Дорошенко Валентина Алексеевна

Капелька

Валентина Дорошенко

Капелька

Дом стоял на юру, на крутом зеленом холме, в самом начале села Заречного. Даль открывалась отсюда на все четыре стороны. Впереди — река в невысоких берегах, поросших кудрявыми ветлами. Дальше — заливные луга с яркой изумрудной зеленью по весне, сочной, душистой поленикой летом и необъятной, ослепительной белизной зимою. Сзади — еловый лес, густой и темный, с редкой проседью берез по опушке. Слева — поле, когда-то сеянное и паханное, теперь заброшенное, заросшее сурепкой и васильками. Справа — дорога: светлый, золотистый песок, спрессованный до блеска. Когда-то по ней ездили груженные пшеницей и лесом телеги, пролетали легкие двуколки. Потом появились огромные грохочущие грузовики. Наведывались даже изящные, щеголеватые «эмки». Тяжелые гусеницы тракторов вспахивали ее нежно-желтый песок.

В первые послевоенные годы длинные цепочки грузовиков и повозок тянулись по дороге, поднимая стойкое мутновато-золотистое облако пыли. В Заречное шли порожняком. Из Заречного — до краев груженные мясом, хлебом, лесом.

Но со временем вырос неподалеку шумный, беспокойный город-работник. Потянул зазывно к себе людей. И к нему устремился поток машин из села Заречного. Прогрохотали колеса в сторону города, и больше не слышала дорога их шума, опустела совсем, стала зарастать травой.

Жителей в селе становилось все меньше: кто, внимая уговорам ныне городских родственников, в конце концов уезжал, кто умирал. Заколачивались окна. Пустели подворья. Скоро здесь осталось лишь несколько древних старух и стариков.

Дома медленно ветшали, заваливались набок, уходили в землю…

Этот оказался самым крепким. Срубленный из могучих сосновых бревен, он простоял уже добрую сотню лет и спокойно мог простоять еще столько же.

Когда-то в этом доме жило семейство Речкиных: мать Василия — Мария Речкина, мать его матери — Евдокия, бабка его матери — Василиса и бабка бабки его матери — Пелагея. Все они родились и выросли в этом селе, в этом доме. Все, кроме Василия. Он был первым «городским». Мария вышла замуж за уездного лекаря и укатила из родного села. Поселились молодые в уездном центре — Солнечнодаре. Там, в Солнечнодаре, и появился на свет их первенец. По просьбе бабки Евдокии его назвали Василием.

Родился Василий в городе, но рос здесь, в деревне. Здесь же поступил в начальную школу. Десятилетку заканчивал в Солнечнодаре, но все праздники, не говоря уже о каникулах, проводил в Заречном — вместе с бабушкой Евдокией и двоюродной сестренкой Нютой.

В студенческие годы приезжал сюда лишь однажды — на похороны бабушки. Теперь Василий геолог, колесит по всей стране, а все же нет-нет да и заглянет в родные края. Тянет его к тихой речке с кудрявыми ветлами, клонящимися к воде, к темному лесу с целыми полянами несобранных боровиков, к васильковому буйству, которому теперь уже не мешают всходы злаков. Тянет к той памяти солнечного детства, когда еще не было никаких обязанностей, не было прошлого, а было только одно будущее — прекрасное, полное удач и необыкновенных открытий. Когда профессия геолога рисовалась ему необъятной россыпью удивительных находок…

Во все времена дом славился своим гостеприимством. Пеклись пышные, пахучие караваи хлеба, сбивалось из сливок масло, настаивался березовый квас. При жизни бабушки здесь было полно всякого люда: старики и старухи, знакомые и незнакомые, просто «захожие». Особенно запомнился Василию один старик. Ходил он всегда в широкой, из белого холста, рубашке навыпуск, подпоясанной веревочкой, в светлых парусиновых брюках. Борода — до пояса, белая, как молоко. Седые, до искрящейся белизны, волосы, густые седые брови, седые усы — лица почти не видно, только нос торчит. Весь он был такой белоснежный, что Василию казалось: снеговик по дому двигается. И длинный красный нос усиливал это сходство. На селе звали его «Дед Форей». Бабушка называла «Божьим старцем». Прожил божий старец у них целую зиму, а летом пошел дальше.

