Хантер Томпсон

Страх и отвращение предвыборной гонки — 72

Сэнди, которая выдержала почти год мрачной ссылки в Вашингтоне, округ Колумбия, пока писалась эта книга.

ХСТ

Между идеей и повседневностью… падает тень.

Т. С. Элиот

От автора

Над Сан-Франциско встает рассвет: cейчас 6:09 утра. Я слышу первые автобусы под окном моей гостиницы «Сил Рок Инн», здесь, на дальнем конце Джиари-стрит: это конечная остановка автобусного маршрута и конец всего, западный край Америки. От своего стола я вижу в сером утреннем свете темный зубчатый горб Тюленьих скал, возвышающихся над океаном. Почти всю ночь оттуда доносился лай пары сотен морских львов. Отдыхать в этом месте с открытым окном — то же самое, что жить рядом с собачьим питомником. Вчера вечером у нас в комнате оказался огромный параноидальный пудель, и, когда морские львы начали тявкать, эта тупая скотина совершенно слетела с катушек — скуля и визжа, пес носился по номеру, как курица, услышавшая вой волков за окном, прыгал по кроватям, раскидал по полу гранки моей книги, сбросил трубку с телефона, опрокинул бутылки джина и разметал стопки тщательно подобранных фотографий президентской кампании… Справа от печатной машинки, на полу между кроватями, я вижу фото 8 × 10 Фрэнка Манкевича, орущего что-то в телефон на съезде Демократической партии в Майами. Но этот снимок уже никогда не будет опубликован, потому что проклятый пес проделал своими когтями пять больших дыр прямо в груди Фрэнка.

Эта собака больше не войдет в мою комнату. Ее привел редактор, который часов шесть назад ушел с 13 готовыми главами — результатом 55 часов беспрерывного, без еды и сна, сверхскоростного редактирования. Однако иначе было нельзя. Со мной трудно иметь дело, когда речь заходит о сроках. Я приехал в Сан-Франциско, чтобы собрать эту книгу воедино, и они предоставили мне для работы каморку в центре города, в редакции журнала Rolling Stone… Но я испытываю непреодолимое отвращение к работе в редакциях, и, после того как я не показывался там в течение трех или четырех дней, руководство решилоcь на единственно верный шаг: переместило мое рабочее место сюда, в гостиницу «Сил Рок Инн».

Дня три назад они без предупреждения нарисовались у моей двери и загрузили в комнату килограмм 20 припасов: два ящика мексиканского пива, четыре литра джина, дюжину грейпфрутов и такое количество стимуляторов, что их хватило бы, чтобы изменить результаты шести Суперкубков. Также там были большая пишущая машинка «Селектрик», две пачки бумаги, связка дубовых дров и три магнитофона — на случай, если дело дойдет до того, что мне придется надиктовывать текст.

Мы подошли к этой точке где-то на 33-й час, когда у меня наступил писательский ступор и я начал диктовать большие куски книги в микрофон — расхаживая по комнате, привязанный к пятиметровому шнуру, и говоря все, что придет в голову. Когда пленка заканчивалась, редактор вырывал ее из магнитофона и бросал в сумку… И каждые 12 часов или около того приходил курьер, чтобы забрать записанное и отвезти в редакцию, где кто-то — не знаю, кто — расшифровывал запись, перепечатывал ее и отправлял прямо в типографию в Рино.

Это явно удобный способ заканчивать работу, потому что таким образом была написана вся оставшаяся часть книги. С декабря 1971-го по январь 1973-го — в барах аэропортов, ночных кафешках и тоскливых гостиничных номерах по всей стране — в этой нестройной сумбурной саге едва ли есть абзац, который не был бы написан в последнюю минуту, в неистовстве и с зубовным скрежетом. Мне никогда не хватало времени. Каждый срок был критическим. Вокруг меня было полно опытных профессионалов, журналистов, которым приходилось сдавать работу куда чаще, чем мне, но я никогда не мог следовать их примеру. Например, Билл Грейдер из Washington Post или Джим Нотон из New York Times должны были выдавать на-гора длинные и подробные репортажи каждый день, в то время как у меня дедлайн наступал раз в две недели, но ни тот ни другой, казалось, никогда не спешили и еще время от времени утешали меня и сочувствовали, что мне приходится работать под таким давлением.

Любой психоаналитик, получающий 100 долларов в час, мог бы, вероятно, за какие-то 13–14 сеансов разъяснить мне, в чем моя проблема, но у меня нет на это времени. Без сомнения, с этим глубинным дефектом личности надо что-то делать, хотя, может, проблема в каких-нибудь кровеносных сосудах, ведущих к шишковидной железе… А возможно, это что-то вроде того инстинкта, который заставляет зайца ждать до последней секунды, а потом бросаться через дорогу прямо перед несущимся автомобилем.

Люди, думающие, что что-то понимают в зайцах, скажут вам: ими движут страх, глупость и безумие. Но я провел много времени в заячьем краю и знаю, что большинство из них ведут довольно скучную жизнь. Им просто осточертевает есть, трахаться, спать и время от времени прыгать вокруг кустов… Неудивительно, что некоторых из них вдруг тянет на острые ощущения. Должно быть, они ощущают мощный выброс адреналина, когда сидят, сжавшись в комочек, на обочине дороги и ждут приближения слепящих фар, чтобы в последний момент рвануть из кустов и в доли секунды перемахнуть через дорогу всего в нескольких сантиметрах от несущихся на них колес.

Почему бы и нет? Все, что вызывает выброс адреналина, мощный, как разряд в 440 вольт, полученный в медной ванне, развивает быстроту реакции и очищает сосуды от холестерина… Но перебор с адреналином губителен для нервной системы, как и перебор с электрошоковой терапией для мозга: в конце концов, вы становитесь адреналиновым наркоманом.

Если зайца беспрестанно тянет перебегать дорогу, то это всего лишь вопрос времени, когда его раздавят в лепешку. А когда журналист превращается в наркомана от политики, он рано или поздно начинает нести околесицу и писать что-то невразумительное о том, что только Человек, Который Был Там, может это понять.

Некоторые эпизоды книги не поймет никто, кроме тех, кто принимал во всем этом участие. У политики есть собственный язык, и зачастую он настолько сложен, что больше похож на шифр. Поэтому главный секрет политической журналистики заключается в умении перевести все это на нормальный язык, т. е. придать смысл всей той бредятине, которую будут скидывать вам даже ваши друзья, и при этом не перекрыть себе доступ к информации, благодаря которому вы можете работать. В этом смысле освещение президентской кампании мало чем отличается от освещения деятельности новоизбранного окружного прокурора, который сделал предвыборное обещание «расправиться с организованной преступностью». В обоих случаях вы обретаете нежданных друзей по обе стороны и, для того чтобы защитить их — и сохранить в качестве источников информации, — должны либо не упоминать, откуда вы что-то узнали, либо просто держать свои знания при себе.

Это был один из тех барьеров, которые я попытался обойти, когда переехал в Вашингтон и начал освещать президентскую кампанию 1972 года. Вначале я считал, что такого понятия, как «не для печати», не существует. Главная причина несостоятельности и ущербности политической журналистики в Америке кроется в том, что «за закрытыми дверями» между политиками и журналистами неизбежно возникают личные отношения — в Вашингтоне или где-либо еще, где они вынуждены общаться ежедневно. Если профессиональные противники могут в считаные часы стать приятелями-собутыльниками, то они перестают обращать внимание на «небольшие нарушения» правил и ни одна из сторон не воспринимает их всерьез. А в тех редких случаях, когда эти «небольшие нарушения» вдруг становятся большими, и те и другие впадают в панику.

Классическим примером этого синдрома стало «дело Иглтона». Половина политических журналистов в Сент-Луисе и по крайней мере дюжина в пресс-корпусе Вашингтона знали Иглтона как пьяницу с целым букетом психических расстройств, но никто из них никогда не писал об этом, а те немногие, кто позволял себе сказать что-то в частном разговоре, мигом заткнулись, стоило сотрудникам Макговерна начать наводить справки в тот роковой четверг в Майами. Ведь любой вашингтонский политический репортер, который лишает сенатора шансов стать вице-президентом, может сразу начинать искать другие темы для освещения, потому что на Капитолийском холме его имя будет смешано с грязью.

Когда я отправился в Вашингтон, то был полон решимости избежать этой ловушки. В отличие от большинства корреспондентов, я мог позволить себе сжигать за собой мосты, потому что мне предстояло проработать там всего год и последнее, что меня заботило, это установление долгосрочных связей на Капитолийском холме. Я поехал туда по двум причинам: во-первых, чтобы узнать как можно больше о механизме и сущности президентской кампании, а во-вторых, чтобы написать об этом так же, как я пишу обо всем остальном — как можно ближе к правде, и к черту последствия!

Это была прекрасная идея, и, как мне теперь кажется, это сработало, но, оглядываясь назад, я вижу за этим бескомпромиссным подходом две серьезные проблемы. Наиболее очевидная и наименее серьезная из них заключалась в том, что даже те немногие люди, которых я рассматривал как своих друзей в Вашингтоне, считали меня ходячей бомбой. Некоторые не хотели даже выпивать со мной, опасаясь, что у них развяжутся языки и они сболтнут лишнее, а через две недели все ими сказанное появится на прилавках газетных киосков. Другая, более сложная проблема была связана с моей естественной и нескрываемой симпатией к кандидатуре Макговерна — хотя поначалу, когда Джордж был безнадежным аутсайдером, это не было проблемой, потому что его сотрудники не видели никакого вреда в том, чтобы пооткровенничать с любым журналистом, проявлявшим доброжелательность и интерес. Но, когда он чудесным образом стал лидером предвыборной гонки, я оказался в крайне неудобном положении. Те, с кем я завел дружбу раньше, когда выдвижение Макговерна на пост кандидата в президенты от Демократической партии казалось почти столь же странной идеей, как и освещение президентской кампании постоянным корреспондентом журнала Rolling Stone, из горстки безнадежных идеалистов, с которыми я общался по сугубо личным причинам, вдруг превратились в ключевые фигуры стремительно ширящегося движения, представляющего человека, который, как казалось, мог не только победить во внутрипартийной гонке, но и вышибить из Белого дома Никсона.

Успех Макговерна на предварительных выборах здорово повлиял на мои отношения с людьми, которые руководили его кампанией, особенно с теми из них, кто знал меня достаточно хорошо и чувствовал, что мое презрение к освященным веками двойным стандартам политической журналистики не вполне совместимо с большой политической игрой, в которую вступил Джордж. И их опасения только усилились, когда выяснилось, что политическую колонку в Rolling Stone читают не только торчки, анархисты и маргиналы. Вскоре после впечатляющей победы Макговерна на предварительных выборах в Висконсине заклятый рупор истеблишмента Стюарт Олсоп снизошел со своей колокольни, процитировав некоторые из моих наиболее ядовитых высказываний о Маски и Хамфри в своей колонке в Newsweek, повысив меня до вполне респектабельного уровня.

После этого все изменилось. К тому времени, когда кампания Макговерна докатилась до Калифорнии, все уже пребывали в состоянии адской напряженности. С самого верха были спущены распоряжения, обязывающие штатных сотрудников остерегаться прессы. Исключение было сделано только для репортеров, известных уважительным отношением к тому, что говорится «конфиденциально», но я под это определение не подходил.

Ну и хватит об этом. Главное, что я хотел сказать — прежде чем отвлекся на зайцев, — то, что все в этой книге, кроме примечаний, было написано под давлением сроков, в последнюю минуту, в ураганном вихре кампании, запутанной и непредсказуемой настолько, что даже сами ее участники порой не понимали, что происходит.

Прежде я никогда не освещал президентских кампаний, но, едва оказался втянут в эту, как сразу же подсел на нее настолько, что начал делать ставки на исход каждых предварительных выборов. И благодаря сочетанию агрессивного невежества с врожденным стремлением поиздеваться над расхожим мнением мне удалось выиграть все, кроме двух, из 50 или 60 ставок, сделанных в период с февраля по ноябрь. Мой первый проигрыш случился в Нью-Гэмпшире, где я чувствовал себя виноватым, потому что развел одного из сотрудников штаба Макговерна, который поставил на то, что Джордж получит больше 35 процентов голосов. Я проиграл, потому что Джордж финишировал с 37,5 процента. Но с того момента я беспрестанно выигрывал — вплоть до 7 ноября, когда совершил роковую ошибку, положившись на чувства, а не на инстинкт.

Результат был убийственным, ну и что, черт возьми? Я облажался, как и множество других людей, которые должны были знать больше, чем я, и поскольку я не изменил ровным счетом ничего в этой груде черновых отрывков, написанных мною во время кампании, то не вижу никаких оснований для того, чтобы дать другой финальный прогноз. А начни я сейчас что-то переписывать, это разрушило бы основную концепцию книги, которая — помимо отчаянного плана издателя продать ее в таком количестве экземпляров, чтобы покрыть сделанные мною за эти 12 безумных месяцев фантастические расходы — заключалась в том, чтобы, связав все воедино, зафиксировать, как проходила эта невероятно изменчивая президентская кампания: все как было, репортаж из самого сердца урагана, и нет другого способа сделать это, кроме как отказаться от роскоши делать выводы задним числом.

Так что это скорее пристрастный дневник, нежели документальное свидетельство или продуманный анализ президентской кампании 1972 года. То, что вы прочтете здесь, ничем не отличается от того, что я писал по ходу избирательной кампании в полуночные часы на взятых напрокат пишущих машинках во всех этих бардачных гостиничных номерах — и в «Вэйфеарер Инн» в пригороде Манчестера, и в «Нейл Хаусе» в Коламбусе, и в «Уилшир Хайят Хаусе» в Лос-Анджелесе, и в «Фонтенбло» в Майами — в марте, мае и июле, когда выдергивал из пишущей машинки страницу и отправлял ее в пластиковую пасть этого чертова телетайпа какому-то укуренному уроду в лице редактора новостного отдела Rolling Stone в Сан-Франциско.

То, что я хотел бы представить здесь, — это своего рода кинопленка, на которой кампания показана такой, какой она была в то время, а не такой, какой она в итоге вошла в историю. Тем более что книг, описывающих ее с исторической точки зрения, и так будет достаточно. Последние подсчеты я получил как раз перед Рождеством 1972-го, когда экс-спичрайтер Макговерна Сэнди Бергер сказал, что по меньшей мере 19 людей, принимавших участие в кампании, собираются написать об этом книги, так что мы в конечном итоге получим весь спектр мнений — уж не знаю, к худшему это или к лучшему.

Между тем мой номер в «Сил рок» наполняется людьми, которые, кажется, пребывают на грани истерики, глядя, как я все еще сижу здесь и трачу время на сумбурное вступление, тогда как еще не написана последняя глава, которая в течение 24 часов должна уйти в печать… Но если здесь не появится кто-то с чрезвычайно мощным стимулятором, то никакой последней главы может и не быть. Четыре дорожки хорошего фена помогли бы мне проделать этот трюк, но я не столь оптимистичен. На рынке в эти дни налицо нехватка настоящего, «высоковольтного» фена, и — если верить недавнему заявлению официального представителя министерства юстиции в Вашингтоне — это очевидное свидетельство прогресса в Нашей Войне Против Опасных Наркотиков.

Что ж… Спасибо Иисусу за это. Я уже начал думать, что мы никогда их не одолеем. Но люди в Вашингтоне говорят, что мы, наконец-то, делаем успехи. И если кто-то и должен что-то знать, то это они. Так что, возможно, эта страна собирается вновь встать на правильный путь.

ХСТ

Воскресенье, 28 января 1973 года,

Сан-Франциско, «Сил Рок Инн»

Декабрь 1971-го

Нужна ли эта поездка?.. Уход в национальную политику… Две минуты и один грамм до полуночи на магистрали в Пенсильвании… Создание отдела национальной политики… Выстоит ли Джорджтаун перед черной угрозой?.. Страх и отвращение в Вашингтоне…

Улица за моей новой входной дверью завалена листьями. Газон перед домом спускается к тротуару; трава все еще зеленая, но жизнь уже уходит из нее. Красные ягоды засыхают на дереве рядом с белым крыльцом в колониальном стиле. На подъездной дорожке перед кирпичным гаражом стоит мой «вольво» с голубыми кожаными сиденьями и номерами штата Колорадо. А рядом с автомобилем лежит связка новых дров: сосновых, вязовых и вишневых. Я жгу просто неприлично много дров в эти дни… Даже больше, чем братья Олсоп[1].

Когда человек отказывается от наркотиков, ему нужно больше огня в жизни — каждую ночь до утра огромные языки пламени в камине и звук, включенный на полную. Я заказал побольше динамиков, чтобы они соответствовали моему новому усилителю «Макинтош», а также 50-ваттный бумбокс для FM-радио в машине.

Говорят, с бумбоксом вам нужны хорошие ремни безопасности, иначе басовые риффы начнут сотрясать вас, как шарик от пинг-понга, что в условиях дорожного движения как-то некстати, особенно на прекрасных бульварах нашей столицы.

Одно из лучших и самых благотворных последствий переезда на Восток заключается в том, что ты начинаешь как следует понимать смысл «движения на Запад» в американской истории. Проведя на побережье или даже в Колорадо несколько лет, быстро забываешь, ради чего, собственно, ты сорвался с места и двинулся на Запад. Живешь себе в Лос-Анджелесе и через некоторое время начинаешь проклинать пробки на автострадах в теплых тихоокеанских сумерках… И уже не вспоминаешь о том, что в Нью-Йорке невозможно даже припарковаться, не говоря уж о том, чтобы ездить.

Даже в Вашингтоне, который все еще относительно свободен с точки зрения движения транспорта, парковка в центре обходится мне каждый раз около полутора долларов в час, что просто отвратительно… Но раздражает не столько стоимость, сколько понимание того, что парковаться на улицах уже больше не считается чем-то вполне естественным и здравомыслящим. И если вам посчастливится найти место рядом со стоянкой, вы не решитесь оставить там машину, потому что высоки шансы на то, что кто-то придет и либо украдет вашу машину, либо разворотит ее, поскольку вы не оставили в ней ключи.

Мне говорят, что это обычное дело, когда ты возвращаешься к своему автомобилю и обнаруживаешь, что радиоантенна вырвана, дворники погнуты, как макаронины, а окна разбиты… И все это без особой цели — просто, чтобы убедиться, что ты понимаешь, где находишься и как здесь обстоят дела.

Где же в самом деле?

В полшестого утра я могу выйти на улицу, чтобы втихую помочиться с крыльца и посмотреть на лужайку, медленно умирающую под белой морозной глазурью… Cегодня вечером здесь тихо, ничего не происходит с тех пор, как злобный ниггер швырнул тяжеленную пачку Washington Post на верхнюю ступеньку моего каменного крыльца, угодив в стеклянный фонарь и вдребезги разбив его. Он предложил было заплатить за ущерб, но мои доберманы уже вцепились в него.

Жизнь в этом городе течет стремительно и убого. Напоминает проживание в военном лагере в состоянии постоянного страха. Вашингтон примерно на 72 процента черный; сокращающееся белое население загнало себя в элегантного вида гетто в северо-западной части города, что, похоже, только упростило жизнь черным мародерам, превратившим такие места, как шикарный Джорджтаун и некогда стильный Капитолийский холм, в зоны параноидального страха.

Обозреватель Washington Post Николас фон Хоффман недавно отметил, что администрация Никсона/Митчелла, одержимая восстановлением законности и порядка в стране почти любой ценой, похоже, совершенно не обеспокоена тем, что Вашингтон, округ Колумбия, стал «мировой столицей насилия».

Один из самых опасных в городе — некогда фешенебельный район Капитолийского холма. Он непосредственно окружает офисные здания сената и конгресса, и это очень удобное место проживания для тысяч молодых клерков, помощников и секретарей, работающих там, на вершине. Мирные, осененные тенью деревьев улицы на Капитолийском холме выглядят как угодно, только не угрожающе: кирпичные таунхаусы в колониальном стиле со стеклянными дверьми и высокими окнами, выходящими на библиотеку Конгресса и монумент Вашингтона… Приехав сюда где-то месяц назад, я объездил весь город в поисках дома или квартиры и решил, что было бы логично остановиться на Капитолийском холме.

«Черт побери, старина! — воскликнул мой друг из либеральной New York Post. — Да ты не сможешь там жить! Это же чертовы джунгли!»

Уровень преступности в этом районе таков, что даже Джон Гувер удивился[2]. Количество изнасилований, как говорят, в этом году выросло на 80 процентов по сравнению с 1970-м, а недавний всплеск убийств (в среднем около одного в день) свел почти на нет боевой дух местной полиции. Из 250 убийств в этом году были раскрыты только 36… Washington Post полагает, что полицейские просто готовы сдаться.

Между тем такие происшествия, как кражи, уличные грабежи и нападения, происходят настолько часто, что они уже больше не считаются новостями. Вашингтонская Evening Star, одна из трех ежедневных газет города, располагается в юго-восточном округе — в нескольких кварталах от Капитолия — в здании без окон, похожем на золотохранилище в Форт-Ноксе. Попасть в Star, чтобы с кем-то повидаться, почти так же сложно, как проникнуть в Белый дом. Посетителей тщательно обыскивают наемные полицейские, они же приказывают заполнять формы, которые служат «пропусками на вход». Журналисты Star так часто подвергаются нападениям, угрозам и грабежам, что на работу они приезжают и уезжают в такси, и, пробираясь от машины к ярко подсвеченному пропускному пункту, выглядят, словно люди, бегущие сквозь строй, — опасаясь, и не без оснований, каждого внезапного звука шагов.

Чужаку все это дается непросто. Последние несколько лет я жил в таком месте, где мне не надо было забирать из машины ключи и тем более запирать свой дом. Замки выполняли сугубо символическую функцию, а если дело принимало серьезный оборот, то наготове всегда имелся «магнум» 44-го калибра. Но в Вашингтоне у вас создается впечатление — если верить тому, что вы слышите даже от самых «либеральных» аборигенов, — что почти каждый, кого вы видите на улице, имеет при себе, по крайней мере, «спешиал» 38-го калибра, а, возможно, и что-нибудь покруче.

На расстоянии в десять шагов это, конечно, уже не имеет особого значения… Но становится как-то не по себе, когда узнаешь, что никто в здравом уме не решается отправиться в одиночестве от здания Капитолия до автомобиля на парковочной стоянке, боясь того, что потом придется голому и истекающему кровью ползти в ближайший полицейский участок.

Все это звучит невероятно, и моей первой реакцией было: «Да ладно! Все не может быть настолько плохо!»

«Подожди, и ты увидишь, — сказали мне. — А пока держи двери на замке».

Я немедленно позвонил в Колорадо и заказал себе очередного добермана. Если дела в этом городе обстоят именно так, то это лучшее, что можно сделать… Но без чувства юмора паранойя становится безудержной… И сейчас мне пришло в голову, что именно это, возможно, и произошло с остатками «либеральной структуры власти» в Вашингтоне. Ведь одно дело быть избитым в конгрессе — даже если вас бьют множество раз, — и совсем другое, когда вы крадетесь из палаты сената с поджатым хвостом и вынуждены бояться того, что вас ограбит, растопчет или изнасилует на парковке Капитолийского холма троица бунтарей из «Черных пантер»[3]… Наверное, это портит вам настроение и пагубно влияет на ваши либеральные инстинкты.

Здесь невозможно избежать «расистского подтекста». Ведь убийственная правда заключается в том, что Вашингтон — это в основном город черных, и поэтому большая часть насильственных преступлений совершается чернокожими — не всегда против белых, но достаточно часто, чтобы заставить относительно богатое белое население очень нервничать, случайно встречаясь со своими черными согражданами. Проведя в этом городе всего лишь десять дней, я заметил, что страх помутил даже мой рассудок: я поймал себя на том, что проезжаю мимо черных автостопщиков. Каждый раз, сделав это, я спрашиваю себя: «Какого черта ты так поступил?» И отвечаю: «Ну, ладно, я подберу следующего, кого увижу». И иногда так и делаю, но не всегда…

* * *

О моем прибытии в город не упомянул ни один из светских обозревателей. Насколько мне припоминается, я въехал в Вашингтон вскоре после рассвета, чуть раньше, чем наступил час пик — автомобильная пробка из подвозящих друг друга на работу правительственных служащих, назревающая в пригородах Мэриленда… Я рывками, как хромой урод, продвигался по еле ползущей австостраде 70S, таща за собой взятый напрокат огромный оранжевый прицеп, полный книг и «важных бумаг», и чувствуя себя мучительно медлительным и беспомощным, потому что мой «вольво» не предназначен для такой работенки.

Это шустрый маленький зверь и одна из лучших машин, когда-либо созданных для ухабистой дороги, вождения по грязи и снегу… Но даже этот новый, шестицилиндровый супервольво не мог справиться с перевозкой почти тонны барахла через всю страну — из Вуди Крик, штат Колорадо, в Вашингтон, округ Колумбия.

Когда я пересек границу штата Мэриленд, над Хагерстауном всходило солнце, а мой одометр показывал 3468 км… Все еще не пришедший в себя после того, как заблудился где-то в районе деревушки под названием Бризвуд в Пенсильвании, я остановился, чтобы обсудить вопрос приобретения наркотиков с двумя хиппи, которых встретил на шоссе.

У них пробило колесо к востоку от Эверетта, но никто не остановился, чтобы одолжить им домкрат. У них было с собой запасное колесо — и домкрат тоже, если на то пошло, — но не было рукоятки домкрата, и они не могли поднять машину и поставить запаску. Они поехали в Кливленд из Балтимора — чтобы воспользоваться резким падением цен на рынке подержанных автомобилей в городах вокруг Детройта — и купили этот 66-й «форд фэйрлейн» всего за 150 долларов.

Я был впечатлен.

— Да твою мать! — сказали они. — Ты можешь раздобыть там чертов новый «фандерберд» за семь пятьдесят. Все, что тебе нужно, — это наличка, мужик! Люди там просто в отчаянии! Там нет работы, старик, и они продают все! Цены упали с доллара до десяти центов. Вот черт, да я могу любую машину, которая попадется мне под Детройтом, продать в Балтиморе за две цены.

Я сказал, что хотел бы переговорить с кое-какими людьми, имеющими капитал, и, возможно, войти в этот бизнес, если там все так хорошо, как они говорят. Они заверили меня, что я могу сделать целое состояние, если найду достаточно налички, чтобы гонять машины из Детройта — Толедо — Кливленда в такие места, как Балтимор, Филадельфия и Вашингтон.

— Все, что тебе нужно, — сказали они, — это немного бабла для начала и несколько ребят, чтобы гонять тачки.

— Точно, — ответил я. — И несколько рукояток для домкрата.

— Что?

— Рукояток для домкрата — для таких случаев.

Они засмеялись. Да, рукоятка домкрата или что-то в этом духе может избавить от множества неприятностей. Они отчаянно махали руками, стоя на краю дороги, около трех часов, пока не появился я… И то, по правде сказать, я остановился лишь потому, что не мог поверить своим глазам. Я в полном одиночестве ехал по шоссе в Пенсильвании, когда, спускаясь с холма, краем глаза заметил справа нечто вроде белой гориллы, бегущей из темноты к дороге.

Я вдарил по тормозам и остановился. Что, вашу мать, это было? Чуть раньше, поднимаясь на холм, я видел машину со спущенным колесом, но на дорогах в наше время полно всякого брошенного железного хлама… И вы не обращаете на него внимания, пока вдруг не приходится резко забирать руль влево, чтобы не наехать на большого пушистого белого зверя, рванувшего на дорогу на задних лапах.

Белый медведь?

В это ранее утро мне было паршиво от той дряни, которую передавали по радио, и тяжелого похмелья после кварты виски, выпитой между Чикаго и выездом из Алтуны. Поэтому я решил: почему нет? Надо проверить, в чем дело.

Но я ехал со скоростью около 110 км/ч и к тому же совершенно забыл о прицепе… В общем, к тому моменту, когда мне со всем этим добром удалось остановиться, я уже проехал полкилометра вниз по холму и не мог сдать назад.

Тем не менее меня разбирало любопытство. Поэтому я включил задние фары на своем «вольво» и пошел вверх по дороге в кромешной тьме с фонарем в одной руке и «магнумом-357» в другой. «Не хотелось бы, чтобы меня избили и отымели, — думал я, — дикие звери или кто-либо еще». Мои-то побуждения были исключительно мирными, но как насчет того существа, которое я собирался найти? О всяких таких людях пишут в Reader's Digest: озверевшие от крови торчки, которые прячутся по обочинам шоссе и охотятся на невинных путешественников.

Может быть, это Мэнсон или призрак Чарли Старквезера[4]? Никогда не знаешь, чего ждать — и в плохом, и в хорошем смысле… В моем случае это оказались два несчастных наркомана, обломавшихся и безнадежно обкуренных, застрявших у шоссе из-за того, что у них не было рукоятки домкрата, которая стоит 90 центов… И теперь, после трех часов тщетных попыток дождаться помощи, они наконец привлекли внимание пьяного лунатика, который, прежде чем остановиться, уехал от них на полкилометра, а потом подкрался к ним в темноте с «магнумом-357» в руке.

После такого задумаешься, стоит ли вообще просить у кого-то помощи. Откуда им было знать, что я не свихнулся от «ангельской пыли»[5] и не жажду наполнить пустую бутылку из-под «Дикой индейки» свежей кровью, чтобы, напившись ее, доехать наконец до Вашингтона и подать заявку на пресс-аккредитацию в Белом доме… Ничто так не способствует тому, чтобы рвануть в большую политику, как хорошая доза красных кровяных телец!

* * *

Но на этот раз все вышло тип-топ — как обычно и бывает, когда следуешь инстинктам, — и когда я наконец дошел до стоящей на обочине развалюхи со спущенным колесом, то обнаружил там всего-навсего двоих продрогших наркоманов. «Белым медведем», бросившимся на дорогу, оказался Джерри, завернутый в белое шерстяное одеяло из благотворительного магазина в Балтиморе. Он впал в такое отчаяние, что решил пойти на все, лишь бы кого-нибудь остановить. Но, по его словам, по меньшей мере 100 машин и грузовиков пронеслись мимо: «Я знаю, что они видели меня, потому что большинство перестроились на другую полосу — даже полицейская машина. Черт возьми, в первый раз в жизни я действительно хотел, чтобы рядом со мной остановились полицейские… Твою мать, они же должны помогать людям, разве нет?!»

Лестер, его друг, был так удолбан, что не вылезал из тачки, пока мы не начали поднимать ее… Домкрат «вольво» для этого не годился, но у меня была огромная отвертка, которую нам удалось использовать в качестве рукоятки для их домкрата.

Когда Лестер в конце концов выбрался наружу, он сначала по большей части молчал, но наконец в голове у него слегка прояснилось, и он даже помог нам поставить колесо. Пока Джерри затягивал болты, Лестер посмотрел на меня и спросил:

— Скажи, дружище, у тебя есть что-нибудь покурить?

— Покурить? — переспросил я. — Неужто я выгляжу как человек, у которого есть с собой марихуана?

Лестер бросил на меня быстрый взгляд и покачал головой.

— Вот дерьмо, — сказал он. — Тогда давай покурим нашей.

— Не здесь, — отозвался я. — Эти синие огни метрах в ста от того места, где стоит моя машина, — полицейские казармы. Давайте выпьем кофе внизу в Бризвуде, там должна быть кафешка для водителей грузовиков.

Джерри кивнул:

— Здесь чертовски холодно. Если мы хотим упыхаться по полной программе, надо отправиться куда-нибудь, где тепло.

Они подвезли меня вниз к «вольво», а затем последовали за мной в Бризвуд к стоянке для дальнобойщиков.

— Это страшное дерьмо, — пробормотал Лестер, передавая косяк Джерри. — Сейчас не продают ничего стоящего. Получается, что единственное, чем можно удолбаться по полной, — это герыч.

Джерри кивнул. Появилась официантка, которая принесла еще кофе.

— Что-то вы, мальчики, много смеетесь, — сказала она. — Что вас развеселило в такую рань?

Лестер уставился на нее блестящими глазами, взгляд которых мог бы показаться опасным, если бы он не был в таком добродушном настроении, и улыбнулся беззубой улыбкой:

— Вы понимаете, — заявил он, — я раньше занимался мужской проституцией и смеюсь оттого, что счастлив, потому что наконец обрел Иисуса.

Официантка нервно улыбнулась, наполнила наши чашки и поспешила на свое место за прилавком. Мы выпили кофе и обменялись еще несколькими историями об ужасах современного наркорынка. Затем Джерри сказал, что им пора двигаться дальше.

— Мы едем в Балтимор, — сказал он. — А ты куда?

— В Вашингтон, — ответил я.

— Зачем? — спросил Лестер. — Какого черта кому-то вообще туда ехать?

Я пожал плечами. Мы стояли на стоянке, пока мой доберман мочился на колесо грузовика для перевозки домашней птицы Hard Brothers.

— Ну… это такая странная поездка, — выдавил я наконец. — Так уж получилось, что я, в конце концов, впервые за 12 лет получил работу.

— Бог ты мой! — воскликнул Лестер. — Это тяжко. Двенадцать лет на пособии! Дружище, тебе действительно туго пришлось!

Я улыбнулся:

— Да, можно сказать и так.

— Что же это за работа такая? — спросил Джерри.

Тем временем доберман занялся водителем грузовика Hard Brothers: тот стоял, прижавшись спиной к кабине, и истерично визжал, отбиваясь от собаки армейскими ботинками с металлическими мысками. Со смутным удовлетворением мы наблюдали, как доберман, озадаченный этой сумасшедшей вспышкой ярости, попятился и угрожающе зарычал.

— О, господи! — завопил дальнобойщик. — Кто-нибудь, помогите мне!

Он явно предчувствовал, что его вот-вот без всякой на то причины загрызет какая-то злобная тварь, которая выбежала из темноты и прижала его к кабине собственного грузовика.

— Хватит, Бенджи! — крикнул я. — Не шути с этим типом — он нервный.

Дальнобойщик потряс кулаком в мою сторону и закричал что-то о номере моей лицензии.

— Убирайся отсюда, придурок! — заорал Лестер. — Вот из-за таких свиней, как ты, о доберманах идет дурная слава.

Когда дальнобойщик рванул прочь, Джерри засмеялся.

— С такой собакой ты на работе долго не протянешь, — сказал он. — А серьезно, чем ты занимаешься?

— Это связано с политикой, — ответил я. — Я еду в Вашингтон, чтобы освещать президентскую предвыборную гонку для журнала Rolling Stone.

— Господи Иисусе! — пробормотал Джерри. — Надо же! Stone втравился в политику?

Я уставился в асфальт, не зная, что сказать. Втравился ли Stone в политику? Или это только я в нее втравился? На самом деле я никогда не задумывался об этом… Но теперь, на подступах к Вашингтону, в сером предутреннем свете, на этой стоянке для грузовиков рядом с Бризвудом к северу от границы Мэриленда, мне вдруг пришло в голову, что я действительно не могу сказать, что я здесь делаю, за исключением того, что направляюсь в округ Колумбия с оранжевым прицепом в форме свиньи и доберманом-пинчером, у которого после многих дней, проведенных в дороге, вконец расстроился желудок.

— Довольно паршивый способ вернуться на работу, — сказал Лестер. — Почему бы тебе не забить на эту фигню и не замутить с нами что-нибудь вроде перепродажи автомобилей, о которой тебе рассказал Джерри?

Я покачал головой:

— Нет, я хочу хотя бы попробовать.

Лестер какое-то время смотрел на меня, потом пожал плечами.

— Черт возьми! — воскликнул он. — Какой облом! Да зачем кому-то вообще окунаться в такую кучу дерьма, как политика?

— Ну… — протянул я, прикидывая, есть ли здравомыслящий ответ на подобный вопрос. — Это трудно объяснить, это личное.

Джерри улыбнулся.

— Ты говоришь так, как будто уже пробовал, — сказал он. — Как будто ты уже словил кайф от нее.

— Не настолько, насколько хотел, — сказал я, — но улетел определенно.

Лестер посмотрел на меня с интересом.

— Я всегда так и думал про политиков, — заметил он. — Просто банда чертовых наркош, помешанных на власти, только их от другого глючит.

— Да ладно, — проговорил Джерри. — Некоторые из этих парней нормальные.

— Кто именно? — спросил Лестер.

— Вот почему я и собрался в Вашингтон, — сказал я. — Чтобы посмотреть на этих людей и понять, все ли они свиньи.

— Не волнуйся, — сказал Лестер, — все. С тем же успехом ты мог бы поискать девственниц в балтиморском борделе.

— Ладно, — сказал я. — Увидимся, когда я доберусь до Балтимора.

Я протянул руку, и Джерри пожал ее обычным рукопожатием, но Лестер поднял вверх свой большой палец, так что я должен был ответить на это рукопожатие Революционных Братьев по Наркотикам, или что там должен означать этот чертов жест. Если вы путешествуете по стране, то на маршруте между Беркли и Бостоном должны освоить 19 видов рукопожатий.

— Он прав, — сказал Джерри. — Эти ублюдки просто не были там, если бы не прогнили насквозь.

И покачал головой, зло глядя мимо нас. Заря разгоралась, ночь четверга умирала, и по шоссе за стоянкой с ревом проносились автомобили, полные людей, едущих в пятницу утром на работу.

«Добро пожаловать в Вашингтон, округ Колумбия» — так написано на огромной — около шести метров в ширину и трех в высоту — каменной дорожной вывеске. Освещенная прожекторами, она стоит в считаных метрах от границы Мэриленда в самом начале 16-й улицы — пятиполосной, обсаженной по обеим сторонам деревьями и насчитывающей около 1300 несинхронных светофоров отсюда и до самого Белого дома.

Жить в самом округе не модно, если только вы не подыщете себе старый кирпичный таунхаус с зарешеченными окнами в Джорджтауне за 700 или около того баксов в месяц. Вашингтонский Джорджтаун — это уродливый ответ на Гринвич-Виллидж. Но не совсем. Еще больше он похож на район Старого города в Чикаго, где живут в основном съехавшие с катушек редакторы Playboy, курящие изготовленные по спецзаказу косяки. А обитатели Джорджтауна — это модные молодые юристы, журналисты и чиновники, завсегдатаи нескольких баров, обшитых сосновыми панелями, и дискотек «только для холостяков», где напитки стоят 1,75 доллара, а с девушек в коротеньких шортах не взимается дополнительной платы за обслуживание.

Я живу на «черной» стороне парка Рок-Крик, в месте, которое мои друзья-журналисты считают «маргинальным районом». Почти все, кого я знаю или с кем имел дело по работе, живут либо в зеленых пригородах Вирджинии, либо повыше, на «белой» стороне парка, около Чеви-Чейза и Бетесды, в Мэриленде.

Субкультура рассеяна по отдаленным бастионам, и единственное более-менее близкое ко мне место — это район вокруг Дюпон-Серкл, в центре. Из моих знакомых там живут Николас фон Хоффман и Джим Флаг, гиперактивный помощник Тедди Кеннеди по вопросам законодательства. Но у фон Хоффмана Вашингтон, кажется, уже сидит в печенках, и он поговаривает о переезде на побережье, в Сан-Франциско… А Флаг, как и все, кто хотя бы отдаленно связан с Кеннеди, изо всех сил готовится к очень трудному году: 20 часов в сутки на телефоне и оставшиеся четыре — в самолете.

С приближением конца декабря в воздухе над Вашингтоном повисла тревога, почти ощутимое отчаяние от того, что Никсон и его приспешники будут отстранены от власти, не успев завершить ее захват, начавшийся три года назад.

Джим Флаг заявляет, что предпочел бы не говорить о выдвижении кандидатуры Кеннеди на пост президента — по крайней мере, вплоть до того момента, когда это произойдет, что, кажется, случится очень скоро. Тедди, очевидно, искренне не планирует выдвигаться, но ему, как и всем остальным, трудно не заметить, что почти все, кто «что-либо значит» в Вашингтоне, буквально загипнотизированы недавней серией опросов Гэллапа[6], показавших, что Кеннеди подбирается все ближе к Никсону — почти уже сравнялся с ним, и это отбрасывает очень длинную тень на других кандидатов от Демократической партии.

В рядах демократов царит легкое отчаяние в связи с перспективой застрять — и вновь потерпеть поражение — с такими заезженными лошадками, как Хамфри, Джексон или Маски… А Джордж Макговерн, единственный, за кого стоит голосовать, подвешен в состоянии неизвестности, которым обязан в основном цинизму вашингтонской прессы. «Он мог бы стать прекрасным президентом, — говорят они, — но, конечно, не сможет победить».

А почему нет?

Ну… Эти мудрецы не утруждают себя объяснениями, но их рассуждения, судя по всему, строятся на некоей туманной идее, что люди, которые могли бы сделать президентом Макговерна, — эта огромная разношерстная толпа студентов, длинноволосых фриков, черных, антивоенных активистов и обдолбанных маргиналов — даже не удосужатся зарегистрироваться, а уж тем более потащиться на избирательные участки в день выборов.

Может быть, и так… Однако трудно припомнить в новейшей истории кандидатов, которые потерпели бы неудачу, выдвигаясь на выборы при поддержке того, что сейчас называется «голосом за Макговерна», если они и в самом деле представляли его.

* * *

Чертовски ясно, что ЭлБиДжея[7] вышибли из Белого дома в 1968 году не АФТ — КПП[8], и не Джин Маккарти. Именно люди, проголосовавшие за Маккарти в Нью-Гэмпшире, привели Джонсона к поражению… И Джорджа Мини[9] не подстрелили вместе с Бобби Кеннеди[10] в Лос-Анджелесе, потому что «радикальный» организатор из UAW[11] оказался отступником.

Не «большие боссы» Демократической партии выиграли для Бобби предварительные выборы в Калифорнии, а тысячи ниггеров, латиносов и белых фриков-пацифистов, которые устали от того, что их травят слезоточивым газом, потому что они не согласны с человеком, сидящим в Белом доме. Никому не пришлось тянуть их в ноябре на избирательные участки, чтобы Никсон проиграл.

Но потом произошло убийство, а после него случились съезд в Чикаго и болван по имени Хамфри. Он обращался к «респектабельным» демократам — и тогда, и сейчас, и если Хамфри или любой из его жирных подобий вздумает выдвигаться в 1972-м, это кончится очередным разгромом, сравнимым с поражением Стивенсона в 1956 году.

Люди, отдавшие свои голоса за Бобби, все еще здесь — как и несколько миллионов тех, кто будет голосовать впервые, — но они не станут делать выбор в пользу Хамфри, или Джексона, или Маски, или любого другого продажного нео-Никсона. И даже за Макговерном они не пойдут, если кудесники национальной прессы продолжат называть его Благородным неудачником…

Впрочем, если верить опросам Гэллапа, эта часть избирателей может устроить большую головную боль с Тедом Кеннеди, что начинает по-настоящему тревожить заправил и «профи» обеих партий. Одно только упоминание имени Кеннеди, как говорят, вызывает у Никсона судороги по всему телу. Поэтому его головорезы уже начали нападать на Кеннеди, называя его «лжецом», «трусом» и «мошенником».

А ведь сейчас еще только декабрь 1971 года — до выборов остается десять месяцев.

Единственный, кто нервничает из-за результатов опросов общественного мнения больше, чем Никсон, — это, кажется, сам Кеннеди. Он просто не желает признавать происходящее — по крайней мере на официальном уровне, — и потому его помощники, такие, как Джим Флаг, вынуждены балансировать, словно канатоходцы. Они видят, что это событие — выдвижение их босса — приближается и, возможно, произойдет очень скоро, но ничего не могут сделать. Пока Тед упирается и твердит, что он вовсе никакой не кандидат, его помощники пытаются сохранить ясность ума в сердце урагана, лихорадочно работая над планом предвыборной кампании.

Однажды вечером я позвонил Флагу в офис — он работал допоздна, тщетно пытаясь помешать тому, чтобы сенат утвердил Эрла Батца на пост нового министра сельского хозяйства в правительстве Никсона.

— К черту Батца, — сказал я, — как насчет Ренквиста? Неужели они в самом деле собираются назначить такую свинью в Верховный суд?

— У них есть голоса, — ответил он.

— Господи, — пробормотал я, — неужто он в самом деле так плох, как о нем пишут?

— Еще хуже, — отрезал Флаг. — Но я думаю, что он пройдет. Мы пытались помешать, но не смогли получить голоса.

Джим Флаг и я — вовсе не близкие друзья. Я познакомился с ним несколько лет назад, когда приехал в Вашингтон, чтобы собрать материал для статьи о контроле над продажей оружия, которую писал для Esquire, — статьи, которая в конце концов умерла в адском пламени споров между мной и редакторами относительно того, как сократить мой «окончательный вариант» с 30 000 слов до объема, который может уместиться в журнале.

Флаг очень помог мне в сборе материала. Мы беседовали в тоскливом кафетерии в здании старого сената, где сидели локоть к локтю с сенатором Романом Хруска, государственным деятелем из Небраски, и другими тяжеловесами, чьи имена я сейчас уже забыл.

Сначала мы стояли в очереди с подносами, затем взяли завернутые в пленку бутерброды с тунцом и кофе в пластиковых стаканчиках и двинулись к столику. Флаг рассказывал, как он намучился с законопроектом о контроле над оружием, пытаясь придать ему такой вид, чтобы он мог пройти в сенате. Я слушал, время от времени поглядывая в сторону стойки с едой и смутно рассчитывая увидеть там кого-нибудь вроде Роберта Кеннеди, толкающегося со своим подносом в очереди… пока вдруг не вспомнил, что Роберт Кеннеди уже мертв.

Между тем Флаг излагал все нюансы спора о контроле над оружием с неумолимостью циркулярной пилы, словно адвокат на судебном процессе. Он был весь там: ссутулившийся на своем стуле смуглый маленький человечек лет тридцати с блестящими глазами, одетый в синий в полоску костюм с жилетом и красно-коричневые кожаные мокасины, безжалостно разносящий в пух и прах любой аргумент, который когда-либо выдвигала против федеральных законов об оружии Национальная стрелковая ассоциация. Позже, когда я узнал, что раньше он действительно был адвокатом, мне пришло в голову, что я бы никогда и ни при каких обстоятельствах не хотел бы схлестнуться с таким человеком, как Флаг, в зале суда… К счастью, я был достаточно осторожен, чтобы не признаться ему, даже в шутку, в своей любви к «магнуму-44».

В тот день после ланча мы вернулись в его офис, и он выдал мне стопку документов и статистических данных для подкрепления своих доводов. Тогда я уехал под большим впечатлением от общения с Флагом и совершенно не удивился, когда год спустя услышал, что он стал главной движущей силой, казалось бы, немыслимого противостояния выдвижению Карсуэлла в Верховный суд — этой одной из самых впечатляющих и бесспорных политических побед с того времени, как Маккарти отправил обратно на ранчо Линдона. После того как сенат отверг кандидатуру судьи Хейнесуорта, Карсуэлл выглядел бесспорным кандидатом на победу… Однако группе сотрудников сената во главе с Флагом и помощниками Бирча Бая удалось «прокатить» и Карсуэлла.

Зато теперь, когда Никсон пытается заполнить еще две судебные вакансии, Флаг говорит, что нет ни малейшего шанса помешать утверждению его кандидатов.

— И даже Ренквисту? — поинтересовался я. — Господи, это как если бы Линдон Джонсон попытался поставить во главе суда Бобби Бейкера.

— Я знаю, — сказал Флаг. — В следующий раз, когда захотите что-то обжаловать в Верховном суде США, просто помните, кто там, наверху.

— Вы имеете в виду — там внизу, — отозвался я. — Вместе со всеми нами. — Я засмеялся. — Что ж, там всегда попахивает…

Но Флагу было не до смеха. Последние три года он и многие другие люди очень усердно работали ради того, чтобы расстроить эти кошмарные планы и помешать команде Никсона/Митчелла забить нам глотки. Какое уж тут удовлетворение от поражения Хейнесуорта и Карсуэлла, если потом приходится молча «глотать» такого третьесортного придурка, как Пауэлл, и такого мстительного выродка, как Ренквист! За три года Никсон и Митчелл — несмотря на все усилия самых сообразительных и норовистых «младотурков»[12], которых только могла призвать демократическая оппозиция, — низвели Верховный суд США до уровня низкопробной команды по игре в боулинг из Мемфиса, и это катастрофическое, отдающее фашизмом изменение баланса сил в правительственном органе, который призван принимать окончательные решения, никак не даст о себе знать до весны 1972-го.

Потенциальные последствия этой смены курса настолько ужасны — с точки зрения свободы личности и усиления власти полиции, — что даже нет смысла спекулировать на судьбе какого-нибудь бедного, введенного в заблуждение психа, который может захотеть рассмотрения своего дела о незаконном обыске и аресте на самом верху.

Полезный намек, впрочем, содержится в деле газетного репортера из Таллахасси, который в 1967 году сбежал в Канаду, чтобы избежать призыва в армию, а вернувшись, узнал, что больше не является гражданином США и теперь у него есть 90 дней на то, чтобы покинуть страну. Он обратился со своим делом в Верховный суд, но они отказались даже рассматривать его.

Так что теперь ему надо уезжать, но, разумеется, у него нет паспорта, а выехать за границу без паспорта невозможно. Федеральные иммиграционные чиновники понимают это, но, поддержанные Верховным судом, поставили ему ультиматум: валить по-любому. Их не заботит, куда он отправится, пусть просто убирается из страны. А тем временем верховный судья Бергер, когда ему ночью звонят в дверь, вынужден открывать ее с большим шестизарядным револьвером в руке. Как он говорит, никогда не знаешь, кто к тебе может заглянуть.

Действительно. Может быть, это Ренквист, который переел сырой рыбы и обезумел настолько, что решил напоследок напасть для отмщения на первый же дом, который попался ему на пути.

Наш мир полон опасных тварей, но ни одна из них не сравнится со съехавшим с катушек и утратившим здравомыслие юристом. Этот впадет в настоящее неистовство — как и священник, вкусивший секса, или полицейский из отдела по борьбе с наркотиками, который вдруг решил испробовать конфискат.

Да… Хм… Так на чем мы остановились? У меня есть плохая привычка сбиваться с линии повествования и раскатывать безумные отступления на 50 или 60 страниц, которые мне в конечном итоге приходится сжигать для моего же блага. Одно из немногих исключений из этого правила произошло совсем недавно, когда я облажался и позволил примерно двум сотням страниц проскочить в печать… Помимо прочего, это принесло мне немало проблем с налоговым инспектором и послужило уроком, который, надеюсь, я никогда не забуду.

Живи стабильно. Не разменивайся на мелочевку. Держись подальше от всего непонятного, в том числе и от людей. Не связывайся с ними. Я понял это на собственном горьком опыте, потому что был чересчур мягок.

Да, есть и еще один неприятный факт: я должен успеть на самолет, который через три часа улетает в Чикаго, для участия в какой-то национальной Чрезвычайной конференции молодых избирателей. Похоже, новой версии выдвижения Маккарти/Кеннеди 68-го года дан старт, и так как конференция начинается сегодня в шесть часов вечера, я должен попасть на самолет…

…Снова в Чикаго. Там никогда не бывает скучно. И вы никогда не знаете точно, какого рода дерьмо обрушится на вас в этом городе, но всегда можете рассчитывать на что-то подобное. Отправляясь в Чикаго, я каждый раз возвращаюсь оттуда со шрамами.

Январь

Полная безнадега… Профи высмеивают молодых избирателей… Свежее мясо для парней из задней комнаты… «Смерть надежды» и угасающие ожидания… Очередной крестовый поход Маккарти?.. Джон Линдси?.. Тухлое воскресение из мертвых Хьюберта Хамфри… Насилие в ложе для прессы и рейс TWA[13]… Кто такой Большой Эд и почему все к нему подкатывают?..

Спорных вопросов хватает. Чего нет, так это общественного интереса к ним. Возможно, нет и надежды. Крушение надежд — вот что было бы ужасно. Чернокожее население никогда не было циничным по отношению к своей стране. Однако разговоры, которые теперь можно услышать среди молодых обитателей южной стороны Чикаго, Гарлема или Бедфорд — Стайвесанта, свидетельствуют о зарождающемся цинизме. В свете того, что делает правительство, можно было бы ожидать от молодых чернокожих утраты веры во властные элиты, но здесь видно что-то другое — холодное безразличие, отдаление человека от человека. То, что вы слышите и видите, не гнев, не ярость, а угасание ожиданий.

Д. Брукнер, 6 января 1972 года, L. A. Times

Cтатья Брукнера посвящена настроениям молодых чернокожих, но, если не вчитываться внимательно, этот нюанс запросто можно упустить. Ведь среди молодых белых царят примерно такие же настроения, несмотря на вал активно финансируемых публикаций о потенциально массовом «голосе молодых избирателей»[14].

Двадцать пять или около того миллионов новых избирателей в возрасте от 18 до 25 лет, собирающихся голосовать, возможно, впервые в жизни, предположительно держат судьбу нации в своих энергичных молодых руках. По словам людей, утверждающих, что говорят от их имени, их «голос» достаточно мощен, чтобы вышвырнуть Никсона из его кабинета. Хьюберт Хамфри в 1968-м проиграл 499 704 голоса — крохотный процент от того, чем может оказаться в 1972 году «голос молодых».

Но не так уж много людей в Вашингтоне — даже среди кандидатов — воспринимают это всерьез. Они полагают, что молодые люди, которые будут в 1972-м голосовать в первый раз, разделятся в своих предпочтениях более или менее так же, как их родители, и появление 25 млн потенциальных новых избирателей означает лишь то, что эта огромная людская масса будет поглощена все той же старой системой… Просто очередная большая волна новых переселенцев, которые пока еще не знают, что к чему, но будут вынуждены быстро всему научиться, — так о чем беспокоиться?

Действительно, о чем? Подонки, которые так считают, возможно, снова окажутся правы, но на этот раз над этим стоит подумать, пусть даже за их правотой стоят неверные резоны. Почти все политики и представители прессы, которые низводят до нуля «так называемый голос молодых» как движущую силу на выборах 1972-го, оправдывают это свое отношение, уныло осуждая поколение «детей».

«Как много их вообще зарегистрируется? — вопрошают они. — И даже если предположить, что треть потенциальных избирателей может зарегистрироваться, многие ли из них на самом деле пойдут на участки и проголосуют?»

Каждый раз подразумевается, что угроза «голоса молодых» — это просто производящий много шума «бумажный тигр». Конечно, некоторые из этих детей придут голосовать, говорят они, но, судя по всему, таких будет не больше 10 процентов. Это, в первую очередь, студенты колледжей, а остальные 90 процентов составят военные, безработные, живущие на пособие, и работающие — пришедшие на свои первые рабочие места, сидящие на зарплатах, только что женившиеся. Старина, эти люди уже угодили в ловушку так же, как и их родители.

В этом заключаются их доводы… И, наверное, уже сейчас можно с уверенностью сказать, что в Вашингтоне нет ни одного кандидата в президенты, гуру СМИ или мастера закулисной политики, который искренне верит в то, что «голос молодых» окажет заметное влияние на исход президентской кампании 1972 года.

«Эти дети выключены из политики, — говорят они. — Большинство из них не желает даже и слышать об этом. Все, что они хотят делать, — это валяться на кроватях с водяным матрацем и курить эту проклятую марихуану…» И между нами говоря, Фред, возможно, это и к лучшему…

Среди полудюжины влиятельных вашингтонских организаций, утверждающих, что они говорят от имени «молодых избирателей», единственная, у кого действительно есть мускулы, — это Национальная ассоциация студенческих советов. В прошлом месяце она провела Чрезвычайную конференцию молодых избирателей в Чикаго, а затем вернула себе прежние позиции в округе Колумбия, собрав пресс-конференцию в здании старого сената, где объявила о созыве Национального молодежного собрания.

Как сказал 26-летний Дуэйн Дрейпер, главный организатор, идея заключалась в том, чтобы ввести студенческих активистов во власть на местном уровне в каждом штате и таким образом получить возможность влиять на ход выборов.

Эта пресс-конференция собрала уйму народу. От Государственной службы телевещания прибыл Эдвард Mорган, одетый в щегольской плащ от London Fog и покручивающий черный зонтик. От New York Times приехала какая-то женщина. Washington Post тоже был представлен каким-то писакой, а остальные национальные издания прислали тех же самых людей, которых они обычно отправляют на все мероприятия, проходящие в этой выгребной яме — Вашингтоне.

Как всегда, «пишущая братия» стояла или сидела скромным полукругом позади ряда телекамер кабельных каналов, в то время как Дрейпер и его наставник, сенатор Фред Харрис из Оклахомы, сидели за столом и объясняли, что успех встречи в Чикаго сдвинул с мертвой точки вопрос «голоса молодых» и вывел его на линию старта. Харрис почти не говорил; он просто сидел там и смотрел, словно Джонни Кэш, в то время как Дрейпер, бывший президент студсовета Оклахомского университета, рассказывал пресыщенной прессе, что «голос молодых» станет важным и, возможно, даже решающим на выборах этого года.

Я опоздал минут на десять и, когда подошло время спрашивать, задал тот же самый вопрос, что и Элларду Лоуэнстейну на такой же пресс-конференции в Чикаго: будет ли Молодежное собрание поддерживать Хьюберта Хамфри, если тот станет кандидатом от Демократической партии?

Лоуэнстейн тогда отказался отвечать, заявив: «Мы будем форсировать эту переправу, если подойдем к ней». Но в Вашингтоне Дрейпер ответил: «Да», — голос молодых может поддержать Хьюберта, если он «займет правильные позиции».

— А как насчет Джексона? — спросил я.

Последовала пауза… Но в конце концов Дрейпер заявил, что Национальное молодежное собрание может также поддержать и Джексона, «если он проявит себя».

— Проявит себя в чем? — решил уточнить я.

К этому времени я чувствовал себя так, словно сидел там совершенно голый и оттого внушал подозрения. Мой наряд и поведение в целом по вашингтонским стандартам никуда не годятся. В этом городе не принято носить «левисы», и если ты появляешься где-то в джинсах, тебя принимают за обслугу или курьера. Тем более на пресс-конференциях высокого уровня, где любое отклонение от стандартного журналистского дресс-кода считается грубым и, возможно, даже опасным нарушением.

В Вашингтоне все журналисты одеваются, как банковские служащие и как люди, у которых нет проблем. Специалисты по работе с прессой мистера Никсона, например, сразу дали мне понять, что журналистская аккредитация в Белый дом мне не светит. Когда я позвонил в первый раз, мне сказали, что они «никогда не слышали о Rolling Stone».

— Катящийся что? — переспросила женщина.

— А вы спросите у кого-нибудь помоложе вас, — сказал я.

— Спасибо, — прошипела она. — Я так и поступлю.

Следующим препятствием на моем пути стал заместитель пресс-секретаря Белого дома, безликий голос по имени Джеральд Уоррен, заявивший, что Катящемуся-Куда-Бы-То-Ни-Было не нужна журналистская аккредитация в Белый дом, несмотря на тот факт, что до того ее без хлопот получили всевозможные странные издания, в том числе студенческие газетки типа Hatchet Университета Джорджа Вашингтона.

Единственные люди, которые, судя по всему, по-настоящему заинтересованы в выборах-72, — это фактические их участники — кандидаты, их оплачиваемый персонал, тысячи журналистов, телевизионщики и других связанные с медиа шустрилы, которые проведут большую часть этого года вместе, изо всех сил раскручивая кампанию… И, конечно, всевозможные спонсоры — «денежные мешки» на языке нынешних политиков, — которые собираются изрядно погреть руки по меньшей мере ближайшие четыре года, если сумеют пропихнуть своего человека за финишную черту на волосок впереди остальных.

Все, что связано с «денежными мешками», — по-прежнему один из самых волнующих моментов президентской кампании, но даже здесь напряженность постепенно идет на спад — в первую очередь потому, что большинство действительно серьезных спонсоров еще несколько лет назад поняли: банк можно сорвать, «помогая» сразу двум кандидатам, а не одному, даже если при этом пойдешь под откос с тем из них, кто окажется неудачником.

В 1972 году этой тактики, вероятно, будет придерживаться и миссис Релла Фактор — бывшая жена Джейка-парикмахера[15] и главный спонсор кампании Хьюберта Хамфри в 1968-м. В прошлый раз она не получила прибыли от своих вложений. Но в этом году, используя новый метод, может купить дружбу двух, трех или даже четырех кандидатов в президенты по той же цене, предусмотрительно сделав инвестиции в Хьюберта, Никсона, и, возможно, — это как раз для такой буйной мегеры, как она, — подбросив кусок Джину Маккарти, который, похоже, на этот раз собирается отчебучить что-то по-настоящему странное.

Я питаю своего рода слабость к Маккарти. Ничего серьезного, но я помню, как стоял рядом с ним под снегом у проходной обувной фабрики в Манчестере, Нью-Гэмпшир, в феврале 1968 года. В пять часов свисток возвестил об окончании рабочего дня, и он был там, посреди толпы рабочих, ломанувшихся на автомобильную стоянку. Я никогда не забуду выражение боли на лице Маккарти, когда он стоял с протянутой рукой, повторяя снова и снова: «Пожмите руку сенатору Маккарти… Пожмите руку сенатору Маккарти… Пожмите руку сенатору Маккарти…» Его напряженную застывшую улыбку, когда он нервно шагал навстречу кому-то более-менее дружественно настроенному: «Пожмите руку сенатору Маккарти…» Однако большинство рабочих не обращали на него внимания и не замечали его протянутой руки. Глядя в одну точку перед собой, они спешили к своим машинам.

В тот день там была по крайней мере одна телекамера какого-то канала, но сюжет так и не вышел в эфир. Даже просто смотреть на все это было тяжело, а показать такую сцену по национальному телевидению было бы откровенно жестоко. Маккарти явно страдал, и не столько потому, что девять из десяти человек отказались пожать ему руку, сколько потому, что он ненавидел саму необходимость находиться там. Однако его помощники сказали ему, что надо сделать это, и, может быть, так оно и было…

* * *

Позже, когда его небывалый успех в Нью-Гэмпшире потряс Джонсона настолько, что тот решил отказаться от попытки переизбрания, я почти ждал, что Маккарти тоже выйдет из гонки, чтобы больше не надо было так страдать на протяжении всего пути до Чикаго (как Кастро на Кубе после бегства Батисты)… И только Бог знает, что за мстительная сила движет им на этот раз, однако многие из тех, кто считал, что он, должно быть, свихнулся, раз собрался баллотироваться в 1972-м снова, теперь начинают воспринимать его всерьез. И не как претендента от демократов, а как все более вероятного кандидата от независимых сил, способного за период времени с августа по ноябрь разрушить планы кандидатов вроде Маски.

Для председателя Демократической партии Ларри О'Брайена перспектива выдвижения кандидатуры Маккарти в 1972-м — это как если каждую ночь слышать, как на твоем крыльце принюхивается и метит его, задрав лапу, собака Баскервилей. Кандидат от независимых сил, имеющий леволиберальные взгляды и затаивший серьезную обиду, запросто может отнять немало голосов левых радикалов как у Маски, так и у Хамфри, что сделает выдвижение любого из них кандидатом на пост президента от Демократической партии бессмысленным.

Никто, похоже, не знает, что на уме у Маккарти в этом году, но он представляет собой настоящую угрозу, и те, кто не воспринимал его всерьез, поняли свою ошибку на прошлой неделе, когда Маккарти предпринял атаку на Маски через несколько часов после того, как сенатор от штата Мэн официально объявил о своем выдвижении.

Washington Post напечатала на первой полосе под проникновенным заголовком фотографии их обоих, а также суровое предупреждение Маккарти, что он собирается возложить на Маски «ответственность» за его агрессивную позицию по войне во Вьетнаме, которой тот придерживался до 1968 года. Кроме того, Маккарти обвинил Маски в том, что тот был «самым активным проводником политики администрации Джонсона на съезде 1968 года».

Маски, казалось, был искренне потрясен этим нападением. Он немедленно созвал пресс-конференцию, на которой признал, что в прошлом был неправ по Вьетнаму, но теперь имеет «все основания изменить свое мнение». Объяснить его новую позицию было нелегко, но после признания «прошлых ошибок» он заявил, что теперь выступает «за как можно скорейший вывод войск из Вьетнама».

* * *

Маккарти лишь пожал плечами. Он уже сделал то, что хотел, и Маски получил свое. Сенатор сосредоточил усилия на своей изменившейся позиции по Вьетнаму, но, вероятно, гораздо больше его обеспокоила мстительная оценка Маккарти его роли на съезде Демократической партии в 1968-м. Видимо, это было главной костью в глотке Маккарти, однако Маски проигнорировал его выпад, и никто не спросил Джина, что он, собственно, имел в виду, высказывая это обвинение… Вероятно, потому, что невозможно понять, что случилось с Маккарти в Чикаго, если вы не были там и не видели этого собственными глазами.

Я никогда не читал ничего, что хотя бы близко объясняло, отчего я испытал на том съезде такое потрясение… И хотя я находился в самой гуще событий, я так и не сумел написать об этом сам. Даже спустя две недели, уже вернувшись в Колорадо, я не мог говорить об этом спокойно — по причинам, которые я, думаю, наконец-то начал понимать, но до сих пор не могу внятно объяснить.

Но я-то отправился туда в качестве журналиста, не испытывая ни малейшей личной симпатии ни к кому из кандидатов и не питая иллюзий по поводу исхода… Я не был лично вовлечен во все происходящее, так что нечего и пытаться понять, как события в Чикаго должны были подействовать на Джина Маккарти.

Я помню, что видел, как он переходил Мичиган-авеню в четверг вечером через несколько часов после того, как Хамфри произнес свою речь, в которой согласился баллотироваться в президенты, а затем он бродил в толпе в Грант-парке, словно генерал побежденной армии, пытающийся смешаться со своим войском сразу после капитуляции. Но Маккарти не мог общаться с людьми. Он едва был в состоянии говорить. Он выглядел как глубоко потрясенный человек. Да и говорить было уже не о чем. Кампания завершилась.

С Маккарти было покончено. Он вышиб из гонки президента, а затем с головой ринулся в фантастическую шестимесячную кампанию, которая видела и убийства Мартина Лютера Кинга и Бобби Кеннеди, и нападение чикагской полиции по указанию мэра Дейли на сотрудников избирательного штаба Маккарти, когда та ворвалась на их собрание в чикагском «Хилтоне» и начала все крушить. На рассвете в пятницу утром руководитель его кампании, опытный старый профессионал по имени Блэйр Кларк, все еще расхаживал по Мичиган-авеню у «Хилтона» в состоянии, близком к истерике, и даже его друзья боялись заговаривать с ним, потому что каждый раз, когда он пытался что-то сказать, глаза его наполнялись слезами и он начинал снова ходить взад-вперед.

Возможно, Маккарти и сумел облечь все произошедшее в слова, но даже если и так, я не читал этого… Или, быть может, он завис, работая над рукописью, потому что пока не может придумать правильный конец. Маккарти остро чувствует драматургию и умеет выбрать момент… Но никто, кажется, до сих пор не заметил, что в нем живет и жажда мести, разросшаяся до размеров быка…

А может, и нет. Такие, говоря языком классической журналистики, бессвязные, необоснованные предположения могут плохо подействовать на этого кретина из Ирландии, который через океан послал распоряжение привлечь меня к уголовной ответственности за сквернословие и отсутствие объективности. Многочисленные жалобы были обращены, по сути, к издателю, который позволил мне выйти сухим из воды после того, как я назвал нашего нового судью Верховного суда Уильяма Ренквиста «свиньей».

Ну… черт, что я могу сказать? Объективная журналистика — непростое дело в наше время. Мы все стремимся к ней, но кто может указать путь? Единственный человек, который сразу приходит на ум, — это мой хороший друг и коллега по спортивному отделу Рауль Дюк[16]. Большинство журналистов лишь говорят об объективности, и только Доктор Дюк хватает ее прямо за гребаную глотку. Среди профессионалов вряд ли кто-то решится оспаривать объективность Доктора Дюка.

Что же касается моей… Ну, мой врач говорит, что она распухла и лопнула лет десять назад. Нечто похожее на объективную журналистику я видел всего один раз — это была съемка скрытой камерой, которую поставили, чтобы отслеживать воришек в универсаме в Вуди Крик, Колорадо. Я всегда восхищался этой техникой, но мало кто обращал на нее внимание, пока в универсам не заглянул один из самых известных и отъявленных магазинных воров… Когда это произошло, все пришли в такое возбуждение, что вору ничего не оставалось, кроме как действовать стремительно — купить не то зеленый фруктовый лед, не то банку пива и немедленно свалить.

Вот вам и вся объективная журналистика. Не трудитесь искать ее здесь — в строках, написанных мною, или где-либо еще. Объективности нет нигде, за исключением разве финального счета в боксе, результатов скачек и итогов торгов на фондовой бирже, и такого понятия, как объективная журналистика, попросту не существует. Сама эта фраза представляет собой напыщенное противоречие, оксюморон.

* * *

Ну и хватит об этом. Правда, было еще кое-что, о чем я хотел сказать, прежде чем махнуть на все рукой и заняться чем-то человеческим. Например, поспать или оттянуться под 550-ваттный сабвуфер в Ree-Lax Parlor в Силвер-Спринг. Некоторые люди считают, что сабвуферы надо запретить, но лично я с этим не согласен.

Между тем все эти злобные размышления о том, на что способен Маккарти, не помогают ответить на вопрос о «голосе молодых». Удивительно, но почти все, кому платят за то, чтобы они анализировали и прогнозировали поведение избирателей, похоже, считают, что это широко разрекламированный «голос» не станет решающим в президентской кампании 1972 года, и принять это было бы гораздо легче, если бы не цифры…

Судя по всему, эксперты уверены: внезапное появление 25 млн новых избирателей в возрасте от 18 до 25 лет не слишком-то повлияет на структуры власти. Ни один из кандидатов этого, разумеется, не скажет. Все они очень пекутся о «молодых избирателях». Ведь даже 10 процентов этого блока будут означать 2,5 млн голосов, а это очень серьезный показатель, если сравнивать его с тем минимальным преимущестом, которое Никсон получил перед Хамфри в 1968 году.

Подумайте об этом: всего 10 процентов! Два с половиной миллиона. Достаточно — даже согласно экспертам Никсона, — чтобы победить почти на любых выборах. Судя по результатам всех последних президентских выборов, нужна какая-то действительно веская причина, чтобы один из кандидатов от главных партий набрал меньше 40 процентов голосов. Конечно, Голдуотер[17] умудрился сделать это в 1964-м, но и то его показатель был не намного ниже. При всем том, что телевизионные саперы Джонсона подорвали его репутацию, изобразив глупым, кровожадным упырем, который, стоит ему получить доступ к «ядерной кнопке», тут же сорвет земной шар с оси, Голдуотер все-таки получил 27 176 799 голосов, или 38 процентов.

Итак, общепризнанным сегодня считается то, что на стандартных двухпартийных выборах любой кандидат получает около 40 процентов голосов. В основе такой уверенности лежит предположение, что ни одна партия не выдвинет кандидатом в президенты человека, который более чем на 20 процентов не совпадает с тем образом, который представляется большинству американцев приемлемым и правильным. Так почти всегда и бывает. Среди серьезных потенциальных кандидатов от крупных партий в этом году нет никого, кто не подошел бы на пост исполнительного вице-президента по ипотечным кредитам любого местного банка от Бангора до Сан-Диего.

Мы говорим здесь только об образе политика на время кампании, но, если вы позволите кандидатам трещать как сороки обо всем, что приходит им на ум, все равно даже такой опасный псих, как Сэм Йорти[18], едва ли сумеет отпугнуть более 45 или 50 процентов электората.

И даже этому крайне леворадикальному ублюдку Джорджу Макговерну, бормочущему с ума сводящий длинный перечень своих наиболее выдающихся идей, было бы трудно облажаться до такой степени, чтобы потерять более 30 процентов избирателей.

По зрелом размышлении, это довольно неплохо. Даже Спиро Агню — если вы поймаете его между многословными скучными речами — не отличается больше чем на 20 процентов от Хамфри, или Линдси, или Скупа Джексона[19]. Четыре года назад Джон Линдси настолько закопал Агню, что тот согласился на его выдвижение на пост вице-президента. Многие говорят, что о том случае пора забыть, потому что «Джон уже заявил, что совершил ошибку относительно Агню», но есть и много других — тех, кто воспринимает «ошибку с Агню» очень серьезно, потому что они предполагают, что Линдси проделает то же самое еще раз, на следующей неделе или в следующем месяце, если решит, что это принесет ему какую-то пользу.

Никто, кажется, пока не обеспокоен действиями Линдси. Все выжидают и собираются посмотреть, что он сумеет предпринять во Флориде, штате, где полным-полно временных и постоянных переселенцев из Нью-Йорка. Если он не сумеет ничего добиться там, с ним, считай, покончено. Что также неплохо. Но если он получит во Флориде много голосов, нам, вероятно, придется начать воспринимать его всерьез, особенно если Маски будет выглядеть убедительно в Нью-Гэмпшире.

Связка Маски — Линдси может стать выигрышной комбинацией, браком, заключенным на небесах и благословленным Ларри О'Брайеном… Что возвращает нас к одной из главных причин, по которой политические эксперты не очень-то рассчитывают в этом году на «молодых избирателей». Трудно представить себе, что даже такой фанатик, как Эллард Лоуэнстейн, снова вмешается в ход президентской кампании и попытается развести в студенческих кампусах пожар для Маски и Линдси… Особенно когда где-то рядом прячется Джин Маккарти с этим его уродливым ртом и глубоко засевшими обидами.

Еще один кошмар, который нас, возможно, ждет, — это вероятность того, что Демократическая партия попытается выдвинуть своим кандидатом Хьюберта Хамфри. Наверное, в эти дни в штаб-квартире Хамфри ведутся интересные разговоры:

«Скажи-ка, Хьюб, малыш. Я думаю, ты слышал, что твой старый приятель Джин сделал на днях с Маски? Да, а мы ведь всегда Думали, что они были друзьями, не правда ли? (Долгая пауза, никакого ответа от кандидата…) Так что… Хьюб? Ты все еще на проводе? Господи боже! Где же эта лампа для загара? Мы должны организовать для тебя, малыш, возможность подзагореть. Ты выглядишь серым. (Долгая пауза, никакого ответа от кандидата…) Ну, Хьюб, мы можем тоже столкнуться с чем-то подобным. И мы хотим быстренько разрулить то, что может оказаться для тебя неприятной проблемой… Давай не будем пытаться обманывать себя, Хьюб, он действительно настоящий сукин сын. (Долгая пауза…) Тебе придется быть наготове, Хьюб. Ты же объявляешь о выдвижении в следующий четверг, да? Значит, нам надо выяснить, с чем этот псих собирается в тот же день на тебя обрушиться. Он, вероятно, организует что-нибудь в пресс-клубе — и мы знаем, кто там будет, да, Хьюб? Да, каждый ублюдок в этом бизнесе. Ты готов к этому, Хьюб, малыш? Сможешь ли ты справиться с этим? (Долгая пауза, нет ответа, вздох.) Хорошо, Хьюб, скажи мне, что этот ублюдок знает? Назови самое худшее из того, что он может вылить на тебя».

Что же в самом деле? Неужели Маккарти просто поупражнялся на Эде Маски? Или он действительно верит в то, что Маски, а не Хамфри, был главным проводником политики Джонсона на съезде партии в 1968-м?

Разве такое возможно? Неужели Маски был тем, кто стоял за всем этим предательством и кровопролитием? Готов ли Маккарти разнести к чертовой матери весь это кагал? И чья голова ему на самом деле нужна? Как далеко он зайдет, чтобы получить ее? За какой ценой не постоит?

Это может быть единственным действительно интересным вопросом, пока 7 марта в Нью-Гэмпшире не просвистит большой свисток. Раз поблизости затаился Маккарти, Маски не может позволить себе на этих предварительных выборах ничего меньше зубодробительной победы над Макговерном. Однако Безумный Сэм тоже будет там, и после того, как он заключил странный союз с неонацистским издателем единственной крупной газеты Нью-Гэмпшира Manchester Union-Leader, даже местные помощники Маски проигрывают Йорти по крайней мере 15 процентов голосов демократов.

Мэр Лос-Анджелеса так и не потрудился объяснить, почему он решил выдвинуть свою кандидатуру в Нью-Гэмпшире, но каждый голос, который он там получит, будет отобран не у Макговерна, а у Маски. А это значит, что Макговерн, который уже имеет 20–25 процентов голосов, мог бы покончить с Маски, если бы сумел в последнюю минуту подняться еще на 10–15 процентов.

По сентябрьским подсчетам, Маски оказался в лидерах с примерно 40 процентами голосов, но ему понадобится не менее 50 процентов, чтобы хорошо выглядеть в глазах нейтральных избирателей во Флориде, которые пойдут голосовать спустя неделю… И во Флориде Маски предстоит затмить звездную харизму Джона Линдси, более или менее представляющего левых, а также противостоять Скупу Джексону, Хьюберту Хамфри и Джорджу Уоллесу от правых.

* * *

Господи! Эта бредятина может тянуться вечно, и я уже вижу, как попадаю в старую ловушку, которая подстерегает каждого, кто оказывается втянут в этот гнилой бизнес. Ты вдруг обнаруживаешь, что подпал под очарование этой странной игры. Уже сейчас, даже не закончив статью, я чувствую побуждение поставить на политиков и предварительные выборы, словно это просто очередное большое футбольное воскресенье: берешь «Питтсбург» с разницей шесть очков в самой первой игре, потом ставишь на «Даллас» с «Сан-Франциско»… Выигрываешь одну ставку, проигрываешь другую… А затем пытаешься прорваться, одурачив кого-то и убедив его поставить на «Грин Бэй» против «Редскинз».

После нескольких таких недель тебе уже плевать с высокой колокольни, кто выигрывает: единственное, что имеет смысл, — это разница в счете. Ты ловишь себя на том, что безумно таращишься на экран, умоляя кого-то вырвать легкие из того ублюдка, который только что бросил перехват, а затем даже не попытался блокировать свинью, которая побежала с мячом обратно, чтобы набрать шесть очков, покрывающих разницу.

Во всем этом есть что-то извращенное и порочное. Но тебе становится все труднее убедить себя в том, что для тебя есть какая-то разница, проиграют «49-е»[20] или выиграют… Хотя иногда возникают ситуации, когда ты ловишь себя на мысли, что на самом деле желаешь, чтобы какую-то команду буквально размазали…

Это случилось со мной в последнее воскресенье регулярного сезона НФЛ, когда два пьяных в хлам спортивных журналиста из Alexandria Gazette заставили охрану выгнать меня из ложи прессы на стадионе имени Роберта Кеннеди в Вашингтоне. Я присутствовал там в качестве специального гостя Дэйва Барджина, спортивного редактора Washington Star, но, когда Барджин попытался прекратить эту безобразную сцену, они вышвырнули и его тоже.

Мы уже были на полпути вниз на парковочную стоянку, когда я сообразил, что именно произошло.

— Этот провонявший джином маленький нацист из Gazette разозлился, когда ты не снял шляпу во время исполнения национального гимна, — объяснил Барджин. — Он пособачился из-за тебя с парнем, отвечающим за ложу прессы, потом вызвал того кретина, который на него работает, и начал говорить, что тебя надо арестовать.

— Господи, вот дерьмо! — пробормотал я. — Теперь я понимаю, почему ушел из спортивной журналистики. Боже, да я понятия не имел, что происходит. Тебе надо было сказать мне раньше.

— Я боялся, что ты начнешь буйствовать, — ответил он. — У нас были бы большие неприятности. Эти парни из таких газет, как Norfolk Ledger и Army-Navy Times, замочили бы нас, как крыс в сортире.

Этого я понять не мог.

— Черт, да я бы снял эту проклятую шляпу, если бы знал, что это вызовет такие проблемы. Я едва помню национальный гимн. Обычно я даже не встаю.

— Я и не думал, что ты собирался встать, — сказал он. — Я не хотел ничего говорить, но уже понял, что дело кончится плохо.

— Но я ведь встал! — возразил я. — Я решил, черт, я же гость Дэйва — так почему бы не постоять и не облегчить ему этим жизнь? Но я даже не подумал о чертовой шляпе!

На самом деле я был счастлив, что убрался оттуда. «Редскинз» проигрывали, что мне очень понравилось, и нас выгнали как раз вовремя, чтобы вернуться к Барджину домой и посмотреть по телевизору игру «49-х». В случае выигрыша они должны были в следующее воскресенье схлестнуться с «Редскинз» в плей-офф — и к концу третьей четверти я вогнал себя в состояние подлинной безумной ненависти и выл как мясник, когда «49-е» в последний момент вытащили игру, совершив серию отчаянных маневров. Когда прозвучал финальный свисток, я уже говорил по телефону с TWA, заказывая себе место на спецрейс в рождественскую ночь в Сан-Франциско. Я чувствовал, что это очень важно — отправиться туда и своими глазами увидеть, как из «Редскинз» выбьют всю требуху.

Это сработало. Мало того, что «49-е» растоптали этих патриотичных ублюдков и выбили их из плей-офф, так еще во время полета из Вашингтона в Сан-Франциско моим соседом оказался Эдвард Уильямс, легендарный адвокат по уголовным делам, а по совместительству президент «Вашингтон Редскинз».

— Трудная игра ждет ваших ребят завтра, — предупредил я его. — Приготовьтесь к серьезной битве. Ничего личного, как вы понимаете. Эти бедные ублюдки даже не представляли себе, что они наделали, когда вышибли из ложи прессы Доктора журналистики.

Он кивнул и попросил еще один виски с содовой.

— Это чертов позор, — пробормотал он. — Но чего вы ждали? Раз вы якшаетесь со свиньями, вас будут каждый раз называть скотиной.

— Что? Вы назвали меня скотиной?

— Не я, — сказал он. — Но в этом мире полно клеветников.

Оставшуюся часть полета мы провели, споря о политике. Он ставит на Маски, и, пока он говорил, у меня возникло ощущение, что он думает, будто уже оказался в той точке, где рано или поздно будем мы все.

— Эд — хороший человек, — сказал он, — честный. Я уважаю этого парня.

Тут он два или три раза стукнул по подлокотнику сиденья, разделявшему нас, указательным пальцем.

— Но главная причина, по которой я работаю на него, — продолжил он, — то, что он единственный, кто может победить Никсона. — Уильямс снова постучал пальцем. — Если Никсон опять победит, это будет настоящая беда. — Он взял свой стакан, затем увидел, что тот пуст, и поставил его на место. — Но на этот раз это действительно проблема, — сказал он, — победить Никсона. Трудно даже представить, сколько вреда нанесут эти ублюдки, если пройдут еще на четыре года[21].

Я кивнул. Нечто подобное я уже слышал. Я даже сам так думал, но теперь в таком подходе мне все больше виделось что-то порочное. Как много еще этих чертовых выборов мы собираемся записать в явно увечные, но «к сожалению, необходимые»? И через сколько еще таких убогих аттракционов нам предстоит пройти, прежде чем мы наберемся смелости провести национальные выборы, на которых у меня и по крайней мере еще у 20 млн человек будет шанс проголосовать за что-то реальное, а не встать в очередной раз перед уже знакомым, навязшим в зубах выбором меньшего из двух зол?

К тому моменту я уже прошел через трое президентских выборов, но минуло 12 лет с той поры, когда я мог заглянуть в бюллетень и увидеть там имя, за которое я хотел бы отдать свой голос. В 1964 году я отказался голосовать вообще, а в 1968-м провел половину утра в здании окружного суда, уклонившись от участия в выборах, на которых собирался голосовать назло всем за Дика Грегори.

Теперь, в преддверии очередной фиктивной крупной разборки, перспектива которой маячит перед нами, я уже чувствую зловоние очередного облома. Как и многие другие, я понимаю, что главная задача в этом году — победить Никсона. Но, как я помню, это же было самым главным и 12 лет назад, в 1960 году, и, насколько я могу судить, с тех пор мы проделали путь от плохого к еще худшему, дошли до совсем уж гнилого, и перспективы у нас все те же.

Даже Джеймс Рестон[22], этот воинствующий кальвинист, не говорит, что видит в 1972-м свет в конце тоннеля. Первый большой выстрел года по Рестону — это зловещий «меморандум», написанный бывшим стратегом Джона Кеннеди Фредом Даттоном, который сейчас работает адвокатом в Вашингтоне.

Если верить Рестону / Даттону, проблески надежды есть, но не в ближайшие четыре года. Вот их вывод: «Выборы 1972 года, вероятно, обречены остаться в истории как морально устаревшие, своего рода раритет, принадлежащий скорее прошлому, чем будущему с его новой тенденцией трех— или четырехпартийности».

По каким-то причинам Рестон то ли проигнорировал, то ли не заметил того, что Джин Маккарти, похоже, и есть предвестник той самой «независимой третьей силы в американской политике», которую и Рестон, и Даттон видят главной тенденцией будущего.

Еще хуже то, что Рестон отказывает в каких-либо перспективах Эду Маски, единственному человеку, по мнению Эдварда Уильямса, в чьих силах спасти нас от еще нескольких лет правления Никсона. И как будто на бедного Маски вылили еще недостаточно дерьма, в высшей степени разумный и прекрасный старый либеральный журнал Washington Post назвал его официальную речь на тему «новое начало / я теперь кандидат», показанную по национальному телевидению, бессмысленным перепевом старой чепухи и несвежих клише, позаимствованных из прежних выступлений… да… Ричарда Никсона собственной персоной.

Другими словами, почитав такие толковые издания, как New York Times и Washington Post, понимаешь, что нас всех, похоже, поимели. Маски — настоящий тупица, крадущий свои лучшие строки из старых речей Никсона. Макговерн обречен, потому что все, кто знает его, испытывают к нему такое уважение, что не могут заставить себя унизить бедного ублюдка, толкнув его баллотироваться на пост президента… Джон Линдси — кретин, Джин Маккарти — безумец, Хамфри обречен и бесполезен, Джексон должен был бы оставаться в постели… Ну, вот почти и весь расклад на будущее, верно?

Не вполне, но я чувствую приближение cтраха, и единственное лекарство от него — это жевать толстый черный кусок убийственного опиума размером с небольшую фрикадельку, а затем вызвать такси и рвануть в этот рассадник кинотеатров для взрослых — на 14-ю улицу… Удолбайте свой мозг — пусть им завладеет опиум — и погрузитесь в жесткое порно.

Что касается политики, то я думаю, что Арт Бухвальд[23] уже сказал все в прошлом месяце в своем «Письме поклонника Никсону»: «Я всегда хотел попасть в политику, но никогда не был достаточно сообразительным, чтобы собрать команду».

Февраль

Страх и отвращение в Нью-Гэмпшире… Предвыборная поездка в Манчестер, Кин и на рыбоводный завод Бута… Гарольд Хьюз — ваш друг… Странные воспоминания о 1968-м: приватная беседа с Ричардом Никсоном… Осудят ли «Ковбоя» за «дурь»?.. Первый cерьезный вывод относительно Джорджа Макговерна… Слабая надежда на удар молота и ни малейшей надежды на кудесников прессы…

Незадолго до полуночи я покинул Кембридж и направился на север по 93-й магистрали в Манчестер, сидя за рулем взятого напрокат большого зеленого «ягуара» с автоматической коробкой передач — одного из тех, что накрываются уже через 29 секунд поездки и извергают черные выхлопы на протяжении всего пути на первой или второй передаче… Жуткий скрежет тормозов на окраине Бостона в направлении на Нью-Гэмпшир, предвыборная поездка… Я, как обычно, опаздываю: левая рука на руле, правая — на ручке радиоприемника, ищет музыку, а из стакана на каждом повороте мне на штаны выплескивается виски.

Сегодня ночью почти не видно луны, но небо полно звезд. Снаружи подморозило, на дороге лед, а на холмах лежит снег… Я несусь вперед на скорости 120–130 км/ч сквозь пейзаж, состоящий из застывших голых деревьев и каменных изгородей. Шоссе пусто, и в придорожных фермах ни огонька. Люди в Новой Англии ложатся спать рано.

Четыре года назад я мчался по этой дороге на другой машине, «меркури», но тогда за рулем большого желтого седана был не я, а полицейский, одетый в штатское. Рядом с полицейским сидели двое лучших спичрайтеров Никсона: Рэй Прайс и Пат Бьюкенен. А сзади разместились двое: я и Ричард Никсон, и мы самым серьезным образом обсуждали футбол. Было уже поздно — тогда тоже была почти полночь, — и полицейский удерживал большой «мерк» на скорости 105 км/ч, пока мы неслись по шоссе, держа путь из небольшого городка где-то рядом с Нашуа, где Никсон только что выступил с речью в зале Американского легиона, в аэропорт Манчестера, где кандидата в президенты и его «мозговой трест»[24] ждал самолет «Лир Джет», чтобы перебросить в Ки-Бискейн, где должно было пройти совещание.

Это была очень странная поездка — и, вероятно, одна из самых странных вещей, которые я когда-либо делал, — но особенно странным было то, что Никсон и я получали от нее удовольствие. У нас состоялся хороший разговор, и, когда мы добрались до аэропорта, я стоял рядом с Диком и остальными у «Лир Джета», очень расслабленно беседуя о том, насколько успешно прошло его турне по Нью-Гэмпширу… А когда он поднимался в самолет, показалось естественным поблагодарить его за поездку и пожать друг другу руки…

Но вдруг меня кто-то схватил сзади и отшвырнул от самолета. «Господи боже, — подумал я, отлетая назад, — Вот мы и приплыли»… «Берегись! — крикнул кто-то. — Хватайте сигарету!» Показавшаяся из темноты рука вырвала сигарету из моего рта, а другие руки удержали меня от падения, и я узнал голос Ника Руэ, главного доверенного человека Никсона в Нью-Гэмпшире, кричащего: «Черт возьми, твою мать, Хантер, ты чуть не взорвал самолет!»

Меня передернуло. Он был прав. Я стоял над топливным баком с горящим бычком во рту. Никсон улыбнулся и протянул руку, чтобы снова обменяться рукопожатием, в то время как Руэ что-то мрачно пробормотал, а остальные уставились в асфальт.

Самолет взлетел, и я поехал обратно в гостиницу «Холидей Инн» с Ником Руэ. Мы посмеялись по поводу происшествия с сигаретой, но он по-прежнему пребывал в задумчивости.

— Что беспокоит меня, — заявил он, — так это то, что никто этого не заметил. Господи, ведь этим ребятам платят за то, чтобы они защищали босса…

— Хреново, — заметил я, — особенно если вспомнить, что я выкурил штуки три «Мальборо», пока мы там стояли. Черт, да я бросал окурки и прикуривал снова… Вам, люди, повезло, что я нахожусь в здравом уме и что я ответственный журналист, а то я мог бы швырнуть мою горящую «Зиппо» в топливный бак.

— Только не ты, — сказал он. — Эгоманьяки так не делают. — Он улыбнулся. — Ты же не можешь сделать ничего такого, о чем потом не сможешь написать, потому что погибнешь, ведь так?

— Возможно, ты прав, — ответил я. — Камикадзе — это не мой стиль. Я предпочитаю более сдержанный подход, потому что, в конце концов, я профессионал.

— Мы знаем. Поэтому ты и здесь.

На самом деле причина была иной: я оказался в тот вечер единственным в корпусе прессы, кто так же любил профессиональный футбол, как Никсон. Правда, впридачу к этому я был единственным искренним, открыто принадлежащим к неприятельскому лагерю противником войны; единственным, кто был одет в старые «левисы» и лыжную куртку, единственным (хотя нет, был еще один), кто курил травку в большом автобусе для прессы, и, уж конечно, единственным, кто считал кандидата в президенты болваном.

Так что надо отдать должное ублюдку за то, что у него есть яйца и он набрался смелости и остановил свой выбор на мне — среди 15 или 20 скучных и правильных типов из прессы, которые около двух или трех недель молили его хотя бы о пятиминутном интервью — как на человеке, который должен будет составить ему компанию на заднем сиденье машины во время его финальной поездки по Нью-Гэмпширу.

Но был, конечно, один подвох. Я вынужден был согласиться не говорить ни о чем, кроме футбола.

— Мы хотим, чтобы шеф расслабился, — сказал мне Рэй Прайс, — но он не сможет расслабиться, если вы начнете орать о Вьетнаме, расовых беспорядках или наркотиках. Он хочет поехать с кем-то, с кем можно поговорить о футболе.

Прайс бросил мрачный взгляд на дюжину или около того репортеров, ожидающих посадки на автобус для прессы, затем печально покачал головой:

— Я проверил всех, — сказал он. — Однако остальные безнадежны, поэтому я полагаю, что вы именно тот, кто нам нужен.

— Замечательно, — сказал я. — Давайте так и сделаем.

Мы хорошо провели время. Я наслаждался этой беседой, что немного вывело меня из равновесия, потому что я полагал, что Никсон знает о футболе не больше, чем об окончании войны во Вьетнаме. Он много раз упоминал «пробежку по краю»[25] и «силовую поддержку»[26] во время своей агитационной поездки, но мне никогда не приходило в голову, что он на самом деле знает о футболе гораздо больше, чем о «Грэйтфул Дэд».

Но я ошибался. Что бы ни было еще сказано о Никсоне — а у меня есть серьезные сомнения относительно того, можно ли вообще считать его человеком, — он чертов упертый фанат профессионального футбола. В какой-то момент я упомянул в нашем разговоре нокаутирующий пас — в последние секунды розыгрыша Суперкубка 1967 года во время матча между «Грин Бэй» и «Оклендом», совершенно не подходившими друг другу по стилю игры, — малоизвестному запасному принимающему «Окленда» по имени Билл Миллер, который запомнился мне своей меткостью.

Никсон на мгновение задумался, а потом хлопнул меня по бедру и засмеялся: «Точно! Тот мальчик из Майами!»

Я был ошеломлен. Он не только вспомнил саму игру, но и знал, где Миллер играл в колледже.

Это было четыре года назад. Нашим президентом был Линдон Джонсон, и тогда, зимой 1968-го, не было и намека на то, что впоследствии произошло. Джонсон казался столь же неуязвимым, каким кажется сегодня Никсон… И меня немного нервирует воспоминание о том, что Ричард Никсон в тот момент имел, казалось, примерно столько же шансов быть избранным в Белый дом, сколько, судя по всему, имеет сейчас, в феврале 1972-го, Хьюберт Хамфри.

Когда Никсон отправился в Нью-Гэмпшир, профессионалы воспринимали его как просто еще одного из этих упрямых имбецилов из правого крыла, которым нечем больше заняться. Опросы показывали, что он уверенно опережает Джорджа Ромни, но, по мнению большинства представителей прессы, которые шатались в то время вокруг Манчестера, гонка Никсон — Ромни была только разминкой, которая закончится сразу же, как только на сцене появится Нельсон Рокфеллер, чтобы разделаться с ними обоими. Бар в гостинице «Вэйфеарер Мотор Инн» был своего рода неофициальной штаб-квартирой прессы, где пишущий народ зависал в нервном ожидании, когда Рокфеллер объявит о своем выдвижении, что, как было сказано, могло «произойти в любой момент».

Так что я не слишком первозбудился, получив приглашение провести час наедине с Ричардом Никсоном. В конце концов, он был Прирожденным Неудачником, и даже если каким-то образом ему удалось бы выдвинуться на пост президента от Республиканской партии, я полагал, что у него не было ни малейшего шанса победить на выборах Линдона Джонсона.

Как и все остальные в том году, я грешил тем, что воспринимал кампанию Маккарти как заведомо обреченное на провал упражнение в тщетном благородстве. Мы много говорили об этом — не только в баре «Вэйфеарер», но и в баре «Холидэй Инн», где остановился Никсон, — и заключение прессы было таково, что единственным республиканцем, который мог победить Джонсона, был Нельсон Рокфеллер… А единственным другим потенциальным победителем был Бобби Кеннеди, который уже четко дал понять — как публично, так и в частном порядке, — что он определенно не собирается выдвигаться на пост президента в 1968 году.

Я вспоминал все это, когда снова мчался на большом зеленом «ягуаре» по 93-й магистрали четыре года спустя, чтобы освещать еще одни из этих чудных предварительных выборов в Нью-Гэмпшире. Электорат в этом штате, как известно, порочен и непредсказуем. Например, в 1964-м именно грандиозная победа на предварительных выборах в Нью-Гэмпшире позволила паровому катку Генри Лоджа начать бурный старт… А в 1968-м Джин Маккарти проснулся утром в день выборов и прочитал в газетах о том, что опросы последней минуты почти единодушно давали ему от шести до восьми процентов голосов… И, я думаю, даже он был ошеломлен, когда, проснувшись 24 часа спустя, узнал, что финишировал с 42 процентами.

Странные здесь края… Судя по всему, Нью-Гэмпшир и Вермонт — это своего рода ответ Востока на Колорадо и Нью-Мексико. Одинокие холмы, проселочные дороги и старые дома, где люди живут сами по себе. Замкнутость старожилов, заботящихся о неприкосновенности своей частной жизни и придерживающихся суровой политики правого крыла, странным образом сочетается с замкнутостью новоприбывших молодых маргиналов и бывших левых активистов — таких, как Энди Копкайнд и Рэй Манго, соучредитель Информационного агентства освобождения. Эти люди активно перебираются сюда с конца 1960-х. Автостопщики, которых вы видите на этих узких пересекающихся шоссе, похожи на людей, которых можно встретить на дорогах вокруг Боулдера и Аспена или Таоса.

* * *

Девушка, которая едет со мной сегодня вечером, ищет старого друга, переехавшего из Бостона и живущего сейчас, по ее словам, в курятнике, в своего рода неформальной коммуне возле Гринвилля. На улице пять или шесть градусов выше нуля, а у нее нет даже одеяла или спального мешка, но это не слишком ее тревожит. «Я думаю, это звучит безумно, — объясняет она. — Мы даже не спим вместе. Он просто друг. Но я счастлива, когда нахожусь с ним, потому что он заставляет меня чувствовать себя собой».

«Господи, — подумал я. — Мы породили целое поколение абсолютно безнадежных калек. Ей 22, у нее степень по журналистике, полученная в Бостонском университете, и вот — спустя полгода после выпуска — она обреченно и путано рассказывает о том, что мечтает провести несколько ночей в замерзшем курятнике с каким-то бедным ублюдком, который даже не знает о том, что она приедет».

«Необходимость любить себя» — это понятие в эпоху ЛСД впало в немилость, но тогда никто не догадывался, что этот эксперимент может обернуться такого рода похмельем: целой субкультурой испуганных неучей, не верящих ни во что.

Девушку не интересовало, что я направлялся в Манчестер, чтобы несколько дней наблюдать за кампанией Макговерна. В ее планы не входило голосовать на каких-либо выборах вообще — за президента или кого-либо еще.

Она пыталась быть вежливой, но через две-три минуты стало очевидно, что она не понимает, о чем я, черт возьми, говорю, и что ее это совершенно не заботит. Это скучно; просто очередные сомнительные махинации в мире, полном уродов, которые начинают крутиться вокруг тебя, стоит прекратить движение.

Таких, как ее экс-бойфренд. Сначала он все время был только обкурен, но теперь стал колоться герычем и вести себя как сумасшедший. Он мог позвонить и сказать, что уже едет к ней, а потом не появляться три дня, к тому же у него совершенно сорвало крышу, и он орал на нее без всякого повода.

«Это уже перебор», — сказала она. Она любила его, но этого парня, казалось, уносило прочь. Мы остановились в Мальборо купить пончиков, и я увидел, что она плачет, и почувствовал себя чудовищем, потому что до этого довольно жестко высказался на тему всех этих «джанки», «психов» и «обреченных фриков».

* * *

После того как вам дали возможность десять лет вести распутную жизнь, как какому-нибудь королю хулиганов, вы склонны то и дело забывать, что около половины людей, которых вы встречаете, живут от одного дня до другого в состоянии такого страха и неопределенности, что примерно половину своего времени искренне сомневаются в собственной вменяемости.

Эти люди не должны обременять себя тяжкими раздумьями о политике. Они не готовы к этому. Их лодки так раскачиваются, что все, чего они хотят, — это выровнять курс и избежать следующего кошмара.

Та девушка, которую я вез до курятника, была как раз из таких людей. Она пребывала в ужасе почти от всего, в том числе и от меня, и это выводило из равновесия.

Мы никак не могли найти коммуну. Указания были слишком расплывчатыми. «Поехать на тот тусклый желтый свет, затем направо у большого дерева… Добраться до развилки, а затем затормозить у того места, где дорога блестит…»

Через два часа этих поисков я почти осатанел. Мы безуспешно мотались туда-сюда по одним и тем же проселочным дорогам… Но в конце концов мы нашли его — очень мирного вида местечко на холме в лесу. Она зашла внутрь главного здания, затем вернулась и сказала мне, что все в порядке.

Я пожал плечами… Мне было немного грустно, потому что я чувствовал, что на самом деле все не в порядке. Мне очень хотелось взять ее с собой в Манчестер, но я понимал, что это только усложнит жизнь нам обоим… Зарегистрироваться в «Вэйфеарер» в 3:30, затем встать в семь на завтрак и на целый день засесть в автобус для прессы, чтобы наблюдать, как Макговерн пожимает людям руки у заводских ворот.

Смогла бы она выдержать это безумие? Наверное, нет. И даже если бы смогла, зачем так поступать? Политическая кампания — тщательно выверенный обряд, где не приветствуется ничего странного. Я и сам по себе доставляю достаточно неприятностей. Они не потерпят, если я нарисуюсь там с нервной нимфеткой-блондинкой, которая думает, что политика — это какая-то игра, в которую играют старики, что-то типа бриджа.

Нет, так бы я никогда не поступил. Но на пути в Манчестер, пока я вел машину, как зомби, мне пришло в голову, что, может быть, я не совсем в здравом уме, как всегда думал. Все-таки странно представлять себе человека, который, находясь в здравом уме и твердой памяти, покинул свой мирный дом в горах Колорадо и в исступлении, словно какой-то наэлектризованный гриф-индейка, полетел в дальние края, чтобы, как над куском мяса, три или четыре дня кружить над самыми гнусными районами Новой Англии, наблюдая за другим человеком, утверждающим, будто он хочет стать президентом, и смущающим множество других людей, заставляя их на рассвете пожимать ему руку у заводских ворот.

* * *

Ранее тем вечером в Кембридже — за обедом в фальшивом мексиканском ресторане, которым управляют итальянские наркоманы, — несколько человек спросили меня, почему я трачу свое время на «такую ерунду»: Макговерна, Маски, Линдси или даже Джина Маккарти. Я только что вернулся, проведя долгий день на Массачусетском форуме радикал-либералов в Вустере, заявленном как встреча в масштабе штата, на которой предстояло решить, какого кандидата от Демократической партии поддержать на предварительных выборах в Массачусетсе 25 апреля.

Идея, как сообщили организаторы, состояла в том, чтобы объединиться и избежать разделения голосов, которое раскололо бы левых между Макговерном, Линдси и Маккарти и обеспечило бы легкую победу Маски. Об организаторах форума говорили как о давних сторонниках Маккарти, которые и устроили эту встречу как своего рода стартовую площадку для предвыборной кампании Джина в 1972-м… Маккарти, казалось, согласился. Он был единственным кандидатом, который посетил форум лично, и его появление вызвало продолжительную овацию, что выглядело явным признаком грядущей победы.

Накануне вечером на многолюдной встрече в Студенческом центре Хогана в колледже Святого Креста на вопрос, является ли он «на самом деле серьезным кандидатом», Маккарти ответил следующее: «Вы сможете увидеть, насколько я серьезен, после завтрашнего форума».

Толпа в колледже Святого Креста разразилась овацией. Средний возраст присутствовавших там был где-то около 19 лет, и Маккарти вел себя впечатляюще уверенно, вызывая все новые взрывы аплодисментов своими спокойными и жестокими нападками на Никсона, Хамфри и Маски. Я стоял в дверях зрительного зала, глядя на сцену сквозь толпу, и всё это снова и снова напоминало мне 1968 год. Это было драматично — снова видеть Маккарти на коне, отправляющимся в очередной крестовый поход.

Но подъем не продлился долго. Субботний форум проходил на другом конце города, в спортзале колледжа Успения Девы Марии, и толпа там была совершенно другой. Средний возраст собравшихся составлял 33 года, и результаты первого тура голосования нанесли сокрушительный удар по новоявленному крестовому походу Маккарти.

Макговерн изрядно преуспел, побив его почти три к одному. Когда после более чем восьмичасовой борьбы подошло время окончательного подсчета голосов, оказалось, что низовые организаторы Макговерна сумели привлечь на его сторону 62 процента, а Маккарти осталось разделить оставшееся более или менее поровну с Ширли Чисхолм. Маски и Линдси попытались проигнорировать результат, заявив, что форум был «направлен» против них, и в итоге ни тот ни другой не получили достаточно голосов, чтобы об этом стоило хотя бы упомянуть.

Исход Массачусетского форума радикал-либералов стал неожиданностью почти для всех, кроме сторонников Макговерна, которые прибыли туда автобусами, чтобы впервые размять мыщцы на публике. Маккарти, который рано покинул собрание, чтобы улететь обратно в Вашингтон и на следующий день появиться на встрече с прессой, такое поражение потрясло. Это было видно на следующее утро по телевизору: он был похож на комок нервов, когда оказался под перекрестным огнем враждебно настроенных Роджера Мадда и Джорджа Хермана. Он был явно выведен из равновесия, это была бледная тень того уверенного в себе, наносящего сокрушительные удары победителя, каким он был в пятницу вечером на встрече в колледже Святого Креста. Что еще хуже, одним из главных организаторов форума был Джерри Гроссман, богатый производитель упаковочных материалов из Ньютона, что в пригороде Бостона, и ключевой сборщик средств во время кампании Маккарти в 1968-м… Но после форума Гроссман совершенно разочаровался в своем выборе, как и Мадд с Херманом, убедившись, что с Маккарти все кончено.

Он сразу же поддержал кандидатуру Макговерна, заявив, что «массачусетские либералы больше не верят в лидерский потенциал Маккарти». В переводе на язык политиков и журналистов это означало, что «Маккарти больше не получит от Гроссмана денег».

Гроссман не заметил того очевидного факта, что сбившая с толку его и других промаккартиевских тяжеловесов неожиданная поддержка масс была хорошо подготовлена Джоном Ройтером, племянником Уолтера, покойного президента UAW. Я провел большую часть того дня, блуждая по спортивному залу, слушая разговоры и наблюдая за самим действом, и, как только началось голосование, мне стало абсолютно ясно, что все это организовал Ройтер.

Куда бы я ни пошел, там оказывался дежурный администратор Макговерна, который организовывал людей в очередь, объяснял им, что происходит и что, вероятно, будет происходить дальше, в то время как силы Маккарти во главе с ветераном «эпохи Камелота» (времен Кеннеди) фельдмаршалом Ричардом Гудвином стремительно утрачивали боевой дух, угодив в клещи, где с правого фланга на них давил удивительно хорошо организованный блок Макговерна, а с левого — неожиданно взлетевшая вверх Чисхолм с ее горящими глазами.

Сила Чисхолм потрясла всех. Она была всего лишь одним из 12 имен в избирательном бюллетене, который включал почти всех мыслимых кандидатов от демократов от Хьюберта Хамфри до Пэтси Минк, Уилбура Миллса и Сэма Йорти, но после того, как Маски и Линдси слились, форум повсеместно позиционировался как состязание между Макговерном и Маккарти. Ни в прессе, ни где-либо еще ни словом не упоминалось о том, что какая-то неизвестная чернокожая женщина из Бруклина может всерьез бросить вызов этим знаменитым либеральным тяжеловесам на их собственном поле… Но после подведения итогов голосования оказалось, что Ширли Чисхолм побила Джина Маккарти, который с небольшим отставанием финишировал третьим.

Идея выдвинуть Чисхолм возникла в последнюю минуту и принадлежала горстке молодых чернокожих политиков и представителей женщин-либералов, но к шести вечера эта горстка уже трансформировалась в серьезный политический блок. То, что начиналось как символический вызов, после первого тура голосования превратилось в полноценное движение — среди этой в подавляющем большинстве белой, либеральной, богатой и хорошо образованной аудитории за 30, когда почти половина ее представителей не стала голосовать за Джорджа Макговерна, потому что он казался «слишком традиционным», как пояснил мне один длинноволосый парень в лыжной парке.

Они ничего не имели против Макговерна, они были согласны почти со всем, что он говорил, но хотели большего. Интересно представить, что могло бы произойти, если те же люди, что пришли на митинг Маккарти в колледже Святого Креста в пятницу вечером, появились бы в колледже Успения Девы Марии.

На форуме было не так много представителей молодежи и фриков — пожалуй, один из пяти, а скорее, и этого не наберется. Большая часть толпы походила на профессоров и их жен из Амхерста. Одной из проблем, по словам молодого, волосатого, радикально настроенного нестудента из Бостона, стало то, что, прежде чем получить возможность проголосовать, надо было заплатить «регистрационный взнос» в два доллара.

— Дерьмо! — сказал он. — Я не могу заплатить, поэтому не буду голосовать. — Он пожал плечами. — Но этот форум в любом случае ничего не значит. Это просто сборище старых либералов, швыряющихся бабками.

Манчестер, штат Нью-Гэмпшир, — это унылый фабричный город на реке Мэрримек, с агрессивной Торговой палатой и худшей в Америке газетой. Что еще о нем можно сказать? Только то, что по сравнению с Вашингтоном, округ Колумбия, он являет собой хоть какое-то разнообразие.

Я зарегистрировался в «Вэйфеарер» как раз перед рассветом и попытался поймать какую-нибудь музыкальную радиостанцию на моем водонепроницаемом Sony, но так и не нашел ничего, что стоило бы послушать. Даже из Бостона и Кембриджа передавали какую-то ерунду. Так что я немного поспал, а потом присоединился к каравану Макговерна, который отправлялся на рыбоводный завод Бута в Портсмуте.

Это было замечательно. Мы стояли под заводскими часами, и, когда заканчивалась очередная рабочая смена, Макговерн занимался тем, что пожимал всем руки. Обойти его было невозможно, поэтому рабочим оставалось только толпиться рядом с ним и стараться быть вежливыми. Макговерн блокировал подходы к фонтанчику с питьевой водой, над которым висела табличка с надписью «Продизенфицируйте руки, прежде чем вернуться к работе».

Это место напоминало большой авиационный ангар, но полный рыбы. В воздухе висела странная холодная газовая дымка, и раздавалось шипение и жужжание рыбоупаковочных машин на конвейере. Я всегда любил морепродукты, но, проведя там полчаса, потерял к ним интерес.

Следующим номером программы было официальное открытие новой штаб-квартиры Макговерна в Довере, где встречать кандидата собралась большая толпа юнцов и либералов из среднего класса. На всех публичных выступлениях Макговерна, казалось, преобладали две возрастные группы: толпа всегда состояла из людей либо до 20, либо за 40. Я не обращал на это внимания, пока не просмотрел свои заметки и не увидел, что так было везде… Даже на Массачусетском форуме радикалов-либералов, когда я решил, что средний возраст присутствующих составлял 33 года, эта цифра была лишь средней величиной. В обоих штатах — и в Массачусетсе, и в Нью-Гэмпшире — в толпе избирателей Макговерна/Маккарти не было видно людей в возрасте от 25 до 35.

Следующее после Довера выступление должно было состояться в главной аудитории Академии Филлипса в Эксетере — престижной частной старшей школе для мальчиков, расположенной в 40 км выше по дороге. В графике значился двухчасовой перерыв на обед в «Эксетер Инн», где сопровождавшая Макговерна пресса заняла около половины обеденного зала.

Но я не могу порекомендовать местное меню, потому что поесть мне не дали. Единственным, кого еще не допустили в обеденный зал тем вечером, был Тим Краус из отделения Rolling Stone в Бостоне. Мы не были одеты, как подобает, — так нам сказали: ни галстуков, ни пиджаков «в елочку», — так что нам пришлось остаться в баре с Джеймсом Килпатриком, известным газетным обозревателем, тайно симпатизирующим нацистам. Он не пытался подсесть к нам, но не преминул убедиться в том, что все вокруг знают, кто он такой. При этом он все время называл бармена Джимом, хотя его звали совсем не так, и тот, все больше и больше нервничая, начал обращаться к Килпатрику как к «мистеру Рейнольдсу».

Наконец Килпатрик вышел из себя. «Меня зовут не Рейнольдс, черт возьми! Я Джеймс Килпатрик из вашингтонской Evening Star!» После этого он стащил свою тушу со стула и, пошатываясь, побрел в вестибюль.

Остановка в Эксетере не принесла Макговерну удачи, потому что внезапно от Фрэнка Манкевича, его человека в Вашингтоне, пришло сообщение, что старый друг и верный союзник Макговерна, либерал из Айовы сенатор Гарольд Хьюз только что объявил, что поддержит Эда Маски.

Эта новость угодила в наш караван, как навозная бомба. Хьюз был одним из немногих сенаторов, на преданность которых рассчитывал Макговерн. Альянс Хьюза, Макговерна и Фреда Харриса (штат Оклахома) был в последние два года самым мощным популистским блоком в сенате. Даже поддерживающие Маски дельцы, которые опутали всю страну и давили на местных политиков, чтобы те выступили за Большого Эда, не собирались возиться с Хьюзом, потому что считали его «неприкасаемым». Во всяком случае, он считался более радикальным и непримиримым политиком, чем сам Макговерн.

Хьюз отрастил бороду; он не боялся признаваться, что разговаривает с деревьями, а несколько месяцев назад он бросил вызов партийной иерархии, устроив публичное выяснение отношений по поводу выбора его или Ларри О'Брайена председателем в крайне важной мандатной комиссии на национальном партийном съезде.

Дик Догерти, бывший репортер Los Angeles Times, который работал с прессой для Макговерна в Нью-Гэмпшире, был так потрясен известием о бегстве Хьюза, что даже не попытался найти какое-то объяснение, когда журналисты начали спрашивать его, почему это произошло. Догерти только что получил это сообщение, когда переполненный автобус для прессы покинул Довер и направился в Эксетер, и он сделал все, чтобы сдержать шквал наших вопросов, пока не сможет переговорить с кандидатом и согласовать с ним, как надо отвечать. Но, честно говоря, с точки зрения настроя этой кампании отступничество Хьюза подействовало на всех так, будто кто-то проколол все шины на каждом автомобиле нашего каравана, в том числе на машине кандидата. Когда мы добрались до «Эксетер Инн», я был почти уверен, что увижу грязного бородатого ворона, сидящего над входом и каркающего «Больше никогда…»

* * *

Внизу, в мужском туалете, я случайно столкнулся с Джорджем, который мочился в писсуар, глядя прямо перед собой на серую мраморную плитку.

— Скажите… Неприятно говорить об этом, — произнес я, — но что насчет этой ситуации с Хьюзом?

Он вздрогнул и быстро застегнул штаны, качая головой и бормоча что-то о «сделке для вице-президентства». Я видел, что он не желает об этом говорить, но мне хотелось добиться от него реакции, прежде чем он и Догерти сварганят совместную версию.

— Как вы думаете, почему он так поступил? — спросил я.

Он мыл руки, глядя вниз в раковину.

— Ну… — выдавил он наконец. — Я думаю, я не должен так говорить, Хантер, но честно не знаю. Я удивлен; мы все удивлены.

Он выглядел очень усталым, и я не видел особого смысла заставлять его сказать что-то еще по этой явно болезненной для него теме. Мы поднялись по лестнице вместе, но я остановился на ресепшен, чтобы взять газету, а Макговерн пошел в обеденный зал.

Это оказалось моей ошибкой, потому что швейцар, несомненно, очень вежливо бы поприветствовал меня, если бы я подошел вместе с сенатором, но, так уж получилось, что меня прогнали прочь к бару с Краусом и Джеймсом Килпатриком, который был одет в синий в полоску костюм c жилетом.

О трудностях, с которыми столкнулся Макговерн в ходе избирательной кампании, написано немало, но большинство из этих описаний далеки от сути. Политики-карьеристы и представители прессы утверждают, что ему просто не хватает харизмы, но это дешевая и упрощенная идея, которая больше оскорбляет избирателей, чем самого Макговерна. Придурки, заправляющие политикой в этой стране, настолько загипнотизированы школой избирательной кампании Мэдисон-авеню, что на самом деле верят, будто все, что нужно, чтобы стать конгрессменом или сенатором — или даже президентом, — это улыбка на 32 зуба, толстая пачка денег и полдюжины журналистов.

Они говорят, что Макговерн просто не отвечает этим требованиям. Что, вероятно, правда. Но Маккарти был еще хуже. Его кампании 1968-го не хватало ни одной из, на первый взгляд, необходимых составляющих. У него не было ни денег, ни прессы, ни одобрения, ни телекамер… Всё, чем он располагал, — это хороший глазомер и чуткий слух, который помог ему расслышать отдаленный гул волны народной поддержки — волны, которую никто не решался оседлать.

* * *

Пока что по кампании Макговерна не видно, что он понимает такого рода вещи. При всей своей честности он все еще говорит на языке политики прошлого. И наивно полагает, что любой честный и умный человек, получивший хорошие результаты на голосовании по «существенным вопросам», может претендовать на Белый дом.

Но это чушь собачья! Сегодня в большой политике есть только два способа прорваться: один — появиться как злобный динозавр, имея за плечами мощную избирательную машину, которая до усрачки напугает вашу оппозицию (Дейли или Никсона), а другой — задействовать мощную, но находящуюся в подавленном состоянии энергию молодого разочарованного электората, который уже давно отказался от мысли, что мы все обязаны голосовать. Это — как говорят, что вы обязаны купить новый автомобиль, но выбирать вам придется между все теми же «фордом» и «шевроле».

Именно неспособность Макговерна понять это привела в кампанию таких людей, как Линдси, Маккарти и Ширли Чисхолм. Все они чувствуют, что целый избирательный пласт остался незатронутым. Руководитель кампании Чисхолм, холеный молодой политик из Канзаса по имени Джерри Робинсон, называет это «голосом спящего великана».

— Никто не обращается к ним, — говорит он. — К нам оттуда пришло много людей, которые не могут определиться, за кого голосовать.

Рон Деллумс, черный конгрессмен из Беркли, называет это «голосом ниггеров». Но он говорит не о цвете кожи.

«Пришло время кому-то возглавить всех ниггеров Америки, — сказал он на пресс-конференции на Капитолийском холме, когда Ширли Чисхолм объявила, что выдвигает свою кандидатуру на пост президента. — И под этим словом я подразумеваю молодых, черных, коричневых, женщин, бедных — всех людей, которые чувствуют себя исключенными из политического процесса. Если мы сможем собрать голоса ниггеров, то сумеем добиться реальных изменений в этой стране».

