Аредова Дарья Владимировна

Не наша сказка (СИ)

Солнце медленно и торжественно закатывалось за горизонт, даря прощальные лучи, и бурые воды ручья жирно поблескивали. Красота.

Мало того, что я очнулась в сточной канаве, в незнакомом месте – так еще и не помнила ни черта.

Здравствуйте! Меня зовут Аретейни. Мне двадцать ше… или семь… в общем, мне двадцать с чем-то там лет, могу с гордостью сказать я. Дальше в памяти встает глухая черная стена. Я не помню где я, кто я, но, кажется, смутно припоминаю, что жила ранее в небольшом городе. В современном небольшом городе. И терпеть не могла бульварное «фэнтази» о современных гражданах, внезапно просыпающихся без памяти в сточной канаве. Если это и сон – то сущий кошмар.

Ранняя осень щедро плескала по полуобнаженным плечам холодным ветром, а ветер тут – не чета хиленькому городскому, он пробирает до костей и яростно треплет знамена на башне, так, будто хочет их сорвать. Или – загнать меня обратно в канаву, из которой я только-только вылезла. Мол, знай свое место.

Замок возвышался мрачной громадиной, венчая утес, как шапка-ушанка голову – широкий, массивный, нелепый в своей давящей мощи и внушительный. Совсем непохожий на те воздушно-готические строения, которые издатели так любят малевать на всё то же бульвар-фэнтази. Обычный романский стиль, со всеми вытекающими последствиями, включая сточные воды, запах которых, казалось, насквозь въелся в кожу и волосы. Про одежду я, заметьте, ничего не сказала. А знаете, почему?.. Потому, что одеждой мне служили грязные лохмотья, при первой же попытке поправить и хоть немного укутаться с готовностью разползшиеся еще больше.

Как правило, человек способен мыслить одновременно в нескольких направлениях, но только тогда, когда ему не мешает отчаянно вопящий в уши инстинкт самосохранения. Именно поэтому, я не очень-то стремилась разглядывать замок – мысли прочно оккупировали два желания: отмыться и согреться. А потому я отправилась босиком по щебню в направлении блестевшей внизу реки, на всякий случай, держась под самыми стенами, чтобы не увидели часовые. А то кто их, часовых, знает, чего им в голову взбредет – могут и подстрелить. Замок-то явно обитаем.

Отполоскавшись в ледяной воде, я замерзла окончательно, и, выбравшись, наконец, на берег, в гостеприимные объятия старого приятеля ветра, едва ухитрялась не стучать зубами.

И костер не разведешь – деревья вырублены. То ли на дрова, то ли в целях безопасности. Одни пеньки остались. Не камыши же с осотом жечь.

Пока я старалась не дрожать и не сутулиться – все равно теплее не станет – послышалось конское ржание, и с дороги бодрой рысью съехал всадник. Он направлялся в мою сторону, и деваться было некуда. Памятуя средневековые порядки, я не нашла ничего лучше, чем кинуться обратно в воду.

— Стой! – окликнул наездник на чистом русском, что меня немало удивило, однако, не возымело желаемого действия.

Волны тяжело накатили, обожгли холодом, превратившимся тут же в тепло, течение потянуло на середину реки, и я поддалась ему, изредка взмахивая руками, чтобы удержаться на плаву. Потом подумала, что рискую поймать стрелу, и нырнула. Крики всадника заглохли под толщей воды.

Я даже согрелась, отчаянно сражаясь с неожиданно сильным течением. Вода была мутная, и я ничего не видела. И вдруг – пробкой вылетела на поверхность.

Конь стоял в реке по холку, и всадник держал меня за волосы.

— Куда?! – склонившись к самому уху и царапая жесткой бородой, вопросил он.

— Пусти! – возмутилась я и, извернувшись, высвободилась. Черт побери! Брод…

Всадник выпрямился в седле, а я отплыла на безопасное расстояние.

— Ты чьих будешь? – спросил он. Спросил не с любопытством, а надменно, словно я обязана перед ним отчитываться. Он был одет в простую шерстяную одежду и легкий кожаный доспех и носил охотничий лук в кожаном же непромокаемом чехле.

— Твое какое дело, – буркнула я, чертовски злая на бесцеремонный захват за волосы. – Ты какого черта меня таскаешь, казачок? Я с тобой знакомиться не обязана.

— Может быть. – Он усмехнулся и пожал плечами. – А в речке плавать?

— Это тоже мое дело… – Я начала уставать, а он явно вознамерился продолжить знакомство.

— Ты что здесь забыла? – возобновился допрос с пристрастием.

— Купаюсь! – заявила я.

— В такую погоду? Ты что, ведьма?

Да уйдешь ты, наконец, или нет?!

— Тебе бы тоже не помешало, – сообщила я.

Воняло от него как от тридцати восьми бомжей.

— А мне зачем? – искренне удивился мой немытый собеседник и даже рот раскрыл.

— В целях соблюдения личной гигиены.

— Чего?

— Ничего. – Я сцепила зубы, чтобы не стучали. – Оставь меня в покое.

Всадник призадумался. Мыться он явно не собирался. Наконец, выдал:

— Ты не бойся, не обижу. А мыться – это перед охотой только, чтоб зверь не учуял. Утей-то можно так стрелять. Вылезай, утонешь. – Он тронул коня и подъехал ко мне, отчего на нос накатила волна, и протянул руку. – Ну?

— Ох, не верю я тебе, – вздохнула я, но делать было нечего. Или принять руку – или пойти ко дну. Если второе казалось все неизбежнее, то всадник вполне мог оказаться и относительно порядочным человеком. Относительно – потому, что в средневековом мире просто порядочных не бывает.

Он легко подтянул меня, и я вскарабкалась в седло. Коню это явно не понравилось, он фыркал, косился и дергал ухом. Зато был теплым.

Очутившись снова на ветру, я с прискорбием признала, что слягу теперь недели на две. Если, вообще, выживу, или мой немытый благодетель меня сам не убьет.

— Я потерялась, – честно сообщила я, чтобы хоть как-то поддержать прерванный разговор. – А ты что здесь делаешь?

— Охотился, – отозвался всадник. У седла болтались два фазана, окрашивая речную воду сочащейся кровью. – Тебя как звать-то?

— Аретейни.

— Имя странное. Не здешняя, что ли?

— Ага. А тебя?

— Тадеуш.

— Поляк?

— Как догадалась?

— По имени.

— Так ты из наших, что ли?

Я решила идти до конца.

— Славянка.

— Вот так встреча…

Копыта зачавкали по прибрежной грязи. Я поджала ноги, чтобы не порезал осот. Тадеуша спасали высокие сапоги.

— А по-местному понимаешь?

— А по-местному – это по какому? – осторожно уточнила я.

— По-зарлицки.

— Понимаю, наверно…

— Странная ты.

— Я замерзшая…

— Ничего, щас доедем.

Тадеуш отпустил поводья – и вдруг, ловко наклонившись в седле, выудил из сумки не то одеяло, не то платок, не то просто кусок ткани. Чистотой он не отличался, и ароматом не уступал своему хозяину, но мне было плевать – главное, тепло.

— Благодарю! – искренне сказала я, непослушными руками закутываясь.

— Не помри там, – покосился Тадеуш.

Конь заартачился, но хозяин ткнул его пятками и огрел хворостиной.

Некоторое время мы ехали молча, и я уже обрадовалась, надеясь, что новый знакомый мне поможет – раз уж он выудил меня из реки. Но он вдруг остановился. Затем ловко спрыгнул на землю и отвел животное в сторону от дороги, ухватив повод у самой морды, так, чтобы конь даже не дернулся.

— Мне слезать? – на всякий случай, уточнила я. Тадеуш не обернулся.

— Как хочешь. Только не шуми.

Я кивнула и огляделась, но на дороге никого не было. Здесь скалы хаотично рассыпались по склону, будто гигантский ребенок раскидал свои игрушки. За одну из скал мой новый знакомый и завел коня, шепотом велев мне пригнуться и молчать. Я послушно улеглась на бархатную шею. Конь даже не фыркнул, стоял как вкопанный, из чего я сделала вывод, что прятаться ему далеко не впервой. Точно, Тадеуш, вроде, охотник…

Пару минут спустя и мои непривычные уши уловили голоса, звон упряжи и цокот копыт. Справа скрипнуло. Я машинально обернулась – Тадеуш ухитрился незаметно подобраться к нам с конем вплотную, и теперь натянул тетиву, припав на колено. Боится?.. Я пыталась прочесть по лицу, но лицо ничего не выражало кроме сосредоточенности. Всадники приближались.

Удивил меня тот факт, что говорили они, как и Тадеуш, по-русски, правда, с легким акцентом. Знаки отличия на одежде и форма вооружения ничего мне не сообщали. Все трое были одеты в этакий облегченный вариант брони – кольчуги, наручи-поножи, легкие шлемы. У двоих были замечены цепные булавы, старший носил прямой короткий меч. На груди у него красовалась грубо намалеванная эмблема: круглая не то луна, не то монета, которую обвивал разинувший пасть черный змей. Завершали композицию лавры по кругу, нечто вроде рамки. Меченосец ехал впереди, и отличался от своих попутчиков спокойствием, достоинством и длинными седыми усами, торчащими из-под шлема. Остальные орали так, что уши закладывало.

— …А я хахелю-то ейному – шар-рах по кумполу, знай только, мозги брызнули! А она сама мне сказала, мол, раскинь мозгами-то. Ну, я и раскинул, мне че, жалко…

От гогота второго бравого парня я едва из седла не опрокинулась. Тадеуш и конь ухом не повели.

— Ну, а потом? – с жадным интересом подбодрил второй. Рассказчик махнул рукой.

— Ну, а чего потом… потом – сам знаешь, что потом!..

— Хоть не визжала?

— Визжала так, что полдеревни на ее визги сбежалось!..

Старший – судя по всему, командир, в обсуждении не участвовал. Была бы я на его месте – прибила бы голосистых ублюдков сполдороги. Спорю на все тридцать два зуба, не первый час эту мерзость выслушивает.

— А ты б ее стукнул, чего терпеть-то.

— Ишь, умный какой, пристукнул! Этак что труп трахать, а какой мне в трупах интерес. Никакого интересу.

— Зато тихо и мирно…

— Да ну! Скажешь тоже. Надо чтобыть, это… огонь был. Задор!

— Да какой же ж задор девкин ор слухать? Стукнуть лучше…

— Все б тебе стукнуть, окаянный…

— Потому как спокойней оно…

— Да ну, скушно…

Мимо промахнул лошадиный хвост, а я подумала, что не зря Тадеуша побоялась. Может, очередной любитель «стукнуть», кто его знает.

Вышеозначенный Тадеуш, тем временем, с явным облегчением опустил оружие. Я и сама расслабилась, а охотник обернулся и улыбнулся мне. Мол, пронесло.

А вот, не тут-то было.

Ни я, ни конь, ни его хозяин ничем себя не выдали, а подвело нашу компанию до абсурда обидное происшествие.

Внезапно залаяла собака.

Оглушительно залаяла над самым ухом, и все бы ничего, но я вздрогнула и поехала с лошадиной спины, а сам конь испуганно шарахнулся.

Я кубарем скатилась на землю, и успела только ощутить удар, а собака прыгнула и прижала меня к земле, угрожающе рыча в самый нос и капая слюной, в сравнении с которой Тадеуш и рыцари неожиданно представились образцами чистоплотности. Здоровущий, лохматый, зубастый волкодав – он не нападал, но и не отпускал. Краем уха я услышала мат охотника, истошное ржание, а затем – со всех сторон окружили копыта, плотный лошадиный запах и звон упряжи.

— Назад! – велел волкодаву усатый, и пес медленно, словно нехотя, слез с моей груди на землю. Я закашлялась. Ей-богу, этот зубастый чуть ребра мне не сломал.

— А эти еще откуда взялись? – изумленно проговорил любитель экстремального интима, склонившись из седла и бесцеремонно разглядывая меня в упор. Рябое глуповатое лицо медленно расплылось в улыбке. – Какие прелести, а! Глянь-ка, а, Врацет!

Мне сделалось нехорошо. Так, планы поменялись. Лучше ко второму – он хоть сразу стукнет…

— Назад, Ришцен. – Старший тронул коня, подъезжая ближе, и рябой послушно посторонился. – Кто вы такие?

Я огляделась в поисках Тадеуша и увидела, как он пытается подняться. Из-под темно-русых волос ручейками сбегала кровь, а руки его не слушались. Не иначе, угодил под копыта. Высокий полноватый Врацет слегка пнул его носком сапога, отчего охотник повалился обратно в грязь. Я, не выдержав, метнулась к нему и помогла приподняться. Тадеуш ухватился за разбитую голову, его шатало даже в сидячем положении, и пришлось обхватить его за плечи. Он был тяжелый. Еще бы – крепкий мужчина в доспехе, а кожанка еще и скользит. Никто не мешал, но я чувствовала на себе взгляды. Всадники молча смотрели, как мы возимся в грязи, будто наблюдали игру воробьев в луже. Я, разозлившись, усадила Тадеуша поудобнее, оперативно подставив плечо, когда он снова начал заваливаться набок.

— Ты чего?.. – удивился охотник.

— Кто такие? – повторил усатый. Говорил он по-прежнему медленно и спокойно, но внутри почему-то все заледенело от его спокойствия. Так говорят люди, наделенные властью, и свою власть осознающие.

— Постой-ка. – Ришцен пригляделся внимательнее. – Знаю я его. Его искали за браконьерство.

Усатый кивнул на коня Тадеуша, который зло косился на обидчиков и при попытке приблизиться зарычал и отбежал в сторону, где его и поймали, когда он уперся боком в скалу. Врацет, примерившись, двинул цепом по седельной сумке, из которой вывалилась тушка зайца. Пес облизнулся, но сидел смирно.

— За браконьерство виселица полагается, – озвучил явно всем кроме меня известную истину усатый.

— Господин Олькмер, а ежели щас их, ну, эта? – воодушевленно предложил Ришцен. Меня аж замутило при виде блеска, промелькнувшего в прозрачных голубых глазах. Они у него были маленькие и тусклые, в бледных ресницах – а тут прям загорелись.

— Я те щас дам «эта», – осадил Олькмер, и я почувствовала некоторое облегчение. – Парня надо суду предать.

— А девчонку? – Ришцен сглотнул слюну.

— А девчонку я впервые вижу. – И Олькмер обернулся ко мне. – Ты что, немая?

— Нет. – А, что мне терять. – Просто ваш пес мне на горло наступил.

— Скажи спасибо, не всей тушей, – оборвал Олькмер, которого явно не интересовали мои переживания. – Кто такая?

— Леди она, – неожиданно подал голос Тадеуш. – Потерялась.

— Леди?.. – подозрительно переспросил Олькмер.

— Ну, да, – подыграла я, сообразив, что охотник пытается меня выручить.

— Разбойники напали, – легко и непринужденно соврал Тадеуш. Я заподозрила, что в этом деле он профессионал. – Она из словен. Княжна.

— Это из-за моря, что ли? – еще больше удивился усатый. Вздохнул, спешился и подошел. Сапоги с чавканьем утонули в грязи. – Встать.

— Не могу, – призналась я. – Вы моего товарища ранили, ему плохо.

— Встать, – все так же спокойно повторил Олькмер. – Не то я твоего товарища здесь же и решу.

— Встань!.. – поддержал охотник. Я, стиснув зубы от злости, подчинилась. Тадеуш чудом удержался, а Олькмер оказался выше меня на две головы и глядел сверху вниз.

— Врет, небось, – вставил Ришцен.

— Вреть, – поддержал Врацет.

— А ну, молчать там. Разшавкались. – Олькмер бесцеремонно сдернул с меня остатки лохмотьев. Я гордо выпрямилась назло всем. Ишь, чего захотели, не буду я их стесняться. Усатого мое стеснение – равно как и отсутствие такового – также ничуть не волновало. Он оттянул мои волосы, пропустил меж пальцев. Ухватил за плечо, развернул на триста шестьдесят, внимательно разглядывая со всех сторон. Будто лошадь покупал. – Зубы покажи. – Я оскалилась. – Теперь руки. – Я вытянула руки. Олькмер грубо содрал слой грязи с пальцев чуть не вместе с кутикулой, и я невольно дернулась. – А ну, тихо.

Повисла пауза.

— Кожа мягкая, – вынес вердикт Олькмер. – И белая. Зубы крепкие. Руки тоже мягкие. Не врет. А это что? – И он поднял мою правую руку, на которой тускло поблескивало тонкое витое серебряное колечко. Убей, а не вспомню, откуда оно взялось.

— Не помню. Я память потеряла.

— Ясно.

— А вы из замка?

— А то откуда же. – Олькмер мгновенно переменился, да и его молодчики разочарованно притихли. Бедняг явно лишили праздника. Усатый же вернул мне мои лохмотья вместе с платком, заставив, правда, Врацета поднять их из-под копыт. – Прошу прощения, госпожа. Изволите пройти с нами?

— Нет уж, – отказалась я. – Вы лучше нас отпустите, а мы уж как-нибудь сами…

— Да ну, что вы. – И в грудь мне неожиданно уперлось тусклое исцарапанное лезвие меча. – Во-первых, ваше благородное происхождение еще надобно доказать. А во-вторых, вы пойманы в компании преступника.

— Не убивайте его, – попросила я, изобразив, как я надеялась, «княжеские» интонации.

— Это не вам решать, – отрезал усатый, слегка кольнув меня мечом, отчего Ришцен снова сглотнул. У парня явный недотрах…

— А если я, правда, княжна? – я даже отвела клинок, прямо глядя Олькмеру в глаза. – Тогда что?

— Ладно, – решил усатый. В замке разберемся. Врацет! Подкинь браконьера в седло.

Я забралась следом и взяла поводья, а Врацет и Ришцен ехали по обе стороны, следя, чтобы мы не ускакали. Куда бы – в таком состоянии?..

Мне казалось, прошла целая вечность прежде, чем впереди снова показался замок. Стемнело, и Олькмер зажег факел. Он ехал впереди, указывая дорогу, и лошади шли спокойно, привычные как к огню, так и к душному чаду.

Мы торжественно въехали в боковой вход, оставив позади памятный ров, миновали тесный цвингер, где сквозняк заставил пламя метаться и плясать, и оказались в ярко освещенном, – и оттого душном, – внутреннем дворе замка.

Олькмер объяснил, что Тадеуша отправят в подвал, а меня во внутренние гостевые покои.

— Там и расскажешь господину Дольгару, кто ты и откуда, – завершил он.

У меня уже ни на что не осталось сил. Хотелось только одного: упасть и сдохнуть. Руки окоченели, ног я вообще не чувствовала, из носа текло, а холод уже не обжигал. Он, казалось, въелся в кости и нервы, и оттуда настойчиво морозил тяжелым железом.

— А кто такой Дольгар? – все же поинтересовалась я.

— Наш господин, – очень информативно отозвался Ришцен. – А ты, ежели надумаешь, заходи. Я в караулке буду…

— Не надумаю, – заверила я.

— Ша! – рявкнул Олькмер, так, что я аж подпрыгнула. Ришцен, к счастью, заткнулся. – Ну, все. Здесь твоего браконьера высаживаем.

И тут-то до меня, наконец, дошел смысл его слов.

— Нет!.. – Я вцепилась Тадеушу в ремень что было силы в окоченевших пальцах, и даже прижалась к его спине, полностью осознавая, что, захоти Олькмер и его молодчики меня оторвать – особого труда для них это не составит. Я до смерти боялась лишиться последнего знакомого и остаться в одиночестве в этом скорпионнике.

Олькмер нахмурился.

— Что значит – нет?

— Я с ним, – повторила я, как можно тверже. – Пожалуйста.

Пусть Тадеуша я знала не лучше остальных, но охотник все же, меня защитил. Я ему доверяла. Доверяла! Надо же было, черт побери, хоть кому-нибудь в этом чертовом мире доверять! Не Ришцену же, который смотрел на меня, как голодный хамелеон на муху. Я скорей его собаке доверюсь, чем этому похотливому головорезу. Серьезно. Тадеуш – далеко не самая плохая кандидатура, если уж на то пошло.

— Хочешь в подвал? – окончательно оторопел Олькмер. Так-то, дядя. Не все принцессы любят мягкие кровати. Удивлен?.. Ну, извини.

Честно, я готова была в Тадеуша зубами вцепиться – лишь бы не увели. Олькмер, похоже, и это понял. Вряд ли он желал дипломатических осложнений.

— Ладно, – решил он, наконец. – Пойдете оба, воля ваша.

— Признательна, – честно сказала я.

От облегчения хотелось улыбнуться во все зубы, но княжна не должна открыто проявлять эмоции. Э-э, я правильно помню кодекс поведения княжны?.. Нет?..

Лестница оказалась крутой, длинной и скользкой, а подвал – сырым и промозглым, как порядочному подвалу, собственно, и положено. Олькмер спускаться не стал, передал нас местному стражнику. Тот проводил аж до самой камеры – узкой комнаты с низким потолком и безо всякого освещения. Тяжелая дубовая дверь захлопнулась, снаружи грохнул засов.

Вот мы и дома.

Шучу.

Света нам не оставили, да оно и к лучшему – вентиляции в камере было не предусмотрено, и при наличии факела нам бы грозило попросту удушье. Ну, а свеча в такой сырости быстро бы погасла, да и толку от нее. Читать и писать мы все равно не собирались, а в темноте спится лучше.

Я кое-как устроила Тадеуша на ворохе соломы – свеженькая, надо же, как повезло. Солома еще пахла летним лугом и кололась, навевая смутные приятные воспоминания. Изо всех сил стараясь не спугнуть их, я отчаянно ловила жаркое солнце, колючие стебельки и веселый смех, а затем – чьи-то ярко-зеленые глаза, до боли родные и неузнаваемые.

Я мысленно махнула рукой, оторвала от подола полоску и перевязала ссадину на голове Тадеуша. Руки немного отогрелись – хоть и подвал, а все же, закрытое помещение – и немедленно разнылись многочисленные ссадины. Я радовалась темноте, потому что боль заставляла кривиться.

— Ты сиди, не ерзай. Голова сильно кружится?

— Ты чего? – вместо ответа пробормотал охотник. – Ты зачем?..

— Чего зачем? – удивилась я, даже перестав машинально поправлять на нем куртку. Охотник тряхнул головой и застонал, тихо выматерился сквозь стиснутые зубы.

— Заботишься…

На этот раз удивилась я. Правда, быстро взяла себя в руки и спокойно ответила:

— Потому что тебе плохо. Вот и забочусь. Это естественно.

— Вовсе нет, – возразил товарищ по несчастью. – А ты зачем за мной пошла? Тебе же предлагали в покоях остаться. Сидела бы щас в тепле.

Как ребенок, честное слово. Я откинулась на холодную стенку, рефлекторно передернув плечами.

— Нет, ты безнадежен…

— Почему?

— По факту.

Мне было больно и холодно, и разговаривать не хотелось. Некоторое время мы молчали, затем охотник завозился.

— Эй, княжна. Ты там живая?

— Живая пока.

— А кто ты такая, в самом деле?

— Не помню.

— Память, что ли, отшибло?

— Да ты просто гений.

— А ты, – через некоторое время заговорила я, сообразив, что отвечала слишком резко и невежливо, – почему меня княжной представил?

— Чтобы не трогали, – логично отозвался Тадеуш. – А так – вишь, побоялись.

— А если узнают, что я не благородная?

— А откуда им узнать?

— Логично…

Звуки в камеру не проникали. Я потеряла счет времени.

— Слышь, княжна…

— Перестань. – Я не знала, чем меня так злит «княжна». Благородством?.. – Пошутили – и хватит.

— Ладно. Ну, как, бишь, тебя там…

— Аретейни…

— Аре – чего?..

— А-ре-тей-ни, – по складам повторила я, стараясь подчинить онемевший язык. – Тея. Запомнил?

— Тея… – Он словно пробовал имя на вкус. Наконец, уведомил: – Запомнил.

— Ты извини.

— За что?

— Я тебе хамлю постоянно. Это я злая просто.

— Ясен черт. Слышь, ты, это… сильно замерзла?

— Сильно, – призналась я.

— Двигайся сюда, так теплее будет.

— Да ладно, я нормально.

— Да не бойся ты. Не трону, больно надо. А спать-то как, холодно.

Я все-таки придвинулась. Повторюсь: надо же кому-то доверять.

Я не ошиблась, охотник либо действительно оказался порядочным, либо ему было не до насилия, но он сдержал слово. Мы так и уснули в обнимку, правда, я все же не выдержала и повернулась спиной. Душно.

Разбудил нас все тот же стражник, шагнувший в камеру с факелом. Я, правда, так вымоталась, что повернуться не было сил. Пришлось стражнику пнуть меня в бок.

— Слышь, княжна, подъем. Господин зовут.

Я заставила себя приподняться, но тут же упала обратно – тело напрочь отказалось слушаться. Боль ослепляла – и откуда только взялась, непонятно. Охотник не просыпался. Он казался бледным даже в рыжем свете факела.

— Да-а, дело плохо, – посочувствовал мне стражник. И вдруг – вздернул на ноги, подхватив под руку. – Шагай, давай. Медлить не велено.

— Я упаду, – с долей ужаса сообщила я, отчаянно цепляясь за стену. Отчего-то падение казалось жутким позором.

— Я те упаду, – пригрозил солдат. – Пшла.

Как лошади, угу. Пришлось кое-как перебирать ногами по полу, правда, стражник все же поддерживал меня.

На выходе нас встретил Олькмер. Я старалась определить по погоде, какое сейчас время года. Холодно, ветер, моросящий дождь и тусклое солнце. Середина сентября?.. Возможно…

Я удивилась, что Дольгар «зовут» в столь неурочное время – ранним утром. Обычно «господа» предпочитают дрыхнуть до полудня. Однако вскоре все встало на свои места: меня отвели не в донжон – а в баню, и долго отмывали с золой и дранкой. Волосы полоскали травяным настоем, и вообще, всячески издевались – шпарили, драили, вертели как куклу, как будто я им чайник, а я блаженствовала. Вы только представьте: согреться. Просто – наконец, согреться, избавиться от ледяного железа в костях… Кажется, у меня маловато целых, неломаных костей. В жаре и горячей воде разморило, и тело будто налилось свинцом, но я все же разглядывала себя, пока мыли. Первое время порывалась мыться сама – принимать уход как за грудным младенцем мне, взрослому здоровому человеку, было унизительно до ужаса, но я довольно быстро сообразила, что резкое перемещение из тепла в жар вышибло последние остатки сил. Кажется, я даже уснула на некоторое время. Не трогали – дали отдохнуть. А когда я открыла глаза – окатили вдруг леденющей водой из ушата. Полная женщина с жилистыми руками приподняла меня над ванной – легко, словно маленького ребенка. Я заподозрила, что у нее таковых хватает.

— Вылезайте, госпожа, – неожиданно мягко проговорила она. Я мотнула головой и встала – силы вернулись как по волшебству. Женщина накинула льняную простыню мне на плечи, и я принялась вытираться. Обращение покоробило.

— Тетенька, я не госпожа. И не «вы».

— Полноте. – Сильные мягкие руки принялись вытирать мои волосы.

— Серьезно. Я вам в дочери гожусь. Не надо меня так называть. Ну, очень прошу!

— Да вы не серчайте. – Меня вывели в предбанник, усадили на теплую деревянную скамью, и простыня исчезла. Я машинально оглядела себя и обнаружила несколько крупных старых рубцов. Мышцы развиты. Грудь полная, и не по-девичьи низковатая. Значит, у меня есть дети. Может, и муж есть?.. Откуда колечко?

Оно никуда не делось с пальца, только заблестело после мытья.

— Тетя… а вас как зовут?

— Растмилла. Вы не беспокойтесь, госпожа.

Смирившись с «госпожой», я принялась третировать свою память. Дети… у меня есть дети. А я их ни капельки не помню! А вдруг они там… пока я тут… или…

Я зажмурилась, изо всех сил отгоняя страшные мысли. Растмилла истолковала по-своему.

— Простите, госпожа.

— Все в порядке. Благодарю за заботу…

— Не за что.

Я запоздало поняла, что сморозила глупость. В обществе классового разделения люди мыслят совершенно иначе. Ей наплевать, что она прислуживает посторонней девчонке. Это только меня невыносимо коробит. А ей – плевать. Она не знает другой жизни.

— Волосы у вас такие красивые…

— Тяжелые.

— Зато красивые.

Мне вдруг захотелось свернуться калачиком на влажном дощатом полу, забиться под скамью, спрятавшись ото всех, уткнувшись носом в колени, как в детстве. Чтобы меня не трогали… Выплакаться, уснуть и проснуться дома. Возле человека с ярко-зелеными глазами. Я не знала, кто он, но он был мне родным и любимым. Жив ли еще?..

Волосы легли в сложную прическу-колосок, короной вокруг головы. Вошла тоненькая темноволосая девчонка с глазами как у лани и осторожно положила рядом темно-камышовое шелковое платье. Затем, удалившись, вернулась с тонкой рубахой, панталонами, чулками и отороченной соболиным мехом шерстяной накидкой. Затем возникли короткие сапожки. Откуда все взялось?..

