениями в сочинении и примерным поведении, за что награжден был похвальным листом, и после того продолжавший беспрерывно слушать лекции г.г. профессоров, оказал и теперь, при учинепии ему испытания, вновь похвальные успехи и отличные сведения о науках, то члены отделения, в уважении вышесказанных причин, так как и времени всего учения его, продолжающегося более четырех лет, признают, что он, Тютчев, не только достоин звания действительного студента, но и звания кандидата словесных наук...»

Это утверждение «в кандидатском достоинстве» состоялось 23 ноября 1821 года, в день восемнадцатилетия Федора Ивановича Тютчева, а через три недели он уже держал в руках новенький аттестат об окончании им Московского университета «в степени кандидата Отделения словесных наук».

Шли к концу и посещения поэтом Общества любителей российской словесности. На 56-м заседании Общества лучший его чтец Ф. Ф. Кокошкин прочитал тютчевское «Весеннее приветствие стихотворцам», которое вскоре было опубликовано в 20-й части «Трудов» Общества. И, наконец, 18 марта 1822 года, когда Тютчев уже был зачислен на службу в Государственную коллегию иностранных дел и находился в Петербурге, С. В. Смирнов на очередном заседании Общества прочитал переложение Тютчевым элегии Ламартина «Уединение», последнее из его сочинений, опубликованных в то время в «Трудах» Общества.

Последний раз Тютчев присутствовал на заседании Общества 27 мая 1822 года, вскоре после возвращения из Петербурга, где его родственник А. И. Остерман- Толстой выхлопотал для него должность сверхштатного чиновника при русской дипломатической миссии в Баварии. В Москве Тютчев простился с друзьями, старыми университетскими профессорами.

«Он едет,— писал Погодин в дневнике,— при посольстве в Мюнхен. Чудесное место. Он спросил меня о московских, я его о петербургских литературных новостях. Дал слово писать из Мюнхена».

Не мог поэт не проститься и со своим первым юношеским увлечением, а может просто симпатией — у кого цх не бывает в восемнадцать лет!

...Это пришло к нему ранней веспой 1821 года, когда снег только начинал подтаивать и длинные прозрачные сосульки, свешивающиеся с карниза их дома, искрились всеми цветами радуги, с каждым днем все уменьшаясь в размере. Во время очередного церковного праздника, «па Евдокию», он вдруг увидел большие, чуть с лукавинкой, голубые глаза их дворовой девушки Катюши Кругликовой. В ладно облегающей девичью фигурку телогреечке, с выбивающейся из-под платка русой косой она была необычайно хороша. Федор, встретившись с нею глазами, вдруг сразу это понял, хотя не раз до того проходил мимо, не замечая. А Катюша, оказывается, давно уже тайком поглядывала на молодого барина.

В этот вечер для Федора удивительно ярко светила лупа, заглядывая в полукруглое окошко его комнаты, в как-то сами собою ложились на бумагу строки нового стихотворения «Весна», которое он хотел посвятить понравившейся ему девушке и которое начиналось следующими строками:

Любовь земли и прелесть года,

Весна благоухает нам! —

Творенью пир дает природа,

Свиданью пир дает сынам!..

Восторженное чувство переполняло юного поэта, рождалось желание нового свидания с девушкой. Но как устроить это? Все надо было делать втайне от маменьки, иначе скандала не миновать, да и Катюшу было бы жалко. А свидеться очень хотелось. Но вскоре, словно нарочно, подвернулся счастливый случай.

17 апреля 1821 года подслеповатый дьячок нетвердой рукой записал в метрической церковной книге: «В доме господина Тютчева у дворового его человека... родился сын.,. Воспреемниками были Московского университета студент Федор Иванов сын Тютчев и дворовая его ж господина Тютчева девица Катерина Иванова дочь Кругликова». Крестные получили право на законный поцелуй, И хотя поцелуи были и потом, этот первый был самым сладким.

Встречи молодых людей продолжались. Уже перед самым отъездом Тютчева за границу они напоследок еще раз приняли участие в процессе крещения — в той же церкви 25 мая 1822 года.

А через две недели в щегольской карете Федор Иванович Тютчев вместе со своим покровителем А. И. Остерманом-Толстым выедет за последний шлагбаум Москвы. На козлах кареты рядом с кучером будет важно восседать его верный дядька Николай Афанасьевич Хлопов. На долгие годы обещает стать разлука поэта с родипой. Вся в слезах провожала сына Екатерина Львовна. Единственной утешительной мыслью -у нее было, что там-то уж сын не будет писать крамольных стихотворений и подвергать себя опасности. Да и была ли эта мысль?..

Приют поэзии и бунта

Уже в период работы над этой книгой удалось обнаружить несколько небольших архивных материалов, проливающих свет на три года жизненных коллизий в доме Тютчевых — от отъезда поэта в Германию и до приезда его в отпуск в 1825 году.

В фондах декабристов в ЦГАОРе оказались доносы Ипполита Завалишина на собственного брата Дмитрия и оправдания декабриста в связи с этим, в которых были освещены отдельные эпизоды событий в доме по Армянскому переулку, даны характеристики двоюродным братьям Завалишиных Ф. И. Тютчеву, А. В. Шереметеву и их товарищам. И хотя достоверность свидетельств Завалишиных декабристоведы вснгда ставят под сомнение, мне удалось найти подтверждение некоторым их высказываниям.

II примечании к одному из доносов находим: «Поручик Тютчев (брат поэта-Авт.) был издавна друг неизменный и неразлучный свиты е. и. в. по квартирмейстерской части полковника и кавалера Колошина (Петра Ивановича— Авт.) и брата его (Павла.— Авт.), служащего в каком то из присутственных мост московских. В зииму 1823 года, в бытность в Москве поручика Тютчева, Кологин (статский) виделся с ним ежедневно (хоти можно предположить тому причиною завязки свадьбы оного Колошина с графинею Салтыковой, делаемой в доме отца оного Тютчева, надворного советника Тютсева).., Но желательно бы знать, не открывал ли Колошин Тютчеву каких-либо замыслов или по крайней мере существования Московского тайного общества...»