Деллумс — пожалуй, единственное выборное должностное лицо в Америке, кто чувствует себя достаточно свободным, чтобы смотреть в телекамеры и делать целенаправленный шаг-призыв в сторону «голоса ниггеров». Но он также в достаточной степени политик, чтобы понимать, что эти голоса действительно есть… Возможно, не в «Эксетер Инн», но холмы к северу и западу от Манчестера буквально кишат ниггерами. Их не было там, где произносились эти речи, и они, вероятно, не будут голосовать на предварительных выборах, но они есть, и их чертовски много.

Если вспомнить ту неделю в Нью-Гэмпшире, то моя задача заключалась лишь в том, чтобы следовать за Джорджем Макговерном по округе и наблюдать, как он делает свое дело — что было забавно, отчасти даже воодушевляло и уж по крайней мере не вызывало ощущения, что вам морочат голову.

Макговерн не похож на эдакого классического пробивного парня. Представители его избирательного штаба и сами не слишком понимают, чем все это кончится. Они очень порядочные люди. Они прилагают максимум усилий, они очень искренни, большинство из них — молодые волонтеры, получающие оплату полным пансионом, т. е. работающие за питание и проживание… Но всем им не хватает чего-то важного, и отсутствие этого чего-то болезненно очевидно для всех, кто помнит настроение добровольцев Маккарти в 1968 году.

Те люди были рассержены. Кроме того, тогда всех не покидало ощущение короткой передышки, витавшее в Нью-Гэмпшире. В кулуарных ночных разговорах в «Вэйфеарер» многие сотрудники Маккарти говорили, что это, вероятно, будет их «прощальной гастролью внутри системы». Были и те, кто признавался, что они бы лучше подсели на дурь, но были захвачены драматизмом, настоящей мужской силой «безнадежного вызова» Маккарти.

Национальным пресс-атташе Маккарти в то время был Сеймур Херш, который покинул кампанию в штате Висконсин и назвал Джина скрытым расистом[27]. Два года спустя Херш снова воззвал к общественности, рассказав о месте под названием Сонгми в Южном Вьетнаме. Именно он вытащил эту историю на свет.

Пресс-атташе на уровне штата у Маккарти в том году был волосатый фрик по имени Билл Галлахер, державший свою комнату в «Вэйфеарер» открытой с полуночи до рассвета как своего рода всенощное убежище для любителей травки. Через год, когда я вернулся в Нью-Гэмпшир, чтобы написать о лыжном гонщике Жан-Клоде Килли[28], я покинул коктейльную вечеринку и поехал к Галлахеру в небольшую деревушку в Вермонте, где он был главой мини-коммуны. Он совершенно отошел от политики: у него была борода до пояса, а мысли заняты совсем другим. «Та затея с Маккарти была плохой идеей», — пояснил он. Его больше не заботило, кто будет президентом.

В этом году вы не найдете таких людей, как Херш и Галлахер, у штаб-квартиры Макговерна в Манчестере. Они бы перепугали сотрудников. Главный человек Макговерна в Нью-Гэмпшире — толстый молодой политик по имени Джо Грэнмейсон, похожий одновременно на патрульного и торговца подержанными автомобилями.

Грэнмейсон страстно желает дискредитировать Маски: «Мы не должны избирать президента, который три года назад сказал: “Ну и дела, я ошибся”… Думаю, пришло время, когда эти люди должны ответить за свои ошибки».

Действительно. Но, когда я спросил Грэнмейсона, правда ли, что он был делегатом Джонсона на Чикагском съезде в 1968-м, он попятился от меня, будто наступил на гремучую змею.

Мы встретились на коктейльной вечеринке Макговерна в деревушке под названием Кин в южной части штата.

— Поговорим об этом слове «ответственность», — предложил я. — У меня такое ощущение, что вы вляпались в дерьмо с этим выражением…

— Что вы имеете в виду? — отрезал он. — То, что я был делегатом Джонсона, не значит ровным счетом ничего. Я не работаю на него.

— Хорошо, — сказал я.

Мы стояли в коротком коридоре между кухней и гостиной, где Макговерн говорил: «Политические боссы хотят, чтобы молодежь выпала из системы… потому что они знают, что молодые люди могут изменить ее, а боссы не хотят никаких изменений».

«Все верно, — думал я. — Но как вы «измените систему», нанимая такого отсталого типа, как Грэнмейсон, управлять своей кампанией в Нью-Гэмпшире? Когда за операцию отвечает столь опытный провокатор, неудивительно, что штаб-квартира Макговерна в Манчестере полна людей, которые рассуждают и действуют, как нервные политологи-студенты на практике».

Джо не желал обсуждать его участие в съезде 1968-го. Что и понятно. На его месте я бы тоже не хотел об этом говорить. Я собрался было сменить тему, но он затолкал в рот горсть картофельных чипсов и пошел прочь.

Вечером того же дня, после коктейльной вечеринки, мы поехали в зал Студенческого союза колледжа Кин, где Макговерн обратился к большой и по-настоящему дружелюбной толпе почти в 3000 человек, едва вместившейся в зал, рассчитанный на 2000 зрителей. Уполномоченный кандидата хорошо сделал свою работу.

Основным вопросом сегодня была «амнистия», и, когда Макговерн заявил, что он выступает за нее, толпа ожила. В конце концов, впервые реальный кандидат в президенты высказался за амнистию — а этот вопрос уже становится бомбой замедленного действия почти с таким же разрывным потенциалом, как и вопрос совместной перевозки белых и черных ребят на школьных автобусах.

Оба они имеют длинные и запутанные корни, однако сегодня трудно представить себе в американской политике более острый и могущий иметь долгоиграющие последствия вопрос, чем амнистия. Речь идет не больше и не меньше как о предложении предоставить президентское помилование всем уклонистам и военным дезертирам на том основании, что сама история оправдала их. Ведь если война во Вьетнаме была с самого начала неправильной — а даже Никсон молчаливо признал это, — то трудно не согласиться с тем, что эти люди были правы, когда отказались сражаться там.

В споре об амнистии не так много места для политики. Она сводится к тому, чтобы официально признать, что американский военный истеблишмент — в связке с Белым домом и национальным бизнес-сообществом — был не прав.

Почти все, кроме Джо Олсопа, уже признали это в частном порядке… Но признать это публично — чрезвычайно болезненно. И особенно болезненно это будет для людей, которые получили своих сыновей в резиновых мешках, а также для тысяч молодых ветеранов, которым оторвало руки, ноги и яйца во имя того, что Белый дом и Эд Маски теперь признают «ошибкой».

Из-за этой «ошибки» погибли 60 000 американцев и несколько миллионов вьетнамцев. И только сейчас становится ясно, что список «мертвецов войны» будет также включать в себя сотни тысяч камбоджийцев, лаосцев и тайцев. Когда эта война войдет в учебники истории, ВВС США будут считаться самой эффективной бандой убийц в истории человечества.

Ричард Никсон категорически против всеобщей амнистии для мужчин, которые отказались сражаться на этой трагической войне. Маски соглашается, но говорит, что может передумать после того, как война закончится… А Линдси, как обычно, и за, и против этого.

Единственными кандидатами, выступающими в пользу амнистии, являются Макговерн и Тед Кеннеди. Я наблюдал, как Макговерн говорил на эту тему, когда ее подняли в переполненной студенческой аудитории в колледже Кин. Он высказывался очень остро, уверенно и, когда надо было ответить на вопрос прямо, взял быка за рога, заявив: «Да, я выступаю за нее…»

Эти слова вызвали взрыв аплодисментов. Это было очень сильное заявление, и студенты жадно набросились на него.

Затем, несколько мгновений спустя, кто-то закинул рыболовный крючок, спросив Макговерна, поддержит ли он Маски, если Большой Эд получит одобрение в Майами.

Макговерн сделал паузу, секунду или около того беспокойно поерзал за кафедрой, а потом сказал: «Да, я склоняюсь к этой позиции». Я стоял у него за спиной на сцене, глядя на толпу сквозь щель в бархатном занавесе, и фиксировал реакцию аудитории красными чернилами в моей записной книжке…

«Без радости, смущенное молчание, настроение у присутствующих, похоже, упало…»

Но это были только мои записи. Возможно, я ошибался, однако даже с учетом некоторой моей предвзятости кажется вполне логичным предположить, что аудитория избирателей, собирающихся голосовать впервые в жизни, может быть по меньшей мере на мгновение озадачена демократическим кандидатом, который на одном дыхании говорит, что его оппонент в корне неправ по очень важному вопросу, а затем на следующем вдохе заявляет, что планирует поддержать этого человека, если тот будет выдвинут партией на пост президента.

Сомневаюсь, что я был единственным человеком в зале в тот момент, кто подумал: «Вот дерьмо… Если ты собираешься поддержать его в июле, то почему бы не сделать это прямо сейчас и не покончить с этим?»

Спустя несколько мгновений выступление закончилось, и я очутился на тротуаре, фотографируясь с Рэем Морганом, ветераном-политологом из Kansas City Star. Он собирался ехать с Макговерном в аэропорт, чтобы лететь в Вашингтон, и убеждал меня присоединиться к нему.

Но я не видел в этом необходимости. Я чувствовал потребность немного подумать, мчась по узкому, обледенелому хайвэю обратно в Манчестер, гоня свой «ягуар» настолько быстро, насколько можно, чтобы не слететь с дороги, — и в результате у меня было время поразмышлять и задаться вопросом, почему я так подавлен.

Я приехал в Нью-Гэмпшир, не питая каких-либо иллюзий относительно Макговерна или его поездки, понимая, что это вызов аутсайдера, рискованный настолько, что даже люди, руководящие его кампанией, признавали: его шансы едва ли составляют больше 30 к 1.

Меня угнетало то, что на этот раз Макговерн был единственной альтернативой, и я сожалел, что не могу встать на его сторону. Я был согласен со всем, что он говорил, но желал, чтобы он сказал намного больше или, может быть, что-то совсем другое.

Идеи? Подробности? Программы?

Что ж… Сейчас у меня нет времени и места, чтобы написать об этом подробнее, но для первых встреч с избирателями, я думаю, уже больше недостаточно, чтобы вы были «против войны во Вьетнаме с 1963 года», особенно если вы не были одним из тех двух сенаторов, которые проголосовали против Тонкинской резолюции[29] в 1964 году, и если вы говорите с людьми, которые впервые узнали вкус слезоточивого газа на антивоенных митингах в таких местах, как Беркли и Кембридж, в начале 1965-го.

С тех пор пролилось много крови, и мы все чертовски много узнали об истинной сущности политики в Америке. Узнали даже те, кто занимается ею, но они, как обычно, соображают гораздо медленнее, чем те люди, которыми они хотят управлять.

Это недоброе предзнаменование для 25 млн новых избирателей в возрасте от 18 до 25 лет, которые могут проголосовать или не проголосовать в 1972 году. И многие из них, вероятно, пойдут на выборы. Те, кто придет на избирательные участки в 1972-м, будут самыми идейными, самыми идеалистичными среди своих сверстников, «лучшими умами моего поколения», как сказал 14 лет назад Аллен Гинзберг в «Вопле». Я почти не сомневаюсь в том, что ловкачи, стоящие за «голосом молодых», в 1972-м привлекут на избирательные участки множество людей. Ведь если вы дадите 25 млн человек новую игрушку, скорее всего, очень многие захотят хотя бы разок ее испробовать.

* * *

Да, но как насчет следующего раза? Кто будет в 1976 году объяснять людям, обжегшимся в 1972-м, что они должны «попробовать еще раз» ради очередного фальшивого кандидата? Четыре года спустя мы получим целых два поколения — в возрасте от 22 до 40 лет, — которым будет глубоко наплевать на любые выборы, и за их апатией будет стоять личный опыт. Четыре года спустя будет очень трудно убедить кого-либо, кто прошел путь от Джонсона/Голдуотера до Хамфри/Никсона и до Никсона/Маски, что есть хоть какой-то резон вляпываться в очередное дерьмо под названием выборы.

Вот что крутилось у меня в голове во время поездки обратно из Манчестера. Время от времени я обгонял машины с нью-гэмпширскими номерами и девизом «Живи свободным или сдохни», написанным над цифрами.

Дороги полны хороших девизов. Но Т. С. Элиот уделал их все напрочь, когда выдал ту строчку… Как там было? Неужели из-за наркотиков я совсем потерял память? Может быть, и так. Но, по-моему, там было что-то вроде: «Между идеей и повседневностью… падает тень».

Тень? Я почти ощущал ее за спиной на последнем повороте в Манчестер. Был уже поздний вечер вторника, и на завтра ничего особенного не намечалось. Все кандидаты ломанулись во Флориду, за исключением Сэма Йорти, и я не чувствовал, что готов последовать за ними.

Вместо этого на следующий день, около полудня, я отправился в Бостон. Единственным автостопщиком, которого я увидел, был 18-летний парень с длинными черными волосами, собиравшийся в Рединг — или «Реддинг», как он говорил, — но, когда я спросил его, за кого он планирует голосовать на выборах, он посмотрел на меня так, словно я сказал что-то безумное.

— Что за выборы? — спросил он.

— Не бери в голову, — ответил я. — Шутка!

Весь последний год одной из любимых забав в либеральных кругах от Беверли-Хиллз до Чеви-Чейз, Верхнего Ист-Сайда и Кембриджа было виноватое биение себя в грудь при упоминании имени Джорджа Макговерна. Он стал Вилли Ломаном[30] левых; его любили, но любили недостаточно сильно, и его неспособность совершить мощный прорыв приводила его друзей в отчаяние. Они не могли понять этого.

Несколько недель назад я поехал к Чеви-Чейз — на «белую сторону» парка Рок-Крик, — чтобы пообедать с Макговерном и некоторыми из его ближайших друзей. Идея заключалась в том, чтобы устроить небольшой обед с непринужденным общением, во время которого Джордж мог бы расслабиться после недели предвыборной агитации в Нью-Гэмпшире. Он приехал туда усталый и подавленный. Кто-то передал ему выпивку, и он рухнул на диван, мало говоря, но внимательно слушая, особенно когда разговор перерос в обсуждение «проблемы Макговерна».

Уже больше года он говорил все эти правильные вещи. Он с 1963 года публично выступал против войны во Вьетнаме, он поддержал сейчас амнистию, он предложил более чем в два раза сократить расходы Пентагона. Кроме того, у Макговерна есть яйца, и потому он отправился во Флориду, чтобы объявить, что, если он будет избран, то, вероятно, прекратит поддержку пятимиллиардной программы создания шаттлов и тем самым уничтожит тысячи новых рабочих мест в депрессивном районе мыса Канаверал.

Он отказался изменить свою позицию по вопросу школьных автобусов, о котором стратеги Никсона / Уоллеса говорят как об аргументе номер один в ходе кампании в середине лета. Это один из тех полыхающих огнем и пахнущих серой вопросов, что до усрачки пугают политиков, потому что нет никакой возможности уклониться от них… Но Макговерн приложил все усилия к тому, чтобы люди поняли, что он за совместные автобусы. Не потому, что это приятно и желательно, а потому, что это «та цена, которую мы должны заплатить за века сегрегации».

Это не то, что люди хотят услышать в год выборов, особенно если вы безработный инженер антигравитационных систем с убийственной ипотекой на домик неподалеку от Орландо или поляк-рабочий из Милуоки, растящий троих детей, которых федеральное правительство хочет каждое утро таскать через весь город в школу в автобусе, полном ниггеров.

Макговерн — единственный из серьезных кандидатов, включая Линдси и Маски, кто неизменно дает прямые ответы, когда люди поднимают эти вопросы. Он говорит болезненную правду и получает за это ту же награду, что и любой другой политик, который настаивает на том, чтобы говорить правду: над ним издеваются, его поносят, игнорируют и бросают как безнадежного неудачника даже его старые добрые приятели, такие как Гарольд Хьюз.

На первый взгляд, «проблема Макговерна» выглядит убедительным и окончательным доказательством того, что в американской политике нет места честному человеку. Что, вероятно, правда, если вы — наряду с Макговерном и большинством его сторонников — воспринимаете как должное то, что американская политика является синонимом традиционной системы двух партий: демократов и республиканцев, которые попеременно выступают то партией власти, то лояльной оппозицией.

Именно этим представлением руководствуется в этом году и председатель Национальной демократической партии Ларри О’Брайен, который говорит, что никак не может понять, почему штаб-квартиры Демократической партии от Восточного до Западного побережья не трещат по швам от романтичных и наивных молодых избирателей, опьяненных последним посланием партии.

Послание О’Брайену

Ну, Ларри… Мне действительно неприятно говорить тебе все это, потому что раньше мы были приятелями… Это было еще в те времена, когда я скупал белые костюмы из синтетики, потому что думал, что собираюсь стать следующим губернатором американского Самоа.

Ты просто водил меня за нос, Ларри! Ты надул меня с покупкой всех этих чертовых костюмов, и это из-за тебя я торчал в гостинице «Холидей Инн» в городе Пирр, Южная Дакота, ожидая подтверждения моего назначения на этот пост… Но так и не дождался, Ларри! Никто меня так и не назначил. Ты одурачил меня как младенца.

Но что с того, черт возьми? Я никогда не обижаюсь дольше того, чем это необходимо… И я не хочу, чтобы ты думал, что теперь, когда ты возглавляешь партию лояльной оппозиции, я решил пойти на дешевое предательство.

Ты — и Хьюберт с Маски, и Джексоном, и безумным Сэмом Йорти, и Уилбуром Миллсом, и, да, даже с Линдси и Макговерном. Лояльность партии — это название игры, правильно? Джордж Мини, Фрэнк Риццо, мэр Дейли…

Ну, ерунда. Что я могу сказать, Ларри? Я по-прежнему обеими руками за эту тусовку на Самоа или где-либо еще, где светит жаркое солнце… Ведь у меня все еще лежат те вонючие белые костюмы, и я начинаю всерьез подумывать о поездке за границу в конце этого года. Может быть, в ноябре…

При других обстоятельствах, Ларри, я мог бы попытаться надавить на тебя: может быть, заставить тебя посодействовать мне в такой мелочи, как назначение в отдел наркотиков и политики в нашем представительстве на Канарских островах. Мой друг Кардосо, отставной декан гонзо-журналистики, только что купил там джаз-бар и говорит, что это очень странное место.

Но вот дерьмо, Ларри, зачем себя обманывать? В ноябре ты уже не сможешь никого никуда назначить. У тебя не будет даже работы, а если и будет, то это одна из тех тусовок, где тебе придется получать половину зарплаты в золотых слитках… Ведь судя по тому, как дела обстоят сейчас, после 7 ноября Демократическая партия уже не сможет выдавать чертовски много гарантированных чеков.

Помнишь вигов[31], Ларри? Они пошли вверх брюхом вообще без предупреждения, когда горстка молодых политиков, таких как Эйб Линкольн, решила положиться на собственные силы и трахнула их… И это отлично сработало, потому что почти сразу стало ясно, что виги были просто бандой старых пустопорожних импотентов, не имеющих реальной власти, и их партия загнулась и сдохла… И все политики, кто был настолько глуп, чтобы «оставаться лояльным», пошли на дно вместе с кораблем.

* * *

Вот в чем заключается «проблема Макговерна»: на самом деле он просто еще один хороший демократ, и единственное, что отличает его от остальных, — это несгибаемая, почти мазохистическая честность, которая заставляет его мотаться по стране, увеличивая и без того огромные счета, и отпугивает людей.

Мы не нация любителей правды. Макговерн понимает это, но продолжает говорить все эти ужасные вещи… И понаблюдав за ним некоторое время в Нью-Гэмпшире, я задался тоскливым вопросом: какого черта все вертится вокруг этого человека, за которого я не могу отдать свой голос, хотя и согласен со всем, что он говорит?

Я думал об этом пару недель, потому что мне нравится Макговерн, что до сих пор удивляет меня, потому что политики, как и журналисты, слишком тяжелые люди, чтобы кому-то нравиться. Единственные, кого я знаю как еще более гнусных людей, чем политики, — это тайт-энды[32] в профессиональном футболе.

Между хорошим тайт-эндом и успешным политиком много общего. Оба будут спускаться в выгребную яму и делать все, что должно быть сделано, а затем вылезут оттуда, улыбаясь и слизывая кровь с зубов.

Джин «Большой папочка» Липскомб не был тайт-эндом, но обладал теми же инстинктами. «Балтимор колтс» платили ему, чтобы он размазывал по полю квотербеков, а если это было невозможно, ломал им ключицы и делал их глухими.

Незадолго до того, как передознуться герычем, «Большой папочка» объяснил свою технику во время ланча толпе ротарианцев. «Я всегда двигаюсь прямо к голове, — рассказал он. — Любому, кто окажется напротив меня, я вдаряю ладонью — долблю прямо в отверстие для уха в шлеме раз пять подряд. Довольно скоро он начинает так нервничать, что не может сконцентрироваться. Он не может даже услышать сигналы. Как только мне удается его напугать, остальное уже проще».

Во всем этом есть нечто притягательное — и не стоит забывать, что Кеннеди выиграл выдвижение на пост президента от демократов в 1960 году, не апеллируя к высоким материям, а буквально раздавив людей Эдлая Стивенсона, когда состоялась встреча в Лос-Анджелесе. «Машина Кеннеди» была настолько хороша, что даже мэр Дейли подоспел к раздаче. Хороший политик может предчувствовать удар молота, как старый моряк чувствует приближение бури в солнечную погоду.

Но в этом году Дейли действует не как человек, чувствующий, что молот занесен. Когда в прошлом месяце Джордж Макговерн отправился к нему с «визитом вежливости», совет мэра был таков: «Отправляйтесь и победите на выборах, а затем возвращайтесь — и тогда поговорим».

Макговерн и его искренние либеральные советники не любят рассказывать об этом визите, точно так же как Маски и его людям не нравится вспоминать о «визите вежливости» Большого Эда к «суперкопу» Фрэнку Риццо, новому мэру Филадельфии.

Но это люди с мускулами, и они могут обеспечить много голосов. По крайней мере, так подсказывает здравый смысл. Дейли, Риццо, Джордж Мини — хорошие ребята, которые создают «королей».

В Макговерне есть один изъян: большой свисток просвистел, а он по-прежнему человек партии. Десять лет назад электорат не видел ничего плохого в том, что двое мужчин, борющихся за выдвижение в кандидаты на пост президента от партии, до самого съезда называют друг друга «шлюхами», «предателями» и «ворами», а затем чудесным образом появляются вместе, оставляя прошлое порасти травой, чтобы противостоять общему врагу — другой партии.

Однако теперь у электората другие вкусы, и это уже не прокатывает. Еще в 1960 году большинство американцев считали, что тот, кто живет в Белом доме, несомненно праведный и выдающийся человек. Иначе он бы там не оказался…

Это было через 28 лет после Рузвельта и Эйзенхауэра, которые были очень близки к Богу. Гарри Трумэн, оказавшийся чуть ближе к дьяволу, рассматривался больше как случайность, чем как настоящий президент[33].

22 ноября 1963 года стало началом конца, когда в Далласе какой-то психанутый маленький выродок вдребезги разнес голову президенту… А через год Линдон Джонсон был переизбран в качестве «кандидата-миротворца».

За пять кровавых лет Джонсон наворотил массу плохого, но, только когда будут написаны книги по истории, он предстанет в своей истинной роли как человек, который заставил целое поколение американцев потерять всякое уважение к институту президентства, Белому дому, армии и структуре правительства в целом.

И вот настал 1968 год, и почти все худшие опасения по поводу будущего республики подтвердились… А потом, чтобы довершить дело, другой низкопробный карманник переехал в Белый дом. Если бы Джо Макгиннис написал «Как продать президента» о старом добром Айке[34], его бы преследовали по улицам Нью-Йорка разъяренные толпы. Но когда он написал это о Никсоне, люди просто пожали плечами и сказали: «Да, если это правда, это чертов позор, но что с того?»

Я ходил на инаугурацию Никсона. Вашингтон под ледяным дождем превратился в море грязи. Когда инаугурационной парад приблизился к углу 16-й и Пенсильвания-авеню, какой-то фрик бросил кувшин с полугаллоном вина в кабриолет, в котором ехал командующий морской пехоты… А когда несостоявшийся кандидат в президенты Джордж Ромни проезжал мимо толпы в своей новой роли министра здравоохранения, образования и социального обеспечения, люди на тротуаре начали скандировать: «Ромни жрет дерьмо! Ромни жрет дерьмо!».

Джордж попытался проигнорировать эти выкрики. Он знал, что на него направлены телевизионные камеры, и поэтому скривил рот в отвратительной улыбке и продолжал махать толпе, а она все кричала: «Ромни жрет дерьмо!»

Настроение толпы было отвратительным. Не имея навыков кулачного боя, невозможно было пройти и 15 м. Кульминацией парада, конечно, был момент, когда мимо проследовал новый президентский автомобиль.

Но понять, в какой именно из машин едет президент, было непросто. Секретная служба время от времени совершала вдоль выстроившейся толпы ложные проезды, по-видимому, чтобы запутать снайперов и вызвать огонь на себя… Но ничего серьезного не произошло: просто град камней, пивных банок и бутылок вина… Так что в конце концов они решили, что провезти президента будет безопасно.

Если верить телевизионщикам, Никсон подъехал на чем-то вроде огромного пушечного ядра на колесах. Это была довольно отвратительного вида бронированная машина, и одному Богу известно, кто на самом деле сидел внутри нее.

Я стоял рядом с репортером CBS-TV по имени Джо Бенти и услышал, как он сказал: «А вот и президент…»

— Как вы узнали? — спросил я его. Едва ли было возможно хоть что-то увидеть сквозь щели, которые были у этой машины вместо окон.

— Президент машет толпе, — сказал Бенти в микрофон.

— Фигня! — воскликнул Леннокс Рафаэль, стоящий рядом со мной. — Это Нил Кэссиди[35]!

— Кто? — спросил Бенти.

— Не берите в голову, — сказал я. — Он в любом случае вас не услышит. Эта машина имеет вакуумную изоляцию.

Бенти уставился на меня, потом отошел. Вскоре после этого он оставил свою работу и переехал с семьей в Копенгаген.

Когда придет пора перечислить главные провальные события нашего времени, на первом месте, безусловно, будет инаугурация Никсона. Алтамонт был кошмаром, Чикаго еще хуже, Кент Стейт был настолько плох, что по-прежнему трудно найти правильные слова, чтобы описать это… Но в тех событиях, по крайней мере, был краткий проблеск надежды, мелькнувший прежде, чем ее покрыл саван.

Инаугурация Никсона была адским обломом от начала до конца. От нее исходил самый что ни на есть низкопробный запашок. Стоя там, на Пенсильвания-авеню, и наблюдая, как наш новый президент едет на черном бронированном катафалке в окружении рысящей фаланги сотрудников Секретной службы, которые размахивают в воздухе руками, отбиваясь от брошенного из толпы мусора, я задавался вопросом, как чувствовал себя генерал Ли при Аппоматтоксе и что испытывал японский адмирал, когда его везли на линкор «Миссури» подписывать акт о капитуляции.

Ну… Сейчас уже почти рассвело, и единственное, что помогает мне оставаться в здравом уме, — это осознание того, что, закончив эту тарабарщину, я смогу рвануть во Флориду. У меня есть кредитная карта, и это значит, что я могу обезумевшим от кислоты ввалиться в «Колони хотел» на Палм-Бич.

Верно. Зарегистрироваться в пентхаусе и попросить прислать мне в номер галлон рома и девять метров лучшего ирландского шелка. Мне нужен сшитый на заказ свободного покроя костюм на тот случай, если они пригласят меня в Каракас на гонки. Запишите расходы на счет Клиффорда Ирвинга… И пока вы там, дружище, закажите пару белых ботинок из кожи аллигатора и наймите араба, чтобы полировать окна.

Я собираюсь подробно осветить эти предварительные выборы во Флориде. Нью-Гэмпшир был… Что же это на самом деле было? В самолете на пути из Бостона я просмотрел New York Times и обнаружил, что Джеймс Рестон, как всегда, вцепился зубами прямо в кость.

«В конечном счете, — писал он, — дело в различном отношении кандидатов и партий к наиболее благоприятным условиям поддержания мира, торговли, а также к распределению ограниченных ресурсов между конкурирующими запросами военной безопасности за рубежом и общественного порядка и социальных нужд дома. Вот в чем суть этой президентской кампании».

Рестон недалек, но умеет зрить в корень, и в этом случае он, похоже, прав. Президентская кампания 1972 года все больше напоминает закулисную склоку банкиров, генералов и воротил бизнеса. Не похоже, что для кого-то еще конечный результат будет иметь большое значение. Если выиграют республиканцы, мы немедленно объявим ограниченную ядерную войну по всему Индокитаю, и Налоговое управление США начнет забирать 20 процентов налога с продаж на каждый потраченный кем-либо доллар на нужды национальной обороны.

А если победят демократы, конгресс начнет 14-летние дебаты по вопросу, следует ли объявить войну с применением обычных видов оружия по всему Индокитаю, и Налоговое управление начнет забирать 20 процентов «налога национальных неудачников» на все доходы свыше 25 000 долларов в год на нужды национальной обороны.

Последние опросы Гэллапа говорят о том, что Никсон и Маски идут голова к голове, но при ближайшем рассмотрении цифры показывают, что Маски чуть меньше чем на один процент отстает, и поэтому он отказался от членства в загородном клубе конгресса «только для белых», расположенном в пригородах рядом с Кэбин Джон, Мэриленд, где популярна верховая езда. Он решился на этот болезненный шаг в конце января, примерно тогда же, когда начал критиковать предложения Никсона «закончить войну».

Наблюдая за выступлениями Маски по телевидению на этой неделе, я вспомнил слова экс-сенатора от Аляски Эрнеста Грюнинга, произнесенные, когда он появился на Массачусетском форуме радикал-либералов в новой роли официального представителя Макговерна. Грюнинг был одним из двух сенаторов, проголосовавших против резолюции по Тонкинскому заливу в 1964 году — резолюции, которая дала ЭлБиДжею карт-бланш на то, чтобы «сделать все необходимое» для победы во Вьетнаме. (Кроме него «против» проголосовал Уэйн Морс из Орегона, и оба, Грюнинг и Морс, потерпели поражение, когда выдвигались на переизбрание в 1966 году.)

В Вустере Эрнест Грюнинг подошел к сцене, как еле движущийся голем. Ему 85 лет, и ноги у него уже не сгибаются, но когда он поднялся на сцену и заговорил, то был неумолим, как Смерть с косой. «Я знаю Эда Маски на протяжении многих лет, — сказал он. — Я считал его другом… Но не могу не думать о том, что все эти годы, пока мы все глубже и глубже увязали в этой войне и пока все больше мальчиков погибали, Эд Маски хранил молчание».

Грюнинг забыл сказать, где был Макговерн в день голосования по Тонкинскому заливу… Но я помню, как кто-то говорил на площадке для прессы возле крыши спортзала колледжа Успения Девы Марии: «Я могу простить Макговерну то, что он профукал историю с Тонкином, потому что Пентагон лгал, но почему он не голосовал против этого проклятого законопроекта о прослушивании?» (Речь идет о по-настоящему жестоком сводном законе 1968 года «О контроле над преступностью и обеспечении безопасности на улицах»[36]. Даже Линдон Джонсон был потрясен им, но не смог заставить себя наложить вето на эту содомию по той же причине, по которой многие сенаторы, называвшие законопроект «страшным», не стали голосовать против него: они не хотели попасть на карандаш как выступившие против «безопасных улиц и контроля над преступностью». Небольшая горстка сенаторов, все-таки не отдавших за него свои голоса, объясняли свою позицию в очень зловещих формулировках. Для получения дополнительной информации смотрите «Правосудие» Ричарда Харриса.)

Я думал об этом, но также думал и обо всех других аспектах этой загадочной и удручающей кампании, которая, как казалось всего несколько месяцев назад, имела большой потенциал, так что я даже переехал из Колорадо в Вашингтон ради того, чтобы освещать ее. Мне подумалось, что в тот момент поступить так было правильно, особенно на волне успеха, которого мы добились в ходе двух прошедших одна за другой кампаний движения «Власть фриков» против укоренившейся в Аспене власти денег / политики / деревенщины.

Но в Вашингтоне дела обстоят иначе. Не то чтобы каждый, с кем вы говорите, проявляет агрессивную враждебность к любой идее, которая может нарушить его устоявшийся образ жизни, — нет, они просто даже не думают об этом. И не видят никакого смысла жизни в субкультуре. Согласно вашингтонским представлениям о действительности, наркоманское / левое / рокерское / радикальное сообщество обитает где-то между Толедо и Билокси. «Встряхнуться» в Вашингтоне означает прикончить пинту виски «Фо роузес», а затем над куриными крылышками спорить с каким-нибудь пьяным конгрессменом об иностранной помощи.

Последнее повальное увлечение местного высшего общества — растворять шесть или восемь таблеток аспирина в свежей «Кока-Коле» и выпивать это все за раз. На это подсела масса людей из правительства. Но то, что кажется в Вашингтоне массовой паранойей, на самом деле просто тягучая тоска — и люди, которые здесь живут и процветают в великой паутине правительства, первыми расскажут вам на основе своего многолетнего опыта, что имя или даже партийная принадлежность следующего президента по большому счету не имеет никакого значения.

«Листья меняются, — говорят они, — а корни остаются теми же. Так что просто расслабься и живи с этим». Устроить шумный скандал в таком месте, как Сан-Франциско, и начать кричать: «Вот как делаются дела в Вашингтоне!» — это то же самое, что сидеть на Суперкубке на самых верхних местах и орать лайнбекерам «Майами»: «Остановите Дуэйна Томаса!»

Это один из аспектов Суперкубка-72, который никто надлежащим образом не рассматривал: каково это было для тех, лишенных чувства юмора, богобоязненных и склочных одержимых Иисусом — выйти на арену в Новом Орлеане перед 100 000 зрителей и быть побитыми, как последние скоты, единственным подтвержденным травяным торчком в НФЛ? Томас мчался сквозь «Дельфинов», как мул сквозь кукурузные стебли…

Это было прекрасное зрелище. Но никто особо не удивился, когда через две недели техасские копы арестовали его за хранение марихуаны, а тренер «Далласа» сказал: «Да, он готов продать Дуэйна Томаса почти любому клубу».

Они не сошлись характерами. Том Лэндри, тренер «Ковбоев», никогда не упускает случая встать на площадке с Билли Грэмом, когда бы тот ни выступал в Далласе. Дуэйн Томас называет Лэндри «гибким человеком». Журналистам он сказал, что генеральный менеджер команды Текс Шрам «болен, безумен и порочен». Но в прошлом году весь сезон Томас отыграл, не вынося приговоров никому в команде: ни тренеру, ни квотербекам, ни блокирующим — никому. Мертвая тишина.

Все, что он делал, — это хватал мяч и бежал каждый раз, когда называли его номер, что стало происходить все чаще и чаще, и на Суперкубке он уже устроил целое представление. Но теперь сезон закончен, главный приз надежно спрятан в хранилище, а Дуэйну Томасу грозит от двух до двадцати лет за хранение.

Никто не ожидает, что он будет отбывать срок, но никто, похоже, и не думает, что он будет играть в следующем году за «Даллас»… Кое-кто из мира спорта, кто утверждает, будто знает, что происходит в НФЛ, сказал, что он вообще ни за кого в следующем году играть не будет и что комиссар Лиги возмущен этим осмеянием телевизионных роликов «Остерегайтесь травы», профинасированных правительством, которые заполонили экран осенью прошлого года.

Все мы наслаждались этими кадрами, но никто не счел их убедительными. Это была директива Белого дома, гласившая, что несколько миллионов долларов должно быть потрачено на то, чтобы обязать десятки известных игроков, глядя в камеру и не скрежеща зубами, заявить, что они ненавидят наркотики… И как раз в этот момент лучший в мире раннингбек оказался чертовым наркошей.

После этого играть ему осталось недолго. В НФЛ не так много мест для фриков. Джо Нэмэта спасла слепая удача, когда его задрафтовала команда из Нью-Йорка, города, где общественные изгои не всегда воспринимаются как преступники. Но его ждала бы совсем другая участь, задрафтуй его «Сент-Луис Кардиналс»[37].

Впрочем, мы, кажется, ушли в сторону. Хотя почему бы и нет? Время от времени надо отвлекаться от этого уродского путешествия в мир политики, иначе недолго начать колотить в стены и швырять акустическую систему AR3 в камин.

В этом мире обломы случаются на каждом шагу, но где найти слова, чтобы описать свои чувства, когда, усталый и безумный, вы возвращаетесь после недели, проведенной в дороге, и находите на своем столе 28 толстых газет: семь Washington Post, семь Washington Star, семь New York Times, шесть Wall Street Journal и один Suck… И все их надо прочитать, отметить и вырезать нужное, распределить по папкам, привести в какой-то порядок… А потом изрезать, сжечь, растоптать и, наконец, на радость соседям выбросить на улицу оставшееся.

После двух или трех недель такого безумия вы начинаете как никто понимать человека, сказавшего: «Отсутствие новостей — уже хорошая новость». В 28 газетах только при большой удаче встретится больше двух-трех статей, представляющих какой-либо интерес… Но и тогда все самое интересное обычно бывает похоронено где-то в 16-м абзаце возле слов «Продолжение на стр….».

В Post будет рассказ о выступлении Маски в штате Айова. Star cообщит ровно то же самое, а Journal вообще ничего не расскажет. Но в Times могут где-нибудь в самом низу оставить что-то вроде: «Закончив свою речь, Маски разрыдался и ухватил руководителя своей кампании за шею. Они сцепились, но их стычка была быстро прервана женщиной-азиаткой, которая держала ситуацию под контролем».

Вот это хорошая журналистика. Объективная, активная и бьющая прямо в цель. Но мы должны знать больше. Кто эта женщина? Почему они сцепились? Куда привезли Маски? Что он говорил, когда выключили микрофон?

Господи, какой же еще там должен быть вопрос? Каждый журналист в Америке знает «Пять вопросов на W». Но я могу вспомнить только четыре: who (кто), what (что), why (почему), where (где)… и да, конечно, when (когда)!

Черт возьми! Такие статьи разжигают интерес… Так что пора выдвигаться: собрать чемодан из слоновьей кожи от Abercrombie & Fitch за 419 долларов, отправить отдельным багажом телефоны, сканер и диктофон, загрузить все остальное в бездонный портфель… Затем вызвать сверхскоростное такси в аэропорт; погрузиться на борт и рвануть туда, где, как говорят, что-то происходит.

Общественность этого и ждет. Они хотят человека, который может носиться по всей стране, как чертова метамфетаминовая летучая мышь: гонки от аэропорта до аэропорта, от одного решительного момента к другому — высасывая новости, а затем выдавая их с помощью «пяти W» в упаковке, которая прекрасно донесет смысл происходившего.

Почему нет? Если правда скучна и уныла, все, что остается, — это дикие всплески безумия. Или же надо улететь восвояси и вообще ничего не писать; снять номер на окраине Чикаго и колоться там дней 16 подряд, а потом приползти обратно в Вашингтон с записной книжкой, полной удивительно тонких проникновений в суть «Настроений Среднего Запада».

Будьте осторожны. Прошел слух, что за Маски забронировано выдвижение кандидатом на пост президента от Демократической партии после того, как будут подсчитаны голоса в Висконсине… И не смущайтесь тем, что только 12 процентов потенциальных избирателей пойдут в этом штате на выборы. (Избирательные участки Аризоны — с помощью мегафонов, рекламных щитов и целой вереницы кочующих автобусов для избирателей — смогли вытащить на участки 13 или 14 процентов.)

Эта жестокая правда начинает, наконец, доходить до высокопоставленных демократов. Они на весь вечер захватили целый канал для телевизионной трансляции под названием «Лояльная оппозиция», где показывали Ларри О'Брайена и других представителей верхушки, обсуждающих перспективы партии на 1972 год.

Это было ужасно. Хоть я заплатил за просмотр этих помоев, я едва мог глядеть на экран. Это было похоже на собрание акционеров Woolworth, сетующих, будто все их неприятности связаны с тем, что компания наняла на руководящий пост еврея.

Что бы у О'Брайена и его людей ни было на уме, они этого не показали. Они выглядели и говорили, как кучка угрюмых, спалившихся республиканцев — и до сих пор удивительно, что у Хьюберта Хамфри с его политикой радости ничего не вышло в 1968-м.

Господи, каким это было потрясением! Хьюб всегда казался подходящей кандидатурой. Но что-то пошло не так… Что же это было? Демократы, похоже, не знают или, даже если знают, не хотят говорить об этом.

На другой вечер у них состоялся большой ужин по сбору средств для кандидатов в танцевальном зале в центре Вашингтона, но люди, которые пошли туда, сказали, что это был отстой. Там не появился ни один из кандидатов, кроме Хамфри, да и тот не смог остаться на ужин. Джин Маккарти был представлен, но не был расположен говорить. Тед Кеннеди остался на ужин, но никто не упомянул его имя… А когда незадолго до полуночи вечеринка закончилась, председатель все еще искал кого-то, кто мог бы сказать что-то значимое. Но никто не был готов — по крайней мере, ни один из преданных сторонников, а ведь когда речь идет о партийных мероприятиях, именно преданные сторонники в основном и говорят.

Люди, которые пошли на вечеринку, — по 500 долларов с носа — рассказывали, что к концу вечера, когда наконец стало ясно, что никто ничего говорить не собирается, толпа начала маяться.

«Это было очень тревожно, — рассказывали они, — то же самое, что идти на собрание болельщиков без девчонок-чирлидеров».

В одном сообщении говорилось, что Тед Кеннеди «просто сидел там и выглядел так, как будто ему очень некомфортно».

Бывает! Одной из моих последних политических акций в Колорадо была перерегистрация с демократа на независимого. В соответствии с законодательством Колорадо я могу голосовать на любых предварительных выборах, но сомневаюсь, что найду для этого время — и сейчас трудно сказать, в каком настроении я буду 7 ноября.

Между тем я застрял в Вашингтоне в ожидании следующего самолета куда-либо и удивляясь, что же, во имя всего святого, привело меня сюда. Это не то, что мы, журналисты, называем «удачным попаданием».

Сначала я думал, что причина во мне, что я пропускаю всю движуху, потому что не включен в процесс. Но потом я начал читать журналистов, которые включены в него, и мне очень быстро стало ясно, что большинство из них просто заполняют место на полосе, потому что в их контрактах сказано, что они должны писать определенное количество слов каждую неделю.

Тогда я попытался поговорить с некоторыми людьми, о которых говорят, что «они находятся в самой гуще событий». Но все они смотрели на вещи очень мрачно, и не только на предстоящие выборы-72, но и на будущее американской политики и демократии в целом.

Однако это точно не тот вопрос, который мы должны сейчас обсуждать. Суть проблемы в том, что освещать эту предвыборную гонку настолько скучно, что это едва можно переносить… И единственное, что может быть хуже, чем участвовать во всем этом и таскаться в алкогольном безумии с одного выступления на другое, — это вернуться в Вашингтон и написать об этом.

Мaрт

Взгляд из Ки-Бискейн… Явление дикаря-дебошира и насилие на «Саншайн спешиал»… Линдси обезумел, Маски напуган… Большой Уоллес играет мускулами… Первые признаки рокового конца демократов… Оставь надежду, всяк сюда входящий, кроме, быть может, Теда Кеннеди…

У меня такое ощущение, что Маски начинает бояться, но не по тем причинам, о которых пишут. Разумеется, его беспокоит Хамфри во Флориде, беспокоят Макговерн и либералы, и он волнуется насчет Линдси, но — в этом-то и зарыта собака — люди Маски не боятся, что Линдси на самом деле выиграет выдвижение от партии на пост президента… Они боятся, что Линдси может начать действовать достаточно успешно, чтобы заставить ввязаться в это дело Кеннеди.

Бывший руководитель кампании и политтехнолог

Призрак прошлого Кеннеди нависает над этой тоскливой президентской кампанией, так что даже самые циничные журналисты-ветераны кампаний Джека и Бобби начинают высказываться по этому поводу. Несколько дней назад в Джексонвилле[38], прорвавшись через утренний поток транспорта от отеля «Хилтон» до железнодорожного депо, я полуживой рухнул на свое место и угрюмо уставился на первую страницу Jacksonville Times-Union, и тут до моего правого уха долетело откуда-то сзади: «…немного устал от этой проклятой эрзац-кампании Кеннеди… теперь они заставят Рози Гриера петь для нас “Пусть солнце светит”… Похоже, они сбиты с толку…»

Мы спустились в депо, чтобы сесть на «Саншайн спешиал» — поезд Эда Маски, который отправляется в путешествие от Джексонвилла до Майами — по всей Флориде — и будет делать остановки для выступлений в таких городах, как Диленд, Винтерхэвен и Себринг.

Один из сенатских помощников Маски сказал мне, когда мы поджидали на углу улицы кортеж кандидата, чтобы сесть в автобус для прессы, что «никто не проводил подобных туров со времен Гарри Трумэна в 1948 году».

Пошутил ли он? Я был уверен в этом, но он выглядел абсолютно серьезным. «Ну… — протянул я. — Забавно, что вы это сказали… Потому что я только что слышал, как некоторые люди в автобусе рассказывали о поездах предвыборной кампании Бобби Кеннеди в Индиане и Калифорнии в 1968 году. — Я приятно улыбнулся. — Они даже написали об этом песню: только не говорите мне, что вы никогда не слышали “Безжалостное пушечное ядро”!»

Человек Маски покачал головой, не глядя на меня, — он так внимательно смотрел на проезжую часть, будто внезапно уловил первые отдаленные вибрации черного «кадиллака» Большого Эда, надвигавшегося на нас. Я тоже посмотрел в ту сторону, но единственным автомобилем в поле зрения оказался ржавый пикап «Сантехнические работы и сварка от Ларри», ждущий зеленого сигнала светофора. На водителе, который потягивал из банки пиво, была надета желтая пластмассовая каска. Он с любопытством взглянул на большой красно-бело-синий автобус Маски, а когда зажегся зеленый, с ревом промчался мимо нас. На заднем стекле кабины виднелась наклейка с небольшим американским флагом, а на стикере на заднем бампере значилось «Президент Уоллес».

Эд Маски умело использует призрак Кеннеди. Рузвельт Гриер, бывший тэкл[39] «Лос-Анджелес Рэмс», одно время служивший телохранителем Роберта Кеннеди, поет для него песни, и один из его главных стратегов — бывший друг Бобби по имени Джон Инглиш… Но гораздо больше Маски заботит призрак Кеннеди существующего.

Мы сидели в вагоне-гостиной поезда Маски, который катил мимо сосен Северной Флориды, когда всплыл этот вопрос. Я разговаривал со щеголеватым джентльменом из Атланты, который находился здесь в качестве специального гостя Эда Маски и сказал, что его пиар-компания, вероятно, будет «обрабатывать Джорджию» для кандидата от демократов, кто бы им ни стал.

— А кого бы вы предпочли? — спросил я.

— Что вы имеете в виду? — переспросил он.

Было видно, что мой вопрос заставил его занервничать.

— Ничего личного, — объяснил я. — Но с профессиональной точки зрения, сугубо объективно, кого из кандидатов-демократов было бы легче продать в Джорджии?

Он на мгновение задумался, затем пожал плечами.

— Без сомнения, Теда Кеннеди.

— Но он не является кандидатом, — сказал я.

Он улыбнулся.

— Я знаю. Я просто ответил на ваш вопрос.

— Понимаю, — проговорил я. — Но почему Тедди? По-моему, все то, что он недавно говорил, немного чересчур для Джорджии?

— Но не для Атланты, — ответил он. — Там Тедди смог бы победить. Разумеется, он бы потерял оставшуюся часть штата, но голоса черных смогли бы покрыть разницу.

Он отхлебнул свой виски и наклонился в сторону, пытаясь скорректировать крен вагона на запад по ходу поезда.

— В этом-то вся суть, — заметил он. — Только с Кеннеди можно гарантировать железобетонную явку черных избирателей.

— А как насчет Линдси? — спросил я.

— Пока нет, — ответил он. — Но, правда, он только начинает. Если ему удастся получить такую же политическую поддержку, какая была у Бобби в 68-м, — вот тогда и Тедди вступит в гонку.

Такие рассуждения нередки в вашингтонских гостиных, где кандидаты, руководители их кампаний, а также рейтинговые журналисты собираются, чтобы «поговорить о серьезной политике», в отличие от того тщательно выверенного бреда, который они публикуют в печатных изданиях. Сценарий Нового Кеннеди начинает пузыриться на поверхности. Джон Линдси даже сказал это для печати: несколько недель назад он согласился с репортером, который предположил — на одной из тех полусерьезных питейных вечеринок после окончания рабочего дня участников предвыборной гонки, — что «кампания Линдси должна быть просто достаточно успешной для того, чтобы добиться избрания Теда Кеннеди».

Это мало похоже на шутку, если учесть, что она прозвучала из уст имеющего мало шансов на победу кандидата в президенты, который тратит на избирательную кампанию по 10 000 долларов в день. Но Линдси время от времени кажется почти самоубийственно откровенным. Он проводит по два часа на сцене, воспламеняя толпу речами, которые подготовили для него спичрайтеры, а полчаса спустя садится за стол с кружкой пива и начинает говорить такое, чего ни один политик в здравом уме не осмелится сказать в присутствии журналистов.

Одним из главных условий успеха в карьере политика является закоренелое недоверие к прессе — и на это большинство репортеров крупных изданий, как правило, отвечают взаимностью. Еще 50 лет назад Генри Луис Менкен сказал, что «единственный способ, каким репортер должен смотреть на политика, — это сверху вниз».

Это по-прежнему в значительной степени определяет отношения между политиками и заправилами прессы. На более низком уровне — среди редакторов газет Питтсбурга и Омахи — есть тенденция относиться к успешным политикам с определенной долей благоговения и уважения. Но среди журналистов, достигших такого уровня, чтобы работать на президентских кампаниях, принято считать, что все политики — прирожденные воры и лжецы.

Обычно так и есть. Или, по крайней мере, это верно настолько же, насколько верно сложившееся среди политиков мнение, что представители прессы — это банда свиней. Обе стороны готовы согласиться, что из правил бывают исключения, но в целом отношение друг к другу именно таково… И побывав в свое время по обе стороны этого уродливого забора, я склонен согласиться и с теми и с другими…

Похоже, мы снова отошли от темы, и на этот раз я не могу позволить себе роскошь рассуждать обо всем, что придет мне в голову. Вместо того чтобы в очередной раз пропустить срок сдачи работы, я хочу быстренько закрутить гайки, уложившись в 500 слов… Именно такой объем от меня ждут, а уже через два часа я должен на своем пропитанном ромом красном кабриолете промчаться через дамбу Рикенбакер в центр Майами, а затем — в аэропорт, чтобы встретиться с Джоном Линдси либо в Таллахасси, либо в Атланте, в зависимости от того, какие связи я смогу подключить. На этой неделе почти невозможно ни попасть в Майами, ни вырваться из него. Все рейсы забронированы, а места в отелях проплачены втридорога, так что толпы разъяренных туристов «устраивают беспорядки», согласно Miami Herald, в вестибюлях гостиниц, в которые их отказываются заселять.

К счастью, у меня есть свой просторный номер, закрепленный за новым отделом национальной политики в отеле «Роял Бискейн».

Когда в Вашингтоне стало невыносимо, у меня не осталось иного выбора, кроме как переместить отдел национальной политики в место с лучшими условиями труда. Все согласились с тем, что так надо было поступить уже давно. После трех месяцев, проведенных в Вашингтоне, я чувствовал себя так, будто три года вкалывал на шахте под Баттом, штат Монтана. Мои отношения с Белым домом с самого начала складывались из рук вон плохо: моя заявка на пресс-аккредитацию была немедленно отклонена. Они сказали, что мне она не нужна, потому что Rolling Stone — «музыкальный журнал», а в Белом доме сейчас не до музыки. Да, по-видимому, и в целом на Капитолийском холме. Когда я позвонил в отдел по работе с прессой конгресса, чтобы спросить о заявке на получение удостоверения представителя прессы, которую я подал в начале ноября 1971-го, мне ответили, что они еще не приняли по ней решения, но мне, вероятно, это удостоверение в любом случае не потребуется. И как, черт возьми, мне получать статус «представителя прессы» на национальных съездах Демократической и Республиканской партий этим летом?

Как?! Они взяли меня с поличным. Я пытался спасти лицо, утверждая, что политическая наука никогда не могла убедительно доказать, будто музыка и политика не имеют ничего общего, но, когда они потребовали от меня подтверждений, я сказал:

— Чепуха, вы, наверное, правы. Зачем гадить в собственном гнезде, ведь так?

— Что?

— Не берите в голову, — сказал я. — Так или иначе я на самом деле не хотел получать эти чертовы удостоверения.

Что было правдой. Быть отлученным от Белого дома — это все равно что попасть в черный список в клубе Playboy. В этом есть свои преимущества.

Переезд в Ки-Бискейн здорово повлиял на мое чувство юмора. Мои апартаменты в «Роял Бискейн» располагаются в большой пальмовой роще на пляже — менее чем в полутора километрах от флоридского Белого дома. Никсон проживает не в самой привлекательной части острова, а я — у самого океана. Сидя здесь за пишущей машинкой на просторной веранде под навесом, я слышу, как океанские волны бьются о дамбу примерно в 200 м от меня.

Сегодня вечером тут никого нет. Зеленый газон между верандой и пляжем пуст, если не считать случайно забредшей туда бродячей собаки, которая лежит на траве. Они любят сырость, хорошую почву и одуряюще сладкий запах медленно гниющих кокосов. Я сижу здесь на крыльце, освещаемый лампой, попиваю ром и представляю, каково это — чувствовать себя бродячей собакой.

Об этом мало написано, и когда у меня будет больше времени, я вернусь к этой теме, но не сегодня: ведь нам все еще нужно разобраться с проблемой Линдси — Кеннеди.

Есть определенная логика в том, что Линдси решил, будто может добиться успеха, о котором раньше не мог и мечтать, но пока что не добился ничего, кроме того, что выкроил себе место в истории, как Джин Маккарти 1972 года. На данном этапе кампании 1968 года Маккарти повезло получить, согласно опросам Гэллапа, 5 % — и тот же самый процент Линдси имеет сегодня.

Но после Нью-Гэмпшира — когда Маккарти доказал, что чертовски много людей принимают его всерьез, — Роберт Кеннеди передумал и решил принять участие в гонке, не дожидаясь 1972-го. Таков был первоначальный план, основанный на том, что Линдон Джонсон будет выдвигаться снова и пойдет на второй срок, очистив таким образом площадку для Бобби на следующих выборах.

Есть что-то зловещее в том, что теперь Тед Кеннеди столкнется почти с такой же ситуацией. Он предпочел бы не участвовать в гонке: шансов у него мало, его спонсоры, похоже, отказались от политики, а Никсон, кажется, во всеоружии, и все, что ему нужно, чтобы жизнь окончательно удалась, — это растоптать Кеннеди в ходе своей последней кампании.

Поэтому трудно спорить с тем, что Тедди был бы дураком, если бы баллотировался сейчас на пост президента. До 1976-го осталось всего четыре года. Кеннеди только 42 года, и, когда Никсон благополучно покинет президентский пост, «Великая старая партия» должна будет выдвинуть нового чемпиона, чтобы ответить на вызов Кеннеди.

Таков план, и он выглядит неплохо: пока есть не так много шансов, что какой-нибудь демократ побьет в 1972-м Никсона, тем более такой человек, как Линдси, который бы не только отправил Тедди на скамейку запасных на следующие восемь лет, но и не оставил бы камня на камне от давнишней таинственной угрозы «ожидания Кеннеди». С Джоном Линдси в Белом доме Теду Кеннеди можно будет забыть о собственных планах на президентство.

Даже с победой Маски Кеннеди было бы трудно смириться, особенно если бы Линдси сумел заставить Маски предложить ему пост вице-президента. Это сделало бы Линдси его очевидным преемником. В отличие от Эгню — которого никто, даже его враги, никогда не воспринимали иначе как подачку деревенщине и расистам, — Линдси на посту вице-президента выглядел бы настолько бесспорным «следующим в очереди», что Кеннеди пришлось бы отступить и признать с его прекрасной ирландской улыбкой, что он облажался… Счастье было так возможно, но он этого не разглядел вовремя, а вот Линдси подсуетился.

Это очень сложный прогноз, и нужно еще пораскинуть над ним мозгами, но прямо сейчас у меня нет на это времени, потому что я должен немедленно отправляться в Атланту, чтобы встретиться с Линдси в вип-убежище «Дельта» и, возможно, подумать над этим вопросом как следует во время долгого перелета в Лос-Анджелес.

Между тем если прислушаться к экспертам, то стоит внимательно следить за действиями Джона Линдси на предварительных выборах во Флориде… Потому что если он хорошо покажет себя здесь, а затем еще лучше в Висконсине, то, по прогнозам экспертов, он может начать искать какую-нибудь более солидную компанию, и это сделает ситуацию еще интереснее.

Если в кампании будут участвовать и Линдси, и Кеннеди, то множество людей, которые еще не вполне определились, за кого им голосовать в этом году, могут быстро изменить свое мнение. И к тому же съезд Демократической партии в Майами в этом июле превратится в нечто вроде недельной оргии секса, насилия и вероломства в зоопарке Бронкса.

Маски при таком раскладе ничего не светит. Бог его знает, кто в конце концов будет выдвинут, но возможные варианты таковы — и к этому надо прибавить воздействие медиаспектакля такого масштаба, — что Никсон может начать подумывать о том, не пропустить ли ему себя через овощерезку Белого дома.

«Встречи проходили без осложнений вплоть до прибытия в полдень в Майами, где активист йиппи[40] Джерри Рубин и еще один человек неоднократно критиковали и прерывали сенатора. Он попытался ответить на обвинения Рубина в том, что когда-то был “ястребом” войны во Вьетнаме. Он признал, что допустил ошибку, как и многие другие сенаторы в те времена, но Рубин не дал ему закончить.

Маски был крайне раздражен препирательствами с Рубином и другим крикуном Питером Шериданом, который сел на поезд в Уэст-Палм-Бич с удостоверением для прессы, по-видимому, полученным от вашингтонского корреспондента Rolling Stone доктора Хантера С. Томпсона».

Miami Herald, 20 февраля 1972 года

Это происшествие не дает мне покоя с тех пор, как вдарило мне промеж глаз утром одного мирного воскресенья несколько недель тому назад, когда я сидел на веранде отдела политики в «Роял Бискейн». Я нарезал грейпфрут и потягивал чашечку кофе, просматривая политическую страницу Herald, когда вдруг увидел свое имя в середине репортажа о поезде «Саншайн спешиал», на котором Эд Маски совершал агитационную поездку из Джексонвилла в Майами.

Несколько телефонных звонков подтвердили, что в этом поезде случилось нечто ужасное и что в этом обвиняют меня. Нью-йоркский репортер, приписанный к лагерю Маски, предупредил, что мне лучше «держаться подальше от них… Они действительно разозлились и изъяли твой пропуск раз и навсегда».

— Замечательно, — сказал я. — Еще один отстой, который я теперь могу с чистой совестью избежать. Но что случилось? Почему они обвиняют меня?

— Господи боже! — воскликнул он. — Этот сумасшедший сукин сын сел в поезд с твоим пропуском и совершенно слетел с катушек. Он выпил с десяток мартини еще до того, как поезд отошел от перрона, а потом начал оскорблять всех подряд. Он зажал в угол какого-то бедного ублюдка из вашингтонской газеты и назвал его грязным коммунячьим педиком… Потом начал толкать его, говоря, что собирается сбросить его с поезда на следующем мосту… Мы не могли поверить в то, что это происходит на самом деле. Он напугал одного из телевизионщиков так, что тот заперся в туалете и просидел там до конца поездки.

— Господи, — сказал я, — но никто же не подумал, что это на самом деле был я, правда?

— Черт возьми, как раз так все и подумали, — ответил он. — Единственными, кто знал, как ты выглядишь, были я и… (он назвал нескольких журналистов, чьи имена не должны быть здесь упомянуты). Но все остальные просто смотрели на его пропуск, и очень скоро по всему поезду вплоть до вагона Маски разлетелся слух, что какой-то бандит по имени Томпсон из какого-то Rolling Stone рвет поезд на части. Они хотели отправить Рози Гриера, чтобы он разобрался с тобой, но Дик Стюарт (пресс-секретарь Маски) сказал, что это будет плохо выглядеть, если 140-килограммовый телохранитель изобьет журналиста в поезде избирательной кампании.

— Это нормальный ход мысли для человека Маски, — заметил я. — Они все сделали не так, но зачем же подливать масла в огонь, избивая репортера?

Он рассмеялся.

— На самом деле, — продолжил он, — пронесся слух, будто ты перебрал с ЛСД и пошел вразнос, что ты просто не мог контролировать себя.

— Что ты имеешь в виду, говоря «ты»? — спросил я. — Меня даже не было на этом проклятом поезде! Люди Маски специально не разбудили меня в Уэст-Палм-Бич. Им не понравилось, как я вел себя за день до этого. Мой друг из газеты Флоридского университета сказал, что слышал, как они говорили об этом внизу в вестибюле, когда проверяли список прессы и будили всех остальных.

— Да, я слышал кое-какие из этих разговоров, — сказал он. — Кто-то говорил, что ты кажешься очень негативно настроенным.

— И это правда, — сказал я. — Это был один из самых унизительных политических опытов, которым я когда-либо подвергался.

— Это именно то, что сказали люди Маски о твоем друге, — ответил он. — Оскорблять журналистов — это одно, в конце концов, мы все уже привыкли к этому, но примерно на полпути к Майами я видел, как он потянулся к бару и стащил со стойки целую бутылку джина. Потом он начал блуждать из вагона в вагон, пить из горла и клеиться к этим бедным чертовым девочкам. Вот когда все это действительно стало выглядеть хреново.

— Каким еще девочкам? — спросил я.

— Да к тем самым, в красных, белых и синих шортиках, — ответил он. — К этим «волонтерам Маски» из Джексонвиллского профессионального колледжа, или как его там…

— Ты имеешь в виду официанток? Тех, в соломенных шляпках?

— Да, — сказал он. — Чирлидерш. Ну, они все перепугались до усрачки, когда твой друг начал лапать их. Как только он заходил в какой-то вагон, девушки мчались в другой конец, чтобы спрятаться за дверью. Но ему иногда удавалось поймать одну из них за руку или за ногу, и он начинал кричать что-то типа: «Теперь я поймал тебя, маленькая красотка! Иди сюда и посиди у папочки на лице!»

— Господи! — воскликнул я. — Почему они просто не высадили его из поезда?

— Как? Не остановишь же скорый посреди дороги из-за одного пьяного пассажира. А что если бы Маски приказал сделать аварийную остановку, а нас бы протаранил грузовой состав? Ни один из кандидатов в президенты не рискнет пойти на такое.

Я уже видел заголовки всех газет от Ки-Уэст до Сиэттла:

АГИТАЦИОННЫЙ ПОЕЗД МАСКИ ПОТЕРПЕЛ КРУШЕНИЕ, ПОГИБЛО 34 ЧЕЛОВЕКА

КАНДИДАТ ОТ ДЕМОКРАТОВ

ОБВИНЯЕТ «БЕЗУМНОГО ЖУРНАЛИСТА»

— Во всяком случае, — продолжил он, — мы опаздывали на тот большой митинг на вокзале в Майами, и ребята Маски решили, что будет лучше просто потерпеть безумного сукина сына, чем устраивать бурную сцену в поезде, полном скучающих репортеров. Господи, да поезд был до отказа набит телевизионщиками, и все они ныли, что Маски не делает ничего, что стоило бы пустить в эфир… — Он засмеялся. — Да, черт возьми, нас всех очень бы порадовала большая драка в поезде. Лично я подыхал со скуки. За всю поездку я не получил ни одной стоящей цитаты для заметки. — Он снова засмеялся. — На самом деле Маски заслужил этого парня. Это, конечно, был настоящий кошмар, но, по крайней мере, он не дал нам заскучать. Никто не уснул, как в пятницу. Черт, да от этого скота некуда было деться! Все, что оставалось, — это ехать дальше и надеяться, что к тебе он не прицепится.

Washington Star и Women's Wear Daily рассказали, по сути, одно и то же: какой-то дикарь сел на поезд в Уэст-Палм-Бич, воспользовавшись добытым мошенническим путем журналистским удостоверением, и устроил беспорядки в вагоне-гостиной — затеял «несколько драк», а потом «накинулся на сенатора», когда поезд прибыл в Майами и Маски вышел на платформу, чтобы произнести речь, которая, как предполагалось, должна была стать кульминацией его триумфальной агитационной поездки.

Именно в тот момент, по сообщениям прессы, как опубликованным в газетах, так и изложенным устно, мой предполагаемый друг, называющий себя Питером Шериданом, распоясался до такой степени, что сенатор Маски вынужден был «резко оборвать его».

Когда «Саншайн спешиал» прибыл в Майами, Шеридан соскочил с поезда, встал на путях у платформы, где выступал Маски, и провел там следующие полчаса, доставляя сенатору массу огорчений своими репликами, вместе с Джерри Рубином, который также появился на станции, чтобы спросить Маски, что заставило его изменить свое отношение к войне во Вьетнаме.

Рубин находился в Майами в течение нескольких недель и часто появлялся на местном телеканале, предупреждая, что «десять тысяч голых хиппи» будут среди тех, кто приедет на национальный съезд Демократической партии в Майами-Бич в июле. «Мы пройдем маршем к месту проведения съезда, — объявил он, — но никакого насилия не будет, по крайней мере, с нашей стороны».

Отвечая на вопросы, касающиеся его присутствия во Флориде, Рубин сказал, что «решил переехать сюда из-за климата» и что зарегистрировался здесь как избиратель-республиканец. Вопреки подозрениям людей Маски Шеридан даже не узнал Рубина, а я не видел его с момента Альтернативного инаугурационного бала, который состоялся как ответ на инаугурацию Никсона в 1969 году.

Когда в ту субботу Рубин появился на вокзале, чтобы извести Маски, сенатор от штата Мэн был, по-видимому, единственным человеком в толпе (кроме Шеридана), который не знал, кто он такой. Его первой реакцией на ругань Рубина было: «Заткнитесь, молодой человек — здесь говорю я».

— Вы ничем не отличаетесь от Никсона, — крикнул Рубин в ответ.

…И именно в этот момент, как свидетельствуют сообщения прессы и отчет из первых рук от Монте Читти из газеты Alligator Флоридского университета, Маски, похоже, потерял равновесие и cвалился с платформы.

Согласно Читти, случилось следующее: «Дебошир потянулся с путей и ухватился одной рукой за штаны Маски, размахивая зажатым в другой руке пустым стаканом из-под мартини, через ограждение вокруг платформы служебного вагона, крича: “Убери-ка свою лживую задницу обратно внутрь и сделай мне еще выпить, ты, бесполезный старый пердун!”»

«Это было действительно нечто, — рассказал мне Читти позже по телефону. — Хулиган продолжал тянуться и хватать Маски за ноги, требуя еще джина… Маски пытался не обращать на него внимания, но тот продолжал цепляться за сенатора, и дело дошло до того, что даже Рубин отступил».

«Дебоширом», конечно, был тот самый алкаш, который терроризировал поезд Маски на всем пути от Палм-Бич, и на нем по-прежнему висел пропуск для прессы, на котором значилось: «Хантер С. Томпсон — Rolling Stone».

Читти и я встретили его накануне ночью, приблизительно в 2:30, в вестибюле «Рамада Инн», где разместилась журналистская тусовка. Мы шли на улицу поискать магазин с сэндвичами, чувствуя себя слегка помятыми и очень голодными… И когда мы проходили мимо ресепшена, там стоял этот огромный монстр с дикими глазами и ревел на ночного портье: «Все это дерьмо цыплячье», и «Все эти педики вокруг подлизываются к Маски», и «Где, черт возьми, человек может хорошо провести время в этом городишке?»

Обычно подобные сцены не производят на меня впечатления, но в этой было что-то особенное — что-то безумное в том, как этот тип разговаривал. Что-то очень знакомое. Я прислушался и узнал интонации Нила Кэссиди: нечто спидово-алкогольно-кислотное — дикое сочетание угрозы, безумия, гениальности и обрывочной логики, которое обрушивается на сознание слушателя разрушительным хаосом.

Это явно не то, что вы ожидаете услышать в вестибюле «Рамада Инн» и тем более в Уэст-Палм-Бич, так что я понял, что нам ничего не остается, кроме как захватить этого типа с собой.

— Не возражаю пойти вместе с вами, — сказал он. — В такой час я готов прошвырнуться с кем угодно.

Пока мы пять или шесть кварталов шагали по теплым полуночным улицам к круглосуточной забегаловке под названием «Медный пенни», Кэссиди объяснил, что только что вышел из тюрьмы. Пятнадцать дней за бродяжничество, и, когда он откинулся сегодня около четырех, так получилось, что он подобрал газету и увидел, что Эд Маски в городе… И так как у него есть друг, который «работает на самом верху» на Большого Эда… ну, он решил, что будет неплохо подчалить к «Рамада Инн» и поздороваться.

Но он не смог найти своего друга. «Только куча педиков из CBS и New York Times, слоняющихся по бару, — сказал он. — Я хотел пообщаться с несколькими уродами из этой толпы, но они сразу исчезли — просто сбежали, как псы. Хотя чего еще ждать от таких людей? Это ж просто куча отстойных любителей лизать задницы, получающих деньги за то, что они зависают с политиками».

* * *

Ну вот… Мне бы хотелось изложить эту историю целиком, но снова подходит срок сдачи работы, и завязанные в этом люди начинают требовать побыстрее заканчивать и погрузиться в политический материал. Точно. Давайте не будем обманывать читателей. Мы обещали им политику, и мы, черт возьми, дадим им политику!

Но для отмазки мне бы хотелось по-быстрому объяснить или хотя бы просто отметить, что, несмотря на массу доказательств обратного, тот урод, с которым мы встретились в холле «Рамада Инн» и который на следующий день напугал до усрачки всех, кто ехал на поезде Маски, был на самом деле отличным человеком с редким чувством юмора, чего, к сожалению, по разным причинам не сумели оценить люди на «Саншайн спешиал».

Но почему он появился там с моим пропуском для прессы? Это длинная и запутанная история, но, как я припоминаю, она как-то связана с тем, что Шеридан убедил меня, будто он был одним из первых адептов Неоамериканской церкви[41], а также с тем, что он бесперебойно выдавал всевозможные любопытные и содержательные истории о своих приключениях в таких местах, как Милбрук, Хог Фарм[42], Ла-Хонда и бильярдная Майка в Сан-Франциско…

Но и этого было бы мало, если бы он не оказался также несомненным аристократом королевства фриков. Вот это не подлежало сомнению. Этот ублюдок был настоящим чертовым психом. От него словно било током, и это чрезвычайно тяжело — видеть собственными глазами человека, который явно отбросил всякую надежду когда-либо вести себя «нормально».

Монте Читти и я провели около пяти часов вместе с Шериданом в ту ночь в Уэст-Палм-Бич, и всюду, куда бы мы ни заходили, от него были одни неприятности. В рок-клубе за углом от «Медного пенни» он поверг администратора в панику, просто подойдя к бару и спросив, может ли он померить его шляпу — мятую старую панаму, которая выглядела так, будто попала к нему из того же благотворительного магазина, где он подцепил свои «левисы» и кубинскую рабочую рубашку.

Когда он попытался померить шляпу, администратор сжался, как сосновая змея, почуяв что-то в тоне голоса Шеридана или, может быть, уловив вибрации, нагнавшие на него такой страх, что я буквально читал в его глазах: «Боже мой — вот оно, начинается. Прыснуть ему в лицо из баллончика с нервно-паралитическим газом прямо сейчас или попозже?»

Все это объясняет произошедшее позже на агитационном поезде Маски, а также то, почему его «друг на самом верху» (позже идентифицированный Women's Wear Daily как Ричи Эванс, одно из главных доверенных лиц Маски во Флориде) не поспешил позаботиться о своем старом приятеле Пите Шеридане, который только что вышел из тюрьмы, где сидел за бродяжничество, и которому негде было спать и у которого не было никакой другой возможности добраться до Майами, кроме как поднять большой палец на дороге и надеяться, что его подвезут.

— К черту все это, — сказал я. — Поедешь с нами на поезде. Это президентский экспресс — скоростной бросок до Майами и куча бесплатного бухла. А почему нет? Любой друг Ричи — это друг Эда, но раз ты не можешь сейчас, посреди ночи, найти Эванса и поскольку поезд отправляется уже через два часа, то, возможно, тебе стоит взять у меня этот маленький оранжевый пропуск для прессы, просто чтобы попасть внутрь.

— Я думаю, ты прав, — сказал он.

— Ну да, — ответил я. — И, кроме того, я заплатил за эту чертову хрень 30 долларов, и все, что я за это получил, — это дюжина пива и самый скучный день в моей жизни.

Он улыбнулся, беря карточку.

— Может быть, мне удастся воспользоваться ею получше, — сказал он.

И он сумел. Он именно так и сделал, и впоследствии другие члены пресс-корпуса кампании очень строго осудили меня за то, что я позволил моей аккредитации попасть в чужие руки. Для большего эффекта были пущены также отвратительные слухи, будто я каким-то образом сговорился с этим монстром Шериданом, а также с Джерри Рубином, чтобы устроить «диверсию» во время заключительного выступления Маски в Майами, и что зверское поведение Шеридана на железнодорожной станции было результатом тщательно спланированного заговора, подготовленного мной, Рубином и международным мозговым трестом йиппи.

Эта версия, по-видимому, выдумана сотрудниками Маски, которые заявили другим журналистам, будто они все это время знали, что я предрасположен к чему-то нехорошему, но они попытались пойти мне навстречу, и теперь посмотрите, что я сделал с ними: посадил на поезд ходячую бомбу!

Подобную версию трудно опровергнуть, потому что люди, участвующие в предвыборной гонке, настолько привыкли к нечестному поведению всех, в том числе и людей из прессы, что им трудно объяснить такое происшествие, как на вокзале Майами, чем-либо, кроме заговора. В конце концов, почему бы еще я мог отдать свою аккредитацию какому-то обезумевшему от пьянства уголовнику-рецидивисту?

Действительно, почему?

На ум сразу приходят несколько причин, но главную из них могут понять только те, кто провел 12 часов на агитационном поезде с Эдом Маски и его людьми, выступающими на всех остановках по всей Центральной Флориде.

Мы покинули Джексонвилл около девяти, после того как Маски обратился к потенциальным избирателям — черным подросткам, приехавшим на станцию на нескольких автобусах, и каким-то дамам средних лет из одного из местных профсоюзов, пришедших туда, чтобы услышать слова сенатора: «Настало время хорошим американцам объединиться и поддержать кого-то, кому они могут доверять, а именно — меня».

Рядом со мной на платформе стоял паренек лет 15, который не выглядел сильно воодушевленным тем, что услышал.

— Скажи, — спросил я. — Что привело тебя сюда в этот утренний час на такое мероприятие?

— Автобус, — ответил он.

После этого мы отправились в Деланд — это примерно двухчасовой перегон, — где Маски обратился к толпе из пары сотен белых подростков, которых отпустили из школы, чтобы они послушали кандидата: «Настало время, когда хорошие американцы объединяются, чтобы поддержать кого-то, кому они могут доверять, а именно — меня».

Затем мы перебрались в Себринг, где собралась лихорадочно возбужденная толпа из примерно 150 пожилых людей, пришедших поприветствовать «человека из штата Мэн» и выслушать его тщательно выверенное послание. Когда поезд прибыл на станцию, Рузвельт Гриер вышел из служебного вагона и попытался воодушевить встречающих несколькими куплетами песни «Пусть солнце светит».

После этого появился сам кандидат, одобрительно кивая в ответ на аплодисменты Гриеру и улыбаясь телевизионным операторам, которых предварительно отправили на сотню метров дальше по путям, чтобы они смогли оказаться впереди поезда, наладить камеры и заснять, как Маски обрушивается на толпу со словами о том, что «настало время для нас, хороших людей…» и т. д. и т. п.

Между тем девчушки Маски, выглядя очень живописно в своих трехцветных довоенного фасона костюмчиках, смешались с толпой. Они произносили одобряющие слова и раздавали красные, белые и синие значки с надписями «Доверяйте Маски» и «Верьте Маски».

Где-то играл оркестр, а главный политический обозреватель какой-то газеты из Австралии вещал в телефон диспетчерской, питая мудростью Маски своих читателей, живущих в сердце Зеленого континента, непосредственно из Апельсинового штата.

К середине дня пассажиры поезда столкнулись с серьезной моральной проблемой: по меньшей мере половина представителей прессы уже давно погрузилась в беспробудное пьянство. Некоторые успели просто отключиться, но большинство сумели просмотреть подготовленный текст речи Большого Эда и сказали: «Черт с ним». Теперь, когда поезд снова побежал на юг, девушки Маски раздавали бутерброды, а О. Б. Макклинтон, «черный ирландец музыки кантри», пытался заманить людей в вагон-гостиную для «хорового пения».

На это ушло время, но в конце концов они собрали толпу. Тогда один из сотрудников Маски, напоминавший типа из колледжа, возглавил действо: он говорил черному ирландцу, что надо играть, подначивал других людей из персонала, и в итоге все запели хором новую песню кампании Большого Эда: «Он получил весь штат Флорида… В его руках…»

В этот самый момент я смотался. Сцена была чисто никсоновская — она так сильно напоминала митинг для поднятия духа в клубе молодого республиканца, что я вспомнил о состоявшемся чуть раньше разговоре с репортером из Атланты.

— Вы знаете, — сказал он, — полдня я не мог понять, что же именно беспокоит меня в этих людях. — Он кивнул в сторону группы аккуратно одетых молодых сотрудников Маски, стоявших в другом конце вагона. — Я освещал множество кампаний демократов, — продолжил он, — но еще никогда не чувствовал себя так некомфортно с этими людьми.

— Я понимаю, что вы имеете в виду, — сказал я.

— Конечно, — сказал он. — Это очевидно — и я наконец-то выяснил причину.

Он усмехнулся и снова посмотрел на людей Маски.

— Вы знаете, в чем дело? — спросил он. — В том, что эти люди ведут себя, как проклятые республиканцы! В этом-то и вся проблема. Я не сразу, но все-таки понял это.

Мало кто из журналистского истеблишмента готов стоять за то, что агрессивная напыщенность, обливание помоями и едва скрытая враждебность со стороны кандидата должны сподвигнуть профессионального репортера на безжалостное возмездие, а что может быть безжалостнее, чем заставить фаворита от демократов прервать выступление, потому что какой-то опасный фрик с пропуском для прессы хватает его за ноги и требует подать ему еще джина?!

Лично я тоже не стал бы отстаивать эту идею, даже если бы вопрос о «возмездии» на самом деле встал передо мной… Я просто не могу выбросить в кровь столько адреналина, чтобы вовлечься в какой-то низкосортный заговор с целью унизить безвредного идиота вроде Эда Маски на вокзале во Флориде[43].

Но это вовсе не говорит о том, что я не готов заинтересоваться каким-то более стильным действом: например, выпустить на волю 50 000 летучих мышей в зале партийного съезда в вечер выдвижения на пост президента Хьюберта Хамфри. Однако я не возлагаю больших надежд на то, что это будет что-то достаточно изобретательное, и большинство людей, способных на нечто подобное, наверняка согласятся со мной, что выдвижение Хьюберта на пост президента уже будет достаточным наказанием само по себе.

Что же касается Маски и его проклятущего глупого поезда, моим единственным желанием при виде сцены с хоровым пением было как можно скорее убраться подальше. И я бы мог втихую смотаться в Майами в пятницу вечером, если бы мы не столкнулись с Дебоширом и не зависли до шести утра субботы. В тот момент все, что меня действительно волновало, — это как на чьих-то колесах рвануть обратно в Майами.

Дебошир согласился, и, так как поезд уезжал уже через два часа, это, очевидно, был самый простой путь. Но специалисты по работе с прессой Маски решили, что мое отношение было слишком негативным и, вероятно, лучше оставить меня спать, что они и сделали, и есть определенная поэтическая справедливость в том, какие последствия имело это решение. Оставив меня в отеле, они невольно устранили единственного человека, который мог бы в поезде держать Дебошира под контролем.

Но, конечно, они понятия не имели, что он присоединится к ним. Никто даже не знал, что Дебошир существует, пока он не появился в вагоне-гостиной с моим пропуском для прессы и не начал крыть всех налево и направо, обозвав, например, корреспондента New York Times Джонни Эппла «уродливым маленьким макаронником».

Согласно рассказу другого репортера, это произошло примерно тогда, когда «люди начали пытаться убраться с его пути». И тогда же, как вспоминает Монте Читти, Дебошир начал заказывать такие штуки, как «тройной “Джин Бак” без бака». С этого момента все покатилось под откос.

Теперь, оглядываясь назад на эту трагедию и имея возможность посмотреть на нее другими глазами, я вижу, что поведение Дебошира на этом поезде было вполне логичным, или, по крайней мере, столь же логичным, сколь и моя собственная, менее агрессивная, но явно негативная реакция на все то же самое днем ранее. Там была очень гнетущая атмосфера — более напряженная, чем в кампаниях других кандидатов, которые я освещал. А я ведь только что завершил рывок по центральной Флориде с Линдси, а до этого был в Нью-Гэмпшире с Макговерном.

Обе эти кампании отличались свободой и легкостью для тех, кто сопровождал их, и, возможно, это объяснялось тем, что оба кандидата были аутсайдерами с уклоном влево… Но в тот момент я особо об этом не думал, потому что единственными другими кандидатами в президенты, с которыми я когда-либо имел дело, были Джин Маккарти и Ричард Никсон в 1968 году. А они настолько сильно отличались друг от друга — левый и правый края обеих партий, — что в предвыборную гонку–1972 я включился, уверенный, что ничего столь впечатляющего, как кампании Никсона и Маккарти в 1968-м, уже не увижу.

Так что непринужденность и неформальная обстановка кампаний Макговерна и Линдси стали для меня приятным сюрпризом, как и путешествие с Маккарти в 1968-м. Правда, они не были столь мощными и захватывающими, но разница была больше в уровне, стиле и личном отношении…

В 1968-м можно было проехать через Манчестер из лесной штаб-квартиры Маккарти в «Вэйфеарер» к мрачной бетонной дыре Никсона в «Холидей Инн» и почувствовать себя так, будто бы вы покинули Беркли ради Пайн-Блафф, штат Арканзас.

Но тогда от Ричарда Никсона, в общем-то, и ожидалось такое дешевое стандартное путешествие: все эти мускулистые среднезападные детективного вида типы в синих костюмах из блестящей синтетики — экс-брокеры из Детройта, экс-спекулянты из Майами, бывшие торговцы автозапчастями из Чикаго. Они вели вперед свое герметичное судно. Никсон появлялся редко, а когда это происходило, никто из прессы не мог подобраться к нему ближе чем на три метра, кроме тех исключительных случаев, когда удавалось договориться об осторожном интервью. Получить назначение освещать кампанию Никсона в 1968-м означало быть приговоренным к шести месяцам заточения в «Холидей Инн».

Мне никогда не приходило в голову, что может быть что-нибудь хуже, чем зависнуть на очередной кампании Никсона, поэтому я был несколько потрясен, когда выяснилось, что путешествовать по Флориде с Эдом Маски еще скучнее и паскуднее, чем сопровождать самого Злобного Дика.

И дело было не во мне, хотя отстойность Маски по общему признанию была очевиднее для тех репортеров, которые могли сравнить его с другими кандидатами, чем для тех бедолаг, которые застряли с ним с самого начала. Возможно, я демонстрировал крайнее проявление «негативного отношения» к «Саншайн спешиал», но, определенно, я не был единственным. Примерно в середине той бесконечной пятницы я стоял в баре, когда Джуди Михельсон, репортер New York Post, которая только что сопровождала Линдси, подошла с потерянным взглядом и остановилась рядом со мной на мгновение, чтобы воскликнуть: «Мама дорогая! Это что-то совсем не похожее на другую кампанию!»

Я покачал головой, накренившись, когда поезд огибал излучину реки. «Не унывайте, — сказал я. — Это же привилегия — путешествовать на поезде с фаворитом».

Она устало улыбнулась и пошла дальше, унося с собой свою записную книжку.

Вечером того же дня в Уэст-Палм-Бич я слышал, как Дик Стаут из Newsweek говорил пресс-секретарю Маски, что день, проведенный им на «Саншайн спешиал», был «настолько чертовски, позорно плох, что трудно даже подобрать слова, чтобы описать это».

Едва ли не самым худшим в этой поездке было то, что кандидат все время сидел, наглухо закрывшись, в своем личном вагоне вместе с передвижным зоопарком местных партийных воротил. До предварительных выборов в Нью-Гэмпшире оставались еще две недели, и Маски по-прежнему жадно реализовывал свою тупиковую стратегию по привлечению «могущественных демократов» в каждом штате, который он посещал. Видимо, он считал, что стоит ему заручиться поддержкой партийных боссов, и они автоматически привлекут к нему голоса избирателей. (К тому времени, когда дело дошло до Нью-Гэмпшира, Маски перетянул на свою сторону почти всех демократических политиков в стране, чьи имена были известны более чем 100 людям, но это принесло ему не больше пользы, чем нотариально заверенное одобрение от Мартина Бормана.) Через неделю, когда он пришел к финишу во Флориде четвертым, один рыбный магнат в Каире, штат Иллинойс, объявил, что он и сенатор США Гарольд Хьюз из Айовы собираются продвигать на рынок «Мишени Маски» для игры в дартс. По словам этого человека, Хьюз даже собирался присутствовать в Каире на церемонии открытия производства, но сенатор был уже не в состоянии путешествовать без сделанных на заказ утяжеляющих поясов.

Результаты голосования в Нью-Гэмпшире[44] вдарили по Маски, как взорвавшееся переднее колесо, но во Флориде взлетела на воздух коробка передач. В Иллинойсе Большой Эд выживет, независимо от результата, но ему еще предстоит отправиться в Висконсин, где его может спасти только победа над Хамфри, а его шансы на нее там, на домашней площадке Хьюба, крайне невысоки. Последний опрос Гэллапа, опубликованный накануне предварительных выборов в Иллинойсе, но сделанный на основе общенационального опроса, предпринятого до голосования в Нью-Гэмпшире, показал, что Хамфри впервые опережает Маски. В февральском опросе Маски вел, имея 35 процентов против 32-х… Но через месяц Хьюб набрал уже 35 процентов, а Маски за 30 дней потерял семь очков, опустившись до 28 процентов.

Почти все обозреватели СМИ сходятся в том, что Висконсин — это «проблемное место», особенно для Маски и мэра Нью-Йорка Джона Линдси, которого здорово тряхнуло во Флориде, когда его медиаблиц, по-видимому, не оказал никакого воздействия на избирателей. Линдси потратил там почти полмиллиона долларов, но прихромал к финишу лишь пятым с 7 процентами голосов — всего на одно очко впереди Макговерна, который потратил меньше 100 000 долларов.

Однако два главных флоридских неудачника не попали в списки, опубликованные по результатам выборов. Это были Дэвид Гарт, телевизионный медиагуру Линдси, и Роберт Скуайер, чья телевизионная кампания Маски оказалась настолько провальной, что некоторые из главных советников сенатора начали открыто поносить его перед пораженными журналистами, которые едва успели отправить свои истории в печать, как в национальной штаб-квартире Маски объявили, что уже со вчерашнего дня начат показ совершенно новых телевизионных рекламных роликов.

Но к тому времени ущерб уже был нанесен. Я не видел новых роликов, но те, что снял Скуайер, определенно выглядели немного странно. В них Маски говорил чрезвычайно медленно и представал человеком, который, судя по всему, полжизни боролся с каким-то ужасным дефектом речи, а в результате подсел на депрессанты или даже на герыч. В первый раз я услышал ролик Маски по радио, когда ехал из Ки-Бискейн через дамбу Рикенбакер, и, честно говоря, подумал, что это новая запись комического дуэта Чича и Чонга. Это был голос человека, который по пути в студию закинулся примерно 12 капсулами барбитурата, — очень забавная реклама.

Что бы ни показали предварительные выборы во Флориде, они продемонстрировали определенный перекос во влиянии медиа на политику. Несмотря на все, что случилось здесь с Линдси и Маски, очень скоро может оказаться правдой, что все, что вам нужно сделать, чтобы стать президентом США, — это «привлекательно» выглядеть на телеэкране и иметь достаточно денег, чтобы нанять специалиста по работе со СМИ. Только дурак будет оспаривать очевидное: если вы хотите продать себя нации телевизионных наркоманов, то, разумеется, вы не можете игнорировать посредника… Но голосование во Флориде, по крайней мере, напомнило многим людям о том, что посредник является лишь инструментом, а не волшебником. Другими словами, если вы хотите быть президентом США и вы признаны «привлекательным», то, отдавая свои денежки специалисту по работе со СМИ, вы все-таки должны подумать еще об одной вещи — нанимаете вы стоящего специалиста или растяпу… И определенно вам лучше не принимать барбитураты, если вы собираетесь в студию.

Позже в марте

Вопли банши[45] во Флориде… Появление Манкевича… Трудные времена для «человека из штата Мэн»… Сила южан и ад кромешный для Джорджа Уоллеса… Хьюб выскальзывает из мрака… Страх и отвращение среди левых демократов…

В понедельник утром, за день до предварительных выборов во Флориде, я прилетел в Майами с Фрэнком Манкевичем, который руководил кампанией Макговерна.

Мы приземлились на взлетно-посадочной полосе на скорости чуть больше 300 км/ч при сильном боковом ветре, подпрыгивая сначала на левом колесе, а затем — около сотни метров — на правом, но в конце концов после долгой тряски подрулили к главному терминалу международного аэропорта Майами.

Ничего серьезного. Правда, моя «Кровавая Мэри» расплескалась по всему понедельничному номеру Washington Post, который лежал на подлокотнике. Я решил сделать вид, что не заметил этого, и посмотрел на Манкевича, сидящего рядом со мной, но он все еще мирно похрапывал. Я пихнул его в бок. «Приехали, — сказал я. — Да здравствует хорошая жизнь! Какое у нас расписание?»

Тут он окончательно проснулся и взглянул на часы. «Я должен выступить где-то с речью, — сказал он. — Еще я должен встретиться с Ширли Маклейн. Где телефон? Мне надо сделать несколько звонков».

Вскоре мы уже шагали по коридору в сторону большого кругового транспортера, чтобы забрать свой багаж. Правда, у Манкевича багажа не было: он уже научился путешествовать налегке. Вся его кладь состояла из одной небольшой холщовой сумки, которая выглядела как увеличенного размера набор для бритья.

Мой собственный джентльменский набор — две огромные кожаные сумки и телефакс Xerox, упакованный в стекловолокно чемоданчика «Самсонит», — должен был вот-вот выехать на ленту транспортера. Я, как правило, езжу груженый, но не по какой-то уважительной причине, а просто потому, что так и не познал секреты мастерства.

— Меня ожидает автомобиль, — сказал я. — Прекрасный бронзово-золотистый кабриолет. Тебя подвезти?

— Пожалуй, — сказал он. — Но сначала мне надо сделать несколько звонков. Ты иди вперед, получай свой автомобиль и весь этот чертов багаж, а потом встретимся у главного входа.

Я кивнул и поспешил к стойке проката автомобилей. Она была метрах в 40 от телефона-автомата, у которого Манкевич уже приступил к звонкам с пригоршней десятицентовиков и маленьким блокнотом в руке. Он успел переговорить по крайней мере с шестью людьми и сделал записей на целую страницу, прежде чем прибыли мои сумки… А к тому времени, как я начал спорить с женщиной из проката автомобилей, по лицу Манкевича уже было видно, что у него все под контролем.

Я был впечатлен этим шоу эффективности. Передо мной стоял главный организатор, главный стратег и главный мозговой центр кампании Макговерна в одном лице — невысокий, помятый маленький человечек, похожий на оставшегося без работы торговца подержанными автомобилями, и именно он координировал все действия Макговерна на предварительных выборах во Флориде из телефона-автомата в аэропорту Майами.

Манкевич, 47-летний адвокат из Лос-Анджелеса, возглавлял Корпус мира, прежде чем стать пресс-секретарем Бобби Кеннеди в 1968 году, а затем занимал разные должности, пока в прошлом году не началась кампания Макговерна. Некоторое время он был пресс-секретарем, затем его называли руководителем кампании, но теперь он, кажется, предпочитает титул директора. Но название едва ли имеет значение, потому что на самом деле он стал альтер эго Джорджа Макговерна. Есть люди, которые предпочитают говорить, и они становятся фронтменами. А Фрэнк Манкевич стал для Макговерна тем же, чем Джон Митчелл для Никсона, — человеком, который стоит за спиной, его тенью.

За две недели до голосования в Нью-Гэмпшире Манкевич рассказывал своим друзьям, что ожидает от Макговерна 38 процентов голосов. Это было задолго до печально известной «сцены провала» Эда Маски на платформе грузовика напротив Манчестерского профсоюзного центра.

Когда Фрэнк высказал это своим друзьям из вашингтонского журналистского истеблишмента, они решили, что он просто делает свою работу — пытается одурачить прессу, надеясь в последнюю минуту вызвать всплеск интереса к Макговерну, единственному кандидату в предвыборной гонке–72, который может рассчитывать на поддержку бывших сторонников Кеннеди.

Кроме того, до начала работы на Макговерна Манкевич был политическим обозревателем Washington Post, и его бывшие коллеги не хотели дискредитировать его, публикуя глупости, которые он говорит. Журналисты, как и богачи, имеют обыкновение защищать людей своего круга и даже тех, кто уходит из него, ввязываясь в безнадежные предприятия.

Таким образом утром 8 марта, когда окончательный подсчет голосов в Нью-Гэмпшире показал, что Макговерн набрал 37,5 процента, а «фаворит» Эд Маски — только 46 процентов, Фрэнк Манкевич был моментально возведен в ранг «светила».

Нью-Гэмпшир в 1972-м тряхнул Маски так же жестоко, как в 1968-м прокатил Линдона Джонсона. Маски проклял прессу и поспешил вниз, во Флориду, правда, еще выступая как чемпион и напоминая всем и каждому, что он в конце-то концов победил в Нью-Гэмпшире.

До боли напоминает Линдона Джонсона — тот побил Маккарти почти на 20 пунктов, а затем, четыре недели спустя, в штате Висконсин покинул гонку накануне следующих предварительных выборов.

Но у Маски была всего одна неделя до Флориды, и ему уже ничего не оставалось, кроме как решиться на то, что его сотрудники назвали «блицкригом последней минуты». Он ломанулся на улицы, пожимая всем руки и наводняя штат значками, флайерами и листовками с призывами: «Доверяйте Маски», «Верьте Маски» и «Маски говорит по делу»…

Когда Большой Эд прибыл во Флориду, он выглядел и вел себя, как надломленный человек. Наблюдая за ним, я вспомнил выражение обреченности на лице Флойда Паттерсона, когда он проходил взвешивание для своего повторного матча за звание чемпиона с Сонни Листоном в Лас-Вегасе. Паттерсон был настолько явно сломлен, что я не смог поднять ставку на него — при любых раскладах — среди сотни или около того ветеранов спортивной журналистики, сидевших на местах вокруг ринга в вечер боя.

Я сидел рядом с Роки Марчиано в первом ряду и как раз перед началом боя купил два высоких бумажных стакана пива, потому что не хотел толкаться в очереди, когда начнется бой.

«Два?» — спросил Марчиано с усмешкой.

Я пожал плечами и успел быстро выпить первый стакан, пока Флойд вышел из своего угла и обратился в воск при первом же ударе Листона. До конца первого раунда еще оставалась минута, Листон снова начал колотить его, и Паттерсон рухнул на пол под счет рефери. Бой закончился, прежде чем я начал второй стакан.

Маски проделал во Флориде тот же самый путь, как и предсказывал Манкевич 48 часами ранее в гостиной своего пригородного дома в Вашингтоне. «С Маски уже покончено, — сказал он тогда. — У него нет базы. Никто на самом деле не выступает за Маски. Они просто поддерживают фаворита — человека, который утверждает, что он единственный, кто может побить Никсона, но даже сам Маски больше не верит в это. Он не сумел получить большинство голосов демократов даже в Нью-Гэмпшире, на его собственной территории».

На следующее утро, на борту самолета, летящего из Вашингтона в Майами, я попытался добиться от Манкевича еще каких-нибудь прозрений, предложив поставить 100 долларов на то, что Маски не придет даже вторым. Я видел его на третьем месте — чуть-чуть впереди Джексона, затем Уоллес, Хьюб и Линдси, обошедший Макговерна с 11 процентами против девяти. (Этот прогноз был сделан прежде, чем я увидел финальные убогие выступления Макговерна и Линдси в понедельник вечером. Макговерн выступал в Университете Майами, а Линдси с Чарльзом Эверсом — в церкви для черных в северном Майами. Ближе к ночи в понедельник, за семь часов до открытия избирательных участков, я уже считал, что они оба могут финишировать за Ширли Чисхолм… И почти так и произошло: Линдси получил что-то около 7 процентов голосов, Макговерн — примерно 6 процентов, а Чисхолм — 4 процента, в то время как Джордж Уоллес отправился домой с 42 процентами, а следом с большим отрывом шли Хамфри с его 18,5 процента, Джексон с 12,5 процента и… Маски с 9 процентами.)

Когда завтра вы пойдете голосовать, помните, что весь этот день глаза Америки будут устремлены на вас. Америка смотрит на вас, и она не отведет своего взгляда.

Сенатор Джордж Макговерн на митинге в Университете Майами вечером накануне предварительных выборов во Флориде

Вашу мать!.. Cнаружи идет невероятный ливень: он обрушился внезапно и залил все вокруг. Капли дождя молотят по бетону в моем внутреннем дворике примерно в десяти метрах от пишущей машинки. Потоки воды хлещут на поверхность бассейна с подсвеченной водой… Дождь заливает крыльцо и треплет в теплом ночном воздухе листья пальм.

Позади меня на кровати мой водонепроницаемый Sony вещает: «Сейчас в Майами 5:28…» И тут же раздается хриплый вопль Рода Стюарта: «Мама, неужели ты не признаешь своего сына?..»

За шумом дождя я слышу, как морские волны накатывают на песок. Все это будит во мне странные, обрывочные воспоминания…

«Мама, неужели ты не узнаешь меня сейчас?..»

Ветер, дождь, прибой. Пальмы, клонящиеся на ветру, жесткий фанк-блюз по радио, литровая бутылка виски на буфете… Какие-то шаги снаружи? Высокие каблуки цокают под дождем по мостовой?

Продолжай печатать… Но я не могу сосредоточиться на этом занятии. Я продолжаю ждать, что вот-вот за мой спиной зеркальная дверь распахнется настежь, и я повернусь и увижу Сэди Томпсон[46], стоящую позади меня, промокшую до нитки… Она улыбается, склоняется через мое плечо посмотреть, что я наваял за сегодняшнюю ночь… Затем тихо смеется, наклоняясь еще ниже… Мокрая грудь у моей шеи, аромат духов… И теперь по радио: «Дикие лошади… Мы оседлаем их в один прекрасный день…»

Прекрасно. Держись на этой волне. Не отступай. Сохраняй эту фантазию в своем воображении и старайся не замечать, что небо снаружи светлеет. Занимается рассвет, и через пять часов мне предстоит лететь в Масатлан ради одного обвиняемого в употреблении наркотиков, который скрывается от правосудия. Жизнь становится все сложнее. После Масатлана нужно быстро вернуться в Сан-Франциско и подготовить все, что я тут написал, к печати, а затем отправиться в Висконсин вести хронику следующего акта этой саги отстоя и предательств, называемой «предвыборной гонкой».

* * *

Следующие предварительные выборы Демократической партии пройдут в Висконсине. В них примут участие шесть серьезных кандидатов, которые гоняют по штату на зафрахтованных самолетах и тратят по десять штук в день на возможность пудрить мозги местному населению. Скучные выступления на завтрак, еще более тоскливые речи на обед и чушь под соусом на ужин.

Доколе, о господи, доколе? Чем это закончится? Единственная потенциальная польза этой жалкой кампании может заключаться в том, что она приведет Демократическую партию к самоуничтожению.

Многие люди всерьез обеспокоены этой перспективой, но только не я. Я никогда не был слишком партийным человеком и, чем больше узнаю о реалиях национальной политики, тем больше убеждаюсь в том, что Демократическая партия — это атавизм, скорее препятствие, чем средство передвижения, и в американской политике ничего не изменится, пока с Демократической партией не будет покончено.

Это фальшивая альтернатива политике Никсона: банда дряхлых кровососов, таких как Джордж Мини, Хьюберт Хамфри, мэр Дейли, Скуп Джексон, Эд Маски, Фрэнк Риццо и суперкоп — мэр Филадельфии.

Джордж Макговерн тоже демократ, и я должен бы сочувствовать его одержимости, которая заставляет его думать, что он сумеет заставить это стадо продажных свиней обратиться к свету и сделать его своим лидером… Но, понаблюдав за выступлениями Макговерна на двух предварительных выборах, я пришел к выводу, что ему лучше остаться в сенате, где его болезненная искренность не только заслуживает более высокой оценки, но и гораздо более эффективна, чем тогда, когда он проводит общенациональную агитацию.

Его удивительная недавняя победа в Нью-Гэмпшире была не столько триумфом, сколько побочным результатом невероятного головотяпства Маски. Но при ближайшем рассмотрении он очень симпатичный и убедительный человек, что отличает его от Большого Эда, который на экране телевизора или на другом конце переполненного зала смотрится хорошо, но от которого отворачиваются почти все, кто имел несчастье пообщаться с ним ближе.

Другим ключевым фактором в Нью-Гэмпшире стало то, что Макговерну нужно было набрать всего 33,007 голосов, чтобы добиться психологической победы над конкурентами, и с его показателями в 37 процентов против 46 процентов Маски ему это удалось. А все благодаря тому, что в Нью-Гэмпшире Макговерн мог вести кампанию в формате городских встреч и личного общения, а именно так он выглядит наиболее убедительно. Но в крупных штатах — таких, как Калифорния, Пенсильвания, Иллинойс или даже Висконсин — это будет невозможно. (Один только Чикаго пошлет на съезд Демократической партии 80 делегатов против 20, отправленных в Нью-Гэмпшир… И во Флориде Макговерну удалось набрать более 75 000 голосов избирателей, но он финишировал только шестым с удручающими 6 процентами.)

Предварительные выборы в Нью-Гэмпшире — это, пожалуй, единственные важные национальные выборы, на которых такой кандидат, как Макговерн, может по-настоящему показать себя. Большие толпы не принимают, а отвергают его. И ему не хватает чувства драмы — умения выбрать время и создать оркестровку, которая и является главным секретом успеха в американской политике.

Фрэнк Манкевич, похоже, обладает им — и это помогает, но недостаточно. Если в политике складывается ситуация, когда невозможно ничего выиграть, если вы не в состоянии поднять тонус толпы, такой кандидат в президенты, как Макговерн, которому просто не хватает огня, оказывается в крайне невыгодном положении. Во время массового голосования нанесенный в нужный момент словесный контрудар или насмешка могут стоить четырех десятков тщательно выверенных аргументов в пользу своей позиции.

Главная проблема любой демократии заключается в том, что угодники толпы — это, как правило, безмозглые свиньи, которые могут выйти на сцену и воодушевить своих сторонников до оргиастического безумия, а затем вернуться в офис и продать каждого из бедных ублюдков с потрохами по пятаку за штуку. Вероятно, редчайшей формой жизни в американской политике является человек, который может настроить толпу в свою пользу и при этом по-прежнему держать голову высоко поднятой, если предположить, что он с самого начала так ее и держал.

И это опять возвращает нас к проблеме Макговерна. Он, наверное, самый честный крупный политик в Америке. Роберт Кеннеди за несколько лет до смерти назвал его «самым порядочным человеком в сенате». Но это не совсем то же самое, что быть самым лучшим кандидатом на пост президента Соединенных Штатов. Для этого Макговерну нужно было бы обладать по меньшей мере одной из темных извращенных черт Мика Джаггера…

Это не так много, и, возможно, этого никто не заметит на ланче в отеле «Кэпитол хилл» или в коридоре офисного здания сената, но этого совершенно достаточно, чтобы выскочить на сцену перед большой толпой и направить спектакль в нужное русло.

Это может подействовать. Наверное, секрет умения заводить толпу состоит в том, чтобы самому заряжаться от нее. На сегодня единственный кандидат на пост президента, который, кажется, понимает это, — Джордж Уоллес… И это, по крайней мере отчасти, объясняет, почему Бобби Кеннеди был единственным кандидатом, который смог отнять у Уоллеса голоса в 1968-м. Кеннеди, как и Уоллес, умел находить общий язык с людьми на каком-то интуитивном, инстинктивном уровне, который, вероятно, находится одновременно выше и ниже «рациональной политики».

У Макговерна, похоже, отсутствует этот инстинкт. Он не умеет подать себя, а его чувство юмора настолько сдержанно, что многие люди упорно называют его «засохшим».

Может быть, и так — и в этом, возможно, кроется причина, по которой я не могу полностью встать на сторону Джорджа… Хотя он, вероятно, не разделяет мое убеждение, что чувство юмора является основным показателем здравомыслия.

Но кто может сказать наверняка? Юмор — это очень личная вещь. Однажды ночью лет пять назад в Айдахо Майк Солхейм и я сидели у него дома, довольно серьезно рассуждая о Ленни Брюсе[47], когда он вдруг встал и поставил пластинку, и я до сих пор помню, что это было одно из самых потрясающих сатирических выступлений, какие мне только доводилось слышать в жизни. Я смеялся минут 20. Каждая фраза была неподражаема.

— Как эта вещь называется? — спросил я. — Я думал, что слышал у Ленни все, но это что-то невероятное.

— Ты прав, — сказал он. — Но это не Ленни Брюс.

— Ерунда, — сказал я. — Дай посмотреть обложку.

Он улыбнулся и швырнул мне через всю комнату конверт от пластинки. Это оказалась знаменитая прощальная речь в конгрессе генерала Дугласа Макартура, произнесенная в 1952-м.

Помните ее? Там, где «старые солдаты никогда не умирают»? Мой друг Рауль Дюк называет его «одной из десяти лучших мескалиновых записей» в истории.

Я все еще немного переживаю из-за того эпизода. Мы с Солхеймом по-прежнему дружим, но уже не так, как прежде. Эта запись не для всех. Я не рекомендовал бы ее широкой аудитории… И уж в любом случае я не стал бы рекомендовать ее Джорджу Макговерну.

Господи! А ведь я всего-навсего хотел высказать одну-единственную мысль: Макговерн — необычный политик, и по телевизору он производит худшее впечатление, чем при личном общении.

Одной из главных проблем Маски до сих пор было то, что даже собственные сотрудники недолюбливают его. Люди постарше пытаются оправдать это, говоря так: «Эд в эти дни находится под сильным давлением, но он действительно прекрасный парень, если копнуть глубже».

Сотрудники помоложе, очевидно, никогда не имели дела с «настоящим Маски». За редкими исключениями они оправдывают свою натужную преданность этому человеку, говоря: «Я бы не работал на него, если бы он не был единственным демократом, который может победить Никсона».

По крайней мере, так они говорили до закрытия избирательных участков во Флориде. После этого — как только стало очевидно, что Маски не сумел побить даже Скупа Джексона, не говоря уже о Хьюберте Хамфри или Джордже Уоллесе, — он столкнулся лицом к лицу с самым настоящим мятежом, который разгорелся в ночь выборов среди его молодых сотрудников. Даже ветераны были настолько встревожены, что созвали экстренное совещание в штаб-квартире Маски в отеле «Дюпон Плаза» в Майами и решили, что кандидату необходимо кардинально изменить свой имидж.

В течение многих месяцев они пытались продать «человека из штата Мэн» как удобного, умеренного соглашателя, этакого мямлю, который и не мечтает кого-нибудь обидеть, — идеальный «центристский» кандидат, который будет решением всех вопросов для всех людей.

Но избиратели оказались не настолько глупы. Маски подорвался в Нью-Гэмпшире, который сам же считал своим, и после этого отправился во Флориду, где его размазали так, что даже его предвыборный штаб, не в силах сдержаться, рыдал перед телекамерами в танцевальном зале, который до этого весь день рекламировали на рекламном щите «Дюпон Плаза» как место «праздника в честь победы Маски».

Я попал туда как раз после того, как он спустился из своего логова, расположенного на верхних этажах, чтобы утешить толпу и осудить Джорджа Уоллеса перед телекамерами как «демагога худшего сорта» и «угрозу стране, в основе ценностей которой лежат гуманизм, порядочность и прогресс».

Этот взрыв ярости был немедленно интерпретирован местными политиками как камень, брошенный в жителей Флориды, — ведь 42 процента избирателей, считай, назвали простофилями и расистскими свиньями, потому что они проголосовали за Джорджа Уоллеса.

Сенатор от штата Флорида Эд Герни потребовал извинений, но Маски проигнорировал его и вернулся к себе наверх, в прокуренную комнату, где его эксперты уже решили, что единственная надежда заключается в том, чтобы срочно склониться влево. Никакой больше «центристской» чепухи! Они посмотрели в обе стороны и, увидев, что на правом крыле слишком многолюдно, убедили друг друга в том, что «новым образом» Маски будет «либеральная альтернатива Хьюберту Хамфри».

И, кроме того, ни Макговерн, ни Линдси не продемонстрировали там, на левом крыле, особой мощи, так что Большой Эд наверняка куда больше преуспеет, ввязавшись в схватку с этими двумя, чем если бы он сместился вправо и сцепился с Хамфри и Джексоном.

* * *

Роберт Скуайер, советник Маски по работе со СМИ, появился после этого совещания и заявил: «Мы собираемся стереть эту желтую разделительную полосу в середине дороги». Еще один из членов мозгового треста попытался сделать хорошую мину при плохой игре: «Ирония этого поражения, — сказал он, — заключается в том, что оно сделает Маски тем, кем мы все время хотели его сделать… Вопрос только в том, не слишком ли поздно».

Окончательный анализ этой ситуации — итог мучительных раздумий — выдал в комментарии для New York Times безымянный «ключевой советник», который объяснил: «Причина, по которой люди здесь не голосовали за Эда Маски, заключалась в том, что у них не было для этого оснований».

Бац! Реакция кандидата на эту жемчужину мудрости не была зафиксирована, но, предполагаю, он был рад увидеть признаки того, что по крайней мере один из его высокопоставленных советников наконец начал делать успехи в освоении основных двигательных навыков и распознавании сигналов, так что в скором времени он может научиться завязывать себе ботинки.

Но если бы я баллотировался на пост президента Соединенных Штатов и услышал бы нечто подобное от кого-то, кому я плачу тысячу долларов в неделю, я бы сделал так, чтобы этот ублюдок свалился в шахту лифта.

Однако Маски, очевидно, привык к такого рода имбецильным выступлениям со стороны его сотрудников. Судя по всему, это не самые впечатляющие люди. Едва ли не первое, что бросается в глаза в любой штаб-квартире Маски, местной или общенациональной, — это то, что многие из его людей очень жирные. Не просто пухлые, или пузатые, или дряблые, нет, тут налицо серьезные нарушения обмена веществ. Они нуждаются в помощи, когда садятся или вылезают из автомобилей или даже выходят из лифта.

В иных обстоятельствах я бы не стал упоминать об этом по очевидным причинам — человечности, хорошего вкуса, степени уместности и т. д., — но в контексте того, что произошло с Эдом Маски на первых двух предварительных выборах, трудно избавиться от мысли, что, может быть, существует некая зловещая связь между полным провалом его кампании и людьми, которые ее вели.

Еще 15 февраля Эд Маски признавался всеми — даже его политическими противниками — настолько вероятным выдвиженцем на пост президента от Демократической партии, что в предварительных выборах, казалось, даже не было необходимости. Он получил публичное одобрение почти от каждого «громкого имени» в партии, при этом некоторые из них заявили, что поддерживают его лишь потому, что он находится впереди с огромным отрывом и ни у кого больше нет шансов… И это хорошо, говорили они, потому что очень важно, чтобы механизм партии как можно раньше заработал в полную силу на пользу единодушно одобренного кандидата. А Эд Маски, как все они согласились, был единственным демократом, который мог бы побить Никсона в ноябре.

Слух был пущен рано, задолго до Рождества, и к январю он уже дошел до нижнего уровня, в частности до Национальной ассоциации студенческих советов и других организаторов «молодых избирателей», которые внезапно столкнулись с выбором: либо «поднять людей за Маски», либо «парализовать партию очередным из тех проклятых протестных движений, которое в конечном итоге закончится, как и все остальные, и не добьется ничего, кроме гарантированного переизбрания Никсона».

Многие купились на это — особенно те «молодежные лидеры», которые рассматривали самих себя как ведущих игроков мощной и направленной на решение важных вопросов кампании Маски, которая не только сбросит Никсона, но и гарантированно поместит «хорошего парня» прямиком в Белый дом.

В ретроспективе агитационная поездка на «Саншайн спешиал» выглядит еще большим провалом, чем казалось тогда, когда Рубин и Дебошир устроили из прибытия Маски в Майами такое позорище, что местные СМИ посвятили столкновению сенатора с «антивоенными, враждебно настроенными оппонентами» на вокзале почти столько же времени и внимания, сколько всему 36-часовому туру в целом, притом что Маски преодолел почти 650 км и, как заявили в его штаб-квартире, сделал «пять основных заявлений в пяти городах».

Это, вероятно, обошлось почти в 40 000 долларов. Почти 7500 ушло на аренду поезда из пяти вагонов, плюс оплата персонала и специальные расходы на поездку (30 доверенных лиц в течение двух недель тратились в городах, расположенных вдоль маршрута следования, чтобы быть уверенными, что Большой Эд соберет толпы зрителей для телевизионных камер), плюс оплата музыкантов, Рози Гриера и т. д. Полный список расходов, вероятно, приблизит стоимость этого спектакля к 50 000 долларов.

И при всех этих деньгах, потраченном времени и усилиях Маски собрал на остановках в общей сложности меньше 3000 человек, а итогом всего стала катастрофическая кульминация, которая полностью затмила в новостях выступление сенатора и едва не довела его до нервного срыва. В довершение ко всему его «основные заявления», сделанные по пути, были презрительно высмеяны как прессой, так и новостными телеканалами в Нью-Йорке и Вашингтоне.

Одним словом, затея с «Саншайн спешиал» потерпела фиаско. Miami Herald сообщила — в той же статье, где описывался инцидент с Рубином и Дебоширом, — что путешествие Маски в «политику прошлого» было воспринято как провал даже собственными сотрудниками сенатора.

Между тем в том же номере Herald, в непосредственной близости от уродливой саги о «Саншайн спешиал», была размещена фотография ухмыляющегося Джорджа Уоллеса, болтающего с автогонщиком-чемпионом Ричардом Петти на гонке «Дайтона 500», где 98 600 любителей автоспорта прислушались к «нескольким неформальным замечаниям» губернатора, сказавшего, что он просто пришел посмотреть заезд и проведать своего старого друга Дика Петти. При этом Дик Петти имеет на Юге тот же статус супергероя, что и Жан-Клод Килли в стране горных лыж.

Это появление на «Дайтоне 500» не стоило Уоллесу ни цента, но его фотография с Петти, сделанная Associated Press и попавшая в каждую газету во Флориде, принесла ему больше, чем слиток золота весом с него самого… И к этому надо добавить вес 98 600 болельщиков, которые считают, что любой друг Ричарда Петти должен в свободное время сидеть на плечах Господа…

Предварительные выборы во Флориде с участием 11 кандидатов закончены. Джордж Уоллес растоптал всех, получив 42 процента голосов. Эд Маски, некогда национальный фаворит, пришел к финишу только четвертым, набрав 9 процентов, а потом отправился на все телевизионные каналы что-то там рычать насчет того, что такая ужасная вещь никогда бы не произошла, если бы Уоллес не был чудовищем и фанатиком.

По меньшей мере наполовину это правда, что, однако, совершенно не объясняет, почему Маски с треском проиграл во Флориде. А причина заключается в том, что «человек из штата Мэн», который много месяцев назад был одобрен правящим истеблишментом Демократической партии, провел одну из самых глупых и некомпетентных политических кампаний со времен краха Тома Дьюи и избрания Трумэна в 1948 году.

Если бы я был лично заинтересован в успехе Демократической партии, я бы захотел сделать все возможное, чтобы устранить Маски раз и навсегда. Еще одна катастрофа на выборах наверняка оставит его за поворотом. И если все остальные кандидаты от Демократической партии не погибнут внезапно от камнепада до 4 апреля, Маски придется претерпеть очередное жестокое избиение, на этот раз в Висконсине.

Я, вероятно, не единственный человек, который уже решил, что готов оказаться где угодно, только не в штаб-квартире Большого Эда в Милуоки, когда избирательные участки закроются в ночь выборов. Это место, скорее всего, будет пустовать, а все окна заклеют клейкой лентой… Команды телевизионщиков засядут за опрокинутыми столами для пинг-понга, надеясь заснять экс-фаворита с безопасного расстояния, когда он ворвется, чтобы крушить там все, обвиняя в своем шестом месте некий нечестивый союз между Ти-Грейс Аткинсон[48] и судьей Кратером[49]. Нет также никаких оснований полагать, что он воздержится от физического насилия. Ввиду полного краха его мечты и истрепанности нервов он вполне может начать бросаться на людей.

* * *

Будем надеяться, что некоторые из его друзей все же окажутся там, чтобы удержать его от крайностей. Впрочем, все, в чем мы можем быть уверены, — это в том, кого там не будет ни при каких обстоятельствах… Например, там не будет сенатора Гарольда Хьюза, а также сенатора Джона Танни… Как и любого другого из сенаторов, губернаторов, мэров, конгрессменов, профсоюзных лидеров, политологов-либералов, фашиствующих юристов, сотрудников ITT и чрезвычайно влиятельных женщин из Демократического национального комитета, которые публично высказывались в поддержку Большого Эда.

Никого из этих людей не будет там, когда Маски увидит первые результаты висконсинских выборов и впервые ощутит, как гной ударяет ему в голову. В этот момент он сможет рассчитывать только на своих друзей, потому что окажется, что чемодан, полный одобрений, который он повсюду таскал за собой, стоит не больше, чем место в камере хранения местного автовокзала.

Исключением, пожалуй, будет Бирч Бэй. На его лице вообще ничего не отразится. Зачем одному из ближайших друзей и соратников Теда Кеннеди в сенате вдруг запрыгивать на подножку фургона Маски, когда все остальные изо всех сил пытаются изящно соскочить с нее?