Растмилла туго затянула шнуровку на талии и под грудью, девчонка ей ассистировала, ловко шнуруя рукава. Пальцы у нее мелькали – ловкие, длинные, изящно-тонкие, но сильные – словно она играла алегретто на гитаре.

Я здесь. А Тадеуш – человек, который меня спас – с разбитой головой в сыром подвале, совсем один. Ему плохо. Мои дети – в неведомой дали, и неизвестно, живы ли они еще.

Это нечестно. Это просто-напросто нечестно.

— Вот и все, госпожа. – Приветливый, спокойный голос Растмиллы вывел меня из мыслей. – Теперь вы можете предстать перед господином Дольгаром.

— Мне с вами лучше, – с плохо скрываемым отчаянием вскинулась я. – Вы нормальные. А ваш Дольгар, небось, тот еще головорез и подлец с полным набором буржуйских качеств.

Девчонка вскрикнула, а Растмилла вздохнула и погладила меня по голове.

— Что вы, госпожа, он благородный…

— Я по его псам с цепами вижу, насколько он благородный, – буркнула я. От Дольгара все равно не отвертеться, нечего нервировать обслуживающий персонал. – Ладно… благодарю вас. Вы меня в чувство привели. Правда.

Растмилла поклонилась, а девчонка распахнула карие глаза. Во мне вдруг зазудела вредность, и я назло всем – местным обычаям, несправедливости, неравенству, позволяющему любому подонку убивать и насиловать, и лично господину Дольгару, отвесила обеим женщинам глубокий поясной поклон. Затем развернулась и вышла, не тратя время на любование произведенным эффектом.

А то ж – Дольгар же ждет. Благородный, таран ему в задницу.

Теперь прогулка по улице уже не казалась пыткой, и я обрадовалась свежему воздуху. В замковых помещениях, все же, – от бани до подвала, – было совершенно нечем дышать. Благо, днем не приходилось жечь факелы, и глаза не слезились от чада с непривычки.

Мне вдруг смутно вспомнилось большое окно, затем картинка встала перед глазами яркая, словно живая: тяжелая деревянная рама с блестящим стеклом, ярко бьющее солнце, моя собственная рука, – отчего-то в пятнах краски, и колечко сияло, новенькое, – ворвавшийся в комнату свежий морозный воздух. Рама застряла на наледи. Должно быть, я любила открывать окна.

Благородный господин Дольгар сидел один за очень длинным столом и с аппетитом уминал под разбавленное вино жареную утку. Стол же был заставлен таким количеством самой разнообразной еды, что хватило бы на два-три взвода голодных солдат. Голод мог бы поставить меня в неловкое положение, но я предусмотрительно выпила литр воды, попросив у Растмиллы, поэтому желудок не урчал, вот, правда, тугой корсаж его слегка сдавливал.

Дольгар оказался довольно молодым, лет сорока на вид. Отчего-то воображение рисовало мне его намного старше, я представляла этакого увальня. Человек, сидящий за столом, не соответствовал моему образу ничуть.

Дольгар был очень высоким, приблизительно как Олькмер, только усатый мечник имел крепкое, сильное телосложение и развитые мышцы. Зарлицкий господин был, при немаленьком росте, худым, пожалуй, даже чрезмерно худым, и длинными ногами напоминал богомола. Редкие черные волосы, собранные в тонкий хвост, не пересыпались на плечо, когда он наклонялся, а смирно лежали на прямой спине. Глаза – холодные, цепкие, – смотрели с узкого вытянутого лица надменно и неспокойно, и мне очень не понравился этот взгляд. И безо всякого чутья было ясно, что передо мной холодный, расчетливый и опасный человек – совсем не ровня ни спокойному, полному неспешного достоинства Олькмеру, ни глупому Ришцену, ни уж, тем более, простаку Тадеушу.

Мы с Врацетом стояли в дверях, а господин не обращал на нас ни малейшего внимания, и я разозлилась. Это, стало быть, мы тут обязаны стоять, как собаки на выставке, пока хозяин не окликнет?

— Эй, мы пришли, – громко и четко произнесла я, подчеркнув слово «мы», отчего Врацет вздрогнул и втянул голову в плечи. Я скосила глаза – значит, Дольгара боятся. А я, зато, не боюсь – много чести.

Дольгар даже головы не повернул.

— Я могу идти? – напустив в голос побольше надменности, поинтересовалась я.

— Молчи! – шикнул Врацет, дернув меня за руку.

— Этот человек меня позвал. Я не собираюсь стоять тут в дверях и молчать.

Дольгар пригубил вино и слегка приподнял голову, и тут я увидела, что он улыбается.

— Ну так, сядь, – негромко произнес он. Голос оказался мягкий и чуть насмешливый. Я прошла в зал и уселась на скамью, ободряюще улыбнувшись Врацету.

— А ты свободен, – сказал ему Дольгар, все так же глядя в тарелку. Сказал так, что сделалось ясно: только подумай парень ослушаться и остаться на месте, ему моментально продемонстрируют всю «свободу» действия. И свободу мысли тоже заодно. Зарлицкий господин злил меня все больше и больше.

— Браконьер сказал, что ты княжна. – Отвернувшись, Дольгар потянулся за тарелкой с овощами. Я старалась не сглатывать голодную слюну. Все равно не съем ни кусочка, даже если он предложит. Какой ценой эта еда добывается – я слишком хорошо помнила по ранам охотника. – Из словен. Ты не говоришь по-словенски, а говоришь по-зарлицки. – Речь у Дольгара была тихая, медленная и размеренная, будто он говорит с ребенком. Я удивилась.

— Я говорю по-русски. А зарлицкого не знаю. Тадеуш ошибся: не словены, а славяне. Впрочем, это без разницы.

Дольгар, наконец, соизволил удостоить меня косым насмешливым взглядом.

— И как ты здесь оказалась?

— Не помню, – честно ответила я. – Очнулась в канаве. А с охотником мы на реке встретились.

Дольгар усмехнулся и положил себе рыбы. У него же должен быть слуга, нет?..

— И кто твой отец?

Да что ж ты будешь делать, и тут допрос. Какие все любознательные.

— Князь. – Нет, а что мне еще оставалось?

— Ну, да, – нарочито задумчиво проговорил Дольгар. – Явилась из канавы, оказалась на реке, отец князь. И ничего не помнишь.

— Ничего, – огрызнулась я. Дольгар пристально посмотрел на меня. Я, в свою очередь, впилась глазами в него.

— Ну, ладно. – Зарлицкий господин вернулся к еде. – Допустим, я тебе поверил. Кстати, – небрежно проговорил он, потянувшись за серебряным кубком, – знаешь, что я обычно делаю со шпионами? Я их сажаю на кол, крепко привязываю и вешаю на воротах замка вверх тормашками. Кровь приливает к голове, поэтому они не умирают сразу. Правда, неплохо придумано?

Я взбесилась окончательно.

— Чем сильнее и влиятельнее человек – тем реже он прибегает к угрозам. – А голос прозвучал совершенно спокойно! – Надеюсь, вы им не угрожаете перед этим?

Дольгар откинулся на спинку кресла, прижав руку к подбородку. И вдруг – рассмеялся.

— А ты мне нравишься, – сообщил он.

— К сожалению, не могу ответить вам взаимностью.

— И ни к чему, – ничуть не обиделся Дольгар. – Это совсем необязательно. На тебе платье моей последней жены. Вы похожи.

— И куда она делась? – поинтересовалась я. – Вы ее на воротах повесили? Или собакам скормили?

— Не то и не другое, – поморщился Дольгар. – Эта глупышка изменила мне – представь!.. Пришлось наказать. Кто ж знал, что она окажется такой слабенькой.

— Она все равно была бесполезна, – продолжил он, заметив, что я злюсь все сильнее и сильнее, – родила четыре трупа. А мне нужен наследник.

Я не сразу поняла, к чему он ведет, а потому весь ужас моего положения оставался для меня за кадром.

— Ты вовремя появилась. Родниться с бастардами, возомнившими себя князьями, я не намерен, да не брать же в жены крестьянку. Они, к тому же, грубы и безграмотны… А на этой неделе – последний срок. Если я не найду жену, мне придется жениться на глупой сершельской корове. А про тебя никто и не вспомнит – идеальный вариант.

Я ощутила, как пол куда-то проваливается, и едва не вцепилась в столешницу.

— Будут дипломатические осложнения, – заставив голос звучать по-прежнему спокойно рискнула я, но Дольгар не впечатлился.

— Не будет, – заверил он. – От тебя требуется только ребенок. Дела я тебе, конечно же, не доверю.

— Я сбегу, – заявила я, чувствуя, как холодеют руки. Черт, черт, черт! Неужто, никак теперь не выбраться?!

— Не сбежишь, – лениво заверил Дольгар. Я вскочила.

— Вы не можете меня силой удерживать. Мне домой надо. У меня семья есть!

Дольгар тоже встал и подошел ко мне, чеканя шаг. Затем ухватил мою руку, секунду смотрел на кольцо. Потом сорвал и, размахнувшись, швырнул в очаг.

— Теперь нет.

Я задохнулась от ярости и обиды, рванулась изо всех сил, но Дольгар без особых усилий перехватил меня и швырнул на пол.

Удар вышиб воздух из легких, боль взорвалась, холодные грязные плиты оказались прямо перед глазами. Я вскочила, кинулась к очагу и непроизвольно отшатнулась – топили на славу. Внутри лежали пять-шесть здоровенных бревен и целая гора хвороста. Угли сияли острой волной жара.

В груди похолодело. Знаете, я как-то держалась, когда охотника сшибли копытами, словно не живой человек перед ними, а мусор. Потом изображала равнодушие к угрозам. А теперь… Колечко было единственным, что связывало меня с прошлой жизнью, единственным, за что можно было ухватиться в чужом жестоком мире, что напоминало о человеке с зелеными глазами.

А теперь – его нипочем не найти. Оно наверняка уже оплавилось – такое тоненькое…

Слезы обожгли глаза, не позволяя вдохнуть, а на плечи опустилась жесткая рука. Дольгар заглянул через плечо.

— Прекрати ныть, – сухо приказал он. – Мы оба знаем, что никакая ты не княжна. Думаешь, я стану выяснять, кто ты такая? Мне плевать на твое происхождение. Одно я знаю точно: никто за тобой не придет.

— Сука. – Я смотрела на огонь. Слезы высохли. – Подонок. Мразь. Тронешь меня – убью. Отравлю. Или зарежу.

— И тебя повесят.

— А мне плевать. Главное, что тебя с собой на тот свет прихвачу.

— Сильный не прибегает к угрозам.

— А это не угроза, не мечтай. Это я с тобой планами на будущее делюсь.

Дольгар улыбнулся и наклонился к самому моему уху.

— Я смотрю, тебе небезразличен этот охотник?..

Я дернулась, но он только крепче стиснул плечо.

— Будешь хорошо себя вести – он останется жив и цел. Провинишься – отрежу ему руку. Затем вторую. И так пока не сдохнет. Все ясно?

Меня затрясло.

— Он в таком состоянии в подвале умрет. И шантажировать будет нечем.

— Пошлю ему врача. Так мы договорились?

Я кивнула.

— Договорились.

Сбегу. Непременно сбегу.

В дверь постучали.

— Соберись! – прошипел Дольгар, вздернул меня на ноги и толкнул в направлении стола так, что я едва не впечаталась в него носом. Сам зарлицкий господин уселся на свое прежнее место. – Ешь.

— Не стану.

— Ешь, – с нажимом повторил Дольгар. – Мне нужна живая и здоровая жена, а не дохлятина.

Голод, все же, победил, и я потянулась за рыбой, смутно надеясь, что за незаконную рыбалку тут у них руки не отрезают. Дольгар крикнул «войдите!» и двери распахнулись, впуская старого знакомого Ришцена с большущим мешком. Он небрежно сбросил свою ношу на пол, и мешок зашевелился, отчего я едва не подавилась и поспешно опустила вилку. Ришцен потянул веревку, развязывая мешок и освобождая его обитателя, который не замедлил подняться в полный рост. Я постаралась не пялиться слишком откровенно.

Полный рост составил чуть больше половины обычного человеческого роста. Карлик был одет, как и я до того, в лохмотья; длинные всклокоченные волосы, похожие на тонкую паклю, закрыли лицо и торчали во все стороны. Чуть левее макушки, правда, голову уродовал большой шрам – не то химический ожог, не то даже не знаю, что, и на нем волосы не росли. Карлик поднял голову, оправил лохмотья. В каждом его движении неуловимо сквозило столько спокойного достоинства, что я удивилась окончательно.

— День добрый, – приветствовал он пронзительным скрипучим голосом. Лицо оказалось сморщенным, носатым и покрытым бородавками, один глаз вытек, оставив шрам, создавший болезненную асимметрию, длинный нос нависал над верхней губой – при отсутствии подбородка, и потому лицо напоминало свиное рыльце с клювом. Ох, и не повезло парню…

Дольгар небрежно махнул рукой – не до церемоний, мол.

— Здравствуйте, – улыбнулась я, привстав из-за стола. Карлик обернулся, прищурив единственный глаз.

— Здравствуй, госпожа, – отозвался он. Я, смутившись, прикрылась кубком. Дольгар вопросительно поглядел на Ришцена.

— Вы, господин, говорили, шут нужен… – неловко заговорил тот, переминаясь с ноги на ногу. – А этот около замка ошивался, грить, мол, ищу работу. Ну, мы с парнями его, того, как положено, не шпиён ли. А он шутить умеить, господин, вы его спросите тока. И на лютне бренчит, а еще песни поеть. Дразнилки придумывает смешные.

— Да?.. – Дольгар внимательно разглядывал соискателя. Средневековье – это тебе не резюме составлять с испытательным сроком, и карлик не мог этого не знать. Однако я не заметила ни страха, ни беспокойства. Он стоял в непринужденной, расслабленной позе и смотрел на нас с легкой усмешкой. – Ну, пошути чего-нибудь.

— У вас ратник так много брешет, и каждый угол метит, что я его с его же собакой спутал, – немедленно отозвался приблудный сатирик. – Зато я знаю, зачем они по трое ходят, – без труда перекрыл он хохот Дольгара. – Один брешет, другой держит, а собака зато знает дорогу до замка.

Тут даже я улыбнулась примитивной шутке. Ришцен действительно не умолкал ни на минуту, и голос у него был грубый и резкий, как собачий лай. А собака знала дорогу до замка лучше него – он задумывался на каждой развилке и украдкой поглядывал на остальных, как бы невзначай придерживая лошадь, или слезая справить нужду. Дольгар после этих слов едва со скамьи не опрокинулся, Ришцен побагровел, а карлик улыбнулся мне в ответ.

— Работу ищешь? – уточнил Дольгар, отсмеявшись и вытирая кулаком выступившие на глазах слезы.

— В городе работы – все о платьях заботы, платье у меня есть, да вот, нечего есть, а за городом здесь – работы не перечесть.

Ришцен перестал изображать свеклу и хмыкнул. Дольгар снова засмеялся, уже сдержаннее.

— Что ж за платье – все в дырах?

— А ты дырки-то не трожь – сам, вон, в кружевах тож. – Шут шпарил экспромтом, совершенно не напрягаясь. – Кружева бедняка – не барина шелка, каждая нитка дороже золотого слитка. Потому шелка-то ткут глобально, а у нас всякая дырка уникальна…

Я вздрогнула и пригляделась к нему внимательнее. Словечки-то не простецкие. Шут понял, осекся и подмигнул мне. Дольгар, правда, хохотал так, что ничего не заметил.

— Ладно, принят, – решил он и кивнул Ришцену: – Оденьте его, что ли, уже. А то неприлично, ей-богу.

— Бывайте, господа хорошие! – помахал рукой явно довольный новоявленный шут и вышел вслед за Ришценом.

— Эй, шут! – окликнул Дольгар. – Как звать-то тебя?

В коридоре помедлили секунду.

— Патрик.

— Ступай, Патрик, и приготовь-ка песен к свадьбе.

— Не вопрос! – бодренько отозвались из коридора.

— А можно мне Тадеуша навестить? – спросила я.

— Обойдешься, – лениво отозвался Дольгар. – Ниллияна!

В зал заглянула знакомая мне черноглазая девчонка – словно ждала под дверью. – Проводи славянскую княжну в ее покои.

Я встала и, улыбнувшись служанке, поспешила следом за ней в вышеозначенные покои.

Покои… говорил бы прямо – тюрьма. Правда, тюрьма довольно комфортабельная.

Я так устала, что, едва Ниллияна и Врацет ушли, и в замке провернулся ключ, стянула одежду и забралась под тяжелое пуховое одеяло. Бежать было некуда, а дергаться бессмысленно, и наверное, именно поэтому, мною овладело какое-то тупое равнодушие.

В сущности, мне повезло. Я могла и замерзнуть где-нибудь в лесу, и нарваться на Олькмера и его ребят без Тадеуша, который придумал обман с княжной, благодаря чему меня не изнасиловали и не бросили куда-нибудь в придорожную канаву. А здесь тепло, и грозит мне только Дольгар. Заделает наследника – и отстанет. Главное – перетерпеть, потому что один Дольгар – не такое унижение, как весь его гарнизон. Наперекор гордости и разуму, тело радовалось, что покормили и есть, где спать. Надеюсь, до свадьбы меня не тронут…

Правда, где-то на грани сознания настойчиво звенел маленький комарик – «сбегу-сбегу-сбегу… не дамся… сбегу… все равно сбегу…» Но я его отгоняла на потом, зная, что позже, когда я высплюсь и восстановлю силы, он победит.

Кровать оказалась громадной и очень мягкой, стекол в окнах не было, отчего комнату, в отличие от душного зала, наполняла осенняя свежесть и душистый воздух, отдающий хвоей, мокрой листвой и речной водой.

Странный карлик все не шел из головы. Впрочем, спустя несколько минут меня словно выключили – усталость и переживания взяли, наконец, свое.

Во сне колокольчиком заливался звонкий смех, разлетались брызгами лужи из-под маленьких красных сапожек и светило яркое солнце. Кто-то держал меня за руку, и щемящая нежность переполняла сердце, но солнце светило прямо в глаза, мешая разглядеть обладателя руки. Затем была ночь, хлесткий ливень и бесконечный, торопливый путь через скалы. Я задыхалась и падала, ноги налились свинцом, но бежала изо всех сил. И снова кто-то шел рядом и держал меня за руку, не позволяя сдаться и упасть, и эта теплая рука была единственным надежным в бешеной гонке по холодным скользким камням сквозь пелену дождя. В следующем сне карлик шутил что-то про моих детей, что-то очень обидное, и я сжимала в руке нож, собираясь убить Ришцена, который прижал меня в караулке. Я улетела от него, поднялась над башнями замка, рванулась вперед, сквозь дождь и ветер – к морю, где грохотали тяжелые валы, разбиваясь пеной о скалы. По скалам бежали несколько человек в черном, их преследовали, а я была птицей, и с отстраненным ужасом отметила, что вместо руки у меня мокрое белое крыло с серой оторочкой, как у альбатроса, и я никогда уже не стану человеком, мне придется всегда кружить над волнами, криком предупреждая моряков. Затем вдруг возник человек с зелеными глазами, но на этот раз я видела только смутный силуэт в темноте. «Скоро грянет буря» – сказал он. «Скоро грянет буря!»

Я вздрогнула и проснулась.

За окном вечерело, пронзительно кричали стрижи. В окна доносился шелест ветра в ветвях и плеск реки. Сон ушел, словно его и не было.

Я встала, расплела волосы – не выношу, когда они стянуты – и убрала в свободный узел. Натягивать неудобное платье не хотелось, но другого не было, и пришлось смириться. Не сидеть же тут постоянно.

Я умылась из заботливо приготовленного кем-то тазика – похоже, кто-то заходил в комнату, а я даже не проснулась, вот, чудеса – и осторожно толкнула дверь, особо, впрочем, ни на что не надеясь. К моему удивлению, дверь распахнулась, и я очутилась в коридоре, но тут же замерла на пороге.

Если дверь нарочно оставили открытой – все хорошо. Гуляй, Аретейни, по замку, как у себя дома. Если же кто-либо из слуг забыл ее закрыть – можно не сомневаться, что ему попадет, когда меня в комнате не окажется.

Пока я размышляла, появилась Ниллияна и поклонилась мне.

— Вы не причесаны, госпожа, – сообщила она. А то я не знаю, ага. – Давайте я вас причешу.

— Только не это! – взмолилась я. – У меня от этих причесок голова болит.

— Так можно носить только простолюдинам, – уведомила девушка. У нее самой волосы были прихвачены ленточкой и свободно падали на плечи.

— Ну и что, – улыбнулась я. – А мне так удобно. Это же необязательно, Ниллияна?

Она замялась. Похоже, никогда раньше об этом не задумывалась. А я быстро вставила:

— Мне можно выходить?

— Можно, – машинально кивнула девчонка, – но…

— Тогда пока! – Я с облегчением ретировалась, мимоходом хлопнув ее по плечу. Свобода! Так, надо разыскать Тадеуша.

С этой мыслью я и отправилась бродить по замку.

Донжон был не круглый, а четырехугольный, приземистый, соединенный с другими зданиями множеством переходов и галерей, узеньких для удобства обороны. Из тех же соображений все они вели в центр башни с разных сторон, соединяясь в обеденном зале, как лучи у звезды. Наверняка они еще как-то соединялись, но здешних потайных ходов я, конечно же, не знала. Лучи вели в хозяйственные помещения – склад боеприпасов, оружейная, кухня. Последней точкой моей свободной экскурсии и была, собственно, кухня – большая, жаркая, пропахшая капустой и луком. Это ничего, потому, что с продовольственного склада тянуло дохлятиной и тухлой рыбой – смотрите-ка, изобилие, со злостью подумала я. Мясо гниет и пропадает, а за нелицензированную охоту вешают и отрубают руки. Расстрелять бы их всех…

Бедняга Тадеуш. У него семья, наверное, может, даже дети есть – сидят сейчас дома голодные. А может, пожилые родители, или беременная жена. Беременным ведь нельзя без белковой пищи, это я вам как врач говорю.

Стоп. А я врач?..

Я отрешенно смотрела на сложенные у стены мешки с морковью, по которым шмыгали две упитанные крысы. А может, память потихоньку возвращается?..

— Что вам угодно, госпожа? Госпожа!

Я вздрогнула – ну, не привыкла я к «госпожам» их этим! – только когда окликнули в самое ухо. Слева стоял мальчишка в белой поварской рубахе и косынке, глядя на меня снизу вверх. В руках он держал здоровущий чан с горохом, который я машинально подхватила с другой стороны.

— Да я сам, – начал, было, мальчик, но материнский инстинкт решительно запретил позволять ребенку таскать тяжести, и я уперлась.

— Куда нести-то?

— Что вы, госпожа…

— Слушай, не начинай вот этого, – попросила я. – И без «госпожи», идет?

Мальчик потянул горох на себя.

— Вам тяжело будет, я сам.

— Это тебе тяжело будет, а вдвоем легче. Так куда нести-то?

— Туда, – сдался поваренок, во взгляде которого ясно виделся привычный мир, перевернутый вверх тормашками. Я улыбнулась.

— Не боись, в обморок не падаю. – Вдвоем мы водрузили чан на полку. – У тебя спина еще не болит?

Мальчик передернул худыми плечами.

— Да с чего бы ей.

— Он больше тебя весит, горох этот.

— Да уж, не больше! – фыркнул он, и тут же спохватился: – Госпожа…

— Да не госпожа я!

— Ладно-ладно, – миролюбиво согласился мальчик. – Не госпожа, так не госпожа, это как вам, госпожа, угодно будет.

Я едва не зарычала.

— А где Растмиллу найти, не знаешь?

— Она в бане работает, госпожа.

Поняв, что еще одной «госпожи» моя психика не вынесет, я поблагодарила и шмыгнула сквозь кухню в следующее помещение, оказавшееся коридорчиком с узенькой крутой лестницей в окончании, которая привела меня в винный погреб.

Так, здесь делать нечего.

Вернувшись на кухню, я принялась искать акведук. Откуда-то же они берут воду. Вода должна быть рядом с местом приготовления пищи. Логично? Логично. У меня уже созрел хитрый план вытащить Тадеуша и смотаться через акведук – наиболее слабое место любого фортификационного укрепления. Надо бы у него уточнить, хорошо ли он плавает, или совсем воды боится?..

Дольгар уехал по делам, и никто не ущемлял свободу моего передвижения. Охрана знала, что я все равно из замка никуда не денусь, слугам, по большому счету, было пофигу, ходит вокруг них кто-то, или нет. Все были при деле, все выполняли свою работу. Лично я чувствовала себя ущербным существом, и казалось, что я всем мешаю, но я знала, что это ощущение ошибочно. Сунувшись, было, в тюремный подвал и передумав с полдороги – все равно к пленнику меня не пустят, зачем Дольгару лишний раз рисковать, – я поднялась на верхушку донжона и вскарабкалась на зубец башни, свесив ноги и греясь на слабом осеннем солнышке.

Я должна описывать красоты ландшафта, захватывающую дух панораму, поля и перелески, которые отсюда как на ладони?.. Извините. Это все, конечно, в самом деле, красиво, но не в этот раз восхищаться. Мои мысли были прочно заняты зеленоглазым человеком, родное тепло чьей руки я ощущала до сих пор, оно явилось из сна. Я машинально теребила собственный палец, где осталась узкая светлая полоска от колечка. Может, это он подарил мне его?.. Кто же он? Почему я не вижу лица?..

Я ловила свою память неясными обрывками, и они ускользали прежде, чем успевали оформиться во что-то четкое и осознанное. Мысли были прерваны не то, чтобы радостным и приятным, появлением Ришцена.

Он тяжело поднялся по деревянной лесенке и просунул встрепанную светло-рыжую голову в люк.

— Скучаете, княжна?

— Без тебя-то? Безмерно, – фыркнула я, отворачиваясь. По дороге, серой тесьмой петлявшей меж скал, ехали всадники, человек двенадцать. Отсюда они казались малюсенькими и будто бы еле тащились. Дольгар возвращался домой. Ришцен обиженно надулся, как пятилетний ребенок.

— Вы все шутки шутите, княжна. А я б, с вашего позволения, по-простому, по-людски. Я, простите, княжна, глуповат для шутков-то таких.

— И ведь не поспоришь. – Я обернулась. В другой ситуации мне сделалось бы стыдно за резкость, но я как-то не привыкла видеть Ришцена на одном уровне с собой. Должно быть, я слишком привыкла смотреть на него снизу вверх, из-под грязи и чужих лошадиных копыт, либо сквозь цеп. Сейчас солдат и вправду казался глупым увальнем, однако слишком хорошо я помнила холодный жестокий блеск в прозрачных глазах, удар, нанесенный Тадеушу, и самодовольные рассказы про изнасилованную девку и брызнувшие мозги. И вряд ли скоро забуду. Сочувствия к этому человеку у меня нет, и не будет.

Ришцен помялся немного, затем тоже поглядел вниз.

— Там господин едуть.

— Вижу, – сказала я. – А ты что здесь делаешь? У тебя дел никаких нет?

Ришцен как-то виновато покачал головой. Мне неожиданно пришла в голову одна идея.

— Слушай, Ришцен, а кто сейчас в тюрьме дежурит, не знаешь?

Солдат оживился.

— Знаю, а как же. Кильдиш Кривой. Так енто тока…

— Значит, так, – прервала я. – Слушай сюда. Ты с ним в каких отношениях?

— В смысле?! – завис Рицшен и даже рот раскрыл. Вспомнив, что бывает в разделенном по половому признаку обществе, я отрицательно махнула рукой.

— Да не в этом. Вы с ним как, дружите?

— А то, – просиял солдат. – Кажный вечер в фишки играем, енто завсегда.

— Проведи меня в тюрьму, – максимально «приказным» тоном велела я. Ришцен нахмурился, соображая.

— А… енто…

— Хочешь заработать монетку? – рискнула я, и не промахнулась – голубые глаза загорелись жадным блеском.

— Проведу, – согласился он. – Тока вы, княжна, не серчайте – а тока оплата вперед. Ну, мало ли, что.

Нет, я уже давно заметила, что глупость с расчетливостью частенько рука об руку ходят. Разумеется, я бы все равно сдержала слово, но я полагала раздобыть деньги позже. Теперь деваться было некуда.

— Договорились. – Главное – выглядеть уверенно. – Встречаемся через час за углом у входа в подвал. – Я обернулась на всякий случай. Нет, Дольгар еще часа два точно будет ехать. Пока туда-сюда, пока про меня вспомнит, пока отдохнет и пообедает. Пара часов у меня есть.

Я помахала Ришцену и спустилась в душный холод башни, совершенно не представляя, где можно раздобыть монетку.

Побродив немного по замку и так и не решившись стрельнуть мелочи у его обитателей, я остановилась посреди очередной крытой галереи, и только тут поняла, что заблудилась.

Стемнело, быстрый холодный ветер заставлял дрожать и ежиться, и я мысленно отругала себя за непредусмотрительность: теплая шерстяная накидка осталась в комнате. А галерея, казалось, сама гнала меня прочь – с одной стороны ветер сквозь арочные перила, за которыми только темная пустота, с другой тяжелым, прямо-таки могильным холодом тянет стена. Внизу и у дальних стен россыпью рыжих светлячков мерцали факелы, здесь же их, видимо, еще не успели зажечь – стремительные осенние сумерки обогнали людей.

