Дорошенко Валентина Алексеевна

Неожиданный звонок

Валентина Дорошенко

Неожиданный звонок

Рыба никак не давалась: выскальзывала из рук, колола плавниками пальцы, чешуя не хотела счищаться или отходила вместе с кожей. Зря, конечно, купила такую: эта заокеанская особь не очень, видно, приспособлена к нашим ножам. Да и Галка свой человек — на худой конец могла бы сосисками обойтись. Или филе трески. Намного проще, и она его обожает. Но, честно говоря, про Галку и про ее любовь к обитателям морских глубин я вспомнила уже потом, когда увидела за прилавком эти длинные серебристые тушки.

«Как хочется рыбы! — подумала вдруг. — Под маринадом, как угощала меня когда-то Галка. Потрачу час, может, и все полтора, но сделаю. Сегодня я могу себе это позволить».

Пока стояла в очереди, пыталась вспомнить, что входит в маринад. Томатная паста — это точно. А что же еще? Впрочем, у меня где-то должна быть кулинарная книга. Ее подарил мне Игорь на третий день после свадьбы. Только где ее теперь искать? На антресолях? Там все завалено, легче съездить в Ленинку и законспектировать.

Вот тут-то и возникла идея позвонить старой школьной подруге и проконсультироваться с ней. И вообще приглашу-ка ее в гости. Кстати и повод есть: должна же она поздравить меня с защитой!

Из рыбного ринулась в кондитерский. Без торта торжество не торжество. Выбор, по счастью, оказался большой, и я минут десять решала, какой же взять. Наконец, остановилась на двухкилограммовом гиганте с большим шоколадным зайцем наверху. «Куплю к нему бутылку сухого: гулять так гулять!»

Радуясь удачным покупкам, выскочила на улицу. Куда я спешу? Привычка. Всегда жаль времени на ходьбу и на еду. Но сегодня я себе позволю… Снизила темп. Иду по улице Горького — спокойно, медленно. Даже странно: еще вчера была запарка, напряжение, судорожные исправления в ответах оппонентам, суета с букетами… И вдруг оказалось, что сегодня у меня уйма времени.

Спускаясь к проспекту Маркса, стала вглядываться в лица. Просто так, неистребимое любопытство исследователя-экспериментатора. Вовсе не надеялась встретить Евгения Павловича, хотя он и живет где-то рядом. Я ведь отлично знаю, что профессор Угрюм не оставляет своих научных поисков даже на выходные и трудится безвылазно дома. Вот разве что в булочную вдруг спустится. Больше ведь некому…

И тогда, столкнувшись с ним нос к носу, я страшно удивлюсь: «Ах, это вы? — скажу, преодолев естественное смущение. — А я сегодня совершенно случайно торт купила…» Нет, это глупо. Я бы сказала: «Вы, как мой научный руководитель, должны знать, как я живу…» Еще глупее. Может, сказать просто; «Как хорошо, что я вас встретила!» Но опять: мне-то хорошо, а ему?

Пока я отрабатывала приветственную фразу, прошла все булочные и очутилась у входа в метро. Может, повернуть и пройти другой стороной до «Маяковки»? Нет, это уже слишком.

Спустилась в гулкое, душное подземелье и прошла по переходу до «Площади Революции».

А наверху буйствовало, укрепляясь в своих правах, лето…

В схватке с рыбой я все же одержала верх. Правда, пальцы мои основательно пострадали, но зато и рыбе досталось: ее бока были в глубоких шрамах, с выхваченными кусками мякоти, словно после нападения стаи акул. Ничего, под маринадом это незаметно.

Все готово, а Галка не шла. Я уже успела и вчерашнюю посуду вымыть, и пыль с подоконников стереть, и даже разбить вазочку для цветов из чешского стекла. Тоже подарок Игоря. Прощальный. Когда мы, прожив вместе полгода, признались друг другу, что не созданы для семейной жизни.

Уже на полчаса опаздывает моя гостья! Я даже не знаю, чем будет оправдываться: неожиданно выяснилось, что у Катюши все штанишки грязные, а в понедельник они с детским садом выезжают за город; у Аленки неожиданно сломалась коляска, в которой она возит куклу Дашу, и пришлось ее чинить; неожиданно позвонил с дежурства Андрей и просил продиктовать ему по телефону какую-то бумагу; неожиданно задержалась где-то бабушка; неожиданно…

Подошла к письменному столу, открыла по привычке правый ящик. Он весь заполнен перфокартами. И тут же захлопнула: не могу больше их видеть. Перебор — переработала, перезанималась. Больше не могу!