Возможно, Бирч просто хороший парень — один из тех простецких, добросердечных «верзил» из Индианы, о которых мы так много слышали. А может, он и Большой Эд — приятели на всю жизнь. Но если так, то Бэй мог бы слегка «подправить» Маски с точки зрения политического высшего света, и тогда результат мог бы быть другим.

Но времена сейчас сложные, и вы не знаете, когда кто-нибудь из ваших лучших друзей захочет по какой-то непонятной причине прихлопнуть вас разорительным иском. Почти все, кто встречается мне в эти дни, нервничают из-за отвратительного положения дел.

Например, растет вероятность того, что кандидатом в президенты от демократов в этом году будет Хьюберт Хамфри — а это значит, что будет очередная кампания Никсона против Хамфри. Такая ситуация может серьезно подействовать мне на нервы. Перед лицом нового кошмара Хамфри я бы предпочел, чтобы лучше уж вообще не было никаких выборов. Шесть месяцев назад, казалось, об этом не могло быть и речи. Но теперь все изменилось.

Фрэнк Манкевич был прав. В течение многих месяцев он говорил всем, кто спрашивал его, что после первых нескольких предварительных выборов гонка демократов сведется к битве Хамфри и Макговерна. Но никто не воспринимал его слова всерьез. Все думали, что он говорит о шансах Хамфри просто, чтобы притормозить Маски и тем самым сохранить жизнеспособность Макговерна.

Но, очевидно, он был серьезен с самого начала. На Хамфри ставят букмекеры в Висконсине, а это значит, что с Маски будет покончено, и Хьюберт будет лидировать на всем пути к предварительным выборам в Орегоне и Калифорнии в начале июня.

«Другая» гонка в Висконсине проходит между Макговерном и Линдси, и она может высечь гораздо больше искр, чем было до сих пор, если кто-то все-таки верил, что тупоголовые, заправляющие Демократической партией, могут выдвинуть в кандидаты в президенты кого-то из них. Однако есть вероятность, что съезд Демократической партии в этом году может перерасти в нечто, что выйдет из-под контроля. Новые правила выбора делегатов не позволяют руководителям старого стиля, таким, как мэр Дейли, обращаться с делегатами, как с овцами, которых тащат на бойню.

Такой кандидат, как Линдси или Макговерн, мог бы устроить серьезный переполох на зашедшем в тупик съезде, но сейчас все выше становятся шансы на то, что Хьюберт будет впаривать свою задницу чуть не каждому, кто захочет получить от нее кусочек, а затем, уверившись в том, что выдвижение у него, считай, в кармане, прибудет в Майами, где Никсон будет ждать момента, чтобы наброситься на него.

Очередная серия кошмара «Никсон против Хамфри» почти наверняка вызовет восстание «Четвертой партии» и гарантирует Никсону переизбрание, а это значит, что в течение следующих долгих четырех лет очень многих людей будут терзать настоящие церберы.

Но лично я, пожалуй, готов пойти на этот риск. Хьюберт Хамфри — вероломный, безвольный, старый мелкий политикан, которого надо запечатать в чертову бутылку и бросить ее в Японское течение. Идея выдвинуть кандидатуру Хамфри на пост президента снова превращает в посмешище важные понятия, которые слишком долго сейчас перечислять и тем более разъяснять. Да и Хьюберт Хамфри в любом случае не сможет понять, о чем я говорю. Он был свиньей в 1968-м, а теперь он еще хуже. Если Демократическая партия снова выдвинет Хамфри в 1972-м, она получит именно то, чего заслуживает.

Aпрель

Неожиданное поражение в Висконсине… Джаггернаут[50] Макговерна сметает с пути Маски… Хамфри колеблется, Уоллес наступает на пятки… Большой Эд разоблачен как ибогаиновый наркоман… Макговерн приветствует шерифа… Плохие новости из «дома безнадеги»: моджо-безумие в Милуоки, или как нацисты сломили мой дух в ночь выборов… Манкевич прогнозирует победу в первом туре голосования в Майами…

Пасхальное утро в Милуоки, без десяти пять. Рассвет с трудом прорывается сквозь грязноватую дымку над озером Мичиган. Я чувствую восход солнца, но не вижу его, потому что прямо за моим окном на 21-м этаже отеля «Шератон-Шредер» красуется огромная красная неоновая вывеска CITGO, закрывающая мне обзор всего, кроме вывески PABST BREWING CO., находящейся в непосредственной близости справа, и висящих напротив четырех массивных розовых букв YMCA[51].

Озеро где-то там: гигантский водоем, полный яда. В Милуоки все еще можно найти несколько мест, где подают «свежие морепродукты», но их приходится доставлять на самолетах из штата Мэн и с Бермудских островов, упакованными в сухой лед.

Люди по-прежнему ловят в озере Мичиган рыбу, но вы едва ли захотите съесть то, что поймаете. Рыба, питающаяся мусором, человеческим дерьмом и ядовитыми промышленными отходами, как правило, немного странновата на вкус.

Так что говядина и свинина здесь в большой цене. Их готовят по-немецки — с квашеной капустой. Милуоки принадлежит немцам, переселившимся около 30 лет назад в пригороды, и полякам, которые наняты ими, чтобы управлять городом. Немецкий дух здесь очень чувствуется: во всем виден порядок. Даже на совершенно пустых улицах никто не переходит дорогу на красный свет.

Вчера меня едва не задержали рядом с отелем за «нарушение правил уличного движения». Я стоял в толпе на углу Второй и Висконсин, нетерпеливо дожидаясь, когда же смогу перейти улицу. На другой стороне стоял мой неправильно припаркованный «мустанг», и я собирался сесть в него и рвануть на южную сторону на митинг Уоллеса. В конце концов, проторчав на обочине две минуты, притом что улица была совершенно пуста, я подумал: «К черту все это!» — и начал переходить.

Вдруг раздался свисток, и полицейский заорал: «Что, черт возьми, вы делаете?!»

Я продолжал идти, но огляделся вокруг из любопытства, просто чтобы посмотреть, кого собрались задерживать, и понял, что этот человек — я. Именно я был единственным нарушителем… Так что мне пришлось, пожав плечами, вернуться к обочине под взглядами пары десятков ответственных, законопослушных граждан, которые явно не одобряли моей выходки… Сперва нарушил закон, затем был публично окрикнут патрульным — это не то приключение, которое стоит накликать на свою задницу в Милуоки. В добропорядочном германском сознании нет места для вспышек анархии…

(Внезапно радио FM переключилось с музыки и завопило: «Радуйтесь и веселитесь! Он воскресе!» А следом понеслись гимны и песнопения.)

Разумеется. Это пасхальное утро. Где-то в Сирии джанки откатывают камень. По всему миру в очередной раз празднуют символическое рождение Церкви — 2000 лет воздаяния.

Замечательно. Возмездие — штука в принципе трудно осуществимая, но прямо сейчас меня мало волнуют принципы. Мне просто нужно немного хорошей музыки, чтобы продолжать работать. Здесь играет роль время. Через 48 часов избиратели Висконсина пойдут на выборы, а на следующее утро типографские машины начнут печатать № 107 Rolling Stone, который во вторник поступит в продажу в Нью-Йорке и Сан-Франциско, а в четверг — в Бостоне, Вашингтоне и Лос-Анджелесе…

Так что обстановка в Милуоки становится все более напряженной, и все эти дикие вопли про Иисуса по радио меня не успокаивают. (Теперь по приемнику начали передавать проповедь; она звучит как нечто из Церкви последнего дня в Свамптаун, Миссисипи: «Эта женщина, Мария Магдалина, подошла ко гробу и увидела, что он пуст!» — и затем раздается стон органов и крики «Аминь!» на заднем плане…)

* * *

Что?.. Что?

«Я пришел в сенат, чтобы бороться за права человека! Президент Кеннеди работал со мной… Мы сломали обструкционистов…»[52]

На этой неделе в Висконсине никуда не деться от Хьюберта Хамфри. Он вещает всюду: по телевизору, по радио, из громкоговорителей, установленных на грузовиках… А теперь этот гад врывается со своим бредом даже в пасхальные утренние проповеди.

Но это продлилось недолго. Вновь началась проповедь — неомраченная этим грубым 30-секундным вторжением, — и я знаю в своем сердце, что Хьюб не может обходиться без сна, как нас хотят заставить думать. Это всего-навсего кассета доносит до нас в этот час пасхального утра надтреснутый визгливый голос Хьюберта Хамфри.

Я-то точно знаю, что он спит менее чем в 50 м от этой пишущей машинки. Он наверху, в номере 2350, на расстоянии 30 секунд полета ворона, но для меня это путешествие продлилось бы намного дольше. Я мог бы без проблем преодолеть первые 40 м, но едва бы я открыл входную дверь рядом с льдогенератором на 23-м этаже, как мне бы тут же заломили руки за спину люди из Секретной службы.

Появление сотрудников Секретной службы резко изменило обстановку предвыборной гонки. Каждого кандидата теперь круглосуточно охраняют по 10–12 человек.

(Вдруг без предупреждения в проповедь врывается другой голос. Семь часов четыре минуты пасхального утра, и по радио запустили ролик Макговерна, в котором говорится о «мужестве»… Но на этот раз голос звучит так, будто передает срочную новость: «Бобби Кеннеди вернулся, чтобы поддержать нас в разгар этой низкосортной кампании, в которой просто не было бы необходимости, если бы не подлая рука Серхана Серхана[53]… Теперь у нас есть пленка с записью голоса Роберта Кеннеди, сделанная задолго до того, как он получил пулю в голову, и он поддерживает Джорджа Макговерна по радио в Милуоки в это пасхальное утро, четыре года спустя…»)

Об этом особо не говорили в ходе кампании Макговерна. Идея использовать эту запись принадлежала Фрэнку Манкевичу, а он был очень близок к Бобби. Именно Фрэнк был тем, кому пришлось взять себя в руки в то мрачное утро в Лос-Анджелесе и выйти в вестибюль больницы, полной ошеломленных журналистов, чтобы объявить: «Сенатор Кеннеди умер сегодня ночью…»

Использовать эту запись в качестве проплаченной политической рекламы многим кажется неприемлемым — даже тем, кто готов согласиться с предположением Макговерна и Манкевича, что сам Роберт захотел бы поступить именно так.

Может быть. Спорить тут трудно, и сейчас, как никогда, высоки шансы на то, что Роберт Кеннеди счел бы Макговерна самой предпочтительной кандидатурой на выдвижение на пост президента от Демократической партии. Он всегда с трудом переваривал Хьюберта, воспринимая его исключительно как меньшее из зол, и ему бы, вероятно, никогда в голову не пришло, что можно воспринимать всерьез таких продажных ничтожеств, как Маски и Джексон.

Так что, наверное, можно предположить, что, если бы Бобби Кеннеди был жив — и по какой-то причине ушел из политики, — он согласился бы почти со всем, что говорит и отстаивает Макговерн. Хотя бы потому, что почти все это является осторожным продолжением того, что Бобби Кеннеди пытался донести до нас в прерванной кампании 1968 года.

Но если взглянуть на это с другой стороны, то предвыборная кампания демократов 1972 года — это издевательство над памятью обо всем, что Бобби Кеннеди представлял в 1968-м. Едва ли он был бы рад увидеть, что через четыре года после его убийства Демократическая партия обанкротилась по всем фронтам и даже лучшие из ее кандидатов борются за жизнь, пытаясь сделать хорошую мину при плохой игре и выступая на позициях, по существу продиктованных Никсоном и Джорджем Уоллесом.

С сугубо прагматической точки зрения записи с голосом Кеннеди могут сыграть свою роль в этой тоскливой кампании-1972, и, возможно, в конце концов, мы все согласимся с тем, что использовать их было мудро и правильно[54]… Но в то же время всегда найдется несколько скверных неудачников, таких как я, которые испытывают острое чувство потери и впадают в тоску всякий раз, когда слышат этот голос — этот быстрый, носовой ирландский выговор, который врывается в уши, как звуки Let It Bleed[55], вдруг прорезавшие хмурое воскресное утро на волне FM-радиостанции.

Существует странная связь между голосом Бобби Кеннеди и саундом «Роллинг Стоунз»: они были частью одного и того же удивительного времени, того невероятного прорыва конца 1960-х, когда почти все казалось возможным.

Целая эпоха достигла своего апогея 31 марта 1968 года, когда Джонсон выступил по национальному телевидению, объявив, что он не будет баллотироваться на переизбрание, — все, что он отстаивал, накрылось окончательно, и этот уход превратил его в символического экс-чемпиона «старого порядка».

Это походило на свержение с трона злого короля. Никто точно не знал, чего ждать, но мы все понимали: что бы ни случилось, это так или иначе будет продуктом «нового сознания». К маю стало ясно, что следующим президентом будет либо Джин Маккарти, либо Бобби Кеннеди и к Рождеству война будет закончена…

* * *

То, что произошло после этого, — в период с апреля по ноябрь 1968 года — повергло целое поколение политизированных молодых американцев в полный ступор. Никсон возложил всю вину на коммунистическую отраву и сказал, что знает рецепт противоядия, но он так и не понял того, что сам факт его президентства стал результатом сбоя или, по крайней мере, горьким его символом. Трудно даже вспоминать — и еще труднее найти этому объяснение, — каким ужасающим крахом обернулась вторая половина 1968-го.

На самом деле все произошло меньше чем за три месяца. В апреле был убит Мартин Лютер Кинг, в июне — Бобби Кеннеди… После этого в июле Никсона выдвинули кандидатом на пост президента, а в августе демократы отправились в Чикаго для заключительного акта этой пьесы.

Ко Дню труда[56] все было кончено. «Движения» больше не существовало, хотя еще шли какие-то судебные процессы и кое-кто трепыхался. Выбор между Никсоном и Хамфри просто не был выбором в свете того, что уже произошло от Сельмы до Чикаго. После череды всех этих кровавых убийств предложить Хьюберта Хамфри в качестве утешительного приза — это больше походило на умышленное оскорбление, чем на выбор.

Макговерн побеждает. Результаты, полученные Уоллесом, ставят в критическое положение Хамфри. Финиш на четвертом месте потрясает экс-лидера Маски. Линдси покидает гонку.

Milwaukee Journal, 4 апреля 1972 года

Провалы в такие времена случаются запросто. После восьми дней в этой темнице под видом отеля идея полной бесполезности и бессмысленности моей работы представляется абсолютно логичной. Достойный конец для этой тусовки — не только для меня, но и для всех остальных, кто угодил в эту ловушку, особенно для журналистов.

Предварительные выборы в Висконсине закончились. Они подошли к сногсшибательной кульминации несколько часов назад, когда Джордж Макговерн и Джордж Уоллес устроили всем блицкриг.

Результаты стали таким ударом под дых здравому смыслу, что сейчас, когда холодный серый рассвет встает над озером Мичиган — а Хьюберт Хамфри все еще вскрикивает во сне, несмотря на все принятые им успокоительные средства, в своем номере прямо над нами, — никто в Милуоки, включая меня, не может даже претендовать на то, чтобы объяснить, что же на самом деле произошло вчера вечером. В штабе Макговерна, конечно, будут отрицать это, но меньше чем 24 часа назад никто из этих людей не поставил бы и цента на то, что их кандидат финиширует первым. Даже Уоррен Битти, цветущий в своей новой роли одного из самых ценных и восторженных организаторов кампании Макговерна, считал, что максимум, на что может рассчитывать Джордж, — это финишировать с небольшим отрывом вторым.

Неделю назад ставить на то, что Макговерн поднимется выше почетного третьего места, выглядело бы в глазах тех, кто знал расклад, безумием, но к концу последней недели прошел слух, что Джордж набирает обороты и стремительно завоевывает популярность в некоторых городских округах, заселенных рабочими, которые считались электоратом либо Хамфри, либо Маски. Дэвид Бродер из Washington Post, признанный в ходе этой избирательной кампании экспертом, за пять дней до выборов начал гнать волну, предлагая — мне по крайней мере — поставить на то, что Макговерн получит больше чем 30 процентов голосов, а Уоллес — меньше 10.

Как выяснилось, он проиграл обе половины этой ставки — и я намереваюсь поохотиться на ублюдка и вырвать ему все зубы, если он попытается увильнуть от выплаты долга, — но сам тот факт, что Бродер был настолько уверен в силе Макговерна, — это четкий сигнал со стороны профессиональных политиков и газетчиков, которые до этого все время твердили, что ситуация на предварительных выборах в Висконсине безнадежно запутана и никто в здравом уме не будет даже пытаться предсказать исход голосования.

Впрочем, все сошлись на том, что победителем станет Хамфри с почти 30 процентами голосов, Макговерн едва-едва опередит Маски, набрав чуть менее 25 процентов и потеснив того со второго места, а четвертое место отводилось либо Джексону, либо Уоллесу примерно с 10 процентами.

Сам я ставил на то, что Хамфри с трудом опередит Макговерна, набрав 26–27 процентов, Уоллес получит твердое третье место примерно с 20 процентами, а бедный Маски приползет четвертым где-то с 10 процентами против 9 процентов Джексона. Я испытывал сильное искушение развести на легкие деньги Тома Моргана, пресс-секретаря Линдси, который как-то днем в баре отеля «Шредер» вывернул карманы и своими 102 долларами хотел подтвердить собственную убежденность в том, что Линдси может получить от 10 до 15 процентов, но я вынужден был отступить, потому что мне начал нравиться Линдси. Он показался мне самым интересным из всех демократических кандидатов в том смысле, что казался открытым практически для любой идеи… Так что я с сожалением отказался принять ставку Моргана на том основании, что буду чувствовать себя неловко, наживаясь на несчастье Линдси. (Как выяснилось, он получил только 7 процентов и выпал из борьбы…)

Но, собственно, я не об этом хотел здесь написать. По идее я собирался рассказать, что в ночь выборов нас постигло страшное несчастье. Все наши продуманные и просчитанные планы превратились в мусор из-за вычислительных устройств телевизионных сетей, и до наступления ночи ничего не сдвинулось с места.

Когда в восемь часов избирательные участки закрылись, Тим Краус и я все еще сидели сложа руки у письменного стола в нашем номере-люкс отеля «Шератон-Шредер», разрабатывая подробные планы, что бы нам предпринять в ближайшие пять-шесть часов адского напряжения, пока подсчитываются голоса. Надо было дотянуть, по крайней мере, до полуночи, прежде чем появятся первые результаты… А после этого мы были готовы работать хоть до рассвета или даже полудня, если это будет необходимо.

Ведущая статья в воскресном номере Washington Post вторила хору голосов тех 500 или 600 матерых журналистов и политологов, которые собрались здесь, чтобы стать свидетелями «решающего момента» — первых из общегосударственных предварительных выборов, на которых наконец-то предстояло отделить агнцев от козлищ.

После месяца тщательного анализа ситуации, предпринятого лучшими политическими журналистами США, Post, наконец, пришла к выводу, что, во-первых, «предварительные выборы в Висконсине, по-видимому, произведут драматические изменения в битве за выдвижение на пост президента-1972» и, во-вторых, «по мере того как состязание приближается к своей кульминации, сохраняется необычайно высокая степень неопределенности».

Другими словами, никто не имел ни малейшего представления о том, что здесь произойдет, кроме того, что некоторые люди пострадают, а ставки говорили, что наиболее вероятными проигравшими считаются Маски и Линдси. Тот факт, что Линдси почти полностью лишился финансирования, позволял с минимальным риском ставить на то, что в Висконсине он кончит плохо, но Маски — одержавший убедительную победу в штате Иллинойс[57] и этим по меньшей мере частично искупивший свой ужасный провал во Флориде — и в Висконсине теоретически выглядел неплохо… Однако в кампании Маски по-прежнему чувствовалось что-то слабое и болезненное. Вокруг нее витал запах смерти. Он был похож на фермера, больного раком в терминальной стадии, но пытающегося занять деньги под урожай следующего года.

За две недели до выборов опросы показывали, что Маски идет в гонке более или менее вровень с Хамфри и значительно опережает Макговерна, но даже его сотрудники не поверили этому. Они продолжали улыбаться, однако их моральный дух был подорван и уже не подлежал восстановлению после того, как во Флориде Маски созвал совещание на следующий день после предварительных выборов и объявил, что покидает гонку. Им удалось отговорить его, согласившись работать без оплаты вплоть до окончания выборов в Висконсине, но когда слух об отклоненном отзыве кандидата просочился в прессу… Ну, на этом все и кончилось. Никто не опубликовал эту информацию, никто не упомянул о ней по радио и телевидению, но с этого момента единственное, что поддерживало жизнь в кампании Маски, — это беспощадная политическая версия старого театрального правила «Шоу должно продолжаться».

На последней неделе кампании даже сам Маски стал намекать на то, что он знает о своей обреченности. В какой-то момент во время агитационной поездки по городам в долине реки Фокс вблизи Грин-Бэй он впал в публичный психоз и начал говорить что-то о «необходимости чуда»… А потом, когда ощущение упадка уже стало распространяться, как лужа мочи на бетоне, он пригласил журналистов, освещавших кампанию, отпраздновать его 58-й день рождения в небольшом отеле в Грин-Бэй. Но вечеринка оказалась испорчена, когда его жена вмазала куском праздничного торта по физиономии репортера Newsweek Дика Стаута, заявив: «Один дружественный поступок заслуживает другого, а, Дик?»[58]

Утренние новости

Наконец-то нам явлена истина. Я ждал этого всю ночь. Ничего другого не было доступно с того момента, как Уолтер Кронкайт завершил свою передачу вчера вечером в десять, когда уже было ясно, что Макговерн стал победителем, а Джордж Уоллес уверенно занял третье место.

Нельсон Бентон из CBS берет интервью у Уоллеса и спрашивает: «Правда ли, что вы решили скорректировать свои действия?»

Уоллес отвечает ему озадаченной усмешкой. Он никогда не считал нужным искать дружбы со СМИ.

Появляется Хамфри: «Я думаю, что мы проделали здесь хорошую работу, и я с нетерпением жду следующих предварительных выборов — в Индиане, Огайо и Пенсильвании».

Маски направляется в Чикаго для мучительной встречи со своими спонсорами, чтобы решить, останется ли он в гонке. Он уже потратил 1,5 млн долларов, и итогом стал полный провал.

Но новости не помогают. Фрэнк Макги на NBC ведет себя, как алкаш: «Здесь с нами сегодня утром в Висконсине находится победитель — сенатор Проксмайр, а также его прекрасная супруга. (Пауза.) Я сказал Проксмайр? Я имел в виду Макговерн… Конечно… Итак, здесь с нами сегодня утром сенатор Макговерн и его супруга…»

* * *

Где-то около семи вечера в пятницу — за три дня до предварительных выборов в Висконсине — я оставил свой тоскливый люкс в «Шератон-Шредере» и через весь город отправился в штаб-квартиру Макговерна в «Милуоки Инн», комфортабельный, любопытного вида мотель в жилом районе неподалеку от озера Мичиган. Улицы обледенели после снегопада, а у моего прокатного фиолетового «мустанга» не было зимних шин.

Машина оказалась крайне норовистой — настоящая детройтская классика, очевидно, собранная джанки, чтобы преподать всем нам урок. Я снял воздушный фильтр для того, чтобы вручную манипулировать автоматической воздушной заслонкой, но вот исправить нервирующую задержку педали газа не представлялось возможным. Она вела себя совершенно непредсказуемо. На одних светофорах автомобиль трогался нормально, но зато на других застывал с заглохшим двигателем, который, казалось, хотел больше бензина, а потом вдруг делал резкий рывок вперед, словно мул, обезумевший от укуса пчелы.

Каждый красный сигнал светофора грозил катастрофой. Иногда я трогался медленно, вместе с остальным потоком транспорта… Но примерно на каждом третьем светофоре эта чертова бесполезная машина упиралась в течение секунды или около того, как бы давая другим фору, а потом делала скачок и неслась вперед на максимальной скорости, уходя в занос.

К тому времени, как я добрался до «Милуоки Инн», все три полосы движения на Стейт-стрит были в полном моем распоряжении. Каждый, кто не мог держаться на безопасном расстоянии впереди меня, предпочел отстать и тащиться сзади. Я не удивился бы, если бы кто-то записал мой номер, решив, что я опасный пьяница или торчок. Вполне можно было ожидать, что к тому времени, когда я вернусь обратно к машине, каждый коп в Милуоки будет предупрежден и готов схватить меня при первом же появлении.

Я раздумывал об этом, когда вошел в столовую и увидел Фрэнка Манкевича за столиком у задней стены. Когда я подошел к нему, он поднял голову с противной усмешкой и сказал: «А-а, вот и ты. Я удивлен, что у тебя хватило храбрости прийти сюда после того, что ты написал обо мне».

Я уставился на него, пытаясь сосредоточиться. За всеми столиками в радиусе трех метров от нас воцарилось молчание, но единственное, что действительно озаботило меня, — это четыре парня из Секретной службы, которые внезапно набычились за своим столиком, расположенным как раз позади Манкевича и тех, кто ел вместе с ним.

Я быстро шел по проходу, особо не думая ни о чем, кроме того, что хотел спросить у Манкевича, но его громкое обвинение слегка встряхнуло меня. Я вдруг мгновенно осознал, что четыре головореза с проводами в ушах настолько встревожены моим стремительным появлением, что уже готовы сначала избить меня до состояния комы, а уж потом начать задавать вопросы.

Это было мое первое столкновение с Секретной службой. Их не было ни на одних других предварительных выборах, пока не наступил Висконсин, а я не привык работать в ситуации, когда любое резкое движение рядом с кандидатом может означать перелом руки. Им приказали защищать кандидата, и они обучены, как легковозбудимые охранные собаки, реагировать в полную силу при первых же признаках опасности. Ничего не стесняться. Сперва сломать запястье, а затем перейти к ребрам… И если «убийца» окажется просто странно одетым журналистом — ну, это то, что парни из Секретной службы называют «Бывает, блин!». Воспоминания о Серхане Серхане еще слишком свежи, а надежной базы данных потенциальных убийц не существует… Поэтому все, в том числе и журналисты, находятся под подозрением.

Все это пронеслось в моей голове за доли секунды. Я видел, как все это происходит, но мой мозг от слишком большого напряжения засбоил. Сначала машина, теперь это… И, пожалуй, самым тревожным было то, что я никогда не видел Манкевича даже улыбающимся.

Но теперь он смеялся, и телохранители из Секретной службы расслабились. Я попыталась улыбнуться и что-то сказать, но мой мозг все еще был заблокирован на нейтралке.

— Тебе теперь лучше держаться подальше от моего дома, — сказал Манкевич. — Моя жена тебя на дух не переносит.

«Господи, — подумал я. — Что же такое здесь происходит?» Где-то позади меня я услышал голос, воскликнувший: «Эй, шериф! Привет! Шериф!»

Я глянул через плечо посмотреть, кто меня зовет, но все, что я увидел, — это море незнакомых лиц, и все смотрели на меня… Так что я быстро повернулся к Манкевичу, который все еще смеялся.

— Что, черт возьми, ты говоришь? — спросил я. — Что я сделал твоей жене?

Он помолчал, отрезая кусок от лежащих на его тарелке говяжьих ребрышек, а затем снова поднял голову.

— Ты назвал меня помятым маленьким человечком, — сказал он. — Ты пришел ко мне домой и выпил все мое спиртное, а затем сказал, что я помятый маленький человечек, который похож на торговца подержанными автомобилями.

— Шериф! Шериф! — снова этот чертов голос. Он показался мне смутно знакомым, но я не хотел оборачиваться, чтобы снова не увидеть у себя за спиной всех этих людей, уставившихся на меня.

Тут туман начал рассеиваться. Я вдруг понял, что Манкевич шутит — и это, пожалуй, поразило меня больше всего в том, как развивалась эта предвыборная гонка–72. Мысль о том, что кто-то, связанный с информационной кампанией Макговерна, может на самом деле рассмеяться на публике, с трудом умещалась в моей голове. В Нью-Гэмпшире никто даже не улыбался, а во Флориде настроение было таким подавленным, что я чувствовал себя виноватым, просто слоняясь рядом.

Даже Манкевич во Флориде вел себя как человек, которого собираются бить палками по пяткам… Поэтому я был озадачен и даже немного разнервничался, увидев его в Милуоки улыбающимся.

Может, он обкурен? Неужели дошло и до этого?

— Шериф! Шериф!

Я стремительно обернулся, внезапно разозлившись на то, что какой-то кретин издевается надо мной в таких обстоятельствах. К этому моменту я уже забыл, о чем хотел спросить Манкевича. Вечер развивался в стиле Кафки.

— Шериф!

Я посмотрел на стол позади меня, но никто и глазом не моргнул. И тут я почувствовал руку, тычущую мне в бок… Моим первым побуждением было отбить ее хорошим ударом, вмазать сверху так, чтобы покалечить ублюдка… и тут же извиниться: «О! Простите, старина! Наверное, нервы сдали…»

И все к тому и шло, когда вдруг 30 секунд спустя я осознал, что рука у моего пояса и голос, кричащий «Шериф!», принадлежат Джорджу Макговерну. Он сидел прямо позади меня и обедал с женой и некоторыми сотрудниками предвыборного штаба.

Теперь я понял, что здесь делала Секретная служба. Я стоял так близко к Макговерну, что каждый раз, когда оборачивался, чтобы посмотреть, кто вопит «Шериф!», я видел почти каждое лицо в зале, кроме того, что находилось прямо рядом со мной.

Он развернулся в кресле, чтобы пожать мне руку, и улыбка на его лице была улыбкой человека, который только что отмочил действительно замечательную шутку.

— Черт возьми! — выпалил я. — Так это вы!

Я попытался улыбнуться ему в ответ, но мое лицо стянуло, словно резиновое, и я услышал свое бормотание: «Ну… ах… как это выглядит?» Затем быстрее: «Отлично, а? Да, я полагаю так. Это, конечно, определенно выглядит… ах… но какого черта, я думаю, вы и сами все это знаете…»

Он сказал что-то, во что я вообще так и не врубился, но все равно ничего не могло быть в этот момент красноречивее, чем потрясающая улыбка на его лице.

* * *

Наиболее распространенным известным источником ибогаина являются корни Tabernanthe Iboga, вечнозеленого кустарника, произрастающего в Западной Африке. Еще в 1869 году сообщалось, что корни Tabernanthe Iboga эффективны в борьбе со сном и усталостью. Экстракт корней используется туземцами в ритуальных целях; это позволяет им оставаться неподвижными в течение двух дней, одновременно сохраняя живость ума. На протяжении веков он применялся выходцами из Африки, Азии и Южной Америки во время фетишистских и мистических церемоний. В 1905 году общее воздействие от жевания большого количество корней Tabernanthe Iboga было описано так: «Вскоре он пришел в необычайное нервное напряжение; подобное эпилепсии безумие овладело им, он потерял сознание и произносил слова, которые интерпретировались старшими членами группы как имеющие пророческое значение и как доказательство того, что божество вошло в него».

На рубеже веков экстракт ибоги использовался в качестве стимулятора, афродизиака и опьяняющего средства. Это средство доступно в европейских аптеках уже более 30 лет. По большей части воздействие этого препарата изучалось на животных. Например, у кошки внутривенное введение препарата из расчета 2–10 мг/кг вызывало заметное возбуждение, расширение зрачков, слюнотечение и тремор, а также проявление агрессии. Были отмечены реакция тревоги, страх, попытки убежать… В исследованиях на людях при дозе 300 мг перорально у испытуемых отмечаются галлюцинации, изменения в восприятии окружающей среды, в состоянии сознания. Визуальный ряд становится более ярким, часто появляются животные. Ибогаин вызывает состояние гиперсомнии, при которой испытуемый не желает двигаться, открывать глаза, реагировать на окружающее. Поскольку, как представляется, существует обратная зависимость между наличием физических симптомов и богатством психологического опыта, выбор среды является важным фактором. Многие бывают обеспокоены светом или шумами… Доктор Клаудио Наранхо, психотерапевт, изучающий последствия воздействия ибогаина на людей, заявляет: «Я был впечатлен устойчивыми эффектами, возникающими при приеме ибогаина, больше, чем опытами с любым другим препаратом».

Из исследования PharmChem Laboratories,

Пало-Альто, штат Калифорния

* * *

О влиянии ибогаина на ход предвыборной гонки написано не так много, но ближе к предварительным выборам в Висконсине — примерно за неделю до голосования — прошел слух, будто кто-то из советников Маски вызвал какого-то бразильского врача, который начал пичкать кандидата «странным лекарством», о котором никто в журналистском корпусе никогда не слышал.

Давно уже было известно, что Хамфри использует какой-то экзотический стимулятор, известный как «Валлот»… И уже давно шептались, что Маски сидит на чем-то очень тяжелом, но эти разговоры трудно было воспринимать всерьез, пока я не услышал о появлении таинственного бразильского врача. Это был ключ к разгадке.

Я сразу узнал эффект ибогаина — сначала слезливый срыв Маски на платформе грузовика в Нью-Гэмпшире, потом бред и измененное состояние сознания, характеризовавшие его кампанию во Флориде, и, наконец, бешенство, охватившее его в Висконсине.

Не осталось никаких сомнений: «человек из штата Мэн» в качестве последнего средства прибег к огромным дозам ибогаина. Непонятно только одно: когда он начал? Но этого никто не знал, а добиться ответа от самого кандидата я не мог, потому что меня навсегда отстранили от кампании Маски после того инцидента на «Саншайн спешиал» во Флориде… Хотя теперь это происшествие гораздо проще объяснить.

Маски всегда гордился своей способностью справляться с враждебно настроенными оппонентами. Он частенько бросал им вызов, приглашая их на сцену перед толпой зрителей, а затем заставлял бедняг дискутировать с ним под прицелом телевизионных камер.

Но ничего подобного во Флориде не произошло. Когда Дебошир начал хватать его за ноги и орать, требуя добавки джина, Большой Эд рассыпался на куски… И это породило разговоры среди журналистов, знакомых со стилем его кампаний 1968-го и 1970-го годов, что Маски стал сам на себя не похож. Среди прочего было отмечено, что у него появилась манера во время телевизионных интервью дико закатывать глаза, что его мысли стали странно обрывочны и что даже его ближайшие советники не могут предсказать, когда он внезапно впадет в ярость или в коматозную тоску.

Теперь, оглядываясь в прошлое, нетрудно понять, почему Маски свалился с платформы вагона на вокзале Майами. Вот он стоит там — погруженный в ибогаиновое исступление, — и вдруг его окатывает как холодным душем осознание того, что он оказался лицом к лицу с угрюмой толпой и каким-то рычащим безумцем, покушающимся на его ноги, в то время как он пытается объяснить, почему именно за него надо голосовать как за «единственного демократа, который может победить Никсона».

Вполне возможно, учитывая известные эффекты ибогаина, что мозг Маски был почти что парализован галлюцинациями в то время, когда он смотрел на эту толпу и видел ящериц-ядозубов вместо людей, а окончательно его перемкнуло, когда он почувствовал, как что-то большое и, видимо, ужасное цепляется за его ноги.

Мы можем только догадываться об этом, потому что те, кто может знать правду, наотрез отказываются комментировать слухи о катастрофических экспериментах сенатора с ибогаином. Я попытался найти бразильского врача в ночь выборов в Милуоки, но ко времени закрытия избирательных участков его уже давно и след простыл. Один из наемных придурков в штаб-квартире в «Холидей Инн» в Милуоки сказал, что какого-то мужчину со свежими рубцами на голове выволокли в боковую дверь и посадили на автобус в Чикаго, но нам так никогда и не удалось найти подтверждений этому.

* * *

Последней каплей для Маски стали неопубликованные, но тем не менее ставшие известными результаты опроса, проведенного Оливером Куэйлом по приказу сенатора Джексона и местного АФТ — КПП, который показал, что Маски потерял 70 процентов поддержки в Висконсине за двухнедельный период. Согласно опросу Куэйла, бывший фаворит опустился с 39 процентов до 13, в то время как Макговерн почти удвоил свои показатели, поднявшись за тот же период с 12 до 23 процентов, что поставило его впереди Хамфри, который опустился примерно на пять пунктов — до 19 процентов.

Тот же опрос показал, что Джордж Уоллес может рассчитывать на 12 процентов, и это убедило либерального губернатора-демократа Пэта Люси и профсоюзных магнатов в том, что необходимости создавать серьезную силу для нейтрализации угрозы Уоллеса нет. И губернатор, и профсоюзные боссы штата были обеспокоены тем, что Уоллес с шумом ворвался в Висконсин и мешает всем, нарушая планы так же, как он это сделал во Флориде.

По-прежнему трудно понять, почему опросы, политики и особенно такой специалист, как Бродер, так сильно недооценили избирателей Уоллеса. Возможно, угроза антиуоллесовского ответного удара со стороны профсоюзов позволила журналистам думать, что другой Джордж благополучно загнан в угол. «Мозговой трест» крупных профсоюзов Висконсина выдвинул теорию, согласно которой Уоллес добился такого успеха во Флориде, потому что либеральная оппозиция слишком заистерила по поводу него, и он получил в два раза больше голосов, чем должен был, если бы другие кандидаты просто проигнорировали его и занимались своими делами.

Поэтому в Висконсине они решили подставить другую щеку. Они не обращали внимания на встречи Уоллеса с избирателями, которые вечер за вечером собирали переполненные залы в каждом уголке штата. Это было все, что делал Уоллес, если не считать нескольких телевизионных рекламных роликов, но каждая из таких встреч привлекала больше людей, чем залы могли вместить.

Я отправился на одну такую встречу, проходившую в месте под названием «Сербский зал» в южной части Милуоки, «забронированной», как говорили политики, за Маски. «Сербский зал» — большое желтое кирпичное здание, выглядящее как заброшенный спортивный зал, — расположен через улицу от супермаркета Sentry на Оклахома-стрит примерно в 8 км от центра Милуоки. Одна половина зала была отведена под боулинг, а другая представляла собой аудиторию вместимостью около 300 человек.

Встреча в «Сербском зале» была внесена в график Уоллеса буквально в последнюю минуту. В тот вечер главное его мероприятие было запланировано на 19:30 в гораздо большем по размеру зале в Расине, примерно в 80 км к югу… Но один из организаторов его кампании, видимо, решил разогреть его тусовкой в 17:00 в «Сербском зале», несмотря на то, что это было явно рискованно — проводить политический митинг в такое время в районе, где полным-полно польских заводских рабочих, которые в этот час только-только уходят с работы.

Я приехал туда в половине пятого, думая успеть до прихода зрителей и, возможно, поболтать немного в баре с теми, кто придет пораньше… Но в 16:30 зал уже был полон, и в баре было столько народу, что я едва сумел пробиться к стойке, чтобы купить пива. Когда я снова протолкнулся, чтобы заплатить за него, кто-то отпихнул мою руку назад и чей-то голос сказал: «Об этом уже позаботились, дружище, — вы же здесь гость».

Следующие два часа я провел за непринужденной дружеской беседой с шестью «хозяевами», которые прямо сказали мне, что они здесь потому, что считают Джорджа Уоллеса самым значительным человеком в Америке. «Это стоящий парень, — заявил один из них. — Раньше я вообще не интересовался политикой, но Уоллес не такой, как другие. Он не ходит вокруг да около. Он просто бросается вперед и говорит то, что надо».

Это был первый раз, когда я увидел Уоллеса лично. В зале не было сидячих мест, все стояли. Атмосфера наэлектризовалась еще до того, как он начал говорить, а после пяти или шести минут его выступления у меня появилось ощущение, что он каким-то образом начал левитировать и носиться в воздухе над нами. Это напомнило мне концерт Дженис Джоплин. Тем, кто сомневается в притягательности Уоллеса, надо сходить на его выступление. Он завел эту толпу в «Сербском зале» так, будто дергал их всех за ниточки. Люди смеялись, кричали, хлопали друг друга по спинам… Это было выдающееся по своей зажигательности выступление.

* * *

Пристрастие Хамфри к «Валлоту» до сих пор не вызвало никаких дискуссий. Во время кампаний он всегда действовал, как крыса в лихорадке, и единственная разница заключается в том, что теперь он способен выступать 18 часов в день вместо 10. Главное же, что отличает его кампанию-1972 от кампании-1968, — то, что он уже, кажется, не осознает, что его бред не воспринимает всерьез никто, кроме профсоюзных лидеров и чернокожих представителей среднего класса.

Стиль предвыборной агитации Хамфри был удивительно точно описан Дональдом Пфаррером в Milwaukee Journal:

«Когда Хамфри обращается к толпе, он делает две вещи. Во-первых, сначала он дает обещания; но не по “одному обещанию в день”, как сенатор Маски, а по обещанию каждые три минуты, даже по одному или два, для каждого, кто может его услышать. Он утверждает, что его обещания отражают программу социальных преобразований, за которые он будет бороться.

Второе, и более важное, что он делает, — пытается наладить связь с аудиторией. И преуспевает в этом настолько, что “аудитория” — это обычно неверно выбранное слово. Это больше похоже на встречу людей, которые хотят вместе чего-то добиться.

Если вы из Висконсина, он — ваш сосед из Миннесоты, и он скажет вам об этом. Если вы старый, у него есть пожилая мать, живущая в доме престарелых в Гуроне, Южная Дакота. Если вы фермер, он вырос среди таких людей, как вы. Если вы член профсоюза, у него есть профсоюзный билет и он защищает профсоюзы, как никто другой. Если вы черный, он боролся за гражданские права. Если вы молоды, он был учителем и тоже был когда-то молод. Если вы из города, он был мэром. Если вы бедный, он тоже был когда-то бедным и ему пришлось бросить школу.

Затем он идет сквозь толпу, пожимая руки, раздавая автографы и говоря. Иногда он даже слушает. Он общается некоторое время с каждым человеком, глядя ему в глаза и прося его о помощи».

Пфаррер пытался быть объективным и поэтому чуть не проговорился: не меньше половины репортеров, освещающих кампанию Хамфри, считают, что он сдал. Когда Хамфри баллотировался на пост президента четыре года назад, он тоже был продажным дураком, но, по крайней мере, стойким.

Теперь он говорит, как 80-летняя женщина, которая только что открыла для себя стимуляторы. Он созывает пресс-конференцию, чтобы объявить, что в случае своего избрания вернет «всех наших мальчиков из Вьетнама в течение 90 дней», а затем спешит на другой конец города, не умолкая по дороге ни на секунду, чтобы появиться на телешоу и там, потрясая кулаком, призвать каждого американца стоять за президента и «аплодировать» его недавнему решению о возобновлении тяжелых бомбардировок в Северном Вьетнаме.

Хамфри отправляется в «черный» район Милуоки и орошает улицы слезами, сокрушаясь по поводу «трагедии», в которую превратилась жизнь в Америке при Никсоне для «этих красивых маленьких деток», а затем взвивается, когда репортер, освещавший его кампанию во Флориде, напоминает ему о том, что «в Майами вы выступали то как “полевевший” Джордж Уоллес, то как “поправевший” Муссолини».

Хьюберт, кажется, искренне не понимает, почему многие некогда симпатизировавшие ему избиратели больше не верят тому, что он говорит. Он не может понять, почему люди хихикают, когда он на одном дыхании говорит о «политике радости» и «наказании состоятельных жуликов»… И бог его знает, что должно было пронестись в его голове, когда он раскрыл недавний номер Newsweek и обнаружил статью Стюарта Олсопа, где тот цитирует Rolling Stone: «Хьюберт Хамфри — вероломный, безвольный, старый мелкий политикан, которого надо запечатать в чертову бутылку и бросить ее в Японское течение».

Олсоп дал понять, что такой язык ему не по душе. Он назвал это «жестоким», а затем завершил свою колонку, отвергая кандидатуру Хамфри в более вежливых выражениях, чем я, но не менее однозначных. Стюарт и его сумасшедший брат Джозеф, по-видимому, пришли к выводу — вместе почти со всеми другими «видными и влиятельными» вашингтонскими политическими журналистами, — что предварительные выборы Демократической партии превратились в череду бессмысленных стычек, не стоящих освещения.

Но на том уровне, где «формируется общественное мнение», и в Вашингтоне, и в Нью-Йорке почти единодушно считают, что соперником Никсона в 1972-м будет Тед Кеннеди.

Убедительная победа Макговерна в Висконсине была воспринята большинством наблюдателей и представителей прессы, как очередное доказательство того, что в Демократической партии возобладали «экстремисты»: Джордж Макговерн слева и Джордж Уоллес справа, а в центре — пустота.

* * *

Суть проблемы заключается в том, что большинство высокопоставленных общественных деятелей — вместе со всеми этими сенаторами-демократами, конгрессменами, губернаторами, мэрами и другими партийными профи — давным-давно решили, что кандидатом-центристом в 1972-м будет не кто иной, как эта шаровая молния в виде политика от штата Мэн — Эд Маски.

Хамфри тоже рассматривали, но после стопроцентного проигрыша в ноябре быстренько сбросили со счетов. Макговерн даже не рассматривался, а Джордж Уоллес на тот момент еще никому не сообщил, что собирается вступить в борьбу за выдвижение кандидатом от демократов. Так что выбор очень быстро свелся к Маски, который на самом деле был номером один еще со времени его впечатляющей речи, показанной по телевидению в вечер накануне выборов в 1970 году. Она была произнесена в то время, когда партийные профи еще не оправилась от потрясения после Чаппакуиддика[59], который нанес смертельный удар по планам Кеннеди, и они отчаянно метались в поисках другого кандидата. Именно в этот момент «человек из штата Мэн» внезапно выскочил, словно черт из табакерки, как де-факто выразитель позиции партии.

По контрасту с мстительной длинной речью Никсона, которая транслировалась по телевизору из калифорнийского «коровьего дворца»[60] всего несколькими часами ранее, Эд Маски предстал перед зрителями как образец порядочности и мудрости — точно так же хорошо он выглядел в 1968-м по сравнению с Хьюбертом Хамфри. Он был настоящим государственным деятелем, как о нем говорили; обнадеживающей фигурой. К лету 1971-го партийные боссы убедили себя в том, что Эд Маски — «единственный демократ, у которого есть шансы победить Никсона».

Это, разумеется, была чушь. Выставить Маски против Никсона — то же самое что отправить трехпалого ленивца завоевывать территорию росомахи. Большой Эд был адекватным сенатором — или, по крайней мере, казался таковым, пока не начал объяснять свою «ошибку» по войне во Вьетнаме, — но с самого начала было безумием думать, что его можно выставить против тех кровожадных головорезов, которых Никсон и Джон Митчелл могли натравить на него. Они бы заставили его пронзительно визжать, стоя на коленях, ближе к закату в День труда. Если бы я вел кампанию против Маски, я бы заплатил за показ на национальном телевидении некоего анонимного урода, который объявил бы, что 22 года назад он и Эд провели лето, работая проститутками в публичном доме для гомосексуалистов где-нибудь в Северном Вудсе. И все. Этого было бы достаточно.

* * *

— Все, у нас все схвачено.

— Что?

— Да, делегаты у нас есть. Все, что мы должны сейчас делать, — это держаться и не допускать ошибок.

— Ну… Господи, Фрэнк, все это сбивает с толку. На самом деле я звонил, чтобы спросить, принял ли Макговерн какое-то решение, будет он или не будет поддерживать Хамфри, если дело дойдет до этого.

— Не дойдет. Это сейчас не обсуждается. Не думай об этом. Мы победим в первом туре голосования.

— Хм-мм… Ну, я так понимаю, что по-любому нет смысла спрашивать тебя насчет другой вещи…

— Какой именно?

— Ну, о том, что Макговерн займет пост вице-президента в связке с Тедом Кеннеди.

— Что? Я никогда этого не говорил!

— Нет? Ну… Мы, вообще-то, были довольно сильно обкурены…

— Мы?

— Да, Веннер тоже был там. Помнишь? И он совершенно уверен, что именно это ты и сказал. (Пауза.)

— Он уверен, да?

— Да… Но, конечно, мы могли ошибиться. (Пауза.)

— Нет-нет… Подожди минутку. Я помню вопрос… Но, черт возьми, я сказал, что это только лишь предположение.

— Что?

— Ну, насчет Кеннеди. Я думаю, я сказал, что не могу говорить за Джорджа, но по моим ощущениям он не согласится на второе место…

— Ни с кем, кроме Кеннеди, верно? (Пауза.)

— Ну… Да, но это просто мысли вслух. Сенатор считает, что нет никакого смысла даже говорить об этом. (Пауза.) Как я уже сказал, у нас сейчас есть делегаты. Мы победим. Я уверен в этом.

— Хорошо, я надеюсь, что ты окажешься прав. (Пауза.) Но если что-то пойдет не так… Если вы не сможете победить в первом туре и съезд зайдет в тупик… Тогда, если Кеннеди вступит в борьбу, Макговерн мог бы рассмотреть…

— Да-да, я думаю, что такое возможно… Но я же сказал тебе, черт возьми! У нас все схвачено.

— Я понимаю… Но какого черта? Я просто хватаюсь за свободные концы, просто пытаюсь нащупать что-то, чтобы заполнить пустоты, ты же понимаешь, да?

— Да. Я сам так раньше делал. (Пауза.) Слушай, ты себя чувствуешь получше?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну… Может быть, я не должен говорить об этом, но в Висконсине ты выглядел очень неважно.

— Я был болен, Фрэнк, очень болен, и, кроме того, я наглотался антибиотиков. Ко мне в отель каждый день приходили врачи делать уколы.

— Что за уколы?

— Господи, да все, что у них было: пенициллин, B12, кортизон, вытяжка из мха… Врач отеля не готов был пойти на это, поэтому я позвонил в медицинское сообщество и попросил их пройтись по своему списку и найти того, кто не будет со мной спорить. Потребовалось полдня, но они, наконец, прислали ко мне человека со всем, что требовалось… Правда, набирая шприцы, он продолжал качать головой. «Я не знаю, почему вы хотите, чтобы я вколол в вас все эти лекарства, дружище, — сказал он. — Это ни черта не поможет справиться с вашей простудой, но если у вас есть какие-то паразиты в организме, это, разумеется, устроит им настоящий ад». Затем он сделал мне девять уколов. Наличные на бочку. Никаких чеков, никакой квитанции. Я даже не знаю, как его зовут.

— Ну… Может, тебе нужно немного отдохнуть, Хантер. У меня такое чувство, что ты не очень заботишься о своем здоровье.

— Ты прав. Мое здоровье стремительно ухудшается — но до Майами я с этим справлюсь. А потом… Посмотрим, как пойдет. Возможно, я захочу, чтобы меня отправили на принудительное лечение.

Из телефонного разговора с Фрэнком Манкевичем

15 апреля 1972 года

* * *

Большинству будет трудно принять то, что к середине апреля Джордж Макговерн фактически застолбил за собой выдвижение от Демократической партии, тем более что это утверждение исходит от Фрэнка Манкевича, ловкого «политического директора» кампании Макговерна.

Откровенность с прессой — и с кем бы то ни было еще, если на то пошло, — не то качество, которое большинство кандидатов в президенты хотят видеть в своих подчиненных. Опытные профессиональные лжецы пользуются в политике, как и в рекламном бизнесе, большим спросом… И основная функция пресс-секретаря любого кандидата заключается в том, чтобы пресса не получала ничего, кроме «позитивных новостей». В конце концов, нет никакого смысла созывать пресс-конференцию, чтобы объявить, что никто из сотрудников в этом месяце не получит зарплату, потому что трое или четверо ваших крупнейших спонсоров только что позвонили и сказали, что выходят из игры, потеряв надежду на победу.

Если с вами случится что-то подобное, быстро заприте все двери и отправьте пресс-секретаря начать шептать не для печати, что координатор кампании вашего оппонента в Калифорнии только что позвонил и попросился на работу.

Такого рода хитрости — обычное дело в ходе большинства кампаний. Предполагается, что все это понимают — даже журналисты, которым едва удается сохранять невозмутимость, когда они выдают всю эту информацию на первую полосу издания, опровергая предыдущие заявления: СЕНАТОР МЕЙС ОТРИЦАЕТ РАСПРОСТРАНИВШИЕСЯ СЛУХИ, ПРОГНОЗИРУЯ СВОЮ ПОЛНУЮ ПОБЕДУ ВО ВСЕХ ШТАТАХ… А затем следует пояснение:

Человек, которого называли главным аутсайдером нашего времени, сегодня опроверг слухи о том, что почти все, кроме одного из его спонсоров, прекратили финансирование покупки эфирного времени в СМИ и заработной платы сотрудников того, что некоторые наблюдатели называют «безнадежной кампанией». Сенатор Отто «Слим» Мейс, находящийся под следствием по 12 обвинениям в уклонении от уплаты налогов, сообщил журналистам на специальной пресс-конференции, прошедшей в полдень в холле отеля «Эйс», что на самом деле у него «столько денег, что он не знает, «что с ними делать» и что телефон в его штаб-квартире уже несколько дней разрывается от звонков «чрезвычайно важных людей», которые в настоящее время работают на его противника, но хотят уйти от него и начать работать на сенатора Мейса.

«Само собой разумеется, я не могу в данный момент говорить свободно и называть какие-то имена, — объяснил сенатор. — Но я планирую нанять многих из них, после чего мы устремимся вперед, к победе».

* * *

Лучшим примером подобного освещения нынешней кампании были новости из лагеря Маски. В последние недели правда была настолько горькой, что некоторые журналисты изо всех сил старались дать беднягам передышку и не снимать с них больше стружки, чем это было необходимо.

Один из немногих забавных моментов в ходе кампании перед предварительными выборами во Флориде произошел, когда один из руководителей штаба Маски в штате, Крис Харт, появился на встрече с представителями других кандидатов, чтобы объяснить, почему Большой Эд отказывается принять участие в теледебатах. «Мне дали инструкции, — сказал он, — согласно которым сенатор не должен снова оказаться в ситуации, когда ему придется быстро думать».

К вечеру того же дня каждый журналист в Майами смеялся над грубым ляпом Харта, но никто не опубликовал его слова, и ни один из тележурналистов не упомянул об этом в эфире. Даже я не использовал их, хотя услышал об этом в Вашингтоне в то самое время, когда собирал свой багаж, чтобы вернуться во Флориду.

Помню, я подумал, что нужно позвонить Харту и спросить его, на самом ли деле он сказанул такое, но, пока я добрался туда, драйв уже пропал. Маски явно находился в тяжелом положении, а Харт довольно прилично отнесся ко мне, когда я появился в их штаб-квартире, чтобы подписаться на эту ужасную поездку на «Саншайн спешиал»… Поэтому я решил: «Какого черта?! Пусть это покоится с миром».

У других журналистов, возможно, были другие причины не использовать цитату Харта, но сказать наверняка не могу, потому что никогда не спрашивал их об этом. Оглядываясь назад, я думаю, что к тому времени было уже очевидно: кампания Маски обречена, и никто не захотел напрасно мучить уцелевших, поскольку в этом уже не было никакого смысла.

Около недели спустя из окружения Маски просочилась еще одна безобразная история, но и она не попала в печать — или, если попала, то я этого не видел.

Вскоре после обработки бюллетеней в ночь выборов, показавшей, что Маски безнадежно застрял на четвертом месте позади Уоллеса, Хамфри и Джексона, «человек из штата Мэн» созвал экстренное заседание сотрудников и объявил, что покидает гонку. Это вызвало некоторую панику и гнев среди персонала, который в конечном итоге убедил Большого Эда хотя бы взять себя в руки, прежде чем говорить с журналистами. Он согласился на следующий день поиграть в гольф, пока сотрудники его штаба решали, что делать дальше.

Такова была правда, скрытая за историей, широко разошедшейся на следующий день, — историей о том, что Маски решил «полностью сменить свой стиль» и начать говорить, как воинственный либерал, каковым он в глубине души и являлся. Он отправится в Иллинойс и Висконсин, вновь полный энтузиазма… А его сотрудники так довольны этим решением наконец-то «проявить твердость», что согласны работать без оплаты вплоть до самой победной вечеринки в Висконсине.

Где-то через неделю история о попытке Маски покинуть гонку все-таки просочилась в прессу, но эти слухи было не так-то легко подтвердить. Одна из самых неприятных вещей в политике — это ситуация, когда кто-то говорит: «Я могу ответить на ваш вопрос только в том случае, если вы обещаете не публиковать мои слова».

Те, с кем я говорил об истории с Маски, казалось, знали все подробности, но все эти сведения, как они говорили, поступили от «кого-то, кто был на том совещании», и он «безусловно, не может говорить об этом».

Конечно, нет. Только сумасшедший рискнет увольнением с неоплачиваемой работы в штабе Маски за несколько дней до решающих предварительных выборов в Висконсине.

Так что я тоже позволил этой истории пропасть втуне. Не было никакого смысла тратить столько времени на «человека из штата Мэн». Он уже был ходячим политическим трупом в Висконсине, где в очередной раз провально финишировал четвертым, а последние сообщения из Массачусетса и Пенсильвании настолько неутешительны, что, надо думать, попасть на автобус Маски для прессы в эти дни — все равно что запереться в туалете с бешеной собакой.

После очередного бурного противостояния со своим персоналом он решил отказаться от Массачусетса в пользу Макговерна и дать последний бой в Пенсильвании против Хамфри, который никогда не выигрывал предварительные выборы.

Но даже слепая свинья иногда находит желудь, если продолжает рыть носом землю повсюду, и ситуация начинает выглядеть так, как будто пришло время Хьюберта. В Пенсильвании очень много черных избирателей, и Хамфри, вероятно, получит большинство их голосов по причинам, о которых я бы вообще предпочел сейчас не думать.

В любом случае предварительные выборы и в Массачусетсе, и в Пенсильвании пройдут 25 апреля, а это означает, что к тому времени, когда эта статья попадет на прилавки газетных киосков, со всеми ними будет покончено. Так что мы вполне можем позволить себе не вдаваться в лишние подробности[61].

Что бы этот шарлатан ни вколол в меня в Милуоки, похоже, он убил не только паразитов. Передний отдел моего мозга онемел дней на десять, а ноги не держат меня дольше двух-трех минут.

Так что, наверное, сейчас не самое лучшее время говорить, что я склонен думать, будто Манкевич не лгал, когда сказал мне на днях, что Макговерн прибудет в Майами с достаточным количеством делегатов, чтобы выиграть выдвижение в первом туре.

Это выглядит чистым безумием — говорить такое сейчас, тем более для печати, когда Макговерн имеет только 95 из 1508 голосов делегатов, необходимых ему для победы, и когда последний опрос Гэллапа показывает, что он все еще ползет на 5 процентов позади Хамфри, Маски и Уоллеса… Но я подозреваю, что эти цифры не имеют значения.

С Маски покончено. Единственная возможность для него сделать сейчас хоть что-то — это отправиться в Новую Зеландию в длительный отпуск до самого июля и вывести из организма ибогаин, чтобы можно было показаться в Майами, а потом молиться, чтобы съезд зашел в тупик. Тогда он сможет предложить принести его в жертву в качестве «компромиссного кандидата», заключить сделку с Джорджем Уоллесом относительно поста вице-президента, а затем противостоять съезду в связке Маски — Уоллес.

* * *

И это может сработать. Если ничего больше не произойдет, то такая связка получит значительную поддержку от людей вроде меня, которые чувствуют, что единственный способ спасти Демократическую партию — это уничтожить ее. Я попытался объяснить эту концепцию Джорджу Макговерну, но это не та тема, на которую он готов говорить с удовольствием. Макговерн очень обеспокоен тем, что ему может быть отведена роль третьего лишнего, по типу Маккарти, то есть кандидата, портящего шансы наиболее вероятного победителя. Он уже начинал выглядеть таким кандидатом, пока каким-то образом не получил голоса «желтых касок» в Нью-Гэмпшире и не почувствовал первые признаки зарождения коалиции, которая могла бы сделать его серьезным претендентом на победу, а не просто еще одним мучеником.

В Нью-Гэмпшире прозвучал только намек на это, но в Висконсине к нему добавилась решимость, оценить которую в алкогольном хаосе выборной ночи было трудно… Но когда сосчитали голоса и подвели результаты по районам, округам и участкам, достаточно было взглянуть на итоговые таблицы, чтобы понять, что Макговерн победил везде. В Грин-Бэй, 12-й округ, о котором в листе учета говорилось, что он «заселен в основном рабочими бумажного комбината», Макговерн обошел Уоллеса с 32 процентами против 22. В округе Шебойган, еще одном районе «синих воротничков» и заводских рабочих, он получил 40 процентов против 26 у Хамфри и 9 у Уоллеса. А в Гетц-Тауншип, округ Чиппева, он добился поддержки фермеров-лютеран, набрав 52 процента голосов против 14 процентов как у Хамфри, так и у Уоллеса.

За две недели до выборов эксперты утверждали, что Макговерн сможет победить только в одном из девяти избирательных округов штата — в том, где расположен соответственно политически настроенный Висконсинский университет в Мэдисоне. Именно на этот округ рассчитывали также Линдси и Маккарти… Но подсчет голосов с этого участка показал, что результаты там не слишком отличались от других: Макговерн получил 73 процента студенческих голосов, Линдси — семь, Маккарти — менее одного процента, Маски набрал около пяти процентов, а Хамфри — три.

Единственное, что не удалось Макговерну в ходе его прорыва, — это ослабить хватку Хамфри на «черных» участках в Милуоки, где Хьюб вел активную агитацию, приветствуя всех желающих рукопожатием Революционных Братьев по Наркотикам. Это выглядело так, как если бы Никсон размахивал пацификом или Эгню распевал «Вот это по-нашему!» на шоу менестрелей[62].

Но главным потрясением стало то, что Макговерн вырвался вперед и в населенной поляками южной части Милуоки, где Маски рассчитывал победить по крайней мере десять к одному. Ведь, в конце концов, он был первым поляком, который баллотировался на пост президента Соединенных Штатов и вел агитацию в южной части под своей польской фамилией… Но, когда дело пошло наперекосяк, он мог с тем же успехом оказаться арабом, на что людям в таких местах, как «Сербский зал», наплевать.

А это более или менее все объясняет, я думаю. Но если и нет, ну… В любом случае политический анализ никогда не был моим коньком. Все, что я делаю, — это блуждаю вокруг да около и делаю ставки, и это пока что удается мне очень хорошо.

Что касается ставок на то, что Манкевич окажется прав и Макговерн и в самом деле выиграет в первом туре голосования в Майами… Я думаю, мне хотелось бы попытать удачи, и на данном этапе избирательной кампании такое пари, должно быть, довольно легко заключить. Макговерн сейчас является всего лишь одним из кандидатов от Демократической партии, имеющих какие-то шансы на выдвижение… Так что, если кто-то хочет поставить деньги на Маски, Хамфри или Уоллеса, свяжитесь со мной немедленно.

Если Макговерн победит в Калифорнии и Нью-Йорке — а Манкевич говорит, что у них там уже все схвачено, — он отправится в Майами с достаточным количеством делегатов, чтобы подойти очень близко к победе в первом туре. Если нет… Хорошо… Тогда бог знает, какие гнусности и безумие будут твориться в Майами, если им придется торговаться. Но что бы там ни произошло, в этом будет задействован Джордж Уоллес — он уже сказал, что готов пойти вторым в связке с любым кандидатом, который даст ему написать программу партии.

Зайдя в тупик, съезд может оказаться перед выбором: то ли торговаться с Джорджем Уоллесом, то ли попытаться задействовать Теда Кеннеди, чтобы спасти партию. Как в такой ситуации поведет себя Кеннеди, сейчас не угадаешь… Но стоит отметить, что есть только один кандидат, который, предположительно, задумывался о том, чтобы пойти вторым в связке с Кеннеди, и это Джордж Макговерн. А он является единственным кандидатом, которого Тед Кеннеди, вероятно, был бы рад выручить в Майами-Бич.

* * *

Я испытываю легкое отчаяние из-за невозможности убраться из этого отеля. Восемь дней в «Шератон-Шредере» — все равно что три месяца в тюрьме округа Кук. Этим местом управляют старые немцы. Весь персонал отеля немецкий. Большинство из них говорит на достаточно сносном английском, который, однако, звучит как-то угрожающе… И на этой неделе они особенно исполнены ненависти, потому что отель был только что продан и весь персонал, похоже, думает, что они будут уволены, как только уберется восвояси толпа прибывших на выборы.

Таким образом, они делают все возможное для того, чтобы никто из тех, кому выпало несчастье угодить сюда на этой неделе, никогда не забыл этого. Радиаторы в номерах неуправляемы, ванные комнаты не просыхают, лифты ломаются каждый вечер, телефон может неожиданно просто так зазвонить посреди ночи, кафе почти всегда закрыто, и примерно за три дня до выборов в баре закончилось пиво. Менеджер объяснил, что «товарный запас капут» — после того, как было распродано все, что имелось в наличии, в том числе вся выпивка и почти все, что значилось в меню, кроме таких лакомств, как обычная и квашеная капуста. От первой волны жалобщиков менеджер с шипением отмахнулся, но после двух дней и ночей этого прусского безумия на него, видимо, серьезно надавили. К пятнице бар был снова снабжен пивом, а в обеденном зале снова появились такие блюда, как говяжьи ребрышки и седло барашка.

Но по-большому счету атмосфера этого места всегда была такой. Дик Так, легендарное доверенное лицо Кеннеди, работающий сейчас на Макговерна, уже останавливался здесь несколько раз, и он называет «Шератон-Шредер» «худшим отелем в мире».

О да… Я слышу, как отчаянно гудит «волшебный провод» телетайпа. Краус передает текст страница за страницей. Большую часть дня здесь заправлял Грег Джексон, корреспондент ABC, и он шпынял нас, как «Медведь» Брайант[63], но теперь ему нужно успеть на самолет в Нью-Йорк, и мы, наконец, предоставлены самим себе.

Напряжение растет. С машинописным вариантом явно что-то не то. Огромные куски либо отсутствуют, либо скомканы так, что невозможно понять, что за чем следует. Краус только что вставил две следующие друг за другом страницы вверх ногами, чем вызвал поток сердитых воплей у кого-то, кто работает на принимающем устройстве там, на побережье.

Эта чертова машина пищит… пищит… пищит, и это означает, что она жаждет заполучить последнюю страницу. А это, в свою очередь, значит, что у меня больше нет времени на то, чтобы выдать на-гора что-нибудь мудрое на тему значения предварительных выборов в Висконсине. Но это, я думаю, может подождать. У нас впереди три недели, чтобы отдохнуть до следующего из этих чертовых кошмаров… Поэтому у меня будет время подумать о том, что же здесь произошло. Между тем единственное, в чем мы можем быть абсолютно уверены, — это что Джордж Макговерн уже не безнадежный благородный неудачник, каким он выглядел до сих пор.

Настоящим сюрпризом этой кампании, как сказал вчера вечером Теодор Уайт с CBS-TV, стало то, что «Джордж Макговерн оказался одним из самых умелых в американской политике организаторов работы на местах».

Но Краус все разбирается с этой историей, и провод снова пищит, подавая звуковой сигнал. Так что эту страницу придется отправлять, хорошо это или плохо… И в ту же минуту, как с этим будет покончено, мы рванем из этого отеля, как крысы с тонущего корабля.

Примечание автора

На самом деле никакой загадки в «потрясающей» победе Макговерна в Висконсине нет. Но удивительно то, что все умники из СМИ, в том числе и я, каким-то образом упустили из виду существование одной из самых впечатляющих низовых политических организаций в истории американской политики. А Джин Покорни, 25-летний руководитель кампании Макговерна в Висконсине, не видел особой необходимости в том, чтобы сообщать об этом прессе. Когда же за несколько дней до выборов стало, наконец, ясно, в чем дело, я был не в той физической и психической форме, чтобы разобраться с этим. По мере того как приближался час сдачи работы, я проводил все больше и больше времени, запершись в ванне нашего номера люкс в «доме безнадеги», размахивая руками и требуя, чтобы Краус вызвал врача, который дал бы мне еще лекарств. Когда, наконец, стало ясно, что я окончательно вышел из-под контроля, Краус плюнул и свел эту историю воедино самостоятельно.

МИЛУОКИ, ШТАТ ВИСКОНСИН. Умение Джорджа Макговерна организовать работу на местах стало легендой. Джина Покорни назвали «лучшим молодым политическим организатором в истории страны», и люди начали говорить о его волонтерах в восторженном тоне, каким обычно рассказывают о ребятах, партизанивших с Кастро.

Целая орава красивых, пребывающих в эйфории, слегка пьяных и очень молодых волонтеров Макговерна устроила свою неформальную победную вечеринку в двухэтажном кирпичном складе длиной с квартал, в котором раньше хранились игрушки. Они прожили здесь две недели и спали прямо на линолеумном полу своих комнатушек.

Все они работали в Четвертом округе, в населенной поляками южной части Милуоки, которую даже в штабе Макговерна считали площадкой Маски, Уоллеса и Хамфри. Но в итоге Макговерн не только выиграл здесь, но и обошел Уоллеса с разрывом в 8000 голосов. И вот на этом складе в полчетвертого утра девять или десять волонтеров оторвались от сонной игры в покер и собрались в кружок, чтобы поговорить.

— Скажи всем, что мы действительно любим Джорджа Макговерна, — попросила одна блондинка.

— Я возглавлял отделение Вауватоса-Вест Эллис в Четвертом, — сказал тощий парень, одетый в футболку с вышитой на ней бабочкой. — Центральное отделение отправляло к нам добровольцев, говоря, что мы не сможем победить в Четвертом, и это было довольно дерьмово. Они не давали нам ни наклеек на бамперы, ни значков, и нам приходилось самим ехать туда и вырывать это у них со скандалом. Центр вел себя паскудно. Они просто просиживали там штаны и смотрели телевизор, пока мы делали рассылки до двух часов ночи.

— Наш координатор округа — настоящий молодец, — вступила в разговор пухленькая черная девушка. — Он мог накричать на нас. Каждый раз, когда ты возвращался, он говорил: «Тебе придется выйти еще раз». Но сам он работал допоздна, дольше всех. И он придумал привлечь 13-летних подростков, чтобы те подрабатывали, а не просто шатались вокруг.

— Добраться сюда из Юты было недешево, — сказала девушка, сидевшая, положив голову на грудь одного парня. — Но я хочу видеть, как Никсона вышибут к чертям собачьим.

— Мы приехали из Спрингфилда, штат Иллинойс, — вступила еще одна девушка, одетая в комбинезон. — Они послали школьный автобус из Небраски, чтобы привезти нас сюда. У парня, который отвечал за это, учителя из Небраски, были водительские права на автобус, и он тоже за Макговерна. Он продолжал петь и говорить и вел автобус в снежную бурю.

— Когда мы начинали агитировать, то думали, что много людей будут против нас. Мы совсем уже сникли, на улице был леденящий холод. Но если ты встречаешь целую кучу неопределившихся, а потом вдруг сталкиваешься с тремя доброжелателями подряд, настроение сразу поднимается. Люди были добры к нам, на них произвело впечатление, что мы на улице в такой холод, и они приглашали нас войти в дом погреться. Они были удивлены тем, что я приехал из самого Мичигана заниматься этим.

— Одна дама, агитировавшая за Уоллеса, шла за мной целый квартал. Она собирала всю литературу, которую я оставляла, и клала вместо нее свою, — рассказала хрупкая девушка, потягивающая вино из бутылки. — Поэтому мне пришлось вернуться, забрать ее материалы и положить обратно наши.

— Некоторые из этих людей были странными, — заметила еще одна девушка. — Я спросила одного парня: «Что вы думаете о Макговерне?» И он ответил: «Я бы голосовал за него, если бы он ратовал за христианство». А еще двое сказали: «Макговерн? Он за марихуану».

— Я встретила одну даму, которой нравится Джордж, потому что, как она сказала, он умеет правильно завязывать галстук, — добавила черная девушка. — Это Глория Стайнем[64] показала ему, как завязывать его. Вы бы видели, как он завязывал его раньше.

— Я думаю, вы должны знать, что у нас здесь, среди волонтеров, представители 20 штатов, — сообщил офис-менеджер. — Все эти люди готовы были спать на полу и жить впроголодь. В иные вечера здесь на складе собиралось под три сотни добровольцев.

— Они обещали нам проживание и питание, но половину срока не кормили нас, — посетовала одна из девушек. Остальные зашикали на нее.

— Одна дама кормила весь этот склад в течение двух с половиной недель, — пояснила женщина постарше, которая, похоже, была здесь главной. — Она сказала, что она и ее муж не оплатили свои счета за месяц, чтобы иметь возможность кормить нас. Она — преподаватель, и, когда приходила домой с работы, тут же начинала готовить, а затем приносила сюда еду. Такие поступки очень воодушевляют.

— Напишите в своей статье, — сказал один из парней, — что мы все здесь молодые ребята, и нужно, чтобы на следующей победной вечеринке была музыкальная группа. Сегодня вечером в «Пфистере» не было музыки. И скажите им, что мы хотим чаще видеть Джорджа.

— Мне пора на боковую, — девушка из Юты протяжно зевнула. — Но я должна обязательно сказать вам кое-что. Я пробыла здесь меньше недели, и все же хорошо узнала здесь многих людей, потому что они прекрасны. Даже если мы проиграем, мы очень много выиграем.

Полтора года назад Джордж Макговерн решил стать президентом Соединенных Штатов Америки. Он не имел ни достаточного финансирования, ни поддержки СМИ, его не знал в лицо никто, кроме горстки либералов и фермеров из Южной Дакоты. Все, что у него было, — это пять процентов поддержки, согласно опросам. Единственным спасением для него была организованная работа добровольцев с избирателями. И на прошлой неделе она сделала его фаворитом предвыборной гонки демократов. Это была, бесспорно, лучшая кампания в штате Висконсин, и она сподвигла одного из добровольцев Макговерна, нью-йоркского руководителя профсоюза дальнобойщиков, воскликнуть в восторге: «Я не шучу. Это круче, чем Таммани-холл![65]»

«Это все старая политика, — говорит Джоэл Свердлоу, 26-летний парень, который руководил кампанией Макговерна в северной части Милуоки. — У нас есть капитаны участков, лидеры округов, капитаны управленцев, полный набор. Это единственный способ победить. Но вместо влиятельных боссов и отстойных комиссаров мы задействовали молодых ребят, которые работают, потому что для них это действительно важно».

Организация работы на местах — это в основном вопрос наличия списков. Вы вербуете сторонников в штате, обходя жителей пешком или обзванивая по телефону и выясняя, кто за вас, кто против, а кто еще не определился. Если у вас есть список, вы вычеркиваете тех, кто против, уговариваете неопределившихся и следите за тем, чтобы ваши сторонники пришли на избирательные участки.

Еще не так давно партийная организация, обладавшая и списком, и достаточным влиянием, чтобы воздействовать на избирателей, могла преуспеть на выборах. Сегодня даже легендарная машина мэра Дейли демонстрирует все признаки распада, и если кандидат хочет иметь действенную поддержку, он должен организовать ее сам.

Маски допустил бесчисленное количество промахов: одним из первых было его решение полностью положиться на партийную организацию, чтобы прорваться на голосовании в ключевом для демократов городе — Манчестере, штат Нью-Гэмпшир. Местная партийная организация оказалась группой придурков во главе с мэром, который победил с разрывом всего лишь в четыре сотни голосов. «Я бы не обращался за помощью к участковым комитетам с такой организацией, которая есть у них там», — заявил мэр Провиденса Джозеф Дорли, призванный в последний момент, чтобы спасти голоса для Маски. Между тем организация Макговерна провела в Манчестере классическую операцию, агитируя почти на каждом участке дважды, и завоевала голоса этнических меньшинств, в привлечение которых никто не верил. Организация Макговерна превзошла всех как числом, так и рвением. Люди Макговерна вели агитацию так основательно, что к вечеру выборов они могли предсказать результаты голосования на большинстве участков Манчестера с убийственной точностью.

Получив отличные показатели в районах Манчестера с низким уровнем доходов, руководители организации Макговерна приняли важное решение: главная стратегическая цель кампании — доказать, что основная поддержка их кандидата исходит от рабочих, а не от студентов и жителей пригородов.

«Я всегда считал, что источником его силы должны стать голоса “синих воротничков”, — сказал Фрэнк Манкевич, главный стратег Макговерна. — Мне всегда казалось, что Макговерну — не как антивоенному кандидату, а как “кандидату перемен” — нужно обращаться скорее к среднему классу, чем к какой-либо другой группе. Именно среднему классу выгодны эти перемены, и именно средний класс больше всего страдает от того, что происходит в стране сейчас».

Висконсин отлично подходил для того, чтобы Макговерн сделал первую серьезную заявку на голоса «синих воротничков». Основной проблемой был налог на имущество, и Макговерн неустанно твердил о налоговой реформе, которая является одной из его любимых тем. Все, что ему было нужно, — это эффективная организация, которая могла бы рассказать рабочим районам, кто он такой.

В прошлом году руководитель кампании Макговерна, молодой выходец из Колорадо по имени Гэри Харт, выглядящий как инструктор по горным лыжам и работавший прежде на Бобби Кеннеди, создал местные организации в ключевых для предварительных выборов штатах. В ноябре 1970 года он нанял на работу бывшего сотрудника Маккарти по имени Джин Покорни, чтобы тот возглавил операцию в Висконсине. Покорни, который вырос на ферме в Небраске, сразу взялся за дело, используя старые списки Маккарти. «Это круто — начинать заранее, за полтора года, — сказал он. — Но только если вы можете найти полезные занятия для волонтеров. Поэтому мы формировали списки, устраивали благотворительные распродажи старых вещей, проводили вечеринки, подавали петиции, собирали средства. На встречах с руководителями округов и на рабочих семинарах, проводившихся по всему штату, мы рассказывали людям, как надо агитировать и как наладить демонстрационные залы». Списки были важны, как никогда. Работники Макговерна делали рассылки по интересам для каждой группы, которую они могли привлечь: для экологов, феминисток, студентов, учителей средних школ, юристов и бизнесменов. Чтобы получить голоса фермеров, они отправили предвыборные материалы Макговерна в каждый сельский почтовый ящик в западных районах Висконсина.

Застенчивый человек Покорни приобрел защитный официальный имидж. За своим безукоризненно чистым металлическим столом он выглядит очень строгим и поджимает губы, как кредитный инспектор. Вид журналистов, молящих сделать прогноз, сводит его с ума. «Я хронический пессимист, господа, — говорит он. — Это врожденное свойство ума». Тем не менее в нем есть непосредственность, энергия и уверенность, которыми должен обладать хороший организатор. Когда сотрудники штаба Макговерна — доверенные лица, ответственные за работу с прессой, социологи, стратеги — прибыли в Милуоки за две недели до выборов, Покорни предоставил в их распоряжение 10 000 добровольцев и 35 местных отделений, а также дал четкую оценку ситуации. Согласно Покорни, Макговерн мог потерять 3-й и 7-й округа — крепкие фермерские хозяйства на границе с Миннесотой. В тех районах Хьюберт с его рекордным 20-летним участием в выборах за счет сельского хозяйства и абсолютно свободным владением языком фермеров избирался на три срока как сенатор. Это была его вотчина. 4-й округ — по большей части польская южная часть Милуоки — принадлежала Маски и Уоллесу. У Макговерна был шанс преуспеть в фермерски-рабочих 9-м, 6-м и 8-м округах. Второй, где располагался университетский городок, был его по определению. А 1-й и 5-й, оба густо заселенные рабочими, были под вопросом, как в лотерее. Как выяснилось позже, Покорни дал характерную для него пессимистичную оценку.

Сотрудники национального и местного штабов Макговерна сошлись на том, что он должен устроить блицкриг в 5-м округе, особенно в Милуоки. Северный Милуоки выглядит как бесконечная улица Арчи Банкера[66]. Там проживает большая часть населения Висконсина. (В округ также входит район центра города со всеми крупными телевизионными каналами, радиостанциями и газетами в штате.) Состоящий из тщательно сегрегированных «черных» и «белых» рабочих районов, округ может служить хрестоматийным примером демократической коалиции Рузвельта. По справедливости, он должен был бы отойти такому махровому демократу, как Хьюберт Хамфри. «Если Хамфри не победит, — сказал Покорни, — это означает, что профсоюз больше никому не может обеспечить явку рядовых членов».

Задача привлечения избирателей в 5-м округе была отведена Джоэлу Свердлоу. Утром в пятницу перед выборами он в своей крошечной штаб-квартирке наседал на двух девчонок-старшеклассниц, объясняя, как отправлять последнюю возможную почтовую рассылку. После двух бессонных ночей он приобрел зеленоватый оттенок и выглядел так, будто на Пасху вознесется, если не закрепить его здесь, на земле, понадежнее.

«Я политический наймит, — сказал он мне. — Я здесь потому, что именно тут меня оценили по достоинству. Таким ребятам, как я, нравится думать, что мы работаем только с теми кандидатами, которые могут победить». Но что бы он ни говорил, он убежденный сторонник Макговерна.

Штаб-квартира Свердлоу размером с товарный вагон забита папками, конвертами и брошюрами — всем стандартным набором окучивания равнодушных граждан, который нужно использовать, пока они не сдадутся и не согласятся голосовать за твоего человека. Подростки лет 14 бегают с поручениями, студенты колледжа из другого штата заполняют конверты, ревет радио. Сам Свердлоу собирается в инспекционную поездку.

Стены офиса оклеены распечатками списков всех избирателей в округе. «В большинстве штатов вы смогли бы найти хоть какую-то предварительную информацию по каждому имени, — пояснил Свердлоу. — Но не здесь — в этом штате нет предварительной регистрации. Так что мы должны были позвонить или встретиться лично с каждым из них, притом что около одной пятой хотят голосовать за Никсона, так что на них время было потрачено впустую».

Добровольцы обзвонили по телефону 60 процентов избирателей и заполнили учетную карточку на каждого — задняя стена до самого потолка заставлена обувными коробками с этими карточками, где отмечено, как каждый избиратель настроен к Макговерну (по шкале от 1 до 5 — от «горячо» до «холодно»), а также есть перечень вопросов, которые интересуют каждого избирателя. «Все это было проделано без финансирования, без наемного персонала, и у нас здесь всего один телефонный аппарат, так что все звонки волонтеры делали из дома», — говорит Свердлоу. Другие волонтеры агитировали четверть округа, пройдя от двери до двери, и принесли обратно еще больше карточек с такой же информацией. В идеале округ должен быть один раз проагитирован по телефону и дважды обойден с агитацией пешком, но в 1972 году студентов-волонтеров не хватает. Свердлоу решил организовать распространение литературы в тех домах, которые не были охвачены агитацией.

«Помимо почтовой рассылки, — рассказал он, — у нас есть телефонная линия в центре города, рассчитанная на 19 человек, с которой обзванивают тех людей, которых мы идентифицировали как неопределившихся — а таких около 60 процентов».

Кроме того, Свердлоу использовал:

• листовки — их раздавали у заводских ворот две группы волонтеров, выходя для этого из офиса каждое утро в 5:30;

• открытки с фотографией, на которой Макговерн и его жена ласкают внука. Каждый местный доброволец отправлял почтовые открытки 30 друзьям. Видные члены приходов, еврейских общин и Лиги боулинга рассылали открытки по своим группам. Еще 30 000 были отправлены по почте к пятнице перед выборами;

• «игральные карты» — небольшие листки бумаги, на которых было показано, где именно находится имя Макговерна в избирательном бюллетене. По два работника Макговерна раздавали такие карты в местах опросов на каждом из 300 участков города. Если верить Свердлоу, активное использование «игральных карт» может обеспечить дополнительные 10 процентов голосов;

• щиты, которые оказывают тот же эффект, что и «игральные карты». Озадаченный избиратель может посмотреть на щит «Голосуйте за Макговерна» и именно так и сделать. Волонтеры Макговерна начали устанавливать щиты возле избирательных участков в два часа ночи в день выборов, и у соперников было слишком мало времени на то, чтобы убрать их.

Двухнедельная операция Свердлоу была поверхностной и достаточно примитивной, но три главных конкурента Макговерна в округе — Хамфри, Джексон и Уоллес — даже близко не сделали ничего подобного.

Вечер после выборов, 20:10. Через десять минут после закрытия избирательных участков Пэт Кэдделл, местный социолог Макговерна, получил первые результаты голосования «синих воротничков», заводского участка в Шебойгане, и предсказал, что в конечном итоге Макговерн опередит ближайших соперников по меньшей мере на семь пунктов.

Вечер после выборов, 21:40. Фрэнк Манкевич объявляет восторженной толпе в танцевальном зале «Пфистер», что Макговерн победил в семи из девяти избирательных округов Висконсина, проиграв только в Пятом и Седьмом (фермерский край на границе с Миннесотой). Он называет Макговерна «кандидатом для всех».

Джоэл Свердлоу говорит, что впервые за эту кампанию Макговерн сильно выступил в настоящем городском центре. Он думал, что Макговерн возьмет Пятый, а тот проиграл один из своих слабых участков Хамфри с разрывом всего в один голос.

Ночь после выборов, 2:00. Из 30 с лишним журналистов, которые продолжают вечер, усердно стуча по клавишам пишущих машинок, остался всего один отбившийся от своих. И он, как и почти все остальные, называет прорыв Макговерна «блестящей победой». Свердлоу и другой сотрудник Макговерна, ползая по цветастому ковру на четвереньках, разбираются со сломавшейся счетной машиной. Макговерн отстает от Хамфри в 5-м округе, и Свердлоу подсчитывает голоса, чтобы посмотреть, завершилась ли гонка ноздря в ноздрю, чтобы потребовать пересчета. Он показал мне написанный карандашом анализ тенденций голосования. В большинстве «черных» районов Хамфри побил Макговерна два к одному. В «белых» рабочих районах Макговерн легко взял верх над Хамфри. Черные оказались единственным избирательным блоком в штате, который не полностью пошел за Макговерном.

Позже Свердлоу сидел на диване в холле и проходился по цифрам с каждого участка вместе с Полом Коббом, который выглядит как уменьшенная копия Айзека Хейза[67]. Кобб руководит кампанией Макговерна в Северной Калифорнии, а также выступает в качестве постоянного эксперта по работе с чернокожими избирателями.

— Я расстроен голосованием черных, — говорит Свердлоу.

— Я расстроен и в большом напряге, — отзывается Кобб. — Я убежден, что, если бы два или три черных профессионала в течение месяца поработали в Милуоки, мы могли бы вырвать 40 процентов черных голосов, — говорит он. — Если бы вы пристроились под крыло Баптистской церкви, то выдергивали бы голоса один за другим и идентифицировали их.

На следующее утро после выборов, 10:00. Пресса собралась в конференц-зале «Милуоки Инн». Пэт Кэдделл и Фрэнк Манкевич созвали журналистов, чтобы представить свой анализ голосования. Это мера предосторожности, которую они запланировали еще несколько недель назад, чтобы убедиться, что пресса не начнет в силу привычки писать, будто Макговерна поддерживают в основном только студенты и жители пригородов.

Используя анализ выбранных участков, Манкевич со статистикой в руках доказывает то, о чем он говорил в течение недели: что Макговерн имеет поддержку рабочих, фермеров, стариков, молодежи, студентов, домохозяек, короче говоря, он настолько статистически убедительный кандидат в президенты, что ни один съезд не может отказать ему в выдвижении.

— Показывает ли ваш анализ какие-либо слабые места? — спрашивает один репортер.

— Да, Манкевич! — кричит другой.

Манкевич признает, что Макговерн еще не добился массовой поддержки со стороны чернокожих избирателей. Потом встает Кэдделл, чтобы проанализировать поддержку со стороны «синих воротничков». По его словам, и Макговерн, и Уоллес опирались на один и тот же сегмент, на «синих воротничков» — группу, которая все сильнее впадает в ожесточение, цинизм и обиду на нынешнюю власть.

Манкевич добавил, что «авангард рабочих в настоящее время начинает все больше поддерживать сенатора Макговерна. Некоторые из крупных профсоюзных лидеров, которые поддерживали Маски, такие как Леонард Вудкок, всегда говорили, что восхищаются Макговерном и что он является, вероятно, самым квалифицированным кандидатом. Но Маски был тем, кто может “победить Никсона”, “объединить партию”, “был явным лидером” — или что там еще можно вспомнить из этого устаревшего набора фраз».

Теперь слово взял Гэри Харт. Он хочет объяснить, почему Висконсин стал переломным моментом для Макговерна. Их единственным ресурсом до сих пор — «абстрагируясь от кандидата» — была организация. «Мы должны были очень тщательно продумывать свои планы, — говорит он, — и направили лучших людей, которых только сумели найти по всей стране, на подготовку к предварительным выборам в ключевых штатах. Но теперь способ ведения кампании меняется. У нас нет времени охватывать штат за штатом, как мы делали в Нью-Гэмпшире и Висконсине». Отныне Джордж Макговерн будет использовать опросы, поддержку СМИ и все другие ресурсы, доступные фавориту. Его волонтерская организация может больше никогда не достичь такого расцвета.

На следующий день, 3:00. Вернувшись в вестибюль «Пфистера», я столкнулся с Дэйвом Эйлвордом, ветераном как нью-гэмпширской, так и висконсинской кампаний, хотя он меньше года назад окончил Дартмут. 6-й округ, который находился под его попечительством, убедительно проголосовал за Макговерна. Дэйв все еще пребывал в эйфории от победы. «Господи, — закричал он, — мы победили в этом чертовом Фон-дю-Лаке[68] с 30 старшеклассниками, три четверти из которых — наркоши! Мы проиграли всего на трех участках и на одном из них уступили Уоллесу только два голоса! До прошлого лета я вообще ничем подобным никогда не занимался!»

Я спросил Дэйва, хотел бы он посвятить себя политике. «Не навсегда, — ответил он. — Мне это тяжело физически. У меня руки вчера утром дрожали. Я провел на ногах две ночи подряд: составлял списки избирателей, готовых проголосовать за нас, и писал письма неопределившимся. Но мы, черт возьми, хорошо зацепили их этими письмами и листовками!»

«Есть только одно, что меня беспокоит, — заметил он. — Наймиты. Когда Маккарти в 1968-м победил в Висконсине, они оказались на борту первыми, прежде чем кто-либо понял, что произошло. И они говорили: “Хорошо, ребятки, веселье закончилось, теперь управлять процессом будем мы, а вы убирайтесь”. И эти ребятки только что в этом штате набрали 56 процентов голосов для Маккарти. Если такое случится снова, они могут поиметь всю кампанию. Тогда я просто соберу свои сумки и смотаюсь».

Май

Выброс адреналина накануне голосования… Страх и отвращение в Огайо и Небраске… Хамфри становится опасен, Макговерн отступает… Белая горячка в отделе национальной политики… Кислота, амнистия и аборты… Массовые нарушения на выборах в Кливленде; смертельные часы в оперативном штабе… Уоллес подстрелен в штате Мэриленд… Разборки в Калифорнии…

Одно из самых ярких моих воспоминаний о предварительных выборах в Небраске — как я вышел из лифта не на том этаже в «Омаха Хилтон» и услышал внезапный взрыв песни из номера дальше по гостиничному коридору… Около 20–30 молодых голосов нестройным хором с дьявольским темпераментом орали последний куплет «Гончей и шлюхи».

Я слышал эту песню и раньше во время предвыборной гонки в других коридорах других отелей, но никогда так поздно ночью, и ни разу она не звучала с такой силой:

О, гончая гнала шлюху через горы…

Бум! Бум! Бум!

О, гончая загнала шлюху в море…

Бум! Бум! Бум!

Устрашающая песня в любых обстоятельствах, но особенно, если вам случится быть политиком, идущим на выборы с очень высокими ставками, и вы понимаете, что люди, поющие эту песню, не на вашей стороне. Я никогда не попадал в такую ситуацию, но представляю, что это как если бы вы спали в палатке где-то в Северном Вудсе и вдруг около полуночи проснулись от ужасного рычания и визгливых воплей: это оборотень убивает вашу сторожевую собаку где-то среди деревьев, куда не падает свет костра.

Я думал об этом, когда стоял в коридоре у лифта и слушал этих людей, распевающих «Гончую и шлюху» в номере дальше по коридору, который, как я знал, вел в крыло отеля, перекрытого для сотрудников кандидата. Но в моих заметках нет никаких указаний на то, какой именно из кандидатов был расквартирован в том крыле, или даже на каком этаже я оказался, когда впервые услышал эту песню. Я только помню, что это было на один этаж выше или ниже моего, то есть 11-го. Но разница имеет решающее значение, потому что люди Макговерна размещались в основном на 10-м, а контингент Хамфри жил выше — на 12-м.

Это была ночь понедельника, до открытия избирательных участков оставалось всего несколько часов, и напряжение достигло такого пика, что оба лагеря публично предсказывали свою победу, а «про себя» ожидали поражения. Но понять, чьи сотрудники распевали эту песню, теперь невозможно[69].

Тем более, что моя голова была в этот час настолько затуманена, что я не мог быть уверенным ни в чем, кроме того, что только что вернулся с предрассветного завтрака в «Омаха Тоддл Хаусе» с Джеком Николсоном, Джули Кристи, Голди Хоун, Уорреном Битти и Гэри Хартом, руководителем кампании Макговерна, получившим чек примерно на 40 000 долларов от очередного представления, которое Битти устроил для сбора средств на избирательную кампанию.

Оно проходило в Линкольне, столице штата, расположенной примерно в 96 км к западу от Омахи. Дружелюбная толпа в семь с половиной тысяч человек заполнила местный общественный центр, чтобы увидеть концерт Энди Уильямса и Генри Манчини… По-видимому, это возымело действие, потому что через 24 часа Линкольн проголосовал два к одному за Макговерна и таким образом вытянул его из передряги в Небраске.

* * *

Я все понимаю и четко осознаю, что как аккредитованный журналист просто обязан сохранять спокойствие и время от времени терпеть двухчасовые выступления Энди Уильямса, тем более что я прибыл в Линкольн на автобусе для прессы и в любом случае не мог уехать, пока концерт не закончится. Но я начинаю задаваться вопросом, как долго еще смогу это выдерживать: этот бесконечный кошмар подъемов на рассвете, необходимости выходить на улицу и смотреть, как кандидат пожимает руки рабочим, идущим на дневную смену на завод Bilbo Gear & Sprocket, затем следовать за ним на другой конец города на следующее мероприятие на местной бойне… Затем обратно в автобус и следовать за автомобилем кандидата в потоке транспорта 45 минут, чтобы понаблюдать, как он будет есть ланч и общаться с людьми за столиком подвального кафетерия в высотном здании дома для престарелых.

Хамфри и Макговерн в течение последних шести месяцев проделывали все это по 18 часов в сутки, и один из них будет продолжать это делать 18 часов в сутки еще пять месяцев — до ноября. Профессионалы от политики считают, что другого способа быть избранным нет: выходите на улицу и встречайтесь с избирателями на их территории, пожимайте им руки, смотрите прямо в глаза и представляйте себя… Иначе никак.

Только один из кандидатов в этом году последовательно игнорировал и нарушал все правила Настольной книги традиционных политиков — это Джордж Уоллес. Он не отправлялся к заводским воротам и не торчал в кафе. Уоллес — артист-исполнитель, а не тусовщик. Он ведет кампанию, как рок-звезда, действуя по теории, что одна действительно большая толпа лучше, чем 40 маленьких.

Но черт с ними с этими теориями. Это, наверное, уже 13-е вступление, которое я написал для этой проклятой мешанины, и с каждым разом становится только хуже… Однако вряд ли это имеет значение, потому что я снова срываю сроки сдачи работы, и не так долго осталось до того момента, как начнет пищать телетайп и зазвонят телефоны, и эти головорезы из Сан-Франциско будут вопить о сдаче материала. Слова! Мудрость! Тарабарщина!

Все, что угодно! Типографские машины запустят в полдень, а до него осталось три часа, и все готово к печати, за исключением пяти пустых полос в середине. Разворот — главная статья номера. Обложка уже напечатана, и в соответствии с оглавлением, что лежит тут же, на полу, метрах в трех от пишущей машинки, на развороте должен быть «портрет Джорджа Макговерна и анализ его позиции», написанный мной.

Меня затапливает чувство вины. Эта комната дурно пахнет очередным провалом. Каждые две недели они присылают мне оглавление, согласно которому я должен свести воедино разрозненные куски, написанные по теме, и выдать подробный материал… Все так, но подобные задания невозможно выполнить быстро, как планировалось сначала. В некоторых из этих материалов еще теплится жизнь, но в меньшинстве. Из 26 заданий — это год работы — 24, по-моему, безнадежны, а два оставшихся висят на волоске[70].

Но сейчас нет времени объяснять, почему это не портрет Джорджа Макговерна. Эта история закрутилась прямо у нас под носом в Омахе, в утро предварительных выборов, когда Джордж и большая часть его команды вдруг пришли к выводу, что решение Никсона усилить конфронтацию с Ханоем требует присутствия сенатора в Вашингтоне.

Никто не мог ничего сказать точно, но все мы решили, что у него, должно быть, что-то особенное на уме — какой-то неожиданный ход, который позволит ему заполучить контроль над Никсоном. Времени на долгое, напрягающее мозговые извилины интервью не было. Хамфри уже объявил, что на рассвете летит в Вашингтон, и в корпусе прессы нашлись два или три циника, предположившие, что это не оставило Макговерну выбора. Если Хамфри счел, что ситуация серьезная и ему надо срочно мчаться обратно в Капитолий вместо того, чтобы торчать в день выборов в Омахе, то Макговерн тоже должен быть там — или Хьюберт может сказать, что его заслуженного противника больше заботит победа на предварительных выборах в Небраске, чем угроза начала Третьей мировой войны.

Как позже выяснилось, ничего особенного, вернувшись в Вашингтон, ни Хамфри, ни Макговерн не сделали — по крайней мере публично, — и где-то через неделю New York Times сообщила, что мины, установленные в порту Хайфона, были обезврежены за день до того, как Никсон отправился в Москву на встречу на высшем уровне. Может быть, я что-то пропустил. Возможно, кризис был разрешен во время одного из этих сверхсекретных столкновений между сенатом и Белым домом, о котором мы ничего не узнаем, пока ровно через 75 лет в открытом доступе не появятся официальные отчеты.

Но рассуждать об этом больше нет смысла. Настало время с головой погрузиться в гонзо-журналистику, и на этот раз у нас нет иного выбора, кроме как начинить ею повествование до предела. Телефон звонит снова, и я слышу, как Краус пытается успокоить их:

«Какого черта вы нагнетаете, чуваки? Он там, наверху, выдает по странице каждые три минуты… Что? Нет, особого смысла в этом нет, но я гарантирую вам, что слов будет много. Если все остальное накроется, начнем отправлять пресс-релизы и тому подобное дерьмо… Конечно, зачем беспокоиться? Мы начнем отправку почти сразу же».

Только сумасшедший будет выполнять такую работу: 23-е предварительное голосование за пять месяцев, убойное пьянство от рассвета до заката и огромные волдыри по всей голове. В чем смысл? И это свет в конце тоннеля?

Краус снова кричит. Они хотят больше материала. Он послал им все, что у него было, по покушению на Уоллеса, и теперь они хотят мой. Этим слабоумным сукиным детям надо подписаться на новостную рассылку, заполучить один из этих здоровенных электронных аппаратов Associated Press, которые выплевывают по 50 слов в минуту 24 часа в сутки, и получать себе сборную солянку из новостей. Просто рви куски ленты и печатай все, что попадется под руку. Буквально на днях в новостной рассылке Associated Press была история о человеке из Арканзаса, который принимал участие в каком-то конкурсе и выиграл двухнедельный отпуск — все расходы оплачены, — куда бы он ни пожелал отправиться. Любое место в мире: Монголия, остров Пасхи, Турецкая Ривьера… Но его выбором стал Солт-Лейк-Сити, и именно туда он и поехал.

Зарегистрирован ли этот человек как избиратель? Терзают ли его когда-нибудь какие-нибудь сомнения? Может, он купался в крови агнца?

* * *

Это уже перебор. Уровень шума внизу говорит о том, что Краус больше не может динамить их. Так что пора становиться серьезнее: сначала Коламбус, штат Огайо, а затем Омаха. Но в основном Коламбус, только потому, что эта штука начиналась — в моей голове по крайней мере — как довольно серьезный отчет о предварительных выборах в Огайо.

Тогда мы решили объединить его со злополучным «портретом Макговерна». Поэтому договорились встретиться с Джорджем в Небраске. Я вылетел из Вашингтона, а Веннер прилетел с побережья — как раз вовремя, чтобы пожать руку кандидату на его пути в аэропорт.

Нет, я хочу быть справедлив: разговор состоялся, и что-то даже начало вырисовываться.

Но не «портрет». У нас все еще оставалось пять пустых полос. Так что я вернулся в Вашингтон и на несколько дней усиленно засел за них, а Краус, в свою очередь, подъехал из Бостона, чтобы помочь мне… Однако ничего все равно не получалось. Мы решили похоронить эту идею и делать вид, что этого материала никогда не было. Тим вернулся в Бостон, а я отправился в Нью-Йорк в полубезумном состоянии, чтобы рассказывать о себе и своем знании в Школе журналистики Колумбийского университета.

В тот же день в Джорджа Уоллеса стреляли на митинге в штате Мэриленд примерно в 12 минутах ходьбы от моего дома. Это стало главной политической новостью года, а пять чертовых полос по-прежнему пустовали. Краус немедленно прилетел обратно из Бостона, я тоже ломанулся из Нью-Йорка, но к тому времени, как мы добрались туда, все уже было кончено.

То, что за этим последовало, — одна из самых отчаянных сдач работы в последнюю минуту в истории прессы и первый столь масштабный эксперимент с гонзо-журналистикой, который мы осуществили, разодрав на части мою записную книжку с заметками по предварительным выборам в Огайо и отправив около 50 страниц нацарапанных как курица лапой комментариев прямиком в набор.

Но у нас не было выбора. Масло уже кипело на огне. Когда наступают крутые времена, надо браться за дело круто. Так сказал Эд Маски.

* * *

Моей следующей задачей после избрания моего брата президентом Соединенных Штатов будет политическое уничтожение Хьюберта Хамфри.

Роберт Кеннеди после предварительных выборов в Западной Вирджинии в 1960 году

Странно, как такая вещь может застрять в памяти. Я могу ошибиться в одном или двух словах, но фразу в целом помню… И теперь, 12 лет спустя, на рассвете дождливого серого дня в Омахе, Небраска, она возвращается ко мне с мстительной ясностью, заставляя снова задаться вопросом, все ли в порядке с моей головой.

В те времена Бобби еще был «безжалостен»… Подходящее слово, чтобы описать, что я чувствую сейчас после просмотра утренних новостей CBS, в которых сообщили, что Хьюберт только что выиграл предварительные выборы в Западной Вирджинии. Он побил Джорджа Уоллеса два к одному и теперь направляется в Калифорнию на определяющую ход выборов церемонию 6 июня.

Это очень удобно для меня, потому что я планирую оказаться в Калифорнии в то же время: выбраться на дорожные испытания нового «Винсент Черная тень»… И, возможно, поездить за Хьюбертом некоторое время, преследовать его по всему штату, как Голем, и фиксировать его финальное действо для потомков.

Помнишь меня, Хьюберт? Я тот, кому вдарили по животу полицейской дубинкой на углу Мичиган и Бальбоа в тот дьявольский вечер среды четыре года назад в Чикаго… В то время как ты смотрел вниз из своего люкса на 25-м этаже «Хилтона» и обливался слезами из-за слезоточивого газа, поднимающегося от Грант-парка.

Я никогда не таю обиду дольше, чем нужно, Хьюберт, и у меня такое чувство, что мы собираемся списать все со счетов. Большой Эд был первым… Затем ты… А после этого кто-то другой.

Ничего личного. Но пришло время платить. Ворон выкликает твое имя, Хьюберт; он говорит, что ты все еще кое-что должен, и долги придется погасить в полном объеме 6 июня. Монетой этого королевства, и на это раз никаких кредитов, никаких отсрочек.

Сегодня с утра с головой у меня не очень. Эти зверские ночи вторника губят мое здоровье. На прошлой неделе в это время я расхаживал по своему номеру на седьмом этаже отеля «Нейл Хаус Мотор» в городе Коламбус, Огайо, время от времени останавливаясь, чтобы взглянуть из окна на ранние утренние автобусы, которые только что поехали по Хай-стрит… Я слушал «Грэйтфул Дэд» и потягивал бурбон, стараясь не отождествлять себя с алкашом, рухнувшим в дверях cалона париков мистера Анджело там, внизу, у светофора, перед прохладной зеленой лужайкой здания Капитолия.

Я только что ушел от Пэта Кэдделла, специалиста по анализу избирателей из команды Макговерна, который, что-то бормоча себе под нос, стоял в коридоре возле оперативного штаба, где он, Фрэнк Манкевич и еще человек шесть всю ночь обсуждали неудачные результаты выборов, полученные из Толедо, Янгстауна и Цинциннати.

«Черт возьми, — бормотал он. — Я все еще не могу поверить, что это случилось! Они украли их у нас! — Он покачал головой и пнул ногой плевательницу, стоявшую у лифта. — Мы выиграли эти проклятые выборы! У нас все было схвачено, мы застолбили выдвижение за нами, но эти гады украли его у нас!»

Это было более или менее правдой. Если бы Макговерн с его организованным в последнюю минуту блицкригом сумел выиграть в Огайо, это бы сломало хребет кампании Хамфри… Потому что Хьюберт был особенно силен именно в Огайо, уверенный, что благодаря старым добрым профсоюзам и неграм победа у него в кармане.

К рассвету среды соперники вроде бы шли голова в голову, но где-то около пяти утра Гарольд Химмельман, наблюдатель Макговерна по Огайо, поднял телефонную трубку в оперативном штабе в «Нейл Хаус» и чуть не упал со стула, услышав результаты подсчетов в центре Кливленда. Макговерн уже победил в трех из четырех избирательных округов в Кайахоге, и все, что ему теперь требовалось, чтобы взять штат — вместе с 38 дополнительными делегатами, зарезервированными для победителя, — это получить более-менее приличные результаты в 21-м округе, у черных избирателей, в вотчине конгрессмена Луиса Стокса.

* * *

Десять секунд после того, как он поднял трубку, Химмельман орал: «Что? Господи боже! Нет! Этого не может быть!» (Пауза.) Затем: «Аххх, дерьмо! Это невозможно!»

Он повернулся к Манкевичу: «Все кончено. Послушайте это…» Он снова поднес трубку к уху: «Скажи еще раз… ладно, да, я готов». Он подождал, пока Манкевич взял карандаш, а затем начал выдавать цифры: «Сто девять к одному! Сто двадцать семь к трем!.. Господи…»

Манкевич вздрогнул, затем начал записывать цифры. Кэдделл откинулся на спинку стула и погрозил обоими кулаками куда-то в потолок. Химмельман продолжал выдавливать из себя цифры: фантастический разгром, невероятно, но 21-й округ стал полным провалом.

— Ну… — протянул он наконец. — Спасибо за звонок в любом случае. Что? Нет… Но мы, черт возьми, что-то предпримем. Да, я понимаю, что… (Пауза.) Черт возьми, я знаю, что это не ваша вина! Конечно! Мы кого-нибудь засадим в тюрьму… Да, это слишком очевидно… (Хочет повесить трубку, затем снова делает паузу.) Скажи, сколько еще голосов им там осталось подсчитать?

— Столько, сколько им нужно, — пробормотал Манкевич.

Химмельман взглянул на него, поморщился, потом повесил трубку.

— Каков будет результат? — спросил Фрэнк Кэдделла. — Около 30 000 к шести?

Эксперт пожал плечами.

— Кого это волнует? Нас поимели по полной программе. Мы никогда не оправимся от этого, не поможет даже Акрон.

В этот момент в номер вошел старый негр-коридорный, неся кофейник и небольшую жестяную коробку, в которой, как он сказал, лежали два запрошенных мной «Алкозельцера», но когда я открыл коробку, в ней был только грязный вазелин.

— Что это, твою мать? — спросил я.

Он взял коробку и долго внимательно осматривал ее.

— Ну… чертова страна, — выдавил он наконец. — Откуда эта штука прибыла?

— Наверное, из Нэшвилла, — сказал я. — Это вазелин «Белая роза», как пить дать.

Он медленно кивнул:

— Да-а-сссс… мабыть так…

— Никаких может быть, — отрезал я. — Я знаю эту штуку. 1958 год… Господи боже, старина! Этой смазке 14 лет! Для чего вы хранили ее?

Он пожал плечами и сунул жестяную коробочку в карман своей белой куртки.

— Черт меня дери, если я знаю, — сказал он. — Я думал, что это «Алкозельцер».

Я подписал счет за кофе, затем помог ему наполнить около дюжины грязноватых стаканов на подносе… Он выглядел очень расстроенным, и я подумал, что это из-за его грубой ошибки: конечно, бедный старый осел чувствовал себя виноватым из-за доллара, который я дал ему за «Зельцер».

— Не переживай, — сказал я. — Найдешь еще. Принесешь со следующим кофейником.

Он покачал головой и указал на большой круглый деревянный стол, за которым Манкевич, Химмельман и Кэдделл в задумчивости сидели над учетными листами.

— Что случилось? — спросил я.

Он тыкал пальцем в бутылку виски «Эрли таймс», но я никак не мог сообразить, чего он хочет… Тогда он взял одну из кофейных чашек, которые только что принес нам, и снова указал на бутылку.

— А-а! — воскликнул я. — Конечно!

Он держал чашку обеими руками, а я наполнял ее до краев виски, чувствуя, что как-то выпал из происходящего вокруг: вот я нахожусь в самом сердце президентской гонки, которую даже такие тайные паписты, как Эванс и Новак, считают очень радикальной, и на пике кризиса я беру тайм-аут, чтобы поделиться бурбоном с каким-то чокнутым старым негром… Затем я открыл ему дверь, и он, шаркая, вышел в коридор со своей добычей, все еще держа чашку обеими руками и бормоча слова благодарности.

«Очень странная сцена, — подумал я, закрывая дверь. — Какие-то «Унесенные ветром»… — А когда я вернулся налить себе чашку кофе, в голове пронеслось еще, словно вспышка: Так мы и пытаемся плыть вперед, борясь с течением, а оно все сносит и сносит наши суденышки обратно в прошлое»[71].

Мне очень хотелось загрузить этим Фрэнка, просто посмотреть, как он это воспримет. Кампанию Макговерна с самого начала сглазили будоражащими сознание литературными отсылками: Манкевич видит все происходящее глазами Гертруды Стайн в ее последние дни; Гэри Харт зависает на Толстом, а Крис Лидон, местный корреспондент New York Times, имеет отвратительную привычку связывать вполне приземленные вещи — такие, как угроза бомбы, заложенной в автобус для прессы, или низкая явка на польских избирательных участках — с содержательными строфами из Вергилия. Утром в день выборов в Небраске я разговаривал с Лидоном в вестибюле «Омаха Хилтон», когда он вдруг оборвал разговор словами: «Ты знаешь, Вергилий хотел сжечь “Энеиду”!»

Я смотрел на него, пытаясь сообразить, кто такой Вергилий — может, помощник Макговерна где-нибудь в Скотс-Блафф, которого я еще не встречал, или… «Ну, ты, интеллектуальный ублюдок, — сказал я. — Подожди, пока Уоллес придет к власти. Он надерет тебе задницу и протащит по всей улице с твоим Вергилием».

Между тем… возвращаясь в Коламбус, штат Огайо… Было 5:05 прохладного утра среды, когда Фрэнк Манкевич позвонил государственному секретарю штата, подняв того с постели, чтобы выразить протест против того, что он мягко, но неоднократно назвал «фантастическими нарушениями» в ходе подсчета голосов. Незначительный перевес Макговерна вдруг сошел на нет. Телефоны звонят не переставая, и каждый звонок приносит новую страшную весть.

В Цинциннати члены избирательной комиссии решили передохнуть и отрубиться часов на 12, что является вопиющим нарушением ст. 350 529 Государственного избирательного кодекса, где говорится, что подсчет должен продолжаться без перерыва, пока все голоса не будут учтены.

В Толедо Макговерн цепляется за сомнительный перевес в 11 голосов — но и там, и во всех других местах избирательные участки укомплектованы местными демократами-наймитами, не дружественными Макговерну, и любая задержка в подсчете даст им время, чтобы… ох…

Манкевич старательно избегает таких слов, как «мошенничество», «обманули», «украли». Ранее в тот день Пьер Сэлинджер совершенно вышел из себя, обвинив силы Хамфри в «фальсификации голосов», но на тот момент это было невозможно обосновать, и Хамфри получил возможность выйти в радиоэфир с контратакой, пока избирательные участки были все еще открыты.

В целом в Кливленде 127 избирательных участков работали до полуночи — на основе чрезвычайной директивы Верховного суда штата.

* * *

В этот момент мы были вынуждены переключиться в режим «гонзо». Оставшаяся часть рассказа о событиях в Огайо взята прямиком из записной книжки.

00:00. Появляется Кронкайт — едва в состоянии говорить — и сообщает, что Хамфри выиграл у Уоллеса Индиану с 46 процентами против 41 (Кэдделл давал Уоллесу 29 процентов), но в Огайо до сих пор подсчитано только 17 процентов голосов, и на данный момент Хамфри лидирует с тем же показателем 41 против против 36, который был у него в 9:45.

…бродил вокруг отеля с Диком Таком — в ш.-к. Хамфри: «Мистер Банджо…» По возвращении: Х. — 58 000 против М. — 53 000.

В полночь — NBC–Columbus (избирательные участки в Кливленде только что закрылись). ABC считает делегатов как 55–22 в ш.-к. Х. Х. прямо перед выступлением Макговерна. NBC говорит о 41–39: 91 244 против 86 825. Пять тысяч разницы, и участки в Кливленде только что закрылись. Маски — 24 000.

Речь Манкевича в танцевальном зале была осторожным отступлением; говоря одним уголком рта для толпы молодых волонтеров Макговерна, а другим — для национальной прессы, он заявил о победе, одержанной в Огайо, но добавил, что даже поражение с небольшим отставанием можно будет считать таковой… Я слушал его выступление вместе с Уорреном Битти.

— Что это значит, Хантер? — спросил он со своей странной жуликоватой улыбкой.

— Это значит, что у Макговерна в Майами будет меньше делегатов, чем нужно для победы, и на съезде будет настоящий ад.

Между тем на CBS показывают какую-то ковбойскую драму в духе Дикого Запада… Джимми Стюарт, бриг. генерал ВВС США[72], катается в пыли под копытами коров.

Старушка палит по ногам в ковбоя, намеревавшегося попасть с шестизарядным револьвером на последний сеанс…

Она стреляет патронами 30–30 и заявляет: «Пусть они сражаются».

— Откуда ты прибыл, незнакомец?

— Я прибыл из Ларами, и вам лучше привыкнуть к тому, что я здесь.

— Этот город принадлежит мне, незнакомец.

(Как Дейли и Мини — Макговерну: «Этот город принадлежит мне, незнакомец».)

А может и нет.

Полночь, и участки в Кливленде только что закрылись: 41–39 процентов.

00:25. Звоню Манкевичу в оперативный штаб, расположенный в номере 258:

— Да, мы будем тут еще четыре-пять часов. (Пауза.) Да, давай спускайся, если хочешь. Но ты должен принести 20 гамбургеров. Иначе прессе вход воспрещен, как обычно…

— Двадцать? Кто будет платить?

— Спроси Пьера, у него есть наличка.

00:33. CBS: 91 000 на 86 000 — тот же разрыв в 5000.

00:35. Хамф говорит, что он одержал «великую победу в Индиане, которую мистер Уоллес пытался превратить в своего рода вторую Алабаму». И добавляет: «Я сомневаюсь, что кто-то приедет на съезд с достаточным количеством голосов, чтобы выиграть в первом туре».

Итак, назревает кровопролитие. Бойня в Майами.

00:36. Макгов., напряженный во время интервью CBS.

Шумахер: Вы не жалеете о своем решении приехать в Огайо?

Макг.: Вовсе нет.

2:30. Пришел в оперативный штаб с 20 гамбургерами, получил от Пьера Сэлинджера 20 долларов…

2:36. Манкевич говорит по телефону с Вашингтоном: «Черт, давайте забьем на это!» (На приглашение NBC Макгов. появиться на рассвете в шоу «Сегодня».)

Янси Мартин: Дерьмо! Макговерн велит забить на это шоу «Сегодня». Чувак, мы становимся большими.

Манкевич: Черт, раньше нам приходилось бороться за то, чтобы попасть на «Дядю Боба» или к «Флинстоунам».

2:38. Манкевич: Похоже, мы побеждаем в округах 23, 20 и 22. Скаммон говорит, что мы можем выйти из округа Кайахога с перевесом в 60 000 голосов.

Манкевич: Он (Скуп Джексон) убрался отсюда так же, как и пришел, — с большим достоинством, да?

2:52. Плохие новости с 21-го.

Химм. (по телефону): Давай не играть в игры — с каким разрывом мы проиграем?.. (Пауза. Записывает цифры.) Дерьмо. Мы трупы, если это случится!

Злость на братьев Стокс в Огайо: «Когда мы выиграем это дело, им придется приползти на поклон, черт возьми».

3:03. Снова чувствуется спад. Кэдделл пожимает плечами: «Я не знаю, просто впал в пессимизм».

Но не надо забывать о том, что две недели назад Макгов. не мог рассчитывать и на 20 процентов в Огайо.

Напомню цитату воскресного вечера:

«Если бы мы только имели еще одну неделю».

Х. Хамфри в 1968-м: «Еще один месяц, хотя бы две недели».

Но в этой игре не бывает овертаймов: «В футбольном матче жизни переигровок не бывает». (Митч Гринхилл)

Кэдделл: Смотреть на карту — то же самое что смотреть на часы. (Рычание.)

3:05. Нервозная обстановка: сейчас не побеждаем, но надежда всегда умирает последней и т. д.

Шквал телефонных звонков: «Чертов 21-й округ гробит нас. Оставшиеся три мы, вероятно, вытянем…»

Химм.: Вагнер говорит, что в 21-м поражение восемь к одному. ГОСПОДИ БОЖЕ!

Янси Мартин отвечает на все звонки жутковатым голосом: «Доброе утро».

3:34. Дверь открывается, и внутрь заходит Джон Чэнселлор.

Манкевич: Привет, дружище, что слышал?

Чэнселлор: Ну, мы закончили на том, что вы вроде бы выиграли… Будем надеяться, что так.

Манкевич: Хочешь выпить, старина?

Чэнселлор: Да… Но суть не в том, выиграли ли вы, а в том, насколько близко вы подошли.

3:51. Все сводится к 21-му.

Кэдделл (глядя мрачно на Чэнселлора, подтверждает слова Манкевича): Да, если обобщать, я бы сказал, что все сводится к 21-му.

3:53. Телефон звонит, но: «До сих пор нет новостей с 21-го…»

Странно, даже эти президентские выборы сводятся к каким-то студентам и/или домохозяйкам, наблюдающим за голосованием…

Химм. (орет на девушку): Черт возьми, я хочу, чтобы вы сообщили мне данные по каждому участку!