Мне сделалось жутковато. И холодно. Захотелось в тепло, к людям. А на галерее кроме меня никого не было.

Или почти никого.

Шут сидел на перилах, свесив одну ногу и склонившись над листком бересты, лежащим у него на коленях, и сосредоточенно грыз карандаш. Он устроился под опорным столбом, и я заметила его, только обойдя колонну.

— Не поздновато ли для прогулок, красавица?

Я вздрогнула от двойной неожиданности – во-первых, от внезапно заговорившего темного силуэта, а во-вторых, оттого, что меня поименовали «красавицей». И внезапно поняла, что безнадежно упустила договор с Ришценом – а заодно и его доверие. Теперь придется искать другого помощника. Сделалось грустно и досадно, и я закусила губу, непроизвольно стиснув холодные каменные перила.

— Вы правы, уже поздно, – вздохнула я, обернувшись и заставив себя улыбнуться. – А вы себе зрение не испортите – в темноте-то?

— А мне есть, чего портить?.. – Шут усмехнулся во все три зуба и тряхнул головой. Звякнули бубенцы на колпаке – звон словно бы погас в каменных стенах, как спичка в болоте. Патрик склонил голову набок, прищурив единственный глаз и улыбаясь. – Я обещал песни. – В спокойном голосе было столько достоинства, словно Дольгар не приказал, а попросил по-дружески. Шут, определенно, начинал мне нравиться. Он тоже подчеркивал человеческое равенство, и я чувствовала родственную душу. Хотя, жизнь в искореженном теле наверняка заставляла его постоянно поднимать самооценку – а это, как-никак, в его положении отнюдь нелегко. Да какие бы ни были у него мотивации – он разговаривал со мной легко и по-товарищески, и, что самое главное – не обзывал «госпожой».

— Сколько вам лет, Патрик? – неожиданно спросила я совсем не то, что собиралась, но шут, казалось, не удивился.

— Тридцать четыре года. А что?

— Вы меня старше лет на семь. – Я присела на перила. – Вы про себя все помните?

— Нет, только хорошее, – пошутил карлик. – А почему вы спрашиваете?

— Я память потеряла. – Разговор становился все более и более странным.

— Иногда это хорошо. – Я удивленно вскинула голову, но Патрик снова склонился над своим листочком, и лица не было видно. Я не могла понять, шутит он – или совсем наоборот. – Может быть, вы просто не хотите помнить о прошлом?

— Нет. Как раз таки хочу. Там моя семья, Патрик.

— Где – там?.. В прошлом?

— Да. – Я зачем-то кивнула, хотя собеседник и не смотрел на меня.

— Тогда ты обязательно вспомнишь, сестренка. В свое время.

Я настолько ошалела от смены интонации, от дружеского обращения, что даже не смогла толком ответить, отозваться на проявление теплоты, за что стыд терзал меня следующие несколько дней. А шут улыбнулся, сунул листок за пазуху – и растворился в темноте. Беззвучно, как тень, хотя и хромал он ощутимо, это я еще в обеденном зале заприметила.

Мне показалось, он понял, и не обиделся. Первым порывом я вскочила, чтобы его догнать и… не знаю, может, извиниться. А может, еще поговорить. Но почему-то затормозило совершенно идиотское чувство неловкости – мне было стыдно разговаривать со взрослым мужчиной в половину моего роста стоя, как будто я была виновата в его увечье. Глупо – но я так и осталась стоять посреди коридора. Впрочем, спустя пару минут явился старый знакомец Врацет – он нес факел и топал так, что я окончательно уверилась, что разговор с шутом мне только приснился, настолько резким оказался контраст.

— Госпожа, вы б тут не мерзли, – укоризненно произнес ратник, подслеповато щурясь и пытаясь совладать одновременно с факелом и плащом.

— Не получится – осень. – Я улыбнулась. – А ты чего здесь делаешь, Врацет? Спать пора.

— Вас ищу, – отозвался он, ухитрившись неловко накинуть на меня плащ. – Господин Дольгар приказали.

— А, ну, если Дольгар – тогда идем, конечно, – фыркнула я. Врацет иронии не уловил.

— Где тебя черти носят? – тепло встретил меня любящий жених. – Я что, должен сам бегать за тобой по всему замку?

— Ну, хочешь – бегай, – огрызнулась я, мечтая избавиться от его общества. – Тебе не помешало бы улучшить физическую форму.

Дольгар сидел там же, где и представился мне вчера – во главе стола, только на этот раз он просто пил. Без закуски. Стол был пустой и длинный. Я вдруг подумала, что не такой уж он, наверно, и плохой человек – просто долгие годы вокруг не было никого, кому он мог бы довериться, или поговорить по душам. Никто ведь сволочью не рождается – сволочами только становятся, под влиянием тех или иных обстоятельств, и всегда не без причин. Кто-то остается собой, а Дольгар – Дольгар, вот, оказался недостаточно крепким, и сломался. Одиночество ожесточает.

— Сядь, – велел зарлицкий господин, вытянув длинные ноги, и мимоходом заметил, пригубив вино: – Тебя не было целый день.

— Конечно, – я послушно плюхнулась на скамейку. – Я ведь не могу целый день в комнате сидеть, да и надо было осмотреться.

Дольгар усмехнулся.

— Осмотрелась?

— Да. – Я все еще не понимала, над чем он потешается, но он сам сказал.

— Отсюда не сбежишь, княжна. Думаю, ты в этом убедилась.

— Я и не собиралась, – сообщила я. – Я хотела повидать Тадеуша.

— Кого?..

— Охотника, которым ты меня шантажируешь.

Зарлицкий господин приложился к кубку.

— Ах, этот. А что, он еще не сдох?

— Не знаю! – Я его жалела?.. Беру свои слова назад. – Ты обещал прислать ему врача.

— Обещанного три года ждут.

Я, наконец, решилась.

— Дольгар. Отправь меня.

Господин откинулся в кресле, вскинув руку к острому подбородку и впившись в меня глазами.

— Я смогу ему помочь. Я врач.

Дольгар нехорошо усмехнулся.

— Ты же ничего не помнишь.

— Я вспоминаю потихоньку. – Должно быть, это выглядело жалко и совсем неубедительно, но я надеялась.

— Хорошо, – неожиданно согласился Дольгар. Он поднялся из-за стола, развернулся и направился к дверям. Оттуда обернулся и прибавил с прежней нехорошей усмешкой: – Пойдешь завтра утром. Удачи.

Думаете, искренне пожелал?.. Да ни черта. Сказано это было с таким непередаваемым сарказмом, что у меня скулы свело. Подозреваю, зарлицкий господин своей ядовитостью остался доволен.

А я осталась довольна его разрешением.

Я не представляла, чем смогу помочь Тадеушу, но надеялась, что получится хотя бы оказать ему первую помощь и обработать ссадину – наверняка ведь она уже воспалилась. И как бы лихорадка не началась…

В любом случае, я сделаю для него все, что в моих силах. Охотник спас меня, пусть и сделал это машинально, не задумываясь. Не от большой симпатии – но все-таки, спас. Он хороший человек, и я не собираюсь его бросать.

С этими мыслями я бродила по уснувшему с приходом темноты замку. Спать не хотелось. Ничего удивительного – я хорошо выспалась накануне.

Обеденный зал был пуст, невысокий парень в грязной куртке выгребал золу из погасшего очага и скидывал в мешок. Я невольно ускорила шаг.

При виде меня парень обернулся, поспешно встал и поклонился. Я поклонилась в ответ, вызвав некоторое замешательство и, не дожидаясь вопросов, первая начала разговор.

— Привет.

Он смотрел на меня настороженно, видимо, ожидая подвоха. Наконец, нерешительно проговорил:

— Добрый вечер… госпожа?

Ах, да, он, похоже, не знает, кто я такая. Я почувствовала облегчение – есть шансы настроить собеседника на человеческий лад, без господ и поклонов.

Я шагнула ближе.

— Аретейни. Меня зовут Аретейни.

— Это вы княжна из-за моря?

Вот, черт. Все-таки знает.

Тут я не выдержала и, подойдя к очагу, присела на краешек, запустила пальцы в мягкую теплую золу. Парень удивился.

— Что вы делаете, госпожа княжна? – Ну, обалдеть, два титула в одной фразе. Я даже перестала перекапывать золу и выпрямилась.

— Ищу кое-что… очень важное. – Дыхание все равно перехватило, сердце застучало как бешеное. – Можно, я посмотрю внимательно?

Мой собеседник, справившись с удивлением, кивнул и прянул в сторону, как олененок. Какие-то шуганные у Дольгара слуги…

— Как вам будет угодно, госпожа…

— Хватит! – Я вскочила, не выдержав. – Никакая я тебе не госпожа, ясно? Я тебе назвала свое имя – так пользуйся им.

Парень подозрительно прищурился.

— Это как так пользоваться?..

Сообразив, в каком контексте он воспринял мои слова, я поспешила пояснить:

— В том смысле, что обращайся ко мне по имени. Ясно?

Он кивнул.

— Ясно, госпожа Аретейни.

Я возрадовалась: похоже, разговор вошел в правильное русло.

— Так, а теперь – то же самое, только без госпожи. Попробуй. – Было смешно – как будто я учитель в школе и разговариваю с ребенком. К моему величайшему счастью, парень оказался сообразительным, да к тому же не успел еще впитать уничижительную манеру, как Растмилла.

— Ясно, Аретейни.

Я едва сдержалась, чтобы не кинуться его обнимать. Настроение стремительно поползло вверх – оказывается, в этом замке не так уж и плохо, и с кем-то, все же, есть надежда подружиться. Сперва Патрик, теперь, вот, еще один человек оказался не пришибленный кнутом, и с ним вполне можно иметь дело. Следовало закрепить успех, и я спросила:

— Тебя-то как звать?

— Варших, гос… Аретейни. А что вы искали?

Руки непроизвольно стиснули подол, и расцепить их никак не удавалось.

— Кольцо… тебе не попадалось кольцо? Тоненькое такое, в золе.

Варших покачал головой.

— Вы видали, сколько здесь золы? – Речь у него была грамотная и плавная, но и тут не обошлось без просторечных выражений.

— Да… – Я снова уселась на край очага. – А ты позволишь мне поискать?

Парень отступил в сторонку.

— Вы здесь – княжна. Вам и решать.

— А ты мне не поможешь? – Я обернулась. – Пожалуйста…

Он кивнул и опустился напротив.

— Как скажете. Это такое важное кольцо?

— Очень важное.

— Помогу.

Мы на пару закапывались в золу как мыши в мешок с мукой, ощупали каждый бугорок и перебрали каждый уголек… но кольца как не бывало.

Спустя два часа, когда факел заискрил, догорая, а распухшие и слезящиеся глаза уже и так ничего не видели, я отчаялась окончательно. И все равно упрямо пересыпала золу сквозь пальцы – сантиметр за сантиметром. А вдруг?..

— Аретейни. – Варших устало распрямился и откинул со лба выбившиеся из хвоста темные волосы. – Здесь ничего нет. Мы напрасно ищем…

— А вдруг пропустили, – выговорила я, уронив ослабшие от усталости руки. Варших расчихался.

— Будь здоров, – пробормотала я.

— Ступайте. Скоро факел погаснет.

— А ты?

— А мне попадет, что работа не сделана. Я остаюсь.

— И ты меня отсылаешь? – Возмущение придало сил, и я легко поднялась.

— А что? – удивился парень.

— Тьфу, ты, черт… Ты из-за меня не успел дело сделать, а я возьму и уйду, по-твоему? За кого ты меня принимаешь? Давай сюда лопату.

— Но… вы же платье испортите.

— А ему может быть еще хуже, как думаешь? – Я улыбнулась. Давай лопату, кому сказала. И держи мешок.

— Высшие!.. – всплеснула руками Растмилла, когда мы с Ниллияной, стыдливо опустив головы, остановились в дверях. – Где ж вы лазили, госпожа?!

— В очаге, – призналась я, вздохнув и закашлявшись. – Извините…

Растмилла подхватила фонарик и быстро накинула плащ. Похоже, она так и спала, не раздеваясь. И зачем только Ниллияна меня к ней посреди ночи притащила?! Или княжна обязана ходить чистой? А, ну, да, у них же тут раннее средневековье, и христианскими реформами даже не пахнет. Как в буквальном, так и в фигуральном смысле.

— Идемте, – строго велела Растмилла, и я, подобрав юбки, поспешно юркнула в низенькую дверь.

— Я просто не представляю, каким таким образом возможно так одуреть?.. – Ехидный голос выдернул меня из сонного забытья, и я дернулась, плеснув горячей водой во все стороны. Да черт бы меня побрал! Опять я уснула в ванне?!

Дольгар стоял в дверях, скрестив руки на груди и прислонясь плечом к косяку, и с упоением насмешничал, а Растмилла замерла, согнувшись, и с мочалки в ее руках капала на доски мутная от золы вода.

— А тебе чего тут надо?! – взбесилась я, принимая сидячее положение. – Если он надеется меня смутить – облезет, не на ту напал. – Чего тебе по ночам не спится?!..

Зарлицкий господин демонстративно зевнул и расхохотался. Я чуть не зарычала как собака. Мало того, из-за этого буржуя пришлось в очаге полночи ковыряться – так он же теперь еще и смеяться надо мной будет. Класс.

— Пошел вон. – Я, мысленно махнув рукой, плюхнулась обратно в бадью, нырнув с головой и смутно надеясь, что господину надоест торчать в дверях. Вынырнув обратно, убедилась, что господин мне попался на редкость терпеливый. – Слушай, чего тебе здесь надо? Личная гигиена – она на то и личная, что не для посторонних глаз.

Дольгар неспешно прошел вперед и задумчиво уселся на скамейку, не отпуская руки. Мне показалось, что ему холодно. В бане холодно?..

— Я не посторонний, – напомнил зарлицкий господин каким-то совсем не своим голосом. Я настолько удивилась, что заинтересованно высунулась из бадьи, обернувшись. Исчезли прежние издевательские нотки, исчезло высокомерие. Интонация стала почти… человеческой. Что это с ним? Устал?.. – Я твой жених, если ты вдруг забыла. Вон! – неожиданно велел он Растмилле и Ниллияне. Обеих женщин как ветром сдуло.

— Ты у меня разрешения на брак не спрашивал, жених.

— А у вас за морем его спрашивают? – Дольгар, наконец, поглядел на меня, и я удивилась, прочтя в его взгляде искренний, пусть и почти машинальный, интерес.

— Спрашивают.

— У нас не так. – Дольгар покачал головой. – У нас решают родители.

— А у меня нет родителей. Значит, решаю я? – Глупая шутка, но господину, казалось, было не до этого. Он откинулся к стене, закинув ногу на ногу.

— Думаешь, я очень хочу на тебе жениться? – спокойно проговорил он. – Ты хорохоришься, а между тем, бывают в жизни вещи, которые необходимы.

— Кому необходимы? – уточнила я. – Лично мне эта вещь не нужна.

— Она нужна мне, – с прежним медлительным спокойствием оборвал Дольгар, снова превращаясь в самого себя. – А ты потерпишь, не развалишься.

Я вздохнула и решила промолчать. Я ему ничего не докажу, слишком уж отличный образ мышления.

— Замужество за лордом – почет и жизнь, княжна. – Дольгар усмехнулся. – Сытая, спокойная и безопасная жизнь. Считай, что тебе сказочно повезло.

— А ты – всего-навсего лорд. – Я чувствовала, что снова начинаю злиться. – Чего ж сразу не король? Совсем выгодная партия была бы.

— Главное, что не простолюдин, – не обиделся Дольгар – и вдруг посмотрел мне в глаза. – Откуда ты на самом деле, Аретейни? Скажи честно.

Повисла пауза. Что ему ответить? А черт его знает, что ему ответить, в том и проблема. Правду?.. А какую правду – если я ее не помню? Врать тоже больше не хотелось – да и бесполезно. Это Олькмеру достаточно показать чистые руки, Дольгара этим не убедишь. Дольгар умнее. И не был бы он лордом, если бы так легко верил всем на слово.

Я глубоко вздохнула и уселась на край бадьи – в горячей воде становилось плохо.

— Ладно, ты прав. Я не княжна. Там, откуда я родом, таких понятий, как лорды, князья и простолюдины давным-давно нет. Там классовое разделение осталось далеко в прошлом, и все люди равны.

— Чушь, – возмущенно прервал господин, которого ничуть не смущало разговаривать с голой женщиной. – Так не бывает.

— Ты просил сказать честно – я тебе говорю честно, – как можно спокойнее, возразила я. – А чего и где не бывает – это не тебе судить, господин местного масштаба.

— Не делай из меня идиота. – Дольгар порывисто встал со скамейки. – Холоповы сказки! Если каждый забудет свое место – не будет никакого порядка.

— Мы знаем свое место! – Я тоже вскочила, и сама не заметила, как перемахнула край бадьи и шагнула навстречу собеседнику. Меня охватила злость: не ему, этому бесчеловечному буржую, рассуждать о порядках, не ему оскорблять мой мир! С его искаженными, изувеченными понятиями справедливости, согласно которым женщину можно оторвать от семьи и детей просто потому, что не нашлось более подходящей кандидатуры для спасения своих богатств, говорить мне о чьих-то там местах! – У нас с порядками все в порядке, не то, что у вас тут!

— В порядке? Простолюдинов равнять с чистокровными – это, по-вашему, порядок? Так, кто же у вас на полях работает?

— А кто хочет – тот и работает! Человек сам выбирает, где ему работать и как ему жить, и никакие «господа» не указывают ему, что ему делать и как причесываться, ясно тебе, феодал?

— Крестьяне работают только из-под палки, – заявил Дольгар таким тоном, будто озвучивал непреложную истину.

— А вот, и нет, – улыбнулась я. – Люди хорошо работают тогда, когда им нравится их работа. Если человеку не нравится пахать – так его никто и не заставляет. Он может быть строителем, пастухом, слесарем или токарем. А если дать ему субсидии, достойную заработную плату, обеспечить условия труда – так он будет работать с удовольствием долгие годы. Это и есть настоящий порядок, и он нерушим – потому что люди соблюдают его добровольно, по собственному желанию. Вот и вся премудрость.

— Интересно ты рассказываешь, – усмехнулся Дольгар. – И никто за твоими людьми не присматривает?

Он мне не верил. Ни единому слову. Он слишком завяз в своем феодальном мирке, чтобы допустить мысль о равенстве и свободном труде. Но ведь и раньше люди не могли ее допустить – а потом перевоспитались!

— Конечно, присматривают. Существует милиция. Если кто-то поступил плохо, милиция берет его под стражу и предает народному суду.

— А как определить, что он поступил плохо?

— Если он навредил другому человеку – он, однозначно, поступил плохо. Другое дело – какие мотивации. Если этот человек, скажем, домогался его жены, а тот ему нос разбил, то это, конечно, мелочи, сами разобрались и разбежались. А вот, если убить кого-нибудь ни за что, оскорбить, или, там, украсть… тогда будет наказание. Решает суд.

— Во-от, – торжествующе сказал Дольгар. – А ты говоришь, все равны.

— В милицию идут служить тоже по собственному желанию, – я упрямо тряхнула мокрыми волосами. Его, разумеется, не убедить – но вот заставить задуматься очень даже можно.

— И как называется твоя страна?

И вот тут я зависла. Во-первых – откуда я все это помню, об устройстве мира, и так далее? Может, память возвращается фрагментарно? Дольгар затронул эту тему, и она послушно выдала нужные сведения. Ну, а дальше что? Действительно, а где я жила раньше?..

Господин истолковал мое замешательство по-своему.

— Я понял, кто ты, – сообщил он. – Ты менестрель.

Что?!.. Это бродяга-тунеядец, который за еду на лютне тренькает и льстивые песенки сочиняет на отглагольных рифмах?..

— Никакой я не менестрель! – возмутилась я. – Я просто не помню…

— Охотно верю. – Дольгар холодно оглядел меня. – Для женщины ты слишком много болтаешь. Как бы ни пришлось вырвать тебе язык.

— Я тебе тогда тоже чего-нибудь вырву! – зашипела я, но господин просто развернулся и вышел.

Паскуда средневековая.

Тадеуш оказался на редкость выносливым – может, травма, в самом деле, была не такой уж серьезной, а может, просто привык получать по голове. В ответ на мое удивление он так и сказал:

— Я живучий.

— Вижу, – согласилась я, но голову ему все-таки перебинтовала. Охотник щурился от моего слабого фонарика, да и выглядел, конечно, неважно. Всю следующую неделю я доставала Дольгара, чтобы его перевели в лучшие условия, но господин успешно прикидывался глухонемым.

— Так, что они решили? – поинтересовался Тадеуш, осторожно щупая льняную повязку. – Спасибо…

— Не за что, я у тебя в долгу. – Я уселась рядышком. – Вначале они хотели тебя казнить, а потом Дольгар решил меня тобой шантажировать.

— Чего?..

— Ну, если я не буду дергаться, он сохранит тебе жизнь.

— В подземелье?

— Угу… – Я совершенно расстроилась, поняв, что для охотника это далеко не самое желанное известие. Но он только выругался и спросил о другом:

— А ты ему зачем?

— Хочет на мне жениться и наследником обзавестись.

— Повезло тебе.

— И ты туда же?! – От обиды я даже подпрыгнула, резко обернувшись, но Тадеуш не смутился.

— Конечно, повезло. Будешь в замке жить, под защитой, есть каждый день и на перине спать…

— Ага, с Дольгаром мне на перине спать придется! Об этом ты позабыл?

— Нет, спать ты будешь на своей кровати, в своей комнате, – терпеливо разъяснил охотник. – Дольгар только приходить к тебе будет.

Я застонала и обхватила руками колени. Холодный пол, прелая солома, тесное платье, душный замок, Дольгар – скотина та еще… Ну, ладно, нечего ныть – все равно от нытья ничего не изменится.

— И на том спасибо, – просто ответила я. Дверь распахнулась, снаружи заглянул незнакомый солдат.

— Ну, вы там долго еще?

— Уже закончили. – Я быстро пожала холодные пальцы охотника. – Держись, Тадеуш. Я постараюсь тебя отсюда вытащить.

— Зачем?..

— Дурак ты, – не удержалась я и подхватила фонарик.

Свадьбу подготовили на удивление быстро. За каких-то пару недель замок совершенно преобразился: слуги промыли оказавшиеся цветными витражи, отчего по мрачным коридорам и залам заплясали разноцветные огоньки, до блеска натерли все фамильные железяки, на свет были извлечены аляповатые тускло-серебряные сервизы, – их усердно чистили мелом, – а с окрестных деревень понавезли целое море цветов. Алых, белых и желтых – в цвет герба. Или луны на гербе. Ко мне приставили орду служанок, которые спешно учили меня манерам поведения (так у них тут назывались лицемерие и неискренность), особенностям примерной жены и местной моды. Оказалось, что играть я могу только на клавесине, вместо фальшивой улыбки способна изобразить исключительно паскудную ухмылку, и вообще, хожу как мужик. Но все эти беды ничто по сравнению с пошивом подвенечного платья. Хорошо хоть, здесь свадебный цвет был красный – на дух не переношу белые шмотки. Они слишком быстро пачкаются.

Когда я охрипла от непрерывного мата, портнихи вздохнули с облегчением, многочисленные царапины от булавок только успели как следует воспалиться, а платье, наконец, было закончено, фамильные железяки блестели почти как новенькие, а приглашения всем необходимым на свадьбе буржуям были разосланы, наступила золотая, но удручающе короткая пора затишья.

Дольгар ходил гоголем по замку и до зубной боли учтиво улыбался, когда попадался мне, Ришцен и Врацет как ни в чем не бывало, резались в кости, слуги же совершенно забегались и ползали как осенние мухи, еле-еле. Что касается меня, то я повадилась сидеть в холодной круглой комнатке на верхушке одной из дозорных башен, старой и, вероятно, по этой причине, заброшенной, читать местные сказки и учиться вышивать. Думаете, разрабатывала план побега?.. Фиг там. Во-первых, дергаться все равно бессмысленно. Во-вторых – Тадеуш. Ну, а в-третьих – куда я, спрашивается, побегу?

Следует не забывать и еще одного колоритного обитателя замка – новоявленного шута Патрика, который периодически таскал мне книжки и приветливо улыбался, но был вплотную занят своими непосредственными обязанностями, так что, пообщаться у нас так и не получилось.

Башня была маленькая и наполовину осыпавшаяся, и на верхушке, под крышей, было свежо и ветрено. Вначале я удивилась, почему ее не снесли, но затем поняла, что сносить башни рискованно, и не стоит, пожалуй, ставить под угрозу всю конструкцию. В просторной крепости-цитадели лишняя старая башенка икебаны не испортит.

Здесь стояла еще крепкая кровать и старый сундук, с которого кто-то стер пыль. Я сильно заподозрила, что одежку для меня как раз из него и вытащили, а Ниллияна мою догадку подтвердила. И еще рассказала, что когда-то это была комната покойной жены Дольгара. Женой я интересовалась, однако слуги почему-то не желали особенно про нее распространяться. И первое время я просто перебирала ее вещи, стараясь представить, какая же она была… а потом и комната ее полюбилась, вслед за созданным моим воображением образом хрупкой, но смелой и честной девушки. Девушки, которая когда-то была такой же пленницей, как и я сама.

Часами я сидела на подоконнике с книгой, рукоделием, или просто глядя в окно. Ловила себя иногда на мысли, что вот-вот раскину руки и улечу, как во сне. Ощущение было настолько живым и ярким, что я почти верила: не разобьюсь, а именно улечу. Отсюда подальше…

— Опасно, княжна.

Я едва, в самом деле, из окна не вывалилась. Подпрыгнула и чуть не выпустила прижатую к груди книгу.

Шут стоял у кровати и задумчиво теребил кисточку балдахина.

— Ты не птица.

— А так хотелось. – Я смущенно всунулась обратно в комнату.

— Не мечтай слишком много, а то и, правда, отрастишь крылья. Улетишь как ласточка.

— В теплые края. – Я улыбнулась. – Не пугайте так, Патрик. Я ведь не улечу, а разобьюсь. Что тогда с Тадеушем будет?..

— Рад, что ты это осознаешь. Но все-таки, будь осторожнее. Прошу тебя.

Я спрыгнула на пол.

— Да вам-то что до меня за дело.

— А кто же поможет мне написать песню? – подошел поближе шут и протянул мне бересту. – Я не силен в лирике.

— Врете. – Я уселась на кровать. – Ленитесь, а, Патрик?

— Нет. Просто нашел повод для разговора. Мне скучно.

— Мне тоже. Ладно, давайте писать. Птицы улетели, наступила осень… сонный лес, зевая, сбросил свой наряд…

— …В пыточном подвале узники не спят, – подхватил Патрик, и я невольно прыснула. – В городе цыгане подаянья просят…

— А в одном из кубков был смертельный яд…

Тут мы оба рассмеялись. Не то, чтобы я всерьез собиралась отравить Дольгара, но, признаюсь честно, мыслишка такая закрадывалась.

…В итоге мы насочиняли нечто депрессивно-пафосное и, утвердив окончательный вариант, засунули листок с приторным межсезонным нытьем подальше в сумку, которая у шута всегда была с собой. На свадьбе обязательно должна быть хоть одна грустная песня, чтобы пьяные гости прослезились. Иначе пойдешь вразрез со свадебными традициями.

— Держись, княжна, – сказал на прощание Патрик. – Ты сильная.

Я удивленно поглядела на него, и только тут поняла, что уже с минуту напряженно пялюсь в окно. Представляя при этом, конечно же, дальнейшую свою судьбу.

— Откуда вы знаете…

— Знаю. – Шут хлопнул меня по плечу и ушел. Высунувшись в окно, я с трудом подавила желание перевалиться через подоконник.

И почему мне все еще упорно казалось, будто я умею летать…

А в назначенный день на меня надели такое количество тряпок, с которым я бы и на дирижабле от земли не оторвалась. Окончательно утвердив мое сходство со складом текстильной промышленности, посадили в конный экипаж, долго куда-то везли, затем вывели на воздух, подхватили под руки с двух сторон – а вот это очень кстати, а то бы я непременно упала, задохнувшись под этими тряпками – и повели к… алтарю?.. Нет, насколько я разглядела сквозь фату, здесь у них красовалось нечто языческое.

Впереди раскинулась абсолютно круглая поляна, по периметру которой росли мощные вековые дубы, отчего вытоптанная земля была усыпана желудями. Посередине красовался большущий гранитный валун в качестве святилища, а на ветвях дубов полоскались на ветру цветные ленты и мелодично звенели колокольчики. И цветы. На камне, под ногами – везде, все капище было усыпано цветами. Красиво. Я подумала, что было бы здорово здесь обвенчаться с любимым… но это мне не светит.

Ладно, двум смертям не бывать, утешила себя я и сделала шаг вперед. Увидела Дольгара и отметила, что мой возлюбленный жених даже не удосужился переодеться. А почему меня непременно надо было превращать в катушку?!

Не вижу нужды описывать церемонию, скажу только, что это было, все же, красиво. Красиво – а у меня руки немели, колени подгибались и слезы наворачивались. Мало того, что тюрьма – так теперь еще и тюрьма с интимными обязанностями. Ощущать себя невинной жертвой средневекового произвола мешали почти искренние улыбки слуг – те, похоже, надеялись, что после женитьбы Дольгар подобреет. Оно и ясно – гормональная разрядка всегда заставляет людей добреть. Особенно женщин. Дольгар, конечно, мужик, но тоже человек, как ни крути.