Бабушка тогда поставила свечку под образа, рядом с букетиком ивана-да-марьи… Был в семье у них такой обычай — не помнит Василий, кем и заведенный: то ли матерью его бабки, то ли бабкой его бабки, то ли еще более древними поколениями. Обычай был такой: за каждым членом их семьи был закреплен свой цветок. У Василия это был василек, у Анюты — анютины глазки, у матери их, Марии — иван-да-марья. Когда же она вышла замуж за Ивана, цветок приобрел полную силу, став символом нерушимости их счастливого союза. Чаще всего цвет соответствовал имени, подбирался по сходству. Букетик из таких цветов — свежих или засушенных, в зависимости от сезона, — ставился каждому у изголовья, а когда он (или она) уезжал, — в светелку под образа. После благополучного возвращения «блудного сына» (или дочери) букетик возвращался к изголовью…

Бывала в доме публика и помоложе, в основном знакомые родителей из Солнечнодара. Но долго они не задерживались. Правда, одна учительница с маленькой дочкой приезжала почти каждое лето, а иногда и зимой. У девочки было слабое горло, она постоянно болела ангинами, и мать возлагала большие надежды на целебный деревенский воздух. Девочку звали, как и его сестру, Анютой. Прозвали эту Анюту «Капелькой» — за малый рост и за ее любимое словечко («Дай капельку молока». «Замерзла?» «Капельку»). Была она действительно очень маленькой и хиленькой. Тихо играла в каком-нибудь уголке со своей куклой Моргушей (кукла была с закрывающимися глазами). Василий, наверное, и не запомнил бы Нюту-капельку, если бы не один случай.

Лето было необычно солнечным, необычно ярким и вообще необычным. Необычным уже потому, что Василию исполнилось шестнадцать лет. Он перешел в десятый класс, и родители купили ему по этому случаю велосипед. Велосипед и для городских ребят был в те времена штукой довольно редкой. А для сельских — невидаль вроде слона индийского.

Зареченские мальчишки выстраивались в длинные очереди у их дома: «Вась, прокати!» Василий катал, давал даже самим пробовать и чувствовал себя необыкновенно счастливым от собственной щедрости. Когда катание заканчивалось, ставил велосипед в сенях, тщательно обтерев с него тряпкой пыль и грязь.

И вот однажды, когда бабушка кормила его на кухне вкусной душистой поленикой, из сеней донесся грохот, а затем громкий детский плач. Они выскочили в сени и увидели Нютку-капельку лежащей на полу, а на ней — его велосипед. Лицо залито кровью. Перепуганная бабка начала причитать, почему-то хлопая себя руками по бокам: «Ой, дите убилось!» А Василий не растерялся, схватил малютку в охапку и бегом в сельскую больницу. Оказалось, рассечена бровь. Ранка была небольшой, но глубокой. Нюте наложили один шов. Зажила ранка довольно скоро, но небольшой шрам под правой бровью остался на всю жизнь. От этого правая бровь казалась чуть приподнятой: словно на лицо Нюты застыл немой вопрос. Вечный вопрос, на который она никак не могла получить ответа…

После смерти бабушки в доме поселялись разные родственники: близкие и дальние, знакомые родственников, знакомые знакомых и вовсе не знакомые — все те, кому негде было найти пристанища. Но большей частью дом пустовал. Постепенно он зарастал грязью и мусором, приходил в упадок. Первое время, когда здесь жил его двоюродный брат Игорь с женой, в доме был относительный порядок — Галя следила: полы всегда были чистыми, посуда помыта, печь натоплена. Она и деревья в саду окучит, и грядки вспашет, петрушку, редиску посеет. Но через два года Галя от Игоря ушла, и все у него пошло вкривь и вкось — и в доме и в жизни. Правда, поначалу он старался поддерживать заведенный Галей порядок. Но печь у него дымила, посуда билась, грядки выходили кривыми, как тропинки в лесу. Ничего на них не родилось. Вскоре огород зарос лопухами, сад одичал, а Игорь куда-то исчез.