3:59. Подсчет делегатов 55–37, Макговерн.

Манкевич (по телефону адвокатам): Я думаю, что Стокс сидит там и ждет, чтобы ему сказали, сколько им нужно.

4:11. Все теперь зависит от результата в 21-м избирательном округе в центре Кливленда.

Пришли результаты только с трех участков из более чем 400, расположенных в 21-м округе.

4:15. Манкевич: Ну, я дошел до той точки, когда готов начать поднимать судей с постели.

4:36. Звонит телефон. Химмельман отвечает. Начинает приходить информация с 21-го: «Что! Что это было?» (Кричит.) Затем в сторону, Манкевичу и Кэдделлу: «Черный средний класс — 109 к одному! Господи боже!»

4:48. Молот опускается. Невероятные цифры с «черных» участков в Кливленде.

4:55. Манкевич держит телефонную трубку. Поворачивается к Кэдделлу: «Кто это?»

Кэдделл: Джим. (Пожимает плечами.) Я думаю, он наш человек в Цинциннати.

Манкевич: Джим, чего они хотят?

(Ответ по телефону: «Они хотят, чтобы вы проконсультировались с вашим адвокатом и получили его согласие на остановку подсчета голосов до шести вечера».)

(Пауза.)

Манкевич: Ну, скажите им, что вы только что разговаривали со своим адвокатом, и он говорит, что не может примириться с нарушением закона. И имя вашего адвоката — Фрэнк Манкевич, член коллегии адвокатов Калифорнии и Верховного суда США! Нет, я просто не могу согласиться с нарушением закона.

5:16. Манк по телефону госсекретарю штата Брауну: «Мистер Браун, мы глубоко обеспокоены этой ситуацией в 21-м. Мы не можем получить оттуда ни одного результата. Подсчеты были остановлены на 12 часов. Я не могу отделаться от ощущения, что они там мухлюют».

Странный разговор с Брауном, усталым и задерганным стариком, которого подняли с постели в 5:15 утра. Манкевич говорит очень быстро, хладнокровно и со скрытой угрозой в голосе. Браун, очевидно, сбит с толку — конец плохого дня. Он начался, когда губернатор Джон Гиллиган сказал, что он (Браун) должен уйти в отставку из-за вопиющей некомпетентности.

5:26. Манк уже 20 минут висит на телефоне, разговаривая с Соко Уити, боссом Демократической партии в Цинциннати. Манк вопит. Голос Уити с визгом вырывается из черной телефонной трубки, нарушая напряженную тишину, повисшую в комнате.

Манкевич: Хорошо, мистер Уити, все, чего я хочу от вас, — это четкого подтверждения того, что вы собираетесь игнорировать закон. (Манк делает паузу.) Минуточку, я не хочу больше никаких злоупотреблений, я просто хочу знать, собираетесь ли вы соблюдать этот закон!

5:31. Манк по телефону адвокату: «Господи, я думаю, что мы должны пойти туда и получить эти бюллетени! Изъять их! Каждый, черт подери!»

5:35. Теперь звонят все телефоны, ночная смена заканчивается, зато все остальные просыпаются.

Манкевич: Они собираются в течение получаса остановить подсчет в Цинциннати и продолжить только через 12 часов. Да, мы там впереди, но ненамного… Нельзя позволять им взять такой тайм-аут.

5:43. Манк по телефону некой Мэри в Вашингтоне: «В настоящее время представляется очевидным, что мы лидируем в штате — без 21-го».

Манкевич сидит на телефоне с 11 вечера, сделав всего несколько небольших перерывов.

Соко Уити Манкевичу: «Это промах вашего босса — он должен был знать — вы начали выбирать делегатов, и вот что вы получили».

Грубое замечание о «партийной реформе».

Ночь заканчивается, 6:49. Встреча в кафе в 7:30; пресс-конференция в 10:00.

6:05. Ожидание лифта в Коламбусе, Огайо, хожу взад-вперед по сырому красному ковру в холле второго этажа… Пэт Кэдделл теребит в руках юридические документы и бормочет: «Я знал, что эта кампания была слишком честной! Это должно было так кончиться… Теперь я понимаю, почему северные вьетнамцы не соглашаются на выборы на юге».

Кэдделлу 21 год. Прежде он никогда не сталкивался с грязными реалиями американской политики. Вот уже почти год, как он работает аналитиком у Джорджа Макговерна. Кэдделл и его партнеры по исследованиям в Кембридже работали на улицах и в пригородных районах Нью-Гэмпшира, Висконсина и Массачусетса, а затем возвращались в штаб-квартиру Макговерна в ночь выборов и предсказывали результаты почти со 100-процентной точностью…

Но сегодня вышло иначе. Участки закрылись официально в 6:30, но ситуация в Кливленде вышла из-под контроля с раннего утра… И к полуночи прогноз был зловещим. Одиннадцатичасовой поединок Макговерна в Огайо уже почти завершился — все шло к тому, что он вышибет Хьюберта из гонки, и ему удавалось всю ночь сохранять хрупкое, как лезвие бритвы, лидерство… Но почему-то не было никаких результатов с «черных» участков в центре Кливленда.

7:00. «Шоу Сегодня»: Макги говорит о том, что вчера вечером умер Джей Эдгар Гувер[73], а Хамфри одержал натужную победу над Уоллесом в Индиане, но его незначительное превосходство над Джорджем Макговерном в Огайо отнюдь не бесспорно.

Журналист NBC Билл Монро: «Макговерн завершает предварительные выборы в Огайо на волне большого психологического подъема, но по-прежнему не вполне ясно, насколько он популярен среди “синих воротничков”».

Фигня?

Уоллес из Хьюстона: «Мы, безусловно, будем уравновешивать расстановку сил в Майами — мы уже сдвинули партию в другую сторону».

7:30. Утренние новости на CBS.

Появляется Скуп Джексон и объявляет, что покидает гонку, надеясь на поляризацию противостояния между Уоллесом и Макговерном. (Вспоминаю Манка и его слова: «С большим достоинством, да?») «Я не собираюсь принимать чью-либо сторону в этой кампании». Затем снова нападает на Макговерна по вопросам амнистии, кислоты, абортов и т. д.

* * *

Джон Харт и его обзор сводки новостей на CBS. Нет и намека на всенощное телефонное безумие и предательские отчеты в оперативном штабе. Даже читая и просматривая все новости, нет другого способа узнать правду, кроме как находиться там.

Хамфри на CBS говорит: «Если рассматривать Хьюберта Хамфри, Эда Маски и Скупа Джексона вместе, то мы в значительной степени на одной волне — и у нас есть сторонники».

Макговерн на CBS весьма сдержанно упоминает об «очень странных вещах, которые случились там, в Кливленде». Нет и намека на Манка, орущего по телефону на Соко.

Макги на «Шоу Сегодня» (второй час): «До сих пор нет результатов по предварительным выборам в Огайо — сенатор Хамфри все еще сохраняет небольшой отрыв от сенатора Джорджа Макговерна».

Вдруг на экране появляются Кляйндинст, Истлэнд и Томас Коркоран, восхваляя Джея Эдгара Гувера, — господи, какие же свиньи управляют страной! Никсон / южане / большой бизнес.

10:10. В среду утром пресс-конференция. Мрачные лица сидящих за столом:

Фрэнка Манкевича,

Янси Мартина,

Гэри Харта,

Пэта Кэдделла,

Гарольда Химмельмана,

Боба Маккаллистера.

Харт: Пока мы не делаем заявлений о незаконности или мошенничестве — на данный момент.

Вся команда измождена: красные глаза, остановившиеся взгляды.

«К середине дня огромное количество людей в Янгстауне, в том числе местный судья, не смогли получить бюллетени».

Манкевич сравнивает вчерашние выборы в Огайо с избранием в 1969 году Веласко Ибарра в Эквадоре — на очереди Сайгон. Это, пожалуй, вторые наиболее грубо сфальсифицированные выборы в истории демократического процесса — ему потребовалась команда наблюдателей ОАГ[74] в Гуаякиле и т. д. «На некоторых участках избирателям не давали бумажных бюллетеней, пока они не требовали их…»

Манкевич: Мы добились в Огайо того, чего хотели, — мы противостояли сенатору Хамфри до последнего и, возможно, победили его, как показывают голоса трудящихся… Для Хамфри это наивысшее достижение — с этого момента он едва ли сможет что-то выиграть.

Утро другой среды, номер в другом отеле, новый приступ просмотра утренних новостей по телевидению… И очередная посмертная пресс-конференция, запланированная на 10 утра. До нее остается три часа. Позвонил в обслугу номеров и потребовал два грейпфрута, полный кофейник и четыре сока.

Эти чертовы утра среды губят мое здоровье. Вчера вечером я вышел из мягкой ибогаиновой комы как раз к восьми часам — ко времени закрытия избирательных участков. Никакого бухла в день выборов — по крайней мере, пока участки не закроются, — но они всегда оставляют по меньшей мере одну лазейку для завзятых пьянчуг. В Коламбусе это был бар в аэропорту, а в Омахе нам пришлось арендовать автомобиль и переехать через реку Миссури в Каунсил-Блаффс, который находится прямо за границей штата, в Айове. Каждый год в день выборов бары Уэст-Энда в Блаффс забиты пьяницами из Омахи.

Для нормальных людей это прекрасно, но если вы пьете весь день с головой, одурманенной ибогаином, а потом вам предстоит провести ближайшие десять часов, анализируя результаты выборов… Вот тут, как правило, случаются проблемы.

На прошлой неделе в отеле «Нейл Хаус Мотор» в Коламбусе какой-то псих попытался ворваться в мой номер в шесть утра. К счастью, на дверь у меня была наброшена цепочка. В каждом уважающем себя отеле есть табличка, предупреждающая: «Для защиты гостей, пожалуйста, пользуйтесь дверной цепочкой вплоть до выписки из отеля».

Я всегда ею пользуюсь. За четыре долгих месяца избирательной кампании у меня было довольно много неудачных опытов с людьми, пытавшимися войти в мой номер в неподходящее время, и почти всегда они что-то имели против музыки. Один из трех также возражал против стука пишущей машинки, но здесь, в Омахе, такого не было…

(Предполагаемая подпись под фотографией)

Сенатор Джордж Макговерн (штат Южная Дакота) изображен здесь в ходе избирательной кампании в штате Небраска, где на протяжении последних шести дней он по 23 часа в сутки опровергал обвинения со стороны местных сторонников Хамфри в том, что он выступает за легализацию марихуаны. На фото он в паузе между опровержениями пожимает руку своему «старому другу» Хантеру С. Томпсону, корреспонденту Rolling Stone и автору романа «Страх и отвращение в Лас-Вегасе», недавно названному в журнале Newsweek порочным пьяницей и лицом, злоупотребляющим тяжелыми наркотиками.

Такая штука могла бы прикончить его здесь, в Небраске. И никаких тебе больше «Привет, шериф!». Я теперь местная африканская гадюка… И это вполне реальная проблема. В Огайо, где Макговерн в конечном итоге проиграл с небольшим отрывом в 19 000 голосов, его обработчики данных выяснили, что, возможно, 10 000 избирателей, проголосовавших против, поступили так, потому что ассоциировали его с Уорреном Битти, который однажды сказал какому-то репортеру, что выступает за легализацию травы. Это было подхвачено таким никчемным ослом, как сенатор от штата Вашингтон Генри Джексон, и превратилось в серьезную проблему.

Так что не хочется даже думать, что люди Хамфри могли бы сделать с фотографией Макговерна, пожимающего руку человеку, который когда-то баллотировался на пост шерифа Аспена от «Власти фриков» и делал заявления, дающие понять, что сам шериф и все его помощники в любой час дня и ночи с удовольствием употребляют мескалин и считают это правильным.

Нет, это не прокатит. По крайней мере, не для Джорджа Макговерна и не в мае 1972-го, а, скорее всего, и вообще никогда. Он провел прошлую неделю, путешествуя по Небраске и при каждом удобном случае объясняя, что он категорически против легализации марихуаны. Но он также выступает против того, чтобы сажать людей в тюрьму за хранение в малых количествах, что, как он считает, должно быть классифицировано как проступок, а не уголовное преступление.

Однако даже это воспринимается в Небраске с трудом. Он прибыл в этот штат, имея явное преимущество, и едва унес ноги, победив-таки Хьюберта Хамфри всего с шестипроцентным отрывом (41 процент против 35). При этом Хамфри боролся как мог, быстро выдвинув собственные обвинения, согласно которым Макговерн представляет собой «троянского коня», в котором скрывается полным-полно наркодилеров и преступных особей, делающих аборты.

Джексон поднял те же вопросы в Огайо, но Джордж проигнорировал их — и это стоило ему целого штата и, по меньшей мере, 38 делегатов. Поэтому, когда Хьюберт снова обрушился на него в Небраске, Макговерн решил «встретить обвинения во всеоружии». Целую неделю в каждом своем выступлении он сердито отрицал, что выступает за легализацию травы и аборты по желанию… А на рассвете субботы, за три дня до выборов, призвал своего медиаспеца Чарли Гуггенхайма из отпуска на Карибском море, чтобы специально для Небраски выпустить фильм: показать его в воскресный вечер и после этого быть чертовски уверенным в том, что народ Небраски понял: Джордж Макговерн — обычный парень, такой же, как они, и он даже думать не может о марихуане и о том, чтобы отправить свою жену на аборт.

И это сработало. Я смотрел этот фильм в люксе для прессы Макговерна в «Омаха Хилтоне» с группой журналистов и Диком Догерти, бывшим репортером L. A. Times, который часто пишет речи и заявления для Джорджа, но, как правило, находится вне общественного внимания из-за своего чрезвычайно захудалого и тревожного внешнего вида. Однако в вечер воскресенья Догерти выбрался оттуда, где он обычно прячется, чтобы посмотреть на своего босса на экране телевизора, установленного в номере для прессы. Мы застали его там сидящим на корточках с пластиковым стаканом виски «Олд оверхольт» и пачкой сигарет «Хоум ран». Он взирал на экран и снова и снова повторял: «Господи, это фантастика! Боже, посмотрите на этот ракурс! Черт подери, это действительно отличный фильм, вашу мать, да?»

Я согласился. Для целей кампании это был первоклассный фильм: великолепное освещение; звук четкий, как граненый алмаз; характеры и диалоги такие, что Тургенев курит в сторонке… Выразительный образ Макговерна, который мастерски парировал каждое отвратительное обвинение, когда-либо выдвигавшееся против него. Он говорил, как Сократ, Дэрроу[75] и господь бог в одном лице. Это был утонченный шедевр — и как фильм, и как перформанс, и когда просмотр закончился, я присоединился к общему хору похвал.

— Прекрасно, — пробормотал кто-то.

— Чертовски отличная вещь, — сказал кто-то другой.

Догерти улыбался во весь рот.

— Как тебе? — спросил он меня.

— Замечательно, — ответил я. — Без сомнения. Мое единственное возражение — я не согласен почти со всем, что он сказал.

— С чем?

— Я за все это: за амнистию, за кислоту, за аборты…

— Ну и что? Ты же не кандидат в президенты на предварительных выборах в Небраске.

— Нет, но если бы был…

Догерти вскочил и отступил на несколько шагов.

— Черт возьми, да ты просто дотошный критикан! — вскричал он.

Макговерн на пресс-конференции во Флинте (Мичиган) заявил, что, хотя «Уоллес может рассчитывать на уважительное отношение к себе на съезде (в Майами), я не планирую заключать с ним какие-либо сделки…»

Хамфри (в Мичигане) обрушился на Уоллеса более резко, чем Макговерн, но когда его спросили об обхаживании делегатов Уоллеса, он ответил: «Я буду прибегать к любой поддержке, если получится убедить их поддержать меня».

Washington Post, 14 мая 1972 года

Такое нечасто услышишь — особенно во время президентской предвыборной гонки, когда большинство кандидатов достаточно умны, чтобы соображать, стоит ли созывать пресс-конференцию и затем объявлять — для печати — об отчаянном желании продать свою задницу тому, кто больше заплатит.

Только Хьюберт Хамфри на такое способен… Можно предположить, что в своем стремлении заполучить Белый дом — после 24 лет страданий, разве что чуть менее тяжких, чем в случае Ричарда Никсона — Хьюб наконец-то раскололся. И сделал это публично.

Если не брать Никсона, то Хьюберт Хамфри — это ярчайший и самый отвратительный пример политического скотства. С конца Второй мировой войны он все идет в атаку, яростно, по 25 часов в сутки — прямо как Ричард Никсон, начавший свою карьеру с травли «красных» в Калифорнии в качестве конгрессмена примерно одновременно с Хьюбертом, который стал попадать в заголовки газет в связи с нападками на «красных», будучи мэром Миннеаполиса. Оба они — карьеристы-антикоммунисты, только тусовка Никсона с самого начала финансировалась большим бизнесом, а Хамфри — крупными профсоюзами… И то, что оба они отстаивают на сегодняшний день, де-факто является триумфом однопартийной системы в американской политике.

Джордж Мини, стареющий правитель АФТ-КПП, был одним из первых, кто с энтузиазмом объявил о поддержке решения Никсона установить мины вокруг гавани Хайфона и в память о Гернике провести новые ковровые бомбардировки в Северном Вьетнаме.

Хамфри не согласился, конечно, вместе с мэром Дейли, но на самом деле у них просто не было выбора. В ноябре война во Вьетнаме будет ключевым вопросом, и сенатор Генри Джексон из Вашингтона уже продемонстрировал — серией унизительных поражений на предварительных выборах, — что та же судьба ожидает любого демократа, который будет солидарен по этому вопросу с Никсоном.

Но Хамфри, похоже, не вполне уверен. Утром перед предварительными выборами в Висконсине он появился на «Шоу Сегодня» вместе с другими кандидатами и, когда прозвучал вопрос о новой эскалации бомбардировок во Вьетнаме, присоединился к Джексону и Уоллесу — в явной оппозиции к Макговерну и Линдси, которые заявили, что мы должны убраться из Вьетнама немедленно. Большой Эд, как обычно, не смог определиться с мнением.

C тех пор, увидев, как Джексон пролетел по всему Среднему Западу, Хьюберт, очевидно, решил придерживаться по Вьетнаму позиции Дика Дейли. Но он пока не объяснил, как это увяжется с его недавно расцветшей дружбой с боссом Мини, который может похоронить последний шанс Хамфри на выдвижение одним телефонным звонком.

Нанятые Мини эскадроны наймитов и жлобов — это почти все, на что Хьюберт может сейчас рассчитывать, ведь даже у его профсоюзных друзей возникли свои проблемы. Тони Бойл, например, стоит на пороге тюрьмы, обвиненный в таком количестве тяжких преступлений, что здесь просто не хватит места, чтобы все их перечислить. Бойла, бывшего президента Объединенного профсоюза шахтеров, недавно вышибло с этого поста Министерство юстиции за грубое, вопиющее «неправомерное расходование средств» профсоюзной казны, что включало, в частности, незаконные взносы в президентскую кампанию Хамфри в 1968 году. В дополнение к этому Бойл в настоящее время обвиняется в заговоре и покушении на убийство в связи с заказным убийством Джозефа Яблонски, который допустил ошибку, выдвинув свою кандидатуру на пост главы профсоюза в декабре 1969 года. Несколько месяцев спустя он поплатился за это: однажды ночью в его спальню ворвались наемные бандиты и расстреляли его вместе с женой и дочерью.

Какого мнения Хьюберт Хамфри о Тони Бойле, стало ясно, когда они появились вместе на Объединенном съезде шахтеров в Денвере в 1968-м, и Хамфри сказал о Бойле так: «Мой друг, этот великий американец»[76].

Как бы то ни было, Объединенный профсоюз шахтеров является на сегодня одной из самых мощных политических сил в Западной Вирджинии, где Хамфри недавно выиграл свои четвертые предварительные выборы подряд.

Не знаю, может ли это объяснить потрясающее признание, сделанное Хамфри на этой пресс-конференции в Мичигане, ставшее не чем иным, как полускрытой увертюрой к торгу с Джорджем Уоллесом, который тоже лезет из кожи вон и заявил журналистам: «У моей дочери есть большой портрет Хьюберта Хамфри, который она повесила над кроватью».

Это очень похоже на то, как Тедди Кеннеди говорит прессе, что его жена, дети да и вообще весь клан Кеннеди решили голосовать за Макговерна. Теперь уже почти не приходится сомневаться, что Кеннеди всерьез готовится публично выступить за Макговерна. Я не говорил с ним об этом. Я даже не могу дозвониться до его проклятого пресс-секретаря. Единственный способ пообщаться с Кеннеди в эти дни — проводить массу времени на вашингтонских коктейльных посиделках, но это не мой конек, однако светские обозреватели и господа журналисты, трудящиеся в основном на этой ниве, убеждены в том, что Кеннеди со всем своим политическим весом готов встать за Макговерна, как только сенатор об этом попросит.

Единственный репортер в Вашингтоне, который, похоже, верит в то, что Тедди собирает силы, чтобы в последний момент выдвинуть собственную кандидатуру в 1972-м, — это Кэнди Страуд из Women's Wear Daily. Она утверждает, что он тайком ездит по выходным по всей стране, сколачивая очень грозную коалицию. Она разродилась статьей в WWD 25 апреля, в тот же день, когда Джордж Макговерн получил поддержку всех 102 делегатов на предварительных выборах в Массачусетсе:

«Неслышными, будто кошачьими шагами, кампания Кеннеди двинулась вперед.

На прошлой неделе, пока все остальные были заняты экспедицией на Луну[77], предварительными выборами и пандами, сенатор от штата Массачусетс Эдвард Кеннеди ускользнул из города и направился на пару дней в Литл-Рок, Арканзас, затем в Колумбию, Южная Каролина, и наконец в Индианаполис, Индиана.

Он общался с людьми, и его выступления излучали прежнюю магию Кеннеди. Люди тянули к нему руки, стремясь просто прикоснуться, и некоторые из них называли его “президентом Кеннеди”.

На фоне этой волны народного возбуждения Кеннеди заручился поддержкой некоторых из самых влиятельных политиков страны — члена палаты представителей Уилбура Миллса (штат Арканзас), сенатора Эрнеста «Фрица» Холлингса (штат Южная Каролина) и сенатора Бирча Бэя (штат Индиана). И хотя он продолжает настаивать на том, что не является кандидатом, для многих наблюдателей стало очевидно — его своего рода кампания идет полным ходом».

Своего рода.

И это может быть правдой. Трудно представить, что кто-то ездит по всей стране, нанося визиты таким людям, если у него нет на это серьезной причины. Статья в WWD продолжалась описанием Миллса как «консерватора, который голосовал против всех основных законопроектов по гражданским правам и никогда не выражал несогласия с войной в Юго-Восточной Азии…» И еще: «Согласно одному высокопоставленному члену финансового комитета Демократической партии, именно Роуз Кеннеди (мать Тедди) пожертвовала “большую часть, если не все” средства на кампанию Миллса на предварительных выборах в Нью-Гэмпшире».

Миллса в Нью-Гэмпшире прокатили, и он шел ноздря в ноздрю в борьбе за утешительный приз с мэром Лос-Анджелеса Сэмом Йорти и Эдвардом Коллом, «антикрысиным» кандидатом… Но он отказался прокомментировать слухи, будто Роуз Кеннеди финансировала его кампанию в Нью-Гэмпшире, и брату Миллса, Роджеру, пришлось спасать все дело, объясняя, что «он (Кеннеди) является единственным демократом, которого может поддержать Уоллес».

Вероятно, это замечание стоит запомнить. Демократический съезд в Майами начинается 10 июля, и единственным крупным политическим событием в промежутке между этой датой и сегодняшним днем являются предварительные выборы в Калифорнии 6 июня. Если Хамфри проиграет в Калифорнии — а я думаю, так и случится, — его единственной надеждой на выдвижение будет заключение сделки с Уоллесом, который прибудет в Майами приблизительно с 350 делегатами и будет рыскать повсюду в поисках кого-то, с кем можно сторговаться.

Первый, кто приходит на ум в качестве покупателя, — Хьюберт Хамфри, который уже вовсю исподволь застенчиво флиртует с Уоллесом со времени предварительных выборов во Флориде, где он сделал все возможное, чтобы поддержать позицию Уоллеса по проблеме автобусов, пусть и не согласившись с ним фактически. Хамфри зашел так далеко, что даже на миг согласился по вопросу автобусов с Никсоном, сболтнув: «О, слава богу!», — когда услышал о предложении Никсона о «моратории», фактически равнозначном президентскому указу о приостановлении рассмотрения вопроса об автобусах, пока Белый дом не сможет найти способ обойти Верховный суд США.

Когда кто-то обратил внимание Хьюберта на это и напомнил ему, что он всегда слыл убежденным противником расовой сегрегации, он быстро передумал и бросился в Висконсин агитировать черных избирателей, осуждая Уоллеса как расиста-демагога, а Никсона — как циничного оппортуниста, высказавшегося по проблеме автобусов почти точно так же, как сам Хамфри высказывался во Флориде.

Вы не поймете, насколько Хьюберт Хамфри мелкий, презренный и безнадежно нечестный старый продажный политикан, пока вам не доведется сопровождать его какое-то время в ходе избирательной кампании. Однако принятые при освещении предвыборной гонки двойные стандарты не позволяют даже лучшим из «честных и объективных» журналистов написать то, что они на самом деле думают о кандидате.

Хьюберт Хамфри, со своей стороны, сойдет с ума от ярости и попытается задушить своего пресс-секретаря, если когда-либо увидит в печати то, что говорят о нем репортеры во время полуночных бесед за столиками в барах всех этих «Хилтонов» и «Шератонов», где кандидаты устраивают свои штаб-квартиры, когда приезжают в такие места, как Кливленд, Питсбург и Индианаполис.

Некоторые из этих журналистов все-таки приоткрывают завесу секретности и начинают описывать Хамфри в печати как мешок пиар-уловок, каковым он и является. На днях один из корреспондентов Washington Post подколол его:

«Хамфри использовал агитационные лозунги кампаний Джона Кеннеди («Давайте заставим эту страну снова двинуться вперед») и Уоллеса («Встань на защиту Америки»), а одно из его заявлений — о том, что 1972-й — это «год народа» — название, использованное Юджином Маккарти для книги о его кампании 1968 года».

По пути из Колумбии в аэропорт Ла Гуардия я заехал в редакцию Rolling Stone в центре города, чтобы занять денег на оплату такси, и услышал, что Уоллеса только что застрелили. Но это первое сообщение было всего лишь десятисекундным радиообъявлением, а когда я попытался дозвониться в Вашингтон, все телефоны новостников в городских СМИ были заняты… К тому времени, когда по радио начали сообщать подробности, на Манхэттене было уже полпятого, самое начало вечернего часа пик. Раньше шести или полседьмого в аэропорт было не добраться.

Тим Краус позвонил из Бостона, который находится в 400 км севернее, и сказал, что уже рванул прямо в аэропорт Логан и, возможно, доберется до Вашингтона раньше, чем я выберусь с Манхэттена.

Так он и сделал и провел большую часть ночи понедельника и половину вторника в эпицентре медиахаоса у госпиталя Святого Креста в Сильвер-Спринг, куда Уоллеса доставила машина скорой помощи и где ему провели пятичасовую хирургическую операцию. В то время как Уоллес лежал под ножом хирурга, а потом в послеоперационной палате, Краус примерно еще с 200 журналистами ждал и подхватывал лакомые кусочки из заявлений хирургов, полиции и сотрудников Уоллеса. На следующий вечер, когда было объявлено, что жизнь Уоллеса находится вне опасности, Краус переоделся в костюм с галстуком и отправился на собрание мэрилендских сотрудников Уоллеса, проходившее в вечер выборов в «Норд Холидей Инн» в Балтиморе. В тот вечер на предварительных выборах в Мэриленде Уоллес опережал всех. Ниже приведен репортаж Крауса из обоих мест.

СИЛЬВЕР-СПРИНГ, МЭРИЛЕНД. Поздним вечером после покушения на Джорджа Уоллеса прессе удалось пообщаться только с одним человеком — доктором Джозефом Шанно, сосудистым хирургом, который вынимал пули из сенатора. Он был бледен и имел совершенно стеклянные глаза. Пресса, изнуренная ожиданием врача в шлакоблочном здании спортзала сильверспрингского «Клуба для мальчиков», обезумела от жажды новой информации.

«Является ли он теперь жизнеспособным кандидатом?» — кричал один из репортеров, адресуясь к Шанно, из центра потной, толкающейся людской массы, окружившей стол, за которым сидел хирург.

«Он очень жизнеспособный человек», — ответил Шанно.

Он был первым, кто принес плохие вести, но многие из нас уже успели подумать об ужасающей возможности того, что у руля страны может снова оказаться демократ в инвалидном кресле. Врач заявил, что Уоллеса могут отправить домой через неделю, а это значит, что в течение месяца он сможет отказаться от постельного режима. Когда он возобновит свою кампанию, к нему будет приковано всеобщее внимание, это событие будет активно освещать пресса. Как сказал вчера вечером один репортер: «Господи, это самый грандиозный прорыв из всех, которые Джордж когда-либо совершал!»

Если Уоллеса парализует, он одновременно станет: (а) в меньшей степени чудовищем и (б) в большей степени сверхчеловеком, единственной целью наемного убийцы за последние десять лет, которой повезло и которая оказалась достаточно сильна, чтобы выжить.

Люди Уоллеса скрывались от прессы внизу, в отделении «пастырского служения» больницы, где коридор украшают гипсовые мадонны и распятия. Джордж Мэнгам — высокий человек, неистовый баптистский проповедник, который разогревает толпы на митингах Уоллеса («И теперь, потому что мы находимся в Милуоки, эти парни постараются исполнить для вас польку») — бродил вокруг бледный, с убийственным выражением на лице. Тощая женщина, сошедшая прямо с картины Уокера Эванса, тихо плакала. Молодой худой блондин, одетый в красный, цвета пожарной машины блейзер кампании с эмблемой «Уоллес-72», вышитой на нагрудном кармане, безудержно рыдал. Он был чем-то вроде помощника пресс-атташе.

Его обнимал и утешал… Я взглянул один раз, потом второй, но это был негр, огромный тип, напоминающий железнодорожного носильщика, лысеющий, с небольшой серой козлиной бородкой, одетый в элегантный синий костюм в тоненькую полоску со значками «Уоллеса в президенты», приколотыми к каждому лацкану. Он утешал мальчика красивым, глубоким басом в духе Поля Робсона.

Я выждал приличествующую случаю паузу, а затем подошел к нему выяснить, какого черта он здесь делает. Оказалось, что это не кто иной, как Норман Джонс, председатель Национального сообщества черных граждан за Уоллеса и, по единодушному мнению прессы, главный придурок всей кампании-72, человек, который может нести такую ересь, что даст 100 очков вперед даже Хьюберту Хамфри.

— Мистер Уоллес — единственная надежда для маленького человека, — сказал Норман таким звучным голосом, что задрожало распятие.

Я спросил его, скольких негров он подписал за Уоллеса.

— Вы хотите цифр, — ответил он с укоризной. — А у меня нет никаких цифр. Я сейчас перемещаюсь с такой скоростью, что просто не справляюсь с потоком из тысяч писем, которые приходят каждый день. К тому же большинство желает остаться анонимными, опасаясь экономической и общественной расправы.

Это тот самый человек, которого вывел на чистую воду Wall Street Journal, потребовав, чтобы тот назвал имя и адрес хотя бы одного чернокожего гражданина, выступающего за Уоллеса. Но Джонс не смог этого сделать. Он представляется как бывший журналист и специалист по связям с общественностью. Теперь он достал толстую сигару, закурил и сердито взирал на меня сквозь дым.

— Как там складывается у Макговерна с индейцами? — бросил он мне вызов. — И как там с индейцами у Хамфри?

— С какими индейцами? — переспросил я.

— Почему это только индейцы живут в Дакоте и голодают? Нет ни одного черного, который стал бы жить там, в Дакоте.

С этими словами он в гневе удалился. А ведь я еще хотел спросить его о реакции толпы, собравшейся на выступление Уоллеса в торговом центре Лауреля. Когда прозвучали пять выстрелов, бо́льшая часть тех, кто был там, тут же обратила свое внимание на четырех молодых негров, которые задавали Уоллесу каверзные вопросы с тыла. У одного из них была прическа афро[78], и одет он был в дашики[79]. Толпа окружила негров, готовая выбить из них все дерьмо. Они начали кричать: «Нет-нет, это не мы, мы не стреляли в него!» Между ними и толпой встала полиция округа Принс-Джордж, и негры остались невредимы. Однако толпа сторонников Уоллеса была готова к суду Линча.

Правда, были среди них и те, кто говорил, как мирные люди, и вызывал симпатию. Невысокий, седовласый окружной председатель комитета «За Уоллеса во Флориде» мягко спросил меня, почему средства массовой информации имеют зуб на их кандидата. Я ответил: прежде всего потому, что Уоллес выступал за сегрегацию.

«Ты думаешь о старом Джордже Уоллесе, человеке, вставшем в дверях здания школы, — сказал он. — Но сейчас он за интеграцию, потому что это закон страны, не так ли? Он просто хочет, чтобы северные города тоже интегрировались». Ни с кем не бывает так трудно спорить, как с приверженцем Уоллеса, который оказывается джентльменом с Юга. Такие люди, не произнеся ни единого оскорбительного слова, всякий раз заставляют вас чувствовать себя лицемером.

На следующий день я позвонил Фрэнку Манкевичу, чтобы узнать, как это покушение может повлиять на кампанию Макговерна. Многие ставили на то, что его побьют и в Мэриленде, и в Мичигане, но были и другие мнения. Хэм Дэвис, шеф бюро Providence Journal, обладатель самого чувствительного на политические события нутра в Национальном доме прессы, еще до попытки убийства предвидел, без особой на то причины, что Макговерн добьется победы в Мэриленде. Но успех во многом зависел от финального выступления Макговерна на тему «Выходите голосовать», которое после покушения было отменено.

«Я думал, что мы могли бы выиграть в Мичигане, — сказал Манкевич. — Так показали наши опросы в пределах допустимых статистических погрешностей. Это где-то два-три пункта, так что все могло повернуться в любую сторону. Но эта стрельба похоронила результаты второй половины дня. Не думаю, что что-то могло бы повредить Макговерну больше, и, кроме того, Макговерн традиционно является вторым номером у большинства избирателей Уоллеса, и, вероятно, сейчас мы не получим от этого никакого преимущества».

Что касается будущего влияния Уоллеса на ход праймериз, Манкевич сказал: «Сейчас Уоллес находится на высшей точке популярности. После сегодняшнего дня ему в любом случае оставалось бы только отправиться домой. Даже если покушения не было бы, его кампания завершена, ему негде больше взять делегатов. Он не сможет победить ни в Орегоне, ни в Калифорнии, ни в Нью-Йорке.

У Макговерна есть свои 300 или 350 делегатов, и с ними непросто иметь дело. Он просто должен продолжать. Большинство его делегатов не перейдут внезапно на чью-либо сторону — вот почему я говорю, что с ними непросто иметь дело».

Я спросил его, опасается ли он за Макговерна в Калифорнии. «Я не должен давать волю чувствам, — ответил он, — но я очень нервничал на Западном побережье. Это мировая столица насилия. Но невозможно хоть что-то предугадать. Бобби застрелили, когда он впервые не пошел сквозь толпу. Я всегда чувствовал себя в толпе безопасно».

Вчера вечером сенатор Рибикофф на обеде, устроенном в Калифорнии для сбора средств на кампанию Макговерна, заявил, что произошедшее с Уоллесом поможет Макговерну, потому что это заставит людей почувствовать, что им «нужен спокойный человек».

В Мэриленде мероприятие команды Уоллеса в ночь выборов состоялось в душном зале заседаний, расположенном в цокольном этаже «Балтимор Холидей Инн», — длинном, с низкими потолками, больше похожем на бункер. Мероприятия Уоллеса неизбежно проходят в отелях «Холидей Инн», как правило, без такой стандартной атрибутики выборной ночи, как информационные доски и телекамеры, но почти всегда с ансамблем хиллбилли[80].

Однако сегодня вечером никакой группы не было. Зал был забит командами телевизионщиков, телекамерами, информационными досками и телевизорами, по которым шли последние новости об убедительной победе Уоллеса. После каждой новой порции информации с избирательных участков раздавались воинственные возгласы.

«Хочешь услышать призыв борова Алабамы?» — спросил Зик Калхун, друг семьи Уоллесов. Он выглядел как полковник из Кентукки. Призыв борова Алабамы доносился сквозь звукоизолирующие панели.

На Зике Калхуне, как и на большинстве мужчин в зале, был дешевый галстук из красного шелка с именем УОЛЛЕС, написанным сверху вниз белыми буквами. Зик сказал, что он владеет деревенским магазином, который служил штаб-квартирой Уоллеса в Митчелл-Спрингс, Алабама, «прямо через дорогу от Форта Беннинг».

«Каждый раз, когда солдаты отправляются во Вьетнам или возвращаются домой, — сообщил Зик своим прокуренным голосом с вирджинским выговором, — я загружаю их наклейками с Уоллесом, и они рады взять их. Я очень переживал вчера, когда услышал эти новости. Моя жена боялась, что у меня снова случится сердечный приступ. Сегодня я не мог успокоиться, пока не прилетел сюда. Шеф попал в беду, и я должен быть рядом с ним».

В сторонке в углу сидели три старых сотрудника Уоллеса — средних лет верзила с тонкими усиками, который занимался «строительством»; мужчина в очках и в пенополистирольной уоллесовской «соломенной» шляпе, работавший продавцом автомобилей; и дородный работник бензозаправки.

— Парни, мы были вместе с 1 мая 1964 года — с тех пор, как Джордж Уоллес приехал в отель «Лорд Балтимор», — сказал мужчина-строитель. — Сын Мадлен Мюррей залез на забор и попытался отобрать у нас наш флаг, помните?

— А помните, как коммунист из Нью-Йорка завернулся во флаг и устроил черт-те что? — ностальгировал автодилер.

— У нас есть шанс вернуть свою страну! — воскликнул возбужденный строитель. — Я чувствую себя так, будто потерял ее. Все это время я ощущал эту потерю.

— Я тоже чувствовал себя потерянным, — сказал оператор бензоколонки. — Я стремился найти кого-то, за кого стоило бы проголосовать. Это один из счастливейших дней моей жизни!

— Пресса не понимает, почему тут на машинах было мало наклеек с Уоллесом, — поведал мне автодилер. — Все дело в страхе. Они боятся мести чернокожих. Или того, что машину забросают кирпичами.

— Но у тебя же не было никаких проблем в этом «черном» округе, ведь так? — спросил строитель.

— Разве что совсем немного, — ответил автодилер.

— Я думаю, это просто небольшая группка черных революционеров доставляла нам неприятности, — сказал строитель.

Все в комнате был пьяны от победы и совершенно уверены, что Джордж Уоллес будет выдвинут кандидатом в президенты. Они весело смеялись над телевизионным комментатором, который приписывал победу Уоллеса «сочувствующим голосам».

— Сочувствующие голоса? Определенно, нет. Мы никогда не сомневались в том, что в Мэриленде его ждет победа.

— Я не хочу никаких сочувствующих голосов. Я хочу, чтобы люди голосовали за Джорджа из-за негодования.

Чарльз Снайдер, руководитель национальной кампании, делал заявление перед камерами. Снайдер — низенький, аккуратно прилизанный типичный читатель Playboy. В обычной жизни генеральный подрядчик. Это вызывает ухмылки со стороны всех политических репортеров, кто когда-либо был свидетелем этих особых и прекрасных отношений между подрядчиком и политиком, которые могут отлично наладиться, если во все это замешаны автострады и общественные работы. «Наверное, самый крупный “мешочник”[81] во всей Алабаме», — абсолютно бездоказательно заявил один репортер.

Губернатор, по словам Снайдера, уже знал о двух своих победах. «Он улыбнулся и кивнул головой».

Тим Краус

Я с сожалением предсказываю, что в Калифорнии вы увидите одну из самых грязных кампаний в истории этого штата — и у вас уже проходило несколько таких.

Сенатор Абрахам Рибикофф

на выступлении в Сан-Франциско

С этой статьей надеяться не на что. Краус внизу явно сдается. Они имеют его по двум телефонам сразу, и даже отсюда я слышу, что разговор становится все омерзительнее… Так что времени не остается ни на что, кроме краткого обзора перспектив праймериз в Калифорнии и далее.

Джордж Уоллес как таковой не будет движущей силой на предварительных выборах в Калифорнии. Его сотрудники говорят о возможности внесения его имени в избирательный бюллетень в последнюю минуту, но у него нет делегатов, а для голосования в Калифорнии нет списка кандидатов — только делегатов, давших обязательство перед кандидатами.

Уоллес сейчас и близко не имеет сильных позиций для съезда. Даже до того, как его подстрелили, — и прежде чем он выиграл в Мичигане и Мэриленде, — его единственная надежда в Майами была на Хамфри, если тот прибудет на съезд с достаточным (в районе 700–800) количеством собственных делегатов, чтобы торговаться с Уоллесом с позиции силы. Но, судя по тому, что происходит сейчас, у Хамфри и Уоллеса вместе взятых не будет 100 делегатов в первом туре, а в случае Макговерна сегодня можно уверенно делать ставки, что он отправится в Майами почти с 1300 делегатами.

Для Хамфри последний шанс укрепить свои позиции — это победа в Калифорнии, но хотя опросы по-прежнему показывают, что он впереди, сомневаюсь, что даже сам Хьюберт верит им. Еще до его слабых результатов в Мичигане и Мэриленде один из главных стратегов Хамфри — Кенни О’Доннелл — сообщил прессе, что Хьюберту на самом деле не требуется Калифорния, чтобы получить выдвижение на пост президента.

Это интересная точка зрения — особенно после того, как сам Хамфри несколькими днями ранее приуменьшил значение победы на предварительных выборах в Нью-Йорке. Уже тогда он понимал, что бессмысленно даже думать о Нью-Йорке, если он не сможет выиграть в Калифорнии.

А этого не произойдет, если в период до 6 июня не случится чего-то экстраординарного. Единственная надежда Хьюберта в Калифорнии — это яростная массированная атака на Макговерна, отчаянная клеветническая кампания, сконцентрированная на траве, амнистии, абортах и даже проблеме автобусов. Для этого ему придется сознательно искажать позицию Макговерна по этим вопросам… Что будет довольно трудно сделать, потому что Хамфри и Макговерн в течение многих лет были близкими друзьями.

Я уже наговорил много гадостей о Хьюберте, и вполне заслуженно, но думаю, что очень удивился бы, увидев, как он коварно нападет на старого друга. Организаторы его кампании в Калифорнии уже заявили, что будут пытаться сделать это с или без его одобрения, но Хьюберт понимает, что никогда не сможет отмыться от этого. В Огайо он вышел сухим из воды, дав сделать грязную работу Джексону, а в Небраске позволил своим сторонникам вымазать Макговерна грязью в католической газете The True Voice… Но сам Хьюберт никогда не опускался до сточной канавы — он остался стоять на том, что любит называть «большой дорогой».

Однако в Калифорнии у него не будет такой возможности. Его единственная надежда на победу там — это скатиться до недостойных нападок.

Может быть, он так и поступит, но я сомневаюсь в этом. Перевес Макговерна слишком очевиден. Он, скорее всего, победит в любом случае, оставив Хамфри гнить в учебниках истории для будущих поколений.

Июнь

Калифорния: традиционная политика в полном смысле слова… «Винсент Черная тень» возвращается… Джаггернаут продолжает движение; войска Макговерна не напрягаются, так как опросы предсказывают убедительную победу… Последняя битва Хьюберта: жестокие нападки, отчаянные апелляции, странная история о полуночных деньгах из Вегаса… Бесплатное бухло и гадкие слухи в номере для прессы… Зловещий 11-часовой спад обнажает ахиллесову пяту Макговерна…

В своей стране родной

Я на чужбине, Я силу в теле чувствую и в мыслях,

Но власти нет и мощи у меня,

Я всюду победитель,

Но я всюду проигравший…

Займется только день —

Я всем желаю ночи доброй,

Как только я прильну к земле —

То страх, как черный червь, шевелится во мне —

Страх моего паденья.

Вниз.

В пучину.

Франсуа Вийон

У писателей, журналистов и других работников слова есть старое правило, которое гласит: «Если ты начинаешь воровать из собственных работ, значит, у тебя большие проблемы». И это похоже на правду.

Я очень устал постоянно писать о политике. Мой мозг кипит, как паровой котел, тело превращается в воск, мускулы одрябли, и на горизонте замаячила импотенция. Ногти у меня растут с фантастической скоростью, превращаясь в когти, и мои стандартного размера ножницы больше не справляются с ними, так что теперь я ношу с собой набор громадных кусачек и каждый вечер с приближением сумерек независимо от того, где нахожусь по ходу предвыборной гонки — в каком-нибудь городе, деревне или гостиничном номере, — сматываюсь, чтобы оттяпать очередные полсантиметра с каждого из десяти пальцев.

Люди, похоже, начинают что-то замечать, но к черту их. Я тоже начинаю замечать некоторые из их проблем. Наркотическая зависимость сейчас проявляется в открытую: некоторые удалбливаются транквилизаторами — «красными», квалюйдами, валиумом, — другие с пугающей регулярностью налегают на спид, бухло, «Маалокс» и прочие странные препараты. Президентская кампания 1972 года начинает все больше напоминать второй день пикника Ангелов ада на День труда.

А ведь мы только на полпути к финишу: впереди еще пять месяцев… Как только я закончу эту проклятую статью, мне придется со всех ног мчаться в Нью-Йорк на предварительные выборы 20 июня, а затем обратно в Вашингтон, чтобы забрать все свое барахло, упакованное для отправки домой в Колорадо… А после этого в Майами на съезд Демократической партии, который, судя по всему, станет одним из самых жестких и унизительных скотских действ нашего времени.

После Майами календарь обещает немного отдыха на политическом фронте — но не для меня: я должен вернуться в Калифорнию и снова гонять на этом проклятом «Винсенте Черная тень», который проходит испытания. Первоначальный план заключался в том, чтобы разобраться с этим зверем в нерабочее время в ходе освещения предварительных выборов в Калифорнии, однако тут наметились серьезные проблемы.

За десять дней до выборов — когда Макговерн настолько явно опережал соперников, что большинство журналистов искали способ уклониться от освещения последней недели — я поехал в Вентуру, город-спутник к северу от Лос-Анджелеса в долине Сан-Фернандо, чтобы забрать это наказание господне и использовать его для освещения оставшейся части предварительных выборов. Грег Джексон, корреспондент ABC, который раньше участвовал в гонках на мотоциклах, отправился вместе со мной. Наc обоих заинтересовала эта машина. Крис Банчи, редактор журнала Choppers, сказал, что она настолько стремительна и ужасна, что в сравнении с ней сверхскоростная «Хонда-750» выглядит безобидной игрушкой.

Это оказалось правдой. Я некоторое время поездил на заводской демонстрационной модели «хонды» — просто чтобы снова почувствовать себя серьезным дорожным гонщиком… И она оказалась просто отличной: очень быстрый, мощный, легко управляемый мотоцикл, с электростартером, который заводится буквально в одно касание. В целом весьма благородная машина, и я бы даже испытал соблазн купить ее, если бы не питал к «хондам» такого же отвращения на уровне кишок, какое руководство американского подразделения компании Honda испытывает к Rolling Stone. Им он не нравится. «Вы встречаете прекраснейших людей на “хондах”», — заявляют они, но, если верить письму от американской Honda менеджеру рекламного отдела Rolling Stone, все эти прекраснейшие люди на дух не переносят подобные журналы.

Что, возможно, даже к лучшему, потому что если вы благонадежный, счастливый, здоровый молодой республиканец, то в любом случае вам не захочется читать о таких вещах, как дурь, рок-музыка и политика. Вы предпочтете листать журнал Time, а на выходные совершать непринужденную прогулку на своей большой и быстрой «Хонде-750»… Ну, может быть, время от времени решитесь обставить «Спортстер» или «Триумф», но только так, для развлечения — ничего серьезного, потому что если вы начнете злоупотреблять такими вещами, то перестанете встречать на своем пути прекраснейших людей.

Господи! Я опять отклонился от темы и на этот раз с самого начала — вступление пошло лесом.

Что я могу сказать? На прошлой неделе я все завалил. Полный треш. Не успел в срок — ни статьи, ни оправданий… Кроме одного: да, я был жестоко и коварно обманут одним из главных пройдох в американской политике.

А именно Фрэнком Манкевичем. Этим подлым, помятым, вероломным маленьким ублюдком… Если бы я выставил свою кандидатуру на президентских выборах, то нанял бы Манкевича, чтобы он крутил прессой в мою пользу, но как журналист я бы не пролил ни единой слезинки, если бы в завтрашней газете прочитал, что девять бандитов поймали бедного Фрэнка в переулке возле Капитолия и отрезали ему оба больших пальца на ногах, так что теперь он не может сделать больше пяти-шести шагов, не потеряв равновесие.

Ужасное видение: Манкевичу звонят из Хьюстона и сообщают, что техасские делегаты вот-вот продадутся коалиции Хамфри — Уоллеса… Он бросает трубку и выползает из своего закутка в штаб-квартире «Макговерна в президенты», стукнувшись головой о дверной косяк и ухватившись за автомат с кока-колой, чтобы не упасть, а потом ползет в офис Рика Стернса, чтобы затребовать подробный компромат по сексуальной жизни и просроченным долгам на каждого члена делегации Техаса… Затем, пытаясь отдышаться, хватает ртом воздух от ужасного напряжения и, наконец, ползет обратно по коридору в свой закуток.

Очень трудно ходить прямо с отрезанными большими пальцами ног. Эффект такой же, как если оставить без киля парусник, — он станет крайне неустойчивым, будет безумно болтаться на волнах, и, для того чтобы поставить его в вертикальное положение, нужны будут балансиры… А единственный способ ходить прямо без больших пальцев ног — это использовать очень сложный механизм, когда к каждой руке крепятся пять или шесть выдвижных алюминиевых стержней, и человек движется вперед, как паук, а не как двуногое существо.

Нет, это, кажется, слишком жестоко. Резко и грубо. Я больше недели глушил в себе эти чувства, но всякий раз, как сажусь за пишущую машинку, они снова вскипают во мне. Так что, наверное, будет лучше — поскольку никак иначе не удастся это проскочить и перейти к следующей части статьи — дать волю своему раздражению и, так сказать, снять груз с души, кратко все объяснив.

И снова утро в центре Лос-Анджелеса. Рассвет повисает над городом в виде гадкой дымки. Рассеется ли она до полудня? Прорвется ли, в конце концов, сквозь нее солнце? Именно этот вопрос они будут задавать друг другу там, на террасе у бассейна под моим окном, последующие несколько часов. Я уже 18-й день живу в отеле «Уилшир Хайят Хаус» и успел хорошо познакомиться с тоскливыми буднями этого места.

Если не брать в расчет тот свинарник в Милуоки, это, возможно, худший отель в Америке. Конечно, «Шератон-Шредер» остается непревзойденным: пассивная некомпетентность — это одно, а агрессивная нацистская враждебность на корпоративном уровне — совсем другое. Единственное, что объединяет два эти отеля, — сеть «Шератон» избавилась от них: «Шредер» был продан местному магнату, а эта мрачная громада в итоге стала частью сети «Хайят Хаус».

Насколько я знаю, в «Шредере» не было никакого бассейна. Может быть, была большая яма с жиром или какой-то чан с дерьмом на крыше, но я никогда не видел там бассейна. Ходили слухи о садомазоколлекции в военном стиле в цокольном этаже, где, возможно, был глубокий бассейн с ледяной водой, куда окунали выживших, но я никогда не видел и этого своими глазами. В «Шредере» нельзя было иметь дело с управленческим персоналом, если от вас не разило тушеной квашеной капустой… И главная радость последних дней заключается в том, что мои воспоминания о жизни в «Шератон-Шредере» начинают, наконец, тускнеть. Единственная незаживающая рана, оставшаяся от тех дней, — это неприятности со взятой напрокат у IBM в Милуоки пишущей машинкой. Эту «Селектрик» стоимостью 600 долларов я перед отъездом оставил на ресепшене. Но, когда человек из IBM пришел за ней на следующее утро, выяснилось, что ее украли, и теперь они хотят, чтобы я расплатился за нее.

Верно. Очередной вклад в Тысячелетний рейх: «Мы будем маршировать по дороге из костей…» Том Пакстон написал об этом песню. И теперь я получаю из Милуоки суровые письма: «Герр дохтор Томпсон! Дер пишущий машинка, который ви арендовать фон унс, исчез! Унд ви муссен заплатить!»

Нет. Никогда, даже в аду. Потому что у меня есть квитанция о приеме этой пишущей машинки[82].

Но обо всем по порядку. Мы говорили о мотоциклах. Джексон и я застряли в Вентуре, возясь там с «Хондой-750» и экспериментальным прототипом нового «Винсента» — зверюги с двигателем в 1000 кубов, который оказался настолько быстрым, что я даже не успел испугаться, когда обнаружил, что подъезжаю к светофору на шоссе на скорости под 150 км/ч, а затем проскакиваю полперекрестка с обоими заблокированными колесными тормозами.

По-настоящему адский байк. Вторая передача разгоняется до 100 км/ч — крейсерская скорость для гонки по шоссе, третья — где-то до 150–160. Я никогда не переходил на четвертую, которая разгоняется до 190 или около того, — а ведь есть еще и пятая.

Максимальная скорость составляет порядка 225 км/ч, но на такой скорости в округе Лос-Анджелеса гонять на этом байке просто негде. Мне удалось доехать на нем обратно из Вентуры в отель в центре, где размещалась штаб-квартира Макговерна, оставаясь в основном на второй передаче, но от вибрации кости запястья у меня чуть не рассыпались, а от кипящего масла, летящего из трубки сапуна, правая нога была совершенно черной. Позже, когда я хотел еще раз устроить тест-драйв, отдачей от кикстартера мне чуть не сломало ногу. После этого я два дня хромал с кровавым синяком размером с мяч для игры в гольф на своде стопы.

Затем на неделе я снова попытался испытать ублюдка, но он опрокинулся на скате, ведущем на Голливудское шоссе, и я чуть не сломал себе руку, когда вспылил и в ярости со всего размаха треснул по бензобаку. После этого я плюнул и оставил его на парковке отеля, где он простоял много дней с наклейкой «Макговерна в президенты» на руле.

Джордж никогда не упоминал ни о чем таком, но я сказал Гэри Харту, что сенатор мог бы взять эту машину для тест-драйва и сфотографироваться с ней для национальной прессы. Реакция была почти такой же, как и со стороны Манкевича во Флориде, когда я предположил, что Макговерн мог бы набрать миллион или около того голосов, пригласив фотографов из новостных агентств выйти и поснимать его околачивающимся на пляже с банкой пива в руке и одетым в мою футболку с «Грэйтфул Дэд».

Оглядываясь назад, я думаю, что именно тогда мои отношения с Манкевичем начали портиться. За 24 часа до этого я появился на пороге его дома в Вашингтоне с тем выражением на лице, которое Джон Прайн называет «несанкционированной улыбкой», и на следующее утро после этого визита он оказался рядом со мной в самолете, летящем во Флориду, и вынужден был выслушивать какие-то безумные речи о том, что его выдвиженец должен совершить политическое самоубийство, представ перед журналистами кандидатом от пляжных бомжей, чудаков и бухариков.

Цитата из Вийона, открывающая эту главу, была заимствована из книги о мотоциклетных бандах, которую я написал несколько лет назад, и в то время это казалось очень удачным ходом — обратиться к прошлому и к французской поэзии, чтобы напомнить, что в чувстве обреченной отчужденности на родной земле нет ничего нового.

Но зачем использовать ту же цитату, чтобы предварить еще одну из этих бессвязных саг об американской политике 1972 года? О предварительных выборах демократической партии в Калифорнии? О кампании Макговерна?

На то должна быть причина. И она, конечно, есть, но я сомневаюсь, что могу объяснить ее прямо сейчас. Все, что я могу сказать с уверенностью, — это то, что я вошел в комнату и долго смотрел на пишущую машинку, зная, что я только что провел 17 дней и потратил 2000 долларов в Калифорнии, сводя воедино этот 15-килограммовый груз заметок, кассетных записей, вырезок, агитационных материалов и т. д. А также зная, что где-то в одном из этих чертовых ящиков стола валяется контракт, в котором записано, что я должен немедленно наваять длинную статью обо всем, что там произошло.

Доколе, о господи, доколе? Чем же это закончится?

Все, что я когда-либо хотел получить от этой изнурительной кампании, — это достаточно денег, чтобы убраться из страны и жить в течение года или двух при полном отсутствии соседей в мирной нищете в доме с просторной террасой, глядя на пустынный белый пляж и здоровенный коралловый риф в нескольких сотнях метров от меня, омываемый прибоем.

Один книжный рецензент, чье имя я забыл, недавно назвал меня «порочным мизантропом»… Или, может быть, он сказал «циничный мизантроп»… Но в любом случае он (или она) был прав; и довела меня до этого политика. Все неправильное, циничное и порочное, что есть во мне сегодня, зародилось в тот недобрый час в сентябре 1969-го, когда я решил принять активное участие в политическом процессе…

Но это уже совсем другая история. Что беспокоит меня сейчас помимо все еще не написанной саги о предварительных выборах в Калифорнии — это высокая вероятность того, что я слишком втянулся в политику и поэтому уже не могу думать о той большой открытой террасе над пляжем, кроме как в контексте назначения меня губернатором Американского Самоа.

Я зарился на этот пост не один год. Какое-то время это было моей единственной целью. Я преследовал ее неотступно, и в какой-то момент, то ли в 1964-м, то ли в 1965-м, все, казалось, было в моих руках. Ларри О’Брайен, нынешний председатель Демократической партии, был в то время тем самым человеком, который отвечает за подобные назначения, и он дал мне все основания считать, что мое желание вот-вот исполнится. Я жил в «Холидей Инн» в городе Пьер, Южная Дакота, когда пришли хорошие новости. Это случилось, как сейчас помню, в среду: на мое имя поступила телеграмма. Менеджер отеля был в восторге: он немедленно вызвал такси и отправил меня в центральный магазин, где я купил шесть белых синтетических костюмов, расплатившись картой Sinclair Oil, которая впоследствии была аннулирована и доставила мне много неприятностей.

Я так и не узнал всех подробностей, но в конце концов — после неприятного обмена любезностями — стало ясно, что О’Брайен со мной погорячился. Как выяснилось, на самом деле он никогда и не собирался делать меня губернатором Американского Самоа, и когда я наконец это понял, то очень огорчился, и это окончательно изменило всю мою жизнь.

Как и Джордж Метески — «безумный бомбист», который 15 лет терроризировал Нью-Йорк, чтобы поквитаться с Con Edison[83] за завышение цен по его счетам за свет и, наконец, за отключение ему электричества, — я изменил свой образ жизни и направил всю энергию на реализацию долгосрочного плана мести О’Брайену и Демократической партии. Вместо того чтобы поступить на государственную службу в южной части Тихого океана, я бежал из Пьера на подержанном «рэмблере» и отправился в Сан-Франциско, где спутался с Ангелами ада и решил стать писателем, а не дипломатом.

Несколько лет спустя я переехал в Колорадо и попытался начать жить спокойно. Но я никогда не забывал О’Брайена. Живя в одиночестве среди Скалистых гор, я таил жажду мести, ничего никому не говоря, пока вдруг летом 1969-го у меня не появилась возможность поквитаться с Демократической партией в Аспене.

На это ушло около 15 месяцев, и к тому времени, как дело было сделано, я вновь безнадежно подсел на политику возмездия. Следующие шаги должны были быть сделаны на общегосударственном уровне. О’Брайен был снова на коне в Вашингтоне, командуя набором сотрудников в «Уотергейт»[84] и готовясь без реального кандидата и с долгом в 9 млн долларов, оставшимся с 1968-го, бросить партию в безнадежную битву с Никсоном — битву, которая не только унизила бы кандидата («человека из штата Мэн», как они говорили), но и уничтожила бы партию, погрузив ее в состояние финансового и идеологического банкротства, от которого она никогда не оправится.

«Замечательно, — подумал я. — Мне даже не придется ничего делать. Просто наблюдать и обо всем этом написать».

Это было полгода назад. Но сейчас все по-другому — и в странном спокойствии первых нескольких дней после подсчета голосов в Калифорнии я начинаю понимать, что Джордж Макговерн превратил в омлет мои тщательно продуманные планы, а заодно планы всех остальных, кроме собственных, и что, вполне вероятно, мне в ноябре этого года придется тащиться в кабинку для голосования и отдавать свой голос за кандидата в президенты от Демократической партии. Партии О’Брайена. Той самой банды коррумпированных ублюдков, которые кинули меня на шесть белых синтетических костюмов восемь лет назад в Южной Дакоте, преследовали по улицам Чикаго с дубинками и слезоточивым газом в августе 1968-го, заставили меня выбирать между пятилетней отсидкой в тюрьме или пожертвованием 20 процентов моего дохода на оплату напалмовых бомб, сбрасываемых на людей, никогда и ничем мне не угрожавших, и сажали моих друзей в тюрьму за отказ сражаться на необъявленной войне в Азии, против которой теперь выступает даже мэр Дейли…

Однако осторожно, осторожно: этот шаг уже сделан, и нет смысла снова отклоняться от темы. Кроме того, в настоящее время войну ведут республиканцы, а демократы против нее… Или, по крайней мере, некоторые из них против нее, в том числе такие новообращенные, как Эд Маски и Хьюберт Хамфри. Но надо отметить, что единственный демократ, переживший этот адский шестимесячный прогон сквозь строй президентской предвыборной гонки, является также единственным из всех, кто начал кампанию в качестве подлинного антивоенного кандидата.

Полгода назад пресса и опросы списали Джорджа Макговерна со счетов как «кандидата одного вопроса». И в известной степени они были правы. С тех пор он несколько расширил спектр тем, но война во Вьетнаме — по-прежнему единственная проблема в запутанном арсенале Макговерна, которую он никогда не должен объяснять, защищать или изменять. Все, что он должен делать, — это начать говорить о Вьетнаме, и толпа встречает его восторженным гулом и аплодисментами.

Для «кандидата одного вопроса» Макговерн весьма преуспел. Четыре года назад Джин Маккарти тоже был «кандидатом одного вопроса» — того же самого вопроса, на котором бедный Макговерн застрял сегодня, и если бы Маккарти каким-то образом удалось собрать такую же политическую организацию, которой Макговерн управляет сейчас, он был бы действующим президентом и кампания-1972 приняла бы совсем другой оборот.

Джин Покорни, один из ключевых сотрудников штаба Макговерна, который также работал на Маккарти в 1968-м, описывает разницу между этими двумя кампаниями как «разницу между организацией и хэппенингом»… И это, вероятно, справедливо, однако «хэппенинг» сбросил со своего поста президента от демократов и сделал Маккарти фаворитом на всем пути до Калифорнии, где он проиграл Роберту Кеннеди всего три процента. Они все еще считали голоса, когда Серхан Серхан всадил пулю в голову Кеннеди.

А что, если бы Маккарти выиграл Калифорнию? Отправился бы Серхан за ним, вместо Кеннеди? Как Арти Бремер, который какое-то время преследовал Никсона, а затем переключился на Уоллеса? Убийц, как и политиков и журналистов, не привлекают неудачники.

Странные мысли… Все это, без сомнения, надо обдумать получше, когда у меня будет больше времени. Стоит ли особняк губернатора в Американском Самоа на скале над пляжем? Есть ли там просторная веранда? Вскоре мне придется поговорить с Манкевичем об этом. Я не особенно рассчитываю на него, но, возможно, мы сможем что-нибудь придумать, если будем решать этот вопрос по телефону.

С некоторыми людьми проще иметь дело на расстоянии, и Фрэнк — один из них. Вся его манера меняется, когда вы противостоите ему лицом к лицу. Очень похоже на «общение» с ящерицей-ядозубом, которая только притворяется, что спит, когда вы подходите к ней, но стоит вам переступить мысленно очерченную ею границу радиусом чуть меньше двух метров вокруг нее, как она срывается с места, отскакивает и занимает новую позицию, не сводя с вас ленивого немигающего взгляда и, по-видимому, пытаясь определить, нужно ли резко рвануть вперед и вонзить клыки в вашу плоть или лучше просто посидеть и подождать, пока вы двинетесь дальше.

Именно так Манкевич и повел себя, когда я столкнулся с ним около полуночи за неделю или около того до дня выборов в коридоре у номера для прессы Макговерна в отеле «Уилшир Хайят Хаус» и спросил, может ли он помочь мне уточнить некоторые детали истории, которую я только что услышал в забегаловке со стриптизом на бульваре Ла Сиенега, которая называлась «Клуб неудачников». Очень странная история о Хьюберте Хамфри, который держит на близлежащей взлетно-посадочной полосе частный самолет, готовый в любой момент взлететь, чтобы отправиться в Лас-Вегас и вернуться в ту же ночь с большой сумкой наличных, которые затем будут быстро доставлены в штаб-квартиру Хамфри в «Беверли Хилтон» и использованы для финансирования агрессивной атаки СМИ на Макговерна в последние дни кампании.

* * *

История попала ко мне по меньшей мере из вторых рук, но источник выглядел надежным, и мне не терпелось узнать больше… Однако не было никакого смысла звонить по такому вопросу Хамфри, так что я немного подумал и решил — по причинам, которые лучше сейчас не объяснять, — что только два человека могут что-то знать о такой странной истории — Манкевич и Дик Так.

Но, сделав дюжину телефонных звонков, я так и не нашел ни одного из них и поэтому отправился в пресс-центр, чтобы заполучить бесплатную выпивку и проверить доску объявлений в ожидании какого-нибудь сообщения от Тима Крауса, ушедшего около шести часов назад купить бутылку шнапса и продолжить свое исследование на тему «Как пресса освещает кампанию». Его проект уже вызвал очень острую реакцию среди объектов его исследования, и теперь он отправился упиваться немецким виски с кучей народа, который считал, что он собирается высмеять его на страницах журнала.

Номер для прессы был переполнен — примерно два десятка высокопоставленных журналистов, каждый из которых носил маленькие опознавательные жетоны яйцевидной формы, выданные Секретной службой: Лео Соваж / La Figaro, Джек Перкинс / NBC, Р. У. Эппл / N. Y. Times… Кампания Макговерна в Калифорнии стала по-настоящему крупным медиасобытием. Никакого больше освещения «вторым номером». Макговерн внезапно оказался фаворитом, возможно, следующим президентом, и почти все номера отеля были заполнены либо его сотрудниками, либо работниками средств массовой информации… В люксе для прессы было 12 новых пишущих машинок, 10 телефонов, четыре цветных телевизора, хорошо укомплектованный бесплатный бар и даже проклятый моджо-провод[85].

Сплетни, ходившие тем вечером в номере для прессы, были изощреннее, чем обычно: Гэри Харт как руководитель кампании Макговерна — на грани увольнения, и его должен заменить Фред Даттон… Сестра Хамфри только что была арестована в Сан-Диего из-за долгов кампании Хьюберта… Маски предложил поддержать Макговерна, если Джордж согласится взять на себя 800 000 долларов его (Маски) долга по кампании… Но Крауса нигде не было видно. Я потолкался там какое-то время, пытаясь по крупицам собрать воедино несколько ужасающих необоснованных слухов о «крупных политиках, готовящихся подмять под себя всю кампанию Макговерна»… У нескольких человек были ошметки этой истории, но и только… Так что я убрался оттуда и пошел вниз в свой номер, чтобы поработать.

Именно тогда я и столкнулся с Манкевичем, который снимал прикрепленные кнопками сообщения с доски объявлений за дверью.

— У меня есть для тебя очень странная история, — сказал я.

Он посмотрел на меня с опаской.

— Что такое?

— Иди сюда, — сказал я, жестом пригласив его проследовать за мной по коридору в тихое место…

Тогда-то я и рассказал ему, что слышал о полуночном авиакурьере Хамфри в Лас-Вегас. Манкевич уставился на ковер, не выглядя особенно заинтересованным, но, когда я закончил, взглянул на меня и спросил:

— Где ты это услышал?

Я пожал плечами, чувствуя в его вопросе определенный интерес.

— Ну, я разговаривал кое с кем в месте под названием «Неудачники» и…

— С Кирби? — рявкнул он.

— Нет, — ответил я. — Я пошел туда искать его, но его там не оказалось.

Это было правдой. Ранее в тот день Кирби Джонс, пресс-секретарь Макговерна, сказал мне, что собирается попозже зайти в «Клуб неудачников», потому что его очень рекомендовал Уоррен Битти… Но когда я явился туда около полуночи, там его не оказалось.

Манкевич не был удовлетворен.

— Кто там был? — спросил он. — Кто-то из наших людей?

— Никого из тех, кого ты знаешь, — сказал я. — Но как насчет этой истории с Хамфри? Что ты можешь рассказать мне об этом?

— Ничего, — сказал он, оглянувшись через плечо при взрыве воплей в номере для прессы, а затем спросил: — Когда у тебя выходит следующий выпуск?

— В четверг.

— Перед выборами?

— Да, и до сих пор у меня нет ничего, о чем стоило бы написать, но эта история выглядит любопытной.

Он кивнул, снова уставившись в пол, потом покачал головой.

— Слушай, — сказал он. — Ты можешь доставить нам много неприятностей, напечатав такую историю. Они узнают, откуда она пришла, и тогда сразу же раскроют нашего человека.

— Какого человека?

Он уставился на меня, слегка улыбаясь.

В этот момент ситуация становится скользкой и нехорошей, но суть дела проста: совершенно случайно я наткнулся на откровенную шпионскую историю византийского толка. В ней не было ничего актуального или особо заслуживающего освещения в печати, но, когда каждые две недели подходит срок сдачи работы, много думать о сенсационных новостях и информационных поводах уже не приходится. Вот если бы Манкевич сломался и в ту же ночь признался мне, что на самом деле он агент красного Китая и что у Макговерна нет пульса, тогда я не знал бы, как справиться с этим, и напряженные попытки держать такие гнусные новости при себе в течение следующих четырех дней, пока Rolling Stone не отправится в печать, почти наверняка привели бы к тому, что я заперся бы в своем гостиничном номере с восемью литрами вискаря и всем ибогаином, который мне удалось бы добыть.

Так что этот странный рассказ о Хамфри и Вегасе по моим меркам не особенно заслуживал освещения в печати. Его единственным достоинством было то, что он резко контрастировал с безумной скучищей кампании. Важно или нет, но в этом было нечто совсем другое: полуночные рейсы в Лас-Вегас; деньги мафии от доходов казино, направляемые на оплату телевизионных рекламных роликов Хьюберта; шпионы, оперативники, контрразведчики; загадочные телефонные звонки из телефонных будок аэропорта… Вся эта темная сторона большой политики. Бесполезная история, но явно лучше, чем перспектива снова сесть в этот проклятый автобус для прессы и тащиться на нем в какой-то торговый центр в Гардене, чтобы смотреть, как Макговерн в течение двух часов пожимает руки пораженным актиномикозом домохозяйкам…

* * *

К сожалению, об этой истории, которую я назвал «U-13»[86], я знал только в общих чертах, но мне удалось убедить Манкевича в том, что я могу оказаться настолько безответственным, чтобы пойти дальше и попробовать написать об этом. Все, что мне было известно — или я думал, что известно, — то, что кто-то очень близкий к верхушке штаба Хамфри тайно подготовил ночной перелет в Лас-Вегас, чтобы забрать у неустановленных лиц большую сумму денег предположительно нехорошего происхождения, и что эти деньги будут использованы сотрудниками Хамфри для финансирования еще одного 11-часового блицкрига Хьюберта на самом финише.

Даже тогда, за неделю до голосования, считалось, что он отстает от Макговерна на десять пунктов или даже больше, и так как среднесуточные расходы на СМИ для каждого кандидата на предварительных выборах в Калифорнии составляли примерно 30 000 долларов в день, Хамфри нужна была по меньшей мере вдвое большая сумма, чтобы заплатить за поток компромата, с помощью которого он мог бы преодолеть такое отставание. Не меньше, чем оперативно выданные полмиллиона долларов.

Люди в Вегасе, по-видимому, готовы были раскошелиться, потому что самолет был уже зафрахтован и готов к взлету, когда в штаб-квартире Макговерна узнали об этом от их высокопоставленного шпиона в штабе Хамфри. Его личность остается загадкой — в общественных изданиях по крайней мере, — но те немногие люди, которые знают о нем, говорят, что он оказывал неоценимые услуги в течение многих месяцев.

Его задачей в этой истории «U-13» было просто позвонить в штаб Макговерна и рассказать о самолете в Вегас. На тот момент мой источник, получивший эту историю из вторых или третьих рук, не был уверен в том, что же произошло дальше. Согласно сюжету, два оперативника Макговерна немедленно организовали постоянное наблюдение за самолетом в течение следующих 72 часов, а кто-то из штаб-квартиры Макговерна позвонил Хамфри и предупредил, что им известно о его намерениях.

В любом случае самолет так никогда и не взлетел, и не было никаких доказательств того, что в последний момент Хьюберт получил деньги из Лас-Вегаса или из какого-либо другого места.

В этом и заключалась история «U-13», во всяком случае, то, что я сумел выяснить без помощи кого-либо, кто был в курсе подробностей, — и Манкевич, наконец, согласился (настаивая, однако, на том, что сам он ничего не знает) познакомить меня с кем-то, кто рассказал бы мне все, если я не пущу это в печать до дня выборов и придержу до следующего выпуска.

— Позвони Майлзу Рубину, — сказал он, — и скажи ему, что я попросил тебя расспросить его об этом. Он введет тебя в курс дела.

— Прекрасно, — ответил я.

В любом случае у меня не было необходимости слишком спешно раскручивать эту историю. Так что я оставил ее на несколько дней, пропустив срок сдачи статьи для этого выпуска… А в среду начал пытаться выловить Майлза Рубина, одного из топ-менеджеров калифорнийского штаба Макговерна. Все, что я знал о Рубине, прежде чем позвонил ему, — это то, что несколько дней назад он выгнал корреспондента Washington Post Дэвида Бродера из своего офиса, потому что тот задавал слишком много вопросов. Причем меньше чем за сутки до этого инцидента Бродер появился на телеэкране у Рубина в качестве одного из трех интервьюеров на первых дебатах Хамфри / Макговерна.

Мой собственный опыт общения с Рубином оказался ненамного удачнее. В пятницу я наконец дозвонился до него и объяснил, что Манкевич велел мне связаться с ним и узнать подробности этой истории «U-13». Я начал говорить, что мы могли бы встретиться и выпить по паре пива попозже в этот день и он мог бы…

— Вы что, шутите? — прервал он меня. — Это именно та история, которую вы никогда не услышите.

— Что?

— Нет смысла даже говорить об этом, — отрезал он.

А затем разразился трехминутной речью о фантастической честности и порядочности, характеризующей кампанию Макговерна сверху донизу, и почему же так получается, что люди, подобные мне, не желают писать о правде, порядочности и честности, а окольными путями собирают какие-то жалкие сплетни, которые в любом случае не важны и не интересны!

— Господи боже! — пробормотал я.

Зачем спорить? Стараться добиться от Рубина чего-то, кроме напыщенной чуши и бреда, напоминает попытку украсть мясо у акулы-молота.

— Спасибо, — сказал я и повесил трубку.

* * *

Тем же вечером я нашел Манкевича в номере для прессы и рассказал ему, что произошло.

По его словам, он ничего не понимал. Но он будет говорить с Майлзом завтра и выправит ситуацию.

Я не был столь оптимистичен и к тому времени уже начал соглашаться с тем, что история «U-13» не стоит усилий. В конце концов, настоящей «большой историей» в Калифорнии было то, что Макговерн вот-вот застолбит за собой выдвижение в первом туре на съезде в Майами, а Хьюберта Хамфри собираются так растоптать на избирательных участках, что ему, возможно, придется покидать штат в резиновом мешке.

В следующий раз я увидел Манкевича в вечер перед выборами, и он казался очень напряженным — больше обычного похожим на ящерицу-ядозуба… Когда я начал спрашивать его о Рубине, он принялся ОЧЕНЬ ГРОМКО высмеивать эту историю, поэтому я решил, что пора забыть о ней.

Несколько дней спустя я узнал причину нервного состояния Фрэнка тем вечером. Явное превосходство Макговерна над Хамфри, больше недели колебавшееся между 14 и 20 процентными пунктами, в последние дни кампании необъяснимо сошло на нет. К вечеру выборов оно сократилось до пяти пунктов, а, возможно, стало и еще меньше.

Все это держалось руководством штаба Макговерна в строжайшем секрете. Любая утечка в прессу могла привести к катастрофическим заголовкам во вторник утром — в день выборов… МАКГОВЕРН ЗАКОЛЕБАЛСЯ; ХАМФРИ СОКРАТИЛ РАЗРЫВ ДО МИНИМУМА… Такой заголовок в Los Angeles Times или в San Francisco Chronicle мог развернуть ситуацию в пользу Хамфри, в последнюю минуту спровоцировав явку «симпатизирующих аутсайдеру», и сподвигнуть полевых работников Хьюберта утроить усилия, чтобы убедить избирателей пойти на голосование.

Но мрачные слухи никуда не просочились, и к полудню вторника по лагерю Макговерна прокатилась почти осязаемая волна облегчения. Разрыв, судя по всему, держался на уровне примерно пяти процентов.

Самым хладнокровным человеком во всем окружении Макговерна во вторник был он сам — после того как провел весь понедельник в самолетах, перемещаясь из одной критической ситуации в другую. В понедельник утром он прилетел в Сан-Диего на крупный митинг; затем отправился в Нью-Мексико на другой митинг накануне предварительных выборов (которые выиграл на следующий день вместе с Нью-Джерси и Южной Дакотой)… И наконец, в понедельник вечером прибыл в Хьюстон для краткого незапланированного появления на Национальной конференции губернаторов, на которой, по слухам, пытались состряпать движение «Остановите Макговерна!».

Разрешив кризис в Хьюстоне, он поспал несколько часов, прежде чем помчаться обратно в Лос-Анджелес решать очередной срочный вопрос: его 22-летняя дочь родила недоношенного ребенка, и первые новости из больницы намекали на серьезные осложнения.

Но к полудню кризис миновал, и вскоре он прибыл со своей преторианской гвардией из восьми агентов Секретной службы в дом Макса Палевски в Бель Эйр, где сразу же переоделся в плавки и нырнул в бассейн. День был хмурым и прохладным, никакого намека на солнце, и никто из других гостей не был расположен поплавать.

По целому ряду причин — в первую очередь потому, что моя жена находилась среди гостей в том доме в те выходные — я тоже был там, когда прибыл Макговерн. Таким образом, мы смогли немного поговорить, в основном о возможности того, что либо Маски, либо Хамфри выйдет из гонки и объединит свои силы с Джорджем, если цена окажется подходящей… Позже мне пришло в голову, что это был первый раз, когда он увидел меня без пивной банки в руке, не бормочущим, как умалишенный, о движении «Власть фриков», о ставках на выборы или о чем-то еще в таком духе… Но он был достаточно любезен, чтобы ни о чем таком не упоминать.

Это был очень расслабленный день. Единственный напряженный момент нарисовался, когда я заметил какого-то низенького мужчину с явно хищным выражением лица, который стоял в сторонке и сердито взирал на белый телефон, как будто собирался вырвать его с корнем, если тот не зазвонит в течение 10 секунд и ему не скажут все, что он хочет знать.

— Кто это, черт возьми? — спросил я, указывая на него через бассейн.

— Это Майлз Рубин, — ответил кто-то.

— Господи! — сказал я. — Я должен был догадаться.

Спустя несколько мгновений мое любопытство взяло верх, и я подошел к Рубину и представился. «Насколько я знаю, вас собираются сделать ответственным за общение с прессой после Майами», — сказал я, когда мы пожали друг другу руки.

Он ответил что-то, чего я не понял, и заспешил прочь. На мгновение я испытал сильное желание позвать его обратно и спросить, можно ли пощупать ему пульс. Но прошла минута, и вместо этого я прыгнул в бассейн[87].

Оставшаяся часть дня прошла в хаосе, пьянстве и своего рода истерической усталости, наступающей, когда тратишь слишком много времени, носясь из одного места в другое, и постоянно находишься в толпе. Макговерн выиграл предварительные выборы Демократической партии с отрывом ровно в пять процентов — 45 против 40, — а Никсон вырвался из засады в избирательной гонке Великой старой партии, разгромив Эшбрука с результатом 87 к 13.

Она, знаете ли, собиралась стать актрисой,

И я собирался научиться летать.

Она унеслась на поиски огней рампы,

А я унесся на поиски неба.

Из песни «Такси» Гарри Чапина

Странная идея Джорджа Макговерна избраться на пост президента по билету Демократической партии, станцевав джигу на ее трупе, внезапно начинает выглядеть очень здравомыслящей и весьма реалистичной. Последние пять или шесть дней кампанию Макговерна в Калифорнии от рассвета до полуночи освещали 15–20 съемочных групп, от 75 до 100 фотографов и приблизительно от 50 до 200 выстроившихся в очередь представителей прессы.

Толпа СМИ набросилась на Макговерна, как рой диких пчел, и в ней не было никого, кто бы сомневался, что он/она освещает кампанию победителя. Возле бассейна в «Уилшир Хайят Хаусе» ощущение неизбежной победы было настолько же явственным и всепроникающим, насколько явственны были мрак и отчаяние в штабе Хьюберта Хамфри примерно в 16 км к западу в гораздо более шикарном и модном «Беверли Хилтоне».

В пресс-номере Макговерна журналисты-знаменитости играли в стад-покер — шесть или восемь человек в одних рубашках и галстуках с ослабленными узлами расселись вокруг длинного белого стола, накрытого суконной скатертью, с кучей долларовых купюр в центре. Примерно в метре позади стула Тома Уикера, сидевшего на дальнем конце стола, находился бар. На другой стороне комнаты, слева от Уикера, стояло еще три длинных белых стола с четырьмя одинаковыми большими пишущими машинками на каждом из них и стопками белой бумаги стандартного размера, аккуратно сложенными рядом с каждой машинкой. Справа от Уикера располагался удобный диван и гигантский настенный 24-дюймовый цветной телевизор «Моторола» с таким большим экраном, что голова Дика Каветта была размером почти что с голову Уикера, но звук был выключен, да и никто за покерным столом в любом случае не смотрел в ту сторону. На экране почти все время был Морт Саль со своим бесконечным, на грани истерики, монологом об ораве политиков, в которых он не видел особого смысла — Маски, Хамфри, Макговерн, — и о двух других — Ширли Чисхолм и бывшем окружном прокуроре Нового Орлеана Джиме Гаррисоне, — которые ему нравились.

Я знал это, потому что только что поднялся по лестнице черного хода из своего номера этажом ниже, чтобы взять немного писчей бумаги, а до этого смотрел шоу Каветта по собственному 21-дюймовому цветному телевизору «Моторола».

Я на мгновение остановился в дверях, затем обошел покерный стол, направляясь к ближайшей стопке бумаги. «Упадок и загнивание… — пробормотал я. — Рано или поздно все должно было прийти к этому».

Кирби Джонс поднял глаза и улыбнулся.

— О чем ты скулишь на этот раз, Хантер? Почему ты все время недоволен?

— Не бери в голову, — сказал я. — Просто ты должен мне 20 долларов, и я хочу получить их прямо сейчас.

— Что? — он выглядел изумленным. — Двадцать долларов — за что?

Я торжественно кивнул.

— Я знал, что ты попытаешься увильнуть от выплаты долга. Не говори мне, что не помнишь эту ставку.

— Какую ставку?

— Ту, которую мы заключили на поезде в Небраске, — сказал я. — Ты сказал, что Уоллес не получит больше 300 делегатов… Но у него уже есть 317, и я хочу получить свои деньги.

Он покачал головой.

— Кто сказал, что они у него есть? Ты cнова читал New York Times?

Он усмехнулся и посмотрел на Уикера, который сдавал карты.

— Давай дождемся съезда, Хантер, тогда все может быть по-другому.

— Ты свинья, — пробормотал я, направляясь к двери с бумагой. — Я много раз слышал о том, что кампания Макговерна в конце концов станет бесчестной, но до сих пор никогда в это не верил.

Он засмеялся и снова переключился на игру.

— Все ставки выплачиваются в Майами, Хантер. Когда мы будем подсчитывать шарики.

Я печально покачал головой и вышел из комнаты. «Господи, — думал я, — эти ублюдки выходят из-под контроля. До “дня икс” в Калифорнии осталась еще неделя, а пресс-люкс Макговерна уже выглядит как в День Джефферсона — Джексона»[88]. Я оглянулся на толпу за столом и понял, что никого из них не было в Нью-Гэмпшире. Это была совершенно другая толпа. Первые несколько недель кампании в Нью-Гэмпшире разительно отличались от происходящего теперь в Калифорнии. Трудно было поверить, что это все та же кампания. Разница между действиями лоснящегося фаворита в Лос-Анджелесе и спартанской операцией аутсайдера в Манчестере была столь разительной, что ее невозможно было осмыслить[89].

Четыре месяца назад в морозный серый день в Нью-Гэмпшире автобус для прессы Макговерна въехал на пустую стоянку мотеля на окраине Портсмута. Было около половины четвертого дня, и у нас оставался примерно час до того, как сенатор прибудет самолетом из Вашингтона и сопроводит нас в центр города для тусовки с рукопожатиями на рыбоводном заводе Бута.

Бар был закрыт, но одно из доверенных лиц Макговерна устроило своего рода шведский стол для прессы с пивом и сэндвичами с мясом в зале рядом с ресепшеном… Так что мы, все шестеро, вылезли из автобуса, который фактически был старым трехместным аэропортовским лимузином, и я пошел внутрь убивать время.

Из шести пассажиров пресс-автобуса трое были местными волонтерами Макговерна. Остальными тремя были Хэм Дэвис из Providence Journal, Тим Краус из бостонского бюро Rolling Stone и я. Еще два представителя СМИ уже находились внутри: Дон Брукнер из Los Angeles Times и Мишель Кларк с CBS[90].

Кроме того, там оказался Дик Догерти, который только что покинул свою должность шефа бюро L. A. Times в Нью-Йорке, чтобы стать пресс-секретарем Джорджа Макговерна, его спичрайтером, главным устроителем, доверенным лицом и вообще универсальным специалистом. Догерти и Брукнер сидели отдельно от других за угловым столиком, когда все остальные ворвались в зал и принялись наполнять тарелки: оливки, морковь, стебли сельдерея, салями, яйца вкрутую… Но, когда я попросил пива, среднего возраста официантка, которая также была сотрудницей ресепшена, сказала, что пиво «не было включено» в «договоренность с устроителями» и что если я хочу чего-то такого, то должен заплатить наличными.

— Прекрасно, — сказал я. — Принесите три будвайзера.

Она кивнула.

— И три кружки?

— Нет, одну.

Она заколебалась, потом записала заказ и неуклюже зашагала туда, где, вероятно, хранилось пиво. Я отнес свою тарелку на пустой столик и сел поесть и почитать местные газеты… Но там не оказалось соли и перца, поэтому я вернулся к шведскому столу поискать их и налетел на какого-то типа в желто-коричневом габардиновом костюме, который спокойно нагружал свою тарелку морковью и салями.

— Извините, — сказал я.

— Простите меня, — ответил он.

Я пожал плечами и вернулся к своему столику с солью и перцем. Шум в зале исходил только из угла L. A. Times. Все остальные либо читали, либо ели, либо делали то и другое одновременно. Единственным, кто не сидел, был тот тип в костюме. Он все еще возился с едой у шведского стола, стоя спиной к залу…

Было в нем что-то знакомое. Ничего особенного, но достаточно, чтобы заставить меня оторваться от газеты: подсознательная вспышка какого-то узнавания, а может, просто журналистское любопытство, которое постепенно входит в привычку, когда вы дрейфуете в сумраке какой-то истории без видимого смысла или четкого тематического стержня. Я приехал в Нью-Гэмпшир, чтобы написать большую статью о кампании Макговерна, но за 12 часов, проведенных в Манчестере, не увидел ничего, подтверждающего, что нечто подобное действительно существует, и начал задумываться, на хрена я вообще собрался писать об этом.

В комнате не было никаких признаков общения. Люди из прессы, как обычно, собирались изо всех сил игнорировать существование друг друга. Хэм Дэвис задумчиво склонился над New York Times, Краус перетряхивал содержимое рюкзака, Мишель Кларк разглядывала свои ногти, Брукнер и Догерти обменивались шутками про Сэма Йорти… А человек в желто-коричневом костюме все еще переминался с ноги на ногу у шведского стола, полностью поглощенный изучением моркови…

«Господи боже! — вдруг подумал я. — Это же кандидат! Эта согнутая фигура там, у стола с едой, — это же Джордж Макговерн!»

Но где же его окружение? И почему никто до сих пор не заметил его? На самом ли деле он один?

Нет, это невозможно. Я никогда не видел кандидата в президенты на публике без по крайней мере десяти помощников, постоянно его окружающих. Так что я понаблюдал за ним немного, ожидая увидеть, наконец, его сотрудников, стекающихся сюда с ресепшена… Но постепенно до меня дошло, что кандидат был предоставлен сам себе: не было ни помощников, ни соответствующего антуража, и никто в комнате даже не заметил его появления.

Это заставило меня занервничать. Макговерн, очевидно, ждал, чтобы его поприветствовали, держась спиной к залу и даже не оглядываясь, и поэтому не знал, что никто даже не понял, кто это такой.

Тогда я встал и подошел к столу с едой, наблюдая за Макговерном краем глаза, пока брал какие-то маслины и забирал пиво из ведерка со льдом… Наконец я потянулся похлопать кандидата по руке и представился:

— Здравствуйте, сенатор. Мы встречались несколько недель назад в доме Тома Брейдена в Вашингтоне.

Он улыбнулся и пожал мне руку.

— Конечно, конечно, — сказал он. — Что вы делаете здесь?

— Да до сих пор ничего особенного, — сказал я. — Мы так долго ждали вас.

Он кивнул, все еще ковыряясь с мясным ассорти. Я чувствовал себя очень неловко. Наша последняя встреча была несколько нервозной. Макговерн только что вернулся из Нью-Гэмпшира, очень усталый и подавленный, и когда он приехал в дом Брейдена, мы уже отобедали, и я сильно налегал на спиртное. Я помню тот вечер несколько смутно, но даже в этом полумраке в моей памяти всплывает, как я часа два разглагольствовал о том, что он делает все неправильно, и бесполезно думать, будто он сумеет чего-то добиться с этим проклятым камнем на шее в виде Демократической партии, и что, если у него есть настоящее чутье, он должен решительно изменить стиль и направленность своей кампании и вести ее по аналогии с аспенским движением «Власть фриков», в частности, по канонам моей крайне странной и щекочущей нервы кампании по выдвижению на пост шерифа округа Питкин, штат Колорадо.

Макговерн вежливо слушал, но через две недели в Нью-Гэмпшире я не увидел никаких признаков того, что он воспринял мой совет. Он все еще со скрипом плелся в роли пассивного аутсайдера, мотаясь взад и вперед по штату со своим кортежем из единственного автомобиля и общаясь с небольшими группами людей в сельских гостиных. Ничего особенного, ничего дикого и электризующего. Все, что он предлагал, по его словам, — это редкую и по общему признанию рискованную возможность проголосовать за честного и умного кандидата в президенты.

Очень странный вариант в любом году, но в середине февраля 1972-го в Нью-Гэмпшире уж точно не видно было никаких признаков того, что население уже собирается подняться и выгнать свиней из храма. Кроме того, по мнению всех вашингтонских экспертов, гуру и господ журналистов, Большой Эд Маски, «человек из штата Мэн», уже совершенно очевидно застолбил за собой выдвижение на пост кандидата от Демократической партии, и едва ли с этим можно было что-то поделать.

Никто не спорил со всем тем, что говорил Макговерн. Он, конечно, был прав, но кто же станет воспринимать его всерьез…

7:45 утра пятницы… Солнце с трудом пробивается сквозь смог, за моим окном на улице горячее серое свечение. Поток машин начинает забивать бульвар Уилшир, и парковка Федерального сберегательного банка Glendale на другой стороне улицы заполняется автомобилями. Девушки, вжав плечи, быстро проскакивают в огромные здания компании Title Insurance & Trust и банка Crocker, стремясь успеть до 8:00.

Выглянув из окна, я вижу, как загружаются два автобуса Макговерна для прессы. Кирби Джонс, пресс-секретарь, стоит у двери автобуса № 1 и помогает влезть внутрь двум шатающимся от пьянства операторам CBS, как какой-то новоявленный Ной, загоняющий коз на борт ковчега. Кирби отвечает за то, чтобы представители прессы, освещающие кампанию Макговерна, были довольны — по крайней мере, довольны настолько, чтобы Макговерн, Манкевич и другие парни, возглавляющие кампанию, могли быть уверены: они увидят в сегодняшних вечерних теленовостях и завтрашних газетах то, что хотят увидеть. Как и любой другой хороший пресс-секретарь, Кирби не боится признать — только не для печати, — что его любовь к правде часто сдерживается обстоятельствами. Его работа заключается в том, чтобы убедить прессу: все, что говорит кандидат, уже сейчас высечено на каменных скрижалях.

Правда — это то, что говорит Джордж. Это все, что вы знаете, и все, что вы должны знать. Если Макговерн говорит сегодня, что наиболее важным вопросом на предварительных выборах в Калифорнии является отмена закона о содомии, Кирби будет делать все от него зависящее, чтобы убедить всех в автобусе для прессы, что закон о содомии должен быть отменен… И если завтра Джордж решит, что его просодомистское выступление не прокатит, Кирби моментально выпустит пресс-релиз, в котором будет сообщено: «новые данные из ранее неизвестных источников» убедили сенатора в том, что на самом деле он хотел сказать другое — сама содомия должна быть отменена.

В самом начале предварительных выборов делать эту работу было гораздо проще, чем сейчас. Но после Висконсина за словами Макговерна начали следить очень внимательно. Прессы становится все больше, а оппонентов — меньше, но все они набрасываются на любую даже сомнительно спорную или потенциально опасную мысль, высказанную в его выступлениях, на пресс-конференциях, в программных документах или даже простых комментариях.

Макговерн очень чувствителен к такого рода вещам, и на то есть причина. На трех из четырех последних крупных предварительных выборов (в Огайо, Небраске и Калифорнии) он большую часть времени провел, отрицая, что за его спокойным и достойным фасадом скрывается кандидат — троянский конь: на публике он выглядит как сельский демократ в духе Джефферсона, а сам тайно планирует заговор с целью захвата власти и передачи ее в полночь в день инаугурации поддерживаемому «красными» адскому выводку радикалов, плановых торчков, предателей, секс-извращенцев, анархистов, алкашей и всевозможных «экстремистов».

Нападки начались в Огайо, когда сенатор из Боинга (Генри Джексон, штат Вашингтон) начал рассказывать всем, кого только могли собрать его доверенные лица, что Макговерн не только «сочувствует» марихуане, но и является «попутчиком»… Не обязательно прямо-таки потребителем наркотиков и «красным» с удостоверением в кармане, но уже почти таким.

В Небраске этим же занялся Хамфри, и хотя он отбросил клеймо «попутчика», но зато добавил к списку злодеяний потворство амнистии и абортам и доставил этим Макговерну серьезные неприятности. Ко дню выборов ситуация в традиционно консервативной католической Омахе стала настолько опасной, что Макговерну действительно грозило проиграть предварительные выборы в Небраске, одном из ключевых для него пунктов. Спустя несколько часов после закрытия избирательных участков настроение в оперативном штабе в «Омаха Хилтоне» было подавленным. Первые результаты подсчета голосов показали, что Хамфри уверенно лидирует, и перед тем, как меня оттуда выгнали, я услышал, как Билл Догерти — вице-губернатор Южной Дакоты и один из близких друзей и личных советников Макговерна — сказал: «Сегодня вечером нас уделают по полной, ребята».

Уже была почти полночь, когда поступающие со всего штата результаты нивелировали значительное преимущество Хьюберта в Омахе, и к двум часам ночи среды стало ясно, что Макговерн должен победить, хотя окончательная разница в шесть процентов составляла лишь половину того, что ожидалось десятью днями раньше, прежде чем местные союзники Хамфри испортили воздух отчаянными воплями об амнистии, абортах и марихуане.

Где-то около половины двенадцатого утра меня снова допустили в оперативный штаб — они хотели использовать мой портативный радиоприемник, чтобы узнать окончательные результаты, и я помню, как Джин Покорни, скинув ботинки, упал в кресло с выражением облегчения на лице. Покорни, архитектор впечатляющей победы Макговерна в Висконсине, был также руководителем кампании в Небраске, его родном штате, и от поражения там его будущее сильно пострадало бы. Ранее в тот же день в кафе отеля я слышал, как он спрашивал Гэри Харта, в какой штат он будет назначен после Небраски.

— Ну, Джин, — ответил Харт с тонкой улыбкой, — это зависит от того, что произойдет сегодня.

Покорни уставился на него, но ничего не сказал. Как и почти все остальные ключевые сотрудники, он стремился переехать в Калифорнию.

— Да, — продолжал Харт. — Мы планировали послать тебя отсюда в Калифорнию, но в последнее время я все чаще думаю о том, что у нас есть открытая вакансия в Бьютте, в Монтане.

Покорни опять же ничего не ответил… Но через две недели, застолбив за собой Небраску, он появился во Фресно и выбил для Макговерна очередную победу в критически важной для него Центральной долине. А вакансия в Бьютте по-прежнему остается открытой…

* * *

Опять мы отклонились от темы. Действительно. Нас все время носит — от мотоциклов до Манкевича, от Омахи до Бьютта и Фресно… Где же мы остановимся?

Cуть проблемы, я думаю, заключается в том, что на обоих следовавших друг за другом предварительных выборах в Огайо и Небраске Макговерн впервые столкнулся с политикой ударов в спину и выстрелов в пах, и в обоих штатах он оказался опасно уязвим для такого рода вещей. Грязная политика смущает его. Он не готов к этому и уж тем более не ожидал этого от своего прекрасного старого друга и соседа Хьюберта Хамфри. Ближе к концу кампании в Небраске большую часть времени он объяснял, что не выступает за аборты по желанию, не выступает за легализацию марихуаны, не выступает за безусловную амнистию… А его сотрудники все больше и больше нервничали из-за того, что их кандидат все силы отдает обороне.

Это одна из старейших и самых эффективных уловок в политике. Каждый говнюк в этом бизнесе использовал ее в трудные времена, и она даже была повышена до уровня политической мифологии в истории об одной из ранних кампаний Линдона Джонсона в Техасе. Гонка шла ноздря в ноздрю, и Джонсон все больше дергался. Наконец он приказал руководителю своей кампании начать распускать массовые слухи о привычке его соперника наслаждаться половыми сношениями со свиноматками на собственном скотном дворе.

— Боже, так мы далеко не уйдем! — протестовал руководитель кампании. — Никто в это не поверит.

— Я знаю, — ответил Джонсон. — Но давайте заставим сукиного сына отрицать это.

Макговерн еще не научился справляться с такой тактикой. В Калифорнии Хамфри использовал ее снова, и Джорджу пришлось в очередной раз вкалывать сверхурочно, отрицая дикие и необоснованные обвинения в том, что, во-первых, он выступал за спланированный подрыв боеспособности военно-морского флота, военно-воздушных сил, а также аэрокосмической промышленности в целом и, во-вторых, он заклятый враг евреев, и стоит ему попасть в Белый дом, как он сразу урежет военную помощь Израилю и будет сидеть сложа руки, пока вооруженные русскими арабские легионы не сбросят евреев в море.

Макговерн издевался над этим обвинениями, отвергая их как «смехотворную ложь», и неоднократно объяснял свою позицию по обоим вопросам, но, когда в ночь выборов подсчитали голоса, стало очевидно, что как евреи, так и рабочие аэрокосмической индустрии в Южной Калифорнии заглотнули приманку Хамфри. Все, что Макговерну удалось спасти в Калифорнии, — это давно назревавший успех среди чернокожих избирателей, поддержку со стороны мексиканцев и огромный промакговернский голос молодежи.

Это очень мощная база, если он сможет удержать эти силы вместе, но ее недостаточно, чтобы победить Никсона в ноябре, если Макговерн не сумеет каким-то образом разработать более эффективную формулировку своих налоговых и социальных предвыборных обещаний, чем была у него в Калифорнии. Даже Хьюберту Хамфри удалось заставить Макговерна время от времени путаться в собственных экономических предложениях в ходе их теледебатов в Калифорнии, несмотря на то что к концу этой кампании одряхление Хамфри стало настолько очевидно, что даже я начал испытывать жалость к нему.

В самом деле. Жалкий. Старый. Больной. Запутавшийся… Именно так я начинаю чувствовать себя. Столько всяких слов, но мой мозг в данный момент неспособен выплюнуть их из банка памяти. Ни один человек в моем состоянии не смог бы здраво рассуждать о поведении Хьюберта Хамфри. Мой мозг замедлился до почти беспомощного ступора. У меня уже даже нет сил, чтобы заточить собственные зубы.

Итак, эта статья не собирается заканчиваться так, как я предполагал… И глядя на вступление, я вижу, что она даже и не начиналась как следует. Что касается середины, то я едва могу вспомнить ее содержание. Там было что-то о том, чтобы заключить сделку с Манкевичем, а затем захватить власть в Американском Самоа, но я не чувствую, что готов к этому прямо сейчас. Может быть, позже…

Но вот он — выход из положения: на дальнем левом углу стола я вижу записку «Позвонить Манкевичу — гостиничные номера отеля “Майами”».

Это верно. Он забронировал три номера для нас на съезде. Наверное, надо позвонить ему и подтвердить, что я обеими руками за… А может, и нет.

Но какого черта? Это может подождать. Есть одна или две вещи, которые я хотел бы сделать, прежде чем мои руки онемеют. Сейчас, конечно, не время для трудных размышлений или долгосрочного анализа на любую тему, но особенно на такую изменчивую и сложную тему, как ближайшее будущее Джорджа Макговерна в отношениях с Демократической партией.

И все же трудно не думать о том, что за последние несколько месяцев Макговерн подверг партию некоторым очень радикальным переменам. Хорошие парни недовольны им. Но они в любом случае не могут обуздать его — и теперь, меньше чем за три недели до съезда, он так близок к победе в первом туре голосования, что все эти козлы и мальчики на побегушках, еще полгода назад думавшие, что у них все под контролем, оказались в положении старых алкашей, обитающих на задворках большой политики: сначала они лишились власти выбирать делегатов и руководить делегациями, а затем их самих отвергли как делегатов, когда Большой Эд повел свой переполненный фургон в гору на первой передаче… И теперь, хотя большинству из них это до сих пор кажется чем-то невероятным, они даже не будут допущены в следующем месяце на съезд партии.

Одним из первых людей, с кем я планирую поговорить, когда доберусь до Майами, будет Ларри О’Брайен: мне хочется пожать ему обе руки и окатить его валом поздравлений за всю ту работу, которую он проделал для партии. В январе 1968 года Демократическая партия была такой увесистой и уверенной в себе, что казалось, они могут держать под контролем Белый дом, конгресс да и все правительство США бесконечно. Теперь, четыре с половиной года спустя, это бесполезная обанкротившаяся плавучая тюрьма. Даже если Макговерн выиграет выдвижение от Демократической партии, партийные силы не принесут ему никакой пользы, кроме посреднических функций.

«Традиционная политика в полном смысле слова» — это фраза Гэри Харта довольно хорошо описывает принцип, которым руководствуется стоящая за Макговерном удивительно эффективная организация.

«Политика в полном смысле слова» — это совсем другое, по существу это психотическая концепция, которую Харт, вероятно, совершенно не одобрил бы.

Посредничество… Посредничество… Посредничество — очень странно выглядящее слово, если смотреть на него внимательно восемь или девять минут… Прячущиеся — еще одно интересно выглядящее слово.

Но хватит об этом.

Утренние новости сообщают, что Уилбур Миллс снова будет выдвигаться на пост президента. Он отверг все приглашения принять пост номер два, особенно в связке с Джорджем Макговерном. Очень удручающее сообщение. Но Миллс, должно быть, знает, что делает. Его имя, как говорят, оказывает магическое воздействие в некоторых областях. Если партия отвергнет Макговерна, я надеюсь, что они отдадут выдвижение Миллсу. Это будет хоть что-то.

Еще одна удручающая новость — на этот раз из Майами-Бич: говорят о неестественно огромном количестве воронов, которых недавно видели в городе. Туристы жаловались, что не спали всю ночь из-за «ужасного карканья» за окнами их отелей. «Сначала их было немного, — объяснял один местный бизнесмен. — Но их прилетает все больше и больше. Они вьют большие гнезда на деревьях вдоль Коллинз-авеню. Деревья гибнут, а их помет воняет мертвечиной».

Многие жители говорят, что из-за карканья больше не могут оставлять окна открытыми на ночь. «Я всегда любил птиц, — сказал другой местный житель. — Но эти чертовы вороны — это нечто невообразимое!»

Позже в июне

Многочисленные похороны политических боссов в Нью-Йорке… Макговерн преодолевает трудности… Смерть двухметровой черно-синей змеи… Что теперь ждет «старых добрых парней»?.. Анатомия посредника… В Майами плетется паутина предательства…

Теперь становится ясно, что эта некогда небольшая группа посвященных превратилась в огромную, все возрастающую людскую массу по всей стране — и этого нельзя отрицать.

Джордж Макговерн

вечером предварительных выборов в Нью-Йорке

На следующий день после предварительных выборов в Нью-Йорке я проснулся в номере-люкс на 24 этаже отеля «Дельмонико» на Парк-авеню от адского ветра, бушующего в обеих комнатах, и дождя, хлещущего через открытые окна… Я подумал: да, замечательно, только сумасшедший будет вставать с постели в такой день. Позвонил в обслугу номеров, заказал грейпфруты, кофе, а заодно и пищу для мозга — New York Times и попросил забить один из компактных кирпичных каминов пропитанными бензином древесными опилками, чтобы они могли кружиться по номеру и сгорать у изножья кровати.

Вот так. Пусть в комнате будет тепло, но окна останутся открытыми, чтобы слышать звуки ветра и дождя и далекого гудения всех этих такси, сигналящих внизу на Парк-авеню.

Затем наполнить горячую ванну и поставить на кассетный магнитофон что-нибудь вроде Memphis Underground[91]. Расслабиться, отдохнуть. Наслаждаться этим прекрасным дождливым днем и отправить счет в издательство Random House. Парням из финансового отдела это не понравится, но и черт с ними. Random House должно мне много денег еще с тех пор, как их ночной сторож забил до смерти мою змею на белых мраморных ступенях, ведущих к стойке администратора.

Я оставил ее на ночь в кабинете редактора в закрытой картонной коробке наедине с принесенной в жертву мышью… Но мышь поняла, что происходит, и ужас придал ей сил: она прогрызла дырку в коробке и скрылась в недрах здания.

Змея, конечно же, последовала за ней сквозь ту же дырку, и где-то на рассвете, когда ночной сторож вышел проверить главный вход, он столкнулся с почти двухметровой черно-синей змеей, быстро скользящей вверх по лестнице, высунув в его сторону язык и шипя. Согласно его собственному отчету об этом инциденте, в этом шипении слышалась явственная угроза: змеюка давала понять, что это последний звук, который он слышит в своей жизни.

На самом деле змея была безобидной синей индиго, которую я только что привез с фермы рептилий во Флориде… Но сторож этого не знал: до этого он вообще никогда не видел змей. Большинство уроженцев острова Манхэттен боятся всех животных, кроме тараканов и пуделей… Поэтому, когда этот бедный невежественный ублюдок-сторож неожиданно оказался один на один с шипящей двухметровой змеюкой, стремительно скользящей по ступенькам лестницы в направлении покоев кардинала Спеллмана, находящихся прямо через двор… Он сказал, что один ее вид почти что свел его с ума, и сначала он был полностью парализован страхом.

Но, поскольку змея все приближалась, инстинкт выживания помог ему выйти из транса и придал сил, чтобы напасть на зверюгу с первым, что попалось ему под руку, — он описал это как «стальную ручку метлы», но дальнейшее расследование показало, что это была металлическая трубка, выдернутая из оказавшегося поблизости пылесоса.

Битва, по-видимому, продолжалась минут 20: страшный лязг и крики на пустой мраморной лестнице, и, наконец, сторож взял верх. Змея и металлическая трубка были изуродованы до неузнаваемости. Позже тем утром литературный редактор нашел сторожа полулежащим на табуретке в подвале рядом с ксероксом и еще сжимающим в руке согнутую трубку, не в состоянии объяснить, что случилось, за исключением того, что нечто ужасное пыталось заглотить его, но ему, в конце концов, удалось убить это чудовище.

После этого тот человек, как говорят, ушел на пенсию. Кардинал Спеллман умер, а издательство Random House переехало в новое здание. Но душевные раны не затягиваются, и никуда не делось потускневшее воспоминание о вине издательства, пусть оно и редко всплывает на поверхность — разве что в минуты стресса или денежных неурядиц. Всякий раз, как я начинаю испытывать некоторую неловкость, накопив огромные счета, оплачивать которые должно Random House, я думаю об этой змее — и тогда снова уверенно звоню в обслуживание номеров.

ГОЛОСА ШТАТА ПОМОГАЮТ МАКГОВЕРНУ:

СЕНАТОР С БОЛЬШИМ ПРЕИМУЩЕСТВОМ ОДЕРЖИВАЕТ ПОБЕДУ В ПРИГОРОДАХ

В среду утром Times вышла с таким заголовком. «Кандидат трех вопросов» (ЛСД, аборты, амнистия) определенно улучшил свои позиции, завоевав пригороды. Основная часть первой полосы была отведена местным выборам — «Райан, Бадилло, Рэнджел побеждают: Коллер идет вплотную», «Делегаты названы», «Бингхэм проигрывает Шейеру; Руни очевидный победитель».

Внизу были напечатаны фотографии с Национальной конференции мэров в Новом Орлеане, прошедшей также во вторник, и на главном снимке красовался улыбающийся Хьюберт Хамфри, сидящий рядом с мэром Чикаго Дейли, а мэр Майами-Бич склонился к ним, обнимая одной рукой Дейли, а другой Хьюберта.

Заголовок гласил: «Экс-мэр — звезда среди мэров». В «Подробностях» на 28-й странице говорилось, что Хамфри определенно был звездой на конференции мэров. Двум неудачникам достались небольшие фото под той фотографией с Дейли и Хамфри. В подписи сообщалось, что Маски был «встречен вежливыми аплодисментами», и камера, видимо, поймала его где-то в начале замедленного прихода от ибогаина: взгляд затуманен, челюсть отвисла, волосы зачесаны назад, как у стиляги.

Подпись под фото с Макговерном сообщала: «Он также был встречен довольно сдержанно». Однако Макговерн, по крайней мере, выглядел человеком, в то время как остальные четверо смотрелись так, будто их только что доставили на грузовиках из какого-то третьесортного музея восковых фигур во Французском квартале. Но единственное по-настоящему отвратительное лицо среди всех пятерых принадлежало мэру Дейли: он был похож на картофелину, покрытую паршой, — это лицо человека, который не видит ничего плохого в том, чтобы приказать своему сыну выйти на улицу и сколотить банду головорезов с мегафонами, которые будут вышибать дерьмо из каждого, кто окажется настолько глуп, чтобы оспаривать право мэра Чикаго называть следующего кандидата от Демократической партии на пост президента США.

Я долго смотрел на первую полосу: что-то с ней было не так, но я никак не мог понять, что именно, пока… Да… Пока я не осознал, что вся передовица New York Times от 21 июня может так же легко быть датирована 8 марта, следующим после предварительных выборов в Нью-Гэмпшире днем.

Вьетнам вновь «умиротворяют»; министр обороны Мелвин Лэйрд потребовал усилить бомбардировки; против ITT выдвинули очередное обвинение в незаконной распродаже товаров… Но самое поразительное сходство заключалось в общем впечатлении от того, что происходит в борьбе за выдвижение в президенты от Демократической партии.

Такое ощущение, что ничего не изменилось. Маски выглядит все таким же сбитым с толку и больным, каким он был тем холодным утром в среду в Манчестере четыре месяца назад. Макговерн — все тот же упрямый, но безнадежный аутсайдер, и ничто в лице Дейли или Хамфри не указывает на то, что кто-то из этих коррумпированных и порочных старых кляч сомневается в том, что должно произойти в июле в Майами. И похоже, они очень довольны тем, что говорит им мэр Майами-Бич…

Крайне удручающая первая полоса — тошнотворное ощущение дежавю. Там даже была заметка о Кеннеди: будет или не будет он выдвигаться?

Это была самая интересная статья на полосе, хотя бы с точки зрения своевременности. Тедди на несколько месяцев выпал из новостей о ходе предвыборной гонки, но теперь — согласно Р. У. Эпплу-младшему из Times — он собирался сделать свой ход:

«Как сообщили вчера вечером информированные источники, член городского совета Мэтью Трой-младший объявит сегодня, что поддерживает сенатора Эдварда Кеннеди в выдвижении на пост вице-президента от Демократической партии. Мистер Трой, давний политический союзник семьи Кеннеди, был одним из первых сторонников выдвижения сенатора Джорджа Макговерна в президенты. Таким образом, он едва ли станет предлагать кандидатуру на пост вице-президента жителям Южной Дакоты, не получив одобрения от обоих».

Едва ли.

Верно. Эту логику трудно отрицать. Связка Макговерн — Кеннеди была бы, пожалуй, единственным победным вариантом для демократов в этом году, но помимо этого она могла бы одним ударом решить все проблемы Кеннеди. Это дало бы ему возможность по крайней мере четыре года, а то и все восемь лет находиться в центре внимания — могущественный и популярный вице-президент, обладающий всеми преимуществами от пребывания на руководящем посту при минимуме рисков. Если у Макговерна поедет крыша и он, к примеру, призовет к отмене свободного предпринимательства, то Кеннеди сможет уйти в сторону, печально покачав головой… Но если Макговерн все сделает правильно и пойдет на второй срок в качестве наиболее почитаемого и успешного президента в истории страны, Тедди будет рядом с ним — вторая половина команды и настолько очевидный преемник, что в 1980 году ему даже не придется особо беспокоиться о предвыборной кампании.

Не волнуйтесь, парни, мы выдержим этот ураган одобрения и уйдем столь же ненавидимыми, как и всегда.

Сол Алински[92] — сотрудникам незадолго до своей смерти в июне 1972 года

Предварительные выборы — 23 штуки, черт бы их побрал! — наконец закончились, и, похоже, наступает временное затишье. Нью-Йорк был последним большим спектаклем до Майами-Бич, и на этот раз люди Макговерна действительно разнесли все до основания. Они растоптали всех наймитов, мальчиков на побегушках и «старых партийных боссов» от Буффало до Бруклина. Демократическая партия в штате Нью-Йорк повергнута в ужас и хаос.

Даже партийный лидер штата Джо Крэнгл не пережил блицкриг Макговерна. Он пытался проскочить как «неприсоединившийся», надеясь отправиться в Майами хотя бы с остатками крупнокалиберной переговорной силы, на которую рассчитывал, когда первоначально поддержал Маски, но беспощадные молодые уличные бойцы Макговерна нарезали Крэнгла ломтями вместе со всеми остальными. Он будет смотреть съезд по телевизору вместе с партийным боссом Бруклина Мидом Эспозито и некогда могущественным лидером Бронкса Патриком Каннингемом.

Бывший губернатор Нью-Йорка Аверелл Гарриман тоже попал в список бывших тяжеловесов, которые не будут присутствовать на съезде. Он также был одним из первых сторонников Маски. В последний раз я видел Аверелла, когда он выступал перед небольшой толпой на железнодорожной станции в Уэст-Палм-Бич — освещенный прожекторами на платформе вагона «Саншайн спешиал» Большого Эда… И «человек из штата Мэн» стоял рядом с ним, широко улыбаясь, излучая каждым сантиметром своего тела уверенность победителя, потому что все эти умалишенные партийные боссы заверили его, что он им, безусловно, станет.

Гарриман, насколько я помню, начал выступать уже в сумерки, и Маски наверняка выглядел бы не таким довольным, если бы знал, что в десяти кварталах по улицам уже бродит человек-молотилка по имени Питер Шеридан, вышедший после двухнедельной отсидки в тюрьме Палм-Бич по обвинению в бродяжничестве.

Ни Большой Эд, ни Питер еще не знали, что их путям скоро суждено пересечься. Но 12 часов спустя Шеридан — печально известный странствующий дебошир Неоамериканской церкви — сядет на «Саншайн спешиал», оправляющийся в Майами…

Эта встреча уже стала легендой. Я не особенно горжусь той ролью, которую сыграл в произошедшем, — главным образом потому, что этот кошмар получился совершенно случайно, — но, если бы мог вернуться в прошлое и попробовать устроить все это снова, я не изменил бы ровным счетом ничего.

В то время я чувствовал себя немного виноватым, не неся, впрочем, по сути никакой ответственности за то, что фаворит демократов столкнулся с обезумевшим от джина кислотным фриком, но это было до того, как я понял, с каким чудовищем мне довелось иметь дело.

Когда его кампания пошла на дно и у его экс-сотрудников развязались языки, я узнал, что работать на Большого Эда было примерно тем же самым, что сидеть запертым в крытом грузовом вагоне со злобной 90-килограммовой водяной крысой. Некоторые из высокопоставленных работников Маски считали своего босса опасно нестабильным. У него, как они говорили, было несколько личин, и никогда не удавалось предугадать, с кем тебе придется иметь дело сегодня — с Авраамом Линкольном, Гамлетом, капитаном Квигом или Глупцом Бобо…

Вообще о Маски говорят много странного, но сейчас нет времени это пересказывать. Возможно, после съезда, когда давление немного спадет, хотя сейчас в этом нельзя быть уверенным: положение осложняется.

Единственная «история о Маски», которая интересует меня сейчас, — это как ему удалось одурачить этих бедных ублюдков, сделавших его де-факто лидером партии и тем, кто, по замыслу партийных боссов, должен был противостоять Никсону в ноябре. Вот это я хотел бы знать, и если кто-нибудь, кто читает меня сейчас, может поделиться со мной подробностями, обязательно сразу же позвоните в отделение журнала Rolling Stone в Сан-Франциско.