Включила телевизор. Шел «Клуб кинопутешествий». Немного посмотрела, попутешествовала. Снова пошла на кухню. Что бы приготовить? Помелю кофе: Галка его любит — по нескольку термосов выпивала, когда ночами готовились к вступительным в аспирантуру. Все же зря она не захотела попытаться на следующий год. Ну, кандидатскую она бы, наверное, не защитила, не всем дано — тут я не смогла все же сдержать самодовольной улыбки…

Разве можно заставлять так ждать?! Что значит неделовой человек. И телефон молчит, как отрезанный. Все уже отпоздравлялись. Позвоню-ка Угрюму. Может же у меня возникнуть какой-нибудь вопрос в связи с темой даже после защиты? Сам-то не догадается: ни разу за три года не позвонил. Только на работе, только в официальной обстановке. Хотя звонить домой, в воскресенье…

Снова пошла в столовую, села перед телевизором. Концерт детской самодеятельности. Две девчушки в коротких пышных юбочках и с огромными белыми бантами на головах исполняют «Танец с куклами». Одна из них очень похожа на Галкину Аленку. Как старательно тянет она маленькую свою ножку. И так же, как Аленка, хитро скашивает глаза, грозя пальцем своей непослушной кукле. Неужели все-таки Аленка? А Галка со своим семейством сейчас сидит у телевизора…

Задернула шторы: солнце повернуло и теперь светит прямо в окно. Вообще-то оно меня не очень балует, заглядывает только перед заходом, и то летом: окна на северо-запад. Даже специально письменный стол к окну передвинула: когда работаю, солнце светит, отраженное от окон соседнего дома.

«Вы смотрели выступление хореографического коллектива детского дома номер 3», — мило улыбнувшись, сообщила дикторша. Нет, это не Аленка. У нее бабушка, дедушка, папа с мамой от любви к чаду своему совсем голову потеряли…

Вдруг, зазвонил телефон. Вскочила с кресла, но трубку взяла не сразу. Даже не знаю, почему. Телефон звонил упорно, назойливо…

— Добрый вечер. Это говорит Юрий Иванович, сын Ивана Ивановича

— А, здравствуйте, Юрий Иванович! — сказала так радушно, будто весь вечер только и ждала его звонка. А сама судорожно листала в памяти списки дальних родственников и случайных знакомых. Юрия Ивановича, сына Ивана Ивановича, в них не было. Кто же это такой и откуда он меня знает?

Юрий Иванович продолжал:

— Простите, Федор Александрович или Ирина Афанасьевна в Москве? Они, кажется, собирались приехать.

— Да, собирались — на мою защиту. Но отец заболел, и мама осталась за ним ухаживать.

— А-а…

Последовала долгая пауза. Я вспомнила наконец: Иван Иванович — знакомый отца, его фронтовой друг. О нем я знала по папиным рассказам. Слышала, что у него есть сын приблизительно моего возраста.

Пауза затягивалась. Мне казалось, что разговор исчерпан, но первой положить трубку было как-то неудобно.

— Дело в том, — снова заговорил Юрий Иванович, — что у меня несчастье…

«Бедный, — подумала я, — такой чудесный вечер, а у него… Впрочем, почему он решил поделиться своим несчастьем именно со мной? Мы ведь знакомы только заочно».

— …умер папа.

Юрий Иванович снова замолчал. Молчала и я. А что было делать — выражать дежурные соболезнования?

Наконец он произнес:

— Похороны в среду, в старом крематории, в двенадцать дня…

Как я поеду, если я почти их не знаю? Как и зачем?

— В среду я занята, к сожалению.

Среда была у меня абсолютно свободна — праздник безделья. И тут же на себя разозлилась: зачем понадобилось врать? Будто я должна была перед ним в чем-то оправдываться.

— Я понимаю, это я просто так, на всякий случай, — будто стал оправдываться Юрий Иванович. — Дело в том, что сейчас лето, в Москве почти никого нет. Я только самым близким… До свидания.

«Он и меня относит к числу близких? — подумала я. — С чего бы это? Я отца-то его раза два за всю жизнь видела…»

Тут раздался новый звонок: на этот раз в дверь. Галка!