Последующие жильцы не заботились о порядке ни в доме, ни тем более в огороде. Потому что это были и не жильцы даже, а всего лишь кратковременные постояльцы. На полу во всех комнатах лежали кучи всякого хлама, в которые каждый новый обитатель вносил и свой «вклад». Чего тут только не встретишь! От лошадиной сбруи и казачьих седел до гаечных ключей и сапожных колодок. В одной из комнат из кучи рваной одежды и старой обуви торчал сломанный мольберт. Среди осколков битого стекла и посуды — кусочек горного хрусталя. Спасательный круг, разбитый радиоприемник, искалеченная Нютина кукла Моргуша, овечья шкура, изъеденная молью, засушенная морская звезда, замасленные отвертки… Много всякого люда перебывало в этом доме…

Василий вышел из переполненной электрички на станции Яблоневка, сел в маленький, с длинным носом автобус, какие ходили еще до войны, доехал до конечной остановки. Разбитая, в колдобинах, асфальтовая дорога — «саша», как уважительно величали ее местные жители, тут кончалась, и дальше шла узкая песчаная тропка. По ней предстояло шагать добрых четыре версты пешком. Однако путь этот никогда не казался ему утомительным. Тропинка шла лугом. Не кошенные десятилетиями травы поднимались чуть ли не в человеческий рост. В этом году они были особенно буйными и сочными, наверное, от обилия дождей, которых, как говорили в автобусе, выпало нынешним летом столько, сколько не видали с самого сорок пятого.

Солнце пекло так сильно, словно это была не середина сентября, а самый разгар лета. Разомлевшая трава источала нежный дурманящий аромат. Василий полной грудью вдохнул знакомый с детства запах разнотравья, такой неповторимо родной, их, зареченский, и сердце его сладко заныло. Он лег в пахучую зелень, подложил под голову рюкзак и стал смотреть в небо. Кучи мошкары вились в прозрачном воздухе. Слабый ветерок волнами гнал траву. Все вокруг шевелилось и звенело. И этот звон все нарастающим протяжным звуком отдавался в его груди. Словно кто-то шарманку раскручивал…

Он встал и пошел вниз по тропинке. Вскоре дорога пошла круто под уклон, и он вышел к речке. За эти годы она еще сильнее усохла, еще дальше отошла от ивняковых зарослей. Да и от зарослей-то одно название осталось.

Вот и мост… Сгнившие доски прогибаются и трещат под его ногами. Замшелые бревенчатые сваи того и гляди рухнут. Василий остановился, перегнулся через шаткие, сохранившиеся лишь с одной стороны перила. Вода у деревянных столбов делала небольшие завихрения и вспенивалась. Здорово рыба здесь когда-то клевала. Водоросли, поднимавшиеся к самой поверхности воды, серебрились маленькими пузырьками воздуха — длинные трепещущие нити, изогнутые по течению.

И вдруг, вынесенная какой-то глубинной струей памяти, перед ним четко встала картина: русская печь в их старом доме, бабушка и он с Нютой. Бабушка склонилась у загнета и сгребает длинной кочергой догорающие поленья. Ее разрумянившееся лицо, освещаемое зыбким голубоватым пламенем, кажется совсем молодым. Василий сидит на лавке вместе с сестренкой Нютой — спиной к теплой печке. На кухонном столе — огромная миска с мочеными яблоками — антоновкой. Сверху, над столом, с потолочной балки свешиваются снизки сушеных боровиков.

Бабушка достает из печки сковороду и насыпает из нее ему и Нюте горячих, только что с жару, семечек.