Кошмар Маски все больше тянет на то, чтобы стать важным переломным моментом для Демократической партии. Пойдя на дно, Большой Эд утянул за собой около половины государственной структуры власти. В одном штате за другим — каждый раз, когда он проигрывал предварительные выборы — Маски гробил местных торговцев демократической властью: губернаторов, мэров, сенаторов, конгрессменов… Большой Эд должен был стать их билетом в Майами, где они планировали в очередной раз проделать свои делишки и сохранить партию по меньшей мере жизнеспособной, если уж не здоровой. Все, что от Маски, по их словам, требовалось, — это держать свой рот на замке и действовать, как Авраам Линкольн.

А боссы сделали бы все остальное. Что касается этого безрассудного ублюдка Макговерна — он мог собрать разработанные им реформистские идеи и засунуть их себе в задницу. Съезд был укомплектован делегатами Маски — прогорклые сливки партии в полном составе, — и они бы в два счета расправились с бойскаутами Макговерна.

Все это происходило четыре месяца назад, перед тем как Маски начал крушить и уничтожать все, к чему прикасался. Сначала это было бухло, затем «красные» и, наконец, выход за край на ибогаине… Логично, что в тот момент большинство «старых добрых парней» решили в очередной раз присмотреться к Хьюберту Хамфри. Ничего особенного он собой не представлял — они все это понимали, но к маю это было единственное, что им оставалось.

Не так много, конечно. Любая политическая партия, которая не может отрыгнуть ничего лучше, чем старый стервятник с покалеченным мозгом навроде Хьюберта Хамфри, заслуживает образцово-показательного избиения. Понятно, что это не заставит их полюбить Хьюберта, но просто из соображений безопасности его надо в любом случае кастрировать.

Кастрировать? Господи! Неужели уже не осталось ничего святого? Четыре года назад Хьюберт Хамфри баллотировался на пост президента Соединенных Штатов от Демократической партии и почти победил.

Едва спаслись. Я в 1968-м голосовал за Дика Грегори, и, если каким-то образом Хамфри удастся в этом году снова выдвинуться, я буду голосовать за Ричарда Никсона.

Но Хамфри не будет выдвинут — уж, по крайней мере, не от Демократической партии. Он, конечно, может закончить тем, что будет конкурировать с Никсоном, но все шансы будут против него. Даже Никсон не в состоянии опуститься до уровня Хьюберта.

Так что же Хамфри делать с самим собой? Неужели наверху не найдется местечка для абсолютно бесчестного человека? Для сенатора Соединенных Штатов? Для лояльного члена партии?

Ну… Хотя я терпеть не могу отходить от объективности в журналистике, даже ненадолго, однако нет иного способа объяснить, почему этот коварный ублюдок, по-видимому, на этот раз наколол сам себя, кроме как обратиться к догадкам.

Но сперва несколько фактов: во-первых, Джордж Макговерн настолько близок к выдвижению на первом туре голосования в Майами, что все, кроме Хьюберта Хамфри, Джина Маккарти, Ширли Чисхолм и Эда Маски, кажется, готовы принять это как данность… Во-вторых, национальная Демократическая партия больше не контролируется «старой гвардией» — политиканами в стиле «босс», такими как Джордж Мини и мэр Дейли — или даже потенциально либеральными типами из той же «старой гвардии», такими как Ларри О’Брайен, который не далее как полгода назад думал, что у них все под жестким контролем… В-третьих, Макговерн ясно дал понять, что хочет большего, чем просто выдвижения на пост президента: он намеревается разделить Демократическую партию на части и вновь выстроить ее в соответствии с собственным планом… В-четвертых, если Макговерн победит в ноябре Никсона, он получит возможность делать с партийной структурой все что хочет… И в-пятых, если Макговерн в ноябре проиграет, контроль над Демократической партией немедленно вернется в руки «старых добрых парней», а сам Макговерн будет помечен клеймом «очередного Голдуотера» и лишен всякой власти в партии.

Схема была разработана еще в 1964 году, когда мозговой трест Никсона — Митчелла уже строил планы на 1968-й — отступить, сложить руки и позволить механизму Великой старой партии на несколько месяцев попасть в руки берчистов[93] и безумцев правого крыла… А когда Голдуотера растоптали на выборах, толпа Никсона — Митчелла выдвинулась вперед и захватила партию без всякого сопротивления… И четыре года спустя Никсон въехал в Белый дом.

Глухие угрозы такого толка уже раздавались со стороны фракции Дейли — Мини. Дейли в частном порядке угрожал сдать в ноябре Иллинойс Никсону, если Макговерн продолжит настаивать на отводе делегации послушных рабов Дейли в 85 человек на съезде в Майами… А Мини время от времени бормочет вслух, что, может быть, профсоюзам в долгосрочной перспективе было бы лучше вынести еще четыре года при Никсоне, чем подвергаться риску того, что Макговерн обрушит на них какое-либо радикальное безумие.

Еще одним человеком, который предательски высказался о переходе на сторону Никсона в ноябре, стал Хьюберт Хамфри, который уже публично угрожал — на слушаниях партийной мандатной комиссии в Вашингтоне на прошлой неделе, — что его друг Джо Алиото, мэр Сан-Франциско, бросит всю Калифорнию к ногам Никсона, если партия не выделит Хьюберту 151 делегата от этого штата, притом что он там проиграл, а победивший на предварительных выборах получает в Калифорнии все.

Хьюберт сразу же понял, что Калифорния означает все или ничего. Он постоянно называл ее «первостепенной» и «Суперкубком предварительных выборов»… Но, проиграв, изменил свое мнение. Один из лучших за многие месяцы сюжетов в тележурналистике появился в вечерних новостях CBS в тот же день, когда Хамфри официально огласил свое требование предоставить ему половину делегации от Калифорнии. Это было интервью Уолтера Кронкайта, которое он брал у Хьюберта в Калифорнии за неделю или около того до дня выборов. Кронкайт спросил Хамфри, есть ли у него какие-либо возражения по поводу того, что «победитель получает все» на предварительных выборах в Калифорнии, и тот ответил, что, на его взгляд, это было бы совершенно замечательно.

— Таким образом, даже если вы проиграете здесь — если вы потеряете всех делегатов, — вы не будет оспаривать правило, что победитель получает все? — спросил Кронкайт.

— О, боже мой, нет! — ответил Хьюберт. — Иначе я стану тем, кто портит другим все удовольствие.

На первый взгляд, у Макговерна сейчас все находится под контролем. Менее чем через 24 часа после того, как были объявлены окончательные результаты по Нью-Йорку, главный делегат-майстер Рик Стернз объявил, что Джордж уверенно победил. Нью-йоркский блицкриг помог ему перевалить отметку в 1350 голосов и почти уничтожил риск того, что кто-нибудь продолжит серьезно говорить о движении «Остановите Макговерна!» в Майами. Политический альянс Хамфри — Маски отчаянно пытался сварганить что-то вместе со стареющими консерваторами, такими как Уилбур Миллс, Джордж Мини и мэр Дейли, надеясь остановить Макговерна на отметке чуть ниже 1400, но в выходные после триумфа в Нью-Йорке Джордж получил еще 50 или около того голосов с последних партийных собраний штата, не участвовавших в предварительных выборах, и к воскресенью 25 июня ему оставалось всего 100 голосов делегатов до 1509, что могло бы все решить в первом туре голосования.

В этот момент число официально «неприсоединившихся» делегатов еще колебалось в районе 450, но среди них уже намечалось мелкое дезертирство в стан Макговерна, а все остальные явно нервничали. Единственная цель избрания в качестве «неприсоединившегося» делегата заключается в возможности прибыть на съезд, чтобы торговаться. С идеологией это не имеет ничего общего.

Если вы, например, юрист из Сент-Луиса и вам удастся стать «неприсоединившимся» делегатом от Миссури, в Майами вы начнете всех разводить и прощупывать почву на предмет того, с кем там можно заключить сделку… Много времени это прощупывание не займет, потому что каждый кандидат, все еще принимающий участие в погоне за большим кушем, будет отправлять десятки своих посредников бродить в барах отеля и обхаживать «неприсоединившихся» делегатов, выясняя, чего они хотят.

Если ваша цена — пожизненное назначение на пост судьи в окружном суде, то ваша единственная надежда — это иметь дело с кандидатом, который настолько близок к магической цифре 1509, что больше не может появляться на публике из-за неконтролируемого слюнотечения. Если он застрял на отметке примерно 1400, вам, скорее всего, не удастся получить это назначение… Но если он уже добрался до отметки 1499, то не колеблясь предложит вам первую же вакансию в Верховном суде США… А если вы поймаете его на отметке 1505 или около того, то сможете развести почти на все что угодно.

Эта игра иногда бывает непростой. Вы же не хотите бродить вокруг, разводя людей, если не абсолютно чисты. Никаких скелетов в шкафу, никаких тайных пороков… Потому что если ваш голос важен, а ваша цена высока, то человек кандидата проверит вас уже к тому моменту, как предложит купить вам выпивку. Если вы два года назад подкупили секретаря дорожного суда, чтобы похоронить историю о вождении в нетрезвом виде, посредник может неожиданно ткнуть вас носом в фотокопию вызова ответчика в суд, которая, как вы думали, была сожжена.

Если такое случится, все кончено. Ваша цена не просто опустится до нуля — вы перестанете быть «неприсоединившимся» делегатом.

Возможны и варианты «обратной разводки»: подставы с дорожными инцидентами; сумки со шприцами для подкожных инъекций, найденные горничной в вашем гостиничном номере; уличное задержание фальшивыми полицейскими по обвинению в изнасиловании девочки-подростка, которую вы никогда раньше не видели…

Всякий раз вы рискуете налететь на что-то вроде этого: в понедельник днем, в первый день съезда, вы — амбициозный молодой юрист из Сент-Луиса, без скелетов в шкафу и тайных пороков, стоящих того, чтобы о них беспокоиться — проводите время у бассейна в «Плейбой Плаза», наслаждаясь солнцем и потягивая джин-тоник. И вдруг слышите, как кто-то окликает вас по имени. Вы оглядываетесь и видите улыбающегося пухлого чувака лет 35, который направляется к вам, протягивая руку для пожатия.

— Привет, Вирджил! — говорит он. — Меня зовут Дж. Скуайн. Я работаю на сенатора Бильбо, и мы хотели бы рассчитывать на ваш голос. Как насчет этого?

Вы улыбаетесь, но ничего не говорите — ждете продолжения от Скуайна. Он хочет знать вашу цену.

Но Скуайн смотрит в море, щурясь на что-то на горизонте… Потом вдруг снова поворачивается к вам и начинает быстро рассказывать о том, что всегда хотел стать речным лоцманом на Миссисипи, но политика встала на его пути…

— А сейчас, черт возьми, мы должны получить эти последние несколько голосов…

Вы снова улыбаетесь, хотя очень хотите выглядеть серьезным. Но Скуайн вдруг кричит кому-то через бассейн, затем возвращается к вам и говорит:

— Боже, Вирджил, я очень сожалею, но должен бежать. Тот парень должен пригнать мой новый «Дженсен интерсептор».

Он усмехается и протягивает руку снова. Затем:

— Скажите, может быть, мы можем поговорить позже, а? В каком вы номере?

— В 1909-м.

Он кивает.

— Как насчет поужинать в семь? Вы свободны?

— Конечно.

— Замечательно! — продолжает он. — Мы можем прокатиться на моем новом «Дженсене» до Палм-Бич… Это один из моих любимых городов.

— Мой тоже, — говорите вы. — Я много слышал о нем.

Он опять кивает.

— Я провел там какое-то время в феврале прошлого года… Но у нас было неудачное мероприятие, попали примерно на 25 штук.

Господи! «Дженсен интерсептор», 25 штук… Скуайн определенно птица высокого полета.

— Увидимся в семь, — говорит он, отходя.

Стук в дверь номера раздается в 19:02, но вместо Скуайна перед вами предстает красивая молодая девушка со светлыми волосами, которая говорит, что Дж. послал ее забрать вас.

— У него деловой ужин с сенатором, и он присоединится к нам позже в «Краб Хаусе».

— Замечательно, замечательно, может, мы выпьем?

Она кивает.

— Конечно, но не здесь. Мы поедем в Северный Майами и заберем мою подругу… Но давайте покурим, прежде чем пойдем.

— Господи! Это выглядит как сигара!

— Именно так! — смеется она. — И она сведет нас обоих с ума.

Прошло много времени, на часах 4:30 утра. Мокрый до нитки, вы вваливаетесь в вестибюль гостиницы, моля о помощи: ни бумажника, ни денег, ни удостоверения личности. Кровь на обеих руках, один ботинок пропал. До номера вас тащат двое коридорных…

Завтрак в полдень на следующий день, полубольной вы сидите в кафе — ждете из Сент-Луиса от жены денежный перевод «Вестерн Юнион». О прошлой ночи в голове лишь обрывочные воспоминания.

— Привет, Вирджил!

Дж. Скуайн, по-прежнему ухмыляющийся.

— Где вы были вчера вечером, Вирджил? Я пришел почти минута в минуту, но вас не было.

— Меня ограбили — ваша подруга.

— Да? Очень жаль. А я хотел выцепить этот ваш гадкий маленький голос.

— Гадкий? Минуточку… Эта девушка, которую вы отправили; мы пошли куда-то встретиться с вами.

— Что за чушь! Ты хочешь надуть меня, Вирджил! Если бы мы не были в одной команде, у меня мог бы возникнуть соблазн пригрозить тебе.

Вспышка гнева, болезненно отдающаяся в голове.

— Пошел ты, Скуайн! Я не в твоей команде! Если вы хотите мой голос, то вы знаете, черт возьми, как его получить, и эта твоя проклятая подруга-наркоманка по-любому не поможет.

Скуайн тяжело улыбается.

— Скажи мне, Вирджил, что ты хотел получить за свой голос? Место на федеральной скамье?

— Ты, черт возьми, прав! Из-за тебя у меня вчера вечером были ужасные неприятности. Когда я вернулся сюда, мой бумажник исчез, а на руках у меня была кровь.

— Я знаю. Ты в буквальном смысле выбил из нее все дерьмо.

— Что?

— Взгляни на эти фотографии, Вирджил. Это одни из самых отвратительных снимков, которые я когда-либо видел.

— Фотографии?

Скуайн передает их через стол.

— О, мой бог!

— Да, это то, что я сказал, Вирджил.

— Нет! Это не мог быть я! Я никогда не видел эту девушку! Боже, она же ребенок!

— Вот почему эти снимки настолько отвратительны, Вирджил. Тебе повезло, что мы не отнесли их прямо в полицию и тебя не заперли в камере. — Ударяет по столу кулаком. — Это изнасилование, Вирджил! Это содомия! С ребенком!

— Нет!

— Да, Вирджил — и теперь тебе придется заплатить за это.

— Как? О чем ты говоришь?

Скуайн снова улыбается.

— Голоса, мой друг. Твой и еще пять. Шесть голосов за шесть негативов. Готов ли ты?

Слезы ярости на глазах.

— Ты злобный сукин сын! Ты шантажируешь меня!

— Это просто смехотворно, Вирджил. Смехотворно. Я говорю о коалиции.

— Я даже не знаю шестерых делегатов. Я не знаком с ними лично. И, кроме того, все они чего-то захотят.

Скуайн качает головой.

— Не говори мне этого, Вирджил. Я бы предпочел этого не слышать. Просто принеси мне шесть имен из этого списка к завтрашнему полудню. Если все они проголосуют правильно, ты никогда не услышишь ни слова о том, что случилось прошлой ночью.

— Что делать, если я не смогу?

Скуайн улыбается, затем печально качает головой.

— Твоя жизнь повернется в худшую сторону, Вирджил.

Ужасное безумие… И такое может срабатывать бесконечно. Трудный диалог после пяти месяцев избирательной кампании дается легко. А чувство юмора в большой политике не считается чем-то обязательным. Джанки мало смеются, их тусовка слишком серьезна, и политический наркоман в этом отношении не сильно отличается от героинового.

В обоих этих мирах те, кто находится внутри, испытывают кайф, но любой, кто когда-либо пытался жить с героиновым наркоманом, скажет вам, что это невозможно, если не познакомиться со шприцем и не начать тоже вмазываться.

В политике то же самое. Налицо фантастический адреналиновый кайф, который приходит от полной вовлеченности в стремительно продвигающуюся политическую кампанию, особенно если вы играете против больших ставок и начинаете чувствовать себя победителем.

Насколько мне известно, я — единственный журналист, освещающий предвыборную гонку–72, который провел какое-то время по другую сторону этой баррикады как кандидат и политик на местном уровне. И, несмотря на очевидные различия между выдвижением от «Власти фриков» на пост шерифа Аспена и участием в гонке за пост президента Соединенных Штатов в качестве примерного демократа, в основе своей все это удивительно похоже… Любые различия стираются на фоне громадной, непреодолимой пропасти, лежащей между яркой реальностью жизни день за днем в вихре лихо закрученной кампании и дьявольской, крысино-ублюдочной скучищей освещения той же кампании в качестве журналиста, заглядывающего снаружи.

По той же причине все, кто никогда не водил знакомства со шприцем, никогда не смогут понять, какая пропасть отделяет их от места, где живет героиновый наркоман… И даже самые лучшие и талантливые журналисты не смогут представить, что на самом деле происходит внутри политической кампании, пока сами не станут ее участниками.

Очень немногие из корреспондентов, назначенных освещать кампанию Макговерна, обладают чем-то большим, чем поверхностное понимание того, что на самом деле происходит в этом вихре… Или, если обладают, то не упоминают об этом в печати или в эфире: я провел полгода, следуя за этим чертовым зоопарком по всей стране и наблюдая за тем, как все это работает, и готов держать пари на довольно крупную сумму, что даже самые привилегированные и хорошо осведомленные представители корпуса прессы говорят гораздо меньше, чем знают.

Июль

Страх и отвращение в Майами: старые быки встречаются с мясником… Унылая сага из Штата Солнечного Света… Как Джордж Макговерн носился по пляжу и растоптал почти всех… Воспоминание о знаменитом проекте Линдси и странная эпитафия к бойне в Чикаго… И снова заметки о политике возмездия, а также обстоятельная техническая консультация от Рика Стернза и дикий взгляд Ральфа Стэдмана…

Не покоряйся тьме в полночный час,

Сопротивляйся, чтобы свет не гас.

Дилан Томас

Воскресенье не лучший день для путешествий по Югу. Большинство общественных мест закрыты — особенно бары и таверны — для того, чтобы жители этого душного атавистического региона не отвлекались от посещения церкви. Воскресенье — день Господень, а на Юге церковь до сих пор влиятельна — по крайней мере, достаточно влиятельна для того, чтобы большинство людей не переходили ей дорогу на публике. И те немногие, кто не может отправиться в церковь, скорее всего, останутся дома с включенным вентилятором и холодным чаем и будут поклоняться богу по-своему.

Это объясняет, почему бар в аэропорту Атланты в воскресенье вечером закрыт. Господь не потерпел бы, если б он работал!

Даже в Атланте, которую местная торговая палата называет просвещенной коммерческой столицей «нового Юга», не работает ничего. При этом по южным стандартам Атланта — подозрительно либеральный город, известный своими «прогрессивными» политиками, ненасильственными расовыми отношениями и системой налогообложения, агрессивно благоприятствующей «новому бизнесу». Кроме того, он известен своим кукурузным виски, байкерами-наркоманами и переживающей настоящий бум порнокиноиндустрией.

Падшие девушки, бывшие чирлидерши из Оберна, штат Алабама, и даже королевы красоты приезжают в Атланту, чтобы «попасть в шоу-бизнес», и тех, кому выпадет не тот билет, будут трахать за 100 долларов в день перед ручными кинокамерами. Ослы и волки — 30 долларов сверху, а обычная ставка за групповуху составляет 10 долларов за голову плюс «тариф». Знатоки порнофильмов говорят, что можно с первого взгляда сказать, какие из них были сняты в Атланте, — из-за красивых девушек. Нигде больше в Америке продюсер кинотраха не сможет нанять Милашку прошлого года из «Сигма Чи»[94], готовую выдержать 12 Ангелов ада за 220 долларов и ланч.

Поэтому я не особенно удивился, когда, сойдя с самолета из Майами около полуночи, обнаружил, что вся выпивка в аэропорту под замком. «Какого черта? — подумал я. — Это же всего-навсего общественный бар». А в этот час ночи — в самом сердце библейского пояса[95] и тем более в воскресенье — нужно искать что-то частное.

В каждом аэропорту есть ВИП-бар. В Атланте это элегантный частный салон за огромной деревянной дверью вблизи 11-го выхода. Eastern Airlines держит его для досуга путешествующих знаменитостей, политиков и других подозрительных лиц, которые предпочли бы, чтобы их не видели на публике выпивающими с чернью.

Я уже был там однажды, в феврале, когда, потягивая полуденное пиво с Джоном Линдси, ждал рейс в Лос-Анджелес. Тем утром Линдси выступал перед законодательным собранием штата Флорида в Таллахасси. До предварительных выборов во Флориде оставалось еще две недели, Маски по-прежнему был фаворитом, Макговерн вел отчаянную агитацию в Нью-Гэмпшире, а менеджеры Линдси решили, что его положение во Флориде достаточно хорошо для того, чтобы он мог позволить себе взять несколько выходных и мотануть в Калифорнию. Они уже обвели кружком в календаре кампании мэра 6 июня. Уже тогда было очевидно, что предварительные выборы в Калифорнии обещают стать большим событием: победитель получит голоса 271 делегата — больше, чем в любом другом штате — и поэтому почти наверняка станет кандидатом от демократов на пост президента США в 1972 году.

Никто и не спорил с этим. Главной проблемой в феврале было узнать, какие два из 12 кандидатов удержатся на дистанции к тому моменту. Калифорнии предстояло стать местом окончательного выяснения отношений, но впереди были еще три месяца и предварительные выборы в 23 штатах — долгая и изнурительная борьба, прежде чем на игровом поле останутся только двое.

Эд Маски, конечно, должен был оказаться одним из них. В конце февраля и даже в начале марта он считался настолько явным фаворитом, что каждый журналист в Вашингтоне уже предрек ему выдвижение. На этом этапе кампании он по сценарию должен был комфортно победить в Нью-Гэмпшире, через неделю уверенно финишировать вторым вслед за Уоллесом во Флориде, а затем 4 апреля убедительно взять вверх в Висконсине.

Все говорили, что Нью-Гэмпшир прикончит Макговерна, а опрометчивое возвращение Хьюберта бесславно завершится во Флориде. Джексон и Чисхолм считались глупцами, Маккарти и Уилбур Миллс — обреченными символами прошлого… Оставался только Линдси, индивидуалист-республиканец, который только недавно сменил партийную принадлежность. Но он уже вызвал небольшое потрясение в рядах демократов, уверенно побив Макговерна и держа Маски на солидной дистанции, с 11-часовой кампанией в «стиле Кеннеди» в Аризоне, не участвующей в предварительных выборах, — первом штате, где выбирали делегатов.

Помощники Линдси рассматривали этот успех в Аризоне как первую искру того, что в скором времени станет огненной бурей. По их прикидкам Линдси по инерции должен был уверенно финишировать третьим или даже вторым во Флориде, затем поляризовать партию, почти победив Маски в Висконсине, что подготовило бы почву для ранней конфронтации между правыми и левыми в Массачусетсе — решающем для предварительных выборов штате со 102 делегатами и традиционно либеральным электоратом.

Эта стратегия строилась на том, что Маски не сможет удержать центр, потому что он, как и Скуп Джексон, кандидат в основном от правых демократов и инстинктивно будет двигаться в этом направлении при первом же признаке вызова со стороны левых. Это вынудит его встать на позиции, настолько близкие к никсоновским, что в конечном итоге даже демократические «центристы» не потерпят его.

Линдси чувствовал, что слева раскинулась благодатная ничья земля, которую можно было захватить, и тому, кто сделал бы это, досталась бы в наследство огромная, оставшаяся без предводителя армия фанатиков Кеннеди / Маккарти 1968-го… Вместе с 25 млн новых избирателей, которые, естественно, пойдут три к одному против Никсона, пока кандидатом от демократов не окажется Хьюберт Хамфри или мурена. Это означало, что почти любой, кто сумел бы высечь искры из «новых избирателей», мог рассчитывать на мощную поддержку, которая оценивалась — на бумаге по крайней мере — где-то в пределах от 5 до 15 процентов от общего числа голосов. Это могло стать тайным оружием любого харизматичного, имеющего левый уклон аутсайдера, который сумел бы хоть сколько-то приблизиться к ноябрьским выборам.

Теперь, когда я шел по длинному пустому белому коридору в аэропорту Атланты воскресной ночью в июле, мне, несмотря на отчетливые воспоминания о последнем приезде сюда, казалось, что все это было пять лет, а не всего-то пять месяцев назад. Кампания Линдси была ярким и радостным эпизодом, но для проигрывающих в президентской предвыборной гонке действует правило: «С глаз долой — из сердца вон»… И когда я увидел Линдси на съезде в Майами, почти никем не замеченного, сидящего в первом ряду делегации Нью-Йорка, было как-то неловко вспоминать, что меньше полугода назад он собирал огромные толпы на Коллинз-авеню — всего в одном квартале к востоку от того места, где проходил съезд, — и каждое сказанное им слово ловилось на лету тремя или четырьмя командами телевизионщиков и эхом разносилось на первых полосах всех основных газет от побережья до побережья.

Но как оказалось, в кампании Линдси с самого начала были смертельные изъяны. Все это было верхушкой, а не самим айсбергом — полной противоположностью медленно набирающему силу джаггернауту Макговерна, но тогда, в феврале, очень проницательным и передовым казалось предположение, что наиболее важным фактором в президентской кампании станет успех у СМИ. Если кандидат обладает «звездными» качествами, то все остальное приложится как само собой разумеющееся.

Предварительные выборы во Флориде похоронили обоих потенциальных «медиакандидатов». И Линдси, и Маски пролетели там мимо кассы — хотя вовсе не обязательно потому, что сконцентрировали свои усилия на телевидении. Настоящей причиной, как мне кажется, стало то, что ни один из них не понял, как именно надо использовать телевидение… Или, может быть, они знали, но просто не сумели справиться. Трудно быть суперубедительным по ящику, если все, что вы говорите, адресовано телевизионной аудитории рекламного ролика корма для собак «Альпо» в шоу Дика Каветта. При этом Джорджа Макговерна широко высмеивали в прессе как «идеального антимедиакандидата». Он выглядел не так, говорил не так и даже действовал не так — по обычным телевизионным стандартам. Но у Макговерна были собственные идеи насчет того, как использовать ящик. На ранних предварительных выборах он свел свое телевизионное воздействие к минимуму — по целому ряду причин, среди которых были нехватка денег и уверенности, — но к тому времени, как он добрался до Калифорнии для разборок с Хьюбертом Хамфри, его телевизионная кампания уже достигла высот искусства. Получасовая биографическая лента, спродюсированная Чарли Гуггенхаймом, была настолько хороша, что даже самые циничные ветераны-журналисты сказали, что это лучший политический фильм, когда-либо снятый для телевидения… А минутные рекламные ролики Гуггенхайма были даже лучше, чем этот фильм. В отличие от фаворитов первого этапа гонки, Макговерн сумел обратить время себе на пользу и подчинить обстоятельства, вместо того чтобы обстоятельства подчинили его.

Искренность — важная вещь на телевидении. Кандидат на пост президента должен, по крайней мере, производить впечатление человека, верящего в то, что говорит, даже если все это — непрошибаемое безумие. Макговерн научился этому у Джорджа Уоллеса во Флориде, и это оказалось очень ценным уроком. Одним из важнейших моментов гонки-1972 стал вечер выборов во Флориде, 14 марта, когда Макговерн — финишировавший всего лишь шестым, позади даже Линдси и Маски — не стал следовать кислому примеру Большого Эда и винить в своей неудаче этого злобного расистского монстра Джорджа Уоллеса, который только что одержал убедительную победу во всех округах штата. Через несколько минут после того, как Маски появился по всем трем телевизионным каналам, чтобы осудить результаты выборов во Флориде как трагическое доказательство того, что по крайней мере половина избирателей — невежественные простофили и нацисты, Макговерн вышел и сказал, что, хотя он и не может согласиться с некоторыми положениями, которые отстаивает Уоллес, но симпатизирует людям, которые проголосовали за «губернатора», потому что они «сердиты и сыты по горло» некоторыми вещами, которые происходят в стране.

«Я чувствую то же самое, — добавил он. — Но в отличие от губернатора Уоллеса я предложил бы конструктивные решения этих проблем».

Когда он сказал это, никто не зааплодировал. Около 200 сотрудников кампании Макговерна, которые собрались тем вечером в танцзале старого отеля «Уэверли» на бульваре Бискейн, были не в том настроении, чтобы одобрять какие бы то ни было похвалы Джорджу Уоллесу. Их кандидата только что победил тот, кого они считали опасным фанатиком, и сейчас, в самом конце традиционного заявления проигравшего, Макговерн говорил, что он и Уоллес на самом деле не так уж далеки друг от друга.

Это было не то, что толпа в танцзале хотела в тот момент услышать. Тем более сразу после того, как она слушала Маски, говорящего о том, что Уоллес — это злокачественная опухоль, пожирающая душу Америки… Но Макговерн обращался не к людям, собравшимся в этом танцзале. Он предусмотрительно делал шаг навстречу потенциальным избирателям Уоллеса в других штатах, где должны были состояться предварительные выборы. До Висконсина оставалось три недели, затем Пенсильвания, Огайо, Мичиган — и в каждом из этих штатов Уоллес собирался устроить настоящий ад. Тем не менее мозговой трест Макговерна предположил, что голосование за Уоллеса было «мягким», что типичный избиратель Уоллеса, особенно на Севере и Среднем Западе, не столько привержен самому Уоллесу, сколько реагирует на его громовые призывы восстать и разгромить всех этих «тупоголовых бюрократов в Вашингтоне», которые так долго их имели.

Магия Уоллеса строилась на циничном, свойственном шоу-бизнесу инстинкте, на знании того, какие именно темы могут распалить зал, забитый пьющими пиво заводскими рабочими, и на том, чтобы поступать точно в соответствии с этим знанием, выкрикивая с трибуны, что у него есть моментально действующее лекарство, которое исцелит их от всех недугов. Налоги? Негры? Армии червей, убивающих урожай репы? Что бы там ни было, Уоллес заверял своих сторонников, что решение на самом деле есть и очень простое, и единственная причина всех бед кроется в том, что жадные кровопийцы в Вашингтоне не желают решать эти проблемы, и потому их надо гнать прочь.

Неприятная правда, однако, в том, что Уоллес никогда даже не пытался понять эти проблемы — и уж тем более найти для них решения, — но «воинственный маленький судья» никогда не терял сна и покоя от чувства вины по этому поводу. Политикам с Юга это не свойственно. На Юге уважают успешных мошенников. Добрая толика поселенцев в этих краях состояла из людей, которым был предоставлен выбор: отправиться в ножных кандалах в Новый Свет или провести остаток жизни в английской тюрьме. Британская корона не видела никакого смысла в том, чтобы год за годом кормить их, но они были слишком опасны, чтобы выпустить их на улицы Лондона, и поэтому — чтобы не перегружать расписание публичных повешений — королевский министр исправительных учреждений решил заставить эту сволочь работать на другой стороне Атлантики в колониях, где дешевая рабочая сила пользовалась большим спросом.

Большинство этих бедных ублюдков попали в те края из-за крайне тяжелого климата. Ни один человек, обладающий здравым смыслом и несколькими долларами в кармане, не рискнул бы поселиться где-либо к югу от Ричмонда. Ведь можно было устроиться вблизи Бостона, Нью-Йорка и Филадельфии, а по английским стандартам климат в таких местах, как Южная Каролина и Джорджия, напоминал ад на земле: болота, аллигаторы, комары, тропические болезни… Все это плюс жарящее весь день напролет солнце и отсутствие возможности заработать деньги, если король не пожаловал вас землей…

Поэтому поначалу Юг был малонаселен, и нехватка квалифицированной рабочей силы стала серьезной проблемой для потенциальных хлопкобаронов, которым были предоставлены огромные участки хорошей земли. Эта земля могла бы сделать их всех богатыми, если бы только они могли заставить людей обрабатывать ее.

Одним из решений этой проблемы стала работорговля, но в 1699 году Африка не поставляла представителей среднего руководящего звена… А плантаторы жаловались, что один белый человек почти не в состоянии управлять целой толпой черных дикарей. Эти первобытные не умели даже говорить по-английски. Как можно было собирать урожай с помощью таких скотов?

Для этого требовались управляющие, охранники, надзиратели: белые люди, говорившие на том же языке и имеющие в жизни цель. Но откуда бы они взялись? На Юге не было среднего класса: только господа и рабы… И эта богатая земля, лежащая под паром.

Король быстро уяснил финансовые последствия проблемы: урожаи должны собираться, чтобы потом можно было продавать хлопок за золото, и если для этого ленивым ублюдкам нужны несколько тысяч недалеких, говорящих на английском языке лакеев… Черт, да это же так просто: очистить тюрьмы, принять новый закон и вывести либералов из равновесия, объявив программу «прогрессивной амнистии» для закоренелых преступников…

Замечательно. Отправить королевских гонцов распространить добрые вести в каждом уголке королевства, после этого провести опросы общественного мнения, которые показали удивительный 66-процентный прирост популярности короля… Ну и затем выждать несколько недель, прежде чем объявить о новом 10-процентном налоге с продаж на эль.

Вот так заселялся Юг. Конечно, это не вся история, но отчасти она объясняет, почему Джордж Уоллес — губернатор Алабамы. У него такая же улыбка, как и у его прадеда — трижды осужденного похитителя свиней откуда-то из-под Ноттингема, который, как говорят, немало отсидел, прежде чем его выслали на корабле.

В самом деле. Немного воображения, и вы почти слышите, как это злобный ублюдок воспламеняет своих сокамерников в печально известной лондонской тюрьме «Хардкейс», призывая их к восстанию:

— Слухайте сюда, вы, бедные дураки! Осталось не так много времени! Прямо сейчас — там, в башне, — они придумывают какое-то жестокое новое наказание для нас! Сколько еще мы будем терпеть это? Теперь они хотят отправить нас за океан вкалывать, как рабы, на болоте с кучей проклятых готтентотов!

— Мы не поедем! К черту! Мы разнесем эту тюрьму, но не позволим этому проворовавшемуся старому педику королю отправить нас работать рядом с неграми!

— Сколько еще мы можем терпеть, ребята? Я знаю, вас уже довели до края. Я вижу это в ваших глазах — в них сплошное страдание! И я говорю вам: мы не должны это терпеть! Мы можем послать королю письмо и рассказать ему, что мы чувствуем! Я напишу ему сам, и все вы, ребята, можете подписаться… Или еще лучше, я пойду и поговорю с королем лично! Все, что вам, парни, нужно сделать, — это прокопать мне небольшой туннель под стеной, там, за виселицами, и я…

Верно. Эта последняя строчка никогда не меняется: «Вы, парни, ни о чем не беспокойтесь и приходите повидать меня в Белом доме, вы слышите? После того как я очищу его, там будет достаточно места для моих друзей… Но сначала мне нужны ваши голоса, парни, и после этого я…»

Джордж Уоллес — один из главных политических шарлатанов, но нельзя отрицать, что у него есть талант трансформировать чувство разочарования в силу. Тем не менее во Флориде Макговерн почувствовал — пока Уоллес топтал его вместе со всеми остальными, — что, возможно, далеко не все те, к кому он обращается, на самом деле готовы голосовать за него. Он больше разжигал гнев, чем знал, куда его направить. Разочарование было очевидно, и воспользоваться этим не составляло особого труда. Но что потом? Если бы Уоллес воспринимал себя в качестве кандидата в президенты серьезно — как демократ или кто-нибудь еще, — он, возможно, создал бы организацию, которая сделала бы его реальной угрозой на предварительных выборах, а не просто «спойлером»[96].

Вот Макговерн как раз собрал фантастическую организацию, но вплоть до отправления в Висконсин он не пытался подступиться к той силе, которая, казалось, сама текла к Уоллесу. Он подумывал об этом во время предвыборной кампании в Нью-Гэмпшире, но, только побив Маски на двух участках консервативных «синих воротничков» в центре Манчестера, убедился в том, что можно создать совершенно неожиданную коалицию: странное сочетание антивоенных фриков и рабочих, фермеров и кинозвезд наряду с городскими чернокожими, сельскими латиносами, «голосом молодежи»… Коалиция, которая могла бы избрать почти любого.

* * *

Маски облажался во Флориде, позволив себе затесаться в толпу на правом фланге — с Уоллесом, Джексоном и Хамфри, — и финишировал безнадежно четвертым позади всех троих. В этот момент самонадеянный проект Линдси начал выглядеть, как пророчество. Конфуз в Нью-Гэмпшире заставил Маски в легкой панике отдалиться от центра, и теперь партия была поляризована. Дорога в Висконсин вдруг оказалась свободна по обеим полосам — как для левых, так и для правых. Единственной потенциальной опасностью была тихоходная плавучая тюрьма под названием «фургон Маски», ползущая вниз по тому, что его охваченный чувством безысходности медиаменеджер называл «желтой полосой посередине дороги».

Еще одной жертвой на тот момент стал Линдси. Руководители его кампании в Висконсине обнаружили в плане фатальную ошибку: никто не потрудился, как только Маски отошел от центра, обнародовать имя кандидата, который мог бы теперь расположиться на территории левых. Тому, кто обратил на это внимание, по-видимому, было сказано, что Макговерн не будет определяющим фактором на более поздних стадиях гонки. После двух подряд поражений в Нью-Гэмпшире и Флориде у него закончатся деньги, и он потащится на ближайшую живодерню… Или, если это не удастся, отправится доживать свой век на какую-нибудь продаваемую по дешевке ферму для старых либералов, начисто лишенных харизмы.

Но что-то пошло не так, и, когда Линдси прибыл в Висконсин, чтобы захватить ту самую территорию левых, которая, как он знал, по плану должна была ждать его, он обнаружил, что место уже занято, опечатано и хорошо охраняется по периметру легионом фанатиков с холодными глазами, нанятых Джорджем Макговерном[97].

Джин Покорни, 25-летний организатор кампании Макговерна в Висконсине, опутал своими сетями весь штат. Он работал с весны 1971-го, разработав план, удивительно похожий на тот, что был у Линдси. Но не совсем такой же. Главное отличие было очевидно, но с первого взгляда становилось ясно, что обе схемы основаны на одной и той же идее: Маски накроется еще на ранней стадии, потому что центр не просто беззащитен, а, вероятно, вообще отсутствует… И после этого демократическая гонка сведется к гражданской войне — ожесточенной битве не на жизнь, а на смерть между «старой гвардией» справа и «бандой молодых чужаков» слева.

Графы с именами в плане Линдси были по-прежнему пусты, но рабочая версия строилась на том, что в Калифорнии все сведется к Маски, представляющему правых, и Линдси, представляющему левых.

Схема Покорни была разработана примерно на год раньше плана Линдси, и все графы там были заполнены — на всем пути до Калифорнии, где в последних двух графах значились имена Макговерна и Хамфри. Еще одно различие между планами заключалось в том, что схема Линдси не была подписана, а у Покорни в нижнем правом углу имелись подписи: разработчики — Харт, Манкевич и Макговерн.

Даже спонсоры Линдси увидели в Висконсине зловещее предзнаменование. К тому времени, когда он прибыл туда, слева уже не осталось свободного места. С самого начала стратегия Линдси строилась на предположении, что у Маски, по крайней мере, найдутся силы, чтобы вышибить из гонки Макговерна, прежде чем он откажется от центра. На бумаге все это вполне имело смысл, но 1972-й стал не лучшим годом для планов, расписанных на бумаге, и впечатляющая победа Макговерна в Висконсине оказалась «шоком» и «потрясением» для очень многих людей, которые должны были бы лучше понимать ситуацию.

Висконсин стал для Макговерна местом, где он нашел рабочую модель для коалиции, превратившей оставшуюся часть кампании на предварительных выборах в скоростной спуск с горы. Висконсин устранил все препятствия, кроме трупа Хьюберта Хамфри, который боролся, как бешеный скунс, на всем пути до самого конца, напичканный лучшими стимуляторами, которыми могли снабдить его врачи Джорджа Мини, принимая наличные и заказы каждую полночь от «чистильщика» Мини Аль Баркана. Хамфри жестоко нападал на Макговерна день за днем — по каждому вопросу, который только могли придумать для него наиумнейшие профсоюзные головы…

Это была отвратительная лебединая песня Хьюберта. Он подписывал долговые расписки профсоюзам больше 20 лет, и, должно быть, это стало для него ужасным потрясением, когда Мини потребовал уплатить по ним по всем одновременно.

Но как? Джордж Мини, 77-летний квотербек движения «Остановите Макговерна!», как говорят, страдает от разжижения мозга. Он полностью парализован. Его приспешники держат его в одиночестве с тех пор, как пять дней назад он прибыл во Флориду с изрядным запасом страха. Он прибыл из вашингтонской штаб-квартиры АФТ-КПП на поезде, но его пришлось снять с него где-то рядом с Форт-Лодердейлом и быстренько отвезти в шикарный мотель, где его состояние за выходные стремительно ухудшилось, и, наконец, в вечер понедельника с ним случился удар, когда он смотрел по телевизору съезд Демократической партии.

Эта история до сих пор окутана тайной, несмотря на все усилия 5000 высококлассных журналистов, приехавших сюда, чтобы запечатлеть последний выход Мини, узнать хоть что-то. Но, если верить богатому профсоюзному боссу, который сказал, что был свидетелем этого события, старик распался на части, когда его детище, Хьюберт Хамфри, проиграл решающий «вызов в Калифорнии».

Он бушевал, глядя в телевизор, в течение восьми минут, не переводя дыхание, а потом вдруг его лицо сделалось красней свеклы, а голова распухла вдвое против нормального размера. Через несколько секунд — пока его приспешники взирали на него в немом ужасе — Мини проглотил свой язык, выкатился из кресла как бревно и выполз через зеркальное стекло окна.

Столкновения со «старой гвардией» редко случаются на публике. Разговоры ведутся по телефону, разрабатываются планы, людей заставляют что-то предпринять, и все это делается тихо. Калифорния стала классикой. Никогда в американской политике не будет подобного случая столь откровенного захвата власти — просто власти, никаких принципов, прямой оппортунизм. Я не осознавал этого. Я думал, что это сугубо оборонительный шаг, предпринятый, чтобы защитить себя от нападения. Мы были наивны. Мне никогда не приходило в голову, что кто-то может оспорить Калифорнию, вплоть до последних 36 часов перед началом заседания мандатной комиссии. Но, увидев, насколько свирепо они атакуют, мы действительно испугались.

Из беседы Джорджа Макговерна

с репортером LIFE Ричардом Мерименом в Майами

То, что произошло в Майами, слишком серьезно, чтобы можно было проявить снисходительность, как этой порой случается в гонзо-журналистике. Вопросы решались, как обычно, по телефонам с секретными номерами или за закрытыми дверями на другом конце длинных коридоров отеля, перекрытых угрюмыми охранниками. В Майами было два важных момента — две потенциально чрезвычайные ситуации, которые могли бы изменить исход событий, и обе они рассматривались строго конфиденциально.

Единственный реальный вопрос в Майами, будет или не будет Макговерн лишен более чем половины из 271 делегата, полученного им в результате предварительных выборов в Калифорнии, должен был рассматриваться в вечер понедельника. Если бы движению ККМ («Кто угодно, кроме Макговерна») удалось отобрать у него 151 делегата, Макговерн был бы, вероятно, остановлен, потому что без них у него было бы на 10–50 голосов меньше, чем 1509 необходимых, чтобы отдать ему выдвижение в первом же туре. Но если Макговерн смог бы удержать всех своих калифорнийских делегатов, все было бы кончено.

Движение ККМ было коалицией отчаянных неудачников, в последний момент брошенных вперед шефом профсоюзов Джорджем Мини и его «чистильщиком» Аль Барканом. Хьюберта Хамфри впихнули туда в качестве фронтмена, и он быстро подписал остальных: Большого Эда, Скупа Джексона, Терри Сэндфорда и Ширли Чисхолм — всех тяжеловесов.

Они официально объединились где-то в середине недели как раз перед съездом, когда, наконец, стало ясно, что предотвратить выдвижение Макговерна на пост президента можно только посредством крупного мошенничества, предательства или насилия. И то, что за этим последовало, думаю, войдет в анналы как один из самых позорных эпизодов в истории демократического процесса.

Это напоминало сцену из последних часов Римской империи: всюду, куда бы вы ни кинули взгляд, какой-то известный политик унижал себя на публике. К полудню воскресенья Хамфри и Маски настолько отчаялись, что вылезли из своих нор и появились в сопровождении толпы фотографов и телевизионщиков в вестибюле «Фонтенбло» — отеля, расположенного примерно в полукилометре вниз по пляжу от «Дорал». Они мотались с одного собрания или пресс-конференции на другое, пытаясь добиться любой сделки — на любых условиях, — которая помогла бы купить достаточно голосов, чтобы не дать Макговерну победить в первом туре голосования.

Стратегия ККМ — на бумаге очень хитрый план — заключалась в том, чтобы в ходе двух туров голосования держать Макговерна ниже отметки 1500, заставив его ослабеть, а затем предложить съезду в третьем туре альтернативного ККМ-кандидата, и если он провалится — попробовать другого кандидата от ККМ в четвертом туре, затем еще одного в пятом и так далее до бесконечности, столько туров, сколько потребуется, пока блок Мини — Дейли не сочтет кого-то приемлемым вариантом.

Имя не имело значения. Не играло большой роли даже то, сможет ли он, она или оно выиграть у Никсона в ноябре… Единственное, что имело значение для коалиции Мини — Дейли, — это удержать контроль над партией. А это означало, что кандидат должен быть какой-нибудь лояльной шлюхой, задолжавшей профсоюзам больше, чем можно надеяться когда-либо отдать… Кто-то вроде Хьюберта Хамфри или голодного оппортуниста типа Терри Сэндфорда.

Кто угодно, кроме Джорджа Макговерна — единственного кандидата из присутствующих в Майами на этой неделе, у которого нет никаких обязательств перед Мини или Дейли и который не станет давать им свой личный номер, если когда-нибудь переедет в Белый дом.

Но вся эта мерзопакостная затея в конце концов с треском провалилась. ККМ прожевали, как зеленый гамбургер на какой-нибудь премьере. Они были разбиты горсткой странных на вид детей, которые никогда даже не работали до седьмого пота. К полуночи в понедельник все было кончено. Как только Макговерн получил блокировку 271 делегата, не осталось никаких сомнений в том, кто будет выдвинут в среду.

История того, как Макговерн побил ККМ, войдет в учебники по политологии независимо от того, кто победит в ноябре, но рассказать ее нелегко. Если бы существовала стенограмма событий, она бы читалась скорее как чрезвычайно сложный процесс об убийстве, чем как простая сводка происходящего на политическом съезде, о котором большинство людей думают, что видели его по телевизору. Пытаться понять византийскую подоплеку этого съезда, глядя на экран — или даже находясь в зале, если на то пошло, — все равно что, ни разу в жизни не сыграв в шахматы, наблюдать трансляцию поединка Фишера и Спасского за мировое первенство в Исландии.

То, что происходило на съезде на самом деле, по телевизору не показывали — за исключением одного раза, очень коротко в вечер понедельника. Но и это не сыграло никакой роли, потому что все три канала всё пропустили. Когда сделка состоялась, Уолтер Кронкайт увидел зеленый и назвал его красным, Джон Ченселлор выбрал желтый, а ABC была уже не в эфире.

Произошедшее, по сути, было неожиданным парламентским маневром — подготовленным сверхчестолюбивыми стратегами на собрании женской партийной организации, — и этот маневр заставил всех раньше времени раскрыть карты, в результате чего решилось, будет ли Макговерн получать выдвижение. Перелом наступил в то время, когда большинство представителей СМИ все еще просчитывали замысловатые варианты результатов голосования по претензии ККМ относительно делегатов Макговерна из Калифорнии… И когда Ларри О’Брайен объявил о проведении поименного голосования по вопросу, включено ли в делегацию Южной Каролины достаточно женщин, очень немногие из находившихся на месте событий и вообще где-либо поняли, что результаты этого голосования покажут, сколько делегатов позже проголосуют за Макговерна по претензии по Калифорнии, а затем и в первом туре.

* * *

На поверку вышло, что из 5000 медиаищеек, аккредитованных на съезд, меньше дюжины в тот момент понимали, что происходит. Когда молодые стратеги Макговерна намеренно проиграли это голосование, почти все, кто смотрел его, в том числе Уолтер Кронкайт, пришли к выводу, что у Макговерна теперь не осталось ни малейшей надежды победить вообще в каком-либо поименном голосовании. А это означало, что ККМ одолеет его по претензии по Калифорнии, чем еще больше ослабит его силы, а затем хладнокровно остановит Макговерна в первом туре.

Руководитель кампании Хамфри Джек Честнат пришел к такому же выводу, совершив тем самым вопиющую ошибку, которая почти сразу же стала предметом грубых шуток в пресс-центре Макговерна в «Дорал», где горстка корреспондентов, сопровождавших кампанию уже в течение многих месяцев, наблюдала действо по телевизору вместе с пресс-секретарем Диком Догерти. Там же сидели напряженные работники штаба, которые взревели от смеха, когда Кронкайт из своей звуконепроницаемой кабины в трех километрах отсюда в Зале съезда объявил, что сейчас будет прямое включение из штаб-квартиры Макговерна в «Дорал», где находится Дэвид Шумахер, и он расскажет, как сотрудники сенатора реагируют на новость об этом провале.

В следующем кадре на экране появилась комната, полная смеющихся, вопящих людей. Шумахер, ухмыляясь в микрофон, сказал: «Не хочу спорить с вами, Уолтер, но почему эти люди аплодируют?»

А затем объяснил, что, проиграв голосование по Южной Каролине, Макговерн фактически победил в выдвижении. Это было испытанием на прочность, вне всяких сомнений, но ни прессе, ни даже большинству собственных делегатов Макговерна на съезде не сообщили о том, что он мог «выиграть» это голосование, либо поднявшись круто вверх, либо так же круто опустившись вниз… А для ККМ единственная возможность победить заключалась в жонглировании своими голосами так, чтобы претензия по Южной Каролине была почти выиграна, но не совсем. Это открыло бы дорогу для серии новых ходов сил ККМ, возглавляемых Хамфри.

«Мы должны были либо решительно выиграть, либо решительно проиграть, — пояснил позже Рик Стернз. — Но мы не могли позволить себе, чтобы голоса разделились почти поровну».

Стернз, 28-летний стипендиат Родса из Стэнфорда, стал ключевой фигурой в окружении Макговерна, когда наступил решающий момент. В Майами его работа, которую он вел из небольшого белого трейлера, стоящего за Залом съезда и набитого телефонами, заключалась в том, чтобы рассказывать Гэри Харту, находившемуся на месте событий, сколько голосов Макговерн мог собрать в любой отдельно взятый момент по любому вопросу, — и именно Стернз, после того как только 10 из 50 штатов проголосовали по южнокаролинской претензии, решил, что окончательный подсчет может быть слишком рискованным. Итак, он сообщил об этом Харту, и Гэри ответил: «Хорошо, если мы не можем по-крупному выиграть — давайте проиграем».

Старые быки никогда не уходят, пока молодые не прогонят их. Старые быки мертвы, но не забывайте, что молодые в конце концов тоже станут старыми.

Джеймс Роу, «старый профессионал времен Франклина Рузвельта» в Time Magazine

В следующий раз после того понедельника, когда Рик Стернз помешал Хамфри и Мини в их шулерской игре, я увидел его на пляже перед «Дорал» в субботу днем. Он курил сигару и держал в руке высокий пластиковый стакан пива, одетый в свою черно-красную стэнфордскую фирменную рубашку. Я сел рядом с ним, и мы разговорились под рев сторожевых катеров береговой охраны, курсировавших вдоль пляжа примерно в сотне метров от берега, а также вертолетов и самолетов Национальной гвардии, проносившихся у нас над головами. Впервые за десять дней я наконец оказался на солнце и поэтому к вечеру обгорел, напился, а потом ночью не мог заснуть — точнее, каждые 15 минут просыпался, чтобы втереть в голову и плечи еще крема.

Далее следуют 98 процентов расшифровки записи этого разговора. Оставшиеся два процента были удалены в процессе редактирования по причинам, связанным с обязательством журналиста «защищать» свои источники, даже если иногда это означает защищать их от самих себя и от их собственной опрометчивости.

ХСТ: Я читал статью Хейнеса Джонсона в Washington Post о том, как вы выиграли Южную Каролину. Он в основном черпал информацию в лагере Хамфри и написал, что это обмануло почти всех. По его словам, всего несколько сотрудников Макговерна знали, в чем дело.

Стернз: Нет, это неправда. Ребята, работавшие в трейлере, знали. Многие партийные лидеры на съезде знали, хотя некоторые из них просто следовали инструкциям.

ХСТ: Иными словами, знали многие?

Стернз: Да, хотя, если многие люди знают, то шансы…

ХСТ: Я стоял с Томом Морганом, пресс-секретарем Линдси, и я не знаю, сказал ли ему кто-нибудь, но он сразу все понял. А потом я пошел в зал и увидел обозревателя Тома Брейдена. Тот твердил: «О боже! Ужасно! Кошмарное поражение!» Вот тогда я действительно запутался.

Стернз: Джонни Эппл из New York Times выскочил оттуда, быстро написал статью и отправил ее Эйбу Розенталю (ответственному редактору Times). А Розенталь в это время смотрел, как Уолтер Кронкайт вещает о грандиозном поражении, которое потерпели силы Макговерна, ну ты понимаешь, о полном поражении. И он зарубил статью Эппла.

ХСТ: Господи!

Стернз: Эппл позвонил Розенталю, они полчаса дико ругались, и все закончилось уходом Эппла из N. Y. Times.

ХСТ: Ад и преисподняя!

Стернз: Но уже к концу следующего дня его взяли обратно. Они так и не напечатали его статью, однако, как я понимаю, существенно прибавили ему зарплату.

ХСТ: В статье Джонсона говорилось о воскресном частном разговоре. Он написал, что ты разъяснил всю стратегию за сутки до событий.

Стернз: Давай подумаем. Что бы это могло быть? Встреча глав партийных организаций?

ХСТ: Он не сказал. Ты заранее предвидел, что так будет? Еще в воскресенье? Или даже раньше? Когда ты понял, что ситуация будет развиваться именно так?

Стернз: Это стало ясно во время обсуждения, которое проходило за неделю до съезда, когда мы пытались определить ключевые парламентские вопросы.

ХСТ: Ты предвидел все это за неделю — раньше, чем началась эта история с Ларри О’Брайеном и парламентарием Джеймсом О’Хара?

Стернз: Ну, я понял это в четверг, когда мы уже получили некоторое представление о том, как О’Брайен и О’Хара планируют действовать, но нам пришлось разработать целую военную игру, чтобы учесть всевозможные непредвиденные обстоятельства. Лагерь Хамфри никогда бы не стал прибегать к процессуальным придиркам, если бы они действительно имели на съезде большинство. Тут важно то, что подобные действия — последний рубеж обороны для тающего большинства.

Во-первых, в соответствии с правилами, кто может голосовать по собственной претензии? Если правило гласит, что делегат может голосовать по любому вопросу, кроме своей собственной претензии, означает ли это, что 120 делегатов Макговерна из Калифорнии, которые не оспаривались, могут проголосовать? Мы утверждали, что могут. В конце концов председатель согласился.

Вторым и самым важным вопросом было то, что представляет собой большинство — конституционное это большинство или, как мы первоначально утверждали, большинство присутствующих и голосующих. Председатель пошел на компромисс, постановив, что большинство определяется теми, кто имеет право голоса. Он постановил, что, так как все, кроме 153 фиктивных делегатов из Калифорнии, имели право голоса, большинство по калифорнийскому вопросу будет составлять 1433. Другими словами, мы выиграли первый пункт по тому, кто сможет голосовать. А по второму пункту добились компромисса, который в целом тоже был в наших интересах…

ХСТ: А что вы на этом потеряли?

Стернз: Ну, если бы большинством признали присутствующих и участвующих в голосовании, это означало бы, что мы могли бы взять дополнительные голоса, призывая людей просто не голосовать: если бы они оказались под давлением профсоюзов, с одной стороны, и под нашим — с другой, и не знали, как найти выход, они могли бы уйти, и их отсутствие привело бы к потере части большинства.

По третьему вопросу мы…

(Вертолет)

ХСТ: Черт! Твою мать! Долбаные вертолеты! Я оставляю это на кассете просто, чтобы напоминало мне потом, как это было ужасно.

Стернз: Федеральное управление содействия органам охраны правопорядка…

ХСТ: О, это одна из тех казенных кормушек…

Стернз: …Одной из вещей, которую Джерри и Эбби сделали для Майами, было техническое оснащение полицейского департамента. Майами получил субсидию, чтобы купить всю эту технику…

Ну, и третий пункт — тут мы проиграли, но мы спорили, потому что это было бы в наших интересах — состоял в том, что претензии должны рассматриваться в порядке поименного голосования. Это поставило бы Калифорнию первой и позволило бы вовсе избежать этой проблемы. Но по этому вопросу председатель вынес решение против нас, и, я думаю, справедливо. Он следовал прецеденту последних съездов: претензии должны рассматриваться в том порядке, в котором их обсудила мандатная комиссия. Это означало, что у нас были Южная Каролина, Алабама, Джорджия и Кентукки — четыре возможных голосования, следующих друг за другом, прежде чем дело дошло бы до Калифорнии.

Кентукки мы отозвали и таким образом устранили одно из них. Претензия доктора Джеймса Кэшина по Алабаме была точно такой же, какую он выдвигал в 1968-м. Многие, в том числе черные, считают, что тогда Кэшин ввел их в заблуждение, и никто не хотел рассматривать эту претензию снова. Он пытался добиться изгнания Уоллеса со съезда. Список делегатов Уоллеса был избран открыто. Алабама стала одним из первых штатов в стране, соблюдающих правила реформы. Так уж получилось, что избиратели выбрали делегатов Уоллеса. (Самолет.) Поэтому мы знали, что претензия по Алабаме будет отведена устным голосованием. По Джорджии Джулиан (Бонд) и губернатор Джимми Картер выработали компромисс. Южная Каролина оставалась единственным возможным голосованием перед претензией по Калифорнии.

Существовало два процедурных вопроса, которые коалиция Хамфри хотела поднять в связи с претензией по Южной Каролине. Первый состоял в том, кто сможет голосовать. Председатель постановил, что в делегации Южной Каролины было девять женщин, избрание которых не оспаривалось, и поэтому им могло быть предоставлено право голосовать по претензии. Эта делегация состояла из 32 человек, что означало дисквалификацию 23 ее членов.

Второй — и самый проблемный вопрос — о большинстве. Именно это интересовало людей Хамфри в первую очередь. Происходило настоящее манипулирование! Вопрос о большинстве мог возникнуть в том случае, если бы одна из сторон получала преимущество в диапазоне от 1497 до 1508 голосов. Если же одна из сторон побеждала с более чем конституционным большинством в 1509 голосов, вопрос становился спорным и подлежал обсуждению.

Кажется, что манипулировать таким образом при голосовании невозможно, но на самом деле это очень легко, если у вас есть делегация Хамфри, управляемая так же, как Огайо. Огайо воздерживалось, и воздерживалось, и воздерживалось. Все, что Фрэнк Кинг, их председатель, должен был делать, — это сидеть там, правильно добавлять, подавать, соответственно, голоса, и у нас бы все получилось[98]. Но нас могли бы втянуть в эту ловушку с поддельными голосами от делегации Огайо, что подразумевалось на процедурном тесте…

(Вертолет.)

ХСТ: Вот сукин сын!

Cтернз: Если бы мы позволили себе попасться в эту ловушку, я думаю, мы бы проиграли оба процессуальных испытания.

ХСТ: Я понимаю. Они смогли бы предоставить вам голоса на одном поименном голосовании, а затем взять их обратно на следующем.

Стернз: Фиктивный счет. Если вы посмотрите на итог по претензии к Южной Каролине, делегация Миннесоты, в которой Хамфри имел 35 активных голосов, проголосовала 56 к 8 для отвода Южной Каролины, и таким образом было по крайней мере 35 голосов, которыми коалиция Хамфри могла бы манипулировать. А в Огайо у Хамфри было целых 80 голосов, которые могли быть брошены в любом направлении, выбранном его силами…

Так что нам нужно было действовать в отношении делегации Огайо таким образом, чтобы с помощью их голосов нас не принудили к контрольному голосованию по Калифорнии, прежде чем мы подойдем к реальному вопросу. При этом, чтобы выиграть голосование по Калифорнии, требовалось набрать только 1433 голоса, но по Южной Каролине пришлось бы иметь 1497 голосов, чтобы победить по тому же процедурному вопросу о том, кто сможет голосовать и что представляет собой большинство.

ХСТ: Вот почему вы хотели отложить разборку до Калифорнии?

Стернз: Цифры по Калифорнии были для нас намного лучше, чем по Южной Каролине.

ХСТ: Я спрашивал (социолога Макговерна) Пэта Кэдделла, почему вы не хотите просто покончить с этим, а он бегал туда-сюда по съезду и лишь сказал: «Ну, мы хотим дождаться Калифорнии». Но не объяснил почему.

Стернз: Есть разница в том, каким будет работающее большинство на месте событий. Кроме того, гораздо труднее сдерживать делегатов при голосовании по процедурным вопросам, так как они не вполне понимают значимость происходящего. Но каждый получил достаточно четкие инструкции, как вести себя по Калифорнии, так что я думаю, они знали о процедурной проблеме, которая могла возникнуть с этим голосованием, что и произошло.

Мои инструкции для наших лидеров на съезде и председателей делегаций заключались в том, что на первых 12 подсчетах голосов мы должны постараться выиграть по претензии к Южной Каролине. Но, возможно, постараться не изо всех сил. Иными словами, стремиться к победе стоит, но не до такой степени, чтобы поставить под угрозу голоса, которые можно получить по претензии к Калифорнии. Если был кто-то, на чью поддержку мы могли рассчитывать в голосовании по Калифорнии, но не были уверены, что он выдержит нажим профсоюзов, Хамфри или кого-то еще, мы такого парня не трогали. Мы не хотели жертвовать голосами по Калифорнии, потому что эту претензию надо было отбить. Это не вполне сработало, потому что у меня было несколько пропусков в первых 12 штатах, о которых сообщили, а это означало, что я отложил решение еще на восемь или девять голосований.

ХСТ: Пропуски были сделаны не по политическим мотивам, а потому, что они не могли определиться с мнением?

Стернз: Ну, кто-то сделал по политическим соображениям — это была делегация Огайо, которая хотела голосовать последней и таким образом получить возможность маневрировать с голосованием. Остальные возникли только потому, что много времени уходило на то, чтобы получить подсчеты по делегации.

ХСТ: Что было с женским вопросом? О нем говорили, как о своего рода позорной ошибке или чем-то подобном.

Стернз: Собрание женской партийной организации оспорило то, что делегация из 32 человек имела в своем составе всего девять женщин. И они решили, что по их претензии должно быть проведено голосование. Я лично не думаю, что это был хороший повод.

Их претензия была вызвана непониманием руководящих принципов Макговерна. Они решили, что каким-то образом будут установлены квоты. А комиссия Макговерна говорила, что квоты будут введены, если штат не предпримет эффективных мер, при которых будет видно, что женщины представлены в разумных пропорциях. Другими словами, они должны были снять все препятствия, мешающие женщинам избираться, но это не означало, что женщина обязательно должна быть избрана только потому, что она женщина. Просто женщинам попытались предоставить равные с мужчинами шансы на выборах, устранив некоторые препятствия, которые раньше мешали им выдвигать свои кандидатуры.

Так что это не было верной по сути претензией, но ни одна претензия по мандатам никогда и не рассматривалась в контексте ее справедливости и обоснованности. Все они сводятся к политическим вопросам, и в данном случае собрание женский партийной организации сделало из слабенькой претензии политический cпорный вопрос. Так что им пришлось заняться всерьез. Именно поэтому мы вознамерились в самом начале попытаться выиграть это голосование, чтобы увидеть, есть ли у нас голоса для победы в первом же туре.

ХСТ: Ты утверждаешь, что это было для вас своего рода вынужденной мерой?

Стернз: Ну, так оно и было, но я не думаю, что собрание женской партийной организации действительно понимало значение раннего контрольного голосования. Я бы предпочел, чтобы они зацепились за что-то другое — ну, например, у них был гораздо более интересный случай на Гавайях, и претензия была выдвинута после решений как по Калифорнии, так и по Иллинойсу. Если уж проводить контрольное голосование по женскому вопросу, я склонялся бы к тому, чтобы они выбрали более сильный случай — Гавайи, который передвинул бы это голосование на после Калифорнии.

ХСТ: Почему они настаивали на том, чтобы быть первыми?

Стернз: Я не знаю, почему они решили остановиться на Южной Каролине, но они выбрали ее, и это сделало проблему Южной Каролины тем спорным вопросом, на который мы должны были ответить.

ХСТ: Но в этом никак не участвовало движение Чисхолм и Хамфри «Остановите Макговерна!», чтобы получить какую-то возможность торговать голосами?

Стернз: Я думаю, что, возможно, там были какие-то размышления на этот счет — тот факт, что вопрос рассматривался первым, давал им некоторые рычаги воздействия на нас, которых они бы в противном случае не имели… Но мои намерения состояли в том, чтобы выиграть претензию по Калифорнии.

* * *

(Также на пляже оказался Билл Догерти, 42-летний вице-губернатор Южной Дакоты, старый друг Макговерна и ключевой представитель фракции на съезде, который работал под руководством Стернза. Он стоял, одетый в шорты и рубашку с короткими рукавами, и смотрел на прибой.)

Догерти: Вы знаете, я впервые вижу океан. Ну да, я видел его в Калифорнии, но издалека. Не так близко.

ХСТ: Вы были на встрече Национального комитета Демократической партии вчера утром (в пятницу)?

Догерти: Черт! Я вчера вообще весь день не вставал с постели. Макговерн реально зол на меня. Я должен был заняться Национальным комитетом, но так и не появился там. Я не мог двигаться. Я абсолютно не мог двигаться вчера. Я был болен. Просто физически болен.

ХСТ: Ну, многие болеют…

Стернз: Я никогда не был так истощен, как в ночь на среду (после выдвижения Макговерна, но примерно за шесть часов до череды собраний, которые привели к тому, что Иглтона выбрали кандидатом на пост вице-президента).

Догерти: Я собирался вчера домой, но не смог добраться до аэропорта. Без дураков. Я вообще не спал с субботы до среды… И до вчерашнего дня даже не присел, потому что прорабатывал отели.

Стернз: Мне удалось за три дня поспать два часа.

ХСТ: Со мной та же история. И я, наконец, впервые оказался на пляже днем, а не ночью или на рассвете, когда я спускался поплавать несколько раз.

(Здесь запись на секунду прерывается, а затем разговор переключается на подготовку к съезду…)

Стернз: Гэри Харт и я приезжали в мае поговорить с Southern Bell, чтобы решить, какое оборудование и средства связи мы хотим получить для съезда. Видишь ли, мы провернули двухуровневую операцию. У нас было 250 партийных организаторов, которых мы выбрали в каждой делегации, чтобы быть уверенными, что кто-то поговорит с отдельными делегатами. У нас было по одному человеку на каждом ряду, который отвечал за передачу наших инструкций. Затем у нас были наши партийные организаторы — Билл, Пьер Сэлинджер и так далее — и еще председатели наших делегаций. И у нас было два способа связи с ними. Мы устроили оперативный штаб здесь, в отеле, подключив его к системе SCOPE, чтобы можно было сразу звонить организаторам.

ХСТ: Какого цвета был телефон?

Догерти: Белый.

ХСТ: А у вас был другого цвета. Красный?

Догерти: Синий.

Стернз: У нас был синий телефон для партийных организаторов и глав делегаций.

ХСТ: Кто находился там, в оперативном штабе в отеле?

Стернз: Там было десять человек. За Запад отвечала Барбара Маккензи. Дуг Коултер отвечал за горные штаты. Джуди Харрингтон занималась равнинными штатами. Скотт Лилли держал на контроле центральные штаты, Иллинойс, Миссури, Кентукки. Гейл Ченнинг мониторил Огайо и Мичиган. Лаура Мизелле отвечала за Пенсильванию, Нью-Джерси, Делавэр. Тони Бабб контролировал делегации Нью-Йорка и Пуэрто-Рико, а Алан Кригл вел штаты Новой Англии. Они руководили партийными организаторами на самом съезде. А в течение года они работали в Вашингтоне в качестве связующего звена с региональными кампаниями, проводя детальную проработку, общаясь с делегатами… Группа, которая сидела у нас в трейлере, состояла из наших лучших организаторов на местах.

ХСТ: Были ли телефоны оперативного штаба в отеле связаны напрямую со съездом или с трейлером?

Стернз: Напрямую со съездом… У меня было двухточечное соединение с ними. Этот красный телефон в офисе — я брал трубку, и он автоматически звонил в отеле.

Догерти: Нам удалось наладить связь со съездом.

ХСТ: Трехстороннюю связь?

Стернз: О, нет. Мы контролировали систему полной связи.

ХСТ: Там не было одного главного соединения, через которое все должно было проходить?

Стернз: Здесь, в «Дорал», был установлен переключатель. Способ, с помощью которого передавались инструкции, заключался в том, что я стоял в трейлере и кричал «НЕТ», а затем брал трубку именно того красного телефона, который соединялся и со съездом, и с оперативным штабом в «Дорал», и кто-то отвечал, и я говорил «НЕТ», и так все узнавали, что они должны проинструктировать каждого голосовать по этому вопросу отрицательно. Таким образом, у вас были две возможности убедиться, что инструкции прошли.

Догерти: Дэвид Шумахер из СBS снял тебя в трейлере с сигарой во рту, выкрикивающего «НЕТ». Они собираются показать эту съемку в воскресенье вечером.

Стернз: Когда?

Догерти: Я думаю, в «60 минут». Он сказал, что у тебя была сигара во рту, и добавил: «Догерти, дружище, это не испортит аромат вашей кампании для простых людей?» Конечно, Шумахер просто в восторге.

ХСТ: Давайте вернемся назад. Вы прибыли сюда в мае, чтобы наладить связь…

Стернз: Мы должны были защитить систему связи в трейлере и в отеле и поэтому отследили, где проложены кабели, и установили две точки, где они были уязвимы. В Зале съезда они довольно хорошо охранялись, но там оставили открытыми крышки люков. Телефонные кабели здесь проложены очень близко к поверхности — это искусственный полуостров, и если вы копнете глубже четырех метров, то угодите в воду. Так что кто угодно мог, открыв крышку люка, подключиться к любой из телефонных линий…

ХСТ: Если знать, где они проложены.

Стернз: Да, если знать. Но в этом городе есть вероятность, что, подняв любую крышку люка, ты обнаружишь там телефонный кабель. Мы указали на это Southern Bell, и они предложили заварить крышки люков. Мы согласились. А другое уязвимое место находилось в самом отеле. За комнатой, где устанавливалось все оборудование для прессы, есть коммутаторная. И нам пришлось разместить там вооруженную охрану, потому что любой парень с топором мог бы разнести всю эту систему связи за 30 секунд.

Догерти: На съезде возможно все что угодно, потому что через пять дней после того, как что-то произойдет, все уже забудут об этом. Как только голосование закончилось, никто уже ни о чем не вспоминает, даже если из-за этого все встало с ног на голову. Никто не будет протестовать. Поэтому на съездах случаются ужасные вещи.

ХСТ: Да, я удивлен, что все прошло как по писаному. Ведь вы имели дело с бандой настоящих сволочей, такими персонажами, как Баркан и Мини, и теми людьми из АФТ-КПП, которых они могли науськать…

Стернз: Ну, они так и делали. Они науськивали их, но мы победили…

ХСТ: Я имею в виду людей с топорами — такого рода вещи.

Стернз: О да, имей они такую возможность, они бы не колебались.

Догерти: Я расскажу тебе, с чем мы столкнулись. Ты уже знаешь, как тяжело организовать связь внутри одного лагеря. А движению «Остановите Макговерна!» нужно было поддерживать на съезде связь между четырьмя лагерями…

Мы могли выиграть по претензии к Южной Каролине, если бы были абсолютно уверены в каждом голосе. Мы получили голоса из таких мест, как Миннесота, чего мы никак не ожидали. Но нам пришлось ждать Огайо с делегацией, которую Хамфри… Я имею в виду, что у них было 80 или 90 голосов, с которыми они могли бы проделать то же самое, что сделали мы.

ХСТ: Огайо — это была делегация, которая пела под дудку Хамфри?

Стернз: Да. С 80 или 90 делегатами Хамфри Фрэнк Кинг мог спокойно сидеть и рассчитывать любую комбинацию, какую хотел. У нас тоже было несколько делегаций, подобных этой, как вы видели в последние секунды рассмотрения этой претензии.

ХСТ: О да, но я забыл, какие именно из них…

Стернз: Колорадо, Висконсин, Небраска, Род-Айленд. В последние семь или восемь минут рассмотрения мы даже не могли опросить делегации. Я просто зачитывал, какие цифры мы от них ждем, и они их давали. Это был лучший момент на съезде: когда первыми инструкциями Фрэнка Моррисона (экс-губернатора Небраски) было сократить голосование до 14, а затем Билл побежал по проходу, чтобы собрать еще четыре.

Догерти: Нет, там было 17, а потом я изменил их на 14. Я шептал ему прямо в ухо. Полагаю, они засняли это для телевидения.

Стернз: Я слышал.

ХСТ: Стоял ли рядом с вами парень Хамфри? Когда вы подошли к Моррисону, был ли там кто-то еще, кто понял, что вы говорите ему?

Догерти: Джонни Эппл (репортер New York Times) отловил меня.

ХСТ: По словам Кирби (Джонса, помощника Макговерна по работе с прессой), Кинг знал, что один из ваших людей следил за ним.

Догерти: Да, они об этом знали.

Стернз: Это Дик Склар стоял рядом с Кингом. Он был нашим связным с делегацией Огайо. Он и Фрэнк Кинг не ладили между собой.

Догерти: Но в случае с Южной Каролиной им пришлось иметь дело со мной, а я люблю политику! Это уже мой третий съезд, и он прошел просто замечательно… Это было круто, как первый секс!

Стернз (вздрогнув): Билл может рассказать об этом лучше меня — я имею в виду, что я могу рассказать тебе, каково это было — сидеть в трейлере, но Билл может описать происходившее на месте событий, поскольку работал непосредственно там.

Догерти: О, это было прекрасно. Когда меня попросили сократить количество голосов, у меня оставалось порядка десяти минут. А я не мог просто так пойти на другую сторону после первого вечера, потому что чуть не подрался тогда с губернатором. Видишь ли, он хотел переметнуться — ну ты понимаешь, он разошелся с нами по двум вопросам, — но я не позволил ему это сделать. И он обезумел, как черт, и больше вообще не разговаривал со мной. Но мне все-таки пришлось отправиться на другую сторону, потому что иначе я не мог задействовать ту девушку, а она сидела рядом с губернатором, и мне приходилось наклоняться над ним, чтобы с ней поговорить. И он был готов вмазать мне каждый раз, когда я наклонялся.

Так вот — я помчался прямо на другую сторону и связался с нашим организатором, затем вернулся и зарядил Мондрагона и Ортеза, или как там его зовут… Я сказал ему, что хочу получить как можно больше голосов, столько, сколько можно, хотя их было не очень много.

ХСТ: Когда вы вдруг решили начать сокращать голоса?

Догерти: Мы ориентировались на Канзас.

Стернз: Да, мы сократили подсчеты до Канзаса, а затем приняли решение, что не собираемся выигрывать с нашим рабочим большинством.

ХСТ: Когда это произошло?

Стернз: Это был 11-й или 12-й бюллетень.

Догерти: Но посмотри, ты же не знал реального подсчета, потому что должен был проголосовать еще Огайо…

Стернз: Верно. Должен был, и это здорово напрягало нас. Так что мне пришлось ждать еще четыре или пять голосований. У нас должна была пройти наша делегация из Нью-Йорка.

ХСТ: Каким по счету был Огайо?

Стернз: Огайо был, я думаю, 11-м.

Догерти: Канзас был 11-м, разве нет?

Стернз: Да, верно, Канзас.

Догерти: Фрэнк Кинг со своей делегацией Огайо выносил каждое решение с поименным голосованием…

ХСТ: Это своего рода политическая привычка. Всегда хочется иметь рычаги воздействия в самом конце.

Догерти: В законодательном органе штата то же самое: все тянут и ждут, как проголосуют другие.

Стернз: Но вопрос заключался в том, бросим ли мы голоса Нью-Йорка в поддержку претензии или придержим их, но, когда они придержали Огайо, я дал указание нашим нью-йоркским делегатам подождать.

ХСТ: Это позволило вам подстраховаться, да?

Стернз: Да, там было с чем поработать.

Догерти: Тогда мы начали урезать голоса.

Стернз: Затем мы подождали результатов еще нескольких подсчетов, просто чтобы лучше представлять, как идут дела, а затем пошли инструкции начать сокращать голоса.

Догерти: Видишь ли, мы боялись, что силы Хамфри собираются двинуться в другую сторону, и, если бы они действительно были скоординированы, им бы это удалось.

ХСТ: Подождите минутку. Что должно было случиться потом?

Стернз: Игра заключалась в первую очередь в том, чтобы увидеть, кто может протолкнуть кого-то за отметку в 1509 голосов. Если бы они протолкнули нас туда, было бы очень трудно убедить наших людей попридержать голоса, потому что, если вы считаете, что выиграли, срабатывает инстинкт бороться за каждый голос, который только можно получить. Мы попытались сыграть в самом конце. Мы начали сокращать голоса, придерживая их до самого конца, и вдруг обрушили на них много голосов, протолкнув их вверх за 1509, и тогда единственным способом для них выбраться из этой ситуации было отказаться от одного из голосов своих делегаций. От губернатора Уэста из Южной Каролины. Они должны были бросить его на съедение волкам.

ХСТ: Что вы подразумеваете под словом они? Вы находились там дольше меня. Что вы имеете в виду — что бы они сделали с губернатором Уэстом?

Догерти: Ну, они должны были отказаться от него по претензии к Южной Каролине, изменив свое голосование.

Стернз: Перейдя отметку в 1509, они были бы вынуждены заблокировать делегацию губернатора Уэста.

Догерти: Так что им пришлось снова опуститься, иначе им надо было бы отказаться от него.

Стернз: Когда дошло до настоящего дела, они оказались не такими смелыми, как мы. Мы были готовы продать голоса женщин, но они не были готовы продать южного губернатора.

ХСТ: Когда Кинг понял это?

Стернз: Ну, я думаю, мы опережали их почти с самого начала. Оказалось, что наша стратегия запутала их почти так же, как она могла запутать наших собственных сторонников.

ХСТ: Джонсон в Post написал, что это запутало Джека Честната (менеджера кампании Хамфри). По его словам, люди Хамфри полностью на это купились; они сидели там с ним, наблюдая происходящее по телевизору.

Стернз: Да, так и было. Его помощники восприняли это как большую победу. Их запутало именно то, что мы в самом начале предприняли попытку победить. Они целый месяц читали обозревателей, писавших о недисциплинированных, неуправляемых делегатах Макговерна, и я думаю, что, увидев, как мы начинаем побеждать по претензии к Южной Каролине, они расслабились. Это было как раз то, чего они хотели добиться от нас. Нам требовалось организовать победу по какой-то политической причине, потому что мы не могли продать женщин полностью. Если по этому вопросу был шанс победить, то мы обязаны были попытаться сделать это.

Догерти: Что Честнат сказал Хамфри?

Стернз: Он сказал: «Мы нанесли по Макговерну удар огромной силы». Но Хамфри был умнее, он ответил: «Нет, они уступили сознательно…»

ХСТ: Да, Хамфри сказал: «Они отыграют все обратно». Там, в отеле, с ним оказался телевизионный корреспондент. Я смотрел на лицо Хамфри, и, господи, оно стало просто восковым. Он выглядел хуже, чем когда бы то ни было, что чертовски меня порадовало. Его нужно сунуть головой в песок. Ни один человек в политике никогда не был так отвратителен мне, как Хамфри.

Догерти: Хамфри вовсе не туп. Просто вокруг него собралась куча тупиц.

Стернз: Он умен и поэтому уже долгое время держится на плаву. Он был единственным из всех, кто понимал, что происходит.

ХСТ: По словам Джонсона, они думали, что добились блокировки примерно до середины съезда, а затем вдруг сообразили…

Стернз: Да, но мы действительно сначала попытались победить, и я думаю, что тогда они и расслабились. Однако помимо Огайо у нас было в сумме 30 фиктивных голосов из Миннесоты. Может быть, еще несколько других — я должен просмотреть итоги снова, — но Миннесота была тем, что я ухватил, и затем мы должны были додержать Огайо до конца.

Стернз: Кинг постарался для того, чтобы голосовать последним. Но зато и я попытался опустить наш общий результат до нижнего предела, чтобы было уже неважно, как он использует эти голоса. Независимо от того, как и что они сделали с теми голосами Огайо, они уже не могли подвести нас к тому, чтобы съезд был бы вынужден решать, что представляет собой большинство, поставив таким образом под угрозу возможность для Макговерна победить в первом туре голосования.

ХСТ: Так что, вы просто хотели опуститься так низко, как только могли?

Стернз: Ну, я не хотел опускаться так низко, как только мог. Я хотел получить по претензии по женщинам хорошие голоса, но такие, чтобы Кинг уже ничего не смог изменить.

ХСТ: Так это должно было быть почти на 80 голосов меньше.

Стернз: Да, я думаю, что мы подошли к уровню около 1420 или 1430. И мы были готовы опускаться ниже. Я стремился достичь отметки в 1410 голосов, и мы ее за собой застолбили, но, как только мы начали отзывать свои голоса, Кинг наконец сдался и двинулся вперед, чтобы отдать свой голос. Я думаю, что мы сократили голоса до цифры, при которой он не мог выиграть, и он, видимо, понял это.

ХСТ: Когда вы говорите про опускаться вниз, вы предполагаете изменение уже полученных результатов?

Догерти: Когда у нас было время, мы сокращали их снова и снова.

Стернз: Да, мы сокращали их и готовы были менять их снова.

ХСТ: Пришлось ли перебрасывать голоса? Я забыл.

Стернз: Да, в некоторых случаях. Мы вернулись к Висконсину. Изначально он пришел к отметке 54, но затем мы сократили его до 37. Орегон подошел к отметке 33, и мы сократили его до 17 или что-то вроде того. У меня был наготове и Род-Айленд: они были вынуждены перебросить все 22 голоса…

ХСТ: Вы зависли между 1410 и возможными 1500?

Стернз: Я стремился к цифре, при которой Огайо не мог бы ничего сделать.

ХСТ: Да, но максимально вы могли бы получить — если бы у вас не было возможности сознательно проиграть, когда вы увидели, что можете не победить — около 1500?

Стернз: Ну, у меня было ощущение, что с этой претензией мы застряли на отметке примерно 1500. Это было ясно с самого начала и могло бы обернуться катастрофой. Чтобы удержать их от игры с голосами, мы должны были показать им, что у нас есть дисциплина на съезде и они ничего не смогут сделать.

Догерти: Но по мере дальнейшего развития событий сохранять дисциплину становилось сложнее.

ХСТ: Там цитировали Гэри Харта, и он сказал, что вы не могли позволить себе, чтобы они узнали, что вы контролируете ситуацию на съезде. Так ли это?

Стернз: Нет, все было как раз наоборот. Мы хотели, чтобы они думали, что у нас все под контролем. В противном случае мы были бы вынуждены весь вечер перебрасывать голоса.

ХСТ: Как долго могло продолжаться это фехтование с Кингом? Были ли моменты, когда он вам все портил?

Стернз: Нет, у них была только одна попытка.

ХСТ: Все, что он сделал, — это дважды уклонялся от голосования?

Стернз: Нет, Огайо уклонялся три раза, но я думаю, что в четвертый раз, когда петух клюнул их в одно место, они поняли, что это безнадежно. Они поняли, что мы все контролируем.

ХСТ: Он действительно не делал ничего, кроме того, что уклонялся.

Стернз: Да, он продолжал уклоняться. Его стратегия заключалась в том, чтобы вбросить голоса Огайо последними, и тогда они могли бы манипулировать этими голосами таким образом, чтобы втянуть нас в процедурные разборки.

Догерти: Но у нас тоже были голоса в Огайо — те, с которыми они не могли бы ничего поделать.

Стернз: Да они не могли перебросить наши голоса от Огайо, и, начав сокращать эту цифру, мы наконец добрались до той точки, когда они поняли, что мы можем сократить ее, если захотим, до нуля.

ХСТ: Так что он просто сидел и ждал.

Стернз: Ждал, пока до него не дошло, что с голосами у нас все под контролем.

Догерти: Чего мы не могли допустить — черт, это же было очевидно — так это того, чтобы женщины разозлились на нас.

Стернз: Да, точно: чем дальше, тем труднее нам становилось, потому что чем ближе голосование подходило к отметке 1509, тем больше наши делегаты хотели добиться большинства. А как раз в эту ловушку коалиция Хамфри и пыталась нас заманить, чтобы мы изо всех сил пытались выиграть по этому вопросу, победить в нем со всеми их голосами, которые они могли выдернуть из-под нас, и в этот момент психологически было бы уже невозможно заставить наших сторонников изменить свое мнение.

Догерти: Я уже начинал нервничать.

Стернз: Я знаю, я перезванивал, но…

Догерти: Делегаты озлобились на меня, а я вконец выдохся.

ХСТ: Почему?

Догерти: Я очень переживал из-за того, что наши делегаты злились, потому что все они — сборище политических непрофессионалов. Я думал: «Ох, вот дерьмо!» Потому что, черт побери, они просто обезумели, когда я начал урезать голоса некоторых делегаций. Ну ты понимаешь: «Что ты пытаешься делать?» — и все такое прочее… У меня не было времени объяснять им все это. Я просто должен был занять жесткую позицию и сказать: «Черт побери! Вот так это и будет!»

ХСТ: Ты хочешь сказать, что сами делегаты не знали, что происходит?

Догерти: Нет! Черт, они вообще ничего не понимали.

Стернз: Ну, наши организаторы знали. Я провел с ними встречу в понедельник и потратил полтора часа, объясняя всевозможные парламентские тонкости.

Догерти: Но средний делегат ничего не понимал.

Стернз: На съезде было человек 250, которые более-менее понимали, что происходит. Было еще 50 или 60, которые довольно точно представляли ситуацию. И, наконец, было еще около 20, которые знали.

ХСТ: Разве такие лидеры на уровне штатов, как Дайана Уайт или Дик Перчлик в составе делегации Колорадо, не знали, что происходит?[99]

Стернз: Нет.

ХСТ: Это удивительно. Потрясающе, что вы сумели сделать это. Должно быть, на съезде творился настоящий ад.

Стернз: Так и было. Там была одна женщина из Небраски, которая совершенно обезумела. О боже, она просто взбесилась! Но, после того, как они увидели, что это привело к голосованию по Калифорнии, у нас оставалась пара дней, когда мы могли объяснить почти все, и люди поняли, что мы даже не пытались…

Догерти: Вот именно тогда они научились дисциплине.

ХСТ: Ну, господи. Это была действительно чертовски азартная игра, учитывая уровень делегатов, которые находились там.

Стернз: Да, но надо было принять правила этой игры. На карту было поставлено выдвижение на пост президента.

ХСТ: Зачем тогда Манкевич, Сэлинджер и Харт назвали это ужасным поражением? После того как все было кончено, а не до.

Догерти: Ну, это из-за женщин.

Стернз: Мы не хотели, чтобы женщины злились на нас из-за претензии по Калифорнии.

Догерти: Женщины так ничего и не уловили. И по-прежнему не улавливают. Это было настолько сложно, что они просто не врубились.

Стернз: Я испытывал некоторую вину за то, что мы сделали с женским собранием партийной организации. Я потом бродил вокруг трейлера, твердя, что скверно себя чувствую из-за того, что так поступили, но…

ХСТ: Какие последствия это имело?

Догерти: Макговерн так и не встретился вчера с женщинами. Ты понимаешь, мне позвонили с женского собрания партийной организации, а я уже был в постели. Я просто повесил трубку. Я сказал: «Я ничем не могу помочь», — и просто повесил трубку.

Стернз: Они позвонили мне в половине восьмого утра, когда я только-только лег спать, и я ответил так: «Если вы действительно должны встретиться с ним, я могу это устроить, но тот факт, что вы хотите с ним встретиться в 10 утра, когда Национальный комитет собирается, чтобы избрать первую женщину-председателя в истории Демократической партии, показывает, насколько неправильно вы себя ведете. Вас интересует форма, а не содержание. А самое содержательное будет происходить на заседании Национального комитета, и если вы хотите сделать что-то значимое, то должны пойти туда к 10 часам». После этого я повесил трубку. Может быть, они и пошли на заседание комитета. Глупо. Я имею в виду то, что они хотели встретиться с Макговерном, в то время как женщину в первый раз выбирали председателем партии.

Догерти: Та женщина, которая устроила весь этот кипеж, была делегатом из Южной Дакоты.

Стернз: Она отловила меня в семь утра в кафе, когда я, наконец, собирался позавтракать.

Догерти: Ты знаешь, что она сделала для демократов? Ничего, вообще ничего. Ничего для Джорджа Макговерна или кого-нибудь еще. Я просто припечатал ее на съезде. Я сказал: «Вместо того чтобы устраивать неприятности, вы должны лезть из кожи вон, чтобы потушить это пламя».

ХСТ: А в чем была проблема? Что их не устраивало?

Догерти: Дело было не в том, на что они жаловались. Они жаловались на то, что женщины принимали недостаточное участие в кампании.

ХСТ: Был ли этим нанесен какой-то ущерб? Серьезный ущерб?

Догерти: Нет, я так не думаю.

ХСТ: Телевизионщики в какой-то момент все поняли. Я помню, что пошел куда-то, а вернувшись, увидел Майка Уоллеса, говорящего, какой это был блестящий ход.

Догерти: Когда вся эта запарка кончилась, я вернулся в холл гостиницы, чтобы посмотреть телевизор и выпить кофе. И тут на экране появился Кронкайт, который говорил, что Макговерн потерпел крупную неудачу, а потом они сделали прямое включение из отеля «Дорал». Там был Дэвид Шумахер, и он сказал: «Ну, мне очень жаль, Уолтер, и, может быть, они и потерпели серьезное поражение, но, когда они проиграли, все здесь аплодировали».

ХСТ: Это, наверное, войдет в анналы политической истории. Господи! Что за невероятная византийская интрига! Разве можно все это понять, глядя в телевизор, даже Макиавелли наверняка бы ни во что не врубился!

Стернз: Это был величайший момент в моей политической карьере. Я бы сказал, что учился четыре года ради десяти минут этого голосования, чтобы суметь принять правильное решение в таких обстоятельствах: изучив имена всех этих делегатов, как они избирались, как все это можно свести воедино и какая парламентская ситуация могла сложиться…

ХСТ: А что могло бы пойти не так? В трейлере, на съезде или в «Дорал»?..

Стернз: Ну, в первую очередь, все бы пошло не так, если бы мы потеряли контроль над съездом. Другим вопросом по голосованию по Южной Каролине было, сможем мы или не сможем контролировать наших собственных делегатов и добиться от них такой дисциплины, чтобы получить значительный перевес голосов для выдвижения на пост президента Джорджа Макговерна.

ХСТ: Притом, что они даже не понимали, что вы делаете…

Стернз: Этот вопрос поднимался в прессе как раз перед съездом. Кампания Хамфри разработала всю эту фантастическую стратегию в отношении сторонников Макговерна, которые идеологически склоняются к принципу пропорционального представительства. Они собирались обескровить нас с этим вопросом по Калифорнии, затем отрезать нас от чернокожего форума, освободив делегатов для Чисхолм, и, наконец, женщины должны были напасть на нас со своей стороны. Таким образом, вопрос заключался в том, сможем ли мы сохранить контроль, и это было самое главное, что могло пойти не так…

ХСТ: В чем это могло проявиться?

Стернз: Ну, Южная Каролина…

ХСТ: Нет, я имею в виду, пока это происходило. Если бы кто-то просто встал и послал вас к черту?

Стернз: Ты имеешь в виду, если бы Билл пошел к Пэту Люси и сказал: «Мы хотим, чтобы вы сократили количество голосов до 37 по этому вопросу», — и Пэт обернулся бы к своей делегации и сказал: «Мне нужно, чтобы 20 человек сделали шаг вперед и изменили свои голоса». И люди ответили бы: «Да идите к черту…»

ХСТ: Вы не думали, что так может случиться?

Стернз: Да, могло бы. Но у нас была куча делегатов, которые хотели победить…

Догерти: Тем не менее после вечера вторника они…

Стернз: Они занервничали. Я имею в виду, что после вечера понедельника они были готовы следовать за нами повсюду, потому что поняли, что мы делаем…

ХСТ: По претензии Дейли[100] они так не поступили. Это было в понедельник вечером, не так ли? Что стало причиной? Почему некоторые из них прокатили вас по этому вопросу с Дейли?

Стернз: Ты имеешь в виду компромисс? Наши настоящие сторонники не покинули нас. Мы остановились именно…

Догерти: Нам нужно было две трети голосов съезда по этому вопросу.

Cтернз: Мы получили голоса всех своих лояльных сторонников. Люди, которые пытались прокатить нас по этому вопросу, принадлежали к лагерю Хамфри и Маски, и они все еще рассчитывали на победу. Мы договорились с Сингером и Джексоном о том, чтобы публично объявить о компромиссе…

Догерти: Давай я расскажу тебе эту историю. Я был на съезде с Джоном Бейли (председатель делегации Коннектикута и бывший председатель Национального комитета Демократической партии) как раз в тот момент, когда дело оказалось в руках Фрэнка Моррисона…

Видишь ли, это предложение можно было разделить на два, это было бы мудрым шагом, и я попросил Бейли так и сделать, чтобы приостановить действие процедуры. Если бы Бейли сделал предложение для двух третей делегатов, чтобы приостановить правила, я думаю, это прошло бы. Затем я заставил бы Фрэнка Моррисона сделать предложение избрать обе делегации, и вопрос был бы только в большинстве.

ХСТ: Так что, если бы вы разделили два предложения, вы смогли бы этого добиться.

Догерти: Смотри, если бы Джон Бейли сделал предложение приостановить действие процедуры… Я хотел разделить вопрос: заставить Джона Бейли сделать предложение приостановить действие процедуры, а затем вынудить Фрэнка Моррисона сделать предложение о компромиссе, и для этого только и требовалось большинство, понимаешь? И мы могли позволить некоторым из наших людей проголосовать за другую сторону и все равно выиграли бы по этому вопросу.

ХСТ: Почему же Бейли не сделал этого?

Догерти: Я разговаривал с ним по телефону, и мы уже были готовы сделать это. Я тут же связался с Фрэнком Моррисоном, и он сказал: «Я не буду этого делать, потому что мэр (Дейли) не согласен».

И я сказал: «Это единственный шанс, Джон, единственный шанс, потому что иначе мы просто вышибем его со съезда». Я умолял его, я сказал ему: «Для блага Демократической партии». Но он не собирался этого делать.

Стернз: Последняя надежда коалиции Хамфри на тот момент заключалась в том, что мы решимся продать Сингера и Джексона, которые присоединились к нам и сделали все, что мы попросили их сделать, по голосованию по Калифорнии и по тому компромиссу.

ХСТ: Почему Сингер и Джексон пошли на компромисс? Думали ли они просто о том, чтобы пройти в Иллинойсе в ноябре?

Стернз: Они политики.

Догерти: Ты помнишь меня на съезде. Я обезумел, потому что думал, что те ребята, Джексон и Сингер, не поддержат это в любом случае, но они все сделали! Видишь ли, это просто уничтожило для Дейли любые возможности повлиять на ситуацию.

Стернз: Вот когда я решил пойти на все ради Джексона. Когда они сдержали свое слово по этому вопросу, тогда я понял, что мы тоже обязательно сдержим свое.

Догерти: Я тебе скажу так. Я настолько сильно хотел участия Дейли в этом съезде, что отдал бы за это все на свете[101].

Стернз: Он должен был быть там.

Догерти: Это тоже был правовой вопрос. Я имею в виду тех ребят, делегацию Джексона, которые присутствовали там не вполне обоснованно с юридической точки зрения, если уж действительно быть честными в этом аспекте. Я предполагаю, что они присутствовали по реформаторским правилам, но не было никого, кто бы выступил против них.

Стернз: Я согласен. Сторона Дейли выдвинула хороший аргумент. Сторона Джексона тоже выдвинула хороший аргумент, и компромисс мог бы разрешить всю эту ситуацию.

Проблемой было убедить коалицию Хамфри в том, что компромисс был единственной возможностью для них удержать Дейли на съезде. Они не поверили нам. Они понадеялись на то, что мы не станем соблюдать соглашение и сдадим Сингера и Джексона, а они бы потом могли вернуться для голосования по вопросу большинства, и в этот момент недовольная делегация Иллинойса пошла бы в ход, потому что, присутствовал Дейли или нет, делегация Сингера / Джексона продолжала бы голосовать по этому вопросу.

ХСТ: Я не могу проследить ход твоей мысли.

Стернз: Правила голосования, действующие, пока вы не пройдете через все претензии по мандатам. Иными словами, тот 151 отброшенный делегат из Калифорнии пошел бы на голосование в самом конце вечера, пока не был бы решен вопрос о большинстве. То же самое относится и к Иллинойсу: делегация Сингера / Джексона собиралась проголосовать в самом конце, независимо от того, присутствует Дейли или нет. Последняя надежда людей Хамфри заключалась в том, что мы отбросим Джексона, то есть изменим своему слову, а затем получим возможность использовать делегацию Иллинойса плюс 151 голос из Калифорнии, чтобы решить вопрос о большинстве, что отбросило бы нас обратно в самое начало. Но мы сдержали слово.

ХСТ: Я не знал этого. Даже те люди, которые не были избраны на съезд, смогли бы участвовать в окончательном голосовании?

Стернз: Да, могли бы. И если бы мы не сдержали нашего слова — если бы Джексон был отвергнут, — он мог бы здорово разозлиться и отвернуться от нас, и к этому моменту мы бы разозлили еще и женщин и обидели бы черных, и затем они смогли бы объединиться на голосовании, чтобы провалить вопрос о большинстве (а он мог бы стоить Макговерну 151 делегата по «претензии по Калифорнии» и, вероятно, лишил бы его шанса выдвинуться на пост президента). Но к концу вечера они были настолько деморализованы, что просто позволили устроить поименное голосование. Они устали бороться. На следующее утро с Маски и Хамфри было покончено.

ХСТ: Согласно истории Хейнес Джонсон, они были вынуждены сдаться в конце поименного голосования по Южной Каролине. Они поняли это.

Стернз: Это было очевидно. Но даже в конце поименного голосования по выдвижению на пост президента ко мне подошел парень из АФТ-КПП и сказал, что у нас есть только 1451 голос для решения этого вопроса. Он называл мне мои собственные цифры, с нашим абсолютно уверенным расчетом на ситуацию по Калифорнии, и не понимал, что мы только что двинули в бой 151 делегата из Калифорнии, чтобы общее число голосов возросло до 1600.

ХСТ: Насколько важно тогда было решение О’Хары? Какие основания у вас были беспокоиться по поводу этого решения? Вы получили в конце огромный приток голосов. Надо полагать, что решение О’Хары уже не имело значения.

Догерти: Да, должно быть. Если бы он решил по-другому, мы бы не… Это отчасти переломило ситуацию, а мы нуждались в перерыве в тот момент.

Стернз: На съезде вы имеете дело не только с цифрами, но и с психологией.

Догерти: Когда поезд отходит от перрона…

Стернз: Если люди думают, что ты проиграешь, голоса могут уйти.

Догерти: Видишь ли, это как на голосовании по Иглтону: ходили слухи, что у нас не хватает голосов.

ХСТ: Да, я был на съезде. Люди пытались уйти.

Стернз: Мы не стали включаться, потому что знали, что у нас есть голоса, а если бы включились, то испортили бы Макговерну официальное представление.

ХСТ: На счастье или на беду.

Догерти: Это первый раз в истории страны, когда речь выдвинутого кандидата на пост президента прозвучала в три часа ночи.

Стернз: Тот час был одним из лучших в истории Демократической партии. Я чуть не заплакал.

ХСТ: Это было лучшее его выступление. Я слежу за кампанией еще с Нью-Гэмпшира, и это лучшее, что я от него слышал.

Догерти: У Макговерна было 126 ребят, писавших для него речь, но я думаю, что окончательный вариант он написал сам.

ХСТ: Чья это была идея — вставить строчку о том, что у вас больше не будет Никсона, помыкающего вами? Это вообще было блестяще…

Стернз: Это была его идея. «Я хочу, чтобы эти двери открылись и с войной было покончено» — тоже его идея.

ХСТ: Это был хороший выстрел в Никсона. Я увидел, что все почти закончилось, и решил смыться. Так что я слушал это уже по дороге, сидя в такси, и водитель — совершенно незнакомый мужик — обернулся и засмеялся.

Куда вы теперь собираетесь?

Стернз: Я узнаю о своих планах из New York Times. Есть вещи, которые я вычитываю из Times прежде, чем кто-либо мне их сообщает. Как я понял из последней статьи Джима Нотона, я должен взяться за штаты к западу от Миссисипи.

ХСТ: Это в сегодняшнем номере?

Стернз: Это было в Times вчера. Вообще я впервые об этом услышал. И это расстроило меня. Кто-то должен был сказать мне раньше…

Догерти: Это тебе от Джорджа Макговерна.

Стернз: Да, но если у него было время поговорить с Джимом Нотоном, то должно было найтись время…

Догерти: А как насчет статьи Дика Стаута в Newsweek?

Стернз: Я не видел ее.

Догерти: Неужели ты не видел ту публикацию в понедельник? О том, что Дик Догерти стал пресс-секретарем и Манкевич отправился в путешествие. А Харт встал во главе кампании.

Стернз: О да, они описали тебя там как опытного профессионального политика.

Догерти: Да. Он опубликовал ее в тот день, когда я был в Мэриленде с Макговерном. Я выяснил, что должен был оказаться там. И пошел к Дику Стауту и спросил: «Где, черт возьми, ты это взял?» Дик Стаут сказал, что он столкнулся с Фредом Даттоном, выходившим из банка в Вашингтоне, и Фред ему все это рассказал. Затем Даттон пришел ко мне и говорит: «Я сомневаюсь, что Каннингем (администратор Макговерна) и эти ребята знают об этом». Так что я ответил: «Я вообще ничего об этом не слышал».

Приехав в город, я немедленно связался с Диком Догерти (пресс-секретарем Макговерна) и рассказал ему обо всем этом раскладе, а он как закричит: «Что за черт!» Потом он вышел на Дика Стаута и выяснил точно, что будет в этой статье, а затем я пошел к Гэри и сказал: «Вот что собираются опубликовать в Newsweek в понедельник. Я думаю, что ребята должны это знать». Даже Каннингем ничего не знал, никто из них. Но это нормально для Джорджа Макговерна, ты же понимаешь.

(Неразборчиво. Свист. Грохот. Самолет.)

ХСТ: Вы уезжаете сегодня?

Стернз: Не думаю. Если мне повезет, я успею на последний завтрашний рейс в Вашингтон. А сегодня хочу посидеть здесь на пляже и выпить.

* * *

Было где-то около половины девятого воскресного вечера, когда я погрузился на самолет, совершавший рейс из Майами в Атланту и Лос-Анджелес. Демократический съезд'72 завершился. Макговерн-таки сделал его, это случилось перед рассветом в пятницу. Принимая чертово выдвижение на пост президента, он произнес отличную, тщательно выверенную речь, которая могла бы произвести впечатление на национальную телеаудиторию… (Корреспондент Time Хью Cайди назвал это выступление «ярким выражением его моралистического восприятия нации»…) Но основная масса средних американцев около полуночи выключает свои телевизоры, а те, кто продержался у экрана до половины четвертого утра по Майами, скорее всего, были слишком обкурены или обдолбаны, чтобы хотя бы просто узнать Макговерна.

Несколько сотен экс-делегатов Маски, Хамфри и Джексона остались в зале, чтобы поаплодировать дипломатичной речи Теда Кеннеди, но начали выходить сразу же, как только появился Джордж. Они толклись у дверей, чтобы из зала с кондиционером выбраться в душную тьму парковки, взять такси и вернуться в один из 65 официальных отелей съезда в надежде застать заключительную часть какой-нибудь вечеринки или, по крайней мере, получить один бесплатный напиток, прежде чем отрубиться на несколько часов сна, а затем вернуться домой на одном из дневных самолетов: обратно в Сент-Луис, Алтуну, Бьютт…

К заходу солнца в пятницу «политические отели» были почти пусты. В «Дорал Бич» — отеле на берегу океана, служившем штаб-квартирой Макговерна — рабочие Southern Bell Telephone выносили из опустевшего штаба что-то похожее на 5000 км разноцветных проводов, распределительные коробки и кабели. Внизу кубинская свадьба (Мартинес — Эрнандес: 8:30–10:30) заполнила огромный украшенный вычурными скульптурами банкетный зал, который десятью часами раньше был забит сотнями изрядно потрепанных молодых волонтеров Макговерна. Они праздновали завершение одного из самых неожиданных и удивительных событий в истории американской политики… По меркам съезда это была тихая вечеринка: бесплатное пиво, траву надо было приносить свою, тут и там люди с гитарами… Никакого лишнего шума: ни улюлюканья, ни криков, ни малейшего безумия…[102]

Атмосфера на победной вечеринке не особенно отличалась от атмосферы на самом съезде: все очень хладнокровно и эффективно, все под контролем… Сделал свою работу — и не болтаешься как говно в проруби, избегаешь насилия, стреляешь через десять секунд после того, как в темноте блеснули белки их глаз.

Такова была и вечеринка Макговерна. Все шло по плану — или почти все: как всегда, было несколько исключений. Мелкие перепалки то тут, то там, но ничего серьезного. Макговерн прибыл в Майами со своим шоу, выверенным так же, как на всем пути из Нью-Гэмпшира до Калифорнии… И, как обычно, на этом фоне все другие шоу выглядели сработанными на редкость небрежно.

Я был привязан к «Дорал» в течение десяти дней, курсируя между отелем и залом съезда с помощью любых доступных средств передвижения: такси, моего взятого напрокат зеленого кабриолета, а иногда и скоростного белого «такси для персонала», то есть катера, который люди Макговерна использовали, чтобы добраться из «Дорал» вниз по каналу до зала, всякий раз, когда Коллинз-авеню оказывалась забита машинами зевак, обозревающих окрестности… И, оглядываясь назад, я думаю, что эти прогулки по воде были единственным, чем я на той неделе действительно наслаждался.

В прессе много писали о «неожиданном всплеске веселья» в четверг вечером, когда делегаты, которые в течение первых трех заседаний были убийственно серьезны, вдруг начали дико бегать по залу и задержали долгожданную благодарственную речь Макговерна до 3:30 ночи, заставив съезд увязнуть в дурацких склоках и препирательствах по поводу выдвижения на пост вице-президента. Newsweek описал это как «комическую интермедию, взрыв глупости со стороны делегатов, которые вдруг вырвались из жестких тисков приличий и дисциплины как раз тогда, когда это было уже никому не нужно».

В Майами не было ничего смешного ни на съезде, ни где-либо еще, и с того места, где я находился, эта знаменитая «комическая интермедия» в четверг вечером выглядела скорее как предвестие массовой истерики от переутомления, которая начнется, если это чертово действие не закончится в ближайшее время. То, что пресса ошибочно приняла за непринужденное легкомыслие, на самом деле было проявлением усталости и ближе к трем ночи в пятницу уже грозило вылиться в восстание. Повсюду я видел людей, поддавшихся соблазну выпить, а в переполненном проходе между делегациями Калифорнии и Висконсина стоял улыбающийся фрик с бутылкой жидкого ТГК[103] и давал его бесплатно каждому, у кого еще оставались силы высунуть наружу язык.

После четырехчасового просмотра парада бесстыжих уродов, которые не упустили случая покрасоваться в свободном доступе по национальному телевидению, выдвигая друг друга в вице-президенты, около половины делегатов в зале начали терять над собой контроль. Прямо перед делегацией Нью-Йорка, привалившись спиной к теперь уже пустой ВИП-ложе, которую раньше занимала Мюриэль Хамфри, на полу сидела маленькая блондинка, некогда работавшая в кампании Линдси, и передавала по кругу новообретенным друзьям носовой ингалятор, полный измельченного амила.

Каждый кандидат имел право на 15-минутную речь и два пятиминутных повторных выступления. Кошмар затянулся на четыре часа, но уже после первых 40 минут никто не понимал и не хотел вникать, кто выступает на этот раз. Без сомнения, кто-то говорил неплохо: возможно, Майк Грейвел и Кисси Фарентхолт выступили так, что при других обстоятельствах их стоило бы послушать… Но в тот долгий вечер четверга в Майами, когда сенатор Том Иглтон из Миссури нервно ожидал своего часа, чтобы выйти и принять выдвижение на пост вице-президента, которое Макговерн застолбил для него 12 часами раньше, каждый делегат в зале понимал, что остальные семь кандидатов, говорящие там, на трибуне, выступают по причинам, не имеющим никакого отношения к предстоящим в ноябре выборам… И кандидатом на пост вице-президента точно не станет ни экс-губернатор штата Массачусетс «Чаб» Пибоди, ни ухмыляющийся болван по имени Стэнли Арнольд из Нью-Йорка, который заявил, что он кандидат от деловых людей, ни какой-то черный пританцовывающий оратор в стиле Уоллеса, делегат из Техаса по имени Клэй Смутерс.

Тем не менее эти безмозглые ублюдки упорствовали, занимая до полуночи телевизионный прайм-тайм и неся бред, который загнал в постель всех, кто еще оставался у телевизоров, или заставил их переключиться на «Самое позднее шоу».

Четверг стал не лучшим днем для Макговерна. К полудню от улыбки торжествующего воина, которая играла на его лице в среду вечером, мало что осталось. Большую часть дня он провел, разбираясь с длинным списком возможных кандидатур на пост вице-президента, и к двум часам вестибюль «Дорал» был забит журналистами и телевизионными камерами. Имя должно было быть объявлено в 15:59, но только в 4:05 утра появился Манкевич и заявил, что Макговерн принял решение в пользу сенатора Томаса Иглтона из Миссури.

За этим выбором стоит очень запутанная история, однако я не расположен рассказывать ее сейчас. Лично я не преисполнился энтузиазма, услышав имя кандидата, и люди из окружения Макговерна, с которыми я разговаривал в тот день, казалось, тоже были удручены хотя бы потому, что это стало уступкой «старой политике»: парень-католик приятной наружности из штата Миссури и с друзьями в профсоюзном движении. Его благодарственная речь в тот вечер не стала незабываемой — возможно, потому что за ним последовало долгожданное появление Теда Кеннеди, которое свело на нет всю работу.

Правда, речь Кеннеди тоже не была особо запоминающейся: «Давайте зароем топор войны… и выступим единым фронтом за наших кандидатов». Что-то неискреннее было в этих словах, и когда на трибуну вышел Макговерн, стало ясно, что Кеннеди — это вчерашний день.

Вечером того же четверга на вечеринке на крыше «Дорал» один сотрудник Макговерна спросил меня, кого бы я выбрал на пост вице-президента… И после долгих раздумий я сказал, что остановился бы на Роне Деллумсе, черном конгрессмене из Беркли.

— Господи боже! — воскликнул он. — Это было бы самоубийство!

Я пожал плечами.

Тогда он спросил:

— Почему Деллумс?

— А почему бы и нет? — ответил я вопросом на вопрос. — Он же предложил этот пост мэру Дейли, прежде чем назвал Иглтона!

— Нет! — вскричал он. — Только не Дейли! Это ложь!

— Я был в комнате, когда он сделал звонок, — сказал я. — Спросите любого, кто был там — Гари, Фрэнка, Даттона, — они были не в восторге от этого выбора, но сказали, что он хорош для предвыборной связки.

Он уставился на меня.

— И что сказал Дейли? — выдавил он наконец.

Я засмеялся.

— Господи, неужели ты в это поверил, а?

Он поверил, хотя бы и на мгновение. В конце концов, в Майами ходило много разговоров о «прагматизме», и Иллинойс был ключевым штатом… Я решил испытать слух о Дейли на других людях из штаба Макговерна, чтобы увидеть их реакцию. Но так и не нашел для этого времени. И вспомнил об этом, только когда пролистывал свою записную книжку в полуночном самолете из Атланты и наткнулся на заявление Рона Деллумса. Оно почему-то повергло меня в уныние, но, похоже, это хорошая концовка для моей чертовой статьи. Для политика Деллумс пишет очень неплохо. Вот часть его заявления, которое он распространил, когда вместо Ширли Чисхолм начал поддерживать Макговерна:

«Основная масса этой коалиции стремится к переменам, свобода и справедливость стоят за кандидатурой сенатора Макговерна. Это коалиция надежды, совести, нравственности и человечности — бесправных и лишенных голоса, — которой не существовало в 1964 году, что привело к ярости и разочарованию 1968-го, но в 1972-м она начала формироваться и сплачиваться, пусть еще не совершенная, но исполненная отваги, и выдвинула своего кандидата от Демократической партии на пост президента США. Теперь мы стоим всего в одном коротком, но трудном шаге от этого поста. Коалиция, которая формируется в поддержку сенатора Макговерна, преодолела все препятствия, сбила с толку социологов, опрокинула расчеты лидеров партии. Я убежден, что, когда коалиция жертв в этой стране сформируется окончательно, она будет обладать гигантским потенциалом перемен и сможет создать реальную альтернативу национальной политике рациональности и поддержания статус-кво».

Рон Деллумс, 9 июля 1972 года

(Постскриптум)

Пятница, 11 августа

Национальная теле— и радиовещательная компания

30 Рокфеллер-Плаза

Нью-Йорк, 10020

Округ 7–8300

Дорогой Хантер!

Поскольку мы с Вами разделяем страх и отвращение к тому, что не является правдой, я хочу указать на то, что это неправда, будто я был одурачен Макговерном по претензии к Южной Каролине на Майами-Бич.

В то время как они все еще считали голоса, я сказал в эфире, что они, возможно, попытаются проиграть по этому вопросу намеренно. У нас на съезде были люди, которые пытались проверить это, и они столкнулись с парой штатных лжецов, используемых Макговерном, которые сказали: «Да-да, это было поражение и т. д.», — но немного позже Дуг Кикер добрался-таки до Пэта Люси, рассказавшего все. (Причем Люси сначала позвонил в штаб-квартиру за разрешением, пока Кикер ждал.)

Мы были рады, что получили верную информацию. Адам Клаймер из Sun позвонил нам на следующий день с поздравлениями. Похоже, многие подумали, будто мы прошляпили эту историю, потому что на CBS не сумели ее толком представить. Мне надо было выступить в течение вечера и объяснить, что произошло, но мы ввязались в поименное голосование по Калифорнии и прочее, и прочее, и сами не заметили, как наступил рассвет.

Я получил огромное удовольствие от Вашего репортажа со съезда, так что давайте выпьем по двойной «Маргарите», когда встретимся в следующий раз.

Дж. Чанселлор

11 сентября 1972 года

Ранчо «Сова»

Вуди Крик

Колорадо

Дорогой Джон…

Ты, грязный вонючий ублюдок! Как у тебя хватило наглости написать мне это письмо, эту гнойную дрянь от 11 августа? Я проверил твою историю — о том, как NBC занималась выяснением подробностей по Южной Каролине, — поговорив с миссис Люси (Пэт по каким-то причинам не стал говорить со мной), и она рассказала, как ты и Кикер были настолько удолбаны наркотой, что продолжали называть этот вопрос «претензией по Южной Дакоте», несмотря на все ее попытки поправить вас. По ее словам, она не могла понять, что с вами такое, пока Манкевич не рассказал ей о тебе и ЛСД-25. Затем, примерно через час, Билл Догерти обнаружил Кикера на коленях в темноте перед трейлером Макговерна пытающимся задушить себя собственными руками… Но, когда Билл схватил его, Кикер сказал, что пытался отвинтить свою голову от того, что он назвал «шеетрубой», чтобы «проверить электропроводку» в собственном мозгу.

Но я думаю, что этот эпизод ты уже не помнишь. Конечно, нет, твою мать! Ты — упоротая наркотиками фашистская сволочь. Через несколько дней я собираюсь на восток и думаю, что как раз успею расчистить это чертово дерьмо. Твои дела плохи, Джон. Ты можешь бежать, но не можешь скрыться. До скорой встречи…

Хантер С. Томпсон

Мрачная интерлюдия

Сразу после съезда Демократической партии я полетел в Лос-Анджелес и провел несколько дней, ошиваясь вокруг ресторана «Поло Лаунж» в отеле «Беверли Хиллз» на бульваре Сансет. Затем вернулся в Вуди Крик, чтобы набраться сил перед возвращением в Майами-Бич на августовский съезд Республиканской партии. На политическом фронте, казалось, не происходило ничего особенного. Бессонная неделя в Майами довела всех людей Макговерна до состояния полного истощения. Большинство из них взяли неделю отпуска и разъехались. По плану ключевые эксперты Макговерна должны были через десять дней собраться для обсуждения стратегических вопросов в отеле «Силван Лейк Лодж» под Кастером, Южная Дакота. Поскольку прессе запрещено посещать подобные сугубо конфиденциальные встречи, я не видел никакого смысла в том, чтобы ехать туда и шататься по округе, каждый вечер напиваясь с оравой других журналистов.

Единственными, кто на тот момент уже знал, какой ад вырвется наружу в «Силван Лейк Лодж», были Харт, Манкевич и Макговерн. Когда на доске объявлений в пресс-центре «Лодж» появилось объявление о том, что во вторник состоится совместная пресс-конференция Макговерна и Иглтона, никто особо не взволновался. Но большинство журналистов пошли туда, потому что заняться все равно было нечем. А в среду каждая газета в стране опубликовала статью, похожую на ту, что приведена ниже. Она была напечатана на первой полосе Washington Post.

Иглтон признается в том, что болен

В 60-е его три раза госпитализировали из-за «переутомления»

Уильям Грейдер,

штатный автор Washington Post

КАСТЕР, Ю. Д., 25 июля. Сенатор Томас Иглтон, кандидат от демократов на пост вице-президента, неожиданно признался сегодня, что в период между 1960 и 1966 годами три раза проходил психиатрическое лечение, поскольку страдал от «нервного истощения и переутомления».