Подтверждение этому находим в вышедшем а 1984 году XVIII томе сборника «Восстание декабристов» (стр. 9), где говорится, что декабрист П. И. Колошин был действительно женат с 1823 года на графине Л. Г. Салтыковой (видимо, их сватовство могло состояться в доме в Армянском переулке), которая не покинула мужа, ставшего в 1820 году узником Петропавловской крепости. Интересен и такой факт — их дочь Софья стала подругой детства Льва Толстого (а сам великий писатель приходился дальним родственником Ф. И, Тютчеву). Сколько же здесь переплелось судеб!

А вот что еще по этому поводу доносил Ипполит Завалишин: «Шереметьев... в 1823 году, с февраля месяца по июнь того же года, жил в Москпе, в доме дяди нашего надворного советника Тютчева (там же жил и И. Завалишин— Авт.). В одном же доме со мною жили

Якушкин и Шеремотьев... Тут я видал часто Колотила (статского), тут говорили они весьма вольно о правительстве, религии и проч.; тут, помню я, собрались раз: Александр Бестужев (неизвестно мне зачем тогда приехавший в Москву), Колошин (статский), Якушкин, Шеремотев и Ранч...». Вот сколько лиц, причастных к тайным обществам, перечислено и в том числе родственники поэта, его учитель в юности Ранч...

В своих записках А. Бестужев, рассказывая о поездке в Москву в 1823 году, в частности, свидетельствовал: «Обед у Тютчева... Знакомство с Ранчем...» А вот о чем шел разговор москвичей с уже пожинавшим лавры известности в связи с выходом первого номера «Полярной звезды» Александром Бестужевым, побывавшим тогда в доме Тютчевых в Армянском переулке, осталось неизвестно...

Но вот наступил 1825 год. С весны вновь начали съезжаться в дом Тютчевых гости. Едет на отдых служивший в Петербурге старший сын Николай. 11 июня в первый длительный отпуск приезжает, наконец, долгожданный Феденька. Мать Екатерина Львовна уже знает от верного Николая Афанасьевича о неудачном романе сына с юной графиней Амалией Лерхенфельд и старается вниманием и любовью успокоить его сердце. Вновь в доме едущий проездом к мачехе в Казань (его мачеха — родная сестра матери поэта) лейтенант 8-го флотского экипажа Д. И. Завалишин. Чтобы сделать сюрприз товарищам, он прихватил из Петербурга только что начавшие ходить по рукам списки грибоедовской комедии.

«Привезенным мною экземпляром «Горе от ума»,— вспоминал он,— немедленно овладели сыновья Ивана Николаевича, Федор Иванович... и Николай Иванович, офицер гвардейского генерального штаба, а также и племянник Ивана Николаевича Алексей Васильевич Шереметов, живший у пего же в доме... Как скоро убедились, что списанный мною экземпляр есть самый лучший из известных тогда в Москве, из которых многие были наполнены самыми грубыми ошибками и представляли сверх того значительные пропуски, то его стали читать публичио в разных местах и прочли, между прочим, у кн[ягини] Зинаиды Волконской, за что и чтецам и мне порядочно-таки намылила голову та самая особа, которая в пьесе означена под именем кн[ягини] Марьи Алексеевны».

Оказывается, не только Фамусов в комедии «Горе от ума» боялся мнения Марьи Алексеевны. Да это и немудрено. Как предполагают, выведенная в комедии под ее именем княгиня Мария Алексеевна Хованская была хорошо знакома родителям поэта. Тетка А. И. Герцена, воспитательница его будущей жены Н. А. Захарьиной, известна была в Москве сварливым характером, едким языком и меткими злыми суждениями, которых так боялись посетители московских салонов, неизменно встречавших там и Марию Алексеевну.

Но, конечно, не для того, чтобы читать в литературных кругах Москвы будущую знаменитую комедию, приехал сюда Завалишин. Об этом он и сам подробно писал в своих воспоминаниях: «Хотя граф Остерман-Толстой, у которого в доме я жил в Петербурге вместе с Леонидом Голицыным и другими племянниками его и который особенно любил меня, находился в то время в Москве, однако я не остановился у него, чтобы не быть стеснену в приеме приезжавших ко мне, и поместился в доме Тютчевых в Армянском переулке, где теперь горихвостовское заведение (приют для вдов и сирот служителей церкви.— Лет.). Я занимал там почти весь верхний этаж, и ко мне был особый ход, так что члены общества могли беспрепятственно посещать меня».

При условии, что Завалишин не всегда бывал скромен в своих записках, в данном случае ему можно поверить — в доме Тютчевых у него действительно могли бывать некоторые члены тайных обществ. И хотя Дмитрий Ирииархович не входил в число наиболее активных членов Северного общества, двадцать лет каторжных работ, па которые он был осужден, несмотря на все старания родственников и знакомых смягчить ему наказание, говорят сами за себя.

Живет в доме и Надежда Николаевна Шереметева. И у нее гости. Собиралась приехать с сыном и мужем, к матери поближе, ожидающая второго ребенка дочь Анастасия Якушкина. Рядом с матерью живет сын Алексей, долгое время безнадежно влюбленный в свою двоюродную сестру Дашу Тютчеву, женитьбе на которой препятствуют родители и церковь. Приезжает нередко в гости с мужем Михаилом Муравьевым старшая дочь Пелагея. Москва живет петербургскими новостями, которые не всегда утешительны.

Вновь встретились, как будто и не было трех лет разлуки, старые приятели Тютчев и Погодин. Но нет, все-таки разлука сделала свое дело. Приезжий дипломат произвел на своего приятеля не очень выгодное впечатление. В дневнике Погодина об их первых встречах читаем: «Увидел Тютчева, приехавшего из чужих краев, говорили с ним об иностранной литературе, о политике, образе жизни тамошнем и пр. Мечет словами, хотя и видно, что он там не слишком занимался делом; он пахнет двором... Отпустил мне много острот: «В России канцелярия и казармы. Все движется около кнута и чина. Мы знали афишку, но не знали действия». В этих фразах ясно виден сарказм молодого поэта, направленный в адрес аракчеевского режима, установившегося в последние годы царствования Александра I.