— Ну, наконец-то! А то уже рыба совсем засохла и торт увял. Разве на улице дождь? — спросила ее, помогая стащить мокрый плащ…

На следующее утро проснулась раньше, чем собиралась, чем могла себе позволить, — многолетний рефлекс. В аспирантуре выработала железный распорядок дня: подъем в шесть тридцать, зарядка, душ, завтрак — все за полчаса. Потом лаборатория, бесчисленные опыты, пробы, неудачи и опять — опыты, опыты… Потом библиотека. И там до предела, до последнего звонка. До колик в мозгу. У каждого аспиранта на столике, рядом с набором ручек — набор разнообразных пилюль. «Тебя не угостить анальгинчиком?» «Да, спасибо. И валидольчиком тоже». Неужели все это позади? Как прекрасна жизнь!

И вдруг: «Похороны в среду. В старом крематории…» Зачем? С какой стати? Я этого человека не знаю: только по рассказам отца.

Достала из холодильника остатки вчерашней рыбы, позавтракала. Ничего, даже вкусно. И Галка вчера хвалила: «Насчет твоих способностей в области неорганической химии я не знаю, не мне судить. А вот в кулинарной области они неоспоримы. Это уж точно».

После завтрака решила сходить в институт. И необязательно, и неделя эта целиком отгульная. Но все же…

Первым, кого я увидела на кафедре, был профессор Угрюм. Он сидел один и разговаривал с кем-то по телефону.

— …в Ленинграде? Вы считаете мое присутствие обязательным? — услышала его ровный, неторопливый голос. — В таком случае я поеду…

Я в нерешительности остановилась у двери: уйти? не мешаю ли?

— Входите, Людмила Федоровна. Что у двери стоите, как бедная незачетчица? — сказал Евгений Павлович, вешая трубку. — Кстати, у вас нет желания поехать в Ленинград, на симпозиум?

Нет ли у меня желания?! Вместе с профессором Угрюмом! Я закивала, наверно, слишком поспешно и радостно, потому что Евгений Павлович добавил деловым, даже несколько суровым тоном:

— Профессор Стоун из Калифорнийского университета будет делать доклад на близкую вам тему.

— Когда? — только и смогла вымолвить я.

— В среду. Будете готовы?

«Да я хоть сейчас готова!»

— Конечно!

— Вылет в тринадцать пятьдесят. А в двенадцать я буду ждать вас на аэровокзале.

Вечером, лежа в постели и читая журнал «Химия и жизнь», я никак не могла сосредоточиться на процессе вытягивания столба расплава и получения кристаллических изделий сложных форм из материалов с разными физико-химическими свойствами. Никак не шел из головы профессор Стоун, который так, кстати, приехал в наш Ленинград с лекцией на очень близкую мне тему… Скорее бы среда!

«В среду… в двенадцать… в старом…»

Постаралась прогнать эту мысль — закрыла журнал, стала вспоминать защиту. «Работа представляет большой научный интерес и является несомненным вкладом в науку о полимерах…» «Практическая ценность исследования неоспорима…» «Следует рекомендовать к изданию в виде самостоятельной публикации…» Председатель совета потом сказал, что такой защиты у них давно не было. Жаль, что родители не смогли приехать.

Отец… Что с ним? Мама сказала, что ничего серьезного. Наверное, не хотела волновать. Может, опять открылась рана? Среди его орденов есть маленькая прозрачная планочка. На ней три красных полоски: три ранения. Последнее — в Берлине. Второе — под Феодосией. А где же первое? Отец любил рассказывать о том, как воевал. Вся жизнь его была теперь в этих рассказах. После войны он еще долго работал, потом ушел в отставку, занялся общественной работой — стал, как говорят, общественником. Но это все происходило как бы в стороне от него, как бы не с ним. Память прочно сохраняла и выдавала лишь то, что было связано с войной. «Помню, в августе сорок первого у деревни Глухое мы с ротой автоматчиков…» «Помню, в мае сорок второго наш взвод поднялся на штурм высоты у поселка Смоляная Заводь…»

В детстве мы с братом слушали его рассказы с удовольствием. А когда подросли, нам они приелись, стали казаться однообразными, скучными. Да и времени не хватало — сидеть и слушать. Тогда отец стал рассказывать за едой, когда все собирались за обеденным столом. Вначале мы делали вид, что слушаем. Но это стало повторяться изо дня в день. И как только отец начинал: «Помню, в июне сорок третьего…» — мы с братом в один голос кричали: «Папа, ты это уже рассказывал!» Отец мужественно молчал дня два-три, а потом начинал снова… Так продолжалось, пока мы не разъехались из родного дома: вначале — брат, потом — я.