На дворе непогодь: ветер гнет яблони до земли, швыряет в окно мокрой снежной крупой. Там холодно и уныло. А они с Нютой сидят у натопленной печки, болтают ногами и щелкают жареные семечки. Им хорошо…

Василий прикрыл глаза, втянул в себя теплый осенний воздух и вдруг остро — так, что засосало под ложечкой, — ощутил этот маслянистый, ни с чем не сравнимый запах жареных семечек.

Он выпрямился и быстро зашагал по косогору.

По мере того как он приближался к дому, Василий все явственней ощущал какое-то непонятное беспокойство. И даже не беспокойство — ничего тревожного в этом ощущении не было — просто легкое волнение. Едва уловимое, будто подрагивание водорослей в темной воде. Словно в ожидании чего-то…

Шаг сам собой ускорялся. Последние метры Василий почти бежал. Хоть и понимал, что ждать ему нечего и некого. Толкнул калитку. Она подалась, но не сразу: влажные, набухшие от дождей доски ее плотно прилегали к столбам. От толчка слетело и закружилось несколько листьев сирени. Колыхнулся и сыпанул серебряной порошей поздний жасмин. Старый орешник тоже задрожал. Все заколыхалось, пришло в движение…

Когда-то дом запирался огромным железным ключом с узорчатой головкой. Ключ вешали на длинный ржавый гвоздь тут же, на крылечке. Но позже в этом отпала необходимость, и дверь стояла открытой: заходи любой прохожий. Однако прохожие не заходили, потому как их в этих местах просто-напросто не было.

Вот и сейчас она была открыта настежь. Василий по привычке тщательно обтер ноги на ступеньках, вошел. В сенях его обдало знакомым тепловатым запахом прели. Он постоял, прислушался. В доме стояла глухая, какая-то вязкая тишина. Он переступил с ноги на ногу. Заскрипели, запели половицы — долгий, тягучий звук. Шагнул к двери в комнату, взялся за ручку и вдруг остановился. Ему расхотелось входить, он вспомнил, какой разгром и беспорядок видел тут в последний раз, и возбуждение его спало. Но он пересилил себя и толкнул дверь. То, что предстало его взору, поразило Василия настолько, что он остановился в нерешительности: в доме была идеальная чистота. Василий был готов ко всему, только не к этому.

Мусор исчез. Пол помыт и выскоблен. От порога, по диагонали через всю комнату, чистый половик расстелен. На комоде, как при бабушке, — белая скатерка в мережку. На столе, в вазе, — букет из огненных листьев клена. На окнах — чистые занавески, герань в горшках стоит. Нигде ни пылинки. А в углу — у Василия аж дух захватило — выцветший букетик васильков. Его цвет! Кто же положил их сюда? Кто ждал его в этом доме? Василий подошел, взял хрупкий букетик. Понюхал, повертел в руках. Положил на место. Пошел дальше. В других комнатах тот же идеальный порядок. И нигде ни души. Пришел на кухню — пусто. Но здесь, чувствовалось, кто-то был совсем недавно. На столе чашка с недопитым чаем. На тарелке — печенье, сахар. Заглянул в чайник — заварка еще свежая. Пахнет земляничным цветом (только в их семье знали этот рецепт). Сверху над столом свешиваются снизки белых грибов: так их когда-то бабушка подвешивала — к балке под потолком.

Он подошел к печи — она еще хранила слабое тепло. Печь тщательно побелена, но надписи не замазаны: видно, их старательно обходили. Надписи эти сделаны разными людьми, в разное время. В основном автографы многочисленных обитателей старого дома. «Кораблев, 1957», «Олег-1969»… Были и безымянные авторы: «Здесь ночевал я. 1 апрель XX века». Есть надписи и другого сорта: несколько горячих призывов на манер «Люби, хотя и зла любовь!».

Василий перечитал все эти надписи, несколько потерявшие от времени свою первоначальную яркость, снова прошелся по комнатам. Вернулся в кухню. Из нее была дверь в крытый двор. Это было холодное помещение необъятных размеров, с протекающей крышей, с огромными, теперь уже не раскрывающимися воротами, в которые, по словам бабушки, свободно могла заехать повозка, запряженная парой и даже тройкою лошадей.