Встречи друзей продолжаются, но уже с вежливой натяжкой. Они беседуют о Байроне, «о бедности нашей в мыслях». Автора дневника что-то начинает раздражать в приятеле, и он записывает: «Говорил с Тютчевым, с которым мне не говорится. Остро сравнивал он наших ученых с дикими, кои бросаются на вещи, выброшенные к ним кораблекрушением». А ведь и сам Михаил Петрович очень скоро попадет в лагерь российских ученых-историков.

И все же некоторые разногласия во взглядах друзей не мешали им горячо обсуждать многие жизненные вопросы. Так, Погодина беспокоил вопрос о составе будущих авторов задуманного им альманаха «Урания», в котором ему хотелось поместить и что-то из написанного им самим. Волновался он и о том, где взять средства на будущее издание.

Конечно, и Тютчев не мог оказаться в стороне при определении списка авторов «Урании». Он предложил Михаилу Петровичу несколько своих новых стихотворений, написанных накануне приезда в Москву Погодин выбрал три, наиболее понравившиеся ему пьесы. «Песнь скандинавских воинов» была вольным переводом стихотворения «Утренняя песнь на войне» немецкого философа и писателя И. Г. Гердера, работы которого, посвященные славянам, интересовали тогда будущего защитника славянских интересов на Балканах Федора Тютчева.

Два других стихотворения были, по всей вероятности, обращены к одному и тому же лицу. Особенно явно намекает на того, кто может быть этим лицом, уже первая строфа стихотворения «К Нисе»:

Равнодушно и беспечно

Легковерное дитя,

Нашу дань любви сердечной

Ты отвергнула шутя...

И несмотря на то что стихотворение обращено к женщине, носящей условно-поэтическое имя, можно предположить, что оно посвящено Амалии Лерхенфельд, совсем недавно отвергнувшей любовь поэта.

Но самым замечательным, полным глубоких мыслей, можно считать третье стихотворение, названное автором «Проблеск»:

Слыхал ли в сумраке глубоком

Воздушной арфы легкий звон,

Когда полуночь, ненароком,

Дремавших струн встревожит сон?

Читая стихотворение, так и чувствуешь, что сочинитель прощается с самым дорогим, любимым, что он внезапно потерял навсегда. И оно лишь сладким проблеском является ему во сне, чтобы тотчас же исчезнуть вновь, и тогда наступает горькое пробуждение.

Много лет спустя, уже после смерти автора, другой великий художник слова — Лев Николаевич Толстой, перечитывая свой любимый сборник поэзии, именно против этого стихотворения поставит букву «Т» с четырьмя восклицательными знаками, отмечая таким образом форму и мысль, присущие лишь одному Тютчеву. Вряд ли автор «Войны и мира» предполагал, что поэт написал эти строки тогда, когда ему едва минуло двадцать лет.

Составление «Урании» продолжалось весь сентябрь и октябрь, до тех пор, пока назначенный ее цензором профессор Мерзляков, сделав составителю несколько небольших замечаний, подписал, наконец, 26 ноября 1825 года рукопись в набор. Все опасения, в том числе и плохое предзнаменование, связанное с появившейся над Москвой кометой, остались позади. «Все москвитяне,— записывал в дневнике Погодин,— смотрели на нее и думали: не переменится ли что в царе, но в Москве все было тихо».

О дальнейших событиях, касающихся также и последних дней пребывания Тютчева в Москве, находим немного в воспоминаниях того же Завалишина, рассказывающего о своих переговорах с московским влиятельным дядей: «Я всякий раз бывал у Остермана, хоть и не надолго; но раз поздно уже вечером он прислал верхового с запиской, чтобы на другой день я приехал к нему поутру пораньше. Вот матушка твоя,— сказал он, как только я вошел к нему,— пишет ко мне и бранит меня, будто и тебя держу в Москве. Ты знаешь, как я люблю тебя, но что ж в самом деле ты не едешь, когда там (в Казани.— Авт.) тебя так ждут?»

На это Завалишин отвечал, что ему, может быть, придется вернуться в Петербург. Дядя посмотрел на него с сомнением и спросил: «А позвольте спросить, зачем бы это?» Племянник сослался на служебные обязанности. Остерман-Толстой в ответ хитро улыбнулся: «Ну, все это хорошо,— продолжил он,—только вот что я тебе скажу: в Петербург я отпущу одного Федора, он не опасен; да и тому, впрочем, велел я скорее убираться к своему месту в Мюнхен...»

И предположить не мог старый, опытный генерал, герой Отечественной войны 1812 года тех событий, которые произойдут через несколько дней в Петербурге на Сенатской площади, а то бы не отпустил туда ж Федора. Тютчев, а за ним и Погодин, тоже не предполагая о надвигающихся событиях, разными путями стали собираться в столицу. Опять для поэта наступили тяжелые дни расставания с родителями и с родным домом. Он еще не представляет себе, что расстается с ним навсегда

Приятели встретились уже в Петербурге 22 декабря, и Погодин, слушая рассказы ранее приехавшего Тютчева о происшедших и столице волнениях, нервно теребил в руках отпечатанные сигнальные экземпляры альманаха «Урания», боясь, как бы и его не привлекли за напечатанную там свою повесть «Нищий».

Вскоре поэт, выпросив у Михаила Петровича на дорогу один экземпляр альманаха, с упоением читал его, в который раз трясясь на ухабах дороги в большом почтовом мальпосте, увозившем его вновь на долгие пять лет в баварскую столицу.

А насчет своего альманаха Погодин беспокоился зря. В самом начале января 1826 года «Урания» — карманная книжка на 1826 год для любительниц и любителей русской словесности, отпечатанная в Москве, в известной типографии С. Селивановского, увидела, наконец, свет.