Отвечая на вопросы, он сказал, что болезнь включала «проявления депрессии» и что он дважды подвергался электрошоковой терапии, которую описал как признанный способ лечения от этого недуга.

Сенатор Джордж Макговерн, кандидат в президенты от демократов, сразу же заявил, что полностью уверен в Иглтоне и будет пресекать любые разговоры об исключении того из предвыборной гонки.

Иглтон раскрыл историю своей болезни после того, как журналисты ведущих газет уже озадачили сотрудников Макговерна сообщениями об этом…

Я немедленно на предельной скорости рванул в Кастер на старом «Хадсон Хорнете». Часа через четыре, когда до перевала Ловленд оставалось меньше 30 км, в «Хорнете» загорелась электрика, и мне пришлось бросить его. К тому времени я уже услышал по радио, что Иглтон уехал на Гавайи, а Макговерн предался уединению. Поэтому я вернулся домой и в течение следующих нескольких дней следил за развитием событий по теленовостям. Слухов ходила масса, но толковых сообщений как таковых было немного. Между тем там, в Кастере, пресса все больше удивлялась тому, как вел себя в этой ситуации Макговерн.

Испытание отпуском:

отдых в «Лодж» отравлен новостями об Иглтоне

Уильям Грейдер,

штатный автор Washington Post

КАСТЕР, Ю. Д., 28 июля. Однажды вечером все, кто задействован в президентской кампании Джорджа Макговерна, собрались после обеда в отделанном сосновыми панелями фойе отеля и начали петь народные песни: Amazing Grace, This Land Is Your Land, Shenandoah. Чудесное времяпрепровождение.

Кандидат стоял среди них, не стремясь оказаться в центре внимания, как это свойственно многим политикам. Он просто тихо пел, а его управленец, Джон Холум, играл на гитаре. Даже газетные репортеры с их сиплыми голосами оказались втянуты в общий круг и распевали хором.

Преподобный Уолтер Фаунтрой, черный политик-проповедник из округа Колумбия, выводил высоким тенором умиротворяющее библейское обещание: «Есть бальзам в Галааде».

Они прибыли сюда, в Блэк-Хилс, чтобы разработать стратегию осенней кампании, но не менее важны для них были подобные моменты душевного единения. «Мы все преодолеем», — пели они, словно добрые отношения между ними столь же значимы, как и любой из планов, как найти 270 голосов выборщиков.

Все это происходило в минувшие выходные. До дела Иглтона. До заголовков на первых полосах, до тревожных телефонных звонков и телеграмм.

Теперь Макговерн обедает в коттедже номер 22 со своей семьей и больше не смешивается с толпой журналистов и туристов в основном здании отеля. Прессу в его коттедж не пускают, агенты Секретной службы держат ее на расстоянии. То, что начиналось как отпуск пополам с политической работой, заканчивается как суровое испытание.

Кандидат от демократов вернется в Вашингтон в воскресенье. «Он собирается побыть дома и отдохнуть», — сообщил сегодня журналистам пресс-секретарь Дик Догерти. «Отдохнуть от своего отпуска», — добавил он сухо.

Блэк-Хилс в западной части Южной Дакоты — отличное место для съемок Gunsmoke или Bonanza[104]: поросшие соснами горы изобилуют каменными обрывами и узкими тропами, петляющими среди скал. Это явно не то место, где должна разыгрываться большая политическая драма, но Макговерн реагирует на происходящее как раз с хладнокровием героя вестерна.

Вероятно, он выбрал это место, чтобы помочь развитию туристического бизнеса в родном штате и ради этого в первую неделю своего визита регулярно появлялся на публике.

Он ездил верхом с повязанным на шее эскотским шелковым галстуком и выглядел даже более непринужденно, чем некоторые из сопровождавших его репортеров и помощников, которые следовали за ним в ходе кампании.

На следующий день он беззаботно подписал фотографию, на которой был изображен в профиль на фоне лиц четырех президентов, высеченных на горе Рашмор: «От Джорджа Макговерна, пятого».

Все чувствовали себя легко и свободно. Орда репортеров и телевизионщиков разбила свой лагерь примерно в восьми километрах — в мотеле «Хай Хо» в Кастере, — видимо, чтобы не нарушать право кандидата на личную жизнь. Однако каждый вечер они собирались в «Силван Лейк Лодж», чтобы свободно пообщаться с кандидатом и его сотрудниками, наслаждаясь вместе с ними видом на пик Харни и «градом» — новым баночным напитком.

Но неожиданно на горизонте стали собираться тучи. Во вторник сюда прибыл сенатор Томас Иглтон со своей свитой и публично признался в проблемах с психическим здоровьем, которые были у него в прошлом.

«Бесстрашное выступление», — сказал Фред Даттон, старший советник, придерживая свое мнение о возможных политических последствиях.

«Это может оказаться плюсом», — заявил Билл Догерти, вице-губернатор Южной Дакоты. Но его оптимизм мало кто разделил.

Макговерн отправился без рубашки играть в теннис со своим учителем, вашингтонским теннисным профи Элли Ритценбергом.

Журналисты завалили всех вопросами. День или около того Макговерн, Догерти и др. пытались отвечать на них. Нет, он не бросит Иглтона. В настоящий момент. Хорошо, значит ли это, что он мог бы так поступить? Нет, это не подразумевается.

Элли Ритценберг вернулся в Вашингтон, так же поступила и большая часть предвыборного штаба. Даттон и Дик Догерти остались консультировать кандидата, но больше для того, чтобы отбиваться от журналистов, вопросы которых становились все неприятнее.

Кандидат еще больше отдалился, перестал давать интервью, его пресс-конференция отменилась. Наконец, поскольку шум вокруг истории с Иглтоном все не затихал, он выпустил публичное предписание для своего предвыборного штаба, приказав им держать язык за зубами по этому вопросу.

Но во время Второй мировой Джордж Макговерн летал на Б-24, и его друзья утверждают, что ему по-прежнему лучше думается, когда вокруг грохочут зенитки. Во всяком случае, он сохранял хладнокровие.

Когда вчера ему позвонил помощник, сообщивший, что Джек Андерсон добавил новые обвинения против Иглтона, кандидат ответил: «Ты знаешь, как управлять каноэ?» — и предложил помощнику присоединиться к его семье в путешествии на каноэ по озеру Силван.

В тот же день он появился в кинотеатре Кастера, чтобы посмотреть рекламный показ «Кандидата» — фильма, демонстрирующего процесс превращения молодого человека-идеалиста в политика, торгующего своими идеалами.

Когда один персонаж воскликнул: «Политика — это чушь собачья!» — в кинотеатре раздались аплодисменты. А Макговерн и его семья зашлись в хохоте, когда политический администратор в фильме инструктировал пресс-секретаря: «Загоните всех журналистов в автобус для прессы и сбросьте их с ближайшей скалы».

В свой последний вечер в Южной Дакоте Макговерн вновь расслабился, поболтал с журналистами и согласился, что его отпуск обернулся фиаско. «Это не то, чего я ожидал, — сказал он. — Я хотел, чтобы у меня было время подумать».

В то утро, верный своему слову, Макговерн появился на ежегодном параде, который устраивают в Кастере для туристов в память о том, как почти 100 лет назад в долине Френч-Крик нашли золото. Он и миссис Макговерн были одеты в куртки из оленьей кожи и коричневые «стетсоны», но Секретная служба заставила их ехать в закрытой машине, а не верхом.

«Давайте просто поговорим о параде», — сказал Макговерн одному репортеру.

Впереди колонны шла лошадь, окрашенная в желтый, кроме того, там были синие и красные лошади. Вертолет службы безопасности кружил над крошечным городком, добавляя всеобщего возбуждения. Зеваки следовали за Макговерном. «Убийство семьи Метцов», подготовленное местной компанией по заготовке лесоматериалов. «Наше открытие золота» от Клуба молодых домохозяек.

Даттон, щеголявший в безвкусной ковбойской шляпе, приветствовал журналистов, пыхтевших рядом с машиной Макговерна. Туристы и жители Кастера жаловались. «Из-за вас ничего не видно!» — кричала одна дама с тротуара.

Миновали Дом-гигант, Музей освоения Запада. У салуна «Золотой пан» Макговерн вышел, чтобы пожать людям руки.

«Как ваш отдых, миссис Макговерн, беспокойным получился?» — спросила одна девушка. Элеонора Макговерн вздохнула: «Да уж».

Парад завершился на восточной окраине Кастера перед магазином «Скотт Рок», где торгуют камнем. Сенатор и его жена приняли подарки от мэра: белку и книгу, инкрустированную розовым кварцем, местным минералом.

«Нам было очень приятно побывать здесь», — заверил Макговерн мэра.

Затем кандидат от демократов смешался с туристами, прибывшими отовсюду — из Флориды, Юты, Иллинойса, Род-Айленда. Род-Айленда?

«Один из моих первых визитов будет в Провиденс, — сказал Макговерн одному человеку оттуда. — Мы, вероятно, отправимся туда в следующем месяце».

Это прозвучало так, будто он сам ждет не дождется этого.

Образ Макговерна

Откровенность кандидата от демократов, ставшего главной жертвой дела Иглтона

Джеймс Нотон специально для New York Times

ВАШИНГТОН, 30 июля. Самой главной политической жертвой в деле Иглтона может оказаться не сам сенатор Томас Иглтон, а человек, выбравший его в качестве кандидата на пост вице-президента. Пять дней, прошедшие с момента обнародования сенатором Иглтоном истории его лечения от нервного истощения и депрессии, кажется, свели на нет большую часть усилий сенатора Джорджа Макговерна, предпринимавшихся им на протяжении последних 18 месяцев, дабы укрепить свой имидж необычайно откровенного кандидата в президенты.

Во вторник кандидат от демократов отказался даже рассматривать предложение сенатора Иглтона о выходе из предвыборной связки, заявив, что ее состав останется неизменным. А три дня спустя он пытался убедить мистера Иглтона выйти из нее.

Комментарий Макговерна

После того как во вторник мистер Макговерн утверждал, что «нет никаких оснований сомневаться в физическом, психическом и моральном здоровье Тома Иглтона», вчера вечером на борту своего самолета, зафрахтованного для кампании, он же сказал журналистам, что «единственное, что мы знаем об Иглтоне, — это то, что он три раза лежал в больнице с депрессией».

Кандидат от демократов на пост президента публично потребовал от своих сотрудников не распространяться на тему того, что эффект от признания мистера Иглтона, возможно, скажется на шансах демократов в ноябре. А через день он умудрился через своих сотрудников собрать группу журналистов для неформального обсуждения этой темы.

Даже в глазах разочарованных членов своего предвыборного штаба мистер Макговерн оказался человеком, который говорит одно, а делает другое — а ведь именно в этом он собирался во время своей кампании обвинять президента Никсона.

На предварительных выборах демократов сенатору Макговерну удалось создать впечатление, что он не вполне политик в привычном понимании этого слова — что он более открыт, доступен, восприимчив к широкому кругу вопросов и более идеалистичен, чем другие кандидаты.

Звонки в поддержку Иглтона

Однако его реакция на откровения мистера Иглтона может разрушить этот образ. Когда вчера утром вышли газеты со статьями о возможном решении сенатора Макговерна пересмотреть кандидатуру на пост вице-президента, на штаб-квартиру выдвиженца от демократов обрушились телефонные звонки в поддержку мистера Иглтона. Один сотрудник Макговерна сказал, что были «тонны» звонков за Иглтона, но им дали указание не обнародовать эту информацию.

Все это, как и многие другие события, произошедшие с того момента, как мистер Макговерн выиграл выдвижение от демократов, показывает, что он, в конце концов, все же политик.

«Прежде всего Джордж Макговерн является очень практичным, прагматичным человеком», — сказал Джордж Каннингем, заместитель руководителя предвыборного штаба и политический сторонник мистера Макговерна с 1955 года.

Сенатор от Южной Дакоты победил в выдвижении на пост президента с помощью кампании на низовом уровне, обойдясь без партийных профессионалов, но теперь он поместил Лоуренса О’Брайена, бывшего председателя Национального комитета Демократической партии, на восьмой этаж своей штаб-квартиры, даровав мистеру О’Брайену желанный титул руководителя кампании.

Обхаживание Дейли

Cенатор от штата Мэн Эдмунд Маски споткнулся на предварительных выборах на том, что рассчитывал победить в выдвижении, опираясь на демократический истеблишмент. Но теперь именно мистер Макговерн энергично обхаживает этот истеблишмент в лице мэра Чикаго Ричарда Дейли, намекая, что единственное, что отличает его от бывшего президента Линдона Джонсона, — это отношение к войне во Вьетнаме.

Несмотря на обещание «однозначно» поддержать попытку провести больше женщин в состав делегации Южной Каролины на Национальном съезде Демократической партии, мистер Макговерн позволил своим сотрудникам бросить часть голосов против претензии женщин, чтобы не столкнуться с риском парламентского противостояния, которое могло бы поставить под угрозу его выдвижение. Но изучение персонала Макговерна позволяет предположить, что впервые жены не меньше, чем мужья, влияют на политические предпочтения супружеских пар, а сам сенатор беззастенчиво назначил миссис Джин Вествуд из Юты на самый высокий по значимости пост председателя Демократического национального комитета.

Заседание за закрытыми дверями

Когда в июне прошлого года мистер Макговерн отправился в Хьюстон на встречу с недовольными губернаторами-демократами, от него потребовали объяснить, почему заседание состоится за закрытыми дверями. Как он мог устроить засекреченную встречу после нескольких месяцев усилий положить конец секретности в правительстве, спросили мистера Макговерна.

«Я не мог это изменить, — ответил он. — Иногда мне просто приходится быть непоследовательным».

Сегодня никто не может сказать с абсолютной уверенностью, что после завтрашней встречи с мистером Макговерном мистер Иглтон выпадет из предвыборной связки. Но, как только на прошлой неделе мистер Иглтон уехал на Западное побережье, сотрудники мистера Макговерна, как говорят, стали умолять своего кандидата в президенты отправить напарника на свалку.

В то время мистер Макговерн отдыхал в родной Южной Дакоте в Блэк-Хилс. В пятницу он посетил специальный показ нового фильма «Кандидат», в котором идеалистичный молодой человек усилиями прагматичных политиков из его команды превращается в игрушку в их руках.

Мистеру Макговерну фильм не понравился. Он вскрыл, по его словам, «некоторые из худших сторон американской политики».

Курс Макговерна

Уильям Грейдер,

штатный автор Washington Post

31 июля. Противостоя политическому кризису, который может стать непреодолимым препятствием на его пути в Белый дом, Джордж Макговерн движется, как парусник, взявший курс обратно в гавань.

Сначала он двигается в одном направлении, и об этом сообщается. Затем он направляется в другую сторону, и об этом тоже сообщается. Но отчеты об этих метаниях вовсе не обязательно показывают, куда он в конечном счете направляется.

Макговерн, по-видимому, хочет вот чего: пусть другие говорят за него. Намек на свои намерения, но никаких утверждений. Отступление, движение вперед. На словах все очень сглаженно и обтекаемо. Гибко настолько, что в любой момент, если нужно, можно все изменить.

В «старой политике» такого рода маневры предпринимались при принятии жестких решений, и это называлось «сохранять открытые варианты». «Новой политике» кампании Макговерна, в ходе которой любят критиковать прежние методы, придется придумать этому какое-то другое название.

Сенатор из Южной Дакоты всегда настаивал на том, что он прежде всего прагматичный политик, и его поведение в сложившейся ситуации подтверждает эти слова. Под внешностью честного и открытого человека скрывается осторожный тактик, более расчетливый, чем думают его оголтелые критики или мечтательные приверженцы.

Он начал с того, что полностью поддержал своего напарника сенатора Томаса Иглтона, когда тот раскрыл всему миру, что в начале своей карьеры три раза ложился в клинику на психиатрическое лечение. «Не берите в голову», — сказал Макговерн, настаивая на том, что выбрал бы Иглтона в любом случае, даже если бы прежде знал о его проблемах.

Макговерн придерживался этой позиции до вторника и среды как в своих собственных комментариях, так и в заявлениях, обнародованных его пресс-секретарем. Однако лавина отрицательных комментариев как со стороны газетчиков, так и со стороны приверженцев Макговерна нарастала.

В четверг парусник взял новый курс, хотя и не так резко, чтобы можно было сказать, что Макговерн сменил направление. Сенатор отменил пресс-конференцию, а это означало, что он решил не повторять свои тирады о полной поддержке Иглтона.

Его сотрудники как в Вашингтоне, так и в Южной Дакоте начали более свободно говорить о случившемся «несчастье» и даже о неизбежности отстранения Иглтона. Макговерн приказал им помалкивать.

В тот момент кандидат в президенты, видимо, предпочел замолчать и позволить мнениям в течение выходных формироваться самостоятельно. Но Иглтон тоже получал сигналы. И в то время как персонал Макговерна начал поднимать вопрос о возможности смены лошадей, Иглтон продолжал держать оборону. «Он никогда не отступит», — заявил он в пятницу днем.

Никогда? Для политики это слишком сильное слово, и, очевидно, теперь Макговерну нужно было что-то предпринять в ответ. Его ход оказался не то исключительно ловким, не то очень уж неуклюжим. Наблюдатели пока не совсем понимают, как его надо расценивать.

Сначала пресс-служба Макговерна распространила текст речи, которую он должен был произнести в субботу вечером на съезде демократов Южной Дакоты. Там был один вялый абзац, посвященный Иглтону, где говорилось, что Макговерн теперь «раздумывает» над тем, что ранее считал закрытым вопросом. Это должно было показать прессе, что не стоит принимать заявления Иглтона за чистую монету, но речь не должна была быть обнародована до субботнего вечера.

Поэтому Макговерн, видимо, решил отправить более весомое послание своему напарнику через средства массовой информации. Это был последний вечер двухнедельного отпуска сенатора в Блэк-Хилс, и, хотя до этого он ужинал приватно в кругу семьи, на этот раз решил поесть в «Силван Лейк Лодж».

Он велел своему пресс-секретарю Дику Догерти пустить об этом слух среди журналистов, которые остановились в Кастере, в 12 км от отеля.

До большинства репортеров слух не дошел, но многие из них сами решили, что со стороны Макговерна было бы разумно поужинать в последний вечер не в коттедже и, наконец, прервать двухдневное молчание. Итак, вместе с несколькими случайными туристами эта группа журналистов сидела в зале «Дакота», поедая бизоньи стейки и глазея друг на друга. Вокруг на стенах красовались индейские пиктограммы, изображающие легенду о белом бизоне.

Макговерн ел с аппетитом, как и всегда. Затем, как будто случайно, подошел к столу, где сидели репортеры Washington Post, Chicago Daily News и United Press International.

«Ну что, ребята, рады, что возвращаетесь домой?» — спросил он, присел и начал непринужденный разговор о Блэк-Хилс. Удивленные журналисты ломали себе голову, будет ли бестактным поднять вопрос об Иглтоне, как вдруг Макговерн сам сделал это за них. Он сам заговорил об этом.

По его словам, это было ужасное дело, которое отравило ему отпуск и помешало спланировать дальнейший ход кампании. Откуда ему было знать, что сенатор из Миссури три раза попадал в психиатрическую больницу?

Макговерн продолжал объяснять, что должно быть принято решение и, скорее всего, кандидатура Иглтона будет снята, если он поймет, что общественное мнение складывается против него. Тон был более точным, чем сами слова, — это означало, что Макговерн ожидает отзыва Иглтона, не желая ставить под угрозу всю кампанию.

Через несколько минут он ушел. Репортеры обсудили, будет ли уместным процитировать случайный разговор за ужином. Очень короткий. А потом вынули блокноты и начали пытаться воспроизвести то, что сказал Макговерн. И, наконец, небрежно ускользнули к телефонам в вестибюле, не видя никакого смысла делиться информацией с остальными журналистами.

Между тем Макговерн присел за стол с CBS и своей семьей и повторил почти все то же самое, но сделал акцент на нескольких пунктах.

За другим столом корреспондент Time ужинал с представителем Newsweek. Они наблюдали друг за другом в вечер, когда их издания должны уйти в печать. Макговерн подошел и к ним и присел за их столик.

Кnight Newspapers и Wall Street Journal сидели отдельно, но решили присоединиться к общей компании. Так же как и New York Times, который ел вместе с персоналом Макговерна за столом, который тот не удостоил своим вниманием. У Newsweek был с собой магнитофон, который он держал на коленях под столом, но, когда позже он воспроизвел эту запись, единственное, что можно было услышать, — это органную музыку и звон посуды.

Кандидат широко осветил все ту же тему, добавив несколько негативных замечаний, которые сделали послание еще более четким. После того как он ушел, репортеры сначала смотрели на других журналистов с подозрением, желая скрыть то, что, как они думали, было эксклюзивом. В один момент они получили всю картину. Но это именно Макговерн использовал неформальную беседу в своих целях, а вовсе не они.

В холле было только два телефона. New York Times пришлось мчаться вниз с горы все 12 км, чтобы передать срочное сообщение в газету. Между тем Baltimore Sun ужинал в Кастере, услышал об этих подсаживаниях к чужим столикам и помчался вверх в гору. Associated Press находился со своими детьми на горе Рашмор, но другой человек из AP успел выведать эту историю.

Все они отправили репортажи, в которых с разной степенью уверенности заявлялось, что Макговерн изменил свое мнение и может теперь отказаться от Иглтона. Только у Los Angeles Times была история посильнее. Его еще перед ужином пригласили в коттедж Макговерна, и он вышел оттуда с репортажем, в котором категорически заявлялось: «стало известно» о том, что Макговерн решил свалить Иглтона.

На следующий день Макговерн вновь изменил курс, хотя все еще двигался в том же направлении. Вопрос о будущем Иглтона, как он сказал в заявлении для прессы, нуждается в «надлежащем периоде оценки».

«Слухи и сообщения о каких-либо решениях, принятых по этому вопросу, вводят в заблуждение», — сказал он.

Август

За бортом жизни в «Фонтенбло»… Никсон продает партию… Голдуотер возвращается в кампанию; Эгню в 1976-м… Манкевич слетает с катушек; ночное нападение в «Уэйфэрер»… Происхождение Иглтона; предсмертный хрип «новой политики»… Может ли лось на проселочной дороге пройти сквозь игольное ушко?.. Отвратительный наезд на демонстрантов: «Пусть валят обратно, туда, где им и место»…

Сегодня вечером я поехал на пляж в место под названием «Кукольный дом Дикси» за двумя упаковками эля «Балантайн». Забегаловка была полна старых алкашей, среднего возраста проституток и потрепанных жизнью молодых разводил, похожих на джанки или уволенных матросов торгового флота. Бородатые козлы в серых футболках шатались взад-вперед по бару, шесть неприятных на вид сутенеров торчали в задней комнате у бильярда с синей подсветкой, а рядом со мной у стойки какая-то в хлам убитая кубинская шлюха с волосами платинового цвета пьяно рычала своему нервничающему клиенту на ночь: «Не втюхивай мне это лошадиное дерьмо, детка! Я не хочу чертов обед за ОДИН ДОЛЛАР! Я хочу обед за ДЕСЯТЬ ДОЛЛАРОВ!»

Порой жизнь здесь, на пляже, бывает безрадостна. Поэтому я заплатил по 2,70 доллара за каждую упаковку по шесть штук и в сгущающейся темноте теплого южного вечера поехал на своем большом красном кабриолете «шеви импала» обратно в «Фонтенбло» — отель примерно в 40 кварталах к северу на границе фешенебельного района.

Бобо, профессиональный сутенер и владелец машины, стоящий на дверях в этом пляжном отеле, посмотрел на меня с любопытством, когда я вышел из авто и вытащил влажные коричневые мешки с пивными бутылками с заднего сиденья.

— Вам еще понадобится автомобиль сегодня вечером? — спросил он.

— Наверное, но не прямо сейчас. Я буду в номере примерно до полуночи, — я взглянул на часы. — Игра «Рэмс» — «Канзас-Сити» должна начаться через три минуты. После этого я пару часов поработаю, а затем выйду чего-нибудь поесть.

Он дернул дверцу машины, открыл ее и быстро скользнул за руль, чтобы отогнать «шеви» в подземный гараж. Положив руку на рычаг переключения передач, посмотрел на меня:

— Не хотите, чтобы вам кто-нибудь составил компанию?

— Нет, — сказал я. — Мне не до этого. Я проведу всю ночь со своей проклятой пишущей машинкой. По идее, я даже не должен тратить время на матч.

Он закатил глаза и посмотрел наверх, вроде как на небо, но в действительности там был позолоченный портик крыши над подъездной дорожкой:

— Господи, что у вас за работа? Гнуть спину за пишущей машинкой, зарабатывая себе на хлеб? Я думал, что съезд закончился!

Я промолчал и подхватил влажные пивные упаковки, прижав их рукавом своего жесткого коричневого кожаного пиджака. Внутри, за дверью вестибюля, метрах в шести от меня, проходила коктейльная вечеринка богатых венесуэльцев и прикинутых по последней моде евреев среднего возраста: моих знакомых гостей «Фонтенбло». Я не был одет подобающим образом, так что мой план заключался в том, чтобы быстро пройти через вестибюль к лифтам, а затем укрыться в своем номере.

Съезд Никсона завершился в четверг утром, и к субботе сотни представителей национальных средств массовой информации, которые целую неделю кишмя кишели в этом помпезном чудовище в виде отеля, давно разъехались. Несколько десятков задержавшихся еще крутились здесь в пятницу, но к полудню субботы стиль и атмосфера этого места уже резко изменились, а в воскресенье я чувствовал себя здесь, как единственный ниггер в ложе губернатора в день дерби в Кентукки.

Пока шел съезд, Бобо не обращал на меня особого внимания, но теперь стал проявлять интерес.

— Я знаю, что вы репортер, — сказал он. — Они приклеили стикер «Пресса» на вашу машину. Но все остальные журналисты вчера уехали. Почему вы остались?

Я улыбнулся:

— Господи, я что — единственный, кто остался?

Он на мгновение задумался, потом покачал головой:

— Нет, есть еще двое. Один парень брал тот белый «линкольн континенталь».

— Он не из прессы, — возразил я. — Вероятно, он — доверенное лицо Республиканской партии и обтяпывает свои делишки в этом отеле.

Бобо кивнул.

— Да, он ведет себя как человек, который участвует во всем этом. Не так, как репортер, — он засмеялся. — Вас, ребята, довольно легко отличить, вы же это понимаете?

— Бред сивой кобылы, — сказал я. — Только не меня. Все остальные говорят, что я похож на копа.

Он взглянул на меня, постукивая ногой по педали газа, чтобы разогреть двигатель.

— Да, — проговорил он. — Я думаю, это верно. Вы можете сойти за копа, пока держите рот на замке.

— Обычно я довольно сдержан, — заметил я.

Он улыбнулся:

— Ну, конечно же. Мы все это заметили. Тот другой парень из прессы, который по-прежнему здесь, спросил меня, кто вы такой, в тот день, когда вы поносили Никсона…

— Как его зовут?

Мне стало любопытно, кто же еще из корпуса прессы способен выдерживать весь этот позор и уединение.

— Я не могу вспомнить сейчас, — сказал Бобо. — Это высокий мужик с седыми волосами и в очках. Он ездит на синем «форде» универсале.

Мне стало интересно, кто бы это мог быть. Вероятно, у него есть веские причины оставаться здесь. Потому что все остальные, кто был в здравом рассудке, мигом отсюда слиняли. Некоторые из техников телевизионных каналов оставались до субботы, демонтируя лабиринт проводов и кабелей, которые они установили в «Фонтенбло» до начала съезда. Их было легко опознать, потому что они носили «левисы» и толстовки — но к воскресенью я остался единственным постояльцем отеля, одетым не как пиарщик гоночной трассы «Хиалих» в субботу вечером в середине сезона.

«Фонтенбло» — отнюдь не то место, где достаточно быть похожим на странноватого зловещего копа. Чтобы сойти здесь за своего, надо выглядеть как человек, который только что заплатил спекулянту 200 баксов за место в первом ряду в шоу Джонни Карсона.

Бобо поставил машину на передачу, но продолжал держать ногу на педали тормоза. Тут-то он и спросил:

— Что вы пишете? И для чего была вся эта собачья чушь?

— Господи! — воскликнул я — Именно это я и пытаюсь понять. Ты хочешь, чтобы я рассказал тебе то, что занимает около 200 часов работы, за 60 секунд?

Он усмехнулся:

— Ну хотя бы попытайтесь. Расскажите мне, что там произошло.

Я остановился на полпути, переложил упаковки с пивом в другую руку и на мгновение задумался.

— Хорошо, — сказал я. — Никсон продал партию на следующие 20 лет, подготовив гонку Эгню / Кеннеди в 76-м, но он точно знает, что делает, и поступил так по той же причине, по которой делал все остальное с тех пор, как впервые попал в политику, — дабы быть уверенным, что его переизберут.

Он уставился на меня с непонимающим видом.

Я колебался, пытаясь сформулировать мысль покороче.

— Ладно, давай так: Никсон поставил Эгню и уродов Голдуотера во главе партии в этом году, потому что он знает, что они не смогут победить в 1976-м, но это была хорошая сделка, так как они вынуждены остаться с ним в этом году, что, вероятно, принесет одно или два очка в ноябре, и это важно для Никсона, потому что он думает, что гонка будет идти ноздря в ноздрю: и к черту опросы. Они всегда следуют за событиями, а не предсказывают их… Но истинная причина, по которой он развернул партию к крылу Эгню / Голдуотера, заключается в том, что он знает большинство демократов старой закалки, которых только что растоптал Макговерн и которые будут не прочь увидеть, как Джордж пролетит в 1972-м, потому что они знают, что, подождав еще четыре года, они смогут вернуться в седло.

Бобо засмеялся, мгновенно все уяснив. Сутенеры и разводилы быстро схватывают все, что касается политики.

— Иными словами, вы говорите, что Никсон просто полностью обналичил свой чек, — сказал он. — Ему плевать, что будет, когда его переизберут, потому что, как только он победит, для него все будет кончено, да? Ведь он больше не сможет баллотироваться…

— Да, — сказал я, делая паузу, чтобы открыть одну из бутылок эля, которую вытащил из упаковки. — Но вот что вам будет интересно узнать: Никсон отлично понимает, как мыслят политики, и поэтому знает, что такие люди, как Дейли, Мини и Тед Кеннеди, будут на его стороне, потому что это в их интересах — добиться сейчас избрания Никсона на второй срок в обмен на гарантированную победу демократов в 1976 году.

— Черт! — воскликнул он. — Это красиво! Они собираются обменять его четыре года на свои восемь, да? Обеспечить Никсону его последний срок в 72-м, а потом, в 1976-м, в Белый дом на восемь лет въедет Кеннеди… Господи, это так мерзко, что я по-настоящему восхищен! — Он усмехнулся. — А я-то думал, что это я циник!

— Это не цинизм, — сказал я. — Это политика в чистом виде… И я советую тебе держаться от нее подальше — ты слишком чувствителен.

Он рассмеялся и дал по газам, рванув прочь так, что взвизгнули шины, и едва не разбив на повороте задние фары длинного позолоченного «кадиллака».

Я толкнул вращающуюся дверь и пересек огромный вестибюль, все еще потягивая эль и думая о том, что я только что сказал. Если бы Никсон действительно продал партию и слил ее, было бы это сознательное действие или просто инстинкт? Неужели он заключил сделку с Мини во время одной из своих игр в гольф? Был ли Дейли при этом? Тед Кеннеди? Кто-то еще?

Я прикончил эль и бросил пустую бутылку в огромную плевательницу, полную голубого гравия. Две пожилые женщины, стоявшие рядом со мной, посмотрели на меня осуждающе, но я не обратил на них внимания и направился к дверям прославленного бара «Пудель». Он был почти пуст. Группа, копирующая Гленна Миллера, играла «Вальс Теннесси», но никто не танцевал. Три дня назад «Пудель» был набит так, что трудно было войти. На прошлой неделе здесь отметился каждый высококлассный журналист западного мира. По крайней мере, так мне сказала Салли Куинн, а она знает, что говорит.

Я вернулся к лифтам и обнаружил, что один из них пришел. Вид моей бутылки из-под эля в плевательнице снова напомнил мне о Никсоне… Кто еще может участвовать в этой сделке? Я взял Miami Herald из стопки, лежавшей в лифте, и протянул лифтерше доллар.

«Двадцать пять центов», — бодро произнесла она, и вскоре лифт остановился на моем этаже… Но прежде чем она успела отдать мне сдачу, я вышел, помахав ей рукой. «Ничего, — сказал я. — Я богат». Затем поспешил по коридору в свой номер и запер за собой дверь.

Игра уже началась, но счет был нулевой. Я поставил бутылки с элем в холодильник, одну открыл и сел смотреть матч, кляня предательство Никсона. Правда, сперва мне удалось на некоторое время сосредоточиться на игре. Трудно понять ход чужих мыслей, пока не настроишься с человеком на одну волну — не проникнешься его особенностями, не переймешь его темп жизни… А поскольку Никсон — завзятый футбольный фанат, я решил полностью погрузиться в эту игру «Рэмс» с «Канзас-Сити», прежде чем попытаться окунуться в политику.

Очень немногие понимают, как это происходит. Я узнал об этом способе от бразильского психиатра в Мату-Гросу в 1963 году. Он называл это по-английски ритм-логикой, потому что, по его словам, я никогда бы не смог произнести его настоящее название на языке индейцев хибаро. Я попробовал один или два раза, но язык хибаро — это для меня перебор, да и какая разница, как это называется. Во всяком случае, у меня, похоже, оказались врожденные способности к ритм-логике, потому что я ухватил суть метода очень быстро. Но я не могу объяснить это иначе как в музыкальных терминах, и пишущая машинка в данном случае совершенно бесполезна.

Как бы то ни было, к концу первой четверти я почувствовал, что готов. С помощью интенсивной концентрации на каждой детали футбольного матча я сумел временно перенастроить свои мозговые волны на ритм внутренних мозговых волн отъявленного футбольного фаната. Следующим шагом было направить мои «позаимствованные» ритмы на другой объект внимания, сильно отличающийся от футбола, — на президентскую политическую деятельность.

На третьем и заключительном этапе я просто сосредоточился на заранее выбранной проблеме, включающей президентскую политическую деятельность, и попытался решить ее субъективно… Хотя слово «субъективно» в этот момент несло в себе совсем другой смысл. Ведь я рассуждал не так, как это свойственно мне, а так, как это свойственно футбольному фанату.

В этот момент для меня стало предельно ясно, что в Майами Ричард Никсон фактически предал Республиканскую партию и спустил ее вниз по сточной трубе. Возможно, вполне сознательно, но никогда не озвучивая этого. Потому что его подсознание убедило его в том, что на самом деле у него не было выбора. Если предположить, что главная жизненная цель Ричарда Никсона на сегодня — это свести к минимуму риск проиграть выборы 1972 года Джорджу Макговерну, то простая логика приводит к тому, что он должен напрячь все свои силы и достичь этой цели любой ценой. Все другие цели должны быть подчинены «номеру один».

К перерыву, когда «Рэмс» отставали на шесть очков, я подвел прочную научную базу под параноидальный бред, который нес часом ранее, стоя на подъездной дорожке отеля и разговаривая с сутенером Бобо. В тот момент, не желая показаться невежественным или озадаченным, я ответил на его вопрос, используя первую же умную мысль, которая пронеслась в моей голове… Но теперь, благодаря ритм-логике, все выглядело очень разумно, и без ответа оставались всего два или три второстепенных, не слишком серьезных вопроса.

* * *

Сказать, что Никсон «слил Республиканскую партию», чтобы свести к минимуму риск проиграть на выборах, — это, вероятно, слишком жестко. Большинство делегатов Великой старой партии в Майами так или иначе стремились к подобному исходу. Никсону оставалось убедиться в том, что они благополучно попали на борт его плота и плывут по течению. Не случайно съезд Никсона в Майами выглядел и звучал как переигровка съезда Голдуотера в Сан-Франциско восемь лет назад. Они даже призвали назад Голдуотера и обращались с ним как с героем. Его речь, открывавшая вечер, была классическим образцом мстительного невежества, но делегатам она очень понравилась. По регламенту он должен был говорить десять минут, но распалил себя так, что разглагольствовал целых полчаса, прежде чем уверился, что все в зале — а также перед экранами телевизоров — поняли: он вышел на сцену, чтобы сказать: «Слава Господу, что в 1964-м он на восемь лет опередил свое время!» Но теперь партия наконец-то воссоединилась с ним! Они снова подбадривают его, вместо того чтобы смеяться над ним… А если кто-нибудь в чем-нибудь сомневается, то он здесь, чтобы сказать, что вся страна тоже, наконец, с ним.

Ни одному другому оратору на съезде не позволили нарушать регламент, и только Голдуотеру разрешили бредить и рычать в телевизионные камеры, пока тот не исчерпал весь свой словарный запас. Его выступление задало тон всему съезду, и единственным его реальным конкурентом был Рональд Рейган. По сравнению с этими двумя и Эгню, и Никсон звучали как мягкосердечные либералы.

Следующим шагом, во вторник, стала публичная порка «либералов» Великой старой партии, таких как сенатор от Иллинойса Чарльз Перси, который хотел изменить некоторые правила отбора делегатов, так чтобы крупные промышленные (и обычно более либеральные) штаты смогли бы иметь больше голосов на съезде 1976 года. Но его предложение с треском провалилось, и на съезде-76 — на котором, как теперь ожидается, Эгню окажется главным претендентом — доминировать будут, как обычно, деревенские консерваторы с Юга и Запада[105].

На данный момент — еще раз спасибо ритм-логике — план начинает обретать форму.

Итак, Никсон вернулся из Майами с подавляющим преимуществом — 60 против 30 — перед Макговерном в опросах общественного мнения, но примерно половина этого запаса в одночасье исчезнет, если Макговерн каким-то образом получит поддержку демократов из старой гвардии (еврейские голоса, голос Хамфри и профсоюзов, по-прежнему верных Джорджу Мини), которые проиграли ему на предварительных выборах и теперь отказываются поддержать его. Доводы, которые они приводят, как правило, слишком расплывчаты или необоснованны, чтобы с ними спорить: «слишком радикальный», «антипрофсоюзный», «антисемитский», — и они так или иначе не стоят обсуждения, поскольку истинная причина, по которой столь многие демократы из старой гвардии повернулись спиной к Макговерну, кроется в их страстном желании вернуть себе контроль над Демократической партией. Организация Макговерна получила сейчас лишь предварительный контроль над партийным аппаратом, но его победа в ноябре даст ему по крайней мере четыре года, чтобы переформировать всю структуру так, как он считает нужным. Для многих профессиональных демократов — особенно для «большой рыбы в маленьком пруду», для тех, кто работал на Хамфри или Джексона прошлой весной — перспектива победы Макговерна гораздо более пугающа, чем еще четыре года правления Никсона.

И Никсон отлично это понимает. Он всю жизнь был профессиональным политиком, испытал много взлетов и падений. Он знает, что политика — гнилой, часто унизительный бизнес, который развращает всех, кто в него ввязывается, но это знание уже не тревожит его. Некоторые говорят, что его это вообще никогда не тревожило, но то был Прежний Никсон. С тех пор мы видели много его личин, но теперь нам предстоит вступить в борьбу с Никсоном Настоящим.

Эта кампания почти наверняка станет для него последней, независимо от того, чем она обернется. Победа автоматически отправит его на заслуженный отдых, а поражение, вероятно, просто уничтожит. Это один из главных ключей к пониманию Никсона Настоящего. Проигрыш Макговерну будет для него таким потрясением, что он, возможно, сразу изменит имя и эмигрирует в Родезию. Даже победа с небольшим отрывом не сделает его счастливым — на этот раз он хочет победить по-крупному, и в этом его цель.

Новый руководитель его кампании Кларк Макгрегор понял, что босс одержим Большой Уверенной Победой, даже раньше, чем я врубился в это благодаря ритм-логике. На следующий день после съезда большинство разговоров между сотрудниками Никсона сводилось к тому, что надо «избегать самоуспокоенности». В их крепости в отеле «Дорал» царила самоуверенность. Макгрегор, счастливо сидящий на подношении на эту военную кампанию в сумме «между 35 и 38 млн долларов», только что решил использовать часть этих денег для борьбы с самоуспокоенностью, организовав группы добровольцев Никсона в некоторых штатах. Но тут он спустился вниз на совещание финансового комитета Республиканской партии и с удивлением услышал слова Мориса Стэнса, главного человека по сбору средств для Никсона, сообщившего, что бюджет президентской кампании только что был увеличен до 45 млн долларов. На 15 млн больше, чем было истрачено на кампанию Никсона 1968-го года в жестокой гонке впритык с Хьюбертом Хамфри.

Президент не стал комментировать, как он планирует потратить свои 45 лямов, но Стэнс заявил, что будет лично обеспечивать сохранность средств.

В этот момент Макгрегор вдарил Стэнса по голове Гидеоновской библией[106] и обозвал его «вороватым пердуном». Затем Макгрегор начал выпихивать всех остальных за дверь, но, когда Стэнс тоже попытался уйти, Макгрегор схватил его за шею и втащил обратно внутрь. После этого он с грохотом захлопнул дверь и набросил на нее цепочку…

Господи, почему же я вынужден писать подобные вещи? Я, должно быть, заболел, а может, мне просто надоело писать об этих жирных ротарианских ублюдках. Думаю, мне пора переключиться на что-то еще. Но сначала я, видимо, должен закончить историю о том, как Никсон слил свою партию.

Это была целенаправленная торговля: Эгню вместо Макговерна. Приветствуя всех представителей правого крыла и мракобесов, вернувшихся в первые ряды партии, а затем молча наблюдая, как «либералы» напрасно борются за справедливую долю делегатских мест в 1976-м, Никсон развернул партию настолько вправо, насколько только мог, и в то же время проложил собственный курс прямо по центру, широко распахнув объятия для всех тех бедных бездомных демократов, которые были изгнаны из своей партии этой травящей евреев и приветствующей забастовки радикальной сволочью Джорджем Макговерном, «Голдуотером левых».

Между тем сам Барри Голдуотер снова поднялся на вершину Великой старой партии. Теперь она шагает с ним в ногу, и, когда придет время съезда 1976 года, Спиро Эгню, вероятно, обнаружит, что его согнали с пьедестала — как Рокфеллера в 1964-м, — сочтя бесполезным, изрядно нагрешившим либералом. Этот съезд захочет выдвинуть на пост президента кого-то из своих, и тот, кого призовут щеголять партийными цветами, почти наверняка будет с самого начала обречен и осмеян всеми демократами из лагеря Хамфри и Мини (которым к тому времени придется вернуться домой) как «Макговерн правых».

Никсон считает, что его запас прочности 7 ноября кроется в демократах, настроенных против Макговерна, и он сможет уговорить их перейти черту и проголосовать за него[107]. Несмотря на его огромное преимущество в опросах, он не полагается на то, что просто окажется в день выборов на 30 пунктов впереди. Ведь рано или поздно руководителям кампании Макговерна наскучит собачиться друг с другом. Они занимаются этим уже больше месяца, как кучка пьяниц, запертая в тесном сортире.

Гэри Харт настаивает на том, что «реальная работа» будет вестись так же, как это было в Нью-Гэмпшире, или Висконсине, или Калифорнии, однако «пресса не видит этого сейчас так же, как она не могла разглядеть нашу работу раньше, в самом начале предварительных выборов. Да, черт возьми, наши организаторы не проводят пресс-конференций, и никто не интервьюирует наших агитаторов.

Я бы сказал, что сейчас (1 сентября) мы на той же стадии, на которой были в третью неделю февраля. Перестань беспокоиться, Хантер, дела у нас идут прекрасно».

* * *

Ну… Может быть, и так. Если это правда, то Никсону потребуются все демократы из лагеря Хамфри и Мини, каких он только сможет перетянуть на свою сторону. Как только его преимущество начнет таять, он занервничает, а если это дело с «Уотергейтом» когда-либо дойдет до суда, занервничает еще сильнее.

Но он уже купил себе страховой полис. Старая гвардия антимакговернских демократов, может, и не пожелает прокатить Макговерна мимо кассы, если решит, что в 1976-м они снова проиграют. Однако Никсон, похоже, позаботился обо всем за них, открыв путь для противостояния Кеннеди и Эгню через четыре года.

По сравнению со съездом Демократической партии, прошедшим пятью неделями ранее, никсоновское торжество было низкопробным уродством, чем-то средним между тупостью и непристойностью — как плохой порнофильм, с которого вы хотите уйти, но вынуждены сидеть и смотреть, а затем покидаете кинотеатр подавленный и не понимающий, зачем вы вообще приняли во всем этом участие хотя бы в качестве зрителя.

Это было настолько плохо, что трудно найти силы, чтобы написать об этом. Даже бешеные усилия магнатов теленовостей не смогли сделать это событие увлекательным. Согласно репортеру Miami Herald, который отслеживал освещение по телевидению от звонка до звонка, «в любой отдельно взятый момент времени только 15 процентов жителей Нью-Йорка — где сообщают предварительные результаты выборов — смотрели телевизионное освещение съезда».

В воскресенье после съезда Майк Уоллес вел «специальный» обзор CBS-TV о происходившем в Майами и, подытожив результаты съезда после часового показа фантастически дорогих клипов, развенчал все это как бесполезный облом. Говоря от имени находившихся на месте событий журналистов CBS, он заявил: «Мы трудились изо всех сил, но гора родила мышь».

Большинство прямолинейных представителей прессы, казалось, испытывали те же чувства. Каждую полночь в конце каждого заседания бар «Пудель» в «Фонтенбло» заполняли угрюмые журналисты, и следующие три часа они проводили, жалуясь друг другу на весь этот отвратительный кошмар. Во вторник вечером я сидел в «Пуделе» за одним столом с группой нью-йоркских тяжеловесов — Диком Ривзом из New York Magazine, Рассом Барнардом из Harpers, Филом Трейси из Village Voice и др., — и, когда они начали ругать музыку, которую исполняла на эстраде старомодная, образца ночных клубов 1952 года группа с саксофоном, я сказал им: «Вам, ублюдкам, лучше привыкать к такой музыке: в ближайшие четыре года вы будете слушать ее чертовски много».

Никто не засмеялся. Я прикончил свою двойную текилу и пошел наверх в номер, чтобы в одиночестве безнадежно обкуриться травы и отрубиться. Таков был этот съезд.

Всепроникающая атмосфера уныния среди толпы журналистов в Майами едва ли была менее очевидна, чем сопровождающийся высокомерным биением себя в грудь энтузиазм делегатов Никсона. То была подоплека всего съезда: наглая, грубая уверенность в мощи Республиканской партии сверху донизу. Оглядываясь назад, на события той недели, я вспоминаю, как обезумевшие молодые сторонники Никсона скандировали с галереи в зале съезда: «ЕЩЕ ЧЕТЫРЕ ГОДА!» Джон Чанселлор из NBC сравнил молодежную тусовку Никсона с «работниками канализации» Чикаго, которых четыре года назад, как стадо, запустили в конференц-зал, чтобы поаплодировать мэру Дейли. Молодые сторонники Никсона не очень-то обрадовались, когда Чанселлор сказал это прямо на камеру. Они горько жаловались на его слова, говоря, что это был просто еще один пример «либерального низкопоклонства», доминирующего в СМИ.

Но правда в том, что Чанселлор был абсолютно прав. Из-за странного стечения обстоятельств я провел два очень напряженных часа прямо в центре молодежной банды Никсона вечером во вторник, и это дало мне возможность вполне обстоятельно поговорить с довольно многими из них…

Если коротко, дело было так: я заблудился в лабиринте коридоров за залом съезда вечером во вторник, примерно за час или около того до поименного голосования за выдвижение Никсона на пост президента от Республиканской партии… Я только что смотался с самого съезда, после того как парни из Секретной службы прогнали меня от ложи «первого семейства», где я пытался расслышать, что Чарльтон Хестон говорил Нельсону Рокфеллеру, и, пребывая после этого в нервном возбуждении, я чувствовал, что меня все сильнее одолевает жажда… Поэтому я попытался срезать путь к бару «Железная дорога», где было бесплатное пиво для представителей прессы. Но сбился с пути и в конечном итоге оказался в большой комнате, забитой молодыми работниками Никсона, которые готовились к «спонтанной демонстрации» в момент кульминации там, на съезде… Я просто вхолостую шатался по коридорам, пытаясь продвигаться на север в сторону пива, когда вдруг оказался втянут в стремительно шагающую на юг толпу примерно в 2000 человек и вместо того, чтобы пробиваться против течения, позволил им увлечь себя туда, куда они направлялись.

Это оказалось «комнатой подготовки» в самом дальнем углу здания, где люди в красных шляпах, выглядящие как тренеры школьной футбольной команды из маленького городка, орали в мегафоны и пытались собрать воедино это стадо вопящих овец для спонтанной демонстрации, запланированной на 22:33.

Все было очень дисциплинированно. Мужчины в красных шляпах все организовывали. Они раздавали огромные зеленые пластиковые мешки для мусора, полные гелиевых воздушных шаров, трещотки для новогодних вечеринок и сотни больших картонных плакатов, на которых было написано «НИКСОН СЕЙЧАС!», «ЕЩЕ ЧЕТЫРЕ ГОДА!» и «НИКАКИХ КОМПРОМИССОВ!».

Большинство плакатов были напечатаны недавно. Они выглядели в точности как таблички «МЫ ЛЮБИМ МЭРА ДЕЙЛИ», которые тот распространял среди канализационных работников Чикаго в 1968 году: красные и синие чернила на белом фоне… Но изредка попадались и написанные от руки, и у меня оказался один из них. На нем значилось: «МУСОРЩИКИ ТРЕБУЮТ РАВНОГО ВРЕМЕНИ»[108]. У меня было несколько вариантов на выбор, но именно этот плакат, на мой взгляд, подходил к случаю больше всего.

На самом деле между моментом, когда меня затянуло в «комнату подготовки», и моим решением нести плакат на спонтанной демонстрации прошло достаточно времени. У меня в чемодане где-то валяются сделанные тогда заметки, но сейчас я не могу их найти. В Майами 3:15, и я должен успеть на самолет до Чикаго, который вылетает в полдень, потом сделать пересадку на Денвер, а затем в Денвере снова пересесть на последний самолет до Аспена, поэтому я постараюсь добавить мяса к этой сцене, когда доберусь до Вуди Крик и до собственной пишущей машинки: та, на которой я сейчас печатаю, слишком медлительна для увлекательного диалога и скоростного полета мысли.

Но, чтобы быстренько подвести предварительный итог всему этому, вкратце расскажу, что произошло в том временном промежутке, после того как они обнаружили меня и попытались выставить вон, но я отказался убираться — и вот тогда-то и начался диалог. В первые десять минут меня захлестнули зловещие воспоминания о встречах с Ангелами ада — полное одиночество в толпе враждебных обдолбанных уродов, которые всегда готовы кого-то избить, — но вскоре стало ясно, что молодые сторонники Никсона все же не таковы.

Наше первое столкновение произошло, когда я, сидя на полу у задней стены комнаты, поднял глаза и увидел приближающегося ко мне Рона Розенбаума из Village Voice, сопровождаемого воплями никсоновских крикунов. «Прессе вход воспрещен! — орали они. — Убирайтесь отсюда! Вы не можете здесь остаться!»

Они уже впечатали Розенбаума в дверь, но, вместо того чтобы повернуться к ним спиной и уйти, он ринулся обратно в переполненный зал и направился прямиком к стене, у которой незаметненько пристроился я. Наконец он добрался до меня, задыхаясь от напряжения, потому что шесть типов из этого спортивного братства висели у него на руках. «Они пытаются выставить меня отсюда!» — крикнул он.

Я поднял голову и вздрогнул, поняв, что попался. Через несколько секунд они уже кричали и на меня. «Ты, чертов ублюдок! — заорал я на Розенбаума. — Ты раскрыл меня! Посмотри, что ты натворил!»

«Нет прессе! — орали они. — ВОН! Вы оба!»

Я быстро встал и прижался спиной к стене, все еще проклиная Розенбаума. «Это правильно! — заорал я. — Выставите эту сволочь отсюда! Прессе вход воспрещен!»

Розенбаум уставился на меня. В его глазах были потрясение и отвращение, как будто он только что узнал во мне прямого потомка Иуды Искариота. Пока они силой волокли его прочь, я начал объяснять моим обвинителям, что в действительности я больше политический обозреватель, нежели журналист.

— Ты что, сам избираешься? — обрушился я на одного из них. — Нет! Я так и думал, черт возьми! Ты не выглядишь как человек, который стоит рядом с этой кормушкой. Я вижу это по твоему лицу!

Он был ошеломлен этим обвинением и несколько секунд стоял, разинув рот, а потом выпалил:

— А как насчет тебя? Ты-то куда баллотировался?

Я мягко улыбнулся.

— На пост шерифа, мой друг. Я баллотировался на пост шерифа в Колорадо и проиграл всего чуть-чуть. Потому что либералы ставили мне палки в колеса! Понял?! Ты удивлен?

Он был определенно выведен из равновесия.

— Вот почему я приехал сюда в качестве наблюдателя, — продолжил я. — Я хотел увидеть, каково это — участвовать в победной кампании.

Как раз в тот самый момент кто-то заметил мой пропуск «Пресса», прикрепленный к рубашке сине-белым значком МАКГОВЕРН. Я носил его в течение трех дней, провоцируя иногда грубые комментарии горячих голов в зале съезда и в отелях, но впервые почувствовал необходимость объясниться. В конце концов, это был единственный значок Макговерна в Майами-Бич на этой неделе — во Фламинго-парк или каком-либо другом месте, — а теперь я пытался присоединиться к спонтанной молодежной демонстрации за Никсона, которая вот-вот должна была начаться в зале съезда, только что выдвинувшего Ричарда Никсона на переизбрание против Макговерна.

Они, кажется, почувствовали, что я словно бы насмехаюсь над их энтузиазмом… Поэтому мои доводы стали настолько сложными и запутанными, что я даже не могу их сейчас воспроизвести. Достаточно сказать, что в конце концов мы пришли к компромиссу: если я отказываюсь уйти добровольно, то обязан нести плакат на стихийной демонстрации, а также надеть пластиковую красно-бело-голубую шляпу Никсона. Они не сказали об этом прямо, но я видел, что их смущает перспектива оказаться в объективе телекамер трех каналов, которые будут снимать их спонтанную молодежную демонстрацию за Никсона и покажут странного вида 35-летнего фрика, потерявшего из-за всяких вредных привычек половину волос, носящего на груди большой голубой значок с Макговерном, держащего в руках большую кружку «Старого Милуоки» и грозящего кулаком Джону Чанселлору, сидящему в будке NBC, крича при этом: «Ты грязная сволочь! Ты заплатишь за это, ей-богу! Мы вырвем вам на фиг ваши чертовы зубы! УБИТЬ! УБИТЬ! Твои дни сочтены, ты — коммунистический сукин сын!»

Я вежливо отклонил все предложения снять значок с Макговерном, но согласился тащить плакат и надеть, как и все остальные, пластиковую шляпу. «Не волнуйтесь, — заверил я их. — Вы будете мною гордиться. Между мной и Джоном Чанселлором очень неприязненные отношения. Он подбросил кислоты в мою выпивку в прошлом месяце на съезде Демократической партии, а затем пытался унизить меня на публике».

— Кислота? Черт возьми, это ужасно! Какая такая кислота?

— Мне кажется, это был «Солнечный свет», — сказал я.

— Солнечный свет?

— Да. Он отрицает это, конечно, но, черт возьми, он всегда все отрицает.

— Почему? — спросила одна девушка.

— Неужели вы считаете такие вещи нормальными?

Она решительно покачала головой.

— Нет, я бы вообще никогда не сделала ничего подобного, — сказала она. — Вы же можете убить кого-то, сделав его выпивку кислотной, почему же он хотел убить вас?

Я пожал плечами:

— Кто знает? Он сам активно ее употребляет, — я сделал паузу, почувствовав смущение… — На самом деле я не думаю, что он действительно хотел убить меня. Это была чумовая доза, но не настолько сильная. — Я улыбнулся. — Все, что я помню, — это первый пик прихода: он прошил мой позвоночник, как девять тарантулов… пригвоздил меня прямо к барной стойке на два часа. Я не мог говорить, не мог даже моргнуть.

— Парень, какая же кислота делает это? — спросил кто-то.

— «Солнечный свет», — сказал я. — Каждый раз.

В этот момент несколько других людей присоединились к разговору. Ярко выглядящий парень в синем габардиновом костюме вмешался:

— Кислота «Солнечный свет»? Вы говорите об ЛСД?

— Именно так, — сказал я.

Теперь и остальные поняли. Некоторые смеялись, другие мрачно бормотали:

— Вы хотите сказать, что Джон Чанселлор ходит повсюду и подкидывает ЛСД в выпивку других людей? Он сам принимает ее? Он наркоман?

— Черт возьми, — сказала та девушка. — Это многое объясняет, не так ли?

К этому времени я уже с трудом сохранял выражение невозмутимости на лице. Эти бедные, невежественные молодые имбецилы. Поведают ли они эти странные откровения своим родителям, когда вернутся домой в Миддлтон, Шейкер Хайтс и округ Ориндж? «Вероятно, так и будет, — думал я. — А потом их предки будут строчить письма в NBC, утверждая, что узнали из достоверных источников, будто Чанселлор пристрастился к ЛСД-25, который ему в больших количествах поставляют коммунистические агенты, и будут требовать, чтобы Джона немедленно убрали из эфира и закрыли в тюремной камере».

Мне очень хотелось рассказать об Уолтере Кронкайте: что он погряз в белой работорговле, отправляя агентов в Южный Вьетнам подбирать там девочек-сирот, затем доставлять их морем на его ферму в Квебеке, чтобы подвергнуть там лоботомии и продать в публичные дома по всему Восточному побережью…

Но, прежде чем я смог обнародовать все это, мужчины в красных шляпах начали орать, что волшебный момент наступил. «Комната подготовки» трещала от напряжения, для нас начался обратный отсчет. Они разделили всех на четыре группы примерно по 500 человек и дали последние указания. Мы должны были ворваться на съезд и начать петь, подбадривать, размахивать своими плакатами перед телекамерами и вообще баламутить все это место. Каждый второй человек получил большой мешок для мусора, набитый гелиевыми шариками, которые было приказано выпустить, как только мы появимся на съезде. Наше появление должно было совпасть с тем моментом, когда из огромных клеток, прикрепленных к потолку зала, выпустят тысячи негелиевых шаров так, чтобы наши шарики поднимались, а остальные падали, создавая у телевизионной аудитории прайм-тайма ощущение массовой эйфории или даже невесомости.

В этот момент я уже был готов к какой-то чистой доброй забаве, и к тому времени, как мы получили сигнал начать движение, меня охватило головокружительное убеждение, что мы все участвуем в спектакле, который непременно провалится, как это уже бывало в истории.

Они выгнали нас из «комнаты подготовки», как стадо, и устроили своего рода рваную каденцию, когда мы в ускоренном марше протопали по мокрой траве под деревьями гуавы позади зала и, наконец, ворвались внутрь через хорошо охраняемый вход, распахнутый для нас представителями Секретной службы, как только воздушные шарики были выпущены из-под потолка… Это было замечательно. Я счастливо помахал рукой сотруднику Секретной службы, промчавшись в толпе мимо него, а затем оказался на съезде. Зал был полон воздушных шаров, так что сначала я ничего не мог разглядеть, но потом заметил Чанселлора, сидящего неподалеку в кабинке, и позволил себе поиздеваться над ублюдком. Сначала я повернул в его сторону свой плакат «МУСОРЩИКИ ТРЕБУЮТ РАВНОГО ВРЕМЕНИ». Затем, когда убедился в том, что он его заметил, сунул плакат под мышку и сорвал с себя шляпу, зажав ее в кулак, которым начал грозить в сторону кабинки NBC, крича во всю силу своих легких: «Ты, злобный дерьмоглот! Тебе конец! Ты — декадентский нацистский мудак!»

Я погрузился вглубь самых грязных сточных вод в моем словаре, на пять или шесть минут возбудив в себе утонченную острую ненависть и безумие, и тем самым заслужил улыбки одобрения некоторых из моих коллег-демонстрантов. Они послушно скандировали лозунги, как им велели в «комнате подготовки», но я действительно был увлечен этим занятием, и мой воинственный пыл произвел на них впечатление.

Однако я быстро устал от всего этого. Когда я понял, что мои бывшие приятели зациклились на повторении лозунга «ЕЩЕ ЧЕТЫРЕ ГОДА», то решил, что пора двигаться дальше.

А это оказалось нелегко. Демонстранты собрались перед кабинками телевизионщиков и кричали в унисон. Люди топтали друг друга, чтобы прорваться вперед и заявить о себе — или, по крайней мере, попасть в телевизионные камеры, чтобы их увидели домашние и земляки, — и появление значка МАКГОВЕРН в их среде явно шло вразрез с настроением толпы, так что я двинулся против течения как можно вежливее, держа локти прижатыми к ребрам и примерно каждые 30 секунд выкрикивая «Чанселлора к стенке!», чтобы не казаться подозрительным.

К тому моменту, когда я добрался до выхода для журналистов, меня переполняло ощущение дежавю. Я видел все это раньше. Я уже бывал прямо в эпицентре этого — но когда?

Потом до меня дошло. Да. В 1964 году на съезде Голдуотера в Сан-Франциско, когда бедный Барри сделал то роковое заявление: «Экстремизм для защиты свободы — это не порок и т. д.» Я был там, на съезде, проходившем в «коровьем дворце», когда он выпалил это в толпу, и помню ощущение испуга от бурной реакции присутствующих. Делегаты Голдуотера минут на 15–20 совершенно слетели с катушек. Он даже не закончил предложение, а они все уже вскочили и начали подбадривать его дикими криками. Рев и грохот нарастали, они стали вставать на металлические стулья и завывать, потрясая кулаками в сторону Хантли и Бринкли в кабинке NBC, и, наконец, выдирать эти стулья обеими руками и молотить ими о стулья, на которых все еще стояли другие делегаты.

Это был незабываемый спектакль, отпечатавшийся в моем мозгу так же четко, как и избиение демонстрантов полицейскими, которое я видел на углу Мичиган и Бальбоа четыре года спустя… Но съезд Никсона в Майами даже в подметки не годился съезду в Чикаго в 1968-м. Одуряющее зловоние слезоточивого газа вернуло к жизни воспоминания, но только на поверхностном уровне. Около полуночи среды я обнаружил, что полностью ослепший шатаюсь по Вашингтон-авеню напротив зала съезда, сталкиваясь с полицейскими в черных резиновых противогазах и бегущими демонстрантами, прижимающими к лицам влажные полотенца. Многие из полицейских были одеты в бронежилеты цвета хаки и размахивали 90-сантиметровыми ореховыми дубинками… Но никто не ударил меня, и, несмотря на газ и хаос, я ни разу не оказался в опасности.

Наконец, когда от газа стало так плохо, что я больше уже не понимал, куда идти, я проковылял через чей-то газон и ощупью начал пробираться вдоль фасада дома, пока не добрался до водопроводного крана. Сев на траву, я намочил под краном свой носовой платок и стал прижимать его к лицу, пока зрение не вернулось ко мне. Когда же я, в конце концов, поднялся на ноги, то понял, что по меньшей мере дюжина полицейских все это время стояла метрах в шести от меня, пассивно наблюдая и не предлагая никакой помощи, но зато и не избивая меня до потери сознания.

В этом заключалась разница между Чикаго и Майами. Или, по крайней мере, таковым было одно из наиболее существенных различий. Если бы в Чикаго полицейские обнаружили меня ползающим в чьем-то дворе с пропуском для «прессы», ослепшим от слезоточивого газа, они сломали бы мне половину ребер, а затем заковали в наручники за «сопротивление аресту». Я видел такое настолько часто, что все еще чувствую прилив желчи, когда думаю об этом.

Трансформация времени: Нью-Гэмпшир, 24 августа

Мы добрались до «Уэйфэрера» где-то в полпятого или пять часов утра четверга пьяные в дупель и какое-то время просто молча сидели в машине на подъездной дорожке и смотрели прямо перед собой, не фокусируя ни на чем взгляд, пока я не разглядел в тумане за лобовым стеклом длинный ряд песчаных дюн и, как мне показалось, какие-то маленькие движущиеся фигурки.

— Господи, — сказал я. — Посмотри на этих чертовых каланов! Я думал, они вымерли.

— Морские выдры? — пробормотал Краус, склонившись к рулю и напряженно вглядываясь в темноту.

— Прямо впереди, — сказал я. — Они засели в траве в дюнах. Сотни этих ублюдков… Да… Мы почти в Сан-Луис-Обиспо.

— Что? — спросил он, все еще щурясь в темноту.

Я заметил, что он быстро переключает передачи: первая-вторая-третья-четвертая… Четвертая-третья-вторая-первая. Вниз-вверх, вверх-вниз, не обращая внимания на то, что делает.

— Тебе бы лучше притормозить, — сказал я. — Мы доканаем этого ублюдка, если потом не впишемся в поворот… И карданная передача накроется к чертовой матери. — Я посмотрел на него. — Что, твою мать, ты творишь?

Он продолжал бессмысленно переключать передачи, не реагируя на мои слова. Радио играло все громче: какая-то песенка хилбилли о водителях грузовиков, глотающих маленькие белые таблетки и проводящих за баранкой по шесть дней без сна. Я едва расслышал его, когда он заговорил.

— Я думаю, мы доехали до отеля, — сказал он. — Там внутри за стойкой регистрации стоит человек и наблюдает за нами.

— Хрен с ним, — сказал я. — Мы оба в порядке.

Он покачал головой.

— Не ты.

— Что?

— Следующее на очереди — регистрация, — сказал он. — Мы уже здесь. Штаб-квартира Макговерна, Манчестер, Нью-Гэмпшир… И этот человек может вызвать полицию, если мы будем продолжать сидеть здесь, ничего не делая.

Я тоже увидел человека, смотрящего на нас сквозь стеклянные двери.

— У нас забронированы номера? — наконец спросил я.

Он кивнул.

— Хорошо, — продолжил я. — Тогда давай займемся багажом.

Он развернулся на водительском сиденье и стал считать вслух очень медленно: «Один… Два… Три… Четыре… Пять… Шесть… И два серебряных ведерка со льдом». Тут он заторможенно покачал головой. «Нет… мы не сможем взять с собой все сразу».

— Почему, черт возьми, мы не сможем?! — отрезал я. — Какого черта ты хочешь оставить все это в машине?

Он пожал плечами.

— Только не мое, — сказал я. — Не с карданной передачей в таком состоянии.

— Ерунда, — пробормотал он. — Карданная передача, морские выдры, песчаные дюны… Я думаю, что нас скоро заметут; давай пойдем туда и скажем ему, что хотим зарегистрироваться.

Он отстегнул свой ремень безопасности и открыл дверцу.

— Давай каждый возьмет свой чемодан и скажет ему, кто мы такие.

— Правильно, — проговорил я, открывая свою дверцу и выбираясь наружу. — Мы добрались сюда из Бостона без всяких проблем. Почему же сейчас у нас должны возникнуть проблемы?

* * *

Он открыл заднюю дверь, чтобы забрать багаж. Это был один из тех новых универсалов «вольво» со здоровенной дверью багажника, похожей на маленькую дверцу гаража. Я не хотел встревожить человека внутри отеля, перемещаясь слишком медленно или хаотично, так что твердо поставил левую ногу на гравийную дорожку и быстро двинулся по направлению к багажнику автомобиля.

ХРЯСЬ! Тупой звук в ухе и боль во всей голове. Я услышал свой вопль… Затем покатился по гравию, угодил в кусты, пытаясь ухватиться за, возможно, протянутую руку, и ударился с тяжелым стуком о деревянную стену… Потом тишина… Я стоял, скрючившись, держась за стену одной рукой и за голову другой. Краус смотрел на меня и что-то говорил, но я не слышал, что. Правая половина моего черепа болела так, будто в нее только что выстрелили из базуки. Но крови не было, и я не чувствовал под рукой осколков костей. Примерно через 40 секунд мне удалось выпрямиться.

— Господи боже! — воскликнул я. — Что это было?

Краус покачал головой.

— Ты просто неожиданно упал и начал вопить, — поведал он. — Господи, ты действительно получил сильный удар по голове, но ты шел с такой скоростью, что я просто ничего не успел сказать…

— Это был Манкевич? — спросил я.

Он заколебался, словно на секунду задумался, потом кивнул.

— Я так думаю, — сказал он тихо. — Но он появился из темноты так быстро, что я не могу быть уверен. Господи, он даже не остановился. Просто с размаху вдарил тебе со всей силы большой кожаной сумкой, которую нес… И пошел дальше, не останавливаясь, через дорогу, и скрылся в тех кустах, где дорожка ведет вниз к реке… Прямо туда, к садовой беседке.

В свете луны виднелась деревянная беседка с белым куполом, мирно стоящая примерно в десяти метрах от медленно текущих вод реки Пискатакуог… Но теперь она имела очень зловещий вид и казалась достаточно большой, чтобы укрыть внутри десяток мужчин с кожаными сумками.

Был ли там Манкевич? Как долго он ждал? И как он узнал, что я приеду? Это было внезапное решение, принятое после жесткого спора с ночным портье в бостонском «Ритц-Карлтоне». Этот тип отказался обналичить для меня чек в два часа ночи, но в конце концов согласился раскошелиться на 10 долларов, если я дам посыльному 10 процентов от суммы за доставку наличных в номер.

К тому времени посыльный был так напуган, что даже забыл взять чек. Мне пришлось побежать за ним по коридору и сунуть его ему в руки… И никто не стал спорить, когда мгновения спустя мы покинули отель, вынеся из номера все, что только сумели протащить через вестибюль в больших мешках из прачечной.

И вот мы проехали 150 км и оказались на окраине Манчестера. Мне пришлось закрыть один глаз, чтобы сфокусировать взгляд на Краусе.

— Ты уверен, что именно Манкевич ударил меня? — спросил я, пытаясь смотреть ему в глаза.

Он кивнул.

— Как он узнал, что я буду здесь сегодня ночью? — взревел я. — Ты что — подкалываешь меня?

— Черт, нет! — воскликнул он. — Я даже не знал, что сам буду здесь, пока у нас не случилась та история в «Ритце».

Я на мгновение задумался, пытаясь восстановить в памяти события, которые привели нас сюда.

— Там, в Бостоне, ты исчез примерно на десять минут! — завопил я. — Когда ты пошел за своей машиной… Да… Ты потащил на улицу эти ведерки со льдом, а затем исчез. — Я треснул кулаком по поднятой двери багажника «вольво». — У тебя ведь было время позвонить, да?

Он вытащил наш чемодан, стараясь не глядеть на меня.

— Кто еще мог предупредить его? — кричал я.

Он нервно взглянул на мужчину за стойкой регистрации.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я могу это признать… Да, я знал, что Фрэнк подкараулит тебя, так что позвонил ему и все это устроил.

Моя голова начинала распухать.

— Почему? — застонал я. — Зачем тебе все это было нужно?

Он пожал плечами, затем потянулся к другому чемодану.

— Деньги, — сказал он. — Власть. Он обещал мне работу в Белом доме.

Я кивнул:

— Так ты меня подставил, сволочь.

— Почему бы и нет, — ответил он. — Я работал с Фрэнком раньше. Мы понимаем друг друга. — Он улыбнулся. — Как ты думаешь, от кого я получил этот новый универсал «вольво»?

— От Rolling Stone, — сказал я. — Черт возьми, они заплатили и за мой.

— Что?

— Конечно, мы все получили от них.

Он посмотрел на меня, выглядя совершенно пьяным.

— Чушь собачья, — пробормотал он. — Давай зайдем внутрь, прежде чем Манкевич решит вернуться и покончить с тобой. — Он кивнул в сторону беседки. — Я слышу, как он расхаживает там… И насколько я знаю Фрэнка, он захочет завершить начатое.

Я посмотрел здоровым глазом на беседку — освещенный луной маленький деревянный домик у реки… Затем взял свою сумку.

— Ты прав, — сказал я. — Он попытается еще раз. Давай пойдем внутрь. У меня есть баллончик «Мейс» в рюкзаке. Ты думаешь, он сможет с этим справиться?

— Справиться с чем?

— С «Мейсом». Надо пропитать им этого козла. Поставить его на колени, и чтоб он ослеп и 45 минут не мог дышать.

Краус кивнул.

— Правильно, это будет хорошим уроком для него, для этого высокомерного ублюдка. Пусть знает, как бить по голове порядочных журналистов.

Регистрация в «Уэйфэрер» была трудной, но не настолько, как мы ожидали. Человек на ресепшене проигнорировал наше состояние и отослал нас в крыло, расположенное так далеко от главного здания отеля, что мы три четверти часа искали свои номера… К тому времени уже почти рассвело, поэтому мы врубили магнитофон и засели курить «Сингапурский серый», восхваляя назначение от журнала и поздравляя себя с тем, что у нас хватило мудрости убежать из «Ритц-Карлтона» и отправиться в достойное место типа «Уэйфэрер».

В ходе этой бесконечной кампании я устраивал Отдел национальной политики в некоторых из худших отелей, мотелей и других подобных заведений западного мира. Политики, журналисты и коммивояжеры, кажется, тяготеют к таким местам — по причинам, о которых я бы не хотел думать прямо сейчас, — но «Уэйфэрер» является редким и постоянным исключением. Это как раз тот случай, который, видимо, подтверждает правило… Так или иначе, но это одно из моих любимых мест: беспорядочно разбросанные деревянные корпуса с просторными номерами, хорошая еда, автоматы, полные льда, и — о, да — приятные воспоминания.

«Уэйфэрер» был штаб-квартирой Джина Маккарти на предварительных выборах в Нью-Гэмпшире в 1968 году и стал также штаб-квартирой Макговерна — неофициально по крайней мере — зимой 1972-го. Новейшая история этого места предполагает, что оно может стать чем-то вроде Вэлли-Фордж[109] в президентской политике. А возможно, своеобразная мистика «Уэйфэрер» связана с природой предварительных выборов в Нью-Гэмпшире. Там всегда присутствует нечто особенное: выраженный личностный аспект, который уходит, когда игровое поле начинает сужаться и оставшиеся в гонке кандидаты отправляются в другие, более крупные и гораздо более сложные штаты.

Именно это и объясняет, почему как Маккарти, так и Макговерн здесь преуспели. Предварительные выборы в Нью-Гэмпшире являются одним из немногих событий в предвыборной гонке, когда кандидаты вынуждены вести свои кампании, общаясь с избирателями лично, лицом к лицу. В Нью-Гэмпшире нет ни Секретной службы, ни обширного персонала из наемных слуг, ни полицейского сопровождения… Кандидаты разъезжают по штату на взятых напрокат «фордах» в сопровождении горстки местных сотрудников и журналистов и на самом деле заходят в гостиные местных жителей и пытаются объяснить свою позицию, отвечая на любые вопросы, без всяких телевизионных рекламных роликов, не имея возможности спрятаться, если дело принимает неприятный оборот.

Так и было в Нью-Гэмпшире за несколько недель до голосования, когда я столкнулся с Макговерном во время этого печально известного «интервью в мужском туалете». Меня часто спрашивают о том случае, как будто это был какой-то странный журналистский выкрутас — не то суперизобретательный, не то извращенный прием.

Но на самом деле это был просто случайный разговор между двумя людьми, стоящими у соседних писсуаров. Я пошел туда, чтобы помочиться — а не разговаривать с Джорджем Макговерном, — но когда заметил, что он стоит рядом со мной, то решил, что будет вполне естественным расспросить его о происходящем. Если бы это был мужской туалет в лос-анджелесском «Колизее» в перерыве матча между «Рэмс» и «49-ми», я бы, наверное, проклинал Джона Броуди за «этот последний перехват»… Но так как мы были в Эксетере, штат Нью-Гэмпшир, примерно на середине предвыборной президентской гонки, то я проклинал сенатора Гарольда Хьюза за поддержку Маски, а не того человека, с которым разговаривал… А если бы мы только что попали под страшный град, я бы, наверное, проклинал вместо Хьюза этот град.

Что вряд ли имеет значение. Дело в том, что любой имел возможность подойти в тот момент к писсуару рядом с Макговерном и спросить у него все, что хотел, и он бы ответил ему точно так же, как ответил мне.

Такова была странная магия предварительных выборов в Нью-Гэмпшире, но я не ценил этого, пока примерно пару месяцев спустя не заметил, что каждый раз, когда Макговерн хочет писать, по меньшей мере девять агентов Секретной службы бросаются в ближайший мужской туалет и выгоняют оттуда всех, а затем оцепляют это место, чтобы бедняга опустошал свой мочевой пузырь в гордом одиночестве.

* * *

Таково было только одно из заметных изменений в стиле кампании Макговерна, которые Краус и я попытались обсудить в предрассветные часы в пятницу утром в Манчестере. Джордж должен был прибыть в местный аэропорт в 10:15, чтобы возглавить шествие прессы, сотрудников и Секретной службы к обувной фабрике Дж. Ф. Макэлвайна на Сильвер-стрит — символическое «возвращение к корням» и его первое полноценное появление на публике после катастрофического «дела Иглтона».

Так получилось, что впервые со дня предварительных выборов в Калифорнии мы получили возможность поговорить о Макговерне серьезно. Мы освещали большую часть предварительных выборов вместе, и оба находились в Майами на съезде, но я не помню, чтобы мы перекинулись хоть одним связным предложением за все это время, разве что в четверг днем в подвальном кафе отеля «Дорал Бич», когда я час или около того ругал Макговерна за выбор такого «бездельника и козла», как Иглтон. Официальной информации от Манкевича на тот момент еще не поступило, но имя уже стало известно журналистам, и никто ему, похоже, не обрадовался.

Вестибюль «Дорал» был забит представителями прессы, ожидающими объявления, но, послонявшись там какое-то время, я спустился вниз в кафе с Дэйвом Шугармэном, 22-летним студентом Дартмута из Манчестера, который подвизался в качестве добровольца, «помощника по работе с прессой» в Нью-Гэмпшире, а потом продолжил эту работу и в других штатах. Он явно был недоволен тем, что выбрали Иглтона. Но как штатный сотрудник должен был исполнять свой долг и поэтому пытался успокоить меня.

Ему это не удалось. К тому времени я не спал уже два или три дня и был близок к эмоциональному взрыву. Кроме того, последние пять или шесть дней я обдумывал список возможных кандидатов в вице-президенты, который Макговерн слил в New York Times за несколько дней до начала съезда. Вспоминаю, как в пятницу вечером говорил Манкевичу в кафе, что никогда не видел, чтобы в одном абзаце было перечислено столько бездельников и козлов.

Два имени, которые первыми приходят на ум, — губернатор Дэйл Бамперс из Арканзаса и губернатор Джимми Картер из Джорджии. Другие — включая Иглтона и Шрайвера — почти настолько же плохи. Но Фрэнк заверил меня, что мой гнев преждевременен. «Не волнуйся, — сказал он. — Я думаю, ты будешь приятно удивлен».

В его словах слышался тайный смысл, они означали, что Макговерн просто швырнул несколько костей деморализованным «партийным боссам», которые понимали, что вот-вот попадут под паровой каток. Иглтон был человеком Маски, Шрайвер связан через жену с кланом Кеннеди и к тому же являлся хорошим другом как Дейли, так и Хамфри, в то время как Картер и Бамперс были «проверенными хорошими парнями»… Но за последние полгода я провел достаточно времени с Манкевичом, чтобы понимать, что названные им имена — просто приманка: когда сделка будет заключена, Макговерн выберет вице-президента с таким же твердым курсом на «новую политику», какого придерживался сам в ходе предварительных выборов[110].

Так что в моих громких возражениях против кандидатуры Иглтона через неделю не было ничего личного. Я воспринял этот выбор как дешевую и ненужную уступку синдрому печального мальчика на побегушках, с которым Макговерн боролся все это время. Том Иглтон был именно таким кандидатом на пост вице-президента, которого выбрал бы Маски или Хамфри: безвредный, католик, неолиберальный ротарианец-недотепа из одного из приграничных штатов, который, по-видимому, не причинит никакого беспокойства. «Прогрессивный молодой центрист», больше честолюбивый, чем мозговитый, Иглтон мог бы выдвинуться с кем угодно. Четырьмя годами ранее он видел, как Хьюберт вытащил Маски из мрака и превратил его в фигуру национального масштаба, даже несмотря на поражение. Большой Эд, конечно, облажался, но его роль в кампании 1968-го помогла ему засветиться — и такую же возможность засветиться Иглтон расценивал как трамплин в Белый дом в 1976-м или 1980-м в зависимости от победы или поражения Макговерна в 1972-м.

Собственно для Иглтона было не так важно, победит или нет Макговерн. Главное для него было попасть в избирательную связку. Засветиться. Получить признание. Никакой больше фигни типа: «Какой такой Том?» Он политик-карьерист, и бился как рыба об лед, и метил очень высоко, о чем не догадывался никто, кроме нескольких человек, и попал-таки туда, куда хотел, в четверг днем в Майами, когда услышал по телефону голос Макговерна.

Были ли у него «скелеты в шкафу»?

Нет, вашу мать, не было. По крайней мере, таких, которые Манкевич или Харт могли бы обнаружить в тот чудовищно напряженный день. Иглтон — как и все остальные, кто был в Майами — понимал, что Макговерн должен объявить о своем выборе в 16:00 или ему придется продолжать президентскую кампанию в паре с тем, кого в конечном итоге выдвинет съезд. Иными словами, ситуация, когда он остановился на Иглтоне, была достаточно сложной: бог знает, кто мог бы в результате всплыть на поверхность, если бы имя кандидата в вице-президенты вынуждены были бы назвать делегаты. Учитывая характер и настроение тех, кто там находился, Макговерн мог обнаружить, что выдвигается с Ивелом Книвелом[111].

Так что весь этот бред о том, как много вопросов Манкевич задал Иглтону и сколь много тот утаил, не подлежит обсуждению. Когда Макговерн позвонил, дело было сделано. Только сумасшедший мог ожидать, что в этот момент Иглтон начнет рассказывать о своей «шоковой терапии». Вот дерьмо! Все, что он должен был сделать, — это потянуть время и проговорить минут 15… А когда стрелки на часах приблизились к четырем, у Макговерна просто не осталось выбора.

До сих пор не ясно только одно: почему ситуация сложилась так, что дело дошло до этого отчаянного шага? Почти невозможно сейчас найти кого-то, отдаленно связанного с Макговерном, кто признает, что выступал за Иглтона. Он был выбран «как меньшее из зол», как они утверждают, «потому что все остальные выглядели совсем уж неподходящими». Леонард Вудкок, президент Объединенного профсоюза рабочих автопромышленности, был католиком, но изрядно нагрешившим. («Он не был в церкви 20 лет», — сказал один помощник Макговерна.) Губернатор Висконсина Пэт Люси тоже был католиком, но его жена страдала внезапными припадками гнева в стиле Марты Митчелл… А мэр Бостона Кевин Уайт был неприемлемой кандидатурой для Теда Кеннеди. По крайней мере так сказал один из спичрайтеров Макговерна. Официальная версия, правда, гласит, что на кандидатуру Уайта было наложено вето двумя авторитетными членами Массачусетской делегации Макговерна: экономистом из Гарварда Джоном Кеннетом Гэлбрейтом и конгрессменом Робертом Дриниэном.

Один из членов Массачусетской делегации рассказал мне, что Гэлбрейт и Дриниэн не имели никакого отношения к отклонению кандидатуры Уайта, но, когда я спросил об этом в Майами в первый вечер съезда Великой старой партии самого Гэлбрейта, тот сперва вообще отказался что-либо говорить, а когда я начал настаивать, наконец выдавил из себя: «Ну, я могу сказать вам только одно — причина была не в Тедди». Селах[112].

* * *

Остальные финалисты выдвижения на пост вице-президента были отклонены по разным причинам, которые сейчас уже не имеют особого значения, потому что суть всей этой мрачной истории сводится к тому, что Макговерн и его мозговой трест с самого начала решили использовать пост вице-президента для примирения с бандой «старых политиков», которую они только что сокрушили. Они посчитали, что крайне важно выбрать кого-то приемлемого для старой гвардии — для Мини / Дейли / Маски / Хамфри / Трумэна / Линдона Джонсона, — потому что Макговерн нуждался в этих ублюдках, чтобы победить Никсона.

Может быть, это и так, по крайней мере, это так же верно, как и старая мудрость, согласно которой такой индивидуалист, как Макговерн, ни за что не может выиграть выдвижение от демократов на пост президента, потому что Эд Маски начал кампанию, заручившись поддержкой партийного аппарата и выйдя на первое место во всех значимых опросах.

Вы же не можете одолеть власти, верно?

Одним из ближайших советников Макговерна теперь является широко уважаемый политический эксперт по имени Фред Даттон, 49-летний вашингтонский адвокат и давний советник Кеннеди, недавно написавший книгу под названием «Изменение источников власти: американская политика в 1970-е». Главная мысль Даттона заключается в том, что политика 1970-х будет резко отличаться от политики последних 30 или даже 40 лет: 1970-е вызовут к жизни «новое поколение», а это приведет к крупному историческому водоразделу в американской политике.

«Политика 1970-х предлагает один из редких шансов заручиться поддержкой новых последователей, — пишет он, — или, по крайней мере, создать другую конфигурацию из этой огромной части молодых избирателей, все еще впечатлительных и отзывчивых. Если яркая личность или веская причина сумеют расшевелить это поколение, это может выразиться в цифрах, которые затмят любые прежние показатели участия молодежи в политической жизни, и этот подъем будет иметь историческое значение. Если же всей этой еще неуправляемой массе позволят рассеяться или значительная ее часть не будет вовлечена в политику, то одна из величайших возможностей в американской политике и истории будет упущена».

В этой книге больше смысла — для меня по крайней мере, — чем во всем, что я читал о политике за последние десять лет. Она дает научное обоснование тому побуждению, которое заставило меня и почти (хотя и не совсем) половину населения той долины Скалистых гор, где я живу, создать «Движение Аспена за власть фриков», существовавшее в 1969 и 1970 годах.

Но это уже другая история, и на нее сейчас нет времени.

* * *

Мы говорили о книге Фреда Даттона, которая читается как программа всего того, за что, казалось, ратовала кампания Макговерна — по крайней мере, до середины калифорнийских праймериз, когда Даттон, наконец, согласился принять активное участие в происходящем в качестве одного из главных советников Джорджа. Это был также роковой момент, когда почти каждому политическому профи в этой стране, кроме Хьюберта Хамфри и руководителя его кампании, вдруг стало ясно, что Макговерн будет кандидатом на пост президента от Демократической партии на выборах против Никсона в 1972 году… И Даттон оказался не единственным, кто сообразил, что пора вылезать из своей норы и вписываться в кампанию поддержки. Сенаторы Фрэнк Чорч из Айдахо, Эйб Рибикофф из Коннектикута, Джон Танни из Калифорнии — эти трое, как и многие другие, забили на все свои прежние обязательства и начали активно агитировать за Макговерна. К 1 июня — за шесть дней до голосования в Калифорнии — у Джорджа оказалось так много богатых и влиятельных друзей, что он просто не знал, что с ними делать.

Не все согласятся, что 1 июня — плюс-минус несколько дней — стало также моментом, когда кампания Макговерна достигла пика и начала терять силу. Правда, надо было еще отсечь Хьюберта в Калифорнии и разгромить в Нью-Йорке отсутствующую оппозицию, а также прикончить движение ККМ («Кто угодно, кроме Макговерна») в Майами…

Но как только это было сделано — как только его войска поняли, что Джордж на самом деле победил в выдвижении на пост президента, — все начало на глазах разваливаться на части.

Еще одна проблема в Висконсине, как и в других местах, заключается в том, чтобы наладить отношения со старыми демократами и профсоюзными лидерами, которые покровительствовали сенатору Хамфри или сенатору Маски. Организация работает над этим. Везде, где открываются офисы Макговерна, Демократическая партия и местные кандидаты на выборы в конгресс приглашаются к участию. Везде предлагаются наклейки на бампер и рекламные плакаты, чтобы кандидаты могли разместить свои имена рядом с именем мистера Макговерна. Предпринимаются и другие усилия…

…несколько дней назад была сделана попытка завоевать благосклонность члена палаты представителей Клемента Заблоцки, демократа, который был активным сторонником военной политики во Вьетнаме обеих — и демократической, и республиканской — администраций. Среди избирателей Четвертого округа мистера Заблоцки — рабочие из южной части Милуоки. 12 сентября Заблоцки столкнулся с оппозицией Гранта Вальдо, антивоенного кандидата.

Когда организаторы Макговерна в штате обнаружили, что их председатель в Четвертом округе возглавлял кампанию мистера Вальдо, они грубо вышибли его с поста. «Мы не можем победить в Четвертом без избирателей Заблоцки», — пояснил мистер Диксон.

Отрывок из статьи в New York Times под заголовком «Команда Макговерна в Висконсине возрождает доизбирательную веру»

Дуглас Нилэнд, 25 августа 1972 года

Не все также согласятся сейчас с тем, что Никсон всерьез обеспокоен возможным проигрышем Макговерну в ноябре. Проведенный 1 сентября опрос Гэллапа показал, что Никсон лидирует с результатом 61 процент против 30 и отрыв продолжает расти… А Макговерн в тот же день появился в вечерних новостях CBS, отрицая, что недавно привлеченный им к руководству кампанией бывший глава Демократической партии Ларри О’Брайен угрожал бросить все это дело, поскольку кампания «дезорганизована» и «несогласованна». Спустя несколько мгновений на экране появился и сам О’Брайен, который сказал, что ситуация не настолько плоха и что это неправда, будто он не может дольше 40 секунд находиться в одной комнате с Гэри Хартом, администратором кампании Макговерна… А затем появился Харт, который также отрицал все слухи о том, что он готов как только, так сразу сунуть О’Брайена головой в ближайшую мясорубку.

Такого рода вещи крайне тяжелы для кандидата в президенты. Борьба за власть внутри кампании не редкость, но, когда один из трех ваших лучших людей выходит из себя и начинает изливать желчь в национальной прессе и по всем телевизионным каналам, это означает, что вы находитесь в гораздо более сложном положении, чем представляли себе… А если возмутитель спокойствия является ветераном профессиональной политики, таким как О’Брайен, то вам придется поближе познакомиться с такими словами, как безумие, предательство и обреченность.

Казалось бы, куда логичнее было бы, если бы нервы сдали у Гэри Харта. В конце концов, ему всего 34 года, он первый раз в жизни ведет президентскую кампанию, не привык к такого рода давлению и т. д. Но когда сегодня, почти сразу же после просмотра этого странного сюжета в шоу Кронкайта я позвонил Гэри, он звучал веселее и расслабленнее, чем когда бы то ни было, словно я позвонил в штаб-квартиру Макговерна и поговорил с Альфредом Ньюманом[113]…

«Что?! Буду я волноваться, еще чего!»

Но Харт говорил так с прошлого Рождества — с непоколебимым оптимизмом. У него не было и тени сомнения — по крайней мере в разговорах со мной — в том, что Макговерн выиграет выдвижение от Демократической партии, а затем и президентство. В последние два года главное его убеждение заключалось в том, что победить в выдвижении на пост кандидата от демократов будет намного сложнее, чем обойти Никсона.

Он объяснил мне это однажды вечером в штате Небраска, сидя в баре «Омаха Хилтон» за день до предварительных выборов: Никсон — очень уязвимый кандидат на переизбрание. Он не сумел закончить войну, развалил экономику, плохо организовал избирательную кампанию, он может сломаться под давлением, никто не верит ему и т. д.

Таким образом, любой кандидат от Демократической партии может победить Никсона, и все кандидаты знали это. Вот почему они бились за выдвижение, как росомахи, особенно Хамфри, который был гораздо более эффективным бойцом в избирательной кампании, чем Никсон, и который только что унаследовал партийный аппарат, деньги и связи от кампании Маски, чтобы заставить Макговерна отправиться в Калифорнию и добиться там того результата, который обещала ему вся старая гвардия Демократической партии… Калифорния — ключевой штат как для выдвижения, так и для попадания в Белый дом, и победа в нем упрощает дальнейший путь.

В то время я был согласен с Хартом по всем пунктам. Никсон явно был уязвим, и он настолько плохо проводил предвыборную кампанию, что четыре года назад Хамфри — даже без голосов молодых избирателей или левых активистов — получил около 15 пунктов против Никсона за семь недель и проиграл только по недоразумению. Так что на этот раз даже с третью потенциальных новых избирателей из 25 млн, добавленных к голосам Хьюберта 1968-го, любой из тех, кто может выиграть выдвижение от демократов, почти наверняка получит и президентский пост.

Теперь, вспоминая этот разговор, я вижу в наших рассуждениях некоторые изъяны. Например, мы должны были учесть, что Никсон придержал свои лучшие выстрелы для явного прорыва в 1972-м: поездки в Китай и Россию, вывод войск из Вьетнама, упертое стимулирование экономики… Правда, ничто из этого, независимо от степени успешности, не могло бы перевесить поддержку молодых избирателей. На следующий же день после победы в выдвижении на пост президента Макговерн, считай, застолбил за собой по меньшей мере 5 млн голосов 18–21-летних и еще 5 млн к середине октября после массовой регистрации потенциальных избирателей в студенческих кампусах.

Поэтому незначительные упущения не играли особой роли. Но было одно серьезное — рогатая гремучая змея в образе Хамфри, которая поломала половину стратегии кампании Макговерна. Единственное, что, по-видимому, никогда не приходило в голову ни Харту, ни Фрэнку Манкевичу — ни мне, если на то пошло, несмотря на мое стойкое презрение к блоку Хамфри / Мини и всему, что он отстаивал, — то, что эти злобные гады могут отказаться сомкнуть свои ряды и выступить за Макговерна, как только он будет выдвинут на пост президента. Было почти немыслимо представить себе, что они настолько обозлятся из-за своего поражения, что автоматически предоставят своих сторонников консервативному действующему президенту-республиканцу и даже не попытаются сплотить их в поддержку кандидата своей собственной партии… Но именно это они и сделали, и таким образом им удалось разрушить самые основы того, на что Макговерн, естественно, рассчитывал, опираясь на Демократическую партию.

Кампанию Макговерна с самого начала упрекали в неумелости, которая каким-то образом обратилась в победу.

Анонимный «сотрудник высшего звена Макговерна», цитируется по Newsweek, 14 августа 1972 года

Бог знает, кто на самом деле это сказал. Похоже на Манкевича — времен того короткого, похожего на свободное падение периода, который завершился в Калифорнии… И не в ночь на 6 июня, когда были подсчитаны голоса, а где-то еще до 1-го, когда Фрэнк и все остальные барахтались в результатах опросов, показывавших, что Макговерн собирается в Калифорнии сокрушить Хамфри с разрывом от 15 до 20 процентов голосов.

Калифорния была Суперкубком. Сам Хьюберт сказал это: тот, кто победит «на побережье», будет выдвинут в Майами… Это было известно заранее, и я, наверное, никогда не забуду, как выглядели Манкевич, Харт и все остальные «ветераны», с важным видом шагавшие через вестибюль отеля «Уилшир Хайят Хаус» в Лос-Анджелесе. С ними стало почти невозможно говорить. Они поднялись «высоко, как голуби», говоря словами лорда Бакли, и уровень адреналина в штаб-квартире Макговерна всего в нескольких кварталах вниз по бульвару Уилшир настолько зашкаливал, что это можно было почувствовать, стоя на тротуаре. Днем вы почти слышали жужжание, как от высоковольтных проводов, а в темное время суток это место, казалось, светилось. Одна из самых провальных кампаний аутсайдера в американской политике собиралась разразиться монументальным празднованием победы в голливудском «Палладиуме» в ночь на вторник, и люди, которые сумели всего этого достичь, чувствовали себя чемпионами…

Так было где-то до полуночи дня выборов, когда дальнейший подсчет голосов сократил отрыв Макговерна до нервирующих пяти процентов вместо 15–20. В понедельник днем Гэри Харт попытался облегчить боль от испытанного потрясения и объявил, что, судя по последним новостям, окончательный отрыв составит «от восьми до десяти процентов». И прямо перед закрытием избирательных участков во вторник Манкевич снова подкорректировал прогноз, рассказав тележурналисту одного из каналов, что рассчитывает на победу Макговерна в Калифорнии с отрывом пять процентов… Так в результате и получилось, хотя ни Харт, ни Манкевич, ни кто-то либо из смущенных социологов не сумели предложить внятного объяснения тому, что выглядело как явный перевес в пользу Хамфри в последние дни кампании.

Где-то около двух часов ночи со вторника на среду я стоял с Хартом в холле у гостиничного пресс-центра, когда мрачного вида студент-агитатор схватил его за руку и спросил: «Что случилось?»

«Что ты имеешь в виду под словами “Что случилось?” — отрезал Гэри. — Мы победили, черт возьми! А чего ты ожидал?»

Молодой доброволец уставился на него, но не успел ничего сказать, потому что Харт опередил его: «Чего ты здесь стоишь? Пора отправляться в Нью-Йорк. Там есть работа, которую нам надо сделать».

Парень помедлил, затем его лицо озарила улыбка, и он ринулся в пресс-центр, где на халяву разливали пиво и никто не заводился от неудобных вопросов типа «Что случилось?».

* * *

Но вопрос остается, и ответ на него слишком важен, чтобы можно было просто отмахнуться от него, сказав: «Мы победили». Все верно, и многие люди назвали это Великой победой — что тоже было в каком-то смысле верно, — но в узком кругу тех, кто руководил кампанией Макговерна, никто не испытывал эйфории. Ничего плохого в самих результатах не было. Все «очень убедительно», как сказали они. «Абсолютно определяюще». И, кроме того, это предрешило победу в выдвижении на пост президента, ведь 271 делегат от Калифорнии даст Макговерну в Майами достаточное количество голосов, чтобы победить в первом же туре голосования.

Что и произошло, хотя и не без некоторых неожиданно возникших проблем и неприятных последствий, но когда в четверг утром, 14 июля, солнце взошло над океаном и осветило Майами-Бич, Джордж Макговерн был на коне. Несмотря на оппозицию крупных профсоюзов и партийных боссов, именно он выступит против Никсона в ноябре, хорошо это или плохо… И чтобы облегчить боль тех, кто полагал, что это определенно плохо, Макговерн потеснился на своей колеснице ради амбициозного молодого политика из Миссури по имени Томас Иглтон, сенатора, избранного на первый срок, и католика по происхождению, известного как друг профсоюзов, а также — даже Макговерну — как человек, который не возражает время от времени опрокинуть 13 или 14 коктейлей. Единственной другой его отличительной чертой в то время было откровенное и всепоглощающее желание не упустить Главный шанс своей жизни. Сенатор Иглтон был одним из двух «возможных кандидатов» на пост вице-президента в списке Макговерна, кто не возражал рассказать любому, кто бы его об этом спросил, что он готов и желает получить это назначение. Другим был муж сестры Теда Кеннеди Сарджент Шрайвер, хороший друг мэра Дейли.

В Майами Макговерн даже не рассматривал кандидатуру Шрайвера[114] и не отдавал особого предпочтения Иглтону, так как до самого последнего момента — который наступил примерно за шесть часов до истечения срока в четверг — был уверен, что Тед Кеннеди войдет в связку. Он даже не задумывался всерьез об альтернативных кандидатах, потому что, как и большинство высокопоставленных представителей его штаба, воспринимал неясную реакцию Кеннеди на предложение поста вице-президента как своего рода тонкий флирт, который в конечном итоге обернется согласием. Связка Макговерн / Кеннеди смогла бы, наконец-то, выбить почву из-под ног у Никсона и к тому же дала бы Тедди гарантированную стартовую площадку для выборов 1980 года, когда он будет на два года моложе, чем Макговерн сегодня.

В самом деле. На бумаге этот расклад выглядел очень осмысленно, и я вспоминаю, что приводил те же доводы несколько месяцев назад, но никогда раньше я не передавал его по моджо-проводу и теперь понял, что в этом нет вообще никакого смысла. В этой идее выдвижения Теда Кеннеди на пост вице-президента с самого начала было что-то не то; это выглядело бы, как если «Джетс» продали бы Джо Нэмэта[115] даласским «Ковбоям» в качестве замены Роджера Стаубаха.

В каком-то смысле это была бы отличная сделка, но Нэмэт никогда не согласился бы на нее, и по тем же причинам Кеннеди не захотел на восемь лет оставлять свои президентские амбиции в подвешенном состоянии ради Макговерна или кого-либо еще. У суперзвезд-политиков и суперзвезд-квотербеков чувствительное самолюбие, и люди, которые живут на этом уровне, привыкают к разреженному воздуху. На небольшой высоте над уровнем моря у них возникают проблемы с дыханием, а если они не могут нормально дышать, то не могут и функционировать.

* * *

Самолюбие является здесь решающим фактором, но это слишком тонкая штука, чтобы рассуждать о ней на бумаге — особенно размера 3×5, который рекомендует Макговерн. Регистрационные карточки удобны для агитации на избирательных участках и для людей, которые хотят с размахом утвердиться в десятичной классификации Дьюи[116], но они совсем не годятся для каталогизации таких вещей, как похоть, честолюбие или безумие.

Это может объяснить, почему Макговерн не стал работать с Кеннеди. Это было на редкость разумно — и в то же время это было ошибкой, потому что человек, чующий запах Белого дома, редко бывает разумным. Он больше похож на зверя в лихорадке: на лося в брачный период, который слепо сокрушает деревья, томимый желанием кого-то поиметь. Кого угодно! Корову, теленка, кобылу — любого зверя из плоти и крови, имеющего подходящее отверстие. Около 50 недель в году лоси-быки бывают очень хитрыми и осторожными животными. Они настолько чувствительны, что только исключительно искусный охотник может приблизиться к ним на расстояние меньше 900 м… Но когда осенью наступает брачный период, любой выродок, готовый подудеть в манок, может за десять минут приманить лося-быка даже к своей машине, если будет вести ее на расстоянии слышимости.

Во время гона тупые ублюдки теряют всякий контроль над собой. Их глаза тускнеют, их уши заполняются горячим воском, их половые органы разбухают от крови. Все, что звучит, как лосиха в течке, плавит центральную нервную систему любого быка. И он готов мчаться сквозь лес, как огромное пушечное ядро, сокрушая молодые деревца и оставляя окровавленные ошметки собственной кожи на коре и сучьях исполинов. Эти самцы ведут себя, как акулы в безумстве кормежки, нападая друг на друга с яростью наркоторговцев, потерявших рассудок от собственного товара.

Карьерист-политик, наконец почуявший Белый дом, не сильно отличается от лося-быка во время гона. Он не остановится ни перед чем, громя все, что встречается на его пути. Тех, с кем он не может справиться, он наймет или — если это невозможно — заключит сделку. Большинству людей это трудно понять, потому что мало кто из нас когда-нибудь приближался к абсолютной власти и успеху, которые олицетворяет для карьериста-политика Белый дом.

Президентство является пределом его стремлений. Больше не существует ничего. Валюта политики — это власть, и если вы уже были самым могущественным человеком в мире в течение четырех лет, то готовы пустить под откос все остальное, за исключением еще четырех лет в том же качестве.

Десяток несогласных совершают поворот в политике

Сержант Рой Гейтс, военный рекрутер в Майами-Бич, посмотрел из окна своего офиса на плакат: «Приглашаем неделегатов».

Это могло стать одной из самых удачных вербовок в ряды вооруженных сил, потому что за время съезда Гейтс убедил 13 неделегатов поступить на службу в армию.

Однако девять кандидатов не смогли пройти армейские тесты на интеллект.

«Меня удивил низкий уровень их образования — он у них на уровне восьмого класса, а они хотят изменить мир, — сказал Гейтс. — Они заявили, что не хотят идти вместе с отпетыми радикалами. Удивительно, насколько разных типов можно тут встретить».

Мiami News, пятница, 25 августа

Во вторник днем моя машина исчезла. Я оставил ее на улице перед отелем и пошел взять свои купальные плавки, а когда вернулся, ее уже и след простыл.

«Ну и черт с ней, — подумал я, — пришло время убираться из Майами».

Я вернулся в номер и сел, чтобы подумать, спиной к пишущей машинке и лицом к окну, за которым виднелись большие океанские яхты и роскошные плавучие дома, стоящие у причалов острова Индиан Крик. На прошлой неделе там все кишело людьми, устраивались коктейльные вечеринки. Каждый раз, когда вестибюль «Фонтенбло» начинал гудеть от слухов об очередной толпе демонстрантов, надвигающихся на отель по пути из Фламинго-парк, яхты у Коллинз-авеню заполнялись смеющимися делегатами-республиканцами, одетыми в полосатые пиджаки и коктейльные платья. По их словам, нет места лучше, чтобы наблюдать за уличными акциями. А когда демонстранты подходили к главному входу в отель, то оказывались зажаты между фалангой вооруженных полицейских, с одной стороны, и потягивающими мартини делегатами от Республиканской партии — с другой.

* * *

Одна яхта — «Дикая роза» из Хьюстона — во время каждой демонстрации моталась взад-вперед совсем недалеко от берега. С середины Коллинз-авеню можно было разглядеть гостей, развалившихся в шезлонгах и наблюдающих за действом через мощные бинокли. Время от времени они тянулись за свежей выпивкой, которую разносили члены экипажа в белых куртках обслуги с золотыми эполетами.

Все это выглядело настолько вопиюще, настолько откровенно упадочно, что трудно было не сравнивать это с кровожадным высокомерием последних дней Римской империи. Но здесь перед нами была группа богатых техасцев, катающихся на яхте стоимостью 100 000 долларов перед напоминающим дворец отелем Майами-Бич, хихикающих от возбуждения и наблюдающих, как наемные гладиаторы расправляются с толпой вопящих полуголых христиан. Я уже ждал, что они вот-вот начнут требовать крови и подадут сигнал, опустив большие пальцы вниз.

Конечно, никто из тех, кто очутился бы там, на улице с демонстрантами, не стал бы наивно сравнивать их с «беспомощными христианами». За исключением «Ветеранов войны во Вьетнаме против войны» остальные демонстранты в Майами были бесполезной толпой невежественных, отдающих цыплячьим дерьмом себялюбивых джанки, которые добились только того, что посрамили традицию общественного протеста. Они были безнадежно дезорганизованы, у них не было никакой реальной цели, и половина из них настолько обдолбалась травой, винищем и транквилизаторами, что плохо понимали, где находятся — в Майами или Сан-Диего.

Пятью неделями раньше эти же люди сидели в холле «Дорал», называя Джорджа Макговерна «лживой свиньей» и «поджигателем войны». На этот раз их целью был «Фонтенбло», штаб-квартира национальной прессы и многих телевизионных каналов. Если «Роллинг Стоунз» прибудут в Майами, чтобы дать бесплатный концерт, эти придурки построят собственный забор вокруг эстрады — просто затем, чтобы можно было что-нибудь разнести и «разломать ворота».

Во Фламинго-парке, официальном кемпинге для «неделегатов» и других потенциальных «протестующих», происходил такой наркотический загул, что его стали называть «аллея Квалюйда».

Квалюйд является мягким снотворным, но, потребляемый в больших количествах вместе с вином, травой и адреналином, оказывает такой же эффект, как и «Секонал» («Красные»). Присутствие «Квалюйда» настолько чувствовалось во Фламинго-парке, что караван «Последнего патруля» ветеранов войны во Вьетнаме, приехавших сюда автоколоннами со всех частей страны, отказался даже разбивать лагерь рядом с другими демонстрантами. У них, как они объяснили, в Майами было серьезное дело, и последнее, что им было нужно, — это союз с толпой обкуренных уличных психов и вопящих хипуш.

Ветераны Вьетнама устроили свой лагерь в дальнем конце парка, поставили по периметру охрану и организовали контрольно-пропускные пункты, так что туда не мог попасть никто посторонний. «Ветераны войны во Вьетнаме против войны» со сдержанной и зловещей гордостью относились к своей миссии в Майами. Они редко намекали на насилие, но само их присутствие было угрожающим — на том уровне, к которому уличные психи навроде иппи, зиппи и «Студентов за демократию» никогда даже не приближались, несмотря на все свои вопли и буйства[117].

Наиболее впечатляющим перформансом в Майами в течение трех дней съезда Великой старой партии был марш ветеранов Вьетнама у «Фонтенбло» во вторник днем. Большинство представителей прессы и телевидения либо находились в зале съезда, освещая тамошнюю схватку «либералов против консерваторов» из-за правил отбора делегатов в 1976-м, либо стояли под палящим полуденным солнцем в международном аэропорту Майами, ожидая посадки «борта номер один», на котором прибывал Никсон.

Мой собственный план на тот день заключался в том, чтобы отправиться в самый конец Ки-Бискейн и найти там пустынный пляж, где я смог бы поплавать в одиночестве в океане и какое-то время ни с кем не разговаривать. Мне было абсолютно плевать на битву за правила, которую мозговой трест Никсона уже решил в пользу консерваторов… И я не видел смысла в поездке в аэропорт, чтобы посмотреть, как 3000 хорошо обученных роботов из «Молодежи за Никсона» «приветствуют президента».

С учетом этих двух гнетущих вариантов я понял, что вторник отлично подходит для того, чтобы отойти от политики и для разнообразия провести время как нормальный человек — или, еще лучше, как животное. Просто отправиться купаться одному и голышом в океане…

Однако, когда я поехал с опущенной крышей в сторону Ки-Бискейн, щурясь на солнце, мне на глаза попались ветераны… Они двигались вверх по Коллинз-авеню в мертвой тишине. Их было 1200, одетых в камуфляж, шлемы, военные ботинки… Некоторые несли полноразмерные пластиковые M-16, было много символов мира, рядом с ветеранами шагали подруги, иные из них толкали тихоходные инвалидные коляски, кто-то из ветеранов шел на костылях… Никто не разговаривал. Все команды «остановиться», «начать движение», «быстро», «медленно», «влево», «вправо» исходили от «взводных командиров», шедших немного в стороне от основной колонны и подававших сигналы жестами.

Один взгляд на эту жуткую процессию убил мой план поплавать в тот день. Я оставил свой автомобиль на стоянке перед отелем «Кадиллак» и присоединился к маршу… Нет, «присоединился» — не то слово. Это была не та процессия, к которой можно просто подойти и «присоединиться» без уплаты вполне определенного сбора: у кого оторвана рука, у кого нога, у кого-то паралич, у кого-то изуродовано лицо… Глядя прямо перед собой, эти люди длинной молчаливой колонной шли между рядами входов в отели, полных поджавших губы пожилых людей, через самое сердце Майами-Бич.

Молчание марша было заразительным, почти угрожающим. Его наблюдали сотни зрителей, но никто не произнес ни слова. Я шел рядом с колонной десять кварталов, и единственные звуки, которые я помню, — это мягкий стук кожаных ботинок по горячему асфальту и иногда случайный грохот посуды в открытых фешенебельных ресторанах.

«Фонтенбло» уже был отгорожен от улицы 500 вооруженных до зубов полицейских, когда к нему подошли первые ряды «Последнего патруля», еще марширующие в полной тишине. Несколькими часами раньше шумная толпа иппи, зиппи и «Студентов за демократию» появилась напротив «Фонтенбло» и была встречена насмешками и проклятиями со стороны делегатов Республиканской партии и других пристрастных зрителей, сгрудившихся за полицейским оцеплением… Но теперь не было никаких издевок. Даже полицейские, казалось, стояли как в воду опущенные. Из-за своих защитных масок они нервно наблюдали, как командиры взводов ветеранов Вьетнама, все еще сигнализирующие жестами, перестраивают колонну в узкий полукруг, перекрывающий все три полосы движения с северной стороны Коллинз-авеню. Во время прежних демонстраций — а их было не меньше шести за последние три дня — полиция слегка проходилась по людям дубинками, чтобы по крайней мере одна полоса оставалась открыта для транспорта, а в одном случае, когда легкие тычки не сработали, они разогнали демонстрантов и очистили улицу полностью.

Но не сейчас. В первый и единственный раз за все время съезда полицейские были явно выведены из равновесия. Ветераны могли перекрыть все шесть полос на Коллинз-авеню, если бы захотели, и никто бы не спорил. Я регулярно освещал антивоенные демонстрации с зимы 1964-го по всей стране и никогда не видел полицейских, настолько запуганных демонстрантами, как перед отелем «Фонтенбло» в тот жаркий вторник в Майами-Бич.

Эта тишина была очень напряженной. Даже орава богатых сибаритов там, на палубе «Дикой розы» из Хьюстона, не смогла усидеть на своих местах. Они стояли, вцепившись в поручни, обеспокоенно глядя на демонстрацию, и чувствовали, что все происходит не по привычному сценарию. Что-то не так с их гладиаторами? Уж не напуганы ли они? И почему не слышно никакого шума?

Через пять минут суровой тишины один из командиров взводов вдруг взял в руки мегафон и заявил: «Мы хотим войти внутрь».

Никто не ответил, но по толпе пробежала почти видимая волна дрожи. «Боже мой!» — пробормотал человек, стоявший рядом со мной. Я почувствовал, как странная скованность овладевает мною, и отреагировал инстинктивно — впервые за долгое-долгое время, — засунув за пояс мою записную книжку и потянувшись к часам, чтобы снять их. Первое, что вы теряете в уличной драке, — это часы, и после утраты нескольких у вас вырабатывается определенный инстинкт, который подсказывает, что пришло время снять эту штуку с запястья и спрятать в потайной карман.

Я не могу сказать наверняка, что сделал бы, если бы «Последний патруль» попытался прорваться сквозь оцепление и захватить «Фонтенбло», но могу предположить, основываясь на инстинкте и опыте, поэтому неожиданное появление на сцене конгрессмена Пита Макклоски здорово успокоило мои нервы. Он проложил себе путь через полицейский кордон и начал говорить с горсткой ораторов «Ветеранов войны во Вьетнаме против войны», очевидно, чтобы убедить их, что лобовая атака на отель была бы самоубийством.

Один из взводных командиров слабо улыбнулся и заверил Макклоски, что они никогда не имели намерений нападать на «Фонтенбло». Они даже не хотели войти внутрь. Единственная причина, по которой они спросили, заключалась в том, что они хотели посмотреть, решатся ли республиканцы отказать им прямо перед телевизионными камерами, что те и сделали, но в тот день там было очень мало камер, снимавших происходящее. Все команды телевизионщиков были в зале съезда, а те, кто обычно находится на боевом дежурстве в «Фонтенбло», снимали прибытие Никсона в аэропорту.

Без всякого сомнения, где-то были вспомогательные команды, но я подозреваю, что они снимали откуда-то с крыши, потому что в те первые несколько мгновений, когда ветераны начали скапливаться перед полицейским кордоном, не было никаких сомнений в том, что они готовы к насилию… А посмотрев на лица за забралами защитных шлемов, нетрудно было понять, что сливки дорожного патруля штата Флорида не испытывают ни малейшего желания вступить в противостояние с 1200 разгневанными ветеранами войны во Вьетнаме.

Независимо от результатов для полиции это был гарантированный кошмар. Проиграть было бы плохо, но победить — много хуже. Тогда на всех экранах страны показали бы небольшую армию хорошо вооруженных флоридских полицейских, избивающих дубинками безоружных ветеранов — среди которых есть и безногие на костылях, и передвигающиеся в инвалидных колясках, — чье единственное преступление состояло в проникновении в штаб-квартиру Республиканского съезда в Майами-Бич. Как Никсон объяснял бы произошедшее? Сумел бы он уклониться от вопросов?

«Никогда, даже в аду», — думал я. И чтобы все это случилось, достаточно было одному или двум ветеранам не сдержаться и попытаться прорваться сквозь полицейский заслон. Это заставило бы какого-то полицейского использовать свою резиновую дубинку. Остальное пошло бы само собой.

Ах, кошмары, ночные кошмары… Даже Сэмми Дэвис-младший не смог бы спокойно переварить такой произвол. Он бы убежал из охраняемых апартаментов семьи Никсона на Ки-Бискейн через мгновение после первой же сводки новостей, отвергнув своего вновь обретенного духовного брата, как рыба-прилипала, резко отцепляющаяся от смертельно раненой акулы… И уже на следующий день Washington Post сообщила бы, что Сэмми Дэвис-младший провел большую часть ночи, пытаясь просочиться сквозь замочную скважину входной двери Джорджа Макговерна в Вашингтоне, округ Колумбия.

Все так… Но ничего этого не случилось. Появление Макклоски, казалось, успокоило как толпу, так и полицию. Единственный акт насилия тем днем произошел мгновения спустя, когда разгневанная 20-летняя блондинка, девушка по имени Дебби Маршал, попыталась протаранить толпу на своей «Хонде-125». «Прочь с дороги! — орала она. — Это просто смешно! Пусть валят обратно, туда, где им и место!»

Ветераны проигнорировали ее, но примерно на половине пути сквозь толпу она угодила в рой фотокорреспондентов, и на этом ее путешествие закончилось. Часом позже она все еще сидела там, кусая губы, и ныла, что все это было «смехотворно». Мне очень хотелось наклониться и подпалить ей волосы моей «Зиппо», но к тому времени противостояние перешло к серии выступлений ветеранов, говоривших в мегафон. Из-за двух армейских вертолетов, внезапно появившихся над головами и накрывших всю улицу своим ревом, даже на расстоянии пяти метров от мегафона мало что было слышно. Единственным ветераном-оратором, которому удалось перекричать шум чоппера и заставить толпу понимать себя, был бывший морской пехотинец, сержант из Сан-Диего по имени Рон Ковик[118], который говорил с инвалидной коляски, потому что его ноги были навсегда парализованы.

Я хотел бы получить текст или хотя бы запись того, что сказал Ковик в тот день, потому что его слова хлестали толпу, словно проволочной плетью. Если бы Ковику дали выступить с трибуны зала съезда, перед камерами телеканалов, у Никсона не хватило бы смелости выйти после этого на публику и принять выдвижение.

Нет… Я подозреваю, что выдаю желаемое за действительное. Ничто, находящееся в границах человеческих возможностей, не сумело бы помешать Ричарду Никсона принять это выдвижение. Если бы сам Бог появился в Майами и осудил его с трибуны, наемные охранники из Комитета по переизбранию президента быстренько арестовали бы его за нарушение общественного порядка.

Ветераны Вьетнама, такие как Рон Ковик, не приветствуются в Белом доме Никсона. Они пытались попасть туда в прошлом году, но смогли лишь подойти достаточно близко, чтобы бросить свои военные медали через ограду. Это было, пожалуй, самым красноречивым антивоенным заявлением, когда-либо сделанным в этой стране, и этот Марш тишины у «Фонтенбло» 22 августа стал его продолжением.