Цветы, колокольчики, фигурный хлеб, танцы и сладкая медовуха… свадьба как свадьба, ничего необычного. Да еще, пожалуй, стоит упомянуть серебряные венчальные браслеты, которые заковывались прямо на руке в единое кольцо, и вместо голубей здесь были жаворонки. Почему жаворонки – я, если честно, так и не поняла, да никто и не объяснил. Я сидела рядом с женихом и активно старалась напиться, чтобы ничего не чувствовать, но то ли от обильного количества еды, которой меня пичкали, то ли от нервов, крепкая медовуха не брала сознание, хоть убей. Я будто пила простую газировку. Кружками.

Торжество так бы и сливалось в единую шумную бестолковость, но Патрик и тут отличился. Я вздрогнула, когда в наступившей тишине он затянул обещанную грустную балладу.

Ласточка вольная, крылышки черные,

Скор и бесстрашен полет твой стремительный

Ветер игривый, да выси просторные –

Что еще надобно, все ли ты видела?

Птица весенняя, юная странница,

К жесткой ладони прильнула доверчиво.

Ласточка-ласточка, что мне останется?

Видеть, как тенью становится женщина.

Крылья раскинула, взмыла отчаянно –

Только в решетку, да перья подрезаны

Поздно пустые давать обещания.

Поздно спасать. И жалеть.

Поздно…

Если бы…

…Если бы ты мог что-нибудь для меня сделать, дорогой товарищ. Хоть что-нибудь кроме песни. Но ты и себе-то не можешь помочь, куда уж о других. Я чуть улыбнулась Патрику в благодарность, очень надеясь, что он заметит мой жест. Заметил. И улыбнулся в ответ.

В тот момент мне сделалось так тепло, что на глаза навернулись слезы. На одно мгновение я почувствовала, что не одна.

Всего на одно мгновение. Но и его было достаточно, чтобы не сломаться.

Дольгар, в отличие от меня, накидался моментально. Может, потому что был худой, или печень посадил неправильным питанием, но жениху уже пару часов спустя сделалось хорошо. И тут как чертик из табакерки нарисовался… нет, зря я его чертиком назвала. Это ж целый чертище. Только что не рогатый, да без копыт. Вместо копыт на ногах гостя красовались сапоги со шпорами. Сам он был толст, бородат и слегка поддат. Красно-землистая харя лоснилась, будто он давно не умывался, а под ногтями залегла жирная траурная кайма. От запаха кавалера даже Дольгар поморщился. Ладно, признаю, мой новоиспеченный муж не так уж и плох. Он, хотя бы, моется. И пивного пуза, сделавшего бы честь любой беременной, у него нет…

— Брат… – начал пузатый – и вот тут я обалдела. Брат?! Этот ходячий кошмар Мойдодыра – брат брезгливого Дольгара?! Впрочем, как выяснилось впоследствии, он приходился зарлицкому господину кем-то вроде очень дальнего родственника, седьмая вода и даже не на киселе. Но тогда я, признаться, удивилась. – Брат, наконец-то ты нашел себе жену! Теперь хозяйство не развалится, а?.. – Тут Бочонок расхохотался так, что из-под стола шарахнулась собака, а я с трудом подавила желание отереть брызги слюны с лица.

— Хозяйство в надежных руках, – тонко улыбнулся Дольгар, после чего «братья» отошли в сторонку поговорить. Знай я, о чем именно они там договаривались – сделала бы себе харакири ритуальным кортиком, но я не знала, а потому осталась сидеть.

И зря…

Вначале Дольгар великодушно уступил меня Бочонку. Он так и сказал: «ты все равно не девица». И запер нас в спальне.

Бочонок пьяно икнул и принялся стаскивать верхнюю рубаху, а я автоматически метнулась к окну. Обнаружила на нем решетку и решила пустить в ход дипломатию.

— А может, спать, а?.. – улыбнувшись кавалеру в лучших традициях голодной гиены, предложила я. Кавалер, не впечатлившись, принялся за штаны. Я бодренько протянула ему кувшин с вином. – Выпьем?

— Не, – проявил чудеса выдержки Бочонок, решительно отодвигая кувшин ручищей. – Чай, на свадьбе твоей напились.

По-моему, ты-то уж точно и целым ликеро-водочным заводом не налакаешься вдоволь, едва не выдала я, вовремя прикусив язык. Было совсем не до шуток. Если интимную близость с Дольгаром, путем длительного и старательного самоубеждения, я уже не воспринимала, как событие страшнее ядерной войны, то Большой Брат просто-напросто вызывал брезгливость. Аж до трясучки.

— Ну, тогда я выпью! – просипела я, нырнув за широкую кровать и стратегически ухватив кувшин. Пей-до-дна, Аретейни, пей-до-дна. Вот, напьюсь – хоть не запомню этот кошмар…

— Слабак, – презрительно и очень тихо резюмировал кто-то рядом. Я аж подпрыгнула.

В углу, там, куда почти не доставал слабенький свечной свет, на мягкой пухлой скамье, сложив руки на коленях, восседала… Растмилла. У ее ног потерянным щенком жалась Ниллияна, смотрела испуганными глазами, выламывала тонкие пальцы. Вначале мне показалось, будто обе женщины – мои пьяные галлюцинации, но после моргания служанки и не подумали исчезнуть. По-прежнему сидели там, где сидели.

— А… – потерянно пробормотала я, позабыв про кувшин, который едва не выпустила от неожиданности, – а вы тут откуда?..

— Так, оттуда и пришли, где на свадьбе сидели, – отозвалась Растмилла. Взгляд ее уперся в одной ей ведомую точку между нами, и серо-голубые ее глаза как-то влажно, болезненно поблескивали. – Вы уж простите нас, госпожа княжна, а только нам велено проследить за вами, приодеть, если что, умыть да причесать.

— Да все одно – изнасилуют, – только и выговорила я. Надежда, вспыхнувшая несколько секунд назад, обернулась полнейшим пьяным отчаянием. Я готова была грызть зубами каменную стену – лишь бы не тронули. Бочонок радостно попер на таран, кувшин треснулся об пол и разлетелся на множество осколков, вино липкой темной кровью поползло по коврам, метнулся грязно-желтый тусклый свет, а обе свидетельницы моего унижения сидели, не шевелясь, будто куклы. В дерганом хороводе пляшущих теней женщины казались застывшими восковыми фигурами.

— Не тронь!! – хрипло завопила я, самым позорным образом пригибаясь в боевой стойке. – Яйца в яичницу отобью!!

Чертовы тряпки сковывали движения и путались в ногах. Ниллияна заскулила, как побитая, стиснула подол Растмиллы и ткнулась лицом ей в колени.

— Выпрямись, окаянная! – Старшая с силой вздернула девичью головку за разметанные смоляные пряди. – Держись, как подобает.

Насилие у них тут – тоже подобает?! Девчонка не умолкала, кровь отхлынула от щек, оставив известковую бледность.

— Глупая…

— Да уберите вы ребенка! – не выдержала я. – Что ей психику ломать! А вы, дядя, только подойдите…

Бочонок, вместо того, чтобы разозлиться, встал, упер кулаки в бока и расхохотался.

— Ишь, невестушка, с норовом! Ты погляди, какая!

Я взвыла и кубарем перекатилась через внушительную кровать, запуталась в юбках, треснулась на пол, триумфально рассекла бровь об угол кровати. Растмилла сочувственно вздохнула.

— Мой вам совет, госпожа княжна: не калечьтесь почем зря-то.

— Живой не дамся! – рявкнула госпожа княжна, яростно выпутываясь из тряпок, как змея из старой кожи. Пятнадцать погонных метров осели на пол, а я осталась в шелковой невестиной рубахе в пол и корсаже. Прическа с готовностью развалилась, и длинная прядь упала на глаза. Я подхватила осколок кувшина, быстро нагнувшись. Должно быть, мой дикий вид позабавил Бочонка пуще прежнего, ибо он возобновил движение.

Рука у меня тряслась, кровь заливала один глаз, рубаха сползла с плеча – шнурок лопнул. Наверное, я была похожа на киношную нечисть.

— Любишь побегать – а мне что-то неохота, – доброжелательно прищурился Большой Брат. – Не утомляла бы ты старого Луска.

Я стиснула несчастный осколок.

— Ты не понял, что ли? – Кажется, истерика немного прошла. Во всяком случае, заговорила я спокойнее. – Я ведь серьезно. Не тронь.

— Да будет тебе…

— А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!!.. – дурным голосом заверещала я, картинно падая на пол и принимаясь дергаться в конвульсиях. Растмилла вскочила, отшвырнув Ниллияну.

— Высшие!.. Никак, падучая…

— Щас тебе, падучая. Уйди, глупая баба. – Холодный голос Дольгара я признала сразу же. Но дергаться, на всякий случай, не перестала. Даже захрипела и пустила пену изо рта. Зарлицкий господин же, со всей своей практичностью, решил проблему предельно просто: от души пнул меня в живот.

А когда я, скрутившись в рогульку, захрипела уже по-настоящему, хватая ртом спертый воздух спальни, быстренько поднял меня за волосы.

— Ну, вот, дорогая, прошел твой приступ. – Как он улыбался!.. Тонко, насмешливо, холодно. Будто тюремщик, приструнивший особо наглого заключенного. – Сейчас полегчает, княжна. – За те же волосы меня с размаху зашвырнули на кровать лицом вниз – аж слезы брызнули. Черт побери, достану бритву – обстригусь под мальчишку.

— С норовом она, – доброжелательно протянул Бочонок, а Дольгар согласился:

— Все поначалу с норовом. Любой норов укрощает кнут.

…Только под утро меня, наконец, оставили в покое.

Помню только, как в темноте мягко ступала Растмилла да всхлипывала Ниллияна, как чьи-то мягкие руки обмывали горячей водой тело, превратившееся, казалось, в одну сплошную гематому. Правда, внутри драло сильнее. Я скрутилась в позу эмбриона, закрыв глаза и ни о чем не думая. Ночь оставила в голове прозрачную звонкую пустоту. Ну, сопротивлялась. А толку?.. Все равно только хуже и больнее. И унизительнее. Хотя… толк вот он, в чем: не добровольно. Хотя бы, без скотской покорности.

Растмилла укутала меня в одеяло и бесшумно присела рядышком. Мягкая сильная рука принялась гладить по волосам.

— Заживет, госпожа княжна. Вы привыкнете. Я еще Вилёнку помню, покойную госпожу. Уж такая тихая была, такая хрупкая. А как глянет – будто солнышко сквозь тучки блеснет. Токмо плакала, бедовая, все поначалу, а опосля-то свыклась, зажила. И вы заживете…

Глаза переполнились слезами. И я, сморгнув их, сказала почему-то то, что казалось важным, очень важным:

— Ниллияну я им не отдам. Я ее с собой заберу. Подальше от этих извергов. Слышите?!.. Я заберу…

— Тише, тише, госпожа. Куда ж это – с собой-то…

Я разревелась.

Скрипнула дверь.

— Можно?

Я приподнялась.

— Конечно. Заходите, Патрик.

Слезы, только-только успевшие высохнуть, снова покатились по щекам при виде человека.

— Кажется, дождь пошел?.. – Патрик подставил потолку раскрытую ладонь. На руке у него не хватало двух пальцев. – А я, как назло, не взял с собой зонтик.

Я заставила себя улыбнуться.

— Княжна-а… – укоризненно протянул шут. – Это не улыбка. У вас зубы болят?

— А то… ночью их едва не вышибли, – не удержалась я. Светлая улыбка Патрика, его дружеские шутки возымели действие – кошмар предыдущей ночи, наконец, отступил, как-то померк.

— Надеюсь, за попытку что-нибудь отгрызть немытому Луску? – хитро подмигнул единственным глазом шут. – Жаль, не вышло.

— Жаль, – согласилась я и, кривясь от боли, села на постели.

— А я тебе, княжна, подарочек принес. – И Патрик протянул руку. Я невольно вскрикнула. – Это, кажется, твое?

На ладони шута тускло поблескивало мое потерянное кольцо.

— Патрик… – Голос пропал. – Патрик, где вы его нашли?..

Шут пожал плечами.

— Не все ли равно. Нашел ведь. Возьми.

— Патрик… я… – Слова кончились. Зато начались опять слезы. – Я…

— Понял. Отдыхай, княжна. – И кольцо, теплое от его руки, легло в мою ладонь. Патрик сжал мои пальцы и отошел. – Держись, ладно? Не хотелось бы, чтобы в этом замке остались одни сволочи.

Дверь за ним захлопнулась, а я стиснула кольцо, так, что оно больно врезалось в сухожилия.

Я беспокоилась за Тадеуша, но Дольгар еще отсыпался. Вообще-то, вставал он затемно, однако свадьба есть свадьба. К полудню боль немного утихла, в чем я заподозрила не только горячую ванну с травами, но и не внушающие особого доверия, снадобья Растмиллы. Давешний мальчишка с кухни тоже меня жалел, и тайком передавал через Ниллияну печенье, молоко и какао. Девчонка была сама не своя, она даже не дрожала – а тряслась как в лихорадке, спотыкалась и поскуливала. Даже для такого дремучего средневековья как здесь, сцена изнасилования двумя мужиками одной женщины оказалась чересчур жестокой. Передавая мне поднос, Ниллияна едва не опрокинула его. И выбежала с такой поспешностью, что позабыла закрыть за собой дверь, отчего я услышала, как она едва не навернулась с узенькой лестницы. Хотелось выбежать следом, приласкать, успокоить – но помешала тупая, тяжелая апатия. Должно быть, защитная реакция психики.

Кольцо я водворила на его законный палец. И пусть Дольгар утрется.

Пока что я бродила по замку и решила заглянуть к Тадеушу. На этот раз пропустили без лишних слов – все-таки, отнюдь незавидное положение господиновой жены давало весомые преимущества.

Охотник сидел у стены, вытянув ноги, и развлекался плетением из подгнившей соломы, запросто служившей узнику постелью, каких-то хитрых фенечек. Может, что-то записывал. А может, просто занимал руки. При виде меня Тадеуш поднял голову, затем опустил обратно и вернулся к своему занятию. Я ощутила себя как-то неловко. Сами посудите: я на свободе, а он в тюрьме.

Дверь еще не успела закрыться за спиной, Тадеуш не произнес ни слова, а я уже зажала рот ладонью, перекрывая своему желудку путь к наглому дезертирству.

— Какого черта?! – обернулась я к охране. Солдат равнодушно поглядел на меня, продолжая жевать кусочек смолы – как бычок на пастбище.

— А чего? – лениво уточнил он.

— Чего?! Да тут дышать нечем!

— Нужник… – пожал плечами бычок, продолжая жевать. – Ну, ты идешь, не?

Нужник представлял собой единую траншею, выкопанную вдоль тюремной стены – одну на все камеры. С двух сторон она ныряла под стены и разила аммиаком очень соответственно.

— Чем вы кормите пленников?.. – риторически пробормотала я, делая шаг внутрь.

— Баландой. – Тадеуш продолжал плести. – Тебе чего, княжна?

— И тебе здравствуй, – немного обиженно отозвалась я, присаживаясь напротив.

— Ну, здравствуй.

— Не нукай, не запрягал. Ты как тут?

— Как с девчонкой на сеновале, – широко улыбнулся охотник, наконец-то поглядев на меня. – А ты?

— Как с ублюдками в постели. – Я немного замялась. – Знаешь… я хотела извиниться.

— За что?

— Ну, это же из-за меня нас заметили. Если бы не я, ты был бы свободен.

Повисла пауза. Распухшие пальцы Тадеуша старательно выплетали хитрый узор.

— Ну, да, – отозвался охотник. – И чего?

— Ну… извиниться хочу.

— А. Ну, извиняйся.

Я начала злиться.

— Извиняюсь!

— А зачем? – уточнил Тадеуш, чем окончательно поставил меня в логический тупик. Действительно – что тут скажешь?

— Мне совестно.

— И чего? А проку мне от той совести? И извинения твои меня на волю не выпустят, – крайне логично и очень недовольно пояснил охотник.

— Да чего ты, ну! – разозлилась я. – Мог бы хотя бы…

— Чего?

— Ничего.

Я встала. Он ведь прав. Пользы от этих извинений никакой.

Развернувшись, я молча стукнула охраннику и покинула камеру.

Неприятный осадок от разговора с Тадеушем перерос в настоящее расстройство. Оно грызло и не давало покоя, и даже комната мертвой Вилёнки не спасала. В конце концов, я отложила книгу, упала на пыльную кровать и сердито уставилась в потолок.

Ну, виновата, да. Но я ведь не нарочно!

Слезы предательски подступили к горлу, прорвались и потекли, жгучими дорожками щекоча уши.

Сколько бы ты ни плакала – это тебе ничего не даст. Возьми себя в руки и действуй!

Я распахнула глаза. Потолок никуда не делся. За окном собирался дождь, и по комнате пойманной птицей метался резкий холодный ветер, торопливо перелистывая страницы оставленной книги. Потемнело. В комнате никого не было.

Вы никогда не задумывались, какой он – голос в вашей голове? Высокий, низкий, чистый или хриплый, мужской или женский? Какой у него тембр, какая интонация?..

Вот, то-то и оно. Внутренний голос – наш внутренний диктор, который проговаривает наши мысли, читает нам книги, лезет не ко времени, или подсказывает фразы, – этот голос почти всегда никакой. Неопределенный. Бесполый.

А последняя фраза, внезапно прозвучавшая в сознании, имела свой акустический оттенок. Приятный мужской баритон. Сильный и непререкаемый, будто отдан приказ.

Что за мистика?

Я прислушалась, но мысль безнадежно ускользнула, нырнув обратно в мутный омут нераскрывшейся памяти.

Поджав ноги, я свернулась калачиком. Легко сказать – действуй. А как? Этого голос не уточнил. Зараза.

Я сама не заметила, как уснула, а проснулась от холода.

Снова одолели кошмары, и, вернувшись в реальность, я резко села на постели. Отсырел гобелен покрывала, ткань платья, даже волосы свернулись влажными кольцами.

Снаружи бушевала гроза. Она резвилась прямо над замком, и молнии нервными вспышками озаряли пустую комнату, взамен давно догоревшей свечи. Я пришла сюда еще днем, и новую свечку с собой не прихватила. Теперь было темно. Дождь плескал через подоконник, ветер яростно трепал старые шторы.

Один против всех – звучит не так уж и плохо. Сколько их там еще? Жаль, эти твари грозы не боятся. Ну, да ладно.

Где ты?! едва не заорала я, глядя на холодно вспыхивающую арку оконного проема. Надо уходить… но мысль о том, что придется идти без света через темнющие коридоры, не очень-то вдохновляла. Может, остаться здесь? Холодно…

Оставаться – так, до утра не дотянем. Попробуем прорваться. Бензина должно хватить до переправы, а там – обрушим мост. Не будут они нырять за нами в воду.

— Где ты?.. – вслух повторила я. Сквозь вой ветра и громовые раскаты голос прозвучал хрипло и слабенько.

— Если вы про меня – то я тут. – Тяжелая дверь со скрипом приотворилась, и в щели желтой звездочкой вспыхнул огонек. Либо человек держал фонарь в опущенной руке, либо…

— Патрик! – обрадовалась я. – Вы опять меня спасаете.

Патрик остановился на пороге.

— Весь замок на ушах. Дольгар грозится отрубить охотнику пальцы. А кроме меня никто не знает, что вы сюда ходите. Да и в голову никому не придет – пустая холодная комната с привидениями, чего здесь делать.

— Почему с привидениями?

— Так говорят. Мол, в полнолуние здесь воет призрак замученной госпожи. А сегодня полнолуние.

— Сегодня гроза. – Я фыркнула и накинула шерстяную шаль. – И луны не видно, так что, у призрака выходной, и сегодня здесь вою я. В качестве смены.

Но шут, кажется, был настроен серьезно.

— Идем, княжна, – сказал он и развернулся в направлении темного коридора. Я, пригнувшись под портьерой, нырнула следом, едва подавив желание ухватить Патрика за свободную руку. В коридоре отчего-то сделалось страшно.

Дольгар в ту ночь старался обзавестись наследником без вчерашнего пьяного задора – видимо, не успел похмелиться. И помыться тоже не успел. Я старалась абстрагироваться, поскольку благоверный все равно предусмотрительно привязал меня к кровати и заткнул рот собственной перчаткой, устав слушать громкий мат в свой адрес. Правда, боль абстрагироваться не давала, как будто зарлицкий господин надел презерватив из наждачной бумаги. Я старалась не думать об эрозии, и прочих неприятных последствиях, убеждала себя, что спасать гордость уже поздно, и, в конце концов, ничего страшного в этом нет – многие так делают. Не помогало.

По окончании процесса муженек треснул меня на прощание по заду и принялся одеваться. Я возмущенно замычала, но Дольгар внимания не обратил, а перчатку вынул лишь затем, чтобы надеть. Я отплевалась.

— Ты бы хоть помылся…

— Да надо бы, – вполне себе миролюбиво согласился господин.

— Может, в кино сходим? – не удержалась я, все еще надеясь, что он меня развяжет. Дольгар нахмурился.

— Ты это брось. Будешь тут ворожить – язык отрежу.

— Да кто ворожит?! – удивилась я и прибавила: – Дурак ты…

Господин обернулся, треснул мне в зубы и ушел.

— А развязать?! – крикнула я вдогонку. Но развязала меня пришедшая полчаса спустя Ниллияна.

На следующий день вновь покатившуюся по привычному руслу замковую жизнь всколыхнуло еще одно событие – не такое грандиозное, и не столь радостное, как господская свадьба. К Дольгару пожаловали гости.

Слуги накрыли праздничный обед, и мы чинно расселись за столом. Помимо меня, зарлицкого господина и, собственно, гостей, компанию составляли разве что, собаки, которые терпеливо дожидались под столом, когда им перепадет косточка. Гостей было двое: крепкий чернобородый мужчина и юная девушка, полноватая, удачно вписывающаяся в прямоугольник. У нее было глупое рыбье лицо с водянистыми глазами и плоская грудь. Большую часть времени девчонка ела – так предельно аккуратно, точно старалась на оценку, и на бледной шее болтались перепутанные бусы. Патрик сидел на отдельной скамье в обнимку с лютней и отрешенно наигрывал различные мелодии; мне показалось, что мыслями он совсем не здесь. У моих ног большая собака то и дело протяжно вздыхала, уложив голову на вытянутые лапы. Мерно стучали приборы. Разговор не клеился. Мне есть не хотелось, и я просто тянула парное молоко из стакана. Меня все еще мутило, голова кружилась, и ужасно смущал железистый кровавый запах из-под собственного подола. Один только вид дорогого мужа провоцировал рвотные рефлексы. Сонную тишину изредка нарушало глухое собачье рычание и влажный хруст под столом, словно там грызлись голодные упыри.

Дольгар молча доел свою порцию и махнул рукой, подзывая мальчишку, который прислуживал за столом. Тот наработанным движением подлил вина в кубок. Меня повело.

— Вам нехорошо? – с плохо скрытой кровожадностью и тщательной учтивостью спросил бородач. Я хватанула ртом, неловко повернувшись и пережидая острую вспышку боли. Улыбнулась.

— Благодарю. Все в порядке.

— Вы бледны, княжна.

Дольгар поглядел на меня и усмехнулся.

— Моей жене последнее время нездоровится. – Он принялся за второе блюдо, а девчонка уставилась на меня своими рыбьими глазами, отложив вилку.

— Надеюсь, недомогание княжны вызвано естественными причинами, и вскорости она подарит вам наследника, – улыбнулся бородач. Я чуть не клюнула носом в тарелку. Просипела:

— Мне… надо на воздух.

— Тебя проводить, дорогая?

— Не нужно.

— Разрешите, я провожу, – вызвался Патрик.

— Ступай, – махнул рукой Дольгар. – От тебя сегодня уснуть можно.

— Благодарю.

Я ощутила, как сильная сухая ладонь шута обхватила мои пальцы. В глазах стояла темень, а ноги отнимались. Все же, я зашагала к выходу.

Пройдя немного по коридору, я, не удержавшись, сползла по стенке на пол, под высокое витражное окно. Из щелей тянуло сквозняком, и свежий воздух немного привел меня в чувство. Зато между ног будто напихали битого стекла. Патрик опустился рядом.

— Плохо дело, – обеспокоенно проговорил он.

— Нормально…

— Вижу. Вы позволите? – Шут, протянув руку, коснулся моего лба. – У тебя жар. Идем-ка в комнату.

Я поняла, что до своей комнаты попросту не доберусь, и возразила:

— Нет. Я лучше тут посижу. Здесь хорошо, прохладно.

— Хорошо-то хорошо. – В голосе Патрика неожиданно зазвучали непререкаемые стальные нотки. – Пошли. Может, позвать Ниллияну?

— Не надо! – испугалась я. Бедняжке Ниллияне еще и таскать меня по коридорам не хватало после всего, что ей пришлось пережить. – Я дойду.

— Конечно, дойдете, – согласился шут, таким тоном, будто я усомнилась, что солнце встает на востоке. В комнате он укутал меня одеялом, и я испугалась, что он сейчас уйдет, и я снова останусь одна. Так я ему и сказала.

— Не уходите, Патрик… мне страшно.

— Не уйду. Чего вы боитесь?

— Не знаю… – я повернулась на бок. – Дольгара… одиночества. Не знаю. Мне просто страшно.

— Это проходит.

— Знаю. Интересно, сколько прожила эта Вилёнка?.. Наверно, у них с Дольгаром была физиологическая несовместимость… А если у меня родится дочка? Что он сделает?..

Мне показалось, Патрик собирался ответить, но передумал. Я поглядела на него.

— Почему вы молчите, Патрик?

Шут смотрел прямо перед собой. Он казался непривычно серьезным.

— Ты видела дочку бородача?

— Угу. – Я подсунула руки под щеку. – А что с ней?

— Вот, что бывает, когда род поколениями практикует кровосмешение. Она глупа как ярочка. И ничего не поделаешь – девица благородных кровей. Как думаешь, какими будут ее дети?

— А они будут? – Я начинала понимать, что здесь к чему. Так или иначе – прилив свежей крови не мог не обеспечить здоровое потомство. Дольгар не дурак. Выкидыши у Вилёнки могли быть обусловлены вовсе не генетическим диссонансом. Ему нужен был сын, и нужен срочно – это у нас четыре десятка не возраст. Здесь люди живут значительно меньше, и умирают раньше. Зарлицкий господин уже не мог рисковать и надеяться на репродуктивную систему рыбки в бусах. Он успел достаточно меня рассмотреть и сделать вывод о состоянии здоровья.

Патрик усмехнулся так, что вопросы отпали сами собой. Быстрый холодный блеск его взгляда обжег меня – будто ножом полоснул. Из глубины души вдруг глянула тяжелая, холодная ненависть. Я даже привстала, испугавшись этого взгляда.

Впрочем, секунду спустя шут снова легко улыбнулся. Опасное лезвие спряталось обратно в ножны.

Кого же он так ненавидит? Дольгара?.. Или его что-то связывает с гостящим семейством? Какой-нибудь конфликт?

— Отдыхай, княжна. – Патрик с заметным усилием поднялся и улыбнулся мне. – Увидимся за ужином.

Ужин, совместными усилиями поваров и слуг, превратили в настоящий пир. Если в обычные дни отличавшийся здоровым аппетитом Дольгар ел за четверых, то в честь прихода гостей с его стола можно было досыта накормить небольшую дивизию.

Меня, правда, сие продовольственное великолепие мало касалось – к вечеру температура поднялась до той отметки, с которой обыкновенно начинает серьезно мутить, и я ничего не ела. Выхолощенные до состояния дистиллированной вежливости намеки бородача, имени которого я так и не запомнила, сквозь звон в ушах доносились смутно. Я сидела, улыбалась, чинно ковыряла хищной двузубой вилкой куропатку, хотя больше хотелось воткнуть эту самую вилку Дольгару в печень, и отогревалась глинтвейном. Руки тряслись, в глазах темнело, и поэтому я хотя бы не видела буравящий ненавистью взгляд гостя и равнодушно-тупые глаза его дочери. Где-то рядышком звенела лютня, и доносился хриплый голос Патрика. Слуги шмыгали туда-сюда с блюдами, кувшинами и прочей посудой.

В какой-то момент в тускло освещенной арке дверного проема обрисовалась знакомая статная фигура в оборчатом чепце. Фигура затормозила пробегавшего мимо кравчего, и будто бы сунула что-то в складки рубахи юноши. Я прищурилась, но в глазах двоилось, а женин платок сполз на лицо, так что, я не смогла бы с уверенностью сказать, стояла ли в коридоре настоящая Растмилла, или она мне только привиделась. Я тихо-мирно мечтала врезать бородачу, свалиться на кровать – без Дольгара – и поправить Рыбке несчастные бусы. Уж очень они травмировали мое эстетическое чувство – перепутанные нити коралла, янтаря, сердолика, красно-оранжевые, как осенняя листва снаружи, прибитая ливнем и разметанная штормовым ветром с моря.