А вот как развивались события в Москве и, в частности. в доме в Армянском переулке накануне и после отъезда оттуда Тютчева. 8 декабря семья Якушкиных приезжает из деревни к Надежде Николаевне, которая продолжает жить в доме брата. Якушины, уже зная про смерть Александра I в Таганроге и предчувствуя приближающиеся события, начинает искать прежние связи по тайному обществу. Кроме Алексея Шереметева и старого приятеля, отставного генерала Михаила Александровича Фонвизина, недавно поселившегося в Москве у родственников полковника Митькова, тоже собиравшегося в отставку, он встречает и некоторых других надежных знакомых и призывает их к активным действиям.

Уместным будет привести здесь такой интересный факт. Якушкин, при всей своей привязанности к семьям Шереметевых и Тютчевых, не особенно жаловал уклад их размеренной жизни и поэтому не любил подолгу бывать в доме в Армянском переулке. Этот факт он много лет спустя объяснял в своих «Записках» так: «Когда я жил в Москве, теща моя Н. Н. Шереметева требовала от меня, чтобы я каждое воскресение обедал у ее брата И. Н. Тютчева, отца Ф. И. Тютчева... За этими обедами я проводил самые скучные минуты моей жизни, но отказаться от них было невозможно, это было бы ужастное огорчении для И. Н. Шереметевой. Когда в воскресение солдат приносил мне крепостных щей (речь идет о днях заключения Ивана Дмитриевича в Петропавловской крепости,— Авт.), я всегда с удовольствием вспоминал, что не пойду обедать к Тютчевым». О состоянии узников-декабристов, находившихся в заключении, хорошо известно из их же воспоминаний, поэтому можно понять и шутку острого на язык Якушкина,

И то же время Иван Дмитриевич чрезвычайно ценил деловитость и честность отца поэта, Ивана Николаевича. С ним ему довелось иметь дело еще в 1820—1821 годах, когда в центральной России был сильный голод и правительство не предпринимало никаких действий, чтобы помочь голодающим. Тогда эту помощь организовали члены тайных обществ и и ним примкнули многие честные люди. Шереметева, например, передала зятю собранные ею пожертвования в размере 15 тысяч рублей. Среди жертвователей оказался и И. И, Тютчев. «В ото время таких людей, как Левашевы и Тютчев, действующих в смысле Тайного общества и сами того не подозревая, было много а России»,— вспоминал Якушкин. Через Левашовых, своих родственников, кстати, Якушкин близко сошелся и дружбе с Чаадаевым и, по преданиям, однажды приводил его я дом Тютчевых.

Случаи помощи голодающему народу, видимо, вскоре стали известны Александру I, который с опасением говорил канязю Н. М. Волконскому: «Эти люди могут кого хотят возвысить или уронить в общем мнении, к тому же они имеют огромные средства; в прошлом году, во время неурожая в Смоленской губернии, они кормили целые уезды».

И вот теперь эти люди собирались выступить против самого царя с оружием в руках. О событиях на Сенатской площади первым поздно ночью 15 декабря узнал Алексей Шереметев из письма И. И. Пущина. Он тут же сообщил об этом Якушкину, и оба отправились на Рождественский бульвар, где в собственном доме жили братья Фонвизины, От них поехали к Митькову, послав вестовых к остальным руководителям московской управы Северного общества.

Уже лэлеко за полночь начали разрабатывать план. Как адъютанту командира 5-го армейского корпуса, штабс-капитану Шереметеву предполагалось от имени своего начальника передать приказ войскам, расположенным в окрестностях Москвы, немедленно выступить в город. По ходу движения колонн офицерам, членам тайных обществ, в том числе полковнику Михаилу Михайловичу Нарышкину и другим, рекомендовалось готовить солдатские массы к восстанию так, чтобы ко времени прибытия в Москву они были бы готовы присоединиться к восставшим.

Планы были большие, но по мере их обсуждения стали все больше склоняться к мысли, что тем немногим, что собрались сейчас, будет просто немыслимо осуществить задуманное. Революционный подъем сменился рассудочным скепсисом. Лишь Якушкин еще пытался взывать к патриотическим чувствам собравшихся, их клятвам послужить для дела народа. Но так ни до чего и не договорившись, они под самое утро разошлись. А уже с 16 декабря в Москве начали присягать новому императору. Вскоре начались и первые аресты.

Новый год в доме Тютчевых встречали только с близкой родней — не до гостей было. О событиях на Сенатской площади знали уже во всех подробностях и теперь не знали только, как развернутся события дальше, кто из знакомых или родственников будет арестован следующим.

И хотя арестом ждали, неожиданным стал приезд на широкий двор усадьбы черной полицейской кареты и в ней жандармского офицера. Случилось это утром 9 января 1826 года. «Где я могу видеть отставного господина капитана Якушкина?» — обратился офицер к открывшему ему дверь слуге. «Пожалте-с наверх»,— засуетился слуга, показывая рукой на лестницу. Иван Дмитриевич стоял посреди комнаты, держа на руках сына. Он уже понял, что это за ним, мертвенная бледность медленно заливала лицо. Быстро пробежав глазами врученную ему бумагу, он сухо кивнул офицеру: «Я готов!» — попросив лишь пять минут на сборы.

Надежда Николаевна с расширенными от ужаса глазами подхватила залившуюся слезами дочь и повела ее в соседнюю комнату. Иван Дмитриевич собрался скоро, обнял всех по очереди, быстро сбежал вниз по лестнице и сел в карету. Рядом с ним поместился жандарм, двери захлопнулись, лошади рванули... и все было кончено.

Через два дня арестовали А. Н. Муравьева, а на следующий день, 12 января,— его брата Михаила, второго зятя Надежды Николаевны. В доме как будто все вымерло. Боялись выходить из своих комнат, встретиться лицом к лицу, о чем-то говорить. Жили в страхе.