Вот куда переместился весь хлам: лошадиные седла, мольберт, отвертки, гаечные ключи… А вот, чуть в стороне, и его старый велосипед! Ржавый, искореженный, без руля и почти без спиц.

Начало темнеть. Василий вернулся в дом. Взял с кухонного стола печенье, сжевал. Сел на лавку возле печки. Блаженно вытянул ноги, закрыл глаза. Вот сейчас придут, как всегда, нахлынут воспоминания.

Однако они почему-то не приходили. Какое-то постороннее, неосознанное желание отвлекало его мысли, уводило в сторону. Какое же?

Он встал, прошелся по кухне. Механически положил в рот еще одно печенье. Снова остановился перед печкой, бездумно глядя на потускневшие надписи. И вдруг понял. Ему нужно залезть наверх, взять старую, пахнущую детством овчину и растянуться там. Почувствовать всей спиной, всем телом нежное тепло твердого камня. Да, это именно то желание, которое он подсознательно чувствовал все это время. Которое все это время тревожило его.

Он встал на лавку, отдернул цветастую занавеску (отметил, что она постирана и даже накрахмалена), влез на полати.

Овчина была на месте. Василий медленно, с удовольствием втянул в себя ее особый, кисловатый запах, распрямил спину, смежил набухшие от многих бессонных ночей веки. В наступившей тишине он слышал, как бьется в его висках кровь.

Вдруг послышался какой-то неясный шорох и что-то вроде слабого позвякивания, доносившегося из сеней. Василий приподнялся на локте — снова тихо. Потом опять — слабый шорох. Он спрыгнул с полатей и пошел на шум. Толкнул дверь, вышел в сени. Сделал в темноте несколько шагов, за что-то зацепился, не удержал равновесия и грохнулся на пол.

Он чертыхнулся, потирая ушибленное колено. «Велосипед! — определил он. — Как он сюда попал?» Василий был уверен, что, когда он входил в дом, никакого велосипеда здесь не было.

В это время послышался скрип ступенек на крылечке, и в светлом дверном проеме появилась девичья фигура.

Девушка подняла руку, пошарила у косяка двери — щелкнул выключатель. Василий зажмурился от неожиданно яркого света.

— Медицинская помощь не понадобится?

Он подумал, как все это, должно быть, смешно выглядит: девушка, которую, казалось, нисколько не смутила эта неожиданная встреча, и распростертый у ног растерянный мужчина в обнимку с велосипедом. Он поспешно встал, поставил велосипед к стенке, повернулся к девушке и онемел: он увидел над правой бровью девушки небольшой шрам. От этого бровь казалась чуть приподнятой, словно на лице ее застыл вопрос. Немой вопрос, на который никак не находилось ответа. Перед ним стояла Капелька!

— Вот уж не ждал… Откуда ты. Нюта?

— А мне удобно здесь жить: работаю-то рядом — на стройке под Глуховом.

«Ничего себе „рядом“», — подумал Василий. Глухово было в десяти — двенадцати верстах от Заречного.

— И ты каждый день накручиваешь больше двадцати километров туда и обратно? — неожиданно спросил Василий. — Неужели ваша стройка не может выделить жилье поближе?

— Может, — ответила девушка. — Но я не прошу, у меня же есть дом. Василию послышался укор в ее словах, и, вероятно, справедливый: он-то в свое детство загородные прогулки совершает.

Они вошли в дом: дедовский стол, уверенно упирающийся всеми четырьмя ногами в до блеска выскобленный пол, букетик анютиных глазок в незатейливой вазочке; и везде чистота, как при бабушке. И кажется, и сама она, бабушка, появится сейчас с лукошком душистой поленики…

Вот он, дом родной.

Такой близкий…

Из журнала «Смена». Опубликовано в номере № 1261, Декабрь 1979 г.

Content

Дорошенко Валентина Алексеевна Капелька

Валентина Дорошенко Капелька