А в следующее мгновение я проснулась в своей кровати. Было тихо.

И только в изножье постели, в легкомысленной позе по-турецки, сидел человек. Он смотрел на меня, слегка усмехаясь – темный силуэт на фоне тусклой стрельчатой арки окна.

Я села, откинув одеяло. Человек перекидывал в длинных пальцах побрякивающие не то бусы, не то четки. Длинные волосы падали ему на лицо.

— Тадеуш? – не очень уверенно спросила я, щурясь на гостя. Сама мысль была абсурдна – откуда взяться охотнику в покоях жены лорда.

— Сама такая, – весело отпарировал человек. Меня нервировало, что не видно лица. – Ты знаешь, что отряд вернулся? – Голос казался смутно знакомым. – Просыпайся, давай. Тебе, может, кофе принести?

— Чего?.. – отчаянно соображала я. – Какой отряд?

— Ну, ты ку-ку. – Ночной гость, протянув руку, постучал меня согнутым пальцем по лбу. – Не проснулась, что ли, еще? Там Огнецветка разоралась – а я не знаю, чем ее кормить. Вставай, соня!

Я вздрогнула и распахнула глаза – светло. В окна лился тусклый осенний свет, уныло шелестел дождик. Никого не было рядом.

Встать не получалось, и я со стоном плюхнулась обратно, едва приподнявшись. Боль резала тупым зазубренным ножом. Я приподняла край одеяла и тут же скривилась от резкой вони болезни, крови и воспаления.

Дверь приоткрылась, впуская Растмиллу, и я зачем-то притворилась спящей.

— Осторожно! – прошипела кому-то женщина. – Остолопы… – Я ощутила, как прохладная мягкая рука легла на лоб.

— Жара нет. – Голос был мужской, незнакомый. – Вы за этим меня гнали через тридевять земель в такую погоду?!..

— А я вам говорю, лихорадка была у ней, – упрямо пробурчала Растмилла. – И жар. Тока, пока вы сюда ехали, ушло оно. Сегодня утром.

Четкий шаг по паркету.

— Останьтесь. Болезнь может вернуться. – Дольгар. Незнакомец с холодными руками что-то прошушукал, и вся эта толпа вышла. Дверь с легким стуком затворилась, и я приоткрыла один глаз. Комната опустела.

Полчаса спустя заглянул шут. Подошел ко мне и совершенно спокойно, будто не впервые это делает, развернул на прикроватном столике льняное полотно. Остро запахло травами, булькнула пробка. Я учуяла спирт. Руки Патрика – изувеченные, с будто бы выкрученными суставами – неожиданно сноровисто отмерили тинктуру, смастерили компресс с травами. Но когда я сквозь приоткрытые веки разглядела в этих руках самодельную спринцовку – удивление разыгралось окончательно.

Шут ловко приподнял край одеяла, затем подол моей рубахи, и я едва удержалась, чтобы не дергаться, ощутив между ног чужие руки – удержало приобретенный за время замужества рефлекс только понимание, что меня на этот раз не насилуют, а лечат. Боль отступила. Патрик наложил свежий компресс, небрежно сунул опустевшую спринцовку в сумку, вместе со старыми бинтами, и потрепал меня за плечо.

— Просыпайся, княжна.

Я захлопала ресницами. Зачем он мне помогает, интересно? Зачем возится?.. В губы ткнулся край ложки, и я послушно выпила микстуру.

— А… – голос сорвался, и я откашлялась. – А сколько времени, Патрик?

— Сейчас два часа дня. Доброе утро!

Я хотела сесть, но побоялась, что вытечет лекарство.

— Это я со вчерашнего вечера сплю? Дольгар, наверное, злится, что я дезертировала с ужина.

— Ага. – Патрик присел рядом. – А также за завтрак, обед и полдник.

— Что?! – Я, все-таки, попыталась вскочить, но рука шута неожиданно властно надавила на плечо, заставляя лечь обратно, и я подчинилась. – Это сколько же я валяюсь?

— Три дня. Дольгар послал за врачом, но дороги развезло, и он только добрался. А ты все это время была без сознания. Ниллияна от тебя ни на шаг не отходила. Сейчас она спит. – Шут засмеялся. – Хорошо, что Растмилла приготовила много снотворного.

— Растмилла? – все-таки приподнялась я. – Так, мне не показалось… а чего она? Зачем?

Патрик удивленно поглядел на меня и сменил позу, вытянув ноги.

— Все видели, что тебе плохо. Вот и решили помочь. Это же очевидно.

Я откинулась на подушку. Пробормотала:

— Зачем рисковать… вам же влетит…

Шут улыбнулся.

— Конечно, влетит. Если Дольгар узнает. А кто ему скажет?

— А вы, Патрик? Лично вы – зачем мне помогаете?

— Потому что тебе нужна помощь. – Шут перестал улыбаться и вздохнул. – Чего ты расспрашиваешь?

— А того. Если бы Дольгар заболел – вряд ли вы стали бы с ним так же возиться.

— А если бы я с тобой не возился – этот коновал пустил бы тебе кровь, напоил белладонной, и добил окончательно, – парировал шут. Мне от этих слов сделалось как-то плохо, и я невольно ухватила его за руку.

— Не надо! Вы уж, пожалуйста, меня не бросайте.

— Не брошу, – серьезно пообещал Патрик. – Только учти: если ты попытаешься сбежать или вздумаешь повторить подвиг Вилёнки – я не смогу тебе помочь.

— А что она сделала? – не выдержала я.

— Влюбилась. – Шут поднялся. – Ладно, княжна. Отдыхай. И помни: Дольгар – жестокий человек. А ты в его власти. Будь осторожнее, и перестань бегать по тюрьмам. – Он развернулся и вышел. А я так и осталась хлопать глазами. Они что, решили, что я втрескалась в Тадеуша?.. Это еще полбеды – слуги розгами не высекут, и на воротах не повесят. А вот, если то же самое подумает Дольгар – мне несдобровать. Как бы спасти охотника, чтобы не вызвать подозрений?..

К вечеру следующего дня, после пяти визитов Патрика с его лекарствами, боль окончательно утихла, а я так ничего и не придумала. Можно было воспользоваться оказией и прикинуться тяжелобольной, тем самым выиграв еще несколько спокойных ночей, однако наличие, хоть и средневекового, но медика, отметало такую возможность. И, когда недовольный врач объявил в присутствии мужа, что я могу вставать, пришлось заверить общество в своем выздоровлении. Правда, при первой попытке Дольгара возобновить супружескую жизнь, я невольно заорала – едва поджившие ранки дали о себе знать. К моему величайшему облегчению, господин брезгливо скривился, отпихнул меня и оставил дрожать и реветь, а сам ушел. Боль заставила скорчиться и так сидеть, дрожь все не проходила. Я злилась на эту слабость, но ничего поделать не могла.

Потом пришла Ниллияна и напоила теплым молоком. Но легче не становилось.

Гости уехали, и обеды сделались по-прежнему тихими, семейными – если можно так выразиться. Помимо прочего, замок напоминал мне болото – вязкое, утробно хлюпающее и зеленое. Оно затягивало в липкую жижу рутинной скуки, а снаружи свежий океанский ветер так и манил сбежать отсюда. Удерживали меня даже не стены – любые стены можно преодолеть. Удерживала меня судьба Тадеуша, да еще, разве что, странная, во многом нетипичная, дружба с Патриком. Я ловила себя на мысли, что без этих разговоров, без смелой, порой ошеломляющей, искренности шута мне будет здорово чего-то не хватать. Но со слугами я виделась все реже, а с мужем все чаще. Однажды Дольгар взял меня на конную прогулку. Оказалось, что я совершенно не умею держаться в дамском седле, зато вовсе без него держусь весьма неплохо. Тело без помощи разума избирало движения на уровне рефлексов. Я проехала круг на молодой и веселой серенькой кобылке и окончательно убедилась, что с лошадьми лажу гораздо лучше, чем с мужьями. Представитель последней категории замер посередине левады аки памятник, и смотрел на меня как на что-то очень неприятное. Затем махнул рукой и тронул коня, выезжая к воротам. Я распустила шнуровку на подоле платья, делая его шире, и поскакала следом. Серая кобыла бежала легко и изящно, будто вовсе не касаясь земли. В тот момент я с трудом подавила желание подобрать поводья, ударить ей в бока – и будь что будет. Убежать, уехать, улететь отсюда – на волю!.. Впрочем, Дольгар предусмотрительно выдал мне не очень резвую кобылу, должно быть, решил подстраховаться.

Дни ползли как червяки через дорогу, ленивые и медленные, и такие же вялые, похожие один на другой. Теперь я подолгу сидела не только в пустой комнате, но и в конюшне. Вообще, я заметила, что мне уютно в душной полутьме, в золотистой сенной пыли, среди сильных животных – упорно казалось, что можно спрятаться в денник, и лошадь защитит, убережет от любого Дольгара. Я, и, правда, забиралась к ним «домой», набивая карманы яблоками, морковкой и сухарями, и постепенно животные привыкли, и охотно пускали меня в гости. Однажды в грозу я даже уснула под бархатным боком серой кобылы. Звали ее поэтично – Берегиня. Лошадиное пофыркивание и глухое буханье копыт по дощатому настилу убаюкали меня. Здесь было уютно и спокойно. О том, что лошадь запросто могла меня раздавить, я как-то не подумала. А ночью пришел Варших, кинул в меня яблоком, чтобы проснулась, и отвел к Растмилле, отмываться от сена и навоза. Конюхи поначалу косились на меня, потом привыкли. А я с удовольствием ухаживала за лошадьми – большими, теплыми и бархатными лошадьми, от которых не приходилось ждать ни подлости, ни жестокости.

А потом началась война.

Она, как и любая неприятность, грянула внезапно, и никто не успел подготовиться. Я бы даже сказала, не война – мелкая стычка. Но по местным меркам это была, все же, война.

Вначале со стороны степей появился конный отряд. Потом слуги рассказали мне о другом лорде, который мечтал получить Дольгаровы земли, и я поняла, почему зарлицкий господин так спешил обзавестись потомством. Армии у него не было, зато он где-то раздобыл наемное войско и устроил соседу алаверды, а мы отсиживались в цитадели. Я наслаждалась одиночеством и старалась гнать от себя крамольные мысли – ехидный внутренний голос вкрадчиво нашептывал, как хорошо было бы, если б Дольгар не вернулся. Мне не хотелось желать человеку смерти, да и самого зарлицкого господина было жалко. По-своему его вполне можно было понять, а где понимание – там и оправдание. А за оправданием, в свою очередь, всегда следует жалость.

Несмотря на тот факт, что Дольгар так и не научился ладить с людьми, включая собственную жену, стратег он был весьма неплохой, в чем я не раз успела убедиться. Жизнь в цитадели так и катилась себе под горочку, постепенно набирая скорость, и даже редкие боевые вспышки не сбивали ее с намеченной траектории. А я начала потихоньку привыкать. Ко всему. К холодным вечерам, тяжести библиотечных книг, непривычным седлам. К двусмысленным шуточкам Патрика и загнанному взгляду юной Ниллияны. К ночным визитам Дольгара и болтовне со слугами. Человек, в общем, ко всему привыкает; мне казалось, что даже Дольгар ко мне привык.

И только сны одолевали все чаще, и только людей и событий в них становилось все больше. А я по-прежнему не слышала имен и не видела лиц. В какой-то момент я принялась записывать свои сны, чтобы хоть что-нибудь выяснить, но тут же стала их забывать, и бросила эту затею. Почему мое подсознание столь упорно противилось восстановлению памяти – оставалось загадкой, и логичной казалась версия Патрика. Что, если я, в самом деле, не хочу помнить?.. Сколько бы я ни ломала голову – ясности так и не возникало. И я постепенно смирилась.

Стоял морозный предзимний день, хлесткий ветер сшибал с ног, будоража темный океан и рассеивая в колючую пыль снежинки. Я, как обычно, сидела на подоконнике Вилёнкиной спальни, потягивая вино и закутавшись в одеяло, и наблюдала замковую жизнь. Дольгар вот уже несколько дней как уехал ссориться с соседом, и ничто не мешало моему одиночеству. Внизу, у ворот, как раз сменились часовые, когда дверь распахнулась, и в комнату, оскользнувшись на пороге, влетел встрепанный Варших.

— Госпожа Аретейни! – начал он, от волнения позабыв все наши уговоры. – Там… там вашего охотника из подвала выпустили!

— Тадеуш на свободе?.. – зависла я. Сердце ухнуло куда-то вниз. Не могли его просто так выпустить! Или Дольгар передумал?.. Надежда вспыхнула яркой лампочкой, и я вскочила. – Где он? Что говорят?

— На заднем дворе. – Варших с трудом переводил дыхание. – И вам следует поспешить.

Мы вихрем неслись по коридорам, и на все мои вопросы парень отвечал одно и то же – «скорее, госпожа». Я даже за «госпожу» не ругалась – не было времени. А на выходе Варших затормозил и отступил обратно в коридор.

— Ступайте, – сказал он. – Мне туда нельзя, еще увидят, что я не работаю, и высекут.

— Дольгар высечет, – согласилась я. – Благодарю тебя, Варших.

— Ага. – Парень как-то тоскливо поглядел на меня. – Ну, я пошел.

— Ступай. – Я придержала плащ у горла – фибула впилась под ключицу – и выбежала под снег.

От увиденного неприятно закружилась голова.

…Задний двор имел практическое назначение – на нем занимались стиркой, выгулом и кормежкой скота, здесь же находилась левада. Напротив псарни имелась тщательно огороженная территория, нечто вроде собачьей площадки, чтобы животные могли побегать и размять лапы в любое время.

Итак, по ту сторону решетчатой калитки нетерпеливо повизгивали собаки – голов пятнадцать. Кормили их редко, да все больше натаскивали – Дольгар любил на досуге поохотиться. Как на лисичек, так и на представителей своего вида. Собаки извелись, не в силах достать стоявших снаружи людей, среди них скалой возвышался здоровенный угловатый Ришцен – ни с кем не спутаешь. Он-то и держал за связанные за спиной руки спотыкающегося Тадеуша. Даже отсюда было видно, что охотник едва держится на ногах – еще бы, столько времени проторчать в подземелье. К тому моменту, как я опомнилась и обрела потерянный, было, дар речи, калитку быстро открыли, кнутом отогнав собак, и охотника втолкнули внутрь.

На какое-то мгновение мир, казалось, замер. Ветер, сумеречный снег, несколько человек на нетронуто-чистом белом покрывале. Глухое рычание.

А потом собаки бросились.

Мы сорвались с места все одновременно – я, Тадеуш и собаки. Охотник споткнулся и растянулся в заиндевевшей грязи, Ришцен со товарищи заржали и полезли на лежанку дров для лучшей видимости, а я, на ходу скинув плащ, чтобы не мешал, не помня себя, даже не осознавая, что я, собственно, делаю, кинулась на выручку.

Разум работал как-то странно на тот момент, и не знаю, работал ли он вообще – осталась только одна мысль: спасти человека. В два прыжка одолев расстояние между нами, я дернула Ришцена за рукав.

— Ты что делаешь?! – Я, наверно, все еще не до конца осознавала, на что способны люди, и считала, что это какая-то ошибка. – Они же его сейчас загрызут!

Тадеуш вскочил, побежал, хромая и цепляясь за ограду, собаки играли – вертелись вокруг, хватали зубами за руки и одежду. Они привычно загоняли жертву. Вот только веселья хватит ненадолго – жертва им попалась слабенькая.

Солдаты заржали вдвое громче.

— Ути, княжна! – Ришцен издевательски поклонился. – Не для ваших нежных глазок!

— Ты идиот? – Я увернулась от протянутой руки. – Он погибнет!

Сквозь хохот и непристойные шутки, сквозь восторженный собачий лай и визг, я едва слышала собственный голос, однако Ришцен, кажется, обладал превосходным слухом.

— Какая досада!.. – Смех взвился новой волной.

— Его все равно собирались казнить, – добавил кто-то. Я ощутила, как меня охватывает бешенство и бессильно сжала кулаки.

— А ну, прекратите эту мерзость! Отзовите собак!

Ришцен аж завизжал от смеха.

— А то – что?! Мужу своему расскажешь?!

— А и расскажу! – Я чуть не плакала. Они так плотно столпились, что, захоти я прорваться к калитке, пришлось бы кинуть гранату. – Пользуетесь отсутствием Дольгара для мерзких развлечений? Я – свидетель, и я все расскажу!

Ришцен резко оборвал хохот.

— Расскажи, княжна из-за моря. – Холодные голубые глаза впились в меня. – Мы тоже подтвердим. Это же ты решила избавиться от него, чтобы твой муженек его не мучил за твои провинности. Это же ты захотела быть свободной. А мы не успели тебе помешать.

Злость ярко вспыхнула и – выгорела после этих слов, оставив холодную ярость.

— Кто ж это придумал? – спокойно спросила я. – Врацет?

— Врацет и не знает. – На какое-то мгновение Ришцен растерялся. – Это я придумал.

— Ложь. – Я обернулась на остальных. Те молчали. – Ты слишком глуп для этого. И слова это не твои. Отдай ключи! – Я, примерившись, резко вскинула руку и ударила его в запястье – пальцы рефлекторно дернулись, позволив мне выдернуть связку ключей. Не дожидаясь, пока солдаты опомнятся, я бегом пустилась в обход, к двери в псарню.

— Да пусть бежит, – сказал кто-то. – Толку ей от этих ключей…

Обледеневший замок холодом обжигал пальцы. Наконец, дужка щелкнула и степенно посторонилась, замок повис. Я обеими руками подняла засов и, пригнувшись, оказалась в душном тепле псарни. Светлым прямоугольником впереди маячил выход на площадку. У входа висел кнут, который я и прихватила, вылетев наружу. Собаки неслись полукругом, хватая жертву за штаны.

— Тадеуш! – Я кинулась наперерез. – Сюда!

Охотник не услышал, и я, не задумываясь, врезалась во всю эту свалку, щелкая кнутом по ногам и ухитрившись перехватить Тадеуша за руку. Одна из собак вцепилась в подол – черт, ненавижу эти тряпки – но, к моему счастью, старенькая ткань, годы пролежавшая в сундуке, легко треснула, отчего гончая смешно шлепнулась на зад с куском платья в зубах. Следующая собака куснула за ногу, я отогнала ее кнутом и потащила охотника в сторону калитки. Он едва не падал. Я перекинула его руку через свое плечо – не задумываясь, как таскают тяжелораненых и, согнувшись под тяжестью, продолжила путь.

— Ты чего? – опомнился Тадеуш. По грязной рубахе поползли кровавые пятна, но он все еще переставлял ноги, хоть и с трудом. – Ты откуда?

— Из замка, - прохрипела я и невольно вскрикнула – одна из собак надумала укусить всерьез. И получила от Тадеуша сапогом в морду, заскулила, осталась позади. Солдаты что-то кричали, громче всех кричал Ришцен, а потом я услышала голос Патрика. В какой момент мы буквально вывалились из калитки – я так и не поняла. Солдаты молча смотрели, как я помогаю Тадеушу подняться, а шут загоняет собак обратно и закрывает калитку. Лай стоял такой, что уши закладывало.

— Ты зачем? – снова прохрипел Тадеуш, отирая кровь с лица. Я свалилась наземь и закрыла глаза. Навалилась свинцовая слабость.

— Они бы тебя насмерть загрызли. А эти ублюдки смотрели бы.

— Ну, теперь попробуйте толкнуть версию с чужой инициативой, кретины. – Я ощутила, как жесткая ладонь Патрика резко касается щек. – За княжну вам попадет!.. Вставайте, миледи. А вы – отведите парня к врачу, чего встали!

— Не бойтесь, госпожа княжна. – Растмилла?!.. – Ох, горе-то какое… вы не ранены, госпожа княжна?..

— А вот эта кровь, по-твоему, чья?.. Пусти, я жгут наложу.

— Что теперь будет?..

— Ты зачем, Аретейни?..

— Да уведите его уже!

— Идемте. – Растмилла осторожно подняла меня.

— Да я в порядке. – Я только теперь осознала, что правая нога чуть выше колена и левая рука пульсируют болью, попытавшись сделать шаг и взять Растмиллу под руку.

— А ты чего раскомандовался, урод?!

— А вы своим умишком не додумаетесь, потому что.

— Чего-о?!..

— Того. Руки убери, дубина. Незаменимых питекантропов с цепами не бывает. А вот, незаменимые шуты – очень даже.

— Что здесь происходит? – Олькмер пришел! Я даже выпрямилась и шагнула вперед.

— А мы тут… эта…

— Я расскажу.

— А тока вы ей…

— Молчать, – спокойно оборвал командир. – Рассказывайте, госпожа. Я слушаю.

— Они хотели Тадеуша собаками затравить, – громко и четко сообщила я. Олькмер нахмурился.

— А вы почему в таком виде?

— А она меня спасала, – ответил вместо меня охотник.

— Молчать, – повторил Олькмер. – Вы, правда, его спасали?

— Ну, да, – удивилась я. – А что мне еще оставалось делать?

Повисла пауза. Даже Ришцен испуганно, как мне показалось, молчал.

— Идемте, госпожа.

Я позволила Растмилле и Патрику себя увести, оставив группу людей, молча стоявших под колючим снегом, и гончих в полном разочаровании.

Мы добрались до входа в донжон и принялись подниматься по лестнице.

— За что они его, хоть? – вздыхала Растмилла, а я стискивала зубы, стараясь не застонать, а потому все никак не могла ответить.

— За то, что могут, – резонно заметил шут, который нес факел.

— Вот, попадет им от господина…

— Пока что, им попадет от Олькмера. А там уже, глядишь, и Дольгар вернется. И добавит острых ощущений.

— Ох, Высшие…

Когда раны оказались промыты и перевязаны, а волосы просохли, на дворе уже окончательно стемнело. Можно было надеяться, что Олькмер не допустит кровавых развлечений, но я все равно переживала за Тадеуша. В подвале раны, вообще, имеют свойство плохо заживать, а ран на нем хватает.

Совершенно позабыв о своих собственных ранах, я неосторожно повернулась, и повязка на руке пошла расплывчатыми пятнами. Должно быть, я успела привыкнуть к боли, но двигалась опять с трудом, и пришлось обреченно усесться на постель. Беспокойство грызло, как голодная крыса. Сколько я уже здесь?.. И до сих пор не могу выбраться. А если Дольгар таки осилит создание новой жизни, я окажусь прикована к цитадели окончательно – не побегу же я зимой в неизвестном направлении с маленьким ребенком на руках.

От кровопотери, или от пережитого страха, сделалось холодно, и я завернулась в одеяло.

Подведем итог. Я застряла, и, похоже, надолго. Как только будущее дите вырастет, Дольгар наверняка найдет способ аккуратно убрать меня, так же, как и убрал в свое время Вилёнку, под любым благовидным предлогом. Впрочем, за предлогами далеко ходить не надо – теперь, когда я еще и кинулась у всех на глазах спасать Тадеуша, ему грех будет этим не воспользоваться. В общем, ломать голову зарлицкому господину не придется.

А вообще, где я, черт их всех побери?..

Стемнело, Ниллияна принесла ужин. Рыба, хлеб и тушеные овощи, я снова поймала себя на мысли – хорошо хоть, без мяса. Первое впечатление, самое сильное, сделало из меня, похоже, вегетарианца.

«Парня надо суду предать…»

«А может щас их?..»

«Провинишься – отрублю ему руку…»

Я покосилась на поднос; есть не хотелось.

— Вам надо восстанавливать кровь, госпожа. – Голосочек девушки – тоненький, тихий, дрожащий, словно дымкой таял в холодном воздухе. – Вам нехорошо? Может, позвать Варшиха, очаг растопить?

— Я сама, не надо никого звать. – Тело налилось свинцовой тяжестью. – Ниллияна… а в кого влюбилась Вилёнка?

Девушка вздрогнула. Большие блестящие карие глаза в тусклом свечном свете казались черными озерами. Тонкие руки вздрогнули и едва не упустили кружку.

— Нам нельзя об этом говорить… простите, госпожа.

— Угу, я так и думала. Ты ступай, отдохни. Чего ты все бегаешь…

— Слушаюсь, госпожа. – Девчонка поклонилась, а я ни с того, ни с сего взорвалась.

— Я не приказывала!

Она замерла, будто покорно ожидая удара. Я решительно откинула одеяло, сцепив зубы, и встала.

— Сядь. – Отчего я потеряла самообладание? Служанка ведь ни в чем не виновата. Ни в моем нахождении здесь, ни в издевательствах над пленниками. Ни в чем!

Ниллияна плюхнулась на пол, запрокинув голову и не отрывая от меня взгляда. Злость душила, я принялась ходить туда-сюда.

Не виновата. Ни она, ни Растмилла, ни Патрик – никто из них не виноват в этом паскудном укладе. И я тоже не виновата. Мы все – жертвы обстоятельств. Покорные, как скоты, послушные жертвы. На нас и кнута не надо. Довольно прикрикнуть, довольно спустить гончих – и вот уже из нас можно рабов лепить.

Вот, черт… я, похоже, с ума схожу в этой тюрьме.

Дыхание все еще сбивалось.

— Ниллияна. – Я опустилась перед ней на колени, и теперь мы обе сидели на ковре. – Как ты думаешь, что с нами будет? Если Дольгар не сможет их победить.

Она сглотнула, но не отвела глаз, в которых дрожали слезы.

— На… – голос сорвался. – Нас продадут, наверное. Или уведут в другой замок.

— А ты хочешь в другой замок? – Взгляды будто сцепились. Ниллияна покачала головой.

— Нет, не хочу, госпожа. Наш господин добрый. Он ни на кого не нападает. А того господина мы не знаем, какой он человек.

— Они все – не люди, – пробормотала я.

— А кто же? – удивилась Ниллияна.

— Упыри.

— Что-о?!.. – И без того огромные, глаза девушки распахнулись. Я прикусила язык.

— Да не в буквальном смысле упыри! Я фигурально выразилась… э-э… ну, понимаешь, вроде как, в переносном значении… Ниллияна… – Поздно. Девчонка затряслась как осиновый лист и вцепилась в оберег на груди. – Дольгар живой, – скорбно растолковала я, жалея, что вообще тронула средневековые суеверия. – Точно живой.

Девчонка затравленно оглянулась. Хоровод дерганых теней создавал зловещее впечатление.

— А… а упыри где?

— Там, – брякнула я, неопределенно крутанув здоровой рукой в воздухе. – На кладбище.

— Где? На складе?! – подскочила Ниллияна. Ах, да, у них же тут раннее средневековье. Покойников наверняка сжигают.

— Да это не у нас, – совсем уж туманно пояснила я. – А за морем…

Не убедила. Пересохшие губы Ниллияны что-то быстро зашептали. Должно быть, обережный заговор.

— Не бойся, – покровительственно сказала я. – Упыри огня не выносят, а у нас тут свечи повсюду горят. – Ну, кто меня тянул за язык?!.. – Слушай. – Я подвинулась ближе и обняла девушку за плечи. Та притихла. – Ну, перестань дрожать. Я не хочу, чтобы ты меня боялась… и упырей тоже. Я сорвалась. Прости меня. Ладно?

Повисла тишина, только шумел ветер. Девушка казалась хрупкой, как маленький теплый котенок. Длинные волосы рассыпались по худым плечам, и по ним соскальзывала рука. Сколько ей лет? Тринадцать, четырнадцать? Совсем еще ребенок. А какой была я в ее возрасте?..

— Ну, так что? Мир?

Девушка вскинула блестящие глаза. В том момент мне особенно остро захотелось сбежать отсюда. Прихватить ее и сбежать – куда глаза глядят. Не тот мир, не те возможности… На дорогах куда опаснее, чем в замке, да и кому мы, вообще, нужны. Раненая женщина и зашуганная девчонка.

— Вы меня не накажете, госпожа?

Я глубоко вдохнула и мысленно сосчитала до трех. Сказать ей, что никто не имеет права ее «наказывать»?.. Не поймет.

— За что? – прикинулась я шлангом. Поставь собеседника в тупик, сбей с проторенной дорожки – безотказная тактика. Ниллияна потупилась.

— Ну… я вас рассердила…

— Не ты, а Ришцен, ублюдок. А ты не при чем. Ясно?

Кажется, она повеселела. Во всяком случае, расслабилась и доверчиво прижалась ко мне.

— Я тебя с собой заберу. – Быстрый шепот бисером рассыпался с губ, плясали нервные ночные тени. Я неотрывно глядела на пламя в очаге и гладила растрепанные волосы. – Обязательно заберу, вот увидишь. Я найду способ вернуться домой, и увезу тебя туда, где ты будешь в безопасности.

— А ну, прекрати это. Немедленно!

— Патрик?.. – вскинулась я. Звенящая сталь, такая непривычная в обычно мягком голосе шута, заставила меня вздрогнуть. – Я не слышала, как вы вошли.

— Это я понял. – Он стоял вполоборота, в обманчиво-спокойной расслабленной позе, точно собирался с нами драться. Тени хищно отплясывали на лице, оставляя неровные кляксы рыжего света – будто кровь. – Вставайте и одевайтесь, быстро.