Скорее всего от этих потрясений, раньше намеченного срока, 22 января 1826 года в дома Тютчевых у жены «отставного капитана г. Ивана Дмитриевича Якушкина родился сын, нареченный Евгением. 31-го крещен. Восприемниками были г. надворный советник Иван Николаевич Тютчев и гвардии штабс-капитан Алексей Васильевич Шереметев; а восприемницами г-жа капитан- порутчица вдова Надежда Николаевна Шереметева и отставного капитана Николая Васильевича Постникова дочь, девица Авдотья Николаевна». Екатерина Львовна на крестинах не была, сославшись на сильную мигрень.

Как бы в награду Надежде Николаевне за ее душевную доброту по чистой случайности по пострадал ее сын Алексей Шереметев. Будучи членом Союза благоденствия, он тем не менее, как было записано я протоколах следствия, за непринадлежность к позднейшим тайным обществам «был оставлен без внимания».

Здесь уместно будет привести те характеристики двоюродным братьям (может быть, и способствовавшие их «оставлению без внимания»), которые дал им в своих оправданиях, по поводу доносов на него, Д. И. Завалишин: «Об Федоре Тютчеве есть мое определение, как я его разумел и как другим говорил о нем...: он совершенно немецкой придворный, любитель этикета и в полном смысле слова Аристократ. Касательно Россия я с ним политических разговоров не имел, и более слушал его рассказы о Германии... Видавшись с ним еще в детстве, я в первый раз встретился с ним в Москве, в отпуску, в доме отца его, где я жил во время проезда. Я, одним словом, могу подтвердить, что Федор Тютчев был весьма привязав к покойному императору...»

А вот такая же меткая характеристика другому брату: «Алексей Шереметев, племянник Тютчеву-отцу, жил у него в доме, где я с ним и видался. Я почитал его совершенно неспособным даже на политические разговоры, не только что на действования; что сейчас можно увидеть по описанию, которое верно подтвердит всякий, кто знает его. Он служил в гвардейской конной артиллерии, издерживал весьма много денег и вел жизнь чрезвычайно рассеянную. Неожиданные перемены в его состоянии заставили его перейти в Армейский пехотный полк. С сего времени он стал предан совершенной меланхолии, никуда не отъезжал и оставил почти всех своих знакомых. Я сам был свидетелем, что леность, следствие задумчивости, была так велика, что он ижица дня два не одевался, и не говорил, и не выезжал уже решительно никуда, кроме на дежурство к графу, или вместе с семейством Тютчевых в театр итальянский.,.»

После ареста Якушкина в доме Тютчевых некоторое время еще оставалась с двумя малолетними детьми их племянница Анастасия Васильевна Якушкина, замечательная женщина, о которой нельзя рассказывать без волнения. Это ей сыновья Вячеслав и Евгений обязаны своим прекрасным воспитанием, сохранением памяти и уважения к сосланному в Сибирь отцу.

Можно только удивляться, откуда у такой юной женщины, вышедшей замуж в шестнадцать лет, нашлось столько душевных сил, чтобы пережить арест мужа и горькую разлуку с ним до самой своей смерти. Несмотря на ее старания, ей так и не удалось поехать вслед за мужем в ссылку: сначала он сам воспротивился этому, жалея малолетних сыновей, а потом не разрешил царь.

После отъезда из дома в Армянском переулке, Анастасия Васильевна жила то в своем имении на Орловщине, то в подмосковном Покровском, временами наезжая с детьми в Москву. Долгие двадцать лет, прожитые ею после горестных событий, были заполнены воспитанием сыновей, письмами к мужу и ожиданием, тщетным ожиданием... Тяжелые испытания, болезни подточили здоровье Анастасии Васильевны, и она умерла совсем молодой — сорока лет, в 1846 году, так и не дождавшись возвращения Ивана Дмитриевича. Она была похоронена в Москве, на Новодевичьем кладбище, где до сих пор бережно сохраняется ее могила.

Не менее мужественно повела себя после ареста зятя и Надежда Николаевна Шереметева. Ввиду ее знакомства, переписки и связей с другими декабристами можно было опасаться за последствия. Центром и сборным местом друзей было с. Покровское. В решительную минуту Надежда Николаевна не потерялась. Она вызвала

к себе в Москву из Покровского Якова Игнатьевича Соловьева (управителя, который пользовался уважением и особым доверием всей семьи.— Авт.) и немедленно отправила его с точным поручением обратно: указала ему на комнату в доме, в известном месте велела ему поднять половицу, под которою сохранялась секретная переписка и многие другие бумаги, и велела тотчас же все эти бумаги предать сожжению. Она взяла с Соловьева обещание — никому не говорить об этом, и он сдержал его. Только незадолго до кончины, в Покровском, он открыл эту тайну детям Алексея Васильевича Шереметева.

Эту, на наш взгляд, наиболее правдоподобную историю сожжения бумаг Якушкина поведал в начале 1900-х годов в своей «Записной книжке» один из потомков древнего рода — Г. С. Шереметев. Последние же годы самой Надежды Николаевны (она умерла в 1850 г.) были отмечены большой перепиской с декабристами, большой дружбой с В. А. Жуковским и особенно с Н. В. Гоголем.

Дядька поэта

Последний год жизни дядьки поэта Николая Афанасьевича Хлопова, судьба которого и кончина долго оставались неизвестными, также связаны с домом Тютчевых в Армянском переулке.

Ф. И. Тютчев очень любил своего дядьку и долгие годы после его смерти помнил о нем. Так, в апреле 1868 года, хваля в письме брату доброту своей невестки Ольги Александровны, ее буквально материнскую заботу о слабом здоровьем муже — старшем сыне поэта Дмитрии Федоровиче, Федор Иванович добавлял: «Вся эта история несколько оживила во мне память о моих страстных отношениях во время оно к давно минувшему Николаю Афанасьевичу».

Всем известна знаменитая пушкинская няня Арина Родионовна. Помнят читатели книги «Детские годы Багрова-внука» доброго и ласкового слугу Сережи Ефрема Евсеева. Можно привести, наконец, десятки других имен нянь и дядек, первых воспитателей детей русских дворян, которые оказали на своих питомцев большое нравственное влияние, заложили в них знание русского быта, основы русского языка, патриотизма. К ним с полным правом можно причислить и Николая Афанасьевича Хлопова, приставленного к Феденьке Тютчеву с его четырехлетнего возраста.