Сегодня в Америке нет антивоенного или даже антиправительственного движения с такой внутренней мощью, как у «Ветерановы войны во Вьетнаме против войны». Даже те упадочные свиньи на палубе «Дикой розы» не могут игнорировать цену, которую заплатили Рон Ковик и его приятели. Они — големы и вернутся, чтобы преследовать всех нас, даже Ричарда Никсона, который в ходе президентской кампании 1968 года говорил, что у него есть «тайный план» положить конец войне во Вьетнаме.

Что, как выясняется, было правдой. План состоял в том, чтобы положить конец войне как раз вовремя, добившись таким образом своего переизбрания в 1972 году. Еще на четыре года.

Сентябрь

Блюз хорошей жизни… Страх и отвращение на самолете для прессы Белого дома… Недоброе предчувствие в штаб-квартире Макговерна… Никсон закручивает гайки… «Многие, похоже, пребывают в терминальной стадии вспучивания кампании»…

Слушайте меня, люди: теперь нам приходится иметь дело с другой расой — малочисленной и слабой, когда наши отцы впервые встретились с нею, но великой и властной сейчас. Как ни странно, у них достаточно ума, чтобы возделывать землю, но их болезнь — любовь к собственности. Эти люди придумали много правил, которые богатые могут нарушать, а бедные нет. Они берут десятину с бедных и слабых, чтобы поддержать богатых и тех, кто правит.

Вождь Сидящий Бизон на совете на Паудер-Ривер в 1877 году

Если бы Джордж Макговерн имел спичрайтера хотя бы наполовину такого же красноречивого, как Сидящий Бизон, он бы сейчас спокойно отдыхал дома, вместо того чтобы, преодолевая отставание в 22 пункта, закусив удила носиться по всей стране. Совет на Паудер-Ривер состоялся 95 лет назад, но сказанное старым вождем о покорении белым человеком американского континента по-прежнему актуально, как будто он только сегодня восстал из мертвых и произнес это для микрофонов телевидения в прайм-тайм. Мы пожинаем гнилые побочные плоды американской мечты со времен Сидящего Бизона, и единственное отличие от тех времен заключается в том, что теперь, когда до дня выборов-72 остается всего несколько недель, мы, похоже, готовы одобрить эти плоды и забыть о самой мечте.

Сидящий Бизон не делал различий между демократами и республиканцами, с которыми дело, вероятно, обстояло точно так же и в 1877 году, и в любой другой год. Но он никогда не знал, каково это — путешествовать на самолете для прессы Ричарда Никсона, и никогда не испытывал желчного удовольствия иметь дело с Роном Циглером, а также никогда не встречал Джона Митчелла, королевского распорядителя Никсона.

Я думаю, что если бы старому вождю сиу довелось все это испытать, то, несмотря на его презрение к белому человеку и всему, за что тот выступает, он бы сегодня работал сверхурочно в пользу Джорджа Макговерна.

Эти последние две недели были относительно спокойными для меня. Сразу после съезда Республиканской партии в Майами я с трудом добрался до Скалистых гор и попытался на какое-то время забыть о политике — просто лежал голым на веранде под прохладным полуденным солнцем и смотрел на осины, обращавшиеся в золото на холмах вокруг моего дома. Смешивал огромную канистру джина и грейпфрутового сока, глядел на лошадей, тыкающихся носами друг в друга на пастбище через дорогу, по ночам жег толстые журналы в камине. Херби Манн, Джон Прайн и Джесси Колин Янг ревели из динамиков… Время от времени я срывался, чтобы пробежаться до города по проселочной дороге над рекой, играл в волейбол в спортзале центра здоровья, потом шел к галерее Бентона, чтобы выяснить, что натворили местные жадные говнюки, пока меня не было, смотрел вечерние телевизионные новости и проклинал Макговерна за то, что тот пробил очередную дыру в собственной лодке, а затем останавливался по пути из города домой у Джерома, чтобы выпить полуночного пива с Солхеймом.

Через две недели такой мирной жизни последним, о чем мне хотелось думать, был мрачный, нависающий надо мной призрак еще двух бешеных месяцев предвыборной кампании. Тем более что это означало возвращение сюда, в Вашингтон, чтобы начать закладывать фундамент долгой и мучительной работы по аутопсии кампании Макговерна. Что пошло не так? Почему это не удалось? Кто виноват? И, наконец, что дальше?

Это был один план. Другой заключался в том, чтобы каким-то образом просочиться сквозь игольное ушко службы безопасности Белого дома и выйти на тропу избирательной кампании с Ричардом Никсоном, дабы посмотреть, как он кружится в своем вальсе, лишь бы уловить ход его мыслей, последить за его движениями, за глазами. За этим стоит понаблюдать: не просто еще четыре года Никсона, а последние четыре года Никсона в политике, когда в первый раз в жизни можно не сдерживаться и нет никакой необходимости беспокоиться о том, кто может или не может проголосовать за него в следующий раз.

Если он выиграет в ноябре, то, наконец, будет волен делать все, что захочет… Или, может быть, «захочет» — это пока слишком сильное слово. Оно вызывает в воображении образы Папы Дока, Батисты, Сомосы: тюрьмы, полные не понимающих, что происходит, «политических заключенных», и постоянный страх того, что в четыре утра вашу дверь неожиданно вышибут ударами кованых сапог.

Нет смысла обманывать себя насчет того, что Ричард Никсон действительно хочет для Америки. Когда он стоит у окна Белого дома и смотрит на антивоенную демонстрацию, он не видит «инакомыслящих», он видит преступников. Опасных паразитов, готовящихся ударить в сердце Великую американскую систему, которая поставила его туда, где он находится сейчас.

Особой разницы между демократами и республиканцами нет. Я пришел к этому выводу самостоятельно — с изрядной злобой, насколько я помню — по итогам последних десяти месяцев… Но только слепой выродок или имбецил не может уловить разницу между Макговерном и Ричардом Никсоном. Конечно, они оба белые люди и оба политики, но на этом сходство заканчивается, а разница настолько значительна, что любой, кто замечает ее, заслуживает всего того, что с ним произойдет, если Никсон будет переизбран из-за апатии, глупости и лени потенциальных избирателей Макговерна.

Трагедия этой кампании заключается в том, что Макговерн и руководители его штаба не сумели по-настоящему разъяснить, что стоит на кону 7 ноября. Перед нами не просто еще одна тусклая переигровка кампании Никсона против Хамфри 1968 года или Линдона Джонсона против Голдуотера в 1964-м. То были бесполезные заходы. Я проголосовал за Дика Грегори в 1968-м и «против всех» в 1964-м… Но предстоящие выборы отличаются от тех, и так как Макговерн трагически не умеет находить слова, которые помогли бы людям понять, что он отстаивает, то я сэкономлю много времени — и дам передохнуть своей усталой голове, приведя характеристику, данную Ричарду Никсону Бобби Кеннеди, когда тот выступал в Университете Вандербильта весной 1968 года, незадолго до своей гибели.

«Ричард Никсон, — сказал он, — представляет собой темную сторону американского духа».

Я не помню, что еще он сказал в тот день. Думаю, я мог бы найти это в архиве New York Times, но к чему беспокоиться? В одной этой строчке сказано все, что нужно.

Любой, кто сомневается в этом, должен пойти и увидеть шоу президента в следующий раз, когда тот прибудет в местный аэропорт. Посмотреть на большой серебристо-синий, сделанный на заказ лайнер, с ревом приближающийся по взлетно-посадочной полосе и подруливающий к небольшой, но очень дисциплинированной толпе молодежных фанатов Никсона, распевающих песенку «Никсон сейчас» и размахивающих свежеотпечатанными красно-бело-синими плакатами «Переизбрать президента», а затем делающих отработанную паузу, прежде чем напугать все телевизионные команды на взлетной полосе стильным скандированием «Еще четыре года!».

Посмотреть, как президент выходит из чрева самолета, держась за руки со стареющей куклой Барби, как он называет свою жену, и ковыляет вниз по подогнанному ВИП-трапу, в то время как парадный оркестр 105-й дивизии Армии США все больше заводит толпу исполнением биг-бита «Боже, храни фриков».

Посмотреть, как генералы толпой вываливают из самолета следом за президентом. Бросить долгий взгляд на ухмыляющихся «местных сановников», которые сгрудились у трапа, сопровождаемые вооруженными охранниками, чтобы поприветствовать его. Посмотреть на пресс-корпус Белого дома, держащийся в стороне на расстоянии около 200 м, загнанный в маленький загончик за тяжелыми канатами, растянутыми вокруг раскрашенных масляной краской красно-бело-синих барабанов. Почему они улыбаются?

Я отправился на предвыборную кампанию Ричарда Никсона на прошлой неделе… Да, после семи дней дикого противостояния с пресс-службой Белого дома эти ублюдки наконец уступили и позволили мне присоединиться на несколько дней к президентскому корпусу прессы.

Сбылось, вашу мать! Подтверждение! Когда волшебные слова наконец молнией пронеслись по телефонному проводу от Белого дома до моего номера на верхнем этаже вашингтонского «Хилтона», мозг у меня размягчился от радости. «Мы отправляемся с авиабазы военно-воздушных сил Эндрюс, — сказал жесткий баритон заместителя пресс-секретаря Джеральда Уоррена. — У меня нет пока окончательного расписания, но, если вы позвоните мне до полудня завтрашнего дня, я скажу вам точно, когда вам надо быть там с вещами».

Действительно. Мои вещи. Без сомнения, они будут тщательно осмотрены до посадки с помощью чрезвычайно сложного электронного оборудования и пронизывающего суперострого взгляда агентов Секретной службы. Если ты путешествуешь на президентском самолете для прессы, парень, ты играешь по нашим правилам.

Конечно. Я был готов к этому — к тотальному осмотру кожных покровов в случае необходимости и, возможно, даже к проверке на детекторе лжи: посещают ли вас мысли, связанные с насилием в отношении президента?

С насилием? Конечно, нет. Мы старые футбольные приятели.

Футбольные приятели?

Верно. Ричард и я возвращаемся назад. Я был с ним очень давно, в снегах Нью-Гэмпшира. Все было иначе тогда, приятель. А где ты был зимой 1968-го?

Я был готов ко всей этой ерунде вроде стандартной проверки Секретной службы. Единственное, что беспокоило меня, — возможно, кое-кто из мальчиков СС видел последний номер Rolling Stone, который на этой неделе поступил во все газетные киоски Вашингтона. Наряду с моим спокойным и хорошо аргументированным анализом последнего съезда Великой старой партии в Майами он содержал карикатуры на Ричарда Никсона, одни из самых злобных и исполненных ненависти среди когда-либо попадавших на страницы печатных изданий.

Этот сумасшедший ублюдок Стэдман! Почему так все время случается, что из-за ваших друзей вас должны пришпилить к стене, как бабочку? Что вы скажете, если вы идете на другой конец города в Белый дом, чтобы попросить пропуск для прессы ради освещения предвыборной кампании Никсона как редактор отдела политики Rolling Stone, и первое, что видите за дверью пресс-службы, — это одно из бессовестно непристойных изображений Никсона и Эгню, прикрепленное к доске объявлений с большим красным кружком, обведенным вокруг имени Ральфа?

«Ну… М-м-м… Да-а. Хо-хо. Меня зовут… ах да… Томпсон из Rolling Stone, и я здесь, чтобы забрать мой пропуск и сопровождать президента Никсона на “борту номер один” весь следующий месяц».

Холодный взгляд человека на ресепшене. Никаких рукопожатий.

«Ну… Хо-хо, да… Я не мог не заметить, что вы любовались работой моего друга Ральфа Стэдмана. Хо-хо, у него, разумеется, есть способности, да? Конечно, есть. Добрый старина Ральф». Грустная улыбка и пожатие плечами. «Сумасшедший, как лунатик, конечно. Последняя стадия сифилиса мозга». Продолжай улыбаться, еще раз пожми плечами. «Господи, что тут поделаешь, а? Эти чертовы порочные англичане готовы ради денег на все что угодно. Ему хорошо платят за эти похабные рисунки. Мои протесты были полностью проигнорированы. Это чертов позор, как я выражаюсь. Куда, черт возьми, катится мир, если проклятому британцу сходят с рук такие вещи?»

Никсон никогда не скрывал своего отношения к прессе. Для него она все та же банда «предвзятых ублюдков» и «циничных сукиных детей», как он обозвал ее за кулисами в день выборов в Калифорнии десять лет назад, когда сделал свое теперь уже легендарное заявление о признании поражения после проигрыша губернаторской гонки 1962 года Пэту Брауну. Его помощники пытались удержать его, но Никсону не было до них дела. Дрожа от ярости, он вышел перед политическими журналистами, переполнявшими танцзал отеля, и прорычал: «Это моя последняя пресс-конференция! Вам не придется больше пинать Ричарда Никсона!»

Свое обещание он не выполнил, но гнев, заставивший его произнести эти слова, по-прежнему горит в его груди. Он редко проводит пресс-конференции и почти не поддерживает личных контактов с представителями прессы, которые с ним работают. В Белом доме и в дороге он «общается» с пресс-корпусом через свой рупор — пресс-секретаря Рона Циглера, высокомерного 33-летнего парня, который прошел школу мастерства, вкалывая пиарщиком для Диснейленда, и обращается с журналистским корпусом Белого дома как с бандой проблемных пьяниц, которых терпят только до тех пор, пока они держат свои грязные лапы подальше от босса.

Несколько репортеров, которые переключились с кампании Макговерна на кампанию Никсона в этой последней поездке в Калифорнию, были поражены разницей между ними. Поездка с Макговерном отличается от поездки с Никсоном, как гастрольный тур с «Грейтфул Дэд» от вояжа с Папой Римским.

Мой первый опыт участия в этом действе состоялся после прибытия Никсона в Окленд. После нервных обжиманий с некоторыми из нескольких сот прекрасно натасканных молодых «сторонников», которые сгрудились вокруг, чтобы поприветствовать его перед телекамерами, Никсона спешно сопроводили в огромный черный пуленепробиваемый «кадиллак» для краткого появления на одной из новых станций городского общественного транспорта в Бэй Эреа. Три больших автобуса с прессой отправили по другой дороге, и, когда мы прибыли на станцию «Барт», нас спустили на грузовом лифте в узкий коридор за стеклянными стенами диспетчерской.

Через несколько секунд Никсон вышел из соседнего тоннеля метро, быстро помахал толпе и был препровожден в диспетчерскую с дюжиной местных республиканских должностных лиц. Два сертифицированных безобидных фотографа были допущены внутрь, чтобы запечатлеть рукопожатие президента, ведущего светскую беседу с инженерами. Его содержательные замечания были переданы представителям прессы, толпящимся в коридоре, с помощью громкоговорителей.

Понаблюдав за всем этим, я обратился к Бобу Грину, молодому репортеру Chicago Sun-Times, который только что покинул кампанию Макговерна.

— Господи, — воскликнул я. — Это всегда так происходит?

Он рассмеялся:

— Черт, это еще неплохо! Мы, по крайней мере, видим его. Вчера в Нью-Йорке я сопровождал его в течение 12 часов и ни разу не увидел вживую — только на экране телевизора, когда он выступал с речью. Они заперли нас в отдельной комнате с динамиками и телемониторами.

* * *

Наша следующая остановка была на другой стороне залива, в Сан-Франциско, где у Никсона было запланировано обращение к нескольким сотням «Молодых республиканцев» на обеде по 500 долларов за блюдо в бальном зале (принадлежащем ITT) «Шератон-Пэлас». Тысячи антивоенных демонстрантов слонялись по улицам снаружи, держась на безопасном расстоянии от сотен полицейских, сжимавших в руках ружья 12-го калибра.

«Высказывания» Никсона были переданы в пресс-центр, где сливки американской журналистики сидели рядами за несколькими длинными, покрытыми белыми скатертями праздничными столами и ели ростбиф, следя за происходящим с помощью двух больших коричневых динамиков, повешенных на стену.

Я пошел через улицу в таверну «Шилдс Хаус», где встретил 30-летнего торгового моряка, одетого в твидовый спортивный пиджак и галстук, который сказал, что он и трое его друзей только что «сбежали с этого проклятого фальшивого представления».

— С митинга Никсона? — спросил я.

Он кивнул.

— Черт, они попытались заставить нас репетировать «Ура»! Они загнали нас всех в большую комнату и велели сверить часы, чтобы мы все начали петь эту чертову песню «Никсон сейчас» ровно в 13:17, когда его автомобиль подъедет к дверям.

Я улыбнулся и заказал «Туборг».

— Почему бы и нет? Вы не умеете петь? И вы хотите сказать, что просто забили на этот обед за 500 долларов и даже не остались, чтобы съесть его?

Он отмахнулся.

— Черт, вы шутите? Я что, выгляжу как один из тех молодых республиканских говнюков? Вы думаете, что я заплатил бы 500 долларов, чтобы пообедать с Никсоном?

Я пожал плечами.

— Да нет же! — воскликнул он. — Какой-то парень там, в Морском зале, просто подошел и спросил, не хотим ли мы пойти на обед по 500 долларов за блюдо бесплатно. Мы сказали: «Конечно», — и он дал нам билеты, но ничего не сказал о том, чтобы аплодировать и петь песни. — Он покачал головой. — Черт, нет, только не я. Когда они начали эту фигню, я просто вышел.

— А ваши друзья остались? — спросил я.

Он пожал плечами.

— Думаю, да. Они уже здорово набрались.

— Здорово набрались? — переспросил я. — Сторонники Никсона?

Он посмотрел на меня.

— Никсона? Вы с ума сошли?

Я начал спрашивать его о Макговерне, но тут прибыл мой адвокат, и мы надолго погрузились в обсуждение деловых вопросов, а потом я посмотрел в окно и увидел, что автобусы для прессы начинают заполняться. Тогда мы тоже вышли наружу и присоединились к кортежу Никсона, возвращавшемуся в аэропорт Окленда, где нас всех уже ждал самолет для прессы, чтобы доставить в Лос-Анджелес.

Никсон, как всегда, находился в частном отсеке на «борту номер один». Пять или шесть «ручных» журналистов отправились вместе с ним. Или, по крайней мере, они отправились на том же самолете. Крошечный отсек для прессы в самом дальнем конце, и никто не может покинуть его во время полета без специального разрешения Рона Циглера, который принимает запросы на короткие интервью с Никсоном и, как правило, оставляет их без внимания.

Когда мы добрались до Лос-Анджелеса, я спросил одного такого «ручного» парня из United Press International, есть ли для журналиста какие-то преимущества в путешествии на «борту номер один» вместо самолета для прессы.

— Никаких, — ответил он. — Мы никогда не покидаем отсек: просто сидим там и играем в карты. Они могут там, впереди, хоть голыми бегать — мы все равно не узнаем. Мы даже не входим и не выходим из самолета через ту же дверь, что и Никсон. Наша дверь находится в самом хвосте.

— И у вас никогда не бывает возможности поговорить с ним? — спросил я. — Вы даже никогда не видели его?

Он покачал головой.

— Обычно нет. — Он сделал паузу. — Нет, время от времени он просит кого-то зайти к нему в отсек на несколько минут, но это почти всегда бывает, потому что ему что-то надо, а не нам. Ну, типа, если он пишет речь о будущем свиноводства или еще чем-то таком, то может спросить Рона, не был ли кто-то из ребят в отсеке для журналистов раньше свиноводом…

Я грустно покачал головой.

— Звучит печально.

Он пожал плечами.

— Ну, все не так уж плохо. Не хуже, чем лететь на самолете для прессы.

Наверное, так и есть. Весь журналистский корпус Белого дома живет в страхе, опасаясь каким-то образом перейти дорогу Циглеру. Он — единственная нить, связывающая их с самим боссом, деятельность которого они должны освещать, и поскольку они никак не могут добраться до Никсона, то им надо как-то ладить с Роном. Иногда кто-то срывается и начинает орать на него, но это сопряжено с серьезными рисками. Невозможно жить в ритме Белого дома, если Циглер не будет с вами разговаривать, а именно это и может случиться, если вы его к этому подтолкнете.

Даже высокопоставленные типы с репутацией пчелиной матки, такие как корреспондент Associated Press Уолтер Мирс и Боб Семпл из New York Times, нервничают в присутствии Циглера. Сотрудничество с Белым домом — едва ли не самая престижная работа в американской журналистике, но Циглеру удалось сделать ее настолько неприятной и унизительной, что только самые честолюбивые представители прессы готовы терпеть такое к себе отношение.

Горстка журналистов, работавших прежде с Макговерном, а теперь путешествующих с Никсоном по Калифорнии, торчала в углу пресс-центра лос-анджелесского отеля «Сенчури Плаза» и обсуждала происходящее: «Господи, это просто невероятно! Эти ребята из Белого дома ведут себя, как больные овцы… Боже, Макговерн бы смеялся всю ночь, если бы увидел, как Мирс и Семпл, повизгивая от радости, целуют Рона Циглера в задницу».

Исключительно для отчета ниже приведен репортаж журналистов из президентского пула о перелете Никсона из Нью-Йорка в Калифорнию. Вопреки распространенному мнению пресса не ездит бесплатно. Места на зафрахтованных самолетах считаются первым классом плюс одна треть, поэтому затраты на отправку 200 журналистов, которые летят туда по этой стоимости, неся расходы в том числе на передачу материалов, составляют приблизительно по штуке баксов с носа.

Объединенный репортаж: из Уолдорфа в аэропорт Окленда, 27 сентября

Кортеж выехал из Уолдорфа в 9:28. Толпы людей высыпали на 50-ю улицу и Лексингтон-авеню, чтобы помахать президенту. Народ заполнил тротуары. На магистрали ФДР[119] группы рабочих приветствовали президента, который на скорости пронесся мимо.

Вертолеты поднялись с площадки на Уолл-стрит, в последний раз обогнули статую Свободы и направились в Ньюарк. Прибытие было запланировано на 9:50.

На «борту номер один» было тихо, пока пресс-секретарь Циглер не появился с заявлениями, которые уже были распространены на борту самолета для прессы. Затем Джон Эрлихман сообщил некоторую дополнительную информацию о финансировании БАРТ[120]. При общей стоимости 1,4 млрд долларов 219 млн долларов выделяется правительством. Из нового гранта в размере 38 млн долларов 26,6 млн пойдут на работы по Маркет-стрит. Остальное будет потрачено на различные нужды, такие как разработка подвагонной системы противопожарной защиты, установка автоматической системы оплаты проезда, строительство складов и закупка оборудования для мойки подвижного состава.

Мистер Эрлихман также сообщил, что Кларк Макгрегор призвал оппозицию «отказаться» от демонстраций, намечающихся, как говорят, в Сан-Франциско. Информация о предстоящих демонстрациях «подтверждается данными, которые получили правоохранительные органы», и, по его словам, «эти демонстрации являются политическими, а не антивоенными». Отвечая на вопрос, можно ли проводить подобное разграничение, Эрлихман дал понять, что правоохранительные органы знают, что происходит. Он не уточнил информацию. Он добавил, что «кортеж, кажется, является главной мишенью».

Генри Хаббард, Newsweek

Джек Гермонд, Manchester Union-Leader[121]

Самое худшее сейчас — это выглядеть как политик. Для политиков это неважный год.

Фрэнк Манкевич, апрель 1972 года

Макговерн был популярнее, когда выступал как антиполитик.

Джордж Гэллап, сентябрь 1972 года

Вы знаете, я наконец понял, почему Макговерну в конечном итоге надерут в этом году задницу: у него нет достаточного количества людей, представляющих какой-то класс, которые выступали бы за него. На самом деле я начинаю думать, что Джордж Макговерн вообще не имеет поддержки какого-либо класса.

Джек Гермонд, корреспондент, октябрь 1972 года

Редко общественное восприятие крупного политического деятеля так быстро меняется. Проблема Джорджа Макговерна не в том, что многие считают его опасным радикалом и непатриотичным американцем. Его беда в том, как люди относятся к нему лично. Многие, кого он привлек в начале этого года своей новизной и щедро раздаваемыми обещаниями, теперь испытывают явное разочарование.

Хейнс Джонсон, Washington Post, октябрь 1972 года

В эти дни в мрачном здании штаб-квартиры Макговерна на вашингтонской Кей-стрит, 1910, царило шизофреническое настроение: готовность принять бой сменялась отчаянием, и все это перемежалось краткосрочными вспышками убежденности в том, что Джордж еще может выиграть.

В конце концов, молодые сотрудники Макговерна пока ни разу не проигрывали выборы, если они с самого начала были уверены в победе, — и они, безусловно, ожидали, что победят и теперь. Они привыкли к тому, что в опросах общественного мнения всегда находятся далеко позади. Макговерн почти все время был аутсайдером, и, за исключением Калифорнии, как правило, в последний момент преодолевал этот разрыв.

Даже на предварительных выборах, которые он проиграл, — в Нью-Гэмпшире, Огайо и Пенсильвании — ему удавалось добиться достаточно хороших результатов, чтобы смутить социологов, унизить политиков и поднять боевой дух своего штаба.

* * *

Но сейчас эта безграничная, слепая вера начинает улетучиваться. Сказывается проклятие Иглтона. Даже такой гений, как Фрэнк Манкевич, не может толком объяснить, почему в последнее время от Восточного до Западного побережья над Макговерном глумятся как над «просто еще одним политиком». Манкевич по-прежнему является движущей силой этой хромающей на обе ноги кампании. Он был ее «мозгом» с самого начала, и пока это работало, все было прекрасно, но, похоже, теперь работать перестало, и трудно не думать, что Фрэнк ответственен за все, что происходит сейчас, как был ответственен и полгода назад, когда Макговерн появился из ниоткуда, прокатив по Нью-Гэмпширу, как снежный человек в трипе под спидом.

Если в ноябре Джордж проиграет, это произойдет ни из-за Ричарда Никсона. Вина будет лежать на его «мозговом тресте», на тех, кто убедил Джорджа в том, что вся эта фигня о «новой политике» прекрасна для предварительных выборов, но никогда не сработает против Никсона, так что после Майами ему придется отказаться от своей первоначальной политической поддержки и быстренько перейти к консолидации с теми, кого он только что побил: с блоком Мини / Дейли / Хамфри / Маски — остатками некогда могущественной демократической «Коалиции Рузвельта».

Макговерн согласился. Он отправился в Техас и поддержал Линдона Джонсона; он пересмотрел свою экономическую программу, чтобы сделать ее более приемлемой для Уолл-стрит; он отправился в Чикаго и поддержал весь список кандидатов Дейли / демократов, в том числе прокурора штата Эда Ханрахана, который до сих пор находится под следствием по обвинениям, выдвинутым в связи с его ролью в полицейской облаве на местную штаб-квартиру «Черных пантер» три года назад, в результате чего произошло убийство Фреда Хэмптона.

В стремительно пролетевшие недели с марта по июль атмосфера в тесной штаб-квартире Макговерна на Капитолийском холме была настолько напряженной, что от одного вида людей, которые работали там, начинало корежить.

Помещение, которое занимала штаб-квартира, было ненамного больше, чем находившийся в пяти кварталах от нее личный командный пункт Макговерна в офисном здании сената, — размером где-то с олимпийский бассейн. В одном конце здания был продуктовый магазин, в другом — винный, перед входом — затененный деревьями тротуар. В последний раз я был там за две недели до предварительных выборов в Калифорнии. Я заехал на моем синем «вольво» на тротуар и остановился прямо перед дверью. Краус пошел внутрь, чтобы найти Манкевича, а я решил взять «Баллантайна».

— Это в кредит? — спросил продавец.

— Именно так, — сказал я. — Запишите на Джорджа Макговерна.

Он кивнул и начал выписывать счет.

— Эй, погодите! — воскликнул я. — Я пошутил. Вот наличные.

Он пожал плечами и принял три купюры…

Когда я дошел до офиса Фрэнка и рассказал ему, что произошло, он не удивился.

— Да, нам дают в кредит, — сказал он, — и даже там, где мы и не просили об этом.

* * *

Это было в мае, когда волна популярности Макговерна нарастала. Но теперь все по-другому, и получить кредит уже не так просто. Новая штаб-квартира на Кей-стрит — это восьмиэтажная могила, которую когда-то занимал джаггернаут «Маски в президенты». Большой Эд отказался от нее, когда выпал из гонки, и после этого она около месяца пустовала, но, когда Макговерн разбил Хамфри в Калифорнии и стал очевидным выдвиженцем, его советники решили, что настала пора заполучить новый, более просторный штаб.

Выбор сразу пал на здание Маски — хотя бы потому, что оно сдавалось дешево и уже было оборудовано фантастическим лабиринтом телефонных линий, необходимых для штаб-квартиры президентской кампании. «Человек из штата Мэн» и его армия высокопоставленных покровителей уже позаботились об этом.

Не все в штате Макговерна с энтузиазмом восприняли идею сменить штаб-квартиру. Это решение было принято в Калифорнии за несколько дней до предварительных выборов, и я помню, как спорил по этому поводу с Гэри Хартом. Он настаивал на том, что это необходимо, потому что им нужно больше места… Даже с позиций сегодняшнего дня мои доводы в пользу сохранения первоначального штаба выглядят иррациональными. Я сказал, что это вопрос кармы, духовной преемственности. Кроме того, я провел какое-то время в штаб-квартире Маски в вечер предварительных выборов в Нью-Гэмпшире, когда атмосфера этого места здорово напоминала камеру смертников в Синг-Синге. Так что мои воспоминания об этом здании приятными не назовешь, но мои доводы, как им показалось, носили налет мистицизма. А Гэри рассуждал с точки зрения жесткой адвокатской логики и политического прагматизма.

Таким образом, штаб-квартира Макговерна после Майами переместилась из офиса между винным и продуктовым магазином на Капитолийском холме в «могилу» Маски на Кей-стрит, в фешенебельный район. Их радовало то, что это самый центр и по соседству есть большая парковка. Кроме того, в здании было два лифта и 16 санузлов.

В первом штабе был только один санузел с картонной стрелкой на двери, которая перемещалась в три разных положения: мужчины, женщины и свободно.

Также там был холодильник — маленький, но в нем всегда находилось несколько банок пива даже для зашедших журналистов. Никто не отвечал за пополнение запасов, но никто и не выпивал последнее пиво, не купив еще… (Или, может быть, все это с самого начала было заманухой. Может быть, у них была огромная заначка за черным ходом, но они держали в холодильнике только две или три банки, так что любой, кто выпивал одну, чувствовал себя обязанным в следующий раз принести шесть… Но я сомневаюсь в этом: даже такой хитрый арабский ублюдок, как Рик Стернз, не додумался бы до такого.)

Но какого черта? Все это теперь в прошлом. После недельного обследования здания новой штаб-квартиры Макговерна единственным холодильником, который я обнаружил, оказался тот, что стоял в офисе финансового директора Генри Киммельмана на шестом этаже. На прошлой неделе я заходил туда с Пэтом Кэдделлом, чтобы посмотреть телевизионный выпуск новостей Кронкайта и Чанселлора. (Они идут каждый день в 18:30, и все в здании на час замирает, потому что сотрудники собираются у телевизоров посмотреть «ежедневный облом», как некоторые это называют.) И только у Киммельмана есть общедоступный цветной телевизор, так что во время часа новостей его кабинет, как правило, бывал переполнен.

Но, к сожалению, потом телевизор накрылся. Одна из трубок перегорела, поэтому все на экране приобрело фиолетовый оттенок. Когда показывают Макговерна, произносящего речь, которую кто-то из присутствующих написал несколько часов назад, его лицо по ящику в кабинете Киммельмана выглядит так, будто он говорит со дна плавательного бассейна, наполненного дешевой фиолетовой краской.

Это не слишком приятное зрелище, и большинство штатных сотрудников предпочитают смотреть новости по черно-белым телевизорам внизу, в политическом отделе…

Что? Мы, кажется, ушли в сторону. Я говорил о своей первой встрече с холодильником в кабинете Генри Киммельмана, когда я искал пиво, но не нашел его. Единственное, что было в холодильнике, — это баночное мартини, по вкусу напоминающее тормозную жидкость.

Одно только баночное мартини. Никакого пива. Фиолетовый телевизор с плоским экраном. Оба лифта застряли в подвале; 15 пустующих санузлов. Парковка на стоянке по соседству за 75 центов в час. Хаос и безумие у телефонного коммутатора. Страх в задних комнатах, неразбериха в передних, и жуткий вакуум на верхнем — восьмом — этаже, где, как предполагалось, Ларри О’Брайен должен был окончательно организовать все мероприятие… Что он делает там? Никто не знает. Они никогда не видели его.

«Ларри много путешествует, — сказал мне один из спичрайтеров. — Он же номер один, вы же знаете, а когда вы номер один, то не должны так уж сильно напрягаться, ведь так?»

Кампания Макговерна, похоже, летит ко всем чертям. Кажется, что еще можно победить, выскочив из засады, но это, скорее, на бумаге и при благоприятном стечении обстоятельств. А реальное положение дел этому не способствует. Сплоченная кампания с четкой дисциплиной на всех уровнях, такая как в месяцы, предшествовавшие предварительным выборам в Висконсине, могла бы добиться преодоления разрыва в 20 пунктов, на которые Макговерн отстал от Никсона.

Как обычно, Никсон достиг пика слишком рано, и теперь его усилия блокируются тем, что называется сдерживающим действием. В гонке ноздря в ноздрю это могло бы иметь фатальные последствия, но — даже по оценкам Пэта Кэдделла, сторонника Макговерна, — Никсон может потерять эти 20 процентов отрыва в течение ближайших шести недель и все равно выиграть. (Оценка Кэдделла в целом совпадает с результатами самых последних опросов Гэллапа, проведенных десять дней назад, согласно которым Никсон может утратить все 30 процентов и все-таки выиграть.)

По моим собственным грубым прикидкам, вплоть до 7 ноября Макговерн будет неуклонно сокращать разрыв, но этого окажется недостаточно. Если бы я должен был сдавать книгу прямо сейчас, я бы попытался поставить на Макговерна с семью или восьмью пунктами отставания, но, вероятно, остановлюсь все-таки на пяти-шести. Другими словами, в данный момент я считаю, что Макговерн проиграет всеобщее голосование с отставанием 5,5 процента и, вероятно, финиширует еще хуже по результатам коллегии выборщиков[122].

Трагедия в том, что утром в четверг 13 июля, когда солнце взошло над Майами-Бич, Макговерн, похоже, уверился, что застолбил за собой Белый дом. И с тех пор он совершает один за другим невероятные промахи — Иглтон, Сэлинджер, О’Брайен и т. д., — что, естественно, навело значительную часть электората, в том числе не меньше половины его ярых сторонников, на мысль о том, что кандидат — просто мутный придурок. Его поведение после Майами превратило в посмешище все, за что он ратовал во время предварительных выборов.

Возможно, я ошибаюсь, когда говорю так. И по-прежнему возможно — по крайней мере для меня, — что Макговерн и в самом деле победит. В таком случае мне не придется волноваться, что мой почтовый ящик в универсаме Вуди Крик окажется забит приглашениями на обед в Белом доме. Ну и что, черт возьми? Мистер Никсон тоже никогда не приглашал меня, как и Кеннеди, и Линдон Джонсон.

Я выжил в те трудные годы и могу потерпеть еще четыре. У меня есть чувство, что отпущенное мне время заканчивается, и мне есть о чем подумать, кроме как о лежащих в моем почтовом ящике приглашениях отобедать в людской.

Пусть эти коварные гады едят без меня. Они стоят друг друга.

О, господи! Ситуация снова выходит из-под контроля. Солнце взошло, все дело накрылось, и этот злобный ублюдок Манкевич просто выдернул самую важную часть из моей великолепной саги. Мой мозг оцепенел от такого поворота. Проторчав 13 дней в этом дерьмовом номере на верхнем этаже вашингтонского «Хилтона» — лихорадочно печатая, ночь за ночью, заметки о реалиях этой жалкой кампании, — я начинаю задаваться вопросом, что, во имя обдолбанного Иисуса, сподвигло меня приехать сюда. Какое безумие заманило меня обратно в эту вонючую трясину города?

Неужели я превращаюсь в политического джанки? Это ужасно, тем более что я вижу, во что это превращает остальных. После двух недель в Вуди Крик возвращение на самолет для прессы походило на возвращение в палату безнадежных больных. Некоторые из лучших представителей корпуса прессы выглядели настолько вымотанными, что было больно даже видеть их, не говоря уж о том, чтобы стоять рядом и вести светскую беседу.

Многие, похоже, пребывают в терминальной стадии вспучивания кампании — ужасного заболевания, которое, как говорят, связано с нарушением функции надпочечников. Оно начинает развиваться в течение 24 часов с того момента, когда жертва впервые понимает, что кампания по существу бессмысленна. Весь запас адреналина в организме всасывается в кишечник, и ничто, что какой-либо из кандидатов говорит или делает, уже не способно исправить положение… Без адреналина плоть начинает набухать; глаза наполняются кровью и становятся меньше, щеки надуваются, брюхо увеличивается… Мозг заполняется продуктами переработки, сухой язык жестко трется о зубы, и органы восприятия начинают отмирать, как волосы, попавшие в огонь.

Я хотел бы думать — или, по крайней мере, утверждать, что думаю, лишь бы не смотреть правде в глаза, — что именно угроза вспучивания кампании вызывает ту адскую тоску, что захлестывает меня всякий раз, когда я пытаюсь написать что-то серьезное о выборах президента.

Но, скорее всего, дело не в этом. Реальная причина, я подозреваю, заключается в другом: мне невыносима сама мысль о том, что Ричард Никсон почти наверняка будет переизбран еще на четыре года на пост президента Соединенных Штатов. Если текущие опросы надежны — и даже если нет, ведь величина отрыва делает сами по себе цифры неважными, — Никсон будет вновь избран огромным большинством американцев, которые считают, что он не только более честен и надежен, чем Джордж Макговерн, но и, скорее всего, прекратит войну во Вьетнаме.

Опросы также показывают, что Никсон получит большую часть голосов молодых избирателей. И что он может заполучить все 50 штатов.

Ну… возможно, и так. 1972-й может стать годом, когда мы, наконец, встретимся лицом к лицу с самими собой. Мы просто ляжем на спину, подняв лапки, и скажем сами себе, что на самом деле мы — нация 220 млн торговцев подержанными автомобилями и на все свои деньги нам надо накупить оружия и уже не испытывать ни малейших угрызений совести по поводу того, что мы убиваем любого в мире, кто пытается заставить нас чувствовать себя некомфортно.

Трагедия заключается в том, что Джордж Макговерн, несмотря на все его ошибки и неопределенные разговоры о «новой политике» и «честности в правительстве», является одним из немногих людей в этом столетии, которые баллотируются на пост президента Соединенных Штатов, действительно понимая, каким фантастическим монументом всему лучшему, что есть в человечестве, могла бы стать эта страна, если бы мы уберегли ее от рук жадных мелких жуликов наподобие Ричарда Никсона.

Макговерн допустил некоторые глупые ошибки, но что это значит по сравнению с тем, что Ричард Никсон совершает намеренно и каждый день по политическим резонам и в контексте всего того, за что он выступает?

Господи! Чем это закончится? Как низко нужно пасть в этой стране, чтобы стать президентом?

Октябрь

Не спрашивай, по ком звонит колокол…

По независящим от меня обстоятельствам я не стану ничего писать об этом периоде президентской кампании 1972 года. Во вторник 7 ноября я встану с постели и отправлюсь на избирательный участок, чтобы проголосовать за Джорджа Макговерна. После этого поеду обратно домой, запру входную дверь, снова лягу в постель и буду смотреть телевизор. Вероятно, через какое-то время меня охватит беспокойство, и тогда я снова встану и начну писать о гнусном, хладнокровном обломе, к чему на сегодняшний день я не вполне готов. А до тех пор, я думаю, постер Тома Бентона «Переизбери президента» говорит все, что можно сказать на сегодняшний день об этих проклятых выборах. В какой-то другой год у меня мог бы возникнуть соблазн дополнить это изображение черепа несколькими своими гневными высказываниями. Но не в 1972 году. По крайней мере, не в угрюмом онемении этих последних часов, оставшихся до того, как все накроется медным тазом, потому что на этом этапе кампании слова уже не важны. Все главное давным-давно сказано, и все правильные мысли озвучены задолго до Дня труда.

В этом-то и заключается мрачная правда, о которой мы еще не скоро забудем: все варианты были отобраны, и все основные кандидаты, кроме Никсона, публично допрошены с пристрастием экспертами, желавшими точно знать, что они отстаивают по каждому вопросу — от контроля над огнестрельным оружием и абортов до стоимостного тарифа. К середине сентября оба кандидата застолбили свои предвыборные площадки, и если не все могли точно сказать, что конкретно отстаивает каждый кандидат, то уж по крайней мере почти всем собирающимся проголосовать в ноябре стало понятно, что Ричард Никсон и Джордж Макговерн — очень разные люди. Различаются не только их политические взгляды, но и их личные качества, темперамент, руководящие принципы и даже образ жизни…

Два этих человека не похожи друг на друга, как инь и ян, и различие это настолько велико, что трудно найти на арене национальной политики лучшее воплощение дуализма — врожденного раздвоения личности и поляризации инстинктов, — что почти все, кроме американцев, уже давно считают ключом к нашему национальному характеру. Это не то, что подразумевал Ричард Никсон, когда в августе говорил, что президентские выборы 1972 года предложат избирателям «самый недвусмысленный выбор этого века» — но на том уровне, которого он сам никогда не поймет, вероятно, он был прав… И это как раз Никсон представляет темную, продажную и неисправимо склонную к насилию сторону американского характера, которую почти все страны в мире научились бояться и презирать. Наш кукольный президент со своей кукольной женой и коробом кукольных детишек — американский ответ на чудовищного мистера Хайда. Он воплощает ту нехорошую силу, что есть в нас, силу оборотня, человека-волка, этот упертый, хищный стряпчий по черным делам, который в ночи полнолуния превращается в нечто отвратительное, когтистое и покрытое сочащимися кровью бородавками…

Когда в Вашингтоне наступает полночь, слюнявый зверь с красными глазами, человеческими ногами и головой гигантской гиены выбирается из окна своей спальни в южном крыле Белого дома и прыгает с 15-метровой высоты вниз на газон… Делает короткую остановку, чтобы придушить сторожевую чау-чау, а затем уносится прочь в темноту… Рыча от похоти, он вприпрыжку несется в направлении «Уотергейта» по аллеям за Пенсильвания-авеню и отчаянно пытается вспомнить, какой из этих 400 одинаковых балконов принадлежит Марте Митчелл[123]…

Ах, кошмары, ночные кошмары. Но я всего лишь шучу. Президент США никогда не будет действовать таким образом. По крайней мере, не во время футбольного сезона. Но как бы избиратели отреагировали, если бы узнали, что президент Соединенных Штатов заправляет «сложной, масштабной и зловещей операцией Белого дома и организаторов кампании Никсона… с применением саботажа, фальсификации, кражи конфиденциальных документов, наблюдения за кандидатами от Демократической партии и членами их семей, прилагая настойчивые усилия, чтобы заложить основу для возможного шантажа и запугивания»?

Такое описание действий сотрудников Никсона появилось в New York Times в четверг 12 октября. Но ни Никсон, ни кто-либо еще не обеспокоился тем, что это может повлиять на его устойчивое превосходство два к одному над Макговерном во всех национальных опросах. Через четыре дня опрос Times / Янкеловича показал, что Никсон идет впереди с невероятным отрывом в 20 пунктов (57 процентов против 37 с 16 процентами неопределившихся) от человека, которого Бобби Кеннеди называл «самым достойным в сенате».

«Зловещая» — не совсем правильное слово для описания ситуации, когда один из наиболее последовательно непопулярных политиков в американской истории внезапно становится народным героем, а его ближайшие советники почти ежедневно попадаются на тусовках в нацистском стиле, которые могли бы смутить самого Мартина Бормана.

Как долго осталось ждать до того времени, когда «сумасшедшие экстремисты» в Германии или, может быть, Японии, начнут называть нас нацией свиней? Как будет реагировать на это Никсон? «Никаких комментариев»? И что показали бы опросы, если бы он просто вышел и подтвердил это?

Ноябрь

В полночный час… Обкуренный на самолете «Зоопарк»; растоптанный в Су-Фолс… Хаотичный, маниакально-депрессивный рассказ о последних днях обреченной кампании Макговерна… Возвращение в самое сердце Америки в преддверии полного разгрома… Страх и отвращение в «Холидей Инн»…

Уже стемнело, когда мы взлетели с Лонг-Бич. Я стоял в кабине экипажа с косяком в одной руке и стаканом «Джек Дэниелc» в другой, когда мы рванули по взлетно-посадочной полосе и взмыли ввысь… ввысь… ввысь… в холодную черную пустоту неба, поднявшись на пять километров над Южной Калифорнией. Был вечер понедельника. «Это Сан-Диего, там, справа, в стороне», — сказал пилот. Мы повернули налево, направляясь на восток, и я уперся локтем в дверь кабины, чтобы не упасть… Внизу виднелись пляжные города — Ньюпорт, Лагуна, Сан-Клементе — и тонкая белая линия, тянущаяся вдоль побережья, которая была либо 101-й магистралью, либо тихоокеанским прибоем.

— Это, должно быть, линия прибоя, — пробормотал я.

— Нижняя Калифорния, — отозвался человек рядом со мной.

Я не видел, кто это. Там, в кабине, нас собралось пятеро или шестеро плюс три члена экипажа.

— Вот, возьми это, — сказал я, протягивая ему косяк. — Мне надо за что-нибудь держаться.

Я ухватился за спинку сиденья штурмана и стоял так, пока мы продолжали двигаться на восток, поднимаясь все выше. Позади нас в длинном ярко освещенном чреве «Боинга-727» компании United Airlines — или как там они называют эти здоровенные машины с тремя двигателями и задней дверью, из которой выпрыгнул Д. Б. Купер[124] — 50 или 60 пьяных журналистов покачивались в проходе, проливая напитки друг на друга и глядя на экран, где показывали, как две улыбающиеся стюардессы пристегиваются ремнями безопасности в соответствии с правилами.

Знак «Пристегните ремни» все еще горел на табло над каждым сиденьем так же, как и знак «Не курить», но самолет был полон дыма, и почти никто не сидел на своих местах. Обе кухни давно были превращены в бары, снабжающие нас сотнями этих маленьких, на 50 мл, рассчитанных на полет бутылочек виски. Тем утром мы покинули Нью-Йорк, сделали остановку в Филадельфии, и к тому времени, когда добрались до Уичито, обстановка в самолете «Зоопарк» напоминала ипподром «Черчилль-Даунс» в Кентукки в день дерби… А теперь, во время полета обратно из Лос-Анджелеса в Су-Фолс, это все больше и больше начинало выглядеть как закулисье кентуккийского дерби.

Ах, господи… Здесь мы начинаем снова: другой кадр… Врачи говорят, что это неизлечимо. Эти видения совершенно непредсказуемы, как зарницы в Скалистых горах или акулы на берегу Джерси… Они возникают в мозгу как нагромождение наполовину забытых фильмов, которые показывают все одновременно. Вчера я сидел на крыльце в Вуди Крик, читал спортивный раздел Denver Post и прикидывал, какую ставку сделать на игру «Рэмс» — «49-е», потягивая пиво и время от времени поглядывая на заснеженные поля… Как вдруг моя голова отъехала, глаза потускнели, и я почувствовал, что время потекло вспять: и вот я уже стою в баре «Черчилль-Даунс» в день дерби с Ральфом Стэдманом, и мы в довольно хорошем темпе пьем мятный джулеп, наблюдая за сливками общества страны мятлика[125], которые пьянеют на глазах… Это было между заездами, насколько я помню: Ральф набрасывал скетчи, а я делал заметки («15:45. День дерби, стою в баре, только что вернулся из мужского туалета / ужасная сцена / всюду полно кентуккийских полковников, блюющих в писсуары и пускающих слюни с желчью на свои брюки из сирсакера или себе под ноги / напомнить Ральфу понаблюдать за “выдающегося вида” мужчинами в очереди в тотализатор, обутыми в белые сверкающие ботинки со свежими пятнами рвоты на мысках…»).

Верно. Мы стояли там, в баре, чувствуя себя выше этого отталкивающего пьяного окружения… Как вдруг я поднял глаза от своих заметок и увидел на другом конце зала Фрэнка Манкевича и Сонни Баргера, одетых в прикиды Ангелов ада и держащих в руках тяжелые хромированные цепные кнуты… И да, было ясно, что они заметили нас. Баргер смотрел в нашу сторону не мигая, а Манкевич улыбался характерной для него холодной улыбкой ящерицы, и они медленно продвигались сквозь пьяную толпу, чтобы встать между нами и дверьми.

Ральф все еще рисовал, напевая под нос какую-то суровую шотландскую песню, и пребывал в блаженном неведении относительно надвигающейся опасности. Я подтолкнул его.

— Слушай, Ральф, похоже, тебе надо по-быстрому прикончить свою выпивку и по-настоящему быстро снять камеру, болтающуюся у тебя на шее.

— Что?

— Не нервничай, Ральф. Просто сними этот ремень с шеи и будь готов дать деру, как только я швырну этот стакан в зеркало.

Он посмотрел на меня, почувствовав тревогу, но пока не понимая, в чем дело. Через его плечо я видел, как Фрэнк и Сонни идут к нам, медленно продвигаясь вдоль длинной, мокрой от виски дубовой стойки и пытаясь выглядеть непринужденно, поскольку они проталкивались сквозь толпу окосевших южных джентльменов, которые стояли в проходе… Окинув взглядом зал, я увидел и других: Малыша, Зорро, Френчи, Бродягу Терри, Майлза Рубина, Дика Догерти, Фредди Факела… Они обложили нас, и я прикинул, что единственным выходом будет внезапно рвануть через клуб в ложу губернатора, находящуюся прямо у линии финиша и окруженную патрульными штата.

Они отреагируют на орду головорезов, рвущуюся сквозь толпу к ложе губернатора, именно так, как нам надо. Они готовы выбить все дерьмо из каждого, кто выглядит хоть немного странно, а затем произвести массовые аресты… Конечно, пострадает много невинных, и предвариловка тюрьмы округа Джефферсон будет кипеть в эту ночь от десятков обезумевших от пьянства типов голубых кровей, тоже арестованных в этом угаре. Их изобьют дубинками, а затем безо всякой на то причины потащат в автозаки…

Ну и что, черт возьми? Все это ужасно, но все-таки лучше, чем превратиться в этом баре в гамбургеры под ударами цепных кнутов Манкевича и Баргера…

В конце концов, я уже бывал в тюрьме округа Джефферсон и могу сказать, что это не худшее место — по крайней мере до тех пор, пока ваши нервы не расшатаются, а когда это произойдет, будет уже не так важно, в какой тюрьме вы находитесь. И вы будете чувствовать это всеми потрохами в темноте — или возвращаясь в душевую, где вас не видят охранники.

Примечание редактора

В этот момент доктор Томпсон перенес ряд нервных припадков в своем номере в гостинице «Сил Рок Инн». Судя по странному качеству первого варианта его работы и по тому образу жизни, который он ведет, единственный способ, которым эта книга может быть завершена, — это надиктовывание текста. Несмотря на неоднократные предупреждения личного врача доктора Томпсона, мы решили, что по ряду причин — эстетических, исторических и договорных — работу надо завершить во что бы то ни стало.

То, что следует дальше, является расшифровкой разговоров, которые мы вели, пока доктор Томпсон расхаживал по своему номеру — привязанный к пятиметровому микрофонному проводу, — описывая последние дни обреченной кампании Макговерна.

Ред.: Ну, доктор Томпсон, можете ли вы объяснить эти отсылки… Мы только что оставили вас в тюрьме округа Джефферсон с очень мрачным и зловещим замечанием, которого я не понимаю… А я думал, вы находитесь в самолете, возвращаясь в Су-Сити, и что вы стоите…

ХСТ: В Су-Фолс.

Ред.: В Су-Фолс, извините, и что вы на самом деле стоите в кабине экипажа с косяком в одной руке и стаканом «Джек Дэниелс» в другой. Курили ли летчики дурь? Что происходило на этом самолете? И почему он назывался «Зоопарком»?

ХСТ: Ну, я бы предпочел написать об этом, но в данных обстоятельствах постараюсь объяснить. В последние месяцы кампании Макговерна было два самолета. Один из них назывался «Королева Дакоты», хотя на самом деле это была «Королева Дакоты младшая», или «Королева Дакоты вторая». Потому что бомбардировщик Макговерна во время Второй мировой войны был первой «Королевой Дакоты».

Ред.: Бомбардировщик Макговерна во время Второй мировой войны назывался «Королева Дакоты»?

ХСТ: Верно. Он пилотировал бомбардировщик во время Второй мировой войны.

Ред.: Почему бы вам не взять стул? Не могли бы вы перестать ходить?

ХСТ: Мне так гораздо удобнее…

Ред.: Хорошо. Но вам придется говорить в микрофон.

ХСТ: Да… Он назвал свой предвыборный самолет «Королевой Дакоты II», и сначала этого было достаточно — один 727-й, который он зафрахтовал у United Airlines по возмутительно высокому тарифу. Они развели его по полной. Он летал туда-обратно из Вашингтона в Нью-Йорк, хотя мог бы оставаться на одном месте, и они завышали расценки…

Ред.: Говорите, пожалуйста.

ХСТ: Они выставляли неоправданно огромные счета. Я узнал об этом от представителя United Airlines на самолете. Но тем не менее, когда кампания пошла в рост, как грибы накануне Дня труда, на борт «Королевы Дакоты» стало подниматься все больше журналистов, и кампании Макговерна понадобилось два самолета. Один из них был разделен на три отсека: в одном семья Макговерна, во втором он сам и впереди его штаб. Как купе первого класса. А в середине самолета сидели представители серьезных средств массовой информации: New York Times, люди из информационных агентств, Washington Post…

Ред.: New York Times, информационщики… Кто еще?

ХСТ: Люди, которые должны были делать по материалу каждый день…

Ред.: Они были в своего рода привилегированном положении?

ХСТ: Верно. Это были очень серьезные люди.

Ред.: И они сидели в середине самолета?

ХСТ: Да. В задней части был бар и мини-комната для прессы, где было примерно пять пишущих машинок и несколько телефонов: вы могли бы позвонить из самолета в штаб-квартиру в Вашингтоне, да и вообще куда угодно. Но атмосфера на «Королеве Дакоты» была очень… ммм… очень… сдержанной, вот подходящее слово.

Ред.: Атмосфера была сдержанной? За день до выборов?

ХСТ: Только на «Королеве Дакоты»… На самолете «Зоопарк» атмосфера становилась все безумнее и безумнее, в то время как на «Королеве Дакоты» — все сдержаннее и мрачнее. Более извращенные представители прессы предпочитали путешествовать на самолете «Зоопарк». Там обстановка была комфортнее. Например, там было огромное количество кокаина.

Ред.: На самолете «Зоопарк» был кокаин?

ХСТ: Да, и дурь.

Ред.: Марихуана?

ХСТ: О, черт, да… Много марихуаны, хэша, кислоты…

Ред.: Исходило ли это от прессы?

ХСТ: Ну, пресса полностью захватила самолет «Зоопарк».

Ред.: Там не было никаких сотрудников Макговерна?

ХСТ: Некоторые пытались попасть на него, но люди из прессы прикипели к своим местам и отказывались покидать их. Получив место на самолете «Зоопарк», вы вцеплялись в него мертвой хваткой. За места в поездке приходилось торговаться. Я вспоминаю, как однажды, когда я хотел поговорить с Макговерном, я договорился поменяться местами с Джоном Холумом, у которого была подружка на «Зоопарке». Но когда я попытался получить свое место назад — насколько я помню, это было в Уичито, — пришлось пригрозить применением физической силы, чтобы выдворить Холума с моего места и вернуть его на «Королеву Дакоты».

Ред.: А запасы провизии на самолете «Зоопарк» были сделаны самой прессой или персоналом Макговерна?

ХСТ: Ну, вы должны помнить, что каждый представитель прессы, который путешествовал на любом самолете кампании, обслуживался по расценкам первого класса плюс одна треть.

Ред.: Почему? Для чего была еще одна треть?

ХСТ: Ну, по-видимому, за ущерб…

Ред.: Ущерб?

ХСТ: Это был зафрахтованный самолет, и стюардессы были оставлены на милость пассажиров.

Ред.: На милость?

ХСТ: В какой-то момент на самолете «Зоопарк» на пути к Сакраменто пилота, которого звали Пол Принс[126] — его еще прозвали «молодчага Пол» и «пилот-девственник»…

Ред.: «Молодчага Пол», «пилот-девственник»?

ХСТ: Верно. Его выволокли из кабины… И некоторые из сумасшедших представителей прессы, которые сидели впереди — а кокаин находился прямо за кабиной пилота, — схватили его и сорвали с него всю одежду вплоть до нижнего белья.

Ред.: Люди из прессы сорвали одежду с летчика?

ХСТ: Ну, они вроде бы помогали женщине из… Я вспоминаю, что это было за издание… Не Women's Wear Daily, но что-то в этом роде. Она была совершенно пьяна и обкурена. Но самыми страшными злодеями на самолете были телевизионные техники… Они держали его, в то время как дикая женщина раздирала на нем одежду.

Ред.: А кто управлял в это время самолетом?

ХСТ: Ну, второй пилот, я думаю…

Ред.: Второй пилот вел самолет?

ХСТ: На борту был экипаж — три человека.

Ред.: Это был 727-й?

ХСТ: Да, 727-й, кажется, они называют их «Виспер Джетс». Тот самый, с дверью «Д. Б. Купер», ну знаете, такой, которая выпадает из хвоста… И пилот был раздет до нижнего белья. Наконец он вернулся в кабину и приземлился в Сакраменто в нижнем белье с этой обкуренной женщиной, которая все еще преследовала его…

Ред.: Одна из стюардесс?

ХСТ: Нет-нет. Это была женщина из…

Ред.: Кто-то из репортеров.

ХСТ: Я бы не хотел называть ее.

Ред.: Ну, давайте не будем называть никаких имен. Конечно, нет.

ХСТ: Такого рода вещи случались на самолете «Зоопарк» регулярно. Там были все фрики. В проходе были расставлены динамики, и через каждые три метра звучала какая-то музыка… Проигрывались кассеты. Если впереди звучал «Роллинг Стоунз», то в хвосте «Грейтфул Дэд»…

Ред.: Я бы хотел прервать вас сейчас и спросить, каким было преобладающее настроение персонала Макговерна в этот момент, во время полета обратно в Су-Фолс за день до выборов, 6 ноября?

ХСТ: Мы вылетели из Лонг-Бич приблизительно в полдевятого вечера понедельника, 6 ноября, и направились прямо в Су-Фолс. Лонг-Бич стал последним городом, где Макговерн появился на публике, за исключением, вроде бы, Су-Фолса, его родного города, куда мы прибыли в половине второго ночи. И… Вы спрашиваете о настроении… Настроение персонала Макговерна на «Королеве Дакоты» было очень-очень спокойным. Они уже давно знали, что должно произойти. Макговерн признался, что знал об этом, по крайней мере, за неделю.

Ред.: Макговерн признался, что знал об этом за неделю до выборов?

ХСТ: Да. Я говорил с ним в тот же день на пути из Уичито в Лонг-Бич, и я могу сказать… Он раскрепостился настолько, что было ясно: что-то произошло… Он, наконец, впервые был расслаблен. Это произошло вскоре после того, как он сказал одному доставале в… Кажется, это был «Гранд Рэпидс»… «Можете поцеловать меня в задницу!» Он сделал это неожиданно… Подошел очень близко к этому парню и сказал: «У меня есть для вас новость — вы можете поцеловать меня в задницу». Большинство журналистов пропустили это мимо ушей. Он обнял его и прошептал, довольно тихо ему на ухо. Макговерн был уверен, что никто его не слышит. Услышали только двое — сотрудник Секретной службы и еще Сол Колер из газеты Newhouse. И это всплыло. Но к тому времени ему было все равно… Он засмеялся, когда я спросил его об этом на «Королеве Дакоты», и сказал: «Ну, это был один из тех отвратительных типов, которых хочется просто придушить…» Он был настолько раскрепощен, что это даже поражало. Поняв, что должно произойти, он расслабился. Позже он сказал, что знал об этом, по крайней мере, за неделю, а Гэри Харт позже сказал, что он знал за месяц.

Ред.: Гэри Харт позже признался, что знал, что Макговерн проиграет, за месяц до выборов?

ХСТ: Он сказал мне, когда я остановился в Денвере по пути на Суперкубок, что почувствовал это еще в сентябре, но, когда я спросил его, когда он понял точно, он на минуту задумался, а потом ответил: «Ну, я думаю, это было где-то 1 октября…» По опросам Пэта Кэдделла они знали — когда я говорю «они», я имею в виду штаб Макговерна, — какой ущерб нанесла та катастрофа с Иглтоном и что дело было труба начиная с сентября. Пэт сказал, что они провели месяц, просто ломая руки и выдергивая себе волосы, пытаясь решить, как исправить положение дел после Иглтона.

Ред.: Под «катастрофой с Иглтоном» вы имеете в виду то, как действовал в этой ситуации Макговерн?

ХСТ: Да, весь его имидж… Сначала он был индивидуалистом, антиполитиком, а потом вдруг превратился в правильного, прагматичного козла, который говорил, как любой другой политик… Иными словами, он начал говорить, как продавец автомобилей, лицемерить, и в глазах общественности он больше не был ни индивидуалистом, ни антиполитиком… Он был ничем не лучше, чем Хьюберт Хамфри, и это не мое личное мнение, именно так он и воспринимался… Вот хорошее слово. «Восприятие» — это слово, которое стало для кампании-1972 тем, чем слово «харизма» было для кампаний 1960-го, 1964-го и даже 1968-го. «Восприятие» — это новое ключевое слово.

Ред.: Что значит «восприятие»?

ХСТ: Тут имеется в виду разница между тем, кем кандидат является, и тем, как видит его общественность или избиратели.

Ред.: Что определяет разницу между восприятием и реальностью?

ХСТ: Лучший пример того, как восприятие может радикально изменить ход кампании, — это то, как Макговерн был воспринят избирателями Уоллеса на предварительных выборах в Висконсине, будучи почти таким же индивидуалистом и антиполитиком, как и сам Джордж Уоллес. Он победил на южной стороне Милуоки — там, где этого никто не мог ожидать.

Ред.: Это был район синих воротничков?

ХСТ: Не просто синих воротничков, а заводских рабочих — это действительно серьезный рабочий округ.

Ред.: Среди них было много поляков?

ХСТ: Да. Предполагалось, что в Четвертом округе победит Маски, но его кампания к тому времени уже разваливалась, а Хамфри был не тем человеком, который мог бы туда отправиться.

Ред.: Значит, избиратели — синие воротнички, поляки, избиратели в стиле Уоллеса — восприняли Макговерна как такого же индивидуалиста-диссидента, каким был Уоллес?

ХСТ: Да, в тот момент он делал акцент на вопросе налоговой реформы, который позаимствовал у Уоллеса во Флориде.

Ред.: В чем была разница между восприятием и реальностью в деле Иглтона?

ХСТ: Дело Иглтона стало первой серьезной трещиной в имидже Макговерна-антиполитика. Он бросил Иглтона по причинам, о которых до сих пор не хочет говорить. Психическое состояние Иглтона было намного хуже, чем было объявлено на публике. Насколько хуже, трудно сейчас сказать, над этим мне еще предстоит поработать… В любом случае не было никакой надежды на сохранение Иглтона в связке.

Дело Иглтона заслуживает того, чтобы взглянуть на него с точки зрения разницы между восприятием и реальностью. Макговерн был воспринят как бессердечный прагматик, который бросил этого бедного, невротичного, хорошего парня из Миссури, подумав, что люди не будут голосовать за него, потому что решат, будто шоковая терапия как-то повлияла на его умственные способности. В то время как на самом деле… Несмотря на отнекивания персонала Макговерна в последние дни кампании, когда я был одним из пяти или шести журналистов, которые очень активно пытались выяснить побольше об Иглтоне и о его реальном психическом состоянии… Я ведь в конце сентября — начале октября провел дней десять в Сент-Луисе, пытаясь добыть медицинскую карту Иглтона из больницы Барнса или из больницы Реннард в медицинском центре Университета Вашингтона… Так вот, Манкевич отрицал, что знает что-либо, потому что обещал защитить человека, который рассказал ему все с самого начала…

Ред.: Какого человека?

ХСТ: Человека, который позвонил через несколько дней после съезда и сказал… Который оставил в штаб-квартире в Вашингтоне записку: «Здесь то, что вы должны знать о Томе Иглтоне — он опасный псих».

Ред.: Это было еще в июне-июле?

ХСТ: Это было примерно через два дня после съезда в Майами.

Ред.: Аноним позвонил Манкевичу?

ХСТ: И Гэри Харту.

Ред.: И Гэри Харту?!

ХСТ: Они оба получили сообщения примерно в одно и то же время. Это был муж женщины, чье имя… Ну, нет никакого смысла вдаваться в эти подробности — это, вероятно, излишне… Но это был муж женщины, которая была в составе команды анестезиологов, принимавших участие во второй шоковой терапии Иглтона, поэтому она знала об этом.

Ред.: Значит, вы расследовали историю Иглтона, а Манкевич отрицал, будто что-либо знает об этом?

ХСТ: Неоднократно, снова и снова. Я знал, что он лжет, потому что получил все факты от других людей, работавших на Макговерна, имена которых не мог называть. Я не мог цитировать их, потому что обещал, что не скажу, от кого получил эту информацию. Тем не менее примерно через три недели после выборов Хейнс Джонсон из Washington Post написал серию статей о деле Иглтона, и вот как он объясняет реакцию Манкевича, когда тот получил информацию об Иглтоне… Он пишет, что два репортера из Knight раздобыли информацию приблизительно в то же время, что и Гэри, и Фрэнк. То же самое лицо, которое позвонило им, позвонило также Джону Найту в Детройт, и два репортера из детройтской Free Press или представитель вашингтонского бюро газеты Knight вылетели в Су-Фолс с длинной заметкой о ситуации с Иглтоном. Они еще не обнародовали эту историю, но собирались. Они пытались… сначала они пытались быть справедливыми к Макговерну и к тому же хотели использовать информацию, которой располагали, чтобы получить больше, — это нормальная журналистская практика.

Ред.: Какая практика?

ХСТ: Журналистская. Если у вас есть половина истории, но вы не знаете остального, то используете то, что у вас есть, чтобы выведать у кого-то все.

Ред.: Действие рычага.

ХСТ: Вот то, что Манкевич сказал Хейнсу Джонсону после завершения выборов, когда это уже не имело значения. Как говорит Манкевич, им «поступила довольно бессвязная и потому не подлежащая публикации записка, полная слухов и необоснованного материала, но сказанное там было похоже на правду». В записке было рассказано о пьянстве Иглтона и о его госпитализациях и электрошоковой терапии для решения психиатрических проблем. «Но самым ужасным, — сказал Манкевич, — был абзац, в котором приводились цитаты, по-видимому, из истории болезни. Там говорилось, что Тома Иглтона лечили электрошоковой терапией в больнице Барнса в Сент-Луисе от — и дальше шла цитата — “тяжелого маниакально-депрессивного психоза с суицидальными наклонностями”. И это испугало меня».

Таковы были слова Манкевича, и вот как он объяснил, почему лгал всем журналистам, в том числе мне, когда я спрашивал его об этом… Потому что я знал… У меня была эта цитата, полученная от нескольких сотрудников Макговерна, которые хотели обнародовать ее. Они думали, что, если бы люди узнали правду о ситуации с Иглтоном — о том, что его никак нельзя было оставить в связке, — восприятие поведения Макговерна в отношении Иглтона резко изменилось бы. Иглтон был бы уже не обиженным хорошим парнем, а тем, кем он являлся на самом деле, — беспринципным лжецом.

Ред.: Беспринципным лжецом.

ХСТ: С историей очень серьезных психических расстройств, без всяких гарантий того, что они не повторятся. А вот как Манкевич объяснил, почему он не рассказал этого журналистам в то время. Снова Хейнс Джонсон из Washington Post: «Манкевич сказал, что “он яростно набросился” на представителей прессы, воззвал к их патриотизму и обещал, что предоставит им больше новостей. Макговерн и Иглтон должны были пройти медицинское обследование в больнице Уолтера Рида и призвать других кандидатов сделать то же самое и обнародовать результаты. “Когда это произойдет, — продолжал Манкевич, — он постарается либо устроить эксклюзивное интервью с Иглтоном, либо сделать вброс цикла новостей по истории болезни последнего”».

Ред.: Что такое вброс цикла новостей?

ХСТ: Я не знаю. Вот такой язык Манкевич использует на всем протяжении кампании, когда запутывается и начинает толочь воду в ступе.

Ред.: Выходит, разница между восприятием и реальностью заключается в том, что публика решила, будто Макговерн отбрасывает Иглтона в политических целях, в то время как на самом деле того просто никак нельзя было оставлять в предвыборной связке. Он обманул Макговерна, а Манкевич пытался представить ситуацию наиболее выгодным образом, но ему не удалось.

ХСТ: Верно. В этот момент Манкевич боялся делать серьезные заявления для прессы, и это было правильно, я считаю. Посмотрите, что произошло с Джеком Андерсоном, когда он вышел в эфир Mutual Radio Network с историей арестов Иглтона за вождение в нетрезвом виде. Тогда он не смог ничего доказать. Он не сумел заполучить протоколы. Трю Дэвис, который выступал против Иглтона на предварительных выборах Демократической партии на пост сенатора в 1968 году в Миссури, сообщил Андерсону, что протоколы лежат в офисе в Сент-Луисе, и пообещал, что добудет их. Так что Андерсон был уверен в том, что получит протоколы задержаний за вождение в нетрезвом виде или их ксерокопии, как только обнародует эту историю. Рассказав эту историю как на радио, так и в своей колонке, он отчаянно нуждался в протоколах, потому что знал, что информация будет опровергаться. А Трю Дэвис на тот момент был президентом банка, принадлежащего Объединенному союзу шахтеров в Вашингтоне.

Ред.: Союзу Тони Бойла? Друга Хьюберта Хамфри?

ХСТ: Верно. И Дэвис сказал Джеку Андерсону, что, к сожалению, коробка с протоколами исчезла из той комнаты, из какого-то хранилища в Сент-Луисе, и вопреки тому, что обещал раньше, он не может предоставить их. Так Андерсон и остался с этой недоказанной историей, хотя почти все журналисты в Вашингтоне по-прежнему верят, что это правда.

Ред.: Как бы нам вернуться к тому, о чем мы говорили раньше?

ХСТ: Я хотел объяснить вам, почему Манкевич боялся обнародовать или помочь кому-то еще обнародовать правду о психическом состоянии Иглтона. Андерсон тогда очень сильно обжегся и был публично унижен, и так получилось — по причинам, которые он так и не смог объяснить, — что он сделал холостой выстрел в Иглтона, и тот в результате стал выглядеть лучше, чем до атаки Андерсона. Поэтому Манкевич и Гэри Харт вместе с Макговерном — а они были единственными людьми, знавшими подробности о психическом расстройстве Иглтона, — решили, что не могут обнародовать эту историю. Они не могли помочь кому-либо еще выяснить об этом деле больше, чем сам Иглтон того хотел, иначе это выглядело бы, будто сотрудники Макговерна намеренно устраивают утечки ложной информации об Иглтоне, чтобы заставить его выглядеть плохо, а это, в свою очередь, потом обеспечило бы Макговерну положительный имидж.

Ред.: Что-что? Что, в свою очередь, обеспечило бы Макговерну положительный имидж?

ХСТ: Если бы Иглтон самоустранился… Если бы больничные записи были доступны… Смотрите, Иглтон ведь никогда не показывал Макговерну свои медицинские документы. Он продолжал обещать, что сам доставит их в Южную Дакоту.

Ред.: Продолжал ли Макговерн просить его об этом?

ХСТ: О, да. Они продолжали… И они просто поверить не могли, когда он так и не появился с ними в Южной Дакоте.

Ред.: Он обещал, что привезет их?

ХСТ: Он обещал это дней десять, а потом сказал, что психиатры не выдадут их ни в клинике Мейо, ни в больнице Барнса.

Ред.: Почему бы больнице не обнародовать историю болезни пациента?

ХСТ: Ну, каков вопрос, таков ответ.

Ред.: Иными словами, это была неправда. Он просто не захотел привозить записи.

ХСТ: Ну, вы пошли бы к психиатру, который, как вы полагаете, захочет обнародовать ваш диагноз?

Ред.: Нет, но он обещал Макговерну записи и не предоставил их. Он мог бы привезти их.

ХСТ: Да, мог бы.

Ред.: Мог бы.

ХСТ: Макговерн так и не увидел эти записи до самого конца кампании, но к тому времени ему это уже было не нужно.

Ред.: Хорошо, теперь вернемся к восприятию и реальности — и к Манкевичу.

ХСТ: Когда я говорил с Манкевичем о медицинских документах Иглтона, он отрицал, что вообще что-либо об этом знает, в то время как на самом деле он точно знал все, о чем я только что рассказал… О тяжелом психозе и т. д…

Ред.: Что позже он и сказал Хейнсу.

ХСТ: Я задавал ему точно такие же вопросы.

Ред.: И он отрицал это.

ХСТ: Верно, он отрицал это. Но он сказал мне, что я должен отправиться в Сент-Луис и поискать эти документы самостоятельно. Он сказал: «Я удивлен, что никто из вас еще не отправился туда и не поработал над этим», — имея в виду журналистов. И намекал, что записи там есть, но это было все, на что он мог пойти. Они боялись, как я уже сказал… Ну, они хотели, чтобы информация поступила от кого-то другого, не из лагеря Макговерна, и тогда бы она вызвала больше доверия, а иначе это выглядело бы…

Ред.: Словно они пытаются заставить Иглтона выглядеть плохо.

ХСТ: Да, и Иглтон продолжал обвинять их в этом, постоянно твердя, что эти ублюдки испоганили его карьеру, а теперь еще и пытаются очернить его, чтобы самим быть в шоколаде. В то время как на самом деле Макговерн и шесть его лучших людей знали, что информация там есть и ее можно получить на руки, но не могли сделать это… Я хотел отправиться туда и попытаться купить ее или найти кого-то, кто смог бы украсть ее из сейфа больницы Реннарда.

Ред.: Какой больницы?

ХСТ: Больницы Реннарда. Эта информация находится в Сент-Луисе.

Ред.: Она все еще там?

ХСТ: Да, но это не публичные сведения.

Ред.: Я понимаю, но они могут быть обнародованы по просьбе пациента.

ХСТ: Да, по просьбе пациента.

Ред.: Значит, общественность восприняла Макговерна как плохого парня, тогда как на самом деле плохим парнем был Иглтон. И Макговерн так и не оправился от этого удара по его имиджу.

ХСТ: Нет, не оправился, это очень повредило ему… У Пэта Кэдделла имеются убедительные данные на этот счет. Опросы, проводившиеся в июле и с сентября по ноябрь, показывают, что дело Иглтона повредило Макговерну ужасно: цифры просто ушли в минус. Оправиться от такого было невозможно… Ущерб был грандиозным, особенно среди молодых избирателей, на которых основывался запас прочности Макговерна.

Ред.: Почему из-за Иглтона столь многие молодые сторонники Макговерна дезертировали?

ХСТ: Потому что эти люди больше склонны симпатизировать человеку, который проходил лечение в результате нервного истощения, даже если при этом он подвергся электрошоковой терапии. Это не те люди, которые могут сказать: «О, это псих, избавьтесь от него». К тому же раньше они воспринимали Макговерна как антиполитика или «белого рыцаря», как некоторые люди называли его, как честного человека… Не того, кто будет говорить одно, а делать другое. И в этой ситуации с Иглтоном, по его же словам, он был за него на 1000 процентов. А затем развернулся на 180 градусов и попросил того выйти из предвыборной связки.

Ред.: Это было в тот момент, когда Макговерн сказал о «1000 процентах»?

ХСТ: Один из странных вопросов без ответов, говорил ли Макговерн на самом деле о 1000 процентов кому-либо, кроме Иглтона.

Ред.: Ладно, кто сообщил, что Макговерн сказал: «Я за вас на 1000 процентов»?

ХСТ: Иглтон и сообщил об этом.

Ред.: Иглтон сообщил об этом, но Макговерн никогда не отрицал этого… Хотя он не мог, разумеется.

ХСТ: Он не отрицал этого, и Манкевич объяснил мне… Он сказал, мы должны были сделать это. Мы пришли к той точке, когда надо было или всецело поддержать его, или от него избавиться. Третьего пути не было.

Ред.: Так что они решили всецело его поддержать. Что же заставило их изменить свое мнение?

ХСТ: Реакция по всей стране… партийной иерархии… в основном людей, связанных с финансами. Поток денег был полностью остановлен.

Ред.: Денежный поток был остановлен из-за Иглтона? Был ли тут какой-либо… Другими словами, спонсоры говорили, что вы должны избавиться от Иглтона или они перестанут финансировать кампанию?

ХСТ: О, дело было не только в спонсорах… Они сказали это… Но были также и Джин Вествуд, Ларри О’Брайен, мэр Дейли — все профессионалы, которые сказали, что мы просто не можем работать так дальше. Манкевич сказал то же самое. Как только история Иглтона была обнародована, он сказал: «Давайте избавимся от этого парня».

Ред.: Фрэнк сказал это? «Давайте избавимся от этого парня?» Прямо так?

ХСТ: Да. Хейнсу Джонсону Манкевич сказал, что говорил за себя и за Гэри Харта, когда отправился к Макговерну сразу же после того, как они получили эту информацию об Иглтоне — исходную информацию, материал, который был опубликован. Он сказал: «Я помню, как в тот вечер назвал его Джорджем, чего поклялся не делать во время кампании. Я сказал, что говорил за Гэри и за себя». Манкевич сказал Макговерну: «Давайте избавимся от этого парня».

Ред.: Это был первый раз, когда он назвал сенатора Макговерна Джорджем? Это необычно.

ХСТ: Да, это озадачивало меня в течение всей кампании, потому что я помню, как впервые встретился с Макговерном в доме Тома Брейдена еще в декабре… Он пришел на обед, и казалось, что самой естественной вещью в мире будет называть его Джорджем… Точно так же, как я называл Тома Брейдена, обозревателя Washington Post, Томом и как люди называли бы Роберта Кеннеди Бобби. Одной из показательных особенностей избирательной кампании Макговерна было то, что никто, в том числе Манкевич, который был ближайшим к нему человеком, не называл его иначе как «сенатор», и точно так же и все остальные обращались к нему, что поразило меня.

Сначала я называл его Джорджем, но потом начал чувствовать себя как-то странно, потому что был единственным человеком, который звал его так. Ну, еще моя жена звала его так… Я никогда не слышал, чтобы кто-то еще обращался к нему по имени.

Ред.: Как вы звали Хьюберта Хамфри? Вы разговаривали с ним лично?

ХСТ: У меня не было возможности обратиться к Хамфри напрямую. Хотя я был представлен ему один раз… У него была привычка расхаживать взад-вперед по проходу самолета.

Ред.: Это было на самолете избирательной кампании Хамфри?

ХСТ: Да, в Калифорнии. Я отправился туда после того, как обозвал его всеми этими позорными словами. Я полагал, что должен им бесплатный выстрел в меня, так как столько раз нападал на них. Я отправился на завод Lockheed с Хьюбертом… Ну, на тот, где делают Л-1011. Да, это должен быть Lockheed… Я думаю, это было в Палмдейле.

Ред.: В Калифорнии?

ХСТ: Да, это происходило во время предварительных выборов в Калифорнии. Я полагал, что должен провести по крайней мере один день на самолете Хамфри… Так что я позвонил его пресс-службе в «Беверли Хилтон» и сказал, что хотел бы оказаться в нем. А сам подумал: «Ну, вот мы и приплыли — сейчас меня изобьют…» Когда я появился, Хамфри расхаживал взад-вперед по проходу. Его сопровождал один из помощников по работе с прессой. Он говорил, что это такой-то и такой-то, оттуда-то и оттуда-то… Так вот он подошел ко мне и спросил: «Кто вы?» И я сказал, что я Хантер Томпсон из Rolling Stone, а он спросил, как это пишется… И на повышенных тонах потребовал, чтобы я по буквам сказал Хантер Томпсон… А потом так же по буквам Rolling Stone.

Ред.: Они никогда не слышали о вас?

ХСТ: Конечно, они слышали — Newsweek только что процитировал меня в двух номерах подряд, когда я назвал Хамфри «вероломным, безвольным, старым мелким политиканом», — и та фигня с написанием моего имени и названия журнала была просто их способом отомстить мне. Они, наверное, рассчитывали смутить меня. Всей кампанией Хамфри заправляли имбецилы… Но не было никакой возможности избежать этого дерьма, и к тому же я решил… ну вы понимаете… они к тому времени заслужили один бесплатный выстрел в меня.

Ред.: Когда вы разговаривали с Никсоном, как вы обращались к нему?

ХСТ: Я не думаю, что как-то к нему обращался. У меня плохо обстоит дело с обращениями.

Ред.: А как Никсон вас называл?

ХСТ: Хантер… Мы говорили о футболе. Он чувствовал себя очень расслабленно.

Ред.: Мы, похоже, отклоняемся от темы. Мы обсуждали разницу между восприятием и реальностью в отношении дела Иглтона. Общественность воспринимала Иглтона как хорошего парня…

ХСТ: Простите, но мне кажется, я вижу мескалинового барыгу там, на улице.

Ред.: Нет… Опустите шторы, опустите занавески.

ХСТ: Я должен позвонить своему адвокату.

Ред.: Может быть, нам вызвать сюда вашего доктора? Вы очень напряжены, очень нервничаете… Сейчас мы не можем даже думать о мескалиновом барыге. У нас кризисная ситуация со сдачей этой книги… Хотите что-нибудь еще рассказать о том, как Макговерн справлялся с проблемой Иглтона?

ХСТ: Я думаю, что он справлялся с ней очень плохо. Были два человека в кампании… можно сказать, из высшего эшелона, которые предоставили Джорджу хорошую возможность скинуть Иглтона за борт.

Ред.: Кто? Когда это было?

ХСТ: Сразу после того, как это произошло, на следующий день после обнародования истории. Это был вторник — насколько я помню, последний вторник июля.

Ред.: Кто выступал за отказ от Иглтона?

ХСТ: Ну… Первой была Элеонора Макговерн. Но это не то, что я имею в виду, потому что она хотела отвергнуть его еще в Майами, примерно через две минуты после того, как услышала, что он выбран для участия в предвыборной связке. Она была единственным человеком в Майами, который открыто, публично выступал против Иглтона с самого начала, за исключением меня, конечно, но такие люди, как Харт и Манкевич, никогда не принимали мое мнение всерьез… В Майами я не бездействовал, потому что знал всякие грязные секреты об Иглтоне. Не молчала и Элеонора… Но, когда я разговаривал со Стернзом и Биллом Догерти (советник Макговерна Уильям Догерти, вице-губернатор Южной Дакоты) на пляже в субботу днем после съезда, я сказал им, что Иглтон, похоже, первая серьезная ошибка, которую они совершили до настоящего момента, потому что он казался совершенно неуместным в этой кампании. Продажная шкура, еще один из этих дешевых жуликов… И Догерти сказал, что это довольно забавно — слышать такое от меня, потому что я говорю почти то же самое, что говорила об Иглтоне Элеонора…

Ред.: Билл Догерти говорил это? В Майами?

ХСТ: Да, но я не стал это печатать. Стернз и я были на пляже и пили пиво, когда Билл увидел нас… Он просто подошел и сел рядом, не понимая, что мой магнитофон включен на запись, поэтому я решил, что будет несправедливо использовать все, что он говорил в тот день… Я убрал эти откровения из расшифровки записи.

Ред.: Очень жаль, но давайте вернемся к тому, что произошло, когда история Иглтона была обнародована. Кто хотел скинуть его с борта?

ХСТ: Манкевич не хотел даже, чтобы тот приезжал в Южную Дакоту, он хотел выкинуть его из связки в ту же минуту, как услышал об этом — об электрошоковой терапии.

Ред.: Манкевич хотел немедленно выкинуть Иглтона? А Макговерн сказал: «Нет»?

ХСТ: Макговерн не был уверен.

Ред.: Так вы говорите, что Манкевич плохо справился с этой ситуацией?

ХСТ: Ну, вы не можете обвинять в этом Фрэнка. Манкевич не мог выкинуть его, а Макговерн мог. И Гэри Харту сначала казалось, что они должны разрулить эту ситуацию или, по крайней мере, попытаться разрулить. Поэтому и прозвучали эти «1000 процентов»… Давайте поддержим его… Они не могли поддержать его на 99 процентов или на 84 процента… Они должны были поддержать его на 1000 процентов… или на миллион процентов, или как-то так… Другими словами, они должны были поддержать его или дать ему пинка под зад.

Ред.: И они закончили тем, что на самом деле не сделали ни того ни другого.

ХСТ: Правильно, и такие промахи они совершали на всем протяжении кампании. Так произошло и с благосостоянием, схемой по 1000 долларов на каждого человека; это произошло и с поездкой Сэлинджера в Париж на переговоры с Вьетконгом.

Ред.: А Сэлинджер отправился в Ханой или поехал в Париж?

ХСТ: В Париж.

Ред.: Вести переговоры с представителями Вьетконга? Чтобы заключить какую-то сделку?

ХСТ: Не совсем, чтобы заключить сделку, но установить контакт… Макговерн попросил его об этом, а потом это отрицал.

Ред.: Я понимаю. Макговерн послал Сэлинджера в Париж, а затем отрицал это.

ХСТ: Нет, он не посылал его, он попросил его поехать — Пьер собирался в Париж в любом случае, он живет там. Так что Макговерн попросил его посмотреть, что можно сделать для освобождения некоторых военнопленных.

Ред.: Иными словами, население воспринимало Макговерна искаженно, но вы думаете, что причина этого была в нем самом.

ХСТ: Я думаю, что причиной была его нерешительность. Во время каждого кризиса по ходу кампании Макговерн выглядел — и воспринимался — очень нерешительным… В сложные периоды.

Ред.: Сложные периоды?

ХСТ: Ну, в тревожные моменты. Выбор замены Иглтона стал одним из самых крутых провалов в истории политики. Он звонил Хамфри и Маски и публично предлагал им этот пост, а затем отказывался от своего предложения… Он также предложил его Хамфри на съезде… Я никогда не мог этого понять.

Ред.: Он предложил его Хамфри, прежде чем Иглтону?

ХСТ: Да. Неофициально. Как символ примирения.

Ред.: Неофициально, как символ… Очень тонко, да?

ХСТ: И Хамфри отказал ему неофициально. Хамфри был зол на съезде.

Ред.: Так в течение всей кампании Макговерна прослеживались эти тревожные тенденции, которые общественностью воспринимаются как нерешительность.

ХСТ: Это и была нерешительность.

Ред.: Но тем не менее вы считаете, что Иглтон был действительно куда большим злодеем, чем представляла себе общественность?

ХСТ: Совершенно верно.

Ред.: Давайте вернемся к самолету… Последнее, что я помню, было то, что с пилота сорвали одежду, и вы приземлились в… Где это было? Вы вернулись в Су-Фолс?

ХСТ: В Сакраменто.

Ред.: Сакраменто?

ХСТ: Это было воспоминание.

Ред.: Ну, давайте сосредоточимся на Су-Фолсе. «Зоопарк» и «Королева Дакоты» приземляются в Су-Фолсе, и все это происходит в ночь перед выборами… Вы говорили, что настрой у всех был реалистичный, большинство ключевых фигур в штабе Макговерна в тот момент уже знали, что у него не было никаких шансов.

ХСТ: На обоих самолетах все знали, что должно было произойти. Масштабы поражения стали настоящим потрясением, но никто и не думал, что Макговерн победит. Об этом не было и речи. И по этой причине, я думаю, на «Зоопарке» и царила атмосфера легкой истерии. Вероятно, то же самое было бы и на другом самолете, если бы там не находился Макговерн. Но из уважения к кандидату, его жене, его семье, его близким друзьям, у всех этих людей настроение было… Ну, это было своего рода мирное признание поражения.

Ред.: Правда ли, что у Макговерна есть внебрачный 22-летний сын?

ХСТ: Ммм… Ну, я думаю, вам лучше… позвонить ему и спросить. У меня есть его номер здесь, в этой книжке…

Ред.: И последний вопрос об этом перелете из Лонг-Бич в Су-Фолс: почему второй самолет назывался «Зоопарк», и насколько широко употреблялись опасные наркотические вещества в ходе кампании и во время этой поездки?

ХСТ: Ну, давайте для начала разберемся с тем, что «вещества» не обязательно являются наркотиками. Хочется внести ясность в этот вопрос. Наркотики являются одним из видов веществ и…

Ред.: Извините, я…

ХСТ: Кофе — это наркотик… Да, есть много широко употребляемых наркотиков… Выпивка — это наркотик… Многие препараты… Они окружают нас повсюду.

Ред.: Я понимаю, что вы эксперт…

ХСТ: Ну… Я изучал вещества в течение многих лет.

Ред.: Изучали фармакологию?

ХСТ: Я считаю обязательным для себя знать, что употребляю. Да… Самолет «Зоопарк»: я не в курсе, кто назвал его так, но это название связано с поведением находившихся на нем людей… Это было очень похоже на человеческий зоопарк, и я вспоминаю тот последний рейс из Лонг-Бич в Су-Фолс… Я помню слова Тима Крауса о том, как, должно быть, чувствовали себя более возрастные и морально устойчивые представители прессы, когда видели пять или шесть фриков, шатающихся по кабине во время взлета и посадки, передавая по кругу косяк. Тим сказал: «Можете себе представить, как чувствовали себя эти ребята? Они слышали все эти ужасные вещи, они читали о том, как люди в темных углах собираются, чтобы распространять наркотики, и они всегда думали, что это происходит на пропитанных мочой подъездных дорожках вокруг Таймс-сквер. И вдруг мы освещаем предвыборную кампанию, и здесь по проходу друг другу передают косяки… Странные люди в кабине… наркоманы… сумасшедшие… набившиеся туда затем, чтобы поймать кайф, накуриться и врубиться в огни». В кабине были миллионы огней… зеленые огни… красные огни… все виды мигающих штук — замечательное место, в котором стоило оказаться. Этот набор скорости в реактивном самолете… Вы не врубитесь, что это такое, сидя в пассажирском кресле… Но ощущение… Рывок вперед, словно вы едете на мотоцикле самого господа бога! Вы прямо чувствуете этот невероятный выброс энергии на взлете… Этот выплеск мощности позади… В 727-м двигатели установлены в хвосте, и вы чувствуете, словно вас оторвало от земли какой-то адской силой. И угол набора высоты что-то вроде 45 или 50 градусов… Может быть, 60 градусов… А потом все эти зеленые огни мигают, и циферблаты работают, и какие-то штуки гудят и жужжат… И глядя вниз, видишь огни тут и там и проносящиеся внизу города, и горные хребты… Это замечательно. Я думаю, мне надо как можно скорее получить лицензию пилота и, пожалуй, прикупить один из тех самолетов «Лиар Джетс». Господи, какие возможности! Они побивают мотоциклы ко всем чертям!

Ред.: Это третье измерение. Мотоциклы всего лишь двухмерны.

ХСТ: Да, правильно. Я думаю, что хотел бы подняться туда ночью, в полном одиночестве, с головой, набитой мескалином, и просто кружиться в небе, как большой кондор…

Ред.: А как насчет наркотиков на самолете «Зоопарк»?

ХСТ: Господи, у вас мозг с одной извилиной! Я думаю, что, наверное… Я надеюсь, что у нас где-то есть фотография… Хотя вряд ли кто-нибудь это снимал. Если они это сделали, то нас всех арестуют. Но уже в самом начале кампании, я не уверен в какой момент, оба камбуза, ну то есть те закутки, где на коммерческих самолетах стюардессы имеют возможность уединиться, чтобы затем подать еду… На самолете «Зоопарк» оба они были немедленно превращены в бары, один в передней части, другой в хвосте. Стюардессы были абсолютно беспомощны — они оказались во власти этих сумасшедших, которые захватили самолет. Этот перелет из Лонг-Бич в Су-Фолс был, наверное, хуже всего… Покинув кабину, мы, человек пять, собрались в хвостовом камбузе. Там была включена только одна верхняя лампочка, во всем остальном самолете было темно. Они выключили свет — уже была почти полночь и…

Ред.: Полночь?

ХСТ: Да, нас не сажали в Су-Фолсе до полвторого ночи 7 ноября, в день выборов. И в остальной части самолета было темно, а здесь, в камбузе, была только одна верхняя лампочка, и я притащил туда свой магнитофон. Мы слушали «Мемфис Андеграунд», альбом Херби Манна, на предельной громкости в этом крошечном закутке с жестяными стенами, и музыка разносилась по всему самолету. Кто-то впереди слушал альбом «Роллинг Стоунз» на другом магнитофоне, и мы курили эту очень своеобразно выглядящую трубку с гашишем, передавая ее по кругу…

Ред.: Это была ваша деревянная трубка для курения гашиша?

ХСТ: Я бы не хотел говорить об этом… Нет, это была какая-то странного вида ливанская трубка, которая была сделана четко для употребления препарата. Невозможно было ошибиться. И прямо рядом с нами сидели примерно четверо из этих, довольно пожилых, правильно выглядящих операторов из ABC-TV, взирающих, окаменев от ужаса, на то, что происходит здесь во время президентской кампании. Эти наркоманы и психи… Все они оплачиваются — и, по-видимому, хорошо — респектабельными или какими там угодно газетами или СМИ, которые освещали эту президентскую кампанию.

Ред.: Члены профсоюза.

ХСТ: Да, такие люди были там. И это было забавно и очень странно для президентской кампании. Такой разгул происходил на самолете «Зоопарк» примерно уже месяц… С прошлого месяца… Поскольку положение Макговерна становилось все хуже, самолет «Зоопарк» становился все безумнее и безумнее.

Ред.: Что случилось, когда вы прибыли в Су-Фолс?

ХСТ: Ну, там был очень грустного вида… типа «добро пожаловать домой»… митинг для Джорджа Макговерна и… Последнее замечание, касающееся самолета «Зоопарк». Я думаю, что это была традиция, восходящая к одной из кампаний Кеннеди… В каждом отеле, где останавливался журналистский корпус кампании, должно было быть 100 номеров для прессы. И каждый после отъезда оставлял себе ключи, и мы принесли эти ключи на самолет и разложили их в проходе. Ключи звенели, как гигантский тамбурин, при каждом взлете… Они были разложены друг рядом с другом вдоль обоих верхних стеллажей над сиденьями. Там было где-то около 5000 ключей от номеров…

Ред.: Со всей кампании?

ХСТ: Из каждого отеля по всей стране. А в последний день кампании один из операторов CBS положил их все в огромный мешок. Он собирался отвезти их к одному почтовому ящику в Вашингтоне и положить их все туда… Они хотели заснять, что будет делать почтальон, когда откроет ящик и увидит там 5000 ключей из разных отелей… Они, должно быть, весили килограмм 90… Такой вот извращенный юмор был на самолете «Зоопарк».

Ред.: Так что случилось, когда вы прибыли в Су-Фолс?

ХСТ: Ну, это был, как я уже сказал, довольно грустный митинг. Было холодно и поздно. В моих заметках написано: «0:55, плакат “Добро пожаловать домой, Джордж”. Его держит местная “молодая поросль”»[127]. Это было возвращение местного парня, который постарался изо всех сил, но я подозреваю, что даже среди этой толпы витало зловещее предчувствие того, что должно случиться что-то ужасное. Так и произошло: Макговерн не смог одержать верх даже в Южной Дакоте. Он проиграл ее с разрывом в восемь или девять процентов.

Ред.: Что Макговерн сказал, когда вышел из самолета? Он выступил с речью?

ХСТ: У меня здесь, в записной книжке, есть только одна цитата — да, вот она: «Когда я вижу тысячи людей, стоящих здесь, мне на ум приходят такие слова, как любовь и преданность». Лично я чувствовал себя так, знаете: вечеринка закончена. Как только мы вышли из «Зоопарка», нам пришлось вернуться обратно в реальность. Большинство из нас просто вырубились в ту ночь либо в «Холидей Инн», либо в «Рамада Инн». А на следующее утро примерно на 10:00 у Макговерна было назначено мероприятие… Это было последнее официальное расписание его дня в ходе кампании, и около половины корпуса прессы последовало за ним. Я не стал этого делать, я спал. Затем я пообедал кое с кем из серьезных, правильных журналистов, тяжеловесов… С Дугом Нилэндом из New York Times, Биллом Грейдером из Post и еще четырьмя или пятью. Мы обсуждали, какие ставки благополучно прошли, и, насколько я помню, Нилэнд ставил на поражение Макговерна с шестипроцентным отставанием, а это означает, что, если бы Макговерн проиграл пять процентов, он бы выиграл пари. Он немного сомневался в своей ставке, но мы решили, что любой, кто ставит на проигрыш Макговерна и десять процентов отрыва, застрахован на все сто. Никто не думал, даже самых осведомленные и находящиеся в самом сердце событий представители прессы, что Макговерн проиграет более чем с десятипроцентным отставанием. И это было в полдень в день выборов…

Ред.: Я заметил, что здесь у вас есть расписание сенатора Джорджа Макговерна на вторник, 7 ноября, день выборов. Он работал только до 15:30, потом идет личное время в «Холидей Инн». Что происходило после этого?

ХСТ: Там, в Су-Фолсе, чертовски мало чем можно было заняться…

Ред.: Мы остановились на дне выборов, и вы рассказали мне, что представители прессы делали ставки на то, с какой разницей проиграет Макговерн. Что Макговерн делал в течение этого дня? Вот «Расписание сенатора Джорджа Макговерна»… Все начинается в 8:30 утра…

ХСТ: Давайте просто вставим эту чертову штуку в текст…

Расписание сенатора Джорджа Макговерна

Вторник, 7 ноября 1972 года

8:30. Выезд из «Холидей Инн» в центр города. Автобусы заберут людей из других отелей вскоре после этого — расписание автобусов будет доступно по прибытии в пон. вечером в «Холидей Инн».

9:45. Прибытие на голосование в Воспитательный дом Конгрегационалистской церкви, 301 E, 4-я улица, Митчелл, Ю. Дакота. Внутри будет место только для пресс-пула.

10:15. Выезд в дакотский Университет Уэсли.

10:25. Неофициальный кофе с президентом Доном Мессером, здание университета, Аллен Холл, Университет Уэсли.

11:10. Прогулка по студенческому кампусу.

11:15. Семинар выпускников средней школы — речь, здание кампус-центра, кафе на 2-м этаже.

12:00. Интервью с Mitchell Daily Republic. РЕГИСТРАЦИЯ ПРЕССЫ в здании кампус-центра.

12:20. Остановка в обувном магазине «Берг», 216С, Мэйн-стрит, а затем визит в Митчелл, в штаб-квартиру Макговерна.

13:00. Отправление в Су-Фолс. (Коробки с ланчем в автомобилях и автобусах.)

14:15. Презентация и прием для прессы, «Миннехаха Кантри Клаб», 22-я улица, Су-Фолс.

15:15. Отправление в «Холидей Инн».

15:30. Личное время в «Холидей Инн».

Ожидается объявление: заявление в вечер выборов, «Колизей», 501С, Мэйн, Су-Фолс.

Время вылета обратно в Вашингтон будет объявлено в зале для прессы сразу же после заявления в вечер выборов.

Ред.: Что Макговерн делал после 15:30? Как он провел свое личное время? Чем он занимался в тот день?

ХСТ: Ну, он провел большую часть дня на том приеме в «Кантри Клаб»… Это был первый раз, когда я видел, что он пьет открыто на публике…

Ред.: Пил ли он более крепкие напитки, чем обычно?

ХСТ: Особенно не налегал, но вполне себе спокойно подходил к бару и говорил: «Э-э… дай-ка мне… водки и апельсинового сока». Обычно кандидаты в президенты так не делают. Он должен был попросить кого-то другого сходить заказать для него… И если кто-нибудь спросил бы, что он будет пить, он бы сказал: «Апельсиновый сок». Но к тому времени Макговерну уже было все равно, что люди подумают о его мелких пороках. В частности, корпус прессы… Странные отношения возникают, когда вы следуете за кандидатом в течение долгого времени. Вы становитесь своего рода… друзьями-врагами… не доходя до той черты, когда это может стать опасным… Во время этой кампании это происходило в течение последнего месяца или около того… В моем случае я стал скорее рекламным агентом для Макговерна, чем журналистом. Что, вероятно, и объясняет, почему я сделал эту ужасную ставку, хотя не было ни одного репортера в корпусе прессы, кто думал, что Джордж проиграет больше десяти пунктов… кроме Джо Элсопа. Тот сказал, что Макговерн не получит больше 40 процентов голосов.

Ред.: Другие были более оптимистичны?

ХСТ: Ну… было ощущение подвешенности… Не ожидания… это не то слово: было своего рода чувство неопределенности, зловещее понимание того, что вечер не будет приятным. Мы все знали это, но никто не говорил об этом. Штаб-квартира Макговерна была в центре «Холидей Инн», и там царило ложное веселье. На верхнем этаже был бар типа большого стеклянного купола. Люди пропускали там по несколько стаканчиков и делали вид, будто ни один из них не знает, что должно произойти. Я вспоминаю, как провел там несколько часов с Роном Розенбаумом из Village Voice и Бобом Грином из Chicago Sun Times, и я не помню, чтобы мы вообще говорили о выборах… Мы просто говорили о том, как странно сидеть в Су-Фолсе на самом верху «Холидей Инн»… Удивлялись, что за песни были в музыкальном автомате… Это как собираться посетить супружескую пару, находящуюся на грани развода… Вы все уже знаете и приглашены на обед, но никто не упоминает об этом. Вы сидите, слушаете музыку и говорите о… Я не знаю… О Суперкубке… или поросячьих бегах… или…

Ред.: Поросячьих бегах?

ХСТ: Ну да. Поросячьи бега — это что-то невероятное. Драматизм. Напряжение. Скорость. Я полагаю, мы все… Мы все думали, что то, что произойдет… У них был оборудован гигантский пресс-центр с бесплатным баром, около 50 печатных машинок и шесть телевизионных приставок на одном конце комнаты, и я думаю, что мы все просто ждали до 18:00, то есть до семи по восточному времени, когда закрываются избирательные участки в Нью-Йорке и Массачусетсе… Мы хотели посмотреть, как дело будет медленно накрываться медным тазом. Я думаю, все предполагали, что к полуночи все будет кончено. Единственный вопрос заключался в том, насколько плохо все будет… Но то, что произошло, было… Ну, я решил не идти в пресс-центр, а предпочел посмотреть первые телевизионные объявления результатов с некоторыми из ближайших сотрудников Макговерна. Казалось более подходящим подняться на девятый этаж, где оставалось большинство штатных сотрудников, которые смотрели объявление первых результатов с некоторыми из ключевых людей Макговерна — теми, кто был к нему ближе всех. Я знал, что Джон Холум и Сэнди Бергер, два спичрайтера, оставались там, в комнате, так что я снял трубку местного телефона в вестибюле около 18:15… Я слышал, что некоторые из результатов уже есть, но не знал, какими они были на тот момент… И они, казалось, не имели большого значения… «Слишком рано», — думал я… Когда Холум ответил, я спросил, занят ли он, и если нет, то можно ли мне прийти и выпить, и посидеть рядом, и подождать результатов… Он сказал: «Не беспокойтесь… Все кончено… Мы уничтожены… Черт, мы теряем все!»

Ред.: Когда это было?

ХСТ: Вскоре после шести… По центральному времени. Так вот в чем дело… 17:00 по восточному времени… Нет, 19 по восточному времени, извините, и 16 по калифорнийскому… Это было действительно все к тому времени. К 18:30 не было ни одного человека в «Холидей Инн», кто не знал бы, что произошло. Там никогда не стояло вопроса о победе, но, когда люди начали осознавать масштабы поражения, это был шок… А предупреждение уже было… Я не уверен, но… Сначала это было, когда поступили результаты из Огайо… Нет, из Иллинойса… Правильно, это был Иллинойс… Когда Иллинойс проиграл 11 пунктов, по всем словно пробежала дрожь, потому что в Иллинойсе у них находился Джин Покорни, их лучший организатор. Он был настоящим волшебником. Он тот, кто сделал предварительные выборы в Висконсине. И Иллинойс был ключевым штатом, так что они отправили туда своего лучшего человека. Они должны были получить Иллинойс. Если бы выборы шли ноздря в ноздрю, Иллинойс был бы критическим моментом, и с Дейли, подоспевшим на выручку, существовала, по крайней мере, возможность того, что Иллинойс отойдет Макговерну. Но раз уж Покорни не сумел вытащить Иллинойс, если он слетел на 11 пунктов, то о чем говорить: всех охватило предчувствие гибели. Никто не разговаривал. Только телевизионщики, такие как Фрэнк Рейнольдс и Брюс Мортон, делали свои репортажи…

Ред.: Фрэнк Рейнольдс, Брюс Мортон?

ХСТ: ABC-TV и Брюс Мортон из CBS… Настроили свои камеры, поставили свет в вестибюле и вели репортаж. Вокруг собралась притихшая толпа, наблюдавшая за ними, и их голоса были единственными, которые вы могли услышать, и они передавали…

Ред.: У кого они брали интервью?

ХСТ: Они не брали у кого-то интервью. Это было жутко, вы могли выйти из пресс-центра, пройти через вестибюль из лифта в бар… Там была огромная толпа в вестибюле, и только один человек говорил, и вы слышали этот голос: «Настроение в штаб-квартире Макговерна… чрезвычайное потрясение и шок… царит уныние… прямо сейчас… Иллинойс только что провалился… Калифорния ушла, Нью-Йорк ушел…» Они перечисляли эти катастрофы, и вы знали, что их лица и то, что они говорят, сейчас на экранах телевизоров по всей стране… Это было похоже на похороны по телевидению.

Часов в восемь я сидел в кафе и ел гамбургер… Нет, это был гороховый суп… Я не хотел есть, но кто-то настоял на том, чтобы я поел… Я был подавлен. И тут вошел Джон Холум. Я увидел, что он плачет. А это не тот человек, которого вы ожидаете увидеть плачущим на людях. Я сказал, почему бы ему не сесть и не выпить пива или поесть немного горохового супа или чего угодно… А он сказал: «Нет, я думаю, что настало время пойти наверх и написать заявление». Он шел писать заявление Макговерна о признании поражения и… Видно было, что он вот-вот снова заплачет… И вот что он сделал: он повернулся, вышел из кафе и сел в лифт.

Я думаю, что Макговерн проспал первые объявления результатов. Холум разбудил его и спросил, что он хотел бы сказать. И… Макговерн сначала очень хладнокровно читал то, что написал Холум… Он напечатал первый вариант, потом разбудил Джорджа и сказал: «Вот оно… Примерно в десять часов мы должны поехать в “Колизей” и… сделать это». Это был гигантский зал, где ждала большая толпа, в основном молодых сторонников Макговерна, и вся национальная пресса и телевидение.

Ред.: Но сначала он прочитал то, что Холум написал для него.

ХСТ: Да… Это был единственный раз, когда Макговерн сломался. Он потерял самообладание и… и… и в течение нескольких минут не мог говорить. Потом взял себя в руки… И с этого момента был самым крутым человеком в этом месте. Все остальные вокруг сломались. Это было жутко — находиться там тем вечером.

Ред.: Какова была реакция Манкевича?

ХСТ: Ну, Фрэнк прилетел рано из Вашингтона. По плану должны были прилететь два самолета… Манкевич отправился на небольшом учебном самолете с… Я забыл, кто еще прибыл с ним. Большинство лучших людей должны были прибыть на втором самолете, как только закроются избирательные участки на востоке… Но, когда началось это дерьмо, они отменили полет… Гэри Харт так и не появился в Су-Фолсе, хотя его жена ждала его там, в «Холидей Инн»… Рик Стернз… Эли Сигал… Хэл Химмельман — никто из них так и не покинул Вашингтон.

Ред.: Почему нет?

ХСТ: Ну… Потрясение было таким сильным, что они не захотели показаться.

Ред.: Но Манкевич прилетел?

ХСТ: Он вылетел на первом самолете, рассчитанном на четырех человек, и я помню, что видел его один или два раза, но не поговорил с ним в ту ночь… Это была не та ночь, когда хочется любопытничать… Не тот случай, когда хочется с кем-то поболтать.

Ред.: Как Манкевич выглядел? Как он переносил это?

ХСТ: Как и все остальные… Ошеломленный, с застывшим взглядом… Просто нечего было сказать… Сильнейший шок… Вы понимаете… Полный разгром… И, насколько я помню, 10 или 15 человек из нас остались в пресс-центре смотреть окончательные результаты других выборов по всей стране примерно до четырех или пяти утра. Помню, когда Эгню появился на экранах, я чем-то швырнул в телевизор. Это была пивная банка…

Ред.: Вы швырнули пивную банку в телевизор, когда Эгню появился на экране?

ХСТ: Да… Такое было настроение. Я вел себя резче других, но такое настроение было даже у прессы. Я думаю, это было лучшим выражением того, что испытывала пресса, которую Макговерн проклинал на всем пути до конца кампании и уже после кампании…

Ред.: Извините, кого проклинал Макговерн?

ХСТ: Макговерн возложил большую часть вины за свое поражение на прессу. Он сделал это перед выборами и до сих пор делает это. Случай с Иглтоном настроил его против прессы. Он думал, что они распинают его и не трогают Никсона… И он был в какой-то степени прав. Но он проигнорировал тот факт, что был предоставлен сам себе и совершил все эти грубые ошибки, которые пресса не могла оставить без внимания… В то время как Никсон не был предоставлен сам себе и не совершил ни одного промаха… По крайней мере, ни одного, за который в него могла бы вцепиться пресса. «Уотергейт» произошел тоже незадолго до этого, и Washington Post работала над этим делом со всей возможной отдачей. Но Макговерн в течение всей кампании обвинял прессу в том, что она злоупотребляет «открытостью его кампании», как будто он распахнул свой дом для гостей, а они пришли, зассали весь пол, стащили столовое серебро, изнасиловали детей и все в таком духе… Но я думаю, один из лучших примеров того, как чувствовали себя люди из прессы той ночью, можно увидеть на этих нескольких листах бумаги, которые я нашел в пишущей машинке около пяти утра в пресс-центре. Я блуждал по отелю… Спать не хотелось… потому что это означало бы сдаться… Казалось, что если подольше не ложиться спать, то еще может произойти что-то хорошее… Но Колорадо оказался единственным светлым пятном во всей стране в ту ночь…

Ред.: Почему?

ХСТ: Там проиграл Гордон Эллот, сенатор-республиканец, ярый сторонник Никсона… Его с очень небольшим отрывом обошел Флойд Хаскелл, никому не известный демократ… А еще там было проиграно проведение Олимпийских игр, что тоже стало победой…

Ред.: Там был референдум?

ХСТ: Да. Они вышвырнули зимние Олимпийские игры из Колорадо, что стало страшным потрясением для Торгово-промышленной палаты, этих жадных говнюков… А потом я позвонил в Аспен, и оказалось, что мы… Ну, вы знаете, Аспен был единственным округом в Колорадо, где победил Макговерн… И там была еще одна вещь… Я забыл… О, Пэт Шредер, либералка, женщина-адвокат, которая избила бывшего окружного прокурора, который был действующим конгрессменом.

Ред.: Где это произошло?

ХСТ: В Денвере.

Ред.: Тоже в Колорадо.

ХСТ: Да, но остальная часть страны, за исключением Массачусетса, была бесконечным кошмаром. Какое-то время в пресс-центре еще появлялись люди, которые пытались писать или без энтузиазма тыкать в клавиши пишущих машинок… Но никто не писал в полную силу, мы просто смотрели телевизор и пили, и я увидел эту неоконченную статью… Она просто валялась рядом. Одна страница была еще в машинке, остальные лежали на столе рядом с ней, и я думаю, что это очень хорошо выражает чувства большей части прессы в отношении кампании Макговерна… Я понятия не имею, кто ее написал… Там не было имени автора. Это был черновой набросок, который просто оставили на столе, не завершив… Сначала я нашел одну страницу и подумал: «Хм-ммм, где же остальное?» Так что я пересмотрел все бумаги на столе и сложил все это вместе…

Ред.: Ну, давайте включим его сюда со следующим сообщением тому, кто написал его: «Мы надеемся, что Вы свяжетесь с Барбарой Баргоувер в Straight Arrow Books для того, чтобы мы могли оплатить Вам этот фрагмент надлежащим образом и получить авторское разрешение и подтверждение для будущих изданий книги». Далее следует фактическая рукопись, которую обнаружил доктор Томпсон тем утром.

…жестокое поражение ранило сенатора Макговерн более глубоко, чем могло бы ранить кого-то другого. Его стремление стать президентом было вдохновлено не столько простой жаждой власти, сколько XXXXXXXXXXX убеждением, что стране хххххх требуется новое направление, свежий взгляд на ее идеалы и, возможно, прежде всего, народное единство, в котором, как он чувствовал, она особенно нуждается. Он часто говорил о «кризисе духа» в Соединенных Штатах, но ххх американцы в подавляющем большинстве продемонстрировали, что они не согласны с ним. Даже молодежь.

Сенатор Макговерн построил всю хxxxxхxx свою кампанию на оппозиции к войне во Вьетнаме, XXXXXXXXXXXX надеясь убедить американцев в ее безнравственности и пробудить в них чувство возмущения и стыда. Он пытался показать, что продолжающееся американское присутствие во Вьетнаме, бомбардировки и хххххх поддержка того режима, который он осудил как коррумпированную диктатуру, является признаком ххх ххххх морального краха в Соединенных Штатах. Он обвинял не людей, а администрацию Никсона, но люди не ххххх реагировали на его призывы, по иронии судьбы вчера утром он проголосовал здесь в поддержку местного ххххх предложения запретить уничтожение маленькой птицы, известной как «плачущая горлица», в то время как оползень Никсона набирал обороты, и это привело к тому, что Джордж Макговерн сам стал плачущей горлицей.

Поздним днем вчера в неформальной беседе со мной сен. Макговерн сказал, что он искренне верит в то, хх что ранее высказывал в х его последней кампании: переизбрание президента Никсона действительно может означать еще четыре года войны в Юго-Восточной Азии. Это был переломный момент, потому что ххххххх он, казалось, чувствовал, что американский народ собирается переизбрать президента Никсона.

Я ххххх спросил его, если случится худшее, будет ли он баллотироваться на очередной срок, и он сказал убежденно: «Нет, я не буду. Я останусь в сенате, но ххх кому-то еще придется продолжить то, что я начал».

В последние две недели сенатор Макговерн говорил о молодом чернокожем, который XXXXXX предсказал, что выборы разорвут ему сердце, потому что он узнает, что американский народ не столь умен и искушен, как он думал, мистер. Макговерн оспорил это мнение, ххх, говоря, что верит в доброту и порядочность людей и что они будут действовать, руководствуясь своей совестью.

Но выборы действительно разорвали ему сердце. Ему казалось, что ххх он видит лица, светящиеся надеждой хх, что страна будет стремиться к более высоким идеалам, выступать за мир и покончит с болью и страданиями. но избиратели отвернулись от него.

Сенатор Макговерн х надеялся также, что американцы х разделят его озабоченность тем, что администрация Никсона игнорирует интересы людей и общается только с XXXXXXXX промышленными гигантами / обслуживая «особые интересы» сверхбогатых и жертвуя благосостоянием страны.

Ничего из того х, что мистеру Макговерну пришлось сказать по этим вопросам, не дошло до людей в такой степени, чтобы убедить их проголосовать за него. Они даже не отреагировали на его мрачные XXXXXXXX заявления о том, что слежка, шпионаж и саботаж как тактика администрации xxxxxxxxxxxx Никсона привели их к тому, что государство управляется «старшим братом» и никто не чувствует себя в безопасности, огражденным от посягательств на XXXXXXX неприкосновенность личной жизни. Его хххххх долгое паломничество –

Ред.: У меня есть один последний вопрос. Что означает вот это: «Время вылета обратно в Вашингтон будет объявлено в зале для прессы сразу же после заявления в вечер выборов»?

ХСТ: Это был последний полет «Королевы Дакоты» и «Зоопарка». Путешествие обратно в Вашингтон из Су-Фолса — одна из худших поездок в моей жизни. Я был на самолете «Зоопарк». На «Королеве Дакоты» настроение, видимо, царило такое, будто только что публично повесили вашего близкого друга. Долетев до Национального аэропорта Вашингтона, мы приземлились в… Я думаю, что это был терминал береговой охраны где-то далеко от коммерческого терминала, и там были все сотрудники штаба Макговерна из Вашингтона… Господи боже… Я даже не могу описать то, что там происходило… Это было самым ужасным моментом кампании. Я думал, что ночь после выборов — самое худшее из того, что я пережил. Но прилет в Вашингтон превзошел все… Это было хуже, чем когда я сам проиграл на выборах в Колорадо. Это было какое-то всеобщее потрясение. В поражении Макговерна было что-то необъяснимое… со зловещим оттенком… Так вот, когда мы добрались до Вашингтона, там были местные сотрудники и жены тех, кто прибыл на самолете… И это была просто сцена плача и какого-то полного хаоса. Люди, от которых вы никогда не ожидали такого срыва, выходили из самолета в слезах, и это было… я не знаю… как похороны после массового убийства или что-то вроде того… Это невозможно описать… Полный развал. Массовый распад…

Это все произвело на меня такое впечатление, что, хотя я вернулся в Вашингтон, чтобы проанализировать причины поражения Макговерна и последствия этого, но, когда я увидел эту сцену в аэропорту, увидел, как издерганы эти люди, как они не в силах даже сосредоточиться, не то что думать или говорить, я решил: к черту все это, я не могу здесь оставаться… Поэтому я просто пошел к главному терминалу, сел на другой самолет и вернулся в Колорадо.

Ред.: Вы даже не покинули аэропорт?

ХСТ: Ну… Мне пришлось искать такси, чтобы добраться до главного терминала, он находился почти в двух километрах… И тут Сэнди Бергер появился на своей машине… Он был одним из тех, кто сломался раньше остальных…

Ред.: Кто такой Сэнди Бергер?