…Где же все-таки он получил свое первое ранение? Когда? Что-то я подзабыла. А ведь знала: он рассказывал… Кажется, под Вязьмой. Или не под Вязьмой, а под Волоколамском?

«В среду, в двенадцать…»

Ну, были они друзьями — Федор, мой отец, и он. Иван. Всю войну вместе, в одном окопе лежали, одной плащ-палаткой укрывались, одним снарядом контужены. Но какое это имеет отношение ко мне?.. К тому же в среду у меня важное мероприятие: доклад профессора Калифорнийского университета. По моей теме. Это бывает раз в жизни, и упустить такой случай нельзя.

Встала с постели, взяла чемодан, стала собирать вещи: шерстяную юбку, мохеровую кофту на случай холода. Говорят, она мне очень идет. И как раз под цвет глаз… Нет, это платье слишком уж яркое для научной конференции. Может, коричневое взять? Нет, коричневое — чересчур мрачное. Будто в трауре…

«Старый крематорий… В двенадцать… Только близкие…»

Отодвинула чемодан, взяла ручку, лист бумаги: надо, пожалуй, написать родителям, это безобразие, что до сих пор не сообщила им о защите. Нет, лучше телеграмма. И я бросилась к телефону.

Текст телеграммы сложился в момент: «Дорогие папа и мама! Диссертацию защитила. Крепко обнимаю и крепко целую. Ваша дочь Люда».

Утро в среду выдалось яркое, без единого облачка. «Нет ли желания… на симпозиум?» Как здорово жить, когда у тебя все ладится, все тебе удается, Ленинград, набережные туманов, Евгений Павлович и я… Как медленно тянется время!

…Лифт вызывать не стала: ползет. Бегом, через две ступеньки вниз! У подъезда на скамеечке сидят, как всегда, две старушки с верхнего этажа.

— Надолго уезжаешь-то? — успела поинтересоваться одна из них, увидев в моей руке чемодан.

«На всю жизнь!» — хотела разозлиться на их вечное, изнуряющее любопытство. Но почему-то мне стало жалко этих засидевшихся старушек.

— На два дня. В Ленинград… День-то сегодня какой теплый.

— Ох, уж что правда, то правда, — заворковали обе сразу, обрадовавшись моей коммуникабельности. — Давненько такого лета в Москве не было, давненько…

«Понимаете, лето. В Москве никого нет…»

Хорошо, что нет отца: ему, больному, такие переживания ни к чему. Цветы, источающие не свой запах: деловой голос служительницы; и эта музыка… Нет, нет!

Спустилась в метро. До аэровокзала две пересадки. Села, развернула газету. «С полей страны… Нефтяники рапортуют… Дополнительно к заданию… Рабочие будни на орбите… Трудовая эстафета… Встреча ветеранов…» И мой отец — ветеран? Сколько ему было в войну? А ведь меньше, куда меньше, чем мне сейчас. И другу его, Ивану Ивановичу, — тоже. Им было двадцать. Они были веселыми. Где же он получил свое первое ранение? Вот если бы меня ранило, я бы знала точно, где, как, когда. Еще бы — это же меня. И все-таки когда ранило отца в первый раз? Это знает… знал Иван Иванович, уж он-то наверняка…

Кто-то наступил на ногу. «Извините, пожалуйста!» Извинила: «Пожалуйста».

Но меня не извинили. Вон тот худой старик в темном костюме, несмотря на жару, с двумя орденскими колодками на отвороте. Хотя смотрел мимо. Его толкали, сжимали и прессовали на остановках, как и всех остальных. Он смотрел мимо меня и не извинял.

Встала и позвала его:

— Пожалуйста, садитесь.

Он не услыхал, не пожелал услышать. По-прежнему покорно давал себя сжимать и разжимать. Когда я очень виновата и мой отец не желает иметь со мной дела, он так же не замечает меня. Не замечает — и все!

…Я выскочила из вагона. От волнения не могла сообразить, как проехать к старому крематорию. Женщина в красной фуражке объяснила толково и точно.

— Это очень просто, — сказала она…

Из журнала «Смена». Опубликовано в номере № 1317 (7), Апрель 1982 г.

Content

Дорошенко Валентина Алексеевна Неожиданный звонок

Валентина Дорошенко Неожиданный звонок