— В чем дело? – Я послушно поднялась, припав на укушенную ногу. Таким я его еще не видела ни разу. В меня швырнули моим же плащом. Я машинально поймала его, вопросительно глядя на Патрика. Тот, в свою очередь, критически оглядел меня, затем и Ниллияну. И вдруг – выхватил из поясных ножен длинный нож.

— Обрежьте платья.

— Мы уходим? – Теплая от чужой руки рукоять надежно легла в ладонь. Платье было жалко.

— Не хватало еще в них запутаться.

Хорошо, половину оторвала собака. Ткань поддалась легко – старенькое сукно и тонкий лен рубахи.

— А Дольгар где?

Патрик наблюдал за нами, и было видно, что снизу, да еще одним только глазом это делать нелегко. Я в который раз подавила непрошеное чувство неловкости.

— Внизу, на дороге. Отбивается от засады.

— Отобьется?.. – засомневалась я, передавая нож Ниллияне. Та испуганно отскочила, пришлось резать ее подол самостоятельно. Девчонка тихонько всхлипывала. Ее нож в моей руке пугал, или неизвестность?..

Шут кивнул.

— Вполне. Но он задержится.

— А мы?

— Пока твоего мужа отвлекают – несколько товарищей в черном перебежками двинулись в сторону цитадели. Как ты думаешь, они к нам колядовать пришли?

Я даже замерла, повернувшись к нему.

— Да ну, нет… это же замок, Патрик. Замок! Сюда так просто не пробраться.

— Похоже, они считают иначе. – Шут усмехнулся. – Проберутся и откроют ворота. Или колодцы отравят.

Я лихорадочно соображала. Дольгар, которому не играл на руку численный перевес противника, отозвал на бой почти всех своих солдат, оставив в крепости горстку глупых увальней, вроде Ришцена, и тем самым лишая ее и без того, ничтожной, защиты. Для владельца лакомых территорий ему следовало подумать о безопасности. Почему он этого не сделал? Надеялся на крепкие стены?

Цитадель стоит на утесе, внизу широкая река, рядом корабельный лес – идеальное место. Лучше не придумаешь. Ее легко защищать, она способна выдерживать осаду долгие месяцы. И чтобы взять ее, нужно просто выманить хозяев наружу, что и сделали дорогие соседи, причем, сделали мастерски. Спалили парочку деревень, перебили немного крестьян, обстреляли замок горящими стрелами, учинив небольшой саботаж, и ушли домой. А Дольгар, как собака по кусочкам мяса, потащился следом. Попался в расставленную ловушку… Ох, и вряд ли. Не с его умом в мышеловки лезть. А если посмотреть с другой стороны?

Деваться ему было некуда – или защищать своих крестьян и приструнить обнаглевшего врага, или отсиживаться в крепости, пока не потеряет все. Не так уж хороши его финансовые дела, чтобы содержать крепкую армию? Что ж, вот и оставалось рискнуть. Поставить на карту последнюю возможность победить.

Смелый и решительный поступок. Единственное, что поможет сохранить не жизнь – так, хотя бы, достоинство.

Молодец, господин.

Ну, а нам что делать?

Я бессильно уронила руки, опустившись на кровать. Пробормотала:

— У нас проточные колодцы…

— В любом случае, я не хочу рисковать непричастными к этому конфликту жизнями. Вас надо спрятать, и как можно скорее. Идем.

Патрик шел впереди, мы с Ниллияной старались не отставать. Миновали коридорчик, спустились по лестнице, прошли по темной галерее, и снова оказались в начале коридора.

Ниллияна вскрикнула, мы резко затормозили. Навстречу ловкой тенью метнулась фигура, вся в черном. Даже лицо до самых глаз закрывал черный платок. В руке незваный гость сжимал легкий арбалет.

Одну мучительно долгую секунду висела гробовая тишина. Затем черный вздрогнул и – без единого звука повалился на пол.

Патрик шагнул вперед, наклонившись, выдернул из глазницы убитого длинный метательный нож. Вытер о рубаху покойника – тело все еще дергалось, подчиняясь остаточным рефлексам, с шорохом задевали пол мягкие сапоги. Процедил сквозь зубы:

— Слишком долго болтали.

Мне пришлось прижать Ниллияну, чтобы не закричала. Девчонка и без того зажимала рот сразу двумя руками.

— Пошли, – обернулся Патрик, перешагивая через мертвое тело.

— Ловко вы его, – призналась я. – Я даже не заметила.

Шут обернулся.

— Одним глазом целиться легче, княжна.

Все б ему шуточки… профессиональная привычка, наверное.

У меня окончательно разнылись раны, и разговаривать не хотелось. Мы бежали, а коридоры и лестницы казались бесконечными. Наконец, спустились в подвал.

— Факел, – коротко велел Патрик. Я на ходу выдернула факел из кольца. Сам бы он не дотянулся.

Винтовая лестница привела нас в обширное помещение с низким потолком, длинное и широкое, оно терялось в темноте. Здесь царил душный холод, он будто сочился вязкими струйками из древних камней, проникая в тело. На ближайшей стене хищно поблескивало многочисленное оружие. Были здесь мечи, цепы, ятаганы, ножи, кинжалы, длинные копья и сулицы, похожие на мультяшные мины булавы и легкие сабли. Чуть ниже, составленные в ряд, теснились щиты.

Патрик уверенно провел нас в сторону от всего этого оружейного великолепия и показал с виду ничем не примечательный кирпич в стене. Кирпич как кирпич, не хуже и не лучше других.

— Нажмете на край. Откроется проход. Только сделаете это сразу после того, как сюда начнут ломиться. Заметят, куда вы ушли – добьют поодиночке. Все ясно?

— Угу. – У меня закружилась голова, и я сползла по стенке. – А вы, Патрик?

Шут усмехнулся. Опять этой холодной, незнакомой усмешкой.

— А у меня еще три ножа. За меня не беспокойтесь.

— Нет уж. – Какого черта мне отсиживаться в безопасности, пока другие дерутся?! – Я тоже могу сражаться. Я пойду с вами.

— Прекрасная мысль. – Патрик шагнул ко мне – и вдруг стальные пальцы впились в рану на кисти. Я захрипела, согнувшись, боль взорвалась, ослепила. – Берите что полегче, миледи. – Пока я пыталась снова вдохнуть, шут с издевательским поклоном протянул мне сулицу. – Удержите?

— Вы с ума сошли! – вскинулась я, стараясь не разреветься. – Зачем так делать?! Больно же!

— Выйдешь отсюда – еще больнее будет. Правда, недолго.

— Да вы мне опять рану разодрали! – На повязке проступили красные пятна.

— Это тебя ненадолго задержит. Достаточно, чтобы я успел закрыть дверь снаружи, и ты не кинулась в бойню, – невозмутимо пояснил шут.

— А я кинусь! – попыталась я вскочить и тут же упала обратно. Обида душила слезами, и я совершенно позорно расплакалась, усевшись на холодном полу. – Ну, что вы за человек… Вы – мой единственный друг здесь, зачем вы так?! Зачем оставляете в подвале, а сами лезете в драку?! А если вас убьют?!

Патрик, развернувшийся, было, к выходу, замер, будто его оглушили мои слова. Голос прозвучал тихо и твердо.

— Затем, что не хочу, чтобы убили тебя.

Я разревелась окончательно. От ран била дрожь, и одолела слабость. Он совершенно прав – куда мне драться… я и двух минут не продержусь. Глупая, ненужная храбрость. Безрассудство.

Я съежилась, обхватив колени руками – бесполезное копье звякнуло об пол.

— Замки… рыцари… прям, сказка…

— Верно. – Патрик не обернулся. – Да только не наша сказка. Прощай, княжна из-за моря.

— Прощай… – прошептала я закрывшейся двери. Ниллияна больше не плакала. Она просто сидела, затаившись. Потом погладила меня по плечу.

— Зачем он нас спасал?

Я вздохнула и вытерла слезы. Нечего реветь, у меня тут ребенок, которому хуже, чем мне.

— Потому что он наш друг. Друзья всегда спасают.

— А если придут?..

— Упыри? – Я улыбнулась. – Тогда мы сбежим от них через подземный ход.

Факел заискрил, догорая. Вскоре и он погас – нас окутала темнота. От холода онемели пальцы; я обняла Ниллияну обеими руками, и так мы и сидели, прижавшись друг к дружке и стараясь согреться.

А утром за нами пришел окровавленный, уставший и шатающийся Дольгар.

— Все в порядке, – сказал он и вскинул ладонь, опираясь о стену. – Можете выходить.

Ришцен гордо расхаживал по крепостной стене, держа руку на перевязи. Дольгара одолела лихорадка, и он слег надолго, Ниллияна чуть-чуть осмелела, ну, а Патрик, перебивший своими ножами всех диверсантов, сменил оружие обратно на лютню и шутил, как ни в чем не бывало. Что касается меня, то я ухаживала за мужем, а он, в свою очередь, упрямился и ругался. Но меня не так-то просто было отшить.

— Ешь, – пихала я ему в рот ложку с супом. Благоверный мотал головой и весьма изысканно матерился. – А я говорю, ешь. На тебя смотреть страшно.

— Слушай, – сдался, наконец, господин, – у тебя что, других дел нет? Оставь меня в покое.

— Сейчас, – живо согласилась я. – До покоя осталось полтарелки. Еще полтарелки – и полный покой. И постельный режим.

Дольгар вздохнул и покосился на меня.

— Чего ты возишься со мной, как с маленьким?

— Ты раненый. Ешь.

— Ты тоже, – резонно заметил господин.

— Я легкораненая.

— Вот, только встану… – принялся грозиться Дольгар, как всегда, когда речь заходила о живодерских выходках Ришцена.

— Будешь хорошо есть – обязательно встанешь, – заверила я, впихивая в него остатки супа. – Ну, свершилось! Теперь лекарство.

— Это еще что такое? – подозрительно шарахнулся Дольгар от горшочка в моих руках.

— Это мне Растмилла дала. Она чудесный фармацевт.

— Кто?..

— Травница, – спохватилась я. – От ее мазей любые раны моментально заживают. – Слуги пользовались этой мазью для заживления ран от розог и плетей, но не выдавать же важные секреты. – Мои почти зажили. Не дергайся!

— Ты меня и так зашила, как рубаху…

— Ничего, не развалишься. Так раны быстрее срастаются.

— Ты хочешь сказать, что это нормально – когда в боку нитки?

— Лучше нитки, чем дырка, – парировала я, разматывая полотно. – Ну, вот, пора снимать швы.

— Все?!

— Нет, только внешний. – Я осторожно потрогала рану пальцем. Отеки спали, кожа побледнела и была прохладной. Я смочила тряпочку в горячей воде и принялась смывать застывшую сукровицу с остатками мази.

— Лучше бы позвали лекаря, – задумчиво проговорил Дольгар.

— Он бы из тебя остатки крови выпустил. Так не больно?

— Да нормально все!

— Вот и не ори, я не глухая.

— Врезать бы тебе…

— Смотри, обижусь и нервы вместо ниток повыдергаю.

— Ну, только встану…

— Слышала уже.

— Это еще что такое?!

— Да не ори ты, сказала! Пинцет.

— Зачем?

— А нитки мне, по-твоему, зубами тащить?

— Может, и так сойдет…

Я уставилась на него.

— Вот, сколько тебя знаю… в жизни бы не подумала, что ты такой мнительный.

— Я не мнительный, – смирился Дольгар. – Просто твой пинцет на пыточный инструмент похож, а мазь какой-то гадостью воняет.

Я пожала плечами и понюхала мазь.

— Это не гадость, а чистотел. Это ты еще аппарат МРТ не видел…

— Буквы в нехорошее слово складываются.

— Все гораздо прозаичнее… – Обрывки ниток дохлыми червячками падали в таз. Когда же этот дождь кончится…

Я вздрогнула. Длинный рваный порез от живота к ребрам, черные шелковые нитки. И пинцет в моих руках. Ничего, надолго он нас не задержит. Рана пустяковая.

— Аретейни!

— А?..

— С тобой все нормально?

— Д-да… – выговорила я, принимаясь за работу. – А в чем дело?

— Ты пялишься в пустоту.

— Ну… – Видение растаяло, померкло. – У тебя бывают сны наяву?

— Ты, вообще, здорова? – поинтересовался Дольгар, передавая мне мазь.

— Относительно, – брякнула я. – И ты поправляйся. А то совсем твои головорезы распустились.

— Кто, Ришцен? – Дольгар активно помогал мне бинтовать. В общем, он был неплохим пациентом. – Я приказал Олькмеру за ним проследить.

— А ты все равно поправляйся. А то зима уже. Холодно валяться.

Зарлицкий господин приподнялся и сел. Это ему удалось с трудом – он задыхался, на лбу выступили капельки пота. Поглядел на меня.

— Я думал, ты меня ненавидишь.

Я удивилась.

— Ненавижу? С чего ты взял?

— А как же иначе.

Я, задумавшись, пожала плечами.

— Может, поначалу. А сейчас… ненависть – слишком сильное чувство. Не люблю, не хочу, местами не уважаю – да. Но чтобы ненавидеть… нет. Не за что.

Он, казалось, растерялся. Потом сказал совсем не то, что я ожидала услышать.

— Я рад, что мы друг друга поняли.

Я распахнула глаза. Разумеется. Я привыкла видеть его этаким бессердечным, жестоким и на весь мир озлобленным. А на деле – никому не хочется лишний раз трепать себе нервы. И Дольгар не исключение.

Соседи были научены уму-разуму, Дольгар вгрохал в наемное войско последние деньги, и настали голодные времена. Если в доиндустриальной эпохе голодное лето или голодная осень – полбеды, то голодная зима уже проблема посерьезнее. Все обитатели замка, включая собак и лошадей, непрестанно мерзли и чихали, и похудели вдвое. Я перешила Вилёнкины платья, собаки по вечерам выли особенно тоскливо, а Дольгар хронически пребывал в дурном настроении. К концу декабря забили последнюю корову. По вечерам Патрик учил меня метать ножи, а дни я теперь просиживала в замковой библиотеке, либо в своей комнате с каким-нибудь рукоделием – Вилёнкины покои теперь могли запросто служить рефрижератором. Часто компанию мне составляли Варших или Ниллияна, и я потихоньку учила их читать и писать. Варших делал успехи, а Ниллияна… Ниллияна зато прилежно училась. Мне казалось, что она грустит о чем-то, и мысли ее не здесь.

Заделать наследника Дольгар так и не смог, и поэтому злился. А я опасалась, что он решит подыскать себе новую жену – все-таки, живой леди быть лучше, чем просто трупом. А может, он меня все же отпустит, и я вернусь домой?

Так я ему и сказала.

— А куда это – домой? – немедленно заинтересовался господин, глядя на меня поверх кружки с глинтвейном. Я пожала плечами.

— А я поищу. Знаешь… побродяжничаю немного. Откуда-то же я взялась.

— Зимой?

— Ну… ты ведь одолжишь мне двух лошадей и палатку? – не то в шутку, не то всерьез уточнила я, а Дольгар, соответственно, засмеялся.

— Пошутить ты умеешь! – сказал он. – Может, составишь компанию нашему Патрику?

— Ага, – поднял голову от грифа лютни шут. – Будем ансамблем выступать.

— А ты точно никакие травы не пьешь? – подозрительно спросил Дольгар. Я поперхнулась квасом.

— Что?.. Противозачаточные, что ли? Думаешь, я хочу, чтобы ты меня убил, как Вилёнку, за бесполезностью?

Вот тут вышел просчет – Дольгар вспылил.

— Я ее не убивал! – рявкнул он.

— Ты сам сказал! Ну, или намекнул, как мне тогда показалось, – пустила я в ход последний козырь, и господин осекся. Во всяком случае, он сел обратно на скамью и, вместо того, чтобы продолжить на меня орать, мрачно бросил:

— Глупая баба.

Он врал. Конечно же, он врал. У людей, которых поймали на лжи, особенный взгляд. Глаза не бегают, не блестят, и не прячутся. Они попросту стекленеют. Застывают, только не как лед, а как ломкое прозрачное стекло. Вот, и у Дольгара сделался стеклянный взгляд.

— А по-моему, ты слишком много пьешь, – предположила я. – Надо бы алкоголя поменьше.

— Будешь меня поучать – я тебя научу молчать, – дежурно пригрозил господин, который за месяцы супружеской жизни успел привыкнуть к моей наглости.

— Тебе будет скучно без моих поучений, – привычно перевела я его со злости на веселье и загрустила окончательно. Дольгар принялся дразнить куском хлеба голодную собаку.

— Это колдовство, – вдруг выдал он. – У тебя же были дети.

Я, с трудом подавив улыбку после таких предположений, удивилась.

— А ты откуда знаешь?

— У тебя тело женщины. Что я, не отличу? Ты как минимум, трех грудью кормила. Чего ж еще одного не рожаешь?

— А ты старайся лучше.

— Убью!

— Или заколдуешь.

— Напрасно вы смеетесь, княжна, – тихо ввернул Патрик. Я удивленно обернулась к нему.

— Ты что, тоже в колдовство веришь?

Шут сменил тональность.

— Скажем так: я не скептик.

И ты, Брут, подумала я. С ума с ними сойдешь. То упыри, то колдуны. Того и гляди, на костре кого-нибудь сожгут. И бирюльки эти обрядовые – мечта Плюшкина. Один только венчальный браслет чего стоил. Проклятая железяка морозила запястье, по ночам впивалась куда придется, мешала шнуровать рукава и надевать перчатки, сползала на кисть, сбивая всю балансировку при метании ножа, вымазывалась в липком тесте при готовке, оставляла темные полосы на вышивании. И это еще далеко не все тридцать три проблемы – слуги нервировали особенно. Туда не ходи, так косу не плети, с той ноги не ступай, нос так не вытирай, шаг в сторону расстрел. Чтобы забеременеть я обязана таскать на себе колючую солому, заматывать портянки строго определенным образом, изображать обкурившуюся вереска фею, вытанцовывая на снегу под луной, сыпать пшено, пихать в кровать и промежность разные посторонние предметы, и прочая, прочая, прочая. А на деле – взять бы у Дольгара анализ семенной жидкости и посидеть денек над микроскопом, а не мучиться всей этой ерундистикой.

— Да ну вас всех… темнота средневековая… – пробормотала я, но мужчины не услышали.

Распад, как водится, начался тогда, когда его никто не ожидал.

Весна в этом году пришла рано: уже в середине марта стаял снег, и к морю побежали мириады сверкающих на солнце ручейков. Дороги и подъезды к замку теперь можно было одолеть только верхом – в грязи застрял бы и конный экипаж, и может, поэтому, гости не заезжали. Ни бородач, которому так и не удалось пристроить дочку в постель Дольгара, ни притихший сосед – никто не заглядывал проверить, чем у нас можно поживиться. Мы дружно радовались солнышку и окончанию тяжелой зимы, которую рисковали и вовсе не пережить.

…Когда заболел Тадеуш, мое веселье как рукой сняло.

Еще с осени из подвала единственного узника перевели в отапливаемую башню – путем долгих уговоров с моей стороны и дипломатических уловок Патрика. Теперь у охотника была относительно теплая комната с кроватью и очагом, и даже нормальная еда. Нормальная – немногим хуже, чем у нас всех. В общем, Дольгару он требовался живым и относительно здоровым, иначе какой же из него заложник. Я тайком таскала ему вино; хотела таскать книжки, но оказалось, что он не умеет читать. И не сильно стремится научиться.

А потом, как-то незаметно, охотник сделался мрачным и раздражительным, и уже не особенно радовался моим визитам. На лице у него ясно читалось что-то вроде «оставьте меня в покое», и я, конечно, стала заходить реже – мало ли, по какой причине человек не хочет общаться. Ни разобранная постель, ни бледность не привлекли моего внимания, да и поведение Тадеуша я списала на депрессию, подумав, что сама на его месте лезла бы на стенку взаперти. А при следующем визите, после довольно долгого перерыва, охотник даже не встал при виде меня.

…Болезнь всегда имеет свой запах, особенный, ни с чем несравнимый. Такой душный и тяжелый, с кисло-сладким привкусом тоски и боли. Я замерла, с порога ощутив этот запах. Потом, спохватившись, аккуратно прикрыла дверь.

— Привет, – сказал с кровати охотник. Я шагнула поближе. Выглядел Тадеуш скверно. Он и без того после подвала сделался бледным, как свечка, а теперь кожа приобрела тяжелый землистый оттенок и пошла лихорадочными пятнами. Длинные волосы рассыпались по подушке, сухие и тонкие, как прошлогодняя трава.

— Привет, – отозвалась я, встревоженно нюхая воздух. – Ты плохо себя чувствуешь?

Вопрос повис в воздухе, а Тадеуш скорчился в приступе кашля. Я кинулась щупать ему лоб. Тридцать восемь, не меньше…

— И давно ты так? Открой-ка рот.

— С недельку… зачем?

— Открой, тебе говорят. Горло красное…

— Ты мне челюшть вывихнешь, – упрекнул охотник, смирившись, похоже, с медосмотром.

— Да закрывай уже. Ой.

— Чего? – Тадеуш щелкнул челюстью, возвращая ее на место.

— Лимфоузлы расширены.

— Слушай, ты можешь говорить нормально? Я тебя не понимаю.

— Могу, – согласилась я. – А давно ты так кашляешь?

Охотник честно задумался.

— Давно.

— Дай, хоть проветрю. – Я, поднявшись, подошла к окну, с усилием раздвинула тяжелые плотные шторы и открыла ставни – в комнату потоком хлынул теплый весенний свет и вкусный талый воздух, разметав застойное болезненное марево. – А то как пойдет вторичное заражение…

— Я же тебя просил, – грустно донеслось от кровати.

— Извини. Я пойду, поищу Растмиллу. Тебе что-нибудь нужно?

— Например?

— Что-нибудь. Хочешь, чаю тебе принесу? С ромашкой.

— Не надо, – отказался Тадеуш. Кажется, свежий воздух придал ему сил, и он приподнялся.

— Могу спеть что-нибудь.

Охотник уставился на меня с научным интересом в глазах. Ветер всколыхнул шторы и запутался в его волосах. На свету они отливали гречишным медом.

— Вот, все смотрю-смотрю на тебя, и никак понять не могу: почему ты такая чудная? – Слова у него складывались лучше, чем в самом начале нашего общения. Наверно, он подсознательно копировал манеру собеседника. Спасительный конформизм – естественный эволюционный инстинкт. Я тоже тянулась за талантами Растмиллы, детской чистотой Ниллияны, сильным характером Дольгара и неординарным умом Патрика.

Я обернулась от двери.

— Почему это я чудная?

— Вот и я говорю.

— Да нет, с чего ты так решил?

— Очень просто. Ты все крутишься вокруг меня, ходишь постоянно. Почему? Я тебе никто.

И вот тут я крепко задумалась. По-настоящему крепко. Я-то знала ответ, но вот, как ответить так, чтобы Тадеуш понял – совершенно не имела представления.

— Ты же меня спас тогда, от Ришцена.

— Так, это когда-а было…

— Ты же меня спас, – увереннее повторила я. – Зачем ты это сделал?

Охотник удивился.

— Да я всего-то пару слов сказал. А ты – в тюрьме со мной ночевала, потом лечила, потом спасала от собак. А кого спасала? Чужого.

Мне вдруг сделалось странно: грустно, и одновременно весело. И я легко улыбнулась. Какие же мы все-таки глупые, люди. Какие наивные. И такие разные…

— Я ведь человека спасала. По справедливости. Пока, Тадеуш. Я еще зайду.

Растмилла пообещала сделать лекарство. Тадеушу она симпатизировала и жалела. Мой предварительный диагноз заключался в обыкновенной простуде, но исключать другие варианты все же, не следовало. Без привычных средств диагностики было тяжеловато, но врач на то и врач, что не просто так десять лет в институте штаны просиживал и в интернатуре на побегушках плясал. Самую нежелательную мысль я гнала как можно дальше, а она не желала отгоняться, и все лезло настойчиво в уши страшное слово.

«Туберкулез». Бич Средних Веков – туберкулез, или, как тогда говорили, чахотка. Успокаивало меня только то, что заболевание носит вирусный характер, а больных, с которыми мог контактировать Тадеуш, у нас не было. О носителях я старалась не думать. О коровах тоже. Впрочем, если бы заболели коровы – заболели бы все, а не только Тадеуш. А вот, если учесть, что из всех обитателей цитадели у него самая низкая сопротивляемость… Дольгар-то в подвале не торчал, со злостью подумала я.

Патрика долго искать не пришлось – он сидел на кухне и развлекал поваров пошловатыми простецкими куплетами. При виде меня шут весело помахал рукой, и я, улыбнувшись, прошла в круг света.

— Что угодно госпоже? – улыбнулся мне старый знакомый поваренок, болтая ногами.

— Госпоже угодно украсть у вас музыканта. Патрик, можно с вами поговорить?

— Только если тихо, у меня уши чувствительные. – Шут отложил лютню, поглядел на меня и мигом посерьезнел. Похоже, вид у меня был встревоженный.

Мы вышли из кухни и неспеша двинулись вдоль тесного служебного коридорчика. Здесь приходилось идти друг за другом, и разговаривать было неудобно. Правда, как и все на этом свете, коридорчик вскоре закончился, и я вслед за Патриком поднялась на ветреную галерею.

— Чем могу помочь, госпожа? – буднично осведомился шут – настолько буднично, что с первого выстрела попал в яблочко. Ему, конечно же, удалось меня задеть безо всякого труда.

— Чего это я госпожа?! – немедленно обиделась я. – Я думала, что мы товарищи!

— Товарищи не «выкают», – невозмутимо проинформировал Патрик. Я открыла рот, передумала, снова закрыла. Уел. Вот так вот, взял и уел.

Я остановилась. Он тоже. Понадобилось с полминуты чтобы заметить, что шут улыбается. Дружески так, и совсем необидно.

— Вы меня на семь лет старше, – крайне смущенно пробормотала я.

— А вы меня на семь поколений благородней. Госпожа.

— Хватит! – Я, смущаясь, сунула руки в рукава. – Я поняла.

— Я рад, товарищ. Так, что у тебя за проблема?

— Види… – я, осекшись, решила избегать количественных окончаний, – тут такое дело. Мне нужна консультация специалиста.

Шут присвистнул.

— Ах, вот, как. И в чем же я такой специалист, что ко мне за консультациями ходят?

— В медицине.

— Княжна-а… – Шут, раскинув руки, откинулся на перила галереи. – Ты видела в моих руках оружие. Видела убийства. Какой я, к черту, спаситель жизней? У меня, знаешь ли, менее эпичная специализация.

— Для неблагородного ты слишком грамотно разговариваешь.

— Виноват, исправлюсь.

Я подошла и облокотилась на перила, глядя на грязный двор. Внизу легкой грациозной рысью бежала по периметру левады соловая кобыла. Я вдруг подумала, что ей лучше, чем мне, хотя мы, вроде как, на равных. Она тоже живет в чужом доме, но ее это не беспокоит. Это только нам, людям, все вечно не так. Вспомнились слова Дольгара замужество за лордом – почет и жизнь. Сытая и спокойная жизнь. Будешь в замке жить, есть каждый день и спать на перине, сказал Тадеуш. Чего в этом плохого? Ну, как тебе, охотник? Живешь под защитой крепостных стен, спишь на кровати и ешь каждый день. И сам не рад. Комфортабельная тюрьма с трехразовым питанием оказалась тебе не по нутру. На свободу захотелось. На волю. Спать на земле с ножом в обнимку, выживать – жить. Это и есть жизнь – борьба за каждое ее мгновение. Настоящая жизнь, полнокровная.

А здесь зато тепло и удобно. Нравится? Нет, потому что ты человек. А вот лошади – ей плевать. Лошадь разумнее. Хотя, откуда мне знать, что там в голове у лошади…

Соловая вскинула морду и коротко заржала. Она тоже чуяла приближение весны.

— Ты же вылечил меня тогда. Ты разбираешься.

— Не настолько. – Шут прищурился на пока еще холодное солнышко единственным глазом. – Ты меня переоцениваешь, княжна.

— Я не княжна.

— А я не врач.

— Ты повторяешься, – заметила я.

— Нет. Всего лишь использую проверенные методы.

— Язва.

— У кого? Или что похуже?

— Серьезно. Охотник заболел.

— Неудивительно. И что ты думаешь?

Свежий ветерок гладил руки и ласково перебирал волосы. Уходить с галереи не хотелось.

— Я думаю, простуда... надеюсь, что простуда. У него высокая температура и сухой кашель. Глубинный такой, сильный. Я бы предположила еще воспаление легких…

— Или что похуже, – тихо завершил Патрик. – Ну, и чего ты от меня хочешь? Чтобы я его осмотрел?

— Ну… да, – осторожно кивнула я.

— И ваши с ним желания совпадают? – коварно уточнил шут. Я прикусила язык и расстроилась окончательно. Что верно, то верно – Тадеуш на дух не переносит обитателей замка, включая слуг. Воспринимает их как тюремщиков. Он ведь никого, кроме меня, к себе не подпустит.

— Подсыплю ему снотворное, как вы в Растмиллой подсыпали мне, – буркнула я. Патрик даже выпрямился.

— Не вздумай. На фоне общего ослабления иммунитета это его добьет.

— На фоне общего ослабления иммунитета? – выпрямилась я. – Смотри, не выдай что-нибудь подобное в присутствии Дольгара.