Вольноотпущенный Татищевых, Хлопов поступил в услужение к Тютчевым для ухода за их сыном Федором, которому стал нянькою и добрым другом на протяжении почти двух десятилетий. «Грамотный, благочестивый, он пользовался большим уважением своих господ»,— писал о нем в биографии поэта И. С. Аксаков. Николая Афанасьевича уважала и даже побаивалась вся дворня.

Уважали Хлопова и друзья Федора, зачастую прибегая к советам мудрого человека. Так, когда в 1821 году Погодин в очередной раз искал себе места домашнего учителя, поэт хотел сосватать его учителем к их многодетным жильцам Булыгиным, долгое время снимавшим небольшой флигель во дворе дома. С ними как раз дружил Николай Афанасьевич, к которому за советом и обратился Погодин. Что уж они тогда говорили между собой, осталось неизвестным, только после этого Погодин от места у Булыгиных отказался.

Родители вполне доверяли заботам верного дядьки об их сыне, которого даже в студенческие годы Хлопов ежедневно провожал на учебу в университет. Поэтому когда Федор уезжал за границу, то лучшего спутника ему и не искали. Екатериной Львовной строжайше вменялось слуге доподлинно описывать жизнь ее дитяти в «неметчине», что Николай Афанасьевич с удовольствием и исполнял на протяжении трех лет.

Пребывание двух русских людей, пожилого и юного, за границей, в незнакомой обстановке, которая была особенно тягостна для не знающего языка Николая Афанасьевича, еще больше сблизило их обоих. А Хлопов и там сумел создать для своего питомца русский домашний уют в квартире, с московской сытной пищей и добрым русским гостеприимством. Поэтому у них так любили бывать сослуживцы Тютчева и гости из России.

По истечении трех лет, летом 1825 года, Николай Афанасьевич вернулся с Федором Ивановичем в его первый отпуск в Москву и с тех пор дальнейшая судьба Хлопова оставалась неизвестной. Аксаков, например, в биографии Тютчева писал о нем: «Николай Афанасьевич оставался в Мюнхене до самой женитьбы Федора Ивановича в 1826 году, а потом возвратился к Ивану Николаевичу, в доме которого, через несколько лет, и умер». То же примерно полвека спустя писал о Хлопове и внук поэта Н. И. Тютчев. А вот правнук К. В. Пигарев в своей монографии «Жизнь и творчество Тютчева» уточнил, что Николай Афанасьевич уже вторично в Мюнхен не уезжал.

К сожалению, не сохранились и письма, которые верный слуга писал из Баварии матери поэта. Но тем не менее он оставил нам несколько интересных сведений об очень памятных для Федора Тютчева днях. И сделал это, надо сказать, довольно оригинальным способом.

Оставшись в Москве после вторичного отъезда Федора Ивановича за границу, он заказал икону, на лицевой стороне которой памятные для его питомца даты изображались в виде святых, а потом на обороте старый слуга еще уточнил их собственной рукой.

В центре иконы было изображение богоматери «Взыскание погибших». ежегодно отмечаемое 5 февраля, а на обороте ей соответствовала надпись: «В сей день мы с Федором Ивановичем 1822 года приехали в Петербург, где он вступил в службу».

По четырем углам были изображены святые, дни почитания которых были связаны с такими памятными для Тютчева днями: 11 июня 1822 года — день отъезда в Баварию и приезд в отпуск три года спустя. Во втором и третьем углах иконы одна за другой шли интригующие надписи: «Генваря. 19, 1825 г. Федор Иванович должен помнить, что случилось в Минхене от его нескромности и какая грозила опасность». И «20 генваря (т. е. на другой же день.— Авт.) все кончилось благополучно».

Эти надписи, безусловно, были связаны с большим увлечением Федора Тютчева юной Амалией Лерхенфельд и даже, по семейным преданиям, предстоящей из-за нее дуэли. Но, как видно из записей Хлопова, ко всеобщей радости «все кончилось благополучно».

И, наконец, надпись в четвертом углу: «В сей день, в бытность нашу в Варшаве (во время проезда в первый отпуск в Россию.— Авт.) произведен Федор Иванович в камер-юнкеры». Тютчев получил это придворное звание (соответствующее по гражданской табели о рангах чину статского советника и дающее право называться «ваше высокородие») 31 мая 1825 года. Шел ему тогда всего двадцать второй год.

Интересно, что тремя годами раньше, будучи примерно в том же возрасте, звание камер-юнкера получил «второй лицеист», князь Александр Михайлович Горчаков. И тогда министр иностранных дел Нессельроде подумал, прежде чем подписать представление на Горчакова: «Молодой человек уже метит на мое место». А Горчаков действительно «метил» и действительно стал канцлером, а вот Тютчев? Ему претила всякая мысль о долгой, усердной службе, нудном подъеме вверх по служебной лестнице. Вот откуда его столь долгое сидение в секретарях миссии.

Посередине иконы была последняя, во многом проливающая свет на «разгадку» судьбы Хлопова надпись: «В память моей искренней любви и усердия моему другу Федору Ивановичу Тютчеву. Сей образ по смерти моей принадлежит ему. Подписано 1826 года марта 5-го. Николай Хлопов».

5 марта 1826 года — день свадьбы Тютчева и вдовы Элеоноры Петерсон, урожденной графини Ботмер. Будь Хлопов в это время в Мюнхене, он, конечно, и подарил бы эту икону Тютчеву в столь памятный для того день. Но Хлопова там уже не было. Аксаков об этом не знал и, видимо, основываясь на дате «5 марта 1826 года», считал, что Хлопов уехал во второй раз в Мюнхен с Тютчевым. По-впдимому, не знал биограф поэта и о дате свадьбы. А вот К. В. Пигарев знал, оттого и указал эту дату в своей монографии.