— Не выдам, – спокойно заверил шут. – В общем, так: пока ты не уговоришь своего пациента – фигу тебе, а не консилиум. Не моя прихоть, уж извини.

Я долго смотрела на него, однако он, похоже, отличался железным самообладанием. Просто смотрел на небо с таким видом, будто не человек, а памятник, которому фиолетово, что на него все пялятся. Хотелось задать сотню вопросов – так ведь не ответит.

— Ладно, – сказала я совсем не то, что хотела сказать. – Я что-нибудь придумаю.

Около ворот, как назло, попался Ришцен – пьяный и веселый. И чего меня туда, спрашивается, понесло?..

— Эй, княжна! – окликнул ратник. Он, в отличие от других, не видел во мне ровным счетом ничего благородного, и никогда не расшаркивался передо мной, если рядом не было Дольгара, или, на худой конец, Олькмера. Должно быть, хорошо помнил, как поднял меня из грязной лужи и тащил в замок со связанными руками. Оно и ясно – первое впечатление есть первое впечатление.

— Княжна-а! – повторил Ришцен, и я поняла, что прикинуться глухонемой не получилось – слишком я была близко.

Я вздохнула и подошла.

— Чего тебе?

Ришцен отсалютовал мне фляжкой и широко улыбнулся.

— Слыхал я, подохнет скоро твой браконьер? Какая жалость! А ты теперь его всю жизнь будешь помнить! – с удовольствием завершил он, выразительно посмотрев на мою ногу. Я все еще хромала – должно быть, гончая повредила сухожилия.

Упругий весенний ветер услужливо откинул волосы с лица, когда я, выпрямившись, медленно оглядела Ришцена с рыжей головы до грязных сапог и обратно. Я словно увидела его впервые. Каким он запомнился на дороге осенью – таким он больше не казался, да и не был никогда. Весеннее солнце будто растопило изморозь, искажавшую истинный облик, и слетела ненужная шелуха. Любой человек покажется жестоким и сильным, если он вооружен и сидит на коне, а ты смотришь на него снизу вверх из грязной лужи. Даже Дольгар. Даже Ришцен…

А он не такой. Нет в нем ни силы, ни жестокости. Бессмысленный взгляд прозрачных глаз, непрестанные попытки унизить всех и каждого – Ришцен просто ребенок. Ненужный, нелюбимый, забитый ребенок. И таким он останется навсегда, сколько бы черепов он ни раскроил, сколько бы девок ни изнасиловал.

Мы все – дети. Вначале чьи-то, мы кому-то принадлежим. Мы вырастаем, становимся физически взрослыми, но внутри остаемся все теми же детьми, и все наши детские ошибки, страхи, комплексы не выжечь из души никакими богатствами и никакими достижениями. Были ненужными в детстве – остались такими же и сейчас. Даже когда мы совершаем подвиг, или великое открытие, или пишем картину, мы все равно не нужны сами по себе. Люди будут восхищаться подвигом, пользоваться открытием и любоваться картиной. Картиной – не художником. Это подвиги остаются. А герои – герои всегда забываются. Так устроен человек. Он вдохновляется примерами других, не помня имен, в бесконечной гонке за этим фальшивым бессмертием.

Мне было жалко Ришцена. Жалко и одновременно противно, будто я стираю с лобового стекла дохлых мух.

— Сказать тебе, какое ты ничтожество? – тихо вылетели непрошеные слова. – Нет, пожалуй, не надо. Охотника я вылечу. Смотри, сам не подохни от пьянства.

Пока Ришцен переваривал смысл сказанного и подыскивал удачный ответ, я поспешила удалиться – скандал не входил в мои планы на ближайшее время. Завернув за угол, хотела пробежаться – от малоподвижного образа жизни ныли все мышцы – но поняла, что после укуса гончей и правда, вряд ли побью олимпийские рекорды. Нога болела при каждом шаге и противно подгибалась, как будто каждый раз кто-то ударял под колено. Да и пальцам осталось далеко до прежней ловкости – когда я зашивала рану Дольгара, я в этом убедилась. Со злостью покосившись на злополучную ногу, я уселась на скамеечку около свиного загона. За заборчиком месили грязь подросшие поросята, они столпились поближе, толкаясь, похрюкивая и ожидая угощения, или просто пытались меня разглядеть. Я пошарила по карманам и обнаружила одинокое увядшее яблочко, явно пропущенное Берегиней.

— Нет, – сказала я поросятам. – Этого на всех не хватит. – И спрятала яблоко в карман. Свиноматка лениво приподняла голову и плюхнула ее обратно в лужу, брызнув холодной грязью. Я задумчиво поглядела на нее. – А ведь не зря мы с вами генетически совпадаем. Не так уж мы и отличаемся. Вот, чем ты чище Луска? Он, правда, в луже не валялся – так ведь и луж поблизости не случилось. Во всяком случае, на моей памяти. А может, он просто выпил недостаточно…

Свиноматка вздохнула и тяжело перевернулась на другой бок, укоризненно выставив к бесцветному небу крученый хвостик. Ветер рябил лужи. Холодная выдалась весна.

— И спишь в грязи, и живешь в загоне, пока не зарежут. Нет… ничем мы от вас не отличаемся. Разве что, амбиций больше.

Один из поросят взвизгнул, будто понял мои слова.

— Ага. – Я поднялась. – Так точно, брат.

Уходить не хотелось. С поросятами было как-то комфортнее. А в замке непременно прицепится какой-нибудь Дольгар. Хотелось подойти к матке и стереть грязь, марающую нежно-розовые мягкие уши. Глупое желание.

— Жалко тебя, – проговорила я. – И Тадеуша с Патриком жалко. И Ниллияну. И Ришцена. Всех жалко…

Тем не менее, возвращаться пришлось. Как и ужинать пресным тушеным мясом, как и терпеть дежурный половой контакт с возлюбленным мужем. Дольгар занимался интимной физкультурой, а я, как примерная жена, лежала смирненько и от скуки считала трещины на потолке. Потом отвернулась и принялась наблюдать вальс мелких снежинок за окном. А под конец пришла в голову чисто каноническая мысль: на месте Дольгара кого-нибудь вообразить. Вот только – кого?.. Нет у меня никого в замке для этой роли. А за пределами цитадели я людей и вовсе не помню.

За месяцы, проведенные в замке, повседневные обязанности обратились в рутину, и уже не возникало желания забиваться от Дольгара под кровать. Надо всего-то вытерпеть минут пятнадцать.

И я терпела. Злилась на себя за это рабское смирение, но все же терпела.

Из-за этого всего после ужина возвращаться в свою комнату не хотелось, и я продолжала сидеть в углу, наблюдая за уборкой трапезной и рассеянно поглаживая вспрыгнувшую на колени кошку. Кошка пригрелась и уютно заурчала, слуги ходили туда-сюда, иногда напевая себе под нос. За прошедшие месяцы обитатели цитадели ко мне привыкли, и теперь мое поведение уже не казалось им таким уж странным. Вздумай я вот так посидеть в первые дни – непременно удивились бы, а сейчас никто не обращал на меня внимания. И я сама не заметила, как задремала, прислушиваясь к кошачьему мурлыканью.

Встрепенулась от шелеста бересты и скрипа пера.

Кошка вздрогнула и раздраженно повела рыжим ухом, но, в отличие от меня, не проснулась.

На краешке стола сидел шут и что-то быстро писал, иногда задумываясь о чем-то, и тогда рука замирала над листом, а на кончике пера собиралась опасная черная капля. Впрочем, она никогда не успевала сорваться и испортить буквы – сказывалась сноровка.

Было тихо-тихо, так тихо, что слышалась возня мыши под половицей. Единственным источником света осталась догорающая свечка Патрика, и весь огромный зал сузился до этого слабенького кружка, и сделалось несколько жутковато смотреть дальше – туда, за грань темноты.

— Привет, Аретейни, – сказал шут, не оборачиваясь, хотя я не двигалась, и как он догадался о моем пробуждении – оставалось загадкой. Голос у него был усталый и тихий.

— Привет, – хрипло отозвалась я и осторожно прочистила горло. Каждый раз наши встречи казались мне странным сном. Может, потому меня так сильно тянуло к Патрику. А может, все дело в его нерушимой духовной силе и честности. Каждый поступок шута, каждая высказанная мысль вызывали невольное восхищение – и когда он лечил меня, и когда уводил нас с Ниллияной от опасности, и песня на моей свадьбе – песня, написанная, чтобы поддержать меня, песня, за которую он мог запросто лишиться жизни. Манера идти против сложившихся обстоятельств, идти, несмотря ни на какие препятствия и ни на какие опасности, сила и искренность – все это сквозило буквально в каждом жесте.

Я захлопала глазами и, подхватив недовольно дернувшуюся тёплую со сна кошку, подошла поближе.

— Опять балладу пишете, Патрик?

— Опять официозничаете, госпожа? – насмешливо отозвался шут.

— Вы застали меня врасплох, – смущенно попыталась оправдаться я, по привычке грея руки в широких рукавах верхнего платья. Звать Патрика по-товарищески на «ты» упорно не выходило. Слишком мы на разных полюсах. Окажись он на моем месте – как бы поступил?.. Отчего-то я была уверена, что Дольгару бы не поздоровилось. А я слишком слабая, наверно. Я все терплю. А шут меня выше. Сильнее. Достойнее.

Едва обо всем этом задумавшись, я вдруг ощутила столь отчаянную злость на себя, что затряслись руки. Гнев, жалость, горечь – все это взвилось где-то в груди сокрушительной волной, и я сама не заметила, как вскочила, опрокинув скамейку. Кошка испуганно метнулась в темноту, а я стиснула кулаки, так, что ногти впились в ладони.

Я – омерзительно покорная жертва обстоятельств. Господская подстилка. Скотина на бойне. Слабая, никчемная, глупая скотина. Я чувствую вину за Тадеуша – потому что он здесь из-за меня. И пусть охотник меня давным-давно простил, я знала, что он меня простил – но сама себе я этого простить не могла. Как я провожу свою единственную жизнь – позволяю использовать себя в качестве инкубатора, утешая себя всеми этими жалкими «могло быть хуже», «могло быть больнее», «могло быть тяжелее»?! Это – достойно звания Человека?!.. Это отвратительное рабское смирение – человеческая жизнь?!..

А сейчас, в контраст с Патриком, я сама для себя казалась в сотни раз хуже, в сотни раз противнее!

Волна обжигала и не давала дышать.

— Ты чего? – Патрик с трудом слез со стола. – Аретейни?..

Собственное имя, произнесенное вполне обычным тоном, хлестнуло, словно пощечина. Это у человека может быть имя. У скотины – нет. Имя – такой привычный набор звуков – звучало нестерпимым позором.

Мы так и стояли посреди зала – я, задыхаясь, глотая слезы и стискивая кулаки, и Патрик, который смотрел на меня так внимательно и спокойно, что это спокойствие передалось бы невольно и мне… когда угодно – но только не сейчас.

Полгода!.. Полгода в чертовом замке! Полгода рабского существования!..

— Слушай, – осторожно начал шут, который, видимо, принял мои эмоции на свой счет, – ты прости, я…

— Ты здесь не при чем! – заорала я, позабыв все свои психологические барьеры.

Шут ухватил меня за руку.

— Успокойся, – велел он. В голосе снова зазвенели стальные нотки, как тогда, в подвале, когда он шел нас защищать. И я бы успокоилась, конечно, потому что не послушаться было довольно трудно…

Когда угодно – но только не сейчас.

Я рванулась, однако Патрик неожиданно легко удержал меня.

— А кто причем? – по-прежнему тихо и ясно уточнил он.

Местоимение «я» колючкой застряло в горле, и получились у меня только истерические всхлипы. Подчиняясь внезапному желанию, я изо всех сил толкнула скамью, и она с грохотом опрокинулась.

— Да прекрати ты! – рявкнул шут, выворачивая мне руку за спину – а тело без помощи разума, само высвободилось из болезненного захвата, и мы оба полетели на пол.

— Ничего себе! – усмехнулся Патрик.

— А тебе смешно, что ли?! – Похоже, разум взял внештатный выходной. – Весело?!..

Мы оба тяжело дышали, а у шута были здорово разбиты губы, и кровь тонким ручейком стекала за ворот. Он даже не делал попыток ее отереть. Это меня немного отрезвило.

— У тебя… – пробормотала я, трясущейся рукой показав на собственные губы.

Патрик отмахнулся.

— Да знаю.

— А… – Мне сделалось стыдно, – когда это ты…

— Так ты меня об скамейку приложила, – усмехнулся шут. С учетом поблескивающей в слабом свечном свете крови, усмешка вышла какой-то зловещей.

Мало мне было… теперь я еще и друзей калечу…

И я вдруг перестала орать и громить мебель и – разревелась. Совсем как в детстве. Я орала, выла, кусала губы, задыхалась – а жгучая боль в груди все не проходила. И легче не становилось.

— Ну, вот… – рука Патрика легко коснулась плеча, и я чисто по-женски подалась вперед и прижалась к нему, не прекращая реветь. Шут обнял меня за плечи. Он что-то говорил, но я не разбирала слов, слыша только голос – негромкий и мягкий, он будто ласкал слух и успокаивал. И раскаленные угли в груди постепенно остыли от этого голоса, он будто гасил их. Я не заметила, как притихла и расслабилась, глядя на огонек свечки – он двоился и расплывался от слез. Первая мысль – глупая, слабая, отчаянная – покончить с собой, и пусть Дольгар утрется. В голове зазвучали слова Патрика «Ты не птица… опасно, княжна…» В самом деле – прыгнуть с башни, и дело с концом. «…Отрастишь крылья. Улетишь, как ласточка…»

Не улечу.

Не улечу, а разобьюсь.

И вот им всем. Получи, фашист, гранату от советского солдата.

…Все произошло быстро и неожиданно.

В дверях стоял Дольгар.

— Да-а… – протянул он, презрительно скривившись. – Всего я ожидал – но чтобы вот так…

При виде причины всех моих несчастий, угли опять вспыхнули ярким пламенем.

Я кинулась к господину.

— Стой! – вскочил Патрик, но перехватить меня уже не успел.

— А чего, интересно, ты ожидал?! – заорала я, так, что господин даже вздрогнул. – Что людей можно вот так вот, запросто, использовать, как вещи?! Да плевать я хотела на тебя и все твои богатства, которыми ты так дорожишь! Да чего ты сам стоишь, если так относишься к людям?!.. – Одним словом, Остапа понесло.

Орала я недолго. Уже спустя несколько фраз господин попытался меня одернуть, и тут у меня, видимо, окончательно поехала крыша. Я отступила на шаг, помедлила секунду и – с разворота врезала любимому мужу в челюсть.

Когда господин упал и замер на полу, в голове у меня начало потихоньку проясняться. И постепенно так начало доходить, что я, собственно, только что натворила.

— Финита ля комедия, – тихо произнес шут, который неизвестно, когда успел подойти и встать рядом. – Включаем форсаж, княжна.

Я все еще молчала, и никак не могла отдышаться. Дольгар не двигался. По всему, он попросту не ожидал удара. Ну, а кто бы на его месте ожидал?.. Слишком уж он привык к моему показному флегматизму.

— Вот, зачем ты его нокаутировала? – сдержанно поинтересовался шут. – Врезала бы мне, если уж так надо. Я, хотя бы, не местный феодал.

— Мне сейчас только твоих шуток и не хватало! – вскинулась я. Шут не впечатлился.

— Хватай своего туберкулезника и не тормози, мой тебе совет, – по-прежнему тихо и серьезно скомандовал он. Я обернулась.

— Я без тебя не уйду.

— Я вас прикрою.

— И без Ниллияны…

— Осади! – рявкнул шут. – Благотворительностью потом займешься, сейчас уходить надо.

— А Ниллияна…

— Я тебе сейчас тоже двину, как следует, если ты немедленно не поумнеешь! – зашипел Патрик, чувствительно толкая меня в бок. – Тебе дай волю – так ты ползамка с собой потащишь!

— Именно так, – уперлась я. – Терять мне нечего. Я уйду только с Ниллияной.

Шут вздохнул.

— А она-то с тобой пойдет? – сдержанно осведомился он. – Ты ее спрашивала?

И вот тут я впервые задумалась. Я ведь, правда, думала исключительно о себе. Хотела утащить девочку из теплого и сытого замка. И ни разу не поинтересовалась, а захочет ли она уходить из-под защиты крепостных стен?.. «Наш господин добрый…»

Я сглотнула последние слезы и развернулась.

— Куда нам идти?..

Шут как-то жестко усмехнулся.

— Соображаешь. Вот и умница.

Он начинал меня немного пугать своим поведением.

— Патрик! – не выдержала я, выслушав инструкции и позволив ему развернуться к выходу. В конце концов, я хотела знать, кому вверяю свою жизнь – а то и не только свою. – Кто ты, черт тебя побери, такой?

Он остановился.

— Я твой друг. Этого тебе недостаточно?

— Доста… – я умолкла и открыла рот. И только затем сообразила, сколь ловко меня заткнули.

— Все, камрад. – Я без стука толкнула дверь и по-кошачьи скользнула в комнату. – Собирайся.

Тадеуш выглядел даже хуже, чем несколько часов назад – рецидив случился быстрее, чем мы с Патриком ожидали. Охотник закашлялся и с трудом приподнялся на постели. Я с долей ужаса отметила, что вряд ли смогу его дотащить.

— Куда? Случилось чего? – прохрипел охотник.

— Сейчас случится, – беспечно отозвалась я, стаскивая с него одеяло. – Мы уходим.

— Уходим?.. – Казалось, эта простая фраза придала ему сил. Он сел на постели, с тревожным интересом ловя мой взгляд. – Мы? Почему мы?

— Человек человеку – друг, товарищ и брат, – патетично изрекла я, пихая ему ботинки. – Скорее.

Выйти из башни. Спуститься во двор. Оттуда – в сточную трубу. Придется снова искупаться в нечистотах, но я готова была и на большее, чтобы спасти ему жизнь. Иначе – я оборву ее по собственной глупости. А это было бы уже слишком. Пожалуй, я все же успела привязаться к охотнику.

Он шел – спотыкался, шатался и цеплялся за стены, но шел, почти бежал, а я тащила его за руку, и каждая секунда казалась последней. Вот, сейчас, из-за поворота выйдет Ришцен, и тогда нам обоим конец.

Во дворе никого не было – замок спал. Только на гребне стены темной тенью прохаживался далекий человеческий силуэт. Может, Врацет. Или еще кто-нибудь из знакомых.

…Мы с разбегу налетели на Ришцена у ворот. Похоже, с вечера он никуда и не отлучался.

— А-а… – Солдат отсалютовал мне флягой. – Княжна… явилась – не запылилась… – Ришцен пьяно хихикнул. – Чего, ко мне в караулку?.. – Речь у него была пьяной и несвязной. – Ну, иди… А этот здесь откуда?!

Я в отчаянии оглянулась – Патрика нигде видно не было. К ночи похолодало, и дыхание клубилось облачками пара. Метались тени от факела. Сейчас Ришцен сообразит, что к чему, и поднимет тревогу. Сейчас…

— Эй… – Солдат, было, начал подниматься со скамьи. Тадеуш сжал мою руку.

— Извини! – выдохнула я и изо всех сил толкнула Ришцена в грудь. Он шумно повалился на землю, но был слишком пьян, чтобы вовремя среагировать. Я, коротко размахнувшись, ударила его в висок, и Ришцен обмяк.

— Это самоубийство, – послышался за спиной прерывающийся от слабости голос Тадеуша.

— Настоящее самоубийство – оставаться здесь. – Патрик вынырнул из темноты бесшумной тенью. В руке у него поблескивал меч. Окровавленный. Чья это была кровь – одновременно и хотелось, и не хотелось узнать. – Быстрее.

— Да не копайся ты! – рявкнули в другое ухо – я аж подпрыгнула. Рядом стоял Олькмер.

— И ты здесь?! – вырвалось у меня.

— Быстро, уходите. – Олькмер неспешно потянул из ножен меч и развернулся. – Ниллияна господина напоила сонным корнем, но надолго это его не задержит.

— Ниллияна?!.. – Ставший привычным мир трещал по всем швам. – Сонным корнем?..

— Подмешала в вино. – Командир стражи вдруг улыбнулся мне. – В добрый путь, княжна.

Сколько помощников у нас в цитадели, надо же…

Олькмер оказался досадно прав. Едва я пожала ему руку и развернулась к выходу, как из-за угла донжона рысью вылетела Берегиня, которая несла на спине чертовски злого господина.

— А ну, стоять! – Резкий окрик эхом отразился от стен.

— Пошли! – Патрик дернул меня за руку.

— Давай! – присоединился Олькмер.

— А ты? – Я обернулась на ходу.

— А я вам подсоблю немного. – И командир подмигнул мне. – Привет семье!

В следующее мгновение шут толкнул меня в какую-то дыру. Я успела еще увидеть спину Олькмера, и Дольгара на лошади, который натягивал тетиву лука, мелькнули склизкие от микрофлоры камни. И полетела вниз.

С размаху погрузившись в густую вонючую жижу, я что было сил рванулась вверх, едва не выпустив воротник рубахи Тадеуша, и пробкой вылетела на поверхность. Темнота давила на глаза, вода плескалась, отражаясь многоголосым эхом.

— Не спи!.. – прохрипели рядом и толкнули в спину. И я поплыла дальше.

Спустя пару минут больно стукнулась локтем обо что-то металлическое. Решетка. Я, задыхаясь, уцепилась за нее.

— Тадеуш?.. – голос срывался. – Патрик?.. Вы там живые?

Шут подтянулся на руках, едва не столкнув меня в воду. Сердце бешено колотилось. Я принялась ощупывать толстенные прутья. Не сломать!.. Мох, вязкая скользкая грязь, плеск воды, холод металла… Голос Патрика послышался откуда-то сверху.

— Здесь есть щель. Небольшая, но пролезть можно.

Можно!.. забилась мысль. Вполне – после голодной зимы. Я в последнее время и спать-то толком не могла, потому что кости, казалось, почти касаются сквозь истончавшую плоть и тонкий матрац жесткой кровати. Авось, пролезем…

— Давай, Тадеуш… – Я подтянула охотника наверх. Он закашлялся. – Тадеуш!

Подтолкнув его в спину, я ощутила ребром ладони жесткое, гибкое, тонкое. Стрела.

Судя по ее положению, у него легкое пробито. Не очень-то и поплаваешь. И сделалось страшно.

— Давай! – Я не успела опомниться, как рука Патрика, протянувшись сверху, буквально вытянула Тадеуша из воды. Он, задыхаясь, уцепился за решетку и принялся подниматься. Я последовала его примеру. Пальцы соскальзывали по грязи.

Протиснувшись между сводчатым потолком водостока и решеткиным прутом, разорвав платье и ободрав спину, я ощутила глупое облегчение – еще одно препятствие пройдено. То, что оно далеко не последнее, мое сознание гуманно обошло.

Вскоре и грязный густой поток растворился в холодной речной воде. Нас подхватило течение. Я уже не могла толком двигаться, легкие разрывались от нехватки кислорода, в глазах темнело. Но, наверно, человек и сам не знает, на что способен, сражаясь за свою жизнь – вот-вот мне казалось, что мы сейчас пойдем ко дну, что силы окончательно оставят меня, но они все откуда-то брались. С берега донеслись голоса, звон упряжи и дробь копыт. Обернувшись, я увидела быстро нагоняющую россыпь огоньков.

— Вдохните поглубже, – велел Патрик и – надавил на плечи. Голоса заглохли. Вынырнув, я вдохнула снова, но легкие, казалось, успели сжаться до размеров наперстка, и воздух никак не желал проходить. Рядом речную гладь взрезали быстрые молнии стрел. Я кинулась прочь от берега – и откуда только силы взялись.

На наше счастье, река оказалась быстрее лошадей. Здесь она сужалась, и спокойное ее полотно обратилось в быстрый и узкий поток. Течение швыряло о камни, вода громко ворчала, будто возмущаясь, что мы тут в ней плаваем. А потом вырвалась из тисков твердой породы и снова разлилась скатертью. И только тут я поняла, что погоня отстала.

Ну конечно, куда верхом по скалам и темноте. Радоваться рано – если сейчас нас оставили в покое, то утром догонят легко. Наверняка собак по следу пустят. Уже сейчас мне мерещился далекий звонкий лай, живо напомнивший про эпизод на псарне, и будто бы сильнее заболели зажившие раны от собачьих зубов.

Вдвоем с Патриком мы выволокли охотника на берег. Я вдруг ощутила, как резануло внизу живота – точно Дольгаровы молодчики меня уже догнали и полоснули мечом. Голова бешено закружилась, и я пропахала носом вязкий речной ил.

— Аретейни! – Голос Патрика потонул в густом звоне. – Эй!..

Так больно мне еще, пожалуй, здесь не было. Резало, сводило, накатывая волнами, а взгляд заволокли серебристые звездочки – и я отключилась.

— Очнись!

Патрик хлопал меня по щекам.

— Вставай! Надо идти! Ну!..

Меня трясло, а тело отказывалось подчиняться.

— Больно… – по-детски всхлипнула я. – Отстань, Патрик…

— Вот, сейчас нас поймают – и я от тебя отстану, – с готовностью заверил шут. – Навечно. Вставай, давай.

Я перевернулась на живот. Что-то мешалось между ног.

Да что за черт… ил, что ли… С трудом пробравшись под тяжелый и мокрый подол, я тупо уставилась на скользкий окровавленный комок на грязной ладони.

— Что…

Патрик сидел рядом и молчал. А до меня все еще как-то не доходило.

— Месяца три, – наконец, сказал шут. – Ты встать-то сможешь?

— Я… нет… – Рука вздрогнула – и комок выскользнул. – Ма-ма…

— Уже нет, – буркнул шут. Я потерянно обернулась, ловя его взгляд в темноте.

— Я… как…

— Как можно не заметить беременность? – Резкий голос шута немного привел меня в чувство. – Не знаю. Вставай!

— А где Тадеуш? – спохватилась я.

— Хочешь с ним проститься? У тебя есть две секунды.

Тело будто сковало. Это уже было слишком.

— Что ты сказал?.. – я уже не говорила – сипела, как пожилой курильщик.

— Я сказал, прощайся, давай, и пошли. Переживать потом будем. – Патрик заговорил тише и мягче. Я никак не могла заставить себя посмотреть.

— Давно?..

— Когда вытащили – уже мертвый был, – нехотя отозвался шут. – Я думал, ты заметила.

Ну и все тогда. Куда теперь спешить…

Я плюхнулась обратно в грязь. Навалилась тяжкая апатия, будто меня в могилу закопали. У меня был ребенок… теперь его нет. Охотнику тоже конец. Некуда спешить.

Пусть теперь Дольгар меня найдет и повесит на воротах. Скорее бы сдохнуть… я больше не выдержу. Все.

И тут Патрик отвесил мне такую затрещину, что голова загудела. Я будто очнулась. Но больше, чем повернуть эту самую голову в его сторону, не смогла.

— Будешь молчать и лежать тут, дожидаясь, пока прирежут? – поинтересовался шут. Я с трудом разомкнула губы.

— Лишь бы поскорее. Уходи.

Патрик уселся рядом.

— Я тут, вообще-то, тебя спасаю, – напомнил он.

— Ты все сделал. Можешь идти.

— А ты останешься здесь.

— Останусь.

Шут вздохнул.

— Ну, хочешь, я тебя убью? Все гуманнее, чем Дольгар.

— Хочу.

— Ответ неверный! – разозлился Патрик. – Ты так хочешь умереть?

— Мне все равно. – Я и шагу-то не в состоянии сделать, о чем он толкует?..

— Так, значит, все это напрасно, – медленно отчеканил шут. – Значит, зря мы все старались. И Олькмер зря погиб…

— Олькмер?! – Имя пробилось сквозь вязкое ледяное болото, и я будто вынырнула из топи. Даже приподнялась. Шут невозмутимо кивнул и подсунул руку под подбородок, ничуть не беспокоясь о том, что сидит в грязи и камышах.

— Ты полагаешь, Дольгар оставил его в живых после того, как он помог нам сбежать? Значит, его смерть была напрасной. И Тадеуш напрасно погиб. А уж твоей семье, о которой ты все силишься вспомнить, и подавно не на что надеяться.

Слезы побежали из глаз, я их сморгнула, но помотала головой.

— Да я и встать-то не смогу.

— Сможешь. – Патрик поднялся и протянул руку. Смешно. Как он меня поднимет? – Ну?

Да мне бы столько упрямства! Далась я ему! Странный какой – и чего, спрашивается, уперся?! Жизнью он тут рискует! Чего и кого ради?!..

— Да ну тебя!.. – окончательно разревелась я, и все-таки села, упираясь руками в скользкий ил. – Привязался…

— И не отвяжусь, пока не встанешь, – спокойно заверил шут.

Нет, ну, что тут прикажете делать?!

Я, сцепив зубы, выпрямилась. Никуда идти я не собиралась. И с ним – тем более. Из-за меня уже двое погибли – хватит. Теперь Патрику придется уйти, а я его только тормозить буду. После всего, что он для меня сделал, я не могу его подвести и отправить прямиком на виселицу.