Но тогда, если Хлопов в Мюнхен не уезжал, то 5 марта он не мог знать о женитьбе Федора Ивановича, ибо о дне свадьбы вряд ли знали и родители поэта. Свадьба состоялась поспешно, ведь Тютчев только два месяца, как вернулся из отпуска, а до этого он был безумно влюблен в юную Амалию и о женитьбе на другой женщине у него вроде бы и мыслей не было. Кроме того, избранница поэта была лютеранкой, а он православного вероисповедания, возникали трудности не только с получением родительского благословения, но и церковного разрешения. Вот и вынуждены были молодые на первых порах скрывать свой брак.

Поэтому, вероятно, надо считать дату 5 марта случайным совпадением, скорее всего это время изготовления иконы. Но вот фраза: «Сей образ по смерти моей принадлежит ему...» заставляет задуматься. Что это за слова о смерти, ведь о дряхлости Николая Афанасьевича вроде бы говорить было еще рановато. Возраст его был определен мною по найденным в архивах записям в исповедных ведомостях той же церкви Николая Чудотворца в Столпах. Ко времени подписи на иконе ему было около 56 лет (следовательно, он был примерно двумя годами моложе отца поэта, т. е. около 1770 года рождения).

Оказывается, Хлопов к тому времени был тяжело болен. Об этом знали родители Федора Ивановича, поэтому и не послали вновь преданного слугу в Баварию. Знал о своей неизлечимой болезни, все более подтачивающей его силы, и Николай Афанасьевич. Поэтому и поторопился заказать образ для подарка сразу же после отъезда своего воспитанника. Вот откуда все даты на иконе, которые уже не мог удерживать в памяти преданный слуга, боявшийся, что с его смертью они забудутся. Чувствуя свою близкую кончину, и написал он конкретно: «по смерти моей...»

С каждым днем больному становилось все хуже. Сырая весна не способствовала улучшению состояния его здоровья. И вот 16 мая 1826 года он попросил привести к нему священника, долго исповедовался ему и вскоре умер. «В доме г. надворного советника Ивана Николаевича Тютчева умре вольноотпущенный дворовый человек Николай Афанасьев, 56 лет, от расслабления желудка. Исповедан и приобщен приходским священником при дьячке. Тело похоронено на Калитническом кладбище (Калитниковском.— Авт.) 18 мая».

Места захоронения его теперь уже не существует. Но память о Николае Афанасьевиче Хлопове, друге, первом свидетеле детских и юношеских лет жизни поэта, бережно сохраняется в Музее-усадьбе Мураново имени Ф. И. Тютчева вместе с иконой, завещанной старым слугой.

После Тютчевых

С годами либеральными идеями, видимо, проникались и родители поэта. Части своих дворовых людей они во второй половине 1820-х годов дали вольную. Одними из первых среди них были члены семьи Кругликовых. Тютчевы даже нашли возможность прилично выдать замуж Катюшу Кругликову (помните, первую любовь поэта). В феврале 1829 года состоялась свадьба ее со служащим университетского пансиона, чиновником 9-го класса А. А. Буниным. На бракосочетании поручителями были уже отставной капитан А. В. Шереметев, служащий коллегии иностранных дед Григорий Михайлович Толстой (двоюродный дед поэта по матери), И. Н. Тютчев, который, видимо, и снабдил невесту приданым.

Интересен и такой факт. В самом начале 1830-х годов в Армянском переулке, во владении № 4, у купца Михаила Фролова снял квартиру для своей молодой семьи — для жены Терезы Андреевны и дочери Лидии магистр Московского университета Семен Егорович Ранч.

Стареющим родителям Тютчевым после длительной отлучки сыновей по службе большой особняк становился в тягость. Они уже присмотрели себе дом поменьше, в том же Армянском переулке под № 1, который н приобрели в ноябре 1831 года на имя Екатерины Львовны за 32 тысячи рублей и прожили в нем с большими перерывами до 1840 года.

Свой же дом, вскоре после прошедшей по Москве холеры, которую Тютчевы пережидали в Петербурге (где встречались с приезжавшим в отпуск сыном Федором), Екатерина Львовна продала 7 апреля 1831 года Московскому попечительству о бедных духовного звания за 81 тысячу рублей. Финансировал эта попечительство богатый московский меценат Дмитрий Петрович Горихвостов. И предшествовала этому, по преданию, следующая история.

Горихвостов находился в дружеских отношениях с московским митрополитом Филаретом. Как гласит молва, однажды на вопрос, заданный митрополиту: «Учитель благий, что сотворю, да живот вечный наследую?» — тот ответил: «Нищие и бескровные введи в дом твой, убрусом твоим отри слезы вдов беззащитных, к сердцу твоему прими воздыхания сирот безродных». Эти-то слова якобы и подвигли Горихвостова отдать громадный особняк, да не один, а вместе с капиталом своим на устройство и содержание вдовьего дома. С тех пор и стал он называться в простонародье «горихвостовским» заведением.

А потом и Филарет захотел как будто бы последовать доброму примеру и на свои средства для девочек-сирот, которые обитали с матерями в доме в Армянском переулке, устроил первое в Москве девичье духовное учебное заведение. Вскоре, отпочковавшись от «горихвостовского», оно получило название женского епархиального училища, в свою очередь в народе прозванного потом «филаретовским».

Уже в начале 1830-х годов здесь ежегодно проживало до 170—180 престарелых вдов и девиц духовного звания. Заведение вскоре стало лучшей в Москве богадельней. Проживающие в ней размещались в «высоких, светлых просторных залах старинного барственного дома, со всеми остатками древней роскоши: прекрасным паркетом, громадными трюмо, мраморными колоннами и подоконниками... В палатах размещались древние старушки, где по 4, где по 6, но не свыше как по 8 человек, смотря по размеру комнат. У каждой чистенькая постель и свой особый уголок со столиком или шкапчиком, сундуком и двумя-тремя стульями на случай гостей.

Харчи простые, но здоровые и сытные, щи с мясом, каша, жареный картофель... Хлеб собственного печенья, равно как и квас, положительно великолепные, а также огурцы собственного соленья...» При богадельне имелась и домовая церковь (в которую была преобразована парадная столовая), теплыми коридорами соединялась она со всеми этажами здания.