Смерти я почему-то не боялась. Напротив, ждала, что она принесет облегчение, конец боли – как физической, так и душевной. Смерть, она, вообще, дама гуманная – исцеляет навсегда любые раны. А вот, расставаться с шутом отчего-то не хотелось.

Нет, раскисать нельзя. Нельзя – и все тут.

Я ухватила Патрика за плечо и медленно отчеканила, прямо глядя ему в глаза и не надеясь, честно говоря, его убедить:

— Ты уйдешь, а я останусь.

— Ни фига ты размечталась, – в тон мне отозвался шут, сходу попав в ритм. Нет, эта его стихотворно-сатирическая манера… еще немного – и я не выдержу, вцеплюсь в него, потому что все-таки больше не могу. Силы кончились! Вцеплюсь – и тогда нас убьют обоих.

— Уходи, Патрик. – И только тут осознав полностью, что прощаюсь-то, собственно, навсегда с единственным другом, я, поддавшись порыву, подалась вперед и – быстро поцеловала его в губы.

Вспыхнуло.

Неведомая сила будто толкнула меня в грудь – и я шлепнулась обратно в свою уютную грязь. А когда открыла глаза и поднялась снова, беспокоясь за Патрика – шута рядом не оказалось.

— Черт! – вскрикнул смутно знакомый голос – сильный, приятный баритон, совершенно непохожий на хриплый голос Патрика. Догнали! вспыхнула мысль, и я вскочила. – Да не брызгай в глаза!..

Человек напротив тихо выругался и приподнялся.

— То целуешь, то дерешься. Ты уж определись, княжна. Хотя, учитывая, что минуту назад ты собиралась помирать, я с радостью могу назвать эту динамику положительной.

— Так ты… – я путалась в словах, мыслях и предположениях. Оружия у него не было – значит, это не господинов ратник. Он был одет в мокрую рубаху, штаны и сапоги на шнуровке. – Ты откуда взялся?! А где Патрик?!

— Ты чего, головой, что ли, стукнулась? – удивленно и с некоторым раздражением осведомился нежданный собеседник, поднимая взгляд. – В любом случае, я рад, что ты вспомнила человеческую речь. Пошли уже отсюда, наконец, пока Дольгар нам головы не поотрывал.

Он поднялся и легко вздернул меня на ноги.

— Ты… – Может, это сон такой?.. – Ты кто?! Ты откуда взялся?

Он вздрогнул – и вдруг поднял обе руки. Предельно внимательно оглядел их. Потом распахнул глаза и осмотрел себя со всех сторон.

Я, в свою очередь, тоже его разглядывала. В темноте не различались детали – но общие черты вполне виделись. Он был выше меня на голову. Крепкий и сильный, под мокрой одеждой ясно просматривалось гармонично развитое тело. Густые прямые волосы рассыпались по спине и плечам, выбившись из-под шнурка, некогда, по всему, стягивающего их в хвост. А потом он поглядел на меня.

— А… – Словно молнией шарахнуло. Я шагнула ближе, не веря своим глазам. – Вот так и стой!

— Ладно, – послушно согласился незнакомец, и я обошла его кругом. Он обернулся вслед. – Да я это, я, честное слово.

— Ничего не понимаю. – Я вглядывалась в его лицо до рези в глазах, и все не могла понять, где же я его видела. Нордические черты, нетипичные для местных жителей, чуть раскосые, с насмешливым прищуром, глаза, легкая полуулыбка – ну, очень знакомо… нет… не может быть…

Я чувствовала, как глаза мои распахнулись, и не могла даже шевельнуться. Он стоял напротив в непринужденной позе и улыбался так, как умел улыбаться лишь один человек в мире.

— Ты… – язык ворочался с натурально титаническими усилиями. – Патрик?!..

— Ну, наконец-то. – Он облегченно вздохнул. – Мы пойдем, наконец, или нет?!

Я не двигалась с места.

— Как ты…

— Вот так вот. – Патрик потянул меня за руку, и пришлось сделать пару шагов за ним, чтобы не упасть. Затем, наклонившись, быстро поднял меч. – Ты что, сказок в детстве не читала?

— Читала… – Я узнавала шута и одновременно не узнавала. Сменился голос – но осталась интонация. Изменилось тело – но остались манеры. Скупая грация хищного зверя – или опытного бойца, привычка отбрасывать волосы тыльной стороной ладони… исчезла, разве что, хромота. – Стой! – Я решительно остановилась и развернула его к себе. Видеть вместо карлика статного красавца было непривычно настолько, что аж страшно становилось. – Пока ты не объяснишь мне все, я с места не сдвинусь.

Это прозвучало глупо – теперь Патрик мог влегкую скрутить меня и оттащить, куда вздумается без особого труда.

— Ладно. – Он нетерпеливо обернулся. – Помнишь, вы с Дольгаром говорили про колдовство?

— А… – я покопалась в памяти. – Было дело…

— А я тебе говорил – зря смеешься.

— Но как так?! – взвыла я, очень стараясь не ударить в грязь лицом в самом, что ни на есть, буквальном смысле. Было больно, холодно и плохо – а тут еще таинственные метаморфозы шута.

Патрик нетерпеливо оглянулся, будто ожидая, что из-за деревьев вылетят гончие. Меня шатало, и он поддержал меня за пояс. Рука была непривычно сильной и теплой.

— Ну, там, в общем, мутная история… – Я с удивлением отметила, что мой собеседник как-то странно засмущался. Он уставился на собственные сапоги и принялся тянуть слова. Это и придало мне уверенности.

— А ну-ка, признавайся, – строго, как школьная учительница, велела я. «Ученик» в свою очередь вскинул голову, словно заартачившаяся лошадь.

— Да в чем признаваться-то?.. – недовольно проговорил он, сверкнув на меня глазами. Потом вздохнул и неожиданно разозлился: – И чего я как девица на первом свидании?!.. Дело было так: я просто не поладил с одной ведьмой. Вот.

— Разбил ей сердце? – поддела я. Невзирая на боль и холод, меня позабавила его реакция. Бывший шут в ответ зыркнул на меня так, что я смешалась и заткнулась. Нет, его ни с кем не спутаешь. Так глядеть может только Патрик. Правда, теперь уже двумя глазами.

— В точку, – мрачно отозвался шут. – Ты, как всегда, превосходно соображаешь. Вообще-то, я ей просто отказал…

— Ай-ай-ай!..

— Я тебе сейчас вообще ничего рассказывать не буду, – насмешливо предостерег шут, скрестив руки на груди.

— Извини.

— Проехали. Тётенька мне попалась вредная, и, честно говоря, совсем не в моем вкусе. Я ей отказал, а она обиделась… вспыльчивая оказалась. Треснула меня заклинанием. В общем, очухался я уже в том виде, в котором ты меня знаешь. А она еще и заговор припечатала – дескать, заклинание отзовется тогда, когда меня – вот такого вот симпатягу – полюбит красивая знатная замужняя леди. Да не просто полюбит, а еще и поцелует, и согласится отдать за меня свою жизнь. Видать, крепко я ее обидел.

— Да уж… наворотила… – сочувственно проговорила я, разглядывая красивые сильные руки внезапно расколдованного друга. – Отсюда мораль: никогда не ссорься с ведьмами.

— Этот урок я хорошо усвоил.

Я вдруг нервно засмеялась.

— Ты в порядке? – обеспокоенно осведомился Патрик.

Какой там – в порядке. Я плюхнулась в камыши, все еще продолжая истерично всхлипывать. Смех напоминал нечто среднее между плачем иволги и стонами рожающей ослицы. Как-то так.

Шут опустился на колени и потряс меня за плечи.

— Аретейни… – тихо позвал он. – Ты меня пугаешь…

— Я сама себя пугаю, – между приступами смеха выговорила я. – Ты только оцени каламбур: всего каких-то пару часов назад я думала, что бы ты сделал, окажись ты на моем месте. И угадала… – Стой!.. – Медленно до меня тогда доходило. Зато если уж дошло – так все и разом. Как выстрел в лоб. Во всяком случае, ощущения были приблизительно такие. Если только можно представить, что чувствует человек, которому выстрелили в лоб. – Это что ж получается, – выдала я свежую мысль, – я в тебя влюбилась?!..

Патрик пожал плечами.

— Получается, так, – осторожно согласился он. Я уставилась на него.

А впрочем, что тут такого удивительного. В кого мне еще влюбляться. Только тут я поняла, откуда это щемящее чувство в груди. И как оно в книжках называется. И почему я столь естественно готовилась умереть за Патрика. И еще – почему так дорожила каждой секундочкой общения с ним.

— На мне цветы растут? – улыбнулся шут. И в этот самый момент тучи на мгновение раздвинулись, и выглянула луна. Я подалась вперед, ухватившись за его руки для равновесия – теперь мы оказались настолько близко, что я ощутила его дыхание на своих губах. И внимательно всмотрелась в его глаза.

Зеленые. Зеленые как сочная июльская листва. Как изумруд.

— Да кто ты такой?.. – только и выговорила я. – Это ведь ты мне постоянно снишься… кто ты?

— Относительно снов я не в курсе, – так же тихо отозвался он. Человек с зелеными глазами… человек из моих снов.

— Хватит уже шутить!! – заорала я, отпрянув. – Кто ты на самом деле, скажи мне, Патрик!

— Ну, начнем с того, что никакой я не Патрик! – рявкнул бывший шут. – И не ори так, а то нас точно найдут.

— А кто же тогда?.. – оторопела я.

— Не знаю, – спокойно отозвался шут, стаскивая с волос шнурок и перехватывая хвост заново. – Представления не имею.

— Так ты тоже память потерял, – догадалась, наконец, я.

— Бинго, – проворчал он и затянул узел. Рубаха распахнулась – и я увидела на смуглой коже множество шрамов. – Я оказался в изуродованном теле, дошел до замка, добился, чтобы Ришцен и Врацет потеряли терпение и притащили меня к Дольгару, взял имя ирландского реформатора и нанялся на службу. И ничегошеньки я о себе не помню. Как и ты, княжна.

Я невольно покосилась на тело охотника. Ведь это он придумал «княжну из-за моря». Это ему я обязана жизнью… Слезы в очередной раз обожгли глаза.

— Его не вернешь, – тихо произнес Патрик. Луна снова спряталась. Я постаралась взять себя в руки.

— Ты по-прежнему отказываешься уходить?

— Думаешь, я тебя брошу? – усмехнулся человек из снов. Зеленые глаза сверкнули. – Эх, ты, Ласточка…

— Нет, ну, а что?.. – пробормотала я. – Тебя же они тоже ищут.

— Они ищут не меня. – Сильный, бархатный голос. – Они ищут шута Патрика. А меня они даже не знают.

— Увидят со мной вместе – точно убьют.

— Довольно, – оборвал бывший шут. – Сколько раз повторять – я тебя не брошу.

— Послушай…

— Я люблю тебя – и я тебя не брошу, ясно! – неожиданно повысил голос Патрик. – Поспешил я с выводами – ни черта ты не понимаешь!.. – Он осекся и резко отвернулся. – Прости! Я не хотел… я не должен был на тебя орать. Я знаю, тебе несладко пришлось. Прости меня…

— Да замолчи ты уже!.. – сквозь слезы выкрикнула я, целуя его снова.

— Я люблю тебя… – прошептал он между поцелуями, обнимая меня обеими руками, – люблю… ласточка… моя ласточка…

Я разревелась окончательно. Наверное, просто нервы сдали.

Наутро я все-таки свалилась.

Мы бежали, шли, кружили, путали следы, перебегали вброд ручьи и переплывали реку. У меня не хватало сил, и тогда я просто цеплялась за Патрика, стараясь не утопить нас обоих. Ему было тяжело плавать в сапогах и с оружием, но приходилось терпеть, и останавливаться было нельзя.

А когда рассвело – я, наконец, повалилась на прелую прошлогоднюю листву. Я даже холода уже не чувствовала, хоть по-весеннему студеный еще ветер и пронизывал тело до костей. Платье изодралось в лохмотья, а у одного сапога наполовину отошла подошва.

— Вставай, – прохрипел Патрик и вздернул меня на ноги. Наверное, я много крови потеряла, да еще и с голодухи.

Ответить я не успела.

Оглушительный лай возвестил о том, что путь окончен. Я вцепилась в Патрика, а он устало обернулся.

— Не удалось.

— А ты сомневался? – поинтересовалась я. – Ясно же, от конных с собаками не уйти… – Я уткнулась носом ему в плечо, но он отстранился.

— Еще повоюем. – Голос прозвучал спокойно и твердо. Я с долей ужаса отметила, что вот теперь точно не смогу подняться.

— Не надо… давай я лучше сдамся, а ты…

— Опять ты за свое. – При дневном свете волосы у него отливали темной медью. Он, этот свет, пронизывал золотыми нитями черное кружево голых ветвей, грел замерзшую землю, превращая в сверкающий бисер тающие капли, ласковым теплом касался кожи. Какое прекрасное утро, чтобы умереть.

— Ты так и не вспомнил свое имя?

— Нет.

Собаки, заливисто лая, вылетели из-за деревьев – они неслись легкими стремительными прыжками. Патрик улыбнулся мне, опустив руку с мечом. Затем шагнул вперед.

Гончая прыгнула и – издав короткий скулеж, рухнула, кровь ушла в почву, будто отощавшая с холодов земля жадно ее выпила. Собака дернулась и затихла – а меч, не прекращая движения, оборвал жизнь ее товарке. И понеслось.

На какие-то несколько минут я перестала видеть и собак, и Патрика – с такой скоростью они все двигались. Сражение человека и зверей представляло собой странное, завораживающее зрелище – быстрый взблеск меча, влажное хлюпанье разорванной плоти, рык, скулеж и – движение. Словно одно, непрерывное. Я никогда не думала, что человек способен двигаться с такой точностью и скоростью, ничуть не уступая животным.

Семь трупов на окровавленной листве. Патрик спокойно распрямился.

И на поляну выехали старые знакомые Дольгар, Ришцен и Врацет.

— Кого я вижу! – как ни в чем не бывало, улыбнулся зарлицкий господин. – Нагулялась, надеюсь? Пора домой.

— Домой – да не к тебе. – Патрик стоял в такой позе, будто собрался не драться насмерть, а сигаретку стрельнуть. Жаль, что стоял он ко мне спиной, и я не видела лица.

Дольгар обернулся, сделав вид, что только что его заметил.

— Тебе не жалко собачек?

— Мне жалко свою шкуру, которую они собирались порвать.

Лошади плясали, храпели, судорожно втягивая ноздрями металлический кровавый запах.

— Не думай, что я тебя отпущу после этого.

— Не думаю, – спокойно заверил бывший шут.

— Ты кто такой?

— Если за каждый раз, когда мне задают этот вопрос, давали бы по серебряной монетке… – тихо проговорил Патрик и, судя по голосу, улыбнулся. – А мы знакомы.

Я, наконец, догадалась закрыть рот. А может, он не человек вовсе?.. Тоже, например, ведун. Вон, как с собаками расправился! После такой ночи я готова была поверить во что угодно. И в колдовство в том числе.

— Я не собираюсь играть с тобой в загадки, – резко оборвал Дольгар. – Уйди с моей дороги.

— Иначе – что?

— Иначе – Врацет.

Солдат послушно тронул коня, подъезжая ближе.

— Господин сказали – уходи, – мрачно повторил он.

— Передайте своему господину, что плевать мне на то, что он сказал.

— Врацет, кончай его.

Резкий, пронзительный голос заставил всех участников сцены замереть в полудвижении.

— Не вздумай! А кто мне тогда двенадцать серебряных монет отыграет?! Нехорошо от долгов на тот свет сбегать!

Врацет потерял челюсть. Патрик мастерски скопировал тембр и интонацию. Он даже подтянул одну ногу, будто ему было тяжело стоять.

Повисла пауза.

— А про двенадцать серебряных монет я впервые слышу, – наконец, выдала я, когда всеобщее молчание сделалось невыносимым.

— А ты, потому что, с людьми общайся, а не с призраками! – резко обернулся Патрик – на губах играла шальная улыбка. Он явно веселился.

— Ты! – очень своевременно отвис Дольгар. – Колдун!..

— Какое оскорбление! – фыркнул шут. – Я – жертва обстоятельств.

— Ты жертва своего длинного языка. – Мне надоел этот цирк. С трудом поднявшись, я отпихнула одной рукой Патрика, другой дернула повод лошади Врацета, заставляя отойти, и подошла к Дольгару. – Не слушай его. Я возвращаюсь в замок.

— Ты мое доверие потеряла, – презрительно уведомил зарлицкий господин, сдерживая Берегиню. Та узнала меня и все тянула морду, ожидая вкусненького. Я почесала ее между ушами.

— Невелика потеря. Ты, вон, моего доверия вообще не имел – и что мне теперь, стреляться? Пошли, говорю. Сами разберемся, без посторонних.

— Отойди, – прошипел благоверный.

— Дольгар. – Я ухватила Берегиню за повод. – Ты же умный мужик. Довольно смертей. Это моя ошибка, и моя вина. Оставь его в покое.

«Он же Врацета убьет» – едва не выпалила я. Замковый увалень заведомо проигрывал бывшему шуту в скорости и ловкости, к тому же у Патрика было одно, самое весомое преимущество.

Ему было, кого защищать.

— Ну, что ты собираешься делать? – обернулась я к Патрику. – Драться? Опять кровь, опять убийства? Лучше разойдемся по-хорошему, и все останутся живы.

— Тебе из замка дороги нет, – спокойно проговорил Патрик. – Тебя убьют.

— Я?! Собственную жену?!

— А я на то и надеюсь.

— Наследника ты от нее уже не получишь.

— Что?.. – оторопел Дольгар.

— Она носила твоего ребенка, – терпеливо растолковал бывший шут. Похоже, он намеренно форсировал события, а у меня не было сил заставить его замолчать. Да и кто смог бы его заставить?.. – А когда началась вся эта кутерьма со скандалами и побегами – беременность естественным образом прервалась. Когда беременность прерывается от систематического насилия и нервотрепки – это вполне естественно, не находишь?..

Он своего добился – Дольгар как-то по-звериному зарычал и выхватил меч, затем спрыгнул с лошади. Он оказался на голову выше Патрика, но гораздо тоньше.

— Вот это дело, – широко улыбнулся шут. – А то все с девками воюешь.

— Прекратите! – заорала я, когда зарлицкий господин сходу атаковал рубящим сверху. Патрик вовремя блокировал удар, и лезвие соскользнуло вниз. Шут ударил в открывшийся бок, но Дольгар крутанулся на месте, уворачиваясь, и клинок только чиркнул кольчугу. Патрик, в свою очередь, не растерялся и сделал обманное движение, попытавшись переключить внимание противника – Дольгар, естественно, не купился.

Я, остановившись, распахнула глаза. Они дрались, как первоклассники в тренировочном зале.

Дрались понарошку.

Противники отступили на шаг и поглядели друг на друга.

— Глупо, – сказал шут.

— Куда уж глупее, – согласился Дольгар. – Как ты ухитрился?

— Да я не по своей воле. Меня Аретейни расколдовала.

— Как трогательно. – Дольгар усмехнулся. – Я с тобой драться не собираюсь. Просто уйди с дороги.

— Это вряд ли.

Я открыла, было, рот – но тут драка началась всерьез.

Дольгар оказался неплохим фехтовальщиком, что при его весе удивляло.

— Все, хватит! – не выдержала я, кидаясь между ними – оба невольно остановились. Патрик чтобы случайно не убить меня, а Дольгар – чтобы случайно не убить меня раньше времени, полагаю.

— Куда! – Сверху протянулась рука Врацета и ухватила за шиворот – ворот треснул, я полетела в грязь и едва успела увернуться от копыт его лошади. История до обидного точно повторялась, разве что волкодав Олькмера остался в цитадели. Надо полагать, возле своего убитого хозяина.

— Достали! – крикнул Врацет, спешившись и, на сей раз, подняв меня за руку. – Куда вы все лезете не в свое дело, а?!

— А я не хочу, чтобы эти два придурка друг друга поубивали!! – заорала я, отчаянно брыкаясь. Врацет с трудом меня удерживал.

— Да утихни, госпожа… – взмолился солдат. – Любишь ты этого рыжего, что ли?..

— Люблю, – буркнула я и повторила смелее: – Люблю, вот. Так уж получилось. Да и господина твоего мне тоже жалко, я не хочу, чтобы он умирал. Мне Олькмера и Тадеуша хватило.

Дольгар вдруг отшвырнул меч. Он подошел к нам и внимательно поглядел на меня.

— Оставьте нас, – велел он. Остальные нерешительно переглянулись, а господин нетерпеливо махнул рукой. Он все никак не мог отдышаться. – Я сказал, оставьте! Поговорить надо.

— Пошли, – сказал Патрик Ришцену и Врацету. – Сыграем еще одну партию. Чур, только в долг больше не клянчить. Кости с собой?

Видимо, и он понял, что Дольгару меня убивать у всех на глазах рискованно. Просто так, без суда и следствия. Это слугу можно спокойно прирезать при свидетелях, с женой этот фокус не пройдет.

Дольгар протянул мне руку, и мы отошли немного. Прозрачный лес не скрывал из виду, но слова с такого расстояния не разобрать, если говорить тихо.

Зарлицкий господин устало привалился к дереву. Поглядел на меня и начал:

— Вот, ты все толкуешь про богатства. А ты думаешь, они у меня есть?

Я передернула плечами.

— Ты что, заболел?.. С каких это пор ты со мной говоришь по-человечески?..

— Перестань, – попросил Дольгар. Именно – попросил, а не приказал, как обычно. Я вгляделась в его лицо.

— Знаешь, а ты ведь, и правда, не совсем в порядке.

— Не только твой браконьер болеть умеет, – зло обронил Дольгар, отвернувшись. Он закашлялся. Я молча дожидалась окончания приступа. – Куда, по-твоему, крестьяне денутся, если я умру, никого после себя не оставив? Можно с тобой откровенно, я надеюсь?

— Нужно. – Я шагнула поближе. – У вас ведь одна и та же болезнь, верно?

Он не успел ответить.

В глазах у меня потемнело, как бывает во сне, когда еще не проснешься, но картинка уже теряет свои очертания. И я сползла по стволу ближайшего дерева. И только тогда увидела торчащее из середины груди древко стрелы.

Боли не было. Обернувшись, я успела заметить, как Патрик опускает лук. У его ног лежали Ришцен и Врацет. Мертвые.

— Кончайте, ребята, – громко и четко произнес шут. – Мы все поняли.

Он подошел ближе и – когда только успел – выпустил две стрелы. Почти одновременно они достигли цели – одна вонзилась в глазницу, но прежде еще одна пригвоздила к дереву метнувшуюся за оружием руку. Кажется, этот лук принадлежал Врацету… Патрик шагнул к умирающему. Господин осел ему на руки и повалился рядом со мной. Патрик опустился на колени.

— Зачем ты?.. – выдохнула я. Мир выцветал, стремительно теряя краски, а стрелу я по-прежнему не чувствовала. Патрик протянул руку и погладил меня по щеке.

— Я вспомнил свое имя. Сейчас все закончится.

Конечно, ты же меня только что убил, хотела сказать я, но тут бывший шут поднял руку с ножом и – вскрыл себе сонную артерию.

Фонтан крови я еще увидела. А вот последнюю на этой полянке смерть – уже не успела.

— Ты просто идиот, Светозар.

— Как-то странно у вас «спасибо» прозвучало, товарищ капитан!

— А у тебя устав как-то странно звучит, придурок. О разграничении тренировок и личной жизни ты когда-нибудь слышал?..

— Ну, не надо так злиться, мы ничего такого не сделали…

Голоса поначалу сливались в отдаленный шум, затем сделались четче. Я открыла глаза.

Над головой ослепительно-белый потолок с мигающим диодом пожарной сигнализации. Сбоку мерцают бегущие по монитору цифры, а на соседнем экране весеннее солнышко освещало деревья, под которыми раскинулись пять трупов. На одном деловито перетаптывалась крупная лоснящаяся ворона.

— Фельдшеру необязательно проходить вторую стадию, кто вам дал такое распоряжение?

— Никто. Мы сами его себе дали. Не ругайтесь, товарищ командир.

— Патрик… – пробормотала я, ничего не соображая спросонья. Боги, да я будто всю ночь водку с пивом мешала, а потом уснула на скамейке. Такой разбитости я не чувствовала еще никогда.

Дэннер обернулся, встал и подошел ко мне.

— Судя по тому, что я у тебя все еще Патрик, дело плохо. – Он присел на краешек кровати и взял меня за руку.

— Как ты вернул память?.. – пробормотала я. – В симуляторе это невозможно.

— Ну, командир у нас любит ломать стереотипы, – саркастически произнес главный техник Светозар, воинственно скрестив руки на груди. Он явно вознамерился продолжить ругаться. Дэннер вздохнул.

— Ну, зачем?

— Затем, что у вас последнее время не ладилось, – виновато пояснила Валя. – Вот мы с ребятами и сговорились устроить вам очную ставку. Разумеется, так, чтобы не вызвать подозрений.

— Вы использовали психотренировку, чтобы проверить наши чувства. Глупее не придумаешь.

— Не скажи. – Джейми сидел на столе и болтал ногами. – Сценарий ведь психологи пишут. Мы просто попросили внести некоторые изменения. В частности, впихнуть тебя в шкуру уродца и подкинуть Аретейни. Мы всего лишь подали им идею.

— Друзья, называется, – фыркнул Дэннер, старательно делая вид, что все еще злится.

— На то мы и друзья, чтобы помогать друг другу, – горячо возразила Валя. Мне казалось, она сейчас расплачется.

— Ребята, а кофе есть? – слабенько вставила я.

— Держи. – Джейми протянул мне ароматную кружку. – С корицей. – Он весело подмигнул. В симуляторе он приходил ко мне ночью, я помню.

— Скажи честно, младший лейтенант Росновски, это была твоя идея.

— Как ты догадался?.. – покраснела Валя. Она даже как будто бы вся съежилась и стала меньше ростом.

— Потому что такое могло взбрести в голову только женщине.

— Тадеуш меня поддержал!

— Да, его-то сценарий не в пример легче.

— Он только на первой стадии, вот и легче.

— Но почему именно Зарлица?

— А вам она не понравилась?

— Да ничего, жить можно. Колдовство только…

Ребята отправились обедать. Я допивала кофе, а Дэннер молча сидел рядом.

Наконец, я сказала:

— Глупо вышло.

— Да нет. – Дэннер улыбнулся. – Ты просто устала.

Я грела руки об чашку.

— От чего?..

— От тренировок. Это тяжело с непривычки. А впереди еще экзамены.

— Получается, я просто срывалась на тебе… – пробормотала я. От стыда я готова была провалиться сквозь землю. – Хорошо еще, дети в лагере…

— Это да. – Дэннер легко рассмеялся. Я разревелась.

— Мне бы твое терпение…

— Хочешь еще разок побывать в Зарлице? Выдадим тебя за Ришцена. Будешь терпение вырабатывать. – Дэннер обнял меня и прижал к себе. – Не переживай за меня, Ласточка. Я в порядке. Всего-то пара мелких конфликтов – а Валя уже панику развела, да еще и ребят заразила.

— Она беспокоится, – попыталась я оправдать Валю. Наверняка ей тоже сейчас несладко.

— Она паникует на ровном месте.

— Дэннер…

— Ну?

— А я тебя люблю…

— Вот это новость. – Дэннер распахнул глаза и немедленно получил в бок. – Ай!.. Ты отчет писать собираешься, а то на обед опоздаем. Все-таки нам в спортзал еще идти, и на топографию.

— И чего ты со мной возишься?.. – вздохнула я, нехотя поднимаясь. – Шел бы, вон, новобранцев гонять.

— На следующей неделе погоняю. – Дэннер сунул мне клавиатуру. – Давай, псевдоблагородная, в темпе вальса.

— А что на обед?

— Кажется, гречка и грибной суп. Но Светозар всегда ошибается, так что, за информацию не поручусь.

— А он это как сказал?

— Он это орал на весь коридор, оповещая весь отдел.

— Тогда в темпе фламенко!

— Пиши-пиши, – подтолкнул Дэннер, нахально забирая мой кофе.

Здравствуйте! Меня зовут Аретейни. Мне двадцать семь лет, и я готовлюсь служить в организации, деятельность которой крайне важна и строго засекречена. Возможно, мне никогда не стать суперсолдатом из тех, что здесь готовят, но врач из меня вполне сносный.

Колония Код-090 в системе Ауреллия, где расположена страна Зарлица, является отдаленным населенным пунктом, неподвластным Конфедерации. На планете имеется семь небольших континентов, пять из которых пригодны для жизни. Атмосфера планеты примечательна повышенной ментальной активностью, что дает основания предполагать, что слухи о колдовстве, ходящие среди местных жителей, не лишены основания.

В марте этого года на колонию стартует экспедиция под командованием гвардии капитана Владимира Селиванова (позывные Дэннер). Экспедиция имеет целью предложить колонии присоединение к Конфедерации, что даст ей защиту и возможность развития.

Командование выражает надежду, что «Константа» сможет добиться того, чего не добились конфедеративные дипломаты, а именно – добавит Код-090 в официальный список.

Хотя, лично мы – отряд «Черный Волк» во главе с командиром – в этом сильно сомневаемся.

13 февраля 20.. года.

Content

Аредова Дарья Владимировна Не наша сказка (СИ)