Богадельня оставалась в доме еще и в 1920-х годах, только называлась она уже Домом соцобеспечения имени Некрасова. Первой «реставрацией» дома в наше время можно считать разбор пристройки к особняку (так называемой покойницкой при домовой церкви), «надобность в которой,— как писал председатель правления жилищного товарищества Наумов,— давно миновала и не подо что не может быть использована...» Она и была разобрана в июле 1922 года.

Уже в наше время особняк в Армянском переулке был описан в литературе, но не как отчее гнездо великого русского поэта Ф. И., Тютчева, а как прообраз 2-го Дома собеса в знаменитом романе «Двенадцать стульев». Об этом красочно рассказано в воспоминаниях музыканта Михаила Штиха, побывавшего в доме с благотворительным концертом в начале 1920-х годов: «Вспомнил, как в комнату, где стояло потрепанное пианино, бесшумно сползлись старушки в серых, мышиного цвета платьях и как одна из них после каждого исполнения номера громче всех хлопала и кричала «Биц!» Ну и еще последняя, совсем уже пустяковая деталь: парадная дверь была чертовски тугая и с гирей — противовесом на блоке. Я заприметил ее потому, что проклятая гиря — когда я уже уходил — чуть не разбила мне футляр со скрипкой... Прошло некоторое время и, читая впервые «Двенадцать стульев», я с веселым изумлением нашел в романе страницы, посвященные 2-му Дому старсобеса... И до сих пор я не могу избавиться от галлюцинации: все чудится, что Альхее и Паша Эмильевич разгуливают по двору невзрачного особняка в Армянском переулке...»

Особняк действительно с каждым годом его нещадной эксплуатации внешне, да и внутренне, выглядел все хуже и хуже. Примерно в сороковых годах в нем даже размещался магазин. Дом превратился в обыкновенную «коммуналку». Так продолжалось до 1960-х годов, когда встал вопрос о расселении жильцов дома в связи с его полной реставрацией как памятника архитектуры. В поисках арендатора он даже чуть было не стал обыкновенным рестораном.

Наконец решением Моссовета за № 23/24 от 12 июня 1968 года дома по Армянскому переулку № 11 и 11а (т. е. сам дом и строения во дворе) были переданы организации Союзвторцветмет Министерства цветной металлургии. Но потребовалось еще десятилетие, чтобы отселить жильцов, найти соответствующие средства на ремонт и реставрацию здания.

Прошло еще десять лет. И вот решением Моссовета дом № 11 в Армянском переулке осенью 1988 года был передан самой гуманной организации нашей страны — Советскому детскому фонду имени В. И. Ленина. Как бы символически продолжено благородное дело милосердия предыдущих поколений.

И теперь, думается, когда многие дети Москвы, всей страны получили возможность бывать в этом здании — замечательном памятнике архитектуры конца XVIII века, они с интересом узнают о его богатой истории. О том, что в этих стенах звучал голос юного Тютчева, что дом посещали поэты старшего поколения — И. И. Дмитриев, В. А. Жуковский, А. Ф. Мерзляков, известнейшие русские литераторы и публицисты, среди которых были Н. М. Карамзин, П. Я. Чаадаев, А. А. Бестужев-Марлинский, а также мпогие члены тайных обществ — будущие декабристы.

Рассказывая сегодня о старинном московском особняке, нельзя не сказать с большим сожалением, что на доме до сих пор не установлена мемориальная доска, свидетельствующая о долгом проживании в нем великого русского поэта Федора Ивановича Тютчева. Пока безуспешную работу в этом направлении ведут Союз писателей СССР, Всесоюзный Тютчевский комитет, Общество охраны памятников и другие общественные организации. Думается, что свое веское слово здесь должен сказать Моссовет.

Использованная литература

Аксаков И. С. Биография Федора Ивановича Тютчева. М„ 1886,

«Архитектурные альбомы М. Ф. Казакова». М., 1956.

Базиянц А. П. Над архивом Лазаревых. М., 1982.

Воспоминания об Илье Ильфе и Евгении Петрове. М., 1963.

Когинов Ю. И. Вещая душа: Роман-хроника. М., 1983.

Материалы для истории Лазаревского института восточных языков. Вып. 1. М., 1914.

Никольская О. Находки в старинном доме. Вечерняя Москва. 1982. 24.07.

Озеров Л. А. Поэзия Тютчева. М., 1975.

Пигарев К. В. Жизнь и творчество Тютчева. М., 1962.

Покровский Д. А. Очерки Москвы. Исторический вестник, 1893, февраль.

Романюк С. К. Из истории московских переулков. М., 1988.

Сытин П. В. Из истории московских улиц. М., 1958.

Тютчев Ф. И.: Библиографический указатель произведений и литературы о жизни и деятельности / Под ред. К. В. Пигарова. М., 1978.

«Урания. Тютчевский альманах». М.; Л., 1928.

Чагин Г. В. Тютчев в Москве. М., 1984.

Чулков Г. И. Летопись жизни и творчества Ф. И. Тютчева. М.; Л., 1933.

Чулков Г. И. Последняя любовь Тютчева. М., 1928.

Двенадцать лет жизни выдающегося русского поэта Ф. И. Тютчева связаны с домом, о котором рассказывается в этой книге. Здесь прошли его детство и юность, отсюда он отправлялся на учебу в Московский университет, здесь были написаны первые лирические стихи. Автору в результате многолетней работы в московских архивах и музейных фондах удалось сделать немало интересных находок, связанных с жизнью семьи Тютчевых в этом особняке. Ныне дом принадлежит Советскому детскому фонду имени В. И. Ленина.

Content

Чагин Геннадий Васильевич Армянский переулок,11

Геннадии Васильевич Чагин Армянский переулок,11

«Я москвич»

Армянский переулок

Тютчевы

«Любезному папеньке!»

«Обедал в доме Тютчевых...»

Московский университет

Семья Шереметевых

Годы студенчества

Прощание с университетом

Приют поэзии и бунта

Дядька поэта

После Тютчевых

Использованная литература