ХСТ: Один из спичрайтеров, первоклассный спичрайтер, один из двух или трех, которые прошли с Макговерном весь путь из Майами. И он был в ужасном состоянии, когда подобрал нас… Это был час пик в Вашингтоне, и нам пришлось ехать по шоссе. Там был разделительный газон около 45 см в высоту и 4 м в ширину посередине шестиполосной автострады, по три полосы в каждую сторону… Сэнди думал, что подвозит меня и Тима Крауса в город, но мы сказали, что направляемся к главному терминалу, чтобы сесть на другой самолет, и он сказал: «О, обратно туда, да?» И врубился в самую пробку, прямо через разделительный газон, в проливной дождь, развернулся и погнал обратно, и другие машины чуть не врезались в нас, обходя сбоку и пристраиваясь сзади, пытаясь избежать столкновения… Вот таким было настроение людей Макговерна. Его не заботило, заденет нас кто-нибудь или нет. Это чертовски меня испугало… Но мы добрались-таки до терминала, и я купил билет до Денвера и просто убрался к черту из Вашингтона.

Ред.: Просто убрались к черту из Вашингтона? Я думаю, это должно быть в конце, это хорошая фраза, чтобы закончить главу.

ХСТ: Да, я решил убраться… Дать им время остыть и взять себя в руки… А потом вернуться и уж тогда серьезно поговорить о том, почему… почему же это произошло.

Ред.: Серьезно поговорить?

ХСТ: Да, покопаться в причинах этого…

Ред.: Хорошо, это будет конец главы, которую мы назовем «Ноябрь».

ХСТ: Почему бы и нет?

Позлись на солнце

[128]

В том, что люди публикуют ложь, —

Нет ничего нового. В том, что Америка погрязла в коррупции, —

никто не сомневается.

Позлись на солнце, если тебя это раздражает.

Но лучше просто понаблюдай, как вращается колесо, а вместе с ним — люди, воители, республики, Европа, Азия.

Посмотри, как они размахивают руками,

Посмотри, как опускаются. Мафия служит лжи,

Страстный человек вносит в нее свою лепту; но бессознательность охотится в одиночку.

Ты не Катулл, чтобы писать пасквили на Цезаря.

Ты не Данте, чтобы ненавидеть врагов.

Пусть мальчики ищут удовольствие, мужчины

Сражаются за власть, а женщины — за популярность.

Пусть рабы служат лидеру, а глупцы обольщаются.

Ты — другой.

Робинсон Джефферс

Декабрь

Очищение от Макговерна… Перепалка в навозной куче… Куда мы движемся: что ожидает «новую политику»?.. Грубое вскрытие и нелицеприятный анализ причин поражения Макговерна…

Прошла жатва, кончилось лето, а мы не спасены.

Иеремия 8:20

В пятницу днем в начале декабря я провел около 33 минут, наблюдая за движением транспорта на Таймс-сквер с места второго пилота «Бичкрафт Бонанза». Мы пытались приземлиться в аэропорту Ла Гуардия на Лонг-Айленде в срок, чтобы успеть на рейс в 18:30 в Эвансвил, Индиана… Но взлетно-посадочные полосы были заняты, и когда диспетчер велел нам занять зону ожидания, мы столкнулись с выбором: либо лениво планировать по кругу над береговой линией Нью-Джерси, либо заняться чем-то еще.

Я предложил пилоту пива «Харп» из моей сумки для инструментов и сказал, что предпочел бы поделать что-то еще, если это не будет стоить ему его лицензии, — может быть, снизиться над Манхэттеном, чтобы посмотреть, какого размера толпа вывалит из кинотеатра, где показывали «Глубокую глотку».

Он взглянул на меня, отказался от пива, но я заметил огонек в его глазах.

— Слышьте, — сказал он, — вы вообще серьезно? Потому что мы реально можем сделать это, если хотите. — Он нехорошо улыбнулся. — Мы можем снизиться до 150 м, и это все еще будет законно.

— Почему бы и нет? — откликнулся я. — Высота в 150 м дает нам огромное пространство для маневра.

Он усмехнулся и круто повернул штурвал влево, бросая самолет в нисходящую спираль.

— Вам здорово влетит за это, — сказал он. — 150 м — это не так много…

Он взглянул на меня, удерживая самолет в направлении прямо вниз на Таймс-сквер.

— Вы футбольный фанат?

— Абсолютно, — ответил я.

Он кивнул.

— Так вот, каждый квотербек в лиге может бросить футбольный мяч примерно на половину этого расстояния.

Я попытался поднести бутылку пива к лицу, чтобы сделать долгий глоток, но наш угол наклона не позволял поднять ее достаточно высоко, преодолев силу гравитации. Мы летели прямо вниз на скорости чуть больше 480 км/ч… Откуда-то позади меня в небольшой кабине раздался невнятный звук, похожий на стон…

— Что это? — спросил пилот.

— Это Фрэнк, — сказал я. — Думаю, он только что откусил кусок своей печени.

Я оглянулся, дабы убедиться, что Манкевич все еще пристегнут ремнями безопасности к своему креслу — и да, он был там, но его лицо стало серым, а глаза, казалось, ничего не видели. Он сидел спиной к окну, так что не мог насладиться пейзажем. А двигатели ревели так громко, что он не слышал, о чем мы говорим в кабине, поэтому не имел возможности узнать, что наше внезапное стремительное снижение прямо в водоворот острова Манхэттен было вовсе не тем, что мог подумать человек, который много летал на пассажирских самолетах, — не теми последними несколькими секундами перед гибелью в сердце ужасного взрыва и рассыпающегося огненного шара посреди Бродвея.

— Не волнуйся, — закричал я ему. — Мы застряли в зоне ожидания.

Он смотрел на меня, цепляясь за ручной ремешок, свисающий с потолка самолета:

— Что? Что? Я тебя не слышу!

В этот момент мы начали выравниваться, и пиво расплескалось мне на колени.

— Не бери в голову! — крикнул я. — Мы прямо над Таймс-сквер.

Он попытался откинуться на спинку сиденья, сражаясь с ремнями безопасности, но я видел, что сердце у него ушло в пятки. Спонтанное вечернее пикирование над мегаполисом не проходит даром для того, кто вырос на «дружественных небесах от United». Немногие пассажиры коммерческих авиалайнеров когда-либо взлетали или снижались под углом круче 30–40 градусов, и такое внезапное пике под углом в 90 градусов над центром Манхэттена серьезно играет на нервах.

Вскоре мы легли на правое крыло, и единственное, что разделяло меня и тротуар на Таймс-сквер, — это толстый слой плексигласа. Мы летали небольшими кругами так низко, что, если бы окно можно было открыть, я, казалось, мог бы высунуться и дотянуться до людей на улице.

— Видите, что я имел в виду? — спросил пилот. — 150 м — это совсем немного, да?

— Господи! — пробормотал я.

Он рассмеялся:

— Хотите зайти еще на один круг?

Я мельком оглянулся на Фрэнка, но даже быстрого взгляда было достаточно, чтобы заметить, что с ним не все ладно. Его лицо застыло, нижняя челюсть отвалилась, а глаза были бессмысленно устремлены на носки его ботинок, которые — из-за угла нашего полета — словно зависли в состоянии невесомости на расстоянии примерно 40 см от пола самолета.

— Он выглядит неплохо, — сказал я пилоту. — Давайте сделаем еще один заход.

Он усмехнулся.

— На этот раз мы повернем немного резче и пойдем по-настоящему низко — прямо через Центральный парк.

Он слегка потянул штурвал назад, и мы полетели над доками на Гудзоне.

— Я не злоупотребляю этим с пассажирами, — сказал он. — Большинство людей пугаются, когда я веду его так низко. Обычно я даже не предлагаю ничего такого, но вы, ребята, похоже, ловите кайф от таких вещей.

— Вы правы, — сказал я. — Фрэнк, может быть, реагирует сейчас немного странно, но это только потому, что он устал… Ему уже 15 месяцев не удавалось выспаться.

Теперь мы снова устремились вниз на Таймс-сквер, идя так низко над Центральным парком и Фонтан-плаза, что я был уверен, что мог бы высунуться в окно и прокричать что-то непристойное и все на Пятой авеню услышали бы меня и посмотрели вверх.

Пилот говорил, не отрывая глаз от верхушек деревьев, над которыми мы летели:

— Пятнадцать месяцев без сна? Черт возьми! Вы, ребята, должно быть действительно оторвались!

Я пожал плечами, пытаясь закурить сигарету, в то время как мы проносились над 59-й улицей.

— Ну… Я думаю, можно сказать и так.

— И что же у вас за работа? — спросил он.

— Работа? — Меня уже давно об этом не спрашивали. — Ну… Я думаю, Фрэнк пишет книгу о политике… А я организовываю кампанию в сенат США.

— Чью кампанию? — спросил он.

— Мою, — ответил я.

Он взглянул на меня и улыбнулся.

— Ну, будь я проклят! Так вы собираетесь стать сенатором, да? — усмехнулся он. — Вы не думали о том, что вам может захотеться нанять частного пилота?

Я пожал плечами.

— Почему бы и нет? Но вам придется обсудить это с Фрэнком. Он займется этим делом, после того как немного проспится.

Теперь мы кружили над Таймс-сквер, лежа на крыле и глядя прямо вниз на здание New York Times. Пилот, казалось, задумался.

— Фрэнк? — спросил он. — Фрэнк Манкевич? Я видел это имя в списке пассажиров. Разве не он занимался этой проклятой кампанией Макговерна?

Я колебался и потянулся назад, чтобы достать еще одну бутылку пива из сумки, когда мы накренились влево и полетели вокруг Эмпайр-стейт-билдинг.

— Да, — выдавил я наконец. — Фрэнк был политическим директором Макговерна.

Он помолчал мгновение, затем медленно повернулся, чтобы снова посмотреть на меня.

— И теперь вы хотите, чтобы Манкевич запустил вашу кампанию?

Я нервно рассмеялся. Слышал ли это Фрэнк? В сознании ли он? Может ли услышать нас — под рев двигателей и визг своих собственных нервных окончаний?

Внезапный взрыв шума по радио оборвал наш разговор. Это был голос диспетчера Ла Гуардии, который требовал от нас немедленно вернуться в режим посадки. Мы круто заложили вправо над Бруклином, затем влево и вниз к частной взлетно-посадочной полосе перед небольшим желтым терминалом Butler Aviation, до боли знакомого всем тем, кто прошлой осенью хоть раз в ходе избирательной кампании летал на самолете Макговерна.

У нас оставалось около четырех минут, чтобы попасть на восточный рейс в Эвансвилл, который вылетал из главного терминала, находившегося в полутора километрах от нас… Но наш пилот по рации вызвал такси, и оно ждало нас на взлетной полосе.

Эдакое моментальное обслуживание, которое после года участия в президентской гонке вы воспринимаете как нечто само собой разумеющееся. Но стоимость всего этого — арендованных самолетов, частных автомобилей, полицейского сопровождения и небольшой армии доверенных лиц и охранников Секретной службы, расчищающих для вас путь, — составляет около 5000 долларов в день, что очень приятно, пока это продолжается, но на следующий день после закрытия избирательных участков вы вдруг понимаете, почему Золушка никогда не оставалась после полуночи.

Mакговерны теперь — обычные туристы

Сент-Томас, Виргинские острова (United Press International). Сен. Джордж Макговерн, теперь не охраняемый Секретной службой, в четверг стоял в очереди вместе с обычными туристами, чтобы вылететь на Виргинские острова на неделю отдыха после сокрушительного поражения на выборах… Вернувшись в среду в Вашингтон из Южной Дакоты, Макговерн отдал свой реактивный самолет 727, который окрестил «Королевой Дакоты II» в честь бомбардировщика, на котором летал во время Второй мировой войны. Чтобы вылететь из аэропорта Вашингтон Даллес в четверг утром, он стоял в очереди у билетной стойки и вместе с другими пассажирами поехал на автобусе от терминала к самолету… Несколько агентов Секретной службы сопровождали его в аэропорт, и тот, кто бывал на Виргинских островах по другим делам, любезно заплатил за звонок местному начальнику полиции, поставив того в известность о прибытии Макговерна. Но агенты, следовавшие за ним по пятам в течение последних девяти месяцев, уже больше не с ним.

Rocky Mountain News, 10 ноября 1972 года

Сам Макговерн не был так расстроен этой внезапной утратой привилегий, как некоторые из его сотрудников и журналистов, которые сопровождали его по всей стране в течение прошедшего года. В случае Манкевича это заняло почти два года, и теперь — через месяц после выборов — он с трудом привыкает к суровым условиям общественного транспорта. Мы ехали из Нью-Хейвена в Оуэнсборо, штат Кентукки, где он должен был объяснить значение выборов и катастрофического поражения Макговерна толпе подавленных местных либералов в колледже Кентукки Уэсли. Ранее в тот же день Фрэнк и я участвовали в дискуссии на тему «Роль средств массовой информации в кампании». В тот момент, когда Йельская тусовка закончилась, мы бросились из зала к ожидавшему нас автомобилю. Вместо того чтобы попытаться справиться со сложностями перемещения на коммерческих авиалайнерах, Манкевич настаивал на том, чтобы зафрахтовать «Бичкрафт». У меня не было особых причин лететь с ним в Оуэнсборо, но я решил, что это хорошая возможность в первый раз со дня выборов провести несколько часов за серьезным разговором и обсудить, как получилось, что Макговерн потерпел столь сокрушительное поражение, какого ни он, ни кто-либо из его сотрудников не ожидали.

После выступления Фрэнка в штате Кентукки тем вечером он и я провели около трех часов в придорожной забегаловке, беседуя о кампании. Тремя неделями раньше, сразу после выборов, он заявил, что за поражение Макговерна ответственны три человека: Том Иглтон, Хьюберт Хамфри и Артур Бремер, но теперь он, казалось, больше склонялся к тому, что показал опрос New York Times / Янкеловича, который приписал убедительную победу Никсона растущей волне обращенного вправо, не озвученного расизма в американском электорате. Остальные сотрудники Макговерна, с которыми я говорил, уже указывали на эту теорию «скрытого расизма», но единого мнения о ней не сложилось. Гэри Харт и Пэт Кэдделл, например, считают, что дело Иглтона оказало такое разрушительное воздействие на весь механизм кампании, что ничто остальное уже не играло роли. Фрэнк с этим не согласился, но обосновывать это тем вечером в Оуэнсборо не было времени. На рассвете мы должны были сесть на самолет в Вашингтон, где была запланирована встреча Национального комитета Демократической партии — в субботу 9 декабря — для долгожданного «очищения от Макговерна». Особых сомнений в ее результате не было. После поражения Макговерна партия стремительно накренилась вправо. Техасский протеже Джона Коннелли Роберт Штраус уже имел более чем достаточно голосов, чтобы победить назначенца Макговерна Джин Вествуд и заменить ее на посту председателя Демократического национального комитета. Именно это и произошло на следующий день. Мечты Джорджа взять контроль над партией и переформировать ее по своему образу и подобию уже увяли и за пять коротких месяцев после Майами приказали долго жить. Старые добрые парни вернулись, чтобы возглавить партию.

* * *

Для меня остается загадкой, по какой причине американский электорат так активно поддержал в ноябре нынешнюю администрацию. В течение всего 1971 года я был уверен, что главным препятствием к победе на президентских выборах может стать выдвижение кандидатом от Демократической партии. Я считал, что любой разумный демократ может победить президента Никсона. Теперь же думаю, что никто не смог бы победить его в 1972 году.

Сенатор Джордж Макговерн, выступая в Оксфордском университете через два месяца после выборов

После нескольких месяцев квазипубличного осмысления, как и почему произошло это катастрофическое поражение в прошлом ноябре, Макговерн, кажется, наконец понял, что его кампания была обречена с самого начала — задуманная в приступе гордыни, родившаяся в кратковременный период безвластия, всегда бывшая более миражом, чем реальностью, порожденная волной разочарования, взболтанная либеральными пустозвонами и элитарными недовольными в истеблишменте средств массовой информации Восточного побережья и наконец разбившаяся в щепки о рифы двух основных политических реалий, которые ни один из кандидатов, обладающих здравым смыслом, никогда не пытался преодолеть…

А именно:

1) Любой действующий президент непобедим, и исключения возможны разве что в период нарастания национального кризиса или скандала настолько гнусного — и с такими очевидными корнями в Белом доме, — что он представляют собой явную и непосредственную опасность для финансовой и/или физической безопасности миллионов избирателей в каждом уголке страны.

2) «Настроение нации» в 1972 году было настолько мстительным, жадным, фанатичным и слепо реакционным, что ни у одного кандидата в президенты, который даже слегка напоминал «типичным избирателям» о страхе и тревоге, которые они чувствовали во время постоянных «социальных потрясений» 1960-х годов, — даже у Теда Кеннеди — не было ни малейших шансов победить Никсона из-за «эффекта маятника», который начал действовать после неубедительной победы Никсона в 1968-м и стал необратимым к 1972-му. После десятилетия хаоса с «левым уклоном» молчаливое большинство спряталось в раковину, и единственным чувством, которое они питали к политике, было отвращение. Все, что им было нужно в Белом доме, — это человек, который оставит их в покое и сделает все необходимое для того, чтобы этот покой не нарушался, даже если для этого весь штат Невада будет превращен в концлагерь для хиппи, негров, плановых торчков, благодетелей человечества и вообще всех, кто может угрожать статус-кво. Теория маятника в эти дни очень популярна, особенно среди вашингтонских обозревателей и в академических кругах, где скорость преобразования достигла невиданных масштабов с вечера 7 ноября. До этого не было модно расхаживать повсюду, называя экс-генерального прокурора Джона Митчелла «пророком» из-за его оптимистичного прогноза, сделанного летом 1970 года: «Эта страна собирается качнуться так далеко вправо, что вы просто не узнаете ее».

В этом суть теории маятника. Эта тема также постоянно звучит, когда Макговерн анализирует, почему избиратели так массово отвергли его в прошлом ноябре. Сам проигрыш не удивил его, но он был по-настоящему потрясен масштабами поражения. По его убеждению, никакое фиаско с Иглтоном не может объяснить, почему американский народ заставил потерпеть самое сокрушительное в истории президентской политики поражение вежливого, мягко стелящего и, по сути, консервативного сына методистского священника с равнин Южной Дакоты.

* * *

В течение нескольких дней после чистки Национального комитета Демократической партии я бродил по Вашингтону, скупая весь дешевый герыч, который только мог найти… А в среду днем на часок заглянул в офис Макговерна в здании Старого сената, чтобы поговорить с ним. Он был, как всегда, гостеприимен, несмотря на то что я опоздал на час. Я пытался объясниться и сказал, что у меня были небольшие проблемы тем утром: одна девушка была арестована в моем номере в вашингтонском «Хилтоне». Он сочувственно, без улыбки кивнул и сказал, что Джон Холум уже сообщил ему об этом.

Я печально покачал головой: «В такие дни никогда не знаешь, чем все закончится».

Он обошел стол и сел в кресло, закинув ноги наверх. Я думал, что он спросит меня, за что арестовали девушку, но, взглянув на него, понял, что он уже думает о другом. Макговерн очень закрытый человек — кстати, это может быть одной из причин, почему даже друзья не называют его Джорджем, — и в его обществе начинает казаться, что ему становится не по себе, когда люди заговаривают на приватные темы.

На мгновение мне очень захотелось именно так и поступить и, сохраняя серьезное выражение лица, начать рассказывать о странных и тревожных событиях, связанных с арестом, — о порнографических фильмах, которые, как утверждается, были сняты на самолете «Зоопарк», об аресте Теда Ван Дайка за сутенерство, — но он и так был настолько сломлен, что я решил не донимать его, пусть даже в порядке дружеской шутки… Кроме того, мне надо было поддерживать свою профессиональную репутацию. В конце концов, я был редактором отдела национальной политики журнала Rolling Stone.

Он явно был обеспокоен этим, так что я настроил магнитофон и спросил его о заявлениях, которые он сделал вскоре после выборов, о расколе в Демократической партии. Он сказал группе журналистов, которые прилетели поговорить с ним в доме Генри Киммельмана на Виргинских островах, что не уверен, могут ли снова объединиться два крыла партии… Но меня больше заинтересовало даже не это, а его слова о том, что он не уверен, должны ли они вновь объединяться.

— Что вы имели в виду? — спросил я. — Вы думаете о чем-то вроде создания четвертой партии?[129]

Макговерн: Нет. Я не предлагал коренную ломку Демократической партии. Мы уже говорили ранее о роли Коннели, ну вы знаете, и также о так называемых «Демократах за Никсона», которые сформировались в ходе кампании, и они спросили меня, что, по моему мнению, можно сделать, чтобы привлечь этих людей обратно. Ну, я не думаю, что они когда-либо действительно принадлежали к Демократической партии. На мой взгляд, это не было просто вопросом несовпадения со мной или идеологических разногласий. Они в большей степени чувствуют себя дома в Республиканской партии, и я не уверен, что мы должны делать что-то, что привлечет их обратно.

ХСТ: Вы говорили о ком-то конкретно?

Макговерн: Ну, я действительно говорил об этой организованной группе, а не о бегстве большого числа «синих воротничков», которое я расцениваю как серьезную проблему. Я думаю, что эти люди должны быть возвращены в Демократическую партию, если она собирается выжить как партия, которая может выиграть национальные выборы. Но если говорить о тех, кто покинул партию и действительно пошел за Никсоном, я действительно не заинтересован в том, чтобы этих людей привлекли обратно. Я не думаю, что Коннели добавит что-то к партии. На самом деле этот парень всегда заставляет партию склоняться вправо и вставать в позицию, которая отвращает больше людей, чем он приводит с собой. То, что я расцениваю как гораздо более серьезное дезертирство, — это массовый уход людей Уоллеса, которое, как мы видели, происходило на предварительных выборах.

ХСТ: Да, это другое дело, о котором я хотел спросить вас.

Макговерн: Не думаю, что кто-то действительно знает, что лежало в основе этого движения. Я подозреваю, что расовый вопрос играл гораздо более серьезную роль, чем мы осознавали в ходе кампании. Там не ходило особых разговоров о расовых предрассудках и старомодных расистских эпитетах — таких вот вещах, — но я думаю, что они присутствовали. Есть разные способы проявлять эти предрассудки. Вопрос автобусов был наиболее выраженным, но были и нападки на программу обеспечения благосостояния и на то, как президент справляется с этим вопросом. Я думаю, он сыграл на множестве вещей, которые были призваны нажать на избирателей Уоллеса, и таким образом получил большинство из них. Теперь я не уверен, что Демократическая партия в состоянии сделать что-то, чтобы вернуть этих людей назад. Я подозреваю, что в ходе кампании нужно больше говорить о повседневных проблемах трудящихся, об условиях, в которых они работают, и, может быть, нужно прикладывать больше усилий к тому, чтобы солидаризироваться с ними.

ХСТ: Я провел целый день во время предварительных выборов в Висконсине на южной стороне Милуоки в месте под названием Сербский зал…

Макговерн: Да.

ХСТ: Я пришел туда днем, появление Уоллеса было запланировано на пять, а вы и Маски должны были появиться там позже… Я пошел туда, чтобы поговорить с этими людьми, и был действительно поражен, обнаружив, что вы и Уоллес были теми двумя людьми, за которых они хотели бы голосовать. Хамфри и Маски были довольно решительно исключены. Вы, казалось, довольно крепко зацепили их.

Макговерн: Да.

ХСТ: Но в какой-то момент, похоже, потеряли эту хватку. Я не уверен в причине…

Макговерн: Ну, я думаю, тут целый ряд факторов. В частности, как только я стал кандидатом от партии, они увидели во мне в большей степени типичного демократа. Я имею в виду, что, во-первых, я перестал быть человеком, бросившим вызов, противостоящим партийному истеблишменту. Я стал избранным кандидатом в президенты. Во-вторых, вместо того чтобы конкурировать с Маски и Хамфри, я тогда начал конкурировать с Никсоном, автором «Южной стратегии» и парнем, который упорно бился против тех, кто был не согласен с войной, и нападал на амнистию и автобусы и все тому подобные вещи. Так что это был уже другой вид конкуренции, не тот, что с Маски и Хамфри в Висконсине.

ХСТ: Но у меня сложилось впечатление, что они были на самом деле расположены голосовать за вас или Уоллеса.

Макговерн: Я знаю об этом. Я знаю.

ХСТ: Даже если они не были согласны с вами по многим вопросам.

Макговерн: Если бы я мог так просто сказать это вам: я думаю, что, вероятно, вы преувеличили их численность. Я думаю, что стоило им собраться вместе, и это поражало людей, и столкнувшись с парнем, который сказал: «Хорошо, я или за Уоллеса, или за Макговерна», — легко было предположить, что это характерно для большого числа избирателей. Вот в чем парадокс: все это произвело впечатление и на меня, но на самом деле не так много людей выступило в мою поддержку. Кроме того, я думаю, что мы пострадали от тех людей, которые отвернулись от нас из-за дела Иглтона. Кто-то еще отвернулся из-за нападок на меня как на радикала. Думаю, они решили, что я более радикален, чем им хотелось бы. Кроме того, некоторые из них были оскорблены съездом. Я считаю, что он прошел отлично, но, как это показывали по телевидению, по-видимому, многим из этих парней он показался скоплением агрессивных женщин, воинственных негров, длинноволосых подростков, и я думаю, что эта комбинация, которая помогла мне выиграть выдвижение на пост президента, оскорбила многих из них.

ХСТ: Джон Холум и я говорили об этом в тот вечер. Там должен был быть кто-то, назначенный сидеть в комнате в Форте-Лодердейл и просто смотреть все шоу по телевидению, чтобы увидеть, как оно происходит и к чему ведет…

Макговерн: Да, я думаю, одним из главных моментов этого съезда была яростная речь Вилли Брауна, когда он говорил: верните мне мою делегацию — кричал это по всем телеканалам страны, и это испугало до чертиков многих людей, которые усмотрели в этом дикий воинственный крик чернокожих, вот, мол, вы видите — они собираются взять власть в стране. И то, что казалось нам мощным, целеустремленным и красноречивым, выглядело для многих людей страшным.

ХСТ: Получили ли вы какую-либо ответную реакцию в связи с этим?

Макговерн: Да, получил.

ХСТ: Во время проведения съезда?

Макговерн: Не во время съезда, но потом я столкнулся с людьми, которые не были впечатлены этим так, как я, которых это, по сути, оттолкнуло. И это был один из самых ярких моментов съезда… Вам нужна открывашка?

ХСТ: Да, но у меня осталось только одно пиво. Хотите немного? У вас есть стакан? Я даже еще не позавтракал. У меня был трудный день. Пришлось встать еще до восьми.

Макговерн: Это из-за того, что в вашем номере арестовали девушку?

ХСТ: Да, но я не хочу вдаваться в подробности… На самом деле я стал таким взвинченным, что во вторник пошел к врачу в Аспене, чтобы выяснить, что, черт возьми, со мной происходит… Я простудился, и весь мой организм пошел вразнос. Мы прошли через шесть часов обследования в больнице, полноценной работы врачей, а затем я вернулся в его кабинет, и он сказал, что у меня то-то и то-то, вирус, ничего серьезного, но добавил, что за все годы его практики, а это 15 или 20 лет, — и он один из тех людей, один из тех высококлассных врачей Хьюстонского медицинского центра, которые уволились и отправились в Аспен, — так вот он сказал, что никогда не видел никого в таком состоянии тревоги, как я. Он сказал, что я прямо-таки на грани полного психического, физического и эмоционального коллапса. И в этот момент я начал задаваться вопросом: как, черт возьми, вы или кто-либо еще выжил, потому что… Я действительно удивляюсь, думаю, что говорил вам это в понедельник в самолете.

Макговерн: Да, это фантастическая физическая и эмоциональная перегрузка.

ХСТ: Но это никогда, похоже, не сказывалось на вас, однако сказывалось на некоторых других людях и, бог знает почему, сказалось на мне.

Макговерн: Тем не менее я не хотел бы пройти через это снова.

ХСТ: Ну, достаточно одного раза в четыре года, надо прийти в себя. Вот главный вопрос, до которого я хочу добраться, тем более что у меня тут есть личный интерес. Я не вижу никакой необходимости для себя оставаться в политике, занимать этим голову или выдвигаться куда-то. Я думал баллотироваться в сенат от штата Колорадо, участвовать в гонке против Гэри на предварительных выборах. Однако не уверен, что все это серьезно. Тем не менее вот какой вопрос преследует меня сейчас, после разговоров с Джоном и всеми остальными участниками кампании, которые я вел в последние два-три дня: может ли такой вид кампании вообще сработать? Были ли допущены технические ошибки? Все дело в недочетах или кампания была обречена с самого начала из-за какого-то заблуждения или неверного понимания?

Макговерн: Я думаю, у нас был шанс, когда мы покинули Майами, что нам удастся зажечь общественность. Был период прямо после того, как я получил выдвижение на пост президента, когда мне казалось, что большинство американского народа действительно не понимает, как ко мне относиться. Но впечатление у них было благоприятное.

ХСТ: Я бы поставил на собственную смерть, когда только что покинул съезд… Я был оптимистом.

Макговерн: Да, я тоже. Теперь я думаю, первое, что они увидели, — это была та история с Иглтоном, которая, как оказалось, отвратила многих людей. Не важно, что я должен был сделать, вы понимаете, мы вляпались с этим. Это оказалось настоящим несчастьем. А потом в прессу попали сообщения о разногласиях среди сотрудников, и это произвело впечатление беспорядка, хаоса, отсутствия единого направления, и я думаю, что это повредило.

ХСТ: Я знаю, что повредило. По крайней мере, так считают люди, с которыми я говорил.

Макговерн: Так что эти два фактора были связаны, и дело Иглтона подорвало моральный дух сотрудников. Люди обвиняли друг друга, а возможности передохнуть в ходе кампании за выдвижение не было — мы должны были броситься прямо в этот бой с Иглтоном, и поэтому я думаю, что если на тот момент и был шанс выиграть выборы, то, вероятно, тогда-то мы его и потеряли. А потом начали действовать другие факторы: «мир вот-вот наступит», переговоры… Я думаю, что на самом деле проблема войны работала на президента. Ведь тогда переговоры — по крайней мере начало переговоров с Пекином и Москвой, — казалось, разоружили многих умеренных и либералов, которые в противном случае могли переметнуться на другую сторону.

ХСТ: Но это происходило еще до съезда.

Макговерн: Да, так и было, но это произошло заранее, чтобы смысл, наконец, начал доходить до них. Я думаю, что после Майами у нас не было благоприятных возможностей. А у президента были. Я имею в виду, что он очень умно организовал свою кампанию. Он скрылся с глаз общественности, и у него было достаточно средств, чтобы нанять людей на почтовую рассылку, и все получили письма, отвечающие их интересам и чаяниям. И их негативные телевизионные ролики, искажавшие мой образ, тоже были эффективны.

ХСТ: Ролик с крутящейся головой?

Макговерн: Да, эта крутящаяся голова, разящая солдат. Ролик о благосостоянии. Они сосредоточились на этих темах. Может быть, мне нужно было раньше пойти на телевидение с продуманными сессиями вопросов и ответов — такими выступлениями, которые я проводил там последние несколько недель. Возможно, это помогло бы несколько снизить негативный эффект дела Иглтона… И еще одна проблема: после Майами у большей части персонала возникло ощущение, что какого-то единого, общего руководства сотрудниками нет. Кто в этом виноват, я не знаю… Оказалось, что там было много путаницы относительно того, кто действительно главный, кто имеет право принимать окончательные решения. Этому, возможно, надо было уделять больше внимания. Однако, когда вы все это суммируете, ничто из этого, на мой взгляд, не идет ни в какое сравнение с тем фактом, что республиканцы были пойманы среди ночи за взломом наших штаб-квартир. Они убивали людей во Вьетнаме бессмысленными даже с военной точки зрения бомбардировками. Они заключали тайные сделки, продавая общественные интересы за вложения в кампанию, ну вы понимаете, проводили деньги через мексиканские банки и делали еще много других скандальных вещей.

ХСТ: Не имеете ли вы в виду опрос Харриса, показавший, что только три процента электората считают дело «Уотергейта» важным?

Макговерн: Да, верно. А ошибки, которые совершили мы, обошлись нам гораздо дороже. Я не знаю, почему, но так было. Мы страдали от каждой ошибки, которую допускали, нас буквально стерли в порошок, в то время как ужасающие проступки и преступления другой стороны прошли для них безнаказанно — возможно, из-за престижа Белого дома и из-за того, что президент дальновидно не общался с прессой и не показывался на публике.

ХСТ: Как вы думаете, можно было бы, скажем… Если бы дела Иглтона просто не существовало и, предположим, Мондейл или Нельсон взялись бы за это, как вы думаете…

Макговерн: Я думаю, мы были бы очень близки к победе. Я на самом деле так думаю. Я полагаю, что мы быстро оторвались от земли, и считаю, нам надо было воспользовался теми ранними поездками и тем, что пресса испытывала большой энтузиазм по этому поводу и она сообщала о размерах толп и подъеме среди людей, а не копалась в проблемах персонала. Смотрите: как только мы погрузились в дело Иглтона, они, казалось, почувствовали своим долгом сообщить, что все в кампании было неудачно. Хотя на самом деле кампания очень хорошо управлялась по сравнению со всеми другими, которые я видел. Сбор средств шел хорошо. Собирались большие толпы, и люди были восприимчивы, и планы выполнялись изо дня в день. Я не думаю, что в кампании были допущены серьезные ошибки, но были кое-какие в самом начале, которые преследовали нас на всем пути до конца. Я думаю, если бы начало было лучше… Я помню, на Северо-Западе был замечательный барьерист, который, как предполагалось, должен был выиграть чемпионат США и, вероятно, выиграть Олимпиаду, но он ударился о первый барьер ногой, а затем ударился о следующие четыре подряд, ну вы понимаете, и просто слетел. Вот то, как он ударился о первое препятствие, напоминает произошедшее с нами. Мы потеряли запал — мы сломались на этом сразу же после съезда, и с тех пор, я думаю, миллионы людей просто отвернулись от нас. Они были настроены скептически, то есть настроение в стране было гораздо более консервативным, чем мы решили по результатам предварительных выборов. Мы выигрывали эти предварительные выборы на программе реформ и прямом, откровенном рассказе о том, что собираемся сделать.

ХСТ: Это было следующим вопросом, который я собирался задать. Задумывались ли вы о том, что могло бы произойти, если бы вы постоянно сохраняли такой подход?

Макговерн: Ну, я думаю, что мы его сохраняли. Я никогда не считал, что мы очень сильно изменили свои позиции, перейдя от предварительных выборов к всеобщим. Я не вижу большого сдвига.

ХСТ: Я думаю, что это было воспринято как сдвиг. В каком-то смысле вы стали действовать иначе.

Макговерн: Я не уверен, что мы действительно стали резко отличаться от того, какими мы были. Мы были сосредоточены на тех же вопросах. Что вы воспринимаете как различие? Может быть, я смог бы ответить на ваш вопрос лучше, если бы я…

ХСТ: Ну, когда вы выбрали Иглтона, мне показалось, что это был первый шаг в обратном направлении. Если предположить, что ваш термин «новая политика» имел какую-то ценность, то выбор Иглтона стал моментом, когда все изменилось и вы решили, что пришло время подружиться с теми людьми, с которыми до этого боролись. И не ставя под сомнение мудрость этого решения, я…

Макговерн: Вы имеете в виду, потому что он был с Маски и…

ХСТ: Да, Иглтон поразил меня как дешевый продажный тип и… И до сих пор поражает, этот бесполезный подонок… Когда я отправился в Сент-Луис, чтобы сделать все что можно, чтобы добыть его медицинские документы и попытаться узнать больше об этом деле, со мной даже ваши люди обращались как с человеком, который отправился на Северный полюс шантажировать Санта-Клауса. Но я продолжал слышать от тех, кого считал довольно надежным источником, что с Иглтоном все серьезнее, чем вы или кто-либо…

Макговерн: Ну, видите ли, никто этого так никогда достоверно и не узнает, потому что эти записи никогда не попадут в руки общественности. Я думаю, они есть у ФБР.

ХСТ: Как, черт возьми, они могут быть у ФБР? Под каким предлогом они их получили?

Макговерн: Я не знаю. Но мне сказал об этом Рэмси Кларк. Он сказал, что у ФБР есть полное медицинское досье на Иглтона и что он (Кларк) узнал это в то время, когда занимал пост генерального прокурора.

ХСТ: В том числе и данные о шоковой терапии?

Макговерн: Да, но я никогда не видел эти записи. Мне не удалось получить доступ к ним.

ХСТ: Как вы думаете, эта первоначальная утечка в прессу, к Фрэнку и Гэри, исходит от ФБР?

Макговерн: Они, возможно, могли бы сделать это, они, как известно, устраивают утечки подобной информации в прессу, и это очень может быть утечкой из ФБР, но газета Knight никогда не раскроет свой источник.

ХСТ: Фрэнк знал имя этого анестезиолога, той женщины, которая давала Иглтону газ во время одного из сеансов шоковой терапии, но он не сказал бы мне…

Макговерн: Был ряд журналистов, которые пытались получить больше информации о нем, но это трудно, очень трудно сделать.

ХСТ: Вы когда-нибудь выясняли, что это были за маленькие голубые пилюли, которые он принимал?

Макговерн: Нет.

ХСТ: А я, похоже, выяснил. Это был «Стелазин», а не «Торазин», как я думал вначале. Я сделал все что мог, чтобы достать фактические записи, но никто даже не стал говорить со мной. Наконец я впал в такую ярость, что просто уехал в Колорадо и сказал: «К черту все это!» Мне казалось, что правда могла бы произвести эффект разорвавшейся бомбы на выборах. И меня убивало, что он будет восприниматься как хороший парень, трагическая фигура…

Макговерн: Да, это было несправедливо. Он должен был взять на себя всю ответственность за уход, а не возложить ее на меня.

ХСТ: Он почти угрожал, что не сделает этого, не так ли? Насколько я помню, он не собирался этого делать…

Макговерн: Совершенно верно. Это правда.

ХСТ: Это правда, будто он сказал вам, что незачем беспокоиться об этих таблетках, потому что рецепт выписан на имя его жены?

Макговерн: Да, он сказал мне, что они были выписаны на имя его жены.

ХСТ: Позвольте спросить вас еще вот о чем: Су-Фолс стал таким обломом, что я даже не решился поговорить с вами там, но насколько удивил вас итоговый результат?

Макговерн: Я был очень удивлен таким обвалом. Последние пару дней я чувствовал, что предпочел бы просто сдаться. Но я думал, что мы продолжаем двигаться, хотя поражение неизбежно, и мне даже в голову не могло прийти, что мы получим всего пару штатов, округ и Массачусетс. Я думал, что мы победим не менее чем в восьми или десяти штатах.

ХСТ: В каких?

Макговерн: Ну, я полагал, что мы победим в Калифорнии и Нью-Йорке, которые дали бы нам большие избирательные блоки. Я думал, что мы будем первыми в Иллинойсе, в Висконсине, и считал, что мы, вероятно, одержим победу в моем штате.

ХСТ: Это был шок…

Макговерн: Я рассчитывал на все эти штаты и еще полагал, что мы получим Род-Айленд, Коннектикут — вы знаете, я был поражен конечным результатом.

ХСТ: Вы думали о том, почему результат так сильно отличался от ожидаемого?

Макговерн: Я до сих пор так и не понял этого. Я имею в виду, что до сих пор не вполне осознал причины такого масштабного поражения. Наверное, ситуация с войной сказалась, то, что Киссинджер объявил, что вот-вот наступит мир, только дайте нам еще несколько дней. После этого наша победа выглядела бы так, будто мы разрушили все эти усилия, которые предпринимались на протяжении последних месяцев. Вы понимаете, они отложили решение этого вопроса на после выборов. И это, я думаю, повлияло. А потом — то, как они вбросили деньги в экономику. Они создали дефицит в 100 млрд долларов за четыре года, пока он был президентом. Это старая техника Франклина Рузвельта, и очевидно, что деньги оказались в чьих-то карманах. Так вот я думаю, что экономика была не в лучшем состоянии, но она была бы ненамного хуже, если бы они не устроили этот дефицит финансирования.

ХСТ: Как вы думаете, такого рода кампания, которую вы вели на предварительных выборах, кампания антиполитики, могла бы иметь шанс в 76-м, или же вы думаете, что мы все заблуждаемся относительно всего этого — не только характера времени, но и природы электората?

Макговерн: Я не думаю, что подход, который я использовал, близок большинству. Нам было бы трудно победить.

ХСТ: Иными словами, ничего лучше, чем это? Даже с учетом всех этих новых избирателей? Это была чертовски мощная потенциальная опора для вас, не так ли? Что же произошло?

Макговерн: Я думаю, что мы преувеличили силу стремления к переменам среди молодежи. Мы видели активистов на предварительных выборах, но это всегда небольшой процент — люди, которые действительно работают. Каждую субботу вы видите стадионы, забитые десятками тысяч человек. Огромному количеству людей в этой стране гораздо интереснее, побьют ли «Дельфины» «Краснокожих», чем кто будет сидеть в Белом доме — Никсон или Джордж Макговерн. Кроме того, я думаю, что такая апатия — это своего рода усталость после активности 1960-х — движения за гражданские права, движения за мир, крестовых походов, маршей, демонстраций. Никсон оставил все это позади. Ситуация успокоилась. Он обезоружил движение за мир — никаких больше беспорядков, никаких демонстраций, и я думаю, что люди боятся всего, что похоже на серьезные изменения. Они боятся, что мы вернемся к тому же энергичному протесту, несогласию и демонстрациям, от которых они устали в 1960-е годы.

ХСТ: Как вы думаете, 1960-е закончились в 1968-м или в 1972-м?

Макговерн: Я думаю, что они начали… что избрание Никсона в 1968-м действительно положило им конец.

ХСТ: В каком-то смысле вы вели кампанию 60-х в 70-е годы…

Макговерн: Да.

ХСТ: Я слышал такие разговоры и думал об этом.

Макговерн: Мы вели кампанию, которая, возможно, привела бы к победе в 1968 году. Вероятно, привела бы. Могла бы… Вы знаете, все это спекуляции, Хантер. Не думаю, что кто-то из нас действительно знает, что происходит. Но этот эффект маятника всегда действует в американской политике, и я ожидаю, что в ближайшие несколько лет Никсон нарвется на неприятности. Думаю, что наступит разочарование тем, как он решает военный вопрос. Экономические проблемы никуда не исчезнут, и проблемы больших городов будут усугубляться, и в результате кто-то в 1976-м, возможно, выступит с такой же платформой, с которой я вел свою кампанию в 1972-м, и победит.

ХСТ: Не знаю. Меня это беспокоит, и я заметил, особенно среди студентов, нарастание чувства недоумения и отчаяния. Какого черта произошло, и куда мы движемся, и…

Макговерн: Да. Письма, которые они присылают сюда, — господи, они обнадеживают. Это то, что удерживает меня от отчаяния. Маятник действительно сильно качнулся в сторону, но он вернется. Я верю в это.

ХСТ: Сколько ущерба, как вы думаете, нанес Хамфри?

Макговерн: Ну, он подорвал наши силы в Калифорнии настолько, что мы, вероятно, так и не оправились после этого.

ХСТ: Вопрос, который вам может не понравиться, но он преследует меня с тех пор, как это случилось. Что, черт возьми, сподвигло вас публично предлагать вице-президентство Хамфри? Думали ли вы, что он примет его, и если бы принял, могло бы это реально помочь?

Макговерн: Это была попытка привлечь на нашу сторону некоторых из его людей, которые в противном случае пошли бы за Никсоном или проигнорировали бы выборы.

ХСТ: Господи! Думать, что после всей той истории в Калифорнии мы могли бы в конечном итоге получить предвыборную связку Макговерн / Хамфри. Если б до такого дошло, я лучше проголосовал бы за доктора Спока!

Макговерн: Ну, тогда казалось, что это нужно сделать, чтобы получить коалицию большинства, но, возможно, и не надо было.

ХСТ: Зачем пытаться удержать единство Демократической партии, если это партия рациональности — нечто, что собирается вместе раз в четыре года? Это вопрос, которым я задаюсь снова и снова: куда мы движемся дальше? Не является ли это похоронным звоном по тому, что мы приняли за новую политику?

Макговерн: Я не согласен с этим. Я думаю, что это была первая настоящая серьезная проверка для нее и что 28,5 млн американцев сказали «да». Если бы Джордж Уоллес занялся откачкой избирателей правого крыла от Никсона, мы бы вплотную подошли к победе на выборах. И даже без него мы закончили почти так же хорошо, как и Хамфри с точки зрения общего процента, который мы получили. Вы знаете, что была разница около четырех пунктов между процентом Хамфри и моим?

ХСТ: Я хотел бы завершить это каким-нибудь оптимистичным предположением. На днях кто-то в Йельском университете сказал, что такая кампания, которую вы вели на предварительных выборах, вероятно, не смогла бы победить на национальном уровне даже через четыре года. Но есть места в стране, где она могла бы определенно сработать — на уровне штата или на местном уровне.

Макговерн: Я верю в это. Думаю, на этих предварительных выборах я продемонстрировал, что можно отправиться в штаты, которые якобы настроены враждебно, c такой построенной на человеческом общении, как между соседями, кампанией, которую мы проводили, и победить. Мы сделали это в Висконсине. Мы сделали это в Массачусетсе. Мы сделали это в десяти штатах. И мы чуть не сделали это в Нью-Гэмпшире. Вы же знаете, что я получил 38 процентов голосов против Маски, и это было действительно одним из чудес этой кампании. Так что, я думаю, нет никаких сомнений в том, что такие методы и открытый стиль кампании будут работать на уровне штата.

Примечание редактора. Тут запись интервью с сенатором Макговерном резко обрывается. Но несколько недель спустя в номере доктора Томпсона в «Сил Рок Инн» мы смогли записать следующий разговор:

Ред.: Согласны ли вы с рассуждениями Макговерна о том, почему он проиграл эти выборы?

ХСТ: Я не уверен, что тут присутствует какой-то анализ. Я провел около двух недель в Вашингтоне, разговаривал с 15–20 его ключевыми людьми и был удивлен отсутствием какого-либо общего мнения — никаких точных цифр или какого-либо реального анализа. То, что Макговерн говорил в своих интервью, это были в основном предположения… Он говорил: я думаю, это могло бы сработать, это могло бы произойти, если…

Но когда я спросил его, кто были 45 процентов избирателей, имевших право голоса, но не ставших голосовать в этом году, он сказал, что понятия не имеет. И когда я задал тот же вопрос Манкевичу, он ответил, что надо спросить Пэта Кэдделла… Вчера я поговорил с Пэтом по телефону, и он заявил, что ему потребуется много времени, чтобы свести воедино цифры по всей стране, но одно он мог сказать, и это уже неопровержимый факт: в первый раз за очень долгое время в выборах президента примерно в половине штатов приняли участие меньше людей, чем в местных выборах. Обычно президентские выборы собирают примерно на 15 процентов больше избирателей.

Ред.: Обычное дело.

ХСТ: В большинстве штатов — от 10 до 15 процентов больше.

Ред.: Но не в этом году?

ХСТ: Нет, президентские выборы в 1972-м собрали меньше. У меня есть цифры… Вот, здесь Пэт Кэдделл на пленке, это из нашего телефонного разговора вчера…

Примечание редактора. Ниже приводится запись того, как доктор Томпсон и Пэт Кэдделл обсуждают статистику поражения Макговерна.

ХСТ (Кэдделлу): На 10 или 15 процентов больше, чем в голосовании на уровне штата? Когда вы это говорите, то имеете в виду выборы сенатора и губернатора?

Пэт: Верно.

ХСТ: А в этом году было 39 штатов, в которых проводились выборы и президента, и сенатора или губернатора?

Пэт: Да, сенатора или губернатора. В некоторых штатах — и того и другого. Но в большинстве — кого-то одного. Избирательная кампания в масштабе штата — то, на что стоит посмотреть.

ХСТ: В 20 из них голосование на местных выборах было активнее, чем на президентских?

Пэт: Да.

ХСТ: В восьми штатах это было всего на один процент меньше, в пяти других — на два?

Пэт: Да — несмотря на увеличение числа людей, которые проголосовали в этом году, что является самым высоким показателем за все время…

(Конец записи телефонного разговора с Кэдделлом.)

Ред.: Я немного запутался со всеми этими цифрами. Что в итоге? Вы думаете, что если больше людей голосовали за губернатора и сенатора, чем за президента, то это свидетельствует об отсутствии интереса к результатам президентских выборов или об определенном решении со стороны некоторых избирателей не голосовать за Никсона или Макговерна?

ХСТ: Опросы Пэта, основанные на повторных интервью с теми же людьми в течение всего года, показывают осознанное решение со стороны невероятно большого количества людей не голосовать за президента, но пойти и голосовать за руководящие посты на уровне штата. Я не уверен в том, что это значит… Но, возможно, они чувствовали, что у них нет выбора, несмотря на то что, как кто-то сказал, это должен был быть самый недвусмысленный выбор этого века…

Ред.: Как статистические данные Кэдделла объясняют поражение Макговерна? Почему, как он думает, Макговерн проиграл?

ХСТ: Он не согласен как с Макговерном, так и с Манкевичем, и склонен согласиться с Гэри Хартом. Когда речь заходит о причинах поражения, в лагере Макговерна возникает раскол.

Ред.: Какова позиция Кэдделла и Харта?

ХСТ: Она сводится к двум словам: Иглтон и компетентность.

Ред.: Иглтон и компетентность?

ХСТ: Да. Дело Иглтона нанесло огромный ущерб имиджу Макговерна — он стал восприниматься не как гуманный, порядочный, добрый, консервативный человек, который хочет положить конец войне, но как человек, который не мог бы выполнить свои обещания, даже если бы захотел. Он стал восприниматься как пустозвон, а не как отъявленный радикал, хотя многие люди думают, что этот образ также повредил ему. Но согласно Пэту, «образ радикала» вовсе не испортил дело… К такому же выводу пришли в ходе опроса Washington Post, который провели Дэвид Бродер и Хейнс Джонсон… Они согласны с тем, что дело Иглтона принесло несопоставимо больше вреда… Согласно Гэри Харту, оно стало фатальным. Гэри понял это еще в середине сентября; так же как и Фрэнк, — они все это знали.

Ред.: Макговерн тоже?

ХСТ: Конечно. Они видели, что происходит, но не понимали, как с этим бороться, потому что ущерб уже был нанесен, и для Макговерна не было никакой возможности доказать, что он вовсе не так опасно некомпетентен, как выставило его дело Иглтона. Они не могли предпринять ничего, что изменило бы сложившееся у людей мнение относительно того, насколько он способен выполнять свои обещания. Другими словами, он многим нравился, они охотно слушали то, что он говорил, но не захотели голосовать за него, потому что не верили в то, что он все это сделает.

Ред.: Вы говорите, Манкевич знал это, но он не согласен с Кэдделлом и Хартом?

ХСТ: Ну, никогда нельзя быть уверенным в том, что Фрэнк на самом деле думает… Но он, по крайней мере, звучал убедительно, когда говорил со мной там, в Оуэнсборо, тем вечером…

Ред.: Там — это где?

ХСТ: В Оуэнсборо, Кентукки, когда я приехал послушать его выступление в колледже Уэсли. Он, похоже, убежден, что сторонники поворота вправо и молчаливый антиниггерский голос — потенциальные голоса Уоллеса — оказались той проблемой, которая стоила Макговерну выборов. И в какой-то момент (я не уверен, когда именно) в кампании Макговерна были вполне убеждены — не весь персонал, но главные теоретики, — что, если бы Уоллес остался в предвыборной гонке, если бы его не подстрелили и если бы он пошел на выборы как независимый кандидат и проводил бы свою кампанию как все тот же здоровый злющий маленький судья из Алабамы, он бы разделил голоса избирателей, с которыми финишировал Никсон, забрав около 60 процентов.

Ред.: Сколько процентов?

ХСТ: 61 или 62 процента… Уоллес мог бы разделить эти голоса с Никсоном, оставив Макговерна с большинством голосов избирателей, но недостаточным количеством голосов выборщиков, чтобы действительно стать президентом, после чего судьбу выборов решала бы Палата представителей.

Ред.: Манкевич и Макговерн действительно верили в такую возможность?

ХСТ: Джордж, казалось, верил… Но я не могу знать, как много он думал о такой возможности на самом деле. Они этого опасались — довольно мрачный взгляд на американский электорат, надо сказать. Они считали, что половина избирателей Никсона могла бы склониться еще больше вправо. Подозреваю, что даже сейчас так думают не меньше половины высокопоставленных организаторов кампании Макговерна… У Харта и Кэдделла менее мрачное представление о потенциале электората. Оба, Гэри и Пэт, были убеждены, что Макговерн мог бы победить. Я спрашивал об этом почти всех сотрудников Макговерна, с которыми мне удалось поговорить.

Ред.: Что заставляет Кэдделла и Харта думать, что он мог бы победить?

ХСТ: В первую очередь, те доказанные потери в численности, который понес потенциальный электорат Макговерна из-за дела Иглтона. В июле, например, на национальном уровне, опросы…

Ред.: Опросы Кэдделла?

ХСТ: Кэдделла, и я думаю, что было еще два — Гэллапа и Харриса. Так вот, согласно опросам, проведенным в июле, Никсон имел 52 процента, Макговерн — 37, а 11 процентов затруднились ответить. А в сентябре показатели были такими: у Никсона 56 процентов, у Макговерна — 34, и 10 процентов затруднились с ответом.

Ред.: Никаких особых изменений.

ХСТ: На бумаге да — никаких особых изменений, но вот то, чего не видно на бумаге… Никсон за этот период времени потерял 9 процентов своих голосов из первоначальных 52. Он получил 15 процентов от других, но потерял 9 процентов своей изначальной группы поддержки. Между тем Макговерн потерял 13 пунктов от своих первоначальных 37 процентов… Но потери Макговерна были, судя по данным, связаны с делом Иглтона, в то время как потери Никсона произошли бы в любом случае, потому что это были в основном люди, которые в июле заявили, что они демократы — демократы Хамфри, и отказались голосовать за Макговерна, но по мере приближения выборов начали возвращаться. Так что потеря Никсоном 9 процентов была неизбежна. Что сделал Никсон, так это подобрал огромное количество в основном молодых, не обязательно либеральных демократов, но молодых, образованных, относительно продвинутых избирателей, которые, если верить опросам, остались бы с Макговерном, если бы не случилась катастрофа с Иглтоном. Вот когда его образ «другого» политика, антиполитика, треснул по швам и рассыпался, и не было никакой возможности восстановить его. Согласно теории Харта и Кэдделла, если бы этого не произошло, гонка шла бы, по крайней мере, ноздря в ноздрю… И вот тут вступил в силу другой мощный фактор: худшее последствие катастрофы с Иглтоном заключалось как раз в том, что она сделала невозможной гонку вплотную, и это позволило Никсону уйти в тень… На него не оказывалось никакого давления, а Макговерну пришлось сражаться, будучи припертым спиной к стене… Он все время находился в обороне в условиях усиливающегося оттока голосов, увеличивающегося разрыва между ним и Никсоном… Главная сила Макговерна в ходе предварительных выборов — вплоть до Калифорнии, я думаю — заключалась в том, что он всегда был аутсайдером, всегда в хвосте, но и всегда очень быстро преодолевал отставание, отхватывая большой кусок неопределившихся избирателей…

В этом случае не было почти ничего, что он мог бы сделать. Преодолеть такой разрыв оказалось за пределами его возможностей… И поэтому Никсон, который никогда не умел правильно действовать под давлением, избежал этого… Он мог позволить себе просто сидеть в Белом доме и смотреть, как Макговерн мотается по всей стране. Если бы разрыв был небольшим, что-нибудь в районе 10 пунктов, стратегия Макговерна была бы совсем другой… Но они все это время пытались исправить его имидж, что противоречит теории Манкевича / Макговерна о том, что главной причиной поражения стало усиление правого крыла с тяжелым расистским оттенком или подводные течения… Главный вопрос 1972-го: мог бы Макговерн победить при любых обстоятельствах?

Ред.: Я не знаю, насколько глубоко вы хотите погрузиться в это, но те цифры очень меня заинтересовали. В июле у Никсона было 52 процента голосов, а в сентябре — 56.

ХСТ: Эти опросы проводились до съезда Демократической партии.

Ред.: И все же вы говорите, что он стабильно терял голоса… Но если он терял часть своего электората, то откуда же Никсон брал новые голоса?

ХСТ: Согласно Кэдделлу, он получил их от людей, которые проголосовали бы за Макговерна, если бы он не…

Ред.: Если бы не дело Иглтона… Ладно, тем временем, по вашим данным, Макговерн потерял 13 процентов из тех 37, что имел в июле, но по-прежнему имел 34 процента в сентябре. В ком он черпал поддержку?

ХСТ: По Кэдделлу, он получил почти всех перебежчиков Никсона — тех людей, которых в июле разозлило зрелище банды фриков, одержавших верх над партией, и эти люди тогда решили, что они демократы, но не будут голосовать за Макговерна.

Ред.: Другими словами, если бы не дело Иглтона, Никсон фактически неуклонно терял бы голоса, а Макговерн медленно, но верно привлекал бы к себе избирателей Хамфри… Поэтому решающим фактором, по данным Кэдделла, стал массовый отток избирателей от Макговерна к Никсону в результате дела Иглтона. Я просто хочу уточнить это.

ХСТ: Да, это так.

Ред.: Теперь вопрос: сейчас, когда мы разобрались с этими двумя теориями, к какой вы бы присоединились, или у вас есть собственная?

ХСТ: Ну… Я не уверен, но я сильно сомневаюсь в том, что Макговерн смог бы победить даже без инцидента с Иглтоном.

Ред.: Почему?

ХСТ: Ну, это не значит, что другой кандидат с теми же взглядами, что у Макговерна, не сумел бы одержать победу… Или даже кандидат с более радикальными взглядами, чем у Макговерна.

Ред.: Так вы думаете, что причина кроется в самом Макговерне?

ХСТ: Я думаю, что элемент нерешительности и готовность — как он сказал в своем интервью — сделать все возможное, чтобы создать «коалицию большинства», не принесли ничего хорошего… Я думаю, это отвратило от него многих. Это лишило его поддержки так называемого «голоса молодых». И демократов в стиле Уоллеса, с которыми я говорил в Сербском зале в Милуоки. Они не были согласны с ним, но воспринимали его — снова это слово — как прямого, честного, «другого» политика, человека, который на самом деле будет делать то, что обещал, и добьется реальных перемен.

Ред.: Вы думаете, они изменили свое мнение главным образом из-за Иглтона? Эти люди Уоллеса?

ХСТ: Нет, дело не в людях Уоллеса. Но было очень много всего, что повредило ему: эта поездка на ранчо Линдона Джонсона, подмахивание мэру Дейли, одобрение кандидатуры Эда Ханрахана, прокурора штата Чикаго, который был осужден за убийство Фреда Хэмптона, лидера «Черных пантер»…

Ред.: Макговерн одобрил Ханрахана?

ХСТ: Да. Кроме того, он одобрил Луизу Дэй Хикс в Бостоне.

Ред.: О, нет!

ХСТ: Женщину-расистку, которая выдвигалась в конгресс…

Ред.: Она победила?

ХСТ: Нет, я думаю, что она проиграла. И Ханрахан проиграл, несмотря на поддержку Макговерна… Но все это повредило ему так же, как и то, что его кампанию возглавил Ларри О’Брайен, который покинул его как раз перед Днем труда. О’Брайен назвал кампанию Макговерна банкой с пауками, сумасшедшим домом… Он заявил, что там царит некомпетентность, и кучка самовлюбленных фриков носится по кругу, и никто ни за что не отвечает. Такие заявления тоже не помогли Макговерну.

Ред.: О’Брайен сказал все это?

ХСТ: Да, у него совершенно съехала крыша.

Ред.: Вы голосовали за Макговерна?

ХСТ: Да.

Ред.: Почему?

ХСТ: Это был голос против Никсона. Не думаю, что Макговерн был бы плохим президентом. Хотя в качестве сенатора он лучше. Но полагаю, что тип стандартного политика-демократа, каким он стал — или и был им все это время и просто, наконец, вышел и признался, кто он есть на самом деле, причем больше своими действиями, чем словами, — я не уверен, что такой человек когда-либо сможет выиграть президентскую гонку. Те, кто раньше был группой поддержки для таких политиков — поддержки Стивенсона, традиционного либерала, — потеряли веру во все то, что должен отстаивать либерализм. Сам либерализм провалился, и тому есть довольно веские причины. Слишком часто люди, которые представляли его, компрометировали себя. И еще дело в том, что у таких людей, как Никсон, — у таких кандидатов, как Никсон, — есть многообещающее начало, которое дает им огромное преимущество. По моей собственной теории, которая звучит довольно безумно, Макговерн выступил бы против Никсона лучше с такой же неорадикальной кампанией, которую он вел на предварительных выборах. Не радикал в левом или правом значении, но радикал в том смысле, что он выступил с политикой нового типа, предстал как человек, который на самом деле схватит систему за уши и встряхнет ее. И отвечает за свои слова. Черт, он все равно не добился бы худшего результата. Это почти невозможно — проиграть больше чем 23 процента… И я думаю, что эта страна готова к кандидату в президенты нового типа, действительно радикальному, такому, который мог бы потребовать конфискации всего унаследованного богатства, например, или ввести 100-процентный налог на сверхприбыль… Скажем, Уоллес, если бы он понял, какой запас прочности у него был, и если бы его не подстрелили, мог бы отправиться на съезд Демократической партии с опасным блоком избирателей — достаточным, чтобы доминировать на съезде и если не победить в выдвижении, то получить право вето на кандидата. Уоллес выступил на предварительных выборах даже лучше, чем он сам ожидал, но к тому времени, когда он понял, что происходит, было уже слишком поздно подавать списки делегатов в штатах, где он проводил свою кампанию… Он занял второе место в Пенсильвании, побив как Макговерна, так и Маски, но не получил ни одного делегата. Он занял второе место в Висконсине, но и там он вряд ли получил делегатов… В то время как Макговерн в Пенсильвании, закончив вместе с Маски на третьем и четвертом местах, получил, насколько я помню, 17 делегатов.

Ред.: Просто потому, что Уоллесу не удалось подать заявку?

ХСТ: Он был очень странным в этом вопросе. Он заявился более чем с 300 делегатами в Майами, но мог бы получить в два раза больше — больше, чем Хамфри… Это была простая оплошность, недостаток уверенности в себе. Но я думаю, что люди Уоллеса были просто ошеломлены полученными результатами, однако к тому времени, когда они поняли, что происходит, было уже поздно что-то менять.

Ред.: И вы думаете, что эта сила сумеет выдвинуть в 1976-м нового кандидата, который сможет победить?

ХСТ: Не обязательно. Есть много разных сил. Например, «голос молодых» — тех, кто голосует впервые, кому от 18 до 24 лет, — и он мог бы резко изменить расстановку сил в таких штатах, как Калифорния, Иллинойс, Нью-Йорк, Мичиган, Миссури… Макговерн мог бы победить в этих штатах благодаря высокой явке молодых избирателей, не говоря уже о тех людях в возрасте от 25 до 40, кто не стал голосовать вообще.

Ред.: Это показали цифры Кэдделла?

ХСТ: Да, были штаты, где он сравнил преимущество и потери Хамфри в 1968-м с количеством новых избирателей, пополнивших электорат в этот раз, и было невероятное количество штатов, где цифры Пэта показали, что, даже если Макговерн сумел бы получить только половину из них, он смог бы победить с этим «голосом молодых» в 12 штатах.

Ред.: Вы же говорили, что сомневаетесь в том, что Макговерн смог бы победить. Как вы думаете, что произойдет в 1976-м?

ХСТ: Макговерн мог бы победить, но это было маловероятно, учитывая характер его организации. С одной стороны, она была ориентирована на исполнителей… По крайней мере, лучше всего в этой кампании сработали исполнители, а на уровне руководящего состава была почти постоянная путаница, что усугублялось нерешительностью Макговерна. Исполнителям приходилось слоняться вокруг, интересуясь, чем бы им заняться… У него были люди, которые могли бы сделать всю работу и сумели бы привлечь голоса, но они не всегда были уверены в том, что делает он. Самолет кампании прилетал в штат, и его помощники предлагали ему взаимоисключающие вещи. Люди на самолете — Манкевич, Даттон, Дик Догерти, пресс-секретарь — управляли совсем не той кампанией, что планировалась в штаб-квартире в Вашингтоне или в офисах на местах…

Ред.: Вы думаете, что он не сумел обеспечить своему персоналу надлежащее руководство?

ХСТ: Да, я думаю, что нужен или очень сильный и решительный человек на самом верху, или команда действительно замечательных руководителей кампании. А в этом случае не было ни того ни другого. Но у него были надежные люди на низовом уровне…

Ред.: Есть ли возможность собрать их снова в 1976-м?

ХСТ: Да, определенно, но я сомневаюсь, что такой кандидат, как Макговерн, сможет мобилизовать их снова. Кандидаты типа Макговерна / Маккарти разочаровали слишком многих.

Ред.: У вас есть на примете кандидат, который мог бы мобилизовать те силы, в отличие от старых либеральных кандидатов, таких как Стивенсон, Маккарти, Макговерн?

ХСТ: Гэри Харт сказал на днях, что…

Ред.: Гэри Харт?

ХСТ: Да, он сказал, что единственный человек, о котором можно думать, что он сумеет сделать это — победить, будучи «радикальным», но не воспринимаясь при этом как левый, «рефлекторный либерал»[130], — это Гарольд Хьюз, потому что в нем есть анархическая жилка… Если бы Уоллес начал готовить свою кампанию за два года до выборов, как это сделал Макговерн, и изменил бы немного свою расистскую платформу, он мог бы быть очень опасен. Но ему никогда не удавалось свести все воедино, а теперь с ним покончено.

Ред.: С Уоллесом как с политиком покончено?

ХСТ: Да, но такой кандидат, как Уоллес, может быть очень опасен в 1976-м — как и любой кандидат, который сумеет убедить избирателей в том, что он действительно намерен резко изменить систему. Я думаю, что большинство людей устали от белых и пушистых пустозвонов, от «благодетелей человечества», которые и хотели бы делать правильные вещи, но просто не могут с этим справиться. Такого рода кандидаты скоро выйдут из моды. В частности, я не думаю, что Тед Кеннеди имеет шансы победить в 1976-м. Он во многом «старый политик» — в том смысле, в котором и Макговерн в конечном итоге оказался «старым политиком». Все эти поездки по стране для того, чтобы одобрить Ханрахана и Хикс. Например, в Миннесоте Мондейл был одним из тех, кто…

Ред.: Сенатор от Миннесоты? Фриц Мондейл?

ХСТ: Мондейл в Миннесоте почти на 15 процентов обошел Макговерна, но на бумаге различий между их точками зрения или тем, что они отстаивают, очень мало.

Ред.: Рассматриваете ли вы свою кандидатуру на руководящий пост?

ХСТ: Да, я думал о том, чтобы баллотироваться в сенат от штата Колорадо.

Ред.: В сенат от штата Колорадо?

ХСТ: Да — в сенат США от Колорадо. Я мог бы выступать против Гэри Харта на праймериз. Это было бы интересно… Я мог бы пойти не как демократ или мог бы не выдвигаться вообще. Это изнурительное испытание.

Ред.: Ну, вы уже баллотировались раньше… Выдвигались от движения «Власть фриков» на выборы шерифа в Аспене. Каковы были ваши предвыборные обещания во время этих выборов?

ХСТ: У меня их было несколько. Я собирался снять с улиц асфальт.

Ред.: Снять асфальт?

ХСТ: Отбойными молотками.

Ред.: Отбойными молотками?

ХСТ: Отправить орды фриков на улицы на утро после выборов, чтобы снять с улиц асфальт и покрыть их дерном… И использовать весь асфальт, чтобы построить огромную парковку на краю города… И еще там был вопрос о наркотиках, за который ответственна Washington Post.

Ред.: Делали ли вы какие-то предвыборные обещания, касающиеся легализации наркотиков?

ХСТ: Ну, по законам штата я не мог сказать, что не стал бы арестовывать людей за нарушение законодательства. Однако в ходе дебатов с действующим шерифом по вопросу употребления мескалина я сказал, что… ну, в конце концов, я пошел на один компромисс: я сказал, что не буду употреблять мескалин при исполнении служебных обязанностей, если одержу победу.

Ред.: Каковы были результаты этих выборов?

ХСТ: Я победил в городе Аспен.

Ред.: Вы победили в Аспене, но проиграли выборы?

ХСТ: Я здорово отстал в пригородах, вотчине избирателей Эгню.

Ред.: Какие проценты вы получили?

ХСТ: Я получил 44 процента голосов против 51 процента действующего демократа. Что эти ублюдки сделали — и чего я никогда не забуду, и я думаю, что все должны иметь это в виду, пытаясь выдвинуть стороннюю кандидатуру на национальном уровне или где-нибудь в другом месте, — чтобы не допустить нашей победы: две другие партии в вечер перед выборами провели массированную телефонную атаку на избирателей и объединили свои голоса против нас.

Ред.: Если бы вы баллотировались в сенат от Колорадо, какую кампанию вы бы провели? Вы бы пошли на выборы как демократ?

ХСТ: Только если бы оказалось совершенно невозможным победить в качестве кандидата от «третьей партии». Я должен все проверить и посмотреть. Не вижу смысла участвовать в выборах, если не настраиваться всерьез на победу.

Ред.: И какой могла бы быть ваша платформа?

ХСТ: Я не думал об этом. Но она, естественно, должна включать в себя какие-то радикальные изменения… Может быть, это уже атавизм, но, по-моему, нет смысла лезть в политику, если не собираешься как следует перетряхнуть устоявшийся порядок вещей.

Ред.: Перетряхнуть устоявшийся порядок вещей?

ХСТ: Это один из секретов. Другой… ну, все зависит от того, против кого вы выступаете. Но если отбросить дело Иглтона, Никсон вообще не должен был бы избираться. Любой кандидат, который бы предложил реальную альтернативу Никсону, — кто-то с другой концепцией — мог бы соперничать с ним и подойти к победе очень близко. Такое мнение преобладало среди демократов в ходе всех предварительных выборов, и именно поэтому было так много людей, которые так рано включились в это… Никсон казался таким уязвимым, он был таким паршивым президентом, что почти любой демократ мог бы победить его.

Ред.: Если бы вы баллотировались в сенат от Колорадо и победили, вы бы затем рассмотрели возможность выдвижения на пост президента?

ХСТ: Да, после этого я был бы готов на все, даже баллотироваться на пост президента, хотя на самом деле я не хотел бы стать президентом. В начале кампании-1972 я говорил с Джоном Линдси о том, что пришло время отменить институт президентства в том виде, в каком он существует сейчас, и выбирать этакого президента в стиле городского управляющего… Сейчас каждые четыре года разгорается эта общенациональная лихорадка — все жаждут получить спасителя, белого рыцаря, человека на коне, и кто бы ни победил, он обретает такое могущество, как Никсон теперь, и фактически речь идет о предоставлении человеку диктаторской власти на четыре года. Я думаю, что лучше было бы иметь президента по типу короля Англии — или королевы — и, кроме того, иметь кого-то типа городского управляющего, премьер-министра, кого-то, кто непосредственно отвечал бы перед конгрессом, а не человека, который сажает всех своих друзей в Белый дом и в течение четырех лет делает все что хочет. Весь институт президентства выходит из-под контроля. Дошло до того, что вы, считай, не можете баллотироваться, если не в состоянии заставить людей брызгать слюной и колотить друг друга палками. Вы должны быть почти рок-звездой, чтобы вызвать ажиотаж, необходимый для выживания в американской политике.

Ред.: И последний вопрос, доктор Томпсон. Вы будете освещать выборы 1976 года в качестве журналиста, если не станете кандидатом?

ХСТ: Думаю, да. В освещении президентской кампании есть что-то наркоманское — это затягивает. Это можно заметить почти по всем, кто состоит в корпусе прессы. Я заметил это, в частности, в Тиме Краусе, который подсел так же быстро, как подсаживаются после одного укола на героин… Сомневаюсь, что Краус, пока он жив, пропустит хоть одну кампанию. Политика вызывает мощный прилив адреналина, адский кайф, особенно когда вы выигрываете или думаете, что у вас есть шанс победить…

Ред.: Даже у репортера?

ХСТ: Да. В президентской кампании есть возбуждение и темп, который, безусловно, держит вас на крючке. Это изнурительно, это сумасшедшее сверхскоростное перемещение с места на место… В понедельник перед выборами мы проехали Канзас и оба побережья… Я пролетал над собственным домом в штате Колорадо три раза. Это безумная погоня за золотым руном, и, может быть, она еще более увлекательна, если вы не выигрываете или не имеете личного интереса… Да, это одно из лучших журналистских заданий, какое только может быть.

* * *

Еще один вопрос, который я хочу затронуть, — один из нерешенных, но действительно важных вопросов этой кампании: проявил ли себя полностью потенциальный избиратель Макговерна? До сих пор никто не сумел ответить на него. Я не думаю, что проявил. Но если это так, если все люди, которые собирались голосовать за Макговерна, действительно сделали это, то выводы плачевны. Это значит, что никакой надежды на победу подобного кандидата нет. Нужно делать что-то совсем другое.

Ред.: Не доказывает ли статистика Кэдделла, что, по сути, избиратель Макговерна не проявился? Либо он не голосовал вообще, либо отдал свой голос в пользу Никсона?

ХСТ: Трудно сказать, каким именно был потенциал избирателей Макговерна. Теория Пэта основана на предположении, что Макговерн мог бы обратиться в конце к людям, которые голосовали за Уоллеса, и к демократам Хамфри. Но 48 процентов людей, которые сказали, что голосовали на предварительных выборах в Калифорнии за Хамфри, в конечном итоге отдали свои голоса за Никсона. Пэт говорит, что это странная цифра и что это больше похоже на 30 процентов, но все равно это колоссально много.

Ред.: Но вы не считаете, что избиратель Макговерна проявился, да? Люди, которые, возможно, голосовали за Макговерна на праймериз, не пришли проголосовать за него на всеобщих выборах?

ХСТ: Может быть, электорат Макговерна проявился, но я сомневаюсь в этом. Люди, которые, возможно, голосовали за кандидата Макговерна, не вышли, как вы и сказали, голосовать за него на президентских выборах. Половина людей, которых я знаю, не голосовала вообще…

Ред.: Половина людей, которых вы знаете, не голосовала?

ХСТ: Да. И, кроме того, очень низкой была явка черных избирателей и латиносов тоже… Только 47 процентов новых избирателей пришли на выборы. Макговерн рассчитывал по меньшей мере на две трети этих людей… И он получал их голоса на предварительных выборах, но, конечно, это были демократические предварительные выборы… Одна из странностей кампании Макговерна заключается в том, что никто не имеет никаких цифр, объясняющих катастрофический результат. Ни один из участников кампании как будто не желает в этом разобраться. Не думаю, что мы многому научились на примере кампании Макговерна.

Ред.: Сколько месяцев вы были в дороге? Почти год?

ХСТ: Да, без малого год…

Ред.: Тем не менее вы планируете проделать это снова в 1976-м. Почему?

ХСТ: Я ругался, и стонал, и кричал, и четыре раза пытался уйти с поста редактора отдела национальной политики, но… Это потому, что ваши нервы все время натянуты до предела, вы очень напряжены… А когда вы на что-то подсаживаетесь, то хорошие вещи начинают казаться очень хорошими, а плохие — очень плохими. Это странный кайф… Вот поэтому в политике так много добровольцев: группа поддержки, политические наркоманы, люди с энергией и талантом, которые толкутся вокруг.

Ред.: Вы могли бы назвать себя наркоманом от политики?

ХСТ: Полагаю, у меня есть все данные для этого. Сейчас я не такой, но я просто очень устал… Вы понимаете… Если вы вовлечены в это, я имею в виду реально вовлечены на уровне, где у вас есть некоторый контроль над ситуацией… Кампания по выдвижению на пост шерифа в Аспене была кайфом, который я никогда бы не получил ни от какого наркотика. Это, главным образом, адреналин, вот что это такое…

Ред.: На днях я перечитал концовку «Ангелов ада», одной из моих любимых книг. И вы говорите там о пределе… Вы знаете… Тот момент, который я пережил… Я был байкером в юности… Тот момент нахождения на пределе… И вы также много говорили об этом, освещая кампанию. Вы сказали, что кандидаты, персонал, пресса — все были на пределе… Политика — это величайший предел, который вы обнаружили? Это высший предел, на котором вы побывали и хотели бы оставаться там дольше?

ХСТ: Это зависит от того, о какой кампании идет речь. Я не мог думать ни о чем… Трудно представить себе что-либо более странное, причудливое или кайфовое, чем президентская кампания движения «Власть фриков». Вся эта энергия, безумие, которое можно было бы замутить, наверное, были бы просто убийственны, но, господи боже, это стало бы незабываемым! В Аспене у нас была песня, наш гимн… Херби Манн, «Боевой гимн республики».

Ред.: Эта песня была лейтмотивом вашей кампании?

ХСТ: Я крутил ее на всех точках…

Ред.: Радиоточках?

ХСТ: Там, в Аспене, нет местного телевидения, поэтому мы использовали радио. И мы добились того, что народ здорово испугался этой песни… Как я уже сказал, обе партии выступили в союзе против нас. Все те, кто занимал должности, победили. И демократы, и республиканцы отказались от соперничества, лишь бы быть уверенными, что кандидаты от «Власти фриков» не победят.

Я рассчитывал на поддержку избирателей примерно в 35 процентов, так что, если бы мы смогли устроить трехпартийную гонку, все, что нам нужно было получить, — это приблизительно на 10 процентов больше… Что мы и сделали, но нам никогда не приходило в голову, что эти ублюдки могут объединиться против нас. Я сомневаюсь, что они могут сделать это на общенациональном уровне, но в маленьком городке все проще. Даже не на уровне штата. Это один из факторов, который я рассматриваю в свете баллотирования в сенат. Я говорил с такими людьми, как Рик Стернз, Карл Вагнер, Сэнди Бергер — одними из лучших людей в кампании Макговерна, — и как бы полусерьезно обратился к ним с предложением запустить кампанию «Власти фриков» для выдвижения в сенат США от Колорадо. Я не думаю, что мы должны будем говорить об употреблении мескалина на полу сената… Но… Есть огромная пропасть между «Властью фриков» и обычной соглашательской политикой. В Аспене у меня был целый набор колодок, сделанных…

Ред.: Колодок? Вы имеете в виду старомодные штуки для рук и ног…

ХСТ: Правильно, колодки — три отверстия, одно для шеи и по одному для каждой руки. Их собирались установить на газоне у здания суда для наказания нечестных наркодилеров.

Ред.: Колодки для недобросовестных торговцев наркотиками? Что еще было в вашей платформе?

ХСТ: Немедленное и непрестанное преследование застройщиков… Всех, кто загрязняет природу укладкой асфальта или сбрасывает отходы в реку. И люди пошли за этой платформой, хотя — в довершение всего этого — я побрился наголо. Люди, которые проголосовали против меня, думали, что я Антихрист… Что я явился в очередной раз на землю прямо в Аспене, штат Колорадо.

Ред.: Так предел, о котором мы говорим, может был бы действительно величайшим, если самому стать кандидатом?

ХСТ: Да, но наказание за это тоже величайшее… Гораздо приятнее запускать политическую кампанию, чем просто быть кандидатом.

Ред.: Как насчет написать об этом?

ХСТ: Это на самом деле не очень весело — писать об этом… Кайф заключается в участии: в частности, если вы отождествляете себя с одним из кандидатов… Не думаю, что мог бы этим заниматься, если бы мне было все равно, кто победит. Есть ведь разница, если ты смотришь футбольный матч между двумя командами, на которые тебе наплевать, или наблюдаешь за игрой, где из-за огромной ставки болеешь за одну из команд. Вы будете удивлены, как быстро начинает зашкаливать адреналин, если каждый раз, когда мяч взмывает в воздух, на кону стоит 1000 долларов. Вот почему кампания «Власти фриков» сопровождалась таким фантастическим напряжением. Любая политическая кампания вызывает выплеск энергии, с которым не может сравниться ничто другое… Вокруг так много людей, глупеющих от скуки…

Ред.: Любая кампания, которая порождает этот всплеск энергии, вызывает…

ХСТ: Вызывает огромный подъем у всех, кто в ней участвует.

Ред: И это еще один важный опыт для вас — там, на пределе?

ХСТ: О, да. Хотя вы, конечно, понимаете, что вас убьют, но это только добавляет остроты ощущений — никогда не знаешь, когда прилетит пуля.

Эпитафия

Еще четыре года… Никсон превыше всего… Страх и отвращение на Суперкубке…

Сегодня президент Никсон будет приведен к присяге на второй срок после его впечатляющего триумфа на выборах в ноябре прошлого года, когда установление мира во Вьетнаме, казалось, было в его руках… Во время самой дорогой инаугурации в американской истории — ее стоимость официально оценивается более чем в 4 млн долларов — мистер Никсон снова примет присягу на временной трибуне, возведенной в восточном портике Капитолия, а затем будет участвовать в параде, на который, как ожидается, на Пенсильвания-авеню и в ее окрестностях соберется 200 000 человек, и еще миллионы прильнут к экранам телевизоров… Это будет первое обращение президента к американскому народу после его телевизионного выступления 6 ноября в вечер накануне выборов. С тех пор мирные переговоры провалились, массированные бомбардировки Северного Вьетнама возобновились, а затем были отменены, и снова начались переговоры — и все это без единого публичного комментария со стороны мистера Никсона…

San Francisco Chronicle, 20 января 1973 года

Когда Великий Бомбардир начинает писать,

Против вашей фамилии он отмечает

Не то, что вы выиграли или проиграли,

Но как вы играли в эту игру.

Грантленд Райс, который был известен вплоть до его смерти в 1950-х как «старейшина американской спортивной журналистики». Один из любимейших авторов Никсона

Они собрались вместе жарким днем в Лос-Анджелесе, воя и царапая друг друга, как дикие звери в жару.

Под темным калифорнийским небом пламень их борьбы вышибал слезы на глазах 90 000 богобоязненных болельщиков.

Их было 22 человека, и все они были больше, чем люди.

Это были гиганты, идолы, титаны…

Бегемоты.

Они стояли за все доброе, и истинное, и правильное в американском духе.

Потому что у них были яйца.

И они жаждали окончательной славы, великого приза, заключительных плодов долгой и страшной кампании.

Победа в Суперкубке: по 15 000 долларов каждому.

Они были голодны из-за нее. Они хотели пить. В течение 20 долгих недель с августа по декабрь они боролись, чтобы достичь этого пика… И когда рассвет осветил пляжи Южной Калифорнии в то роковое январское воскресное утро, они были готовы.

Готовы отведать заветный плод.

Они уже чувствовали его. Запах был сильнее, чем у тонны гнилых манго. Их нервы горели, как открытые раны на шее собаки. Побелевшие от напряжения суставы. Дикие глаза. Странный привкус во рту, заметно острее желчи.

Бегемоты.

Те, кто пришел рано, сказали перед игрой, что напряжение было почти невыносимо. К полудню многие фанаты открыто без всякой видимой причины плакали. Иные заламывали руки или грызли бутылки из-под газировки, стараясь сохранять спокойствие. Сообщалось о многих драках на кулаках в общественных туалетах. Нервные судебные приставы шастали вверх-вниз по проходам, конфискуя алкогольные напитки, а иногда и сражаясь с пьяницами. Банды обезумевших от «Секонала» подростков бродили по стоянке за пределами стадиона, выбивая дерьмо из незадачливых отставших…

Что? Нет… Грантленд Райс никогда бы не написал такого: его проза была скупой и постной, его описания шли прямо из кишок… А в тех редких случаях, когда он опрометчиво пытался произвести «анализ событий», он взывал к аналитическим способностям своего мозга. Как и все великие спортивные обозреватели, Райс понял, что его мир может рухнуть, если он когда-нибудь посмеет усомниться в том, что его глаза связаны напрямую с мозгом — своего рода де-факто лоботомия, которая позволяет улыбающейся жертве работать исключительно на уровне чувственного восприятия…

Зеленая трава, жаркое солнце, острые скобы в дерне, возгласы приветствия из толпы, грозное выражение на лице получающего 30 000 долларов в год пуллинг гарда, когда он наклоняется с мощным креном в стиле Ломбарди и врезается пластиковым плечом в пах лайнбекеру…

Ах да, простая жизнь: назад к корням, основам — сначала мышеловка, затем щелчок и крючок для фальшивой картины полета с тройным реверсом и, наконец, бомба…

Действительно. Существует опасный вид простодушного поклонения силе и точности, лежащий в основе массового увлечения профессиональным футболом в этой стране, и в ответе за это спортивные обозреватели. За редкими исключениями, такими как Боб Липсайт из New York Times и Торн Куинн из (ныне не существующей) Washington Daily News, спортивные обозреватели — это грубые и безмозглые фашиствующие пьянчуги, которые только и могут, что восхвалять и продавать все, что им велит освещать спортивный редактор…

Хороший способ зарабатывать на жизнь, потому что, с одной стороны, человек занят, а с другой — от него вообще не требуется думать. Два ключа к успеху спортивного журналиста — это: (1) слепая готовность поверить во все, что угодно, что вам скажут тренеры, спортивные агенты, жулики и другие «официальные представители» владельцев команды, которые обеспечивают халявную выпивку; и (2) «Словарь Роджета» во избежание использования одних и тех же глаголов и прилагательных дважды в одном абзаце.

Даже спортивный редактор мог бы заметить, что что-то не так с ведущим, сказавшим: «Точные при атаке, как отбойный молоток, “Майами Долфинс” вырвали сегодня яйца у “Вашингтон Редскинз”, топча и молотя их одним точным броском за другим прямо с центра, смешанного с точечной точностью пасов в отвесных и многочисленных ударах отбойного молотка по обоим концам поля…»

Верно. В этом Грантленд Райс был гением. Он носил с собой карманный словарь, так что «громовой стук копыт четырех всадников» никогда не повторялся несколько раз в одном абзаце, а «гранитное серое небо» становилось в последней строке его душераздирающих историй «холодными темными сумерками»…

* * *

Был момент около десяти лет назад, когда я мог бы писать, как Грантленд Райс. Не столько потому, что верил во всю эту спортивную фигню, сколько потому, что спортивная журналистика была единственным, чем я мог заниматься и за что мне кто-то готов был платить. И никто из тех, о ком я писал, не разражался криками по поводу того сумасшедшего бреда, который я выдавал. Они хотели действия, красок, скорости, неистовства… Был момент во Флориде, когда я писал вариации на одни и те же темы в три конкурирующие газеты одновременно под тремя разными именами. Я был спортивным обозревателем одной газеты в первой половине дня, спортивным редактором другой во второй половине дня, а ночами работал для промоутера профессионального рестлинга, выдавая невероятно закрученные пресс-релизы, которые мог размещать на следующий день в обеих газетах.

Оглядываясь назад, я думаю, что это была замечательная тусовка, и время от времени мне хочется вернуться туда — просто воткнуть огромную шляпную булавку в свои лобные доли, чтобы, возможно, вернуть ту утраченную счастливую невинность, которая позволяла мне без малейшего зазрения совести писать вещи вроде: «Полицейские силы Форт-Уолтон-Бич на этой неделе охвачены страхом. Все отпуска отменены, и шериф Блур, как говорят, объявил для своих людей на ночь пятницы и субботы чрезвычайное положение, потому что в эти ночи в “Рыбьей голове” в первый и, без сомнения, последний раз будет выступать Казика “Безумный японец” — 200-килограммовый садист из мерзких трущоб Хиросимы. Местный импресарио Лионель Олей, как стало известно, переговорил в частном порядке с шерифом Блуром, попросив его выставить “всех имеющихся под его началом офицеров” на дежурство у ринга в эти выходные из-за легендарного характера “Безумного японца” и его неизменно дикой реакции на расовые оскорбления. На прошлой неделе в Детройте Казика взбесился и вырвал селезенку у трех сидевших у ринга зрителей, один из которых якобы назвал его “желтым дьяволом”».

Казика, насколько я помню, был здоровенным полоумным кубинцем, который когда-то играл на позиции тэкла третьей линии за Университет штата Флорида в Таллахасси, примерно в 160 км от этого места, но у завсегдатаев «Рыбьей головы» он без труда сходил за опасного японца-душителя, да и, как я вскоре понял, профессиональным фанатам рестлинга в лобом случае было наплевать, откуда он.

Ах, воспоминания, воспоминания… Стоит предаться им, и снова начинаются отступления, отклонения от темы, сырые флешбэки… Когда президентская кампания–1972 закончилась, я собирался отказаться от такого рода вещей…

Но, черт возьми, почему нет? В Сан-Франциско почти рассвело, парковка у здания покрыта восьмисантиметровым слоем воды после очередного проливного дождя, а я проторчал здесь всю ночь, накачиваясь кофе и виски, куря короткие ямайские сигары и подсаживаясь все больше и больше на «Mountain Jam» братьев Олмен, несущийся из четырех больших колонок, висящих по углам комнаты.

Я сижу с распахнутыми окнами, с развевающимися занавесками, с выпивкой, кофе, в дыму и музыке, тяжело пульсирующей у меня в ушах, и чувствую, как во мне просыпается чувство голода.

Где сегодня ночью Манкевич?

Мирно спит?

Нет… Наверное, нет. После двух лет на пределе трудно остаться не у дел. Я попробовал пережить это, уехав в Вуди Крик, но три недели без малейшего намека на кризис заставили меня так разнервничаться, что я начал уплетать спид и нести какую-то чушь о том, чтобы баллотироваться в сенат США в 1974-м. Наконец, на грани отчаяния я сел в самолет до Денвера, где живет Гэри Харт, экс-руководитель кампании Макговерна, чтобы встретиться с ним и сказать, что не могу взять его на зарплату прямо сейчас, но рассчитываю на него и на то, что он организует для меня Денвер.

Он криво улыбнулся, но отказался взять на себя такое обязательство… Позже тем вечером я узнал из чрезвычайно надежного источника, что Харт сам планирует баллотироваться в сенат в 1974 году.

Зачем? Я задавался этим вопросом. Было ли в этом подсознательное желание отомстить прессе?

Мне? Первому журналисту в христианском мире, который сравнил Никсона с Адольфом Гитлером?

Отравлен ли Гэри желчью настолько, что реально выступит против меня на предварительных выборах? Рискнет ли он разделить голоса кандидатов «трех вопросов» и таким образом, возможно, потопить нас обоих?

Я провел около 24 часов, размышляя об этом, затем вылетел в Лос-Анджелес, чтобы освещать Суперкубок, но первым же человеком, с которым я там столкнулся, стал Эд Маски. Он бродил в водовороте большой вечеринки на главной палубе «Королевы Марии», рассказывая всем, кто готов был его слушать, что ему чертовски сложно определиться, за кого он — за «Дельфинов» или за «Краснокожих». Я представился Питером Шериданом, «другом Дональда Сегретти». «Мы встречались на “Саншайн спешиал” во Флориде, — сказал я. — У меня тогда совершенно поехала крыша…» Но его мозг был слишком затуманен, чтобы врубиться в мои слова… Поэтому я влез на «воронье гнездо»[131] и разделил капсулу черной кислоты с Джоном Чанселлором.

Он не хотел ставить на игру, даже когда я предложил взять «Майами» без очков. Неделей раньше я считал, что «Краснокожие» могут легко выиграть, но, когда к ним вышел Никсон и Джордж Аллен начал свое телевизионное молитвенное собрание, я решил, что любая команда, на стороне которой бог и Никсон, будет оттрахана с самого начала по полной программе.

Итак, я начал ставить на «Майами Долфинс» — и на бумаге все выглядело хорошо, но некоторые из моих самых высоких ставок были заключены с кокаиновыми наркоманами, а они, как известно, крайне ненадежны, когда дело доходит до погашения долга. Большинство кокаинистов успевают спалить себе мозги за годы марихуановых излишеств, и к тому времени, как они всерьез подсаживаются на кокс, им бывает трудно вспомнить, какой сегодня день, не говоря уж о том, какие необдуманные ставки они могли или не могли сделать вчера.

Следовательно, хотя я и выиграл все свои ставки, никаких денег я не получил.

Сама игра была безнадежно скучной — как и все прочие Суперкубки, — и к перерыву «Майами» настолько явно шли впереди, что я решил посмотреть оставшуюся часть матча по телевизору в апартаментах… Но там было невозможно сосредоточиться на матче, потому что все были настолько обкурены, что только и спрашивали друг у друга: «Как “Майами” получили мяч? Разве мы пропустили удар? Кто ведет? Господи, как они набрали 14 очков? Сколько очков будет от… ох… тачдауна?»

Сразу после игры мне позвонил мой адвокат и заявил, что только что пережил запредельное наркотическое переживание в своем частном бунгало в «Шато Мармон», но к тому времени, как я добрался туда, он уже прикончил всю банку.

Потом начался ливень, и я крепко налег на джин и стал читать воскресные газеты. На 39-й странице журнала California Living я нашел рекламу гамбургерной корпорации «Макдоналдс», одного из крупных вкладчиков в президентскую кампанию Никсона–1972:

«БУДЬТЕ АКТИВНЫ! — ГОВОРИЛОСЬ ТАМ. — НИЧТО В МИРЕ НЕ ЗАМЕНИТ НАСТОЙЧИВОСТИ. НИ ТАЛАНТ, НИ ДАЖЕ ГЕНИАЛЬНОСТЬ НЕ ПОМОГУТ: МАЛО ЧТО В МИРЕ ВСТРЕЧАЕТСЯ ЧАЩЕ, ЧЕМ НЕУДАЧНИКИ С ТАЛАНТОМ. НЕ ПОМОЖЕТ И ОБРАЗОВАНИЕ: МИР ПОЛОН ОБРАЗОВАННЫХ, НО ОТВЕРЖЕННЫХ. ТОЛЬКО УПОРСТВО И РЕШИМОСТЬ ВСЕСИЛЬНЫ».

Я прочитал это несколько раз, прежде чем полностью врубился в смысл. И тогда сразу же позвонил Манкевичу.

«Полагайся на свое чутье, — сказал он. — Не делай выводов из всего, что видишь и слышишь».

Я повесил трубку и выпил еще джина. Затем поставил альбом Долли Партон и посмотрел на деревья под моим балконом, рвущиеся на яростном ветру. Около полуночи, когда дождь прекратился, я надел свою специальную рубашку для ночных прогулок, купленную в Майами-Бич, и отправился через несколько кварталов вниз по бульвару Ла Сиенега в «Клуб неудачников».

Сноски

1

Братья Олсоп — Джозеф и Стюарт — известные американские журналисты, политические обозреватели. — Прим. ред.

2

Джон Гувер (1895–1972) — американский государственный деятель, на протяжении почти полувека, с 1924 года до самой смерти в 1972 году, занимавший пост директора Федерального бюро расследований. Гувер умер весной 1972 года. Данные, опубликованные в конце этого года, показали, что уровень преступности в стране снизился впервые за последние 10 лет. — Прим. ред.

3

Партия черных пантер — афроамериканская организация, ставившая своей целью продвижение гражданских прав чернокожего населения. Была активна в США с середины 1960-х по 1970-е годы. — Прим. ред.

4

Чарльз Мэнсон — американский преступник, лидер коммуны «Семья», члены которой в 1969 году совершили ряд жестоких убийств. Чарльз Старквезер — убийца и грабитель, который вместе со своей 14-летней подругой Кэрил Фьюгейт отправил на тот свет 11 человек. Среди их жертв оказались влюбленные, которые посадили их в свой автомобиль, когда те голосовали на дороге. В 1959 году Старквезера казнили на электрическом стуле, а его подругу приговорили к длительному тюремному заключению. — Прим. ред.

5

«Ангельская пыль» — наркотик, получаемый из транквилизатора для животных, появившийся в начале 1970-х и распространенный преимущественно в США. Обладает галлюциногенным эффектом. — Прим. ред.

6

Регулярные опросы населения по проблемам внутренней и внешней политики, проводимые Институтом Гэллапа — американским институтом общественного мнения, основанным Джорджем Гэллапом. Институт пользуется международным авторитетом как один из наиболее надежных источников информации о состоянии общественного мнения в США и в мире. — Прим. ред.

7

ЭлБиДжей — Линдон Бэйнс Джонсон — 36-й президент США. — Прим. ред.

8

АФТ — КПП (Американская федерация труда — Конгресс производственных профсоюзов) — крупнейшее профсоюзное объединение США, само по себе не являющееся профсоюзом и не участвующее в переговорах. Представляет общеполитические интересы профсоюзов и координирует их совместную деятельность. — Прим. ред.

9

Джордж Мини — профсоюзный лидер США, председатель АФТ — КПП с 1955 по 1979 год. На президентских выборах и выборах в конгресс Мини поддерживал Демократическую партию в вопросах как внутренней, так и внешней политики. В феврале 1965 года направил президенту США Л. Джонсону телеграмму, в которой заявил о полной поддержке агрессивного курса правительства США во Вьетнаме. — Прим. ред.

10

Роберт «Бобби» Кеннеди — младший брат убитого президента Джона Кеннеди. В 1968 году баллотировался на пост президента США от Демократической партии. Скончался 6 июня 1968 года после смертельного огнестрельного ранения, полученного 5 июня сразу после произнесения речи по поводу победы на предварительных выборах в штате Калифорния. — Прим. ред.

11

UAW — объединенный профсоюз рабочих автомобильной и авиакосмической промышленности и сельскохозяйственного машиностроения Америки. Промышленный профсоюз в составе АФТ — КПП. — Прим. ред.

12

Партийная фракция, состоящая из молодых людей, недовольных политикой руководства своей партии и жаждущих перемен. — Прим. ред.

13

TWA (Trans World Airlines) — авиакомпания. В 2001 году поглощена авиакомпанией American Airlines. — Прим. ред.

14

Принятая в 1971 году 26-я поправка к Конституции США позволила голосовать, начиная с 18 лет, что увеличило общее число избирателей и снизило их возраст. — Прим. ред.

15

Джейк-парикмахер — мафиози, связанный с Чикагским синдикатом. Настоящее имя — Джон Фактор, имя при рождении — Яков Факторович. Как и его брат Макс Фактор, основатель косметической компании Max Factor, в юности обучался парикмахерскому искусству, за что и получил свое прозвище. — Прим. ред.

16

Рауль Дюк — главный герой автобиографического романа Хантера Томпсона «Страх и отвращение в Лас-Вегасе. Дикое путешествие в сердце американской мечты». Этот роман был первоначально издан под именем Рауля Дюка, и Томпсон периодически использовал этот псевдоним в своих статьях. — Прим. ред.

17

Барри Голдуотер — кандидат в президенты от Республиканской партии на выборах 1964 года. Проиграл со значительным отставанием представителю демократов Линдону Джонсону. — Прим. ред.

18

Сэмюел «Сэм» Йорти — американский политик, с 1961 по 1973 год — мэр Лос-Анджелеса. — Прим. ред.

19

Генри «Скуп» Джексон — видный американский политик и законодатель, конгрессмен и сенатор от штата Вашингтон, кандидат в президенты от Демократической партии в 1972 и 1976 годах. — Прим. ред.

20

«49-е» — «Сан-Франциско Форти Найнерс», профессиональный футбольный клуб, входящий в состав НФЛ. — Прим. ред.

21

Как выяснилось, еще одним отчаянным фанатом «Редскинз» в том году был Ричард Никсон, несмотря на его политические разногласия с руководством команды. Его непрошеный совет тренеру Джорджу Аллену привел к катастрофическому перехвату, покончившему с последними надеждами «Редскинз» на казавшуюся такой близкой победу в плей-офф 1971 года. Они проиграли — матч завершился со счетом 24:20. Две недели спустя Никсон объявил, что ставит на «Майами» против «Далласа» в Суперкубке. На этот раз он даже присутствовал на игре, которая в очередной раз закончилась катастрофическим поражением. «Майами» проиграли 24:3. Сглаз Никсона продолжал преследовать «Редскинз» на Суперкубке 1973 года, несмотря на широко цитируемое заявление квотербека Билла Килмера, что на этот раз он предпочел бы обойтись без тактических советов президента. На этот раз «Редскинз» поначалу вели в счете, выигрывая у «Долфинс» три очка, но, поскольку на их стороне был Никсон, команду в буквальном смысле смело со стадиона, и они завершили игру довольно болезненным поражением со счетом 14:7.

22

Джеймс Рестон — американский журналист. Многие годы работал в New York Times. — Прим. ред.

23

Арт Бухвальд — американский журналист и писатель-сатирик, колумнист The Washington Post, лауреат Пулитцеровской премии. — Прим. ред.

24

Термин употребляется в отношении группы экспертов, тесно сотрудничающих, как правило, в неофициальном качестве, с тем или иным политическим деятелем, кандидатом на политический пост, президентом страны или администрацией. — Прим. ред.

25

Обманный маневр в американском футболе, при котором игрок с мячом обходит крайнего линии защиты. — Прим. ред.

26

В американском футболе поддержка игрока с мячом, совершающего пробежку по краю, одним или несколькими игроками той же команды, чтобы не позволить игрокам команды-соперника остановить его. — Прим. ред.

27

Херш теперь отрицает, что он сказал именно это. «Я был зол как черт, когда покинул кампанию Маккарти, — объясняет он. — Я мог бы заявить почти всё что угодно».

28

Жан-Клод Килли — французский горнолыжник, победитель зимней Олимпиады 1968 года в Гренобле во всех трех видах горнолыжных соревнований, шестикратный чемпион мира, обладатель первых двух Кубков мира по горнолыжному спорту. — Прим. ред.

29

Тонкинская резолюция — совместная резолюция обеих палат конгресса США, принятая в 1964 году и ставшая правовой основой для эскалации участия США во вьетнамской войне. — Прим. ред.

30

Вилли Ломан — главный герой пьесы Артура Миллера «Смерть коммивояжера». — Прим. ред.

31

Партия вигов — политическая партия США, существовавшая в 1832–1856 годах. — Прим. ред.

32

Тайт-энд — примыкающий линейный, позиция в профессиональном футболе. Представляет собой смесь блокирующего и принимающего. — Прим. ред.

33

Эта оценка подверглась внезапному пересмотру сразу после смерти Трумэна вскоре после выборов 1972 года. Не берусь сказать, было ли это напрямую связано с недавней убедительной победой Никсона, но факт тот, что, столкнувшись с перспективой провести еще четыре года с Никсоном и Эгню, множество людей вдруг решили, что Трумэн был не так уж плох.

34

Айк — прозвище 34-го президента США Дэвида Дуайта Эйзенхауэра. — Прим. ред.

35

Нил Кэссиди — одна из культовых фигур поколения битников 1950-х и психоделического движения 1960-х. Прототип Дина Мориарти в романе Джека Керуака «В дороге». — Прим. ред.

36

Этот закон, среди прочего, несмотря на очевидное нарушение неприкосновенности частной жизни, разрешил прослушивание телефонных разговоров в течение 48 часов по некоторым делам федеральной юрисдикции без предварительной санкции судьи. — Прим. ред.

37

Летом 1972 года «Даллас» продал Дуэйна Томаса «Бостон Пэтриотс», где он продержался меньше недели. Руководство «Бостона» отправило его обратно в Даллас, ссылаясь на таинственные «проблемы с физическим состоянием». Затем «Даллас» продал Томаса в «Сан-Диего Чарджерс», но и это не сработало. После долгих споров о зарплате и широкого обсуждения его все более странного общественного поведения Томас исчез из поля зрения и наблюдал весь профессиональный футбольный сезон 1972 года по телевизору в своем доме в Техасе.

38

Предварительные выборы и в Нью-Гэмпшире, и во Флориде были запланированы на начало марта, так что где-то в конце февраля я оставил Макговерна в Нью-Гэмпшире и отправился во Флориду проверить, как идут дела у Маски и Линдси. Линдси только что сильно выступил в Аризоне на собраниях по отбору делегатов, успешно конкурировал даже с Маски и побил Макговерна почти два к одному. Все, что ему требовалось во Флориде, — это 20 процентов голосов избирателей от Демократической партии, что казалось вполне возможным. Такая «победа» Линдси во Флориде совершенно изменила бы расклад предвыборной гонки. В предварительных выборах принимали участие 12 кандидатов, и в феврале эксперты говорили, что никто из них не мог надеяться получить больше 25–30 процентов голосов. Маски по-прежнему был фаворитом, и Джордж Уоллес лишь недавно решил вступить в гонку как демократ, а не независимый кандидат. Макговерн остался без денег и уже решил сократить свои затраты во Флориде и несколько недель спустя пойти ва-банк в Висконсине. Так что если бы Линдси удачно выступил во Флориде — даже придя к финишу вторым или с небольшим отставанием от Маски третьим, — образ Макговерна как кандидата от левых демократов, вероятно, сильно пострадал бы. Когда я приехал в Майами, местные опросы показывали, что предварительные выборы от Демократической партии, вероятно, сведутся к состязанию между Маски и Линдси, Хамфри и Уоллесом, с одной стороны, поскольку между ними распределятся голоса правого крыла, и Макговерном, борющимся за «утешительный приз» с Ширли Чисхолм, с другой.

39

Тэкл — позиция игрока в американском футболе. — Прим. ред.

40

Йиппи — радикальная политическая группа, члены так называемой Международной партии молодежи (Youth International Party — YIP). В конце 1960-х группа принимала активное участие в кампаниях гражданского неповиновения и протестах против войны во Вьетнаме. Название группы навеяно словом «хиппи». — Прим. ред.

41

Неоамериканская церковь боролась за легализацию ЛСД. — Прим. ред.

42

Хог-Фарм — коммуна хиппи в Калифорнии. — Прим. ред.

43

Инцидент с дебоширом преследовал меня в течение всей кампании. Сначала это отлучило меня от лагеря Маски, а потом — когда в ходе расследования Уотергейтского скандала выяснилось, что сотрудники Никсона нанимали людей, чтобы те систематически саботировали кампании всех серьезных кандидатов от демократов в ходе предварительных выборов, — экс-сотрудники Маски стали приводить инцидент с дебоширом как яркий пример грязной работы никсоновского Комитета по переизбранию президента. Они рассказали следователям конгресса, что Шеридан и я вступили в сговор с Дональдом Сегретти и другими неназванными саботажниками с целью дискредитировать Маски на предварительных выборах во Флориде. По иронии это обвинение было выдвинуто как раз в то время, когда я пребывал в жестокой депрессии в связи с перспективой провести еще четыре года с Никсоном. Это только укрепило мое презрение к имбецилам, которые заправляли кампанией Большого Эда, как банда джанки, пытающаяся отправить ракету на Луну, чтобы проверить слухи, будто кратеры полны герыча.

44

Вопреки всем прогнозам и опросам Маски финишировал менее чем с 50 процентами голосов, потянув приблизительно на 46 процентов, в то время как Макговерн пришел к финишу ровно с 37,5 процента, т. е. с разницей меньше чем в 10 очков. Но Маски так никогда и не оправился от этой пирровой победы.

45

Банши — привидение-плакальщица в шотландском и ирландском фольклоре. Появляется возле дома обреченного на смерть человека и своими стонами и рыданиями оповещает, что час его кончины близок. — Прим. ред.

46

Героиня мелодрамы 1953 года «Мисс Сэди Томпсон» с Ритой Хейворт в заглавной роли. — Прим. ред.

47

Ленни Брюс — американский сатирик, мастер юмористической импровизации, получивший известность в 1950–1960 годах. — Прим. ред.

48

Ти-Грейс Аткинсон — активистка феминистского движения в США. — Прим. ред.

49

Джозеф Кратер — судья Верховного суда Нью-Йорка, который бесследно исчез вечером 6 августа 1930 года. В 1939 году его объявили мертвым, хотя его дело было официально закрыто только 40 лет спустя. Загадочное исчезновение судьи сделало его популярным героем массовой культуры и превратило его имя в нарицательное. — Прим. ред.

50

Джаггернаут — термин, который используется для описания проявления слепой непреклонной силы. Джаггернаутова колесница — огромная колесница, на которой в Индии перевозили во время праздника знаменитую статую Кришны. У истово верующих был обычай кидаться под ее колеса, чтобы расстаться с жизнью. — Прим. ред.

51

YMCA — Молодежная христианская организация. — Прим. ред.

52

Обструкционизм — один из видов борьбы парламентского меньшинства с большинством, когда оппозиция всеми доступными ей средствами старается затормозить действия большинства. Этой цели служат длинные речи членов оппозиции, умышленно затягивающие заседания, внесение бесконечных поправок к каждому законопроекту большинства и т. п. — Прим. ред.

53

Серхан Бишара Серхан — палестинец, который 6 июня 1968 года застрелил Роберта Кеннеди. В 1969 году был приговорен к смертной казни, впоследствии приговор смягчили до пожизненного заключения. — Прим. ред.

54

У меня состоялся разговор об этом с Манкевичем вскоре после предварительных выборов в Висконсине. Я не могу вспомнить, в каком городе это было, возможно, в Коламбусе или, может быть, в Кливленде. Дело было где-то после полуночи, мы сидели в мерзком гостиничном номере, и я не все помню из этого разговора из-за колоссального перебора с бухлом, свиным шпиком и 40 кубиками адренохрома. В любом случае пленки с голосом Бобби Кеннеди никогда больше не использовались. К середине мая, однако, когда стало очевидно, что Хьюберт Хамфри остался единственным препятствием к выдвижению Джорджа на пост президента, раздались и другие голоса Кеннеди в поддержку Макговерна. Весь клан начал активно агитировать за него, и даже Тедди заявлял, что он готов делать для Джорджа все что может, за исключением того, чтобы выступить с ним на выборах в одной связке.

55

Let It Bleed — песня с одноименного альбома «Роллинг Стоунз», изданного в декабре 1969 года. — Прим. ред.

56

День труда отмечается в США в первый понедельник сентября. — Прим. ред.

57

На самом деле победа Маски в Иллинойсе не была такой уж убедительной. Как и ожидалось, он выиграл явное большинство среди делегатов на съезде демократов штата, но единственное, чего он добился, так это передышки между своими провалами во Флориде и Висконсине.

58

Маски и его жена расхлебывали эту историю с Newsweek в течение нескольких месяцев, и — если верить Women's Wear Daily, — дело дошло до того, что миссис Маски напилась и отпускала грязные шутки в ложе прессы. Стаут, впрочем, настаивал на том, что и размазывание торта по его лицу миссис Маски надо воспринимать как «шутку». Но остальные присутствовавшие на вечеринке расценили этот поступок иначе: некоторые восприняли его как свидетельство того, что Маски понял — с ним покончено.

59

Инцидент, случившийся 20 июля 1969 года с сенатором Эдвардом Кеннеди. Его автомобиль упал с моста на острове Чаппакуиддик, в результате чего спутница сенатора утонула. Это происшествие поставило крест на его планах стать президентом США. — Прим. ред.

60

Здание в Сан-Франциско, место проведения съездов, конференций, спортивных соревнований и животноводческих выставок. — Прим. ред.

61

Макговерн совершил в Массачусетсе настоящий прорыв, выступая фактически на безальтернативной основе. Маски был в избирательных бюллетенях в этом штате, но за несколько недель до предварительных выборов решил отказаться от Массачусетса в пользу Макговерна, который одержал бы победу в любом случае, и бросить все силы на последнюю отчаянную попытку в Пенсильвании. Она также провалилась: он закончил невпечатляющей ничьей с Макговерном на третьем месте. Хамфри вновь обрел надежду, уверенно победив в Пенсильвании. Уоллес финишировал вторым, а предсказуемое поражение Макговерна не слишком повлияло на его стремительное продвижение. Специалисты его штаба уже давно решили, что в любом случае никакой надежды на победу в Пенсильвании нет, так что они ни на что и не рассчитывали. Для Маски, однако, его результат стал гвоздем, вбитым в крышку гроба. На следующий день после голосования на предварительных выборах в Пенсильвании он объявил, что покидает гонку.

62

Шоу менестрелей — жанр развлекательного представления, популярный в США в середине XIX века. В нем выступали загримированные под негров белые актеры и музыканты, которые пели под банджо, танцевали, показывали акробатические номера и разыгрывали веселые сценки из негритянской жизни Юга. — Прим. ред.

63

Пол «Медведь» Брайант — игрок в американский футбол, а затем главный тренер футбольной команды Алабамского университета. — Прим. ред.

64

Глория Стайнем — активистка феминистского движения в США. — Прим. ред.

65

Таммани-холл — влиятельное политическое общество Демократической партии США в Нью-Йорке, действовавшее с 1790-х по 1960-е годы и контролировавшее выдвижение кандидатов. — Прим. ред.

66

Банкер Арчи — в американском и канадском сленге представитель низкоквалифицированного пролетариата с типичными для таких людей привычками и предрассудками. Имя взято из комедийного телесериала «Все в семье». — Прим. ред.

67

Айзек Ли Хейз — американский ритм-энд-блюз-музыкант, композитор, продюсер, аранжировщик и актер. — Прим. ред.

68

Фон-дю-Лак — город в штате Висконсин. — Прим. ред.

69

Макговерн победил, но подробнее об этом — в следующей главе.

70

В этот период кампании я лечился от тяжелой формы болезни Хатчинсона. В течение 16 дней подряд я делал себе внутривенные вливания. Именно за это время я закончил сравнительный анализ предварительных выборов в Огайо и Небраске.

71

Цитата из романа Фрэнсиса Скотта Фицджеральда «Великий Гэтсби». — Прим. ред.

72

Джеймс Стюарт, известный под именем Джимми Стюарт, — американский киноактер, лауреат премии «Оскар» (1941) за лучшую мужскую роль в картине «Филадельфийская история». Боевой летчик, ветеран Второй мировой войны и войны во Вьетнаме, бригадный генерал. — Прим. ред.

73

Джон Эдгар Гувер — американский государственный деятель, занимавший пост директора Федерального бюро расследований с 1924 года до самой своей смерти 2 мая 1972 года. — Прим. ред.

74

ОАГ — Организация американских государств. — Прим. ред.

75

Клэренс Дэрроу (1857–1938) — американский юрист и один из руководителей Американского союза гражданских свобод. Прозванный «искушеннейшим юристом округа», он отличался остроумием, благодаря которому приобрел широкую известность на профессиональном поприще. — Прим. ред.

76

Бойл больше не президент Объединенного профсоюза шахтеров. Он потерпел поражение на ожесточенно оспариваемых внеочередных выборах в ноябре 1972 года от реформаторского движения, возглавляемого сыновьями Яблонски.

77

С 16 по 27 апреля 1972 года проходила пятая в истории человечества экспедиция на Луну на корабле «Аполлон-16» (США). — Прим. ред.

78

Афро — пышная, объемная прическа, популярная в 1970-е гг. среди афроамериканцев. — Прим. ред.

79

Дашики — свободная, яркая, цветастая африканская рубашка c V-образной горловиной. — Прим. ред.

80

Хиллбилли — одно из традиционных названий американской музыки кантри. — Прим. ред.

81

Посредник при передаче взятки в политических кругах. — Прим. пер.

82

Та пишущая машинка IBM не единственное, что исчезло с тех пор, как это было написано. Самого «Шератон-Шредера» тоже больше не существует. Его убойная репутация побудила новых владельцев, как только они вступили в свои права, избавиться и от самого названия, и от большей части персонала. Обнародовать новое название на данном этапе вряд ли будет справедливо. Надо дать бедным уродам шанс.

83

Consolidated Edison — одна из крупнейших энергетических компаний в США. — Прим. ред.

84

«Уотергейт» — название отеля в Вашингтоне, где в 1972 года была расположена штаб-квартира Демократической партии США. — Прим. ред.

85

Он же ксерокс-телефакс. Нам задавали много вопросов по этому поводу. Моджо-провод — первоначальное название, данное машине ее изобретателем Раулем Дюком. Но в муках наркотического исступления он отказался от патента в пользу председателя совета директоров Xerox Макса Палевски, который потребовал это изобретение для себя и переименовал его в ксерокс-телефакс. Теперь патентные отчисления составляют в общей сложности 100 млн долларов в год, но Дюк не получает от этого ничего. По настоянию Палевски он остается на окладе в Rolling Stone, зарабатывая по 50 долларов в неделю, однако его спортивная колонка редко печатается, и по решению суда ему запрещено, наряду с предписанием о постоянном воздержании, приближаться к дому и земле Палевски.

86

U-13 — немецкая подводная лодка. — Прим. ред.

87

Позже в ходе кампании, когда мы с Рубином стали вполне хорошими друзьями, он рассказал мне, что истинная история «U-13», по сути, ничем не отличалась от той, которую я собрал по крупицам в Калифорнии. Единственное, чего я не знал, по его словам, было то, что Хамфри в конечном счете все-таки получил эти деньги. Но по какой-то причине история, которую я тогда написал, была почти повсеместно проигнорирована как «просто очередная байка Томпсона о Манкевиче».

88

Днем Джефферсона — Джексона принято называть (в честь президентов Томаса Джефферсона и Эндрю Джексона) ежегодный праздничный обед, устраиваемый Демократической партией США. — Прим. ред.

89

Калифорния стала первыми предварительными выборами, на которых кампания Макговерна несомненно хорошо финансировалась. В Висконсине, где спонсоры Макговерна заявили ему, что прекратят финансирование, если он не финиширует первым или вторым с небольшим разрывом, прессе приходилось платить за свое пиво по 50 центов.

90

Предварительные выборы в Нью-Гэмпшире стали первым заданием Мишель по освещению политических событий. «У меня нет ни малейшего представления, что я должна делать, — сказала она мне. — Я думаю, они просто хотят, чтобы я попробовала себя в деле». Три месяца спустя, когда Макговерн чудом превратился в фаворита, Мишель все еще освещала его кампанию. К тому времени ее звезда взошла почти так же стремительно, как и звезда Макговерна. На съезде Демократической партии в Майами Уолтер Кронкайт объявил в эфире, что она только что была официально назначена «корреспондентом». 8 декабря 1972 года Мишель Кларк погибла в авиакатастрофе в аэропорту Мидуэй в Чикаго — в той же катастрофе, где погибла жена ответчика по «Уотергейту» Говарда Ханта.

91

Альбом американского джазового флейтиста Херби Манна. — Прим. ред.

92

Сол Алински — американский писатель и общественный деятель, основатель различных общественно-политических организаций. — Прим. ред.

93

Берчист — член Общества Джона Берча или его сторонник. Общество Джона Берча — правоконсервативная политическая группа в США, один из основных представителей радикального правого крыла. — Прим. ред.

94

«Сигма Чи» (Sigma Chi, ΣΧ) — североамериканская общественная студенческая организация. Насчитывает 239 отделений на территории США и Канады. — Прим. ред.

95

Библейский пояс — территория на Юге и Среднем Западе США с преобладанием приверженцев протестантского фундаментализма. — Прим. ред.

96

Спойлер — кандидат или партия на выборах, который не имеет шансов победить, но оттягивает на себя часть голосов за другого кандидата, повышая тем самым шансы на победу кандидата или партии с противоположной позицией. — Прим. ред.

97

Позже тем летом Том Морган, пресс-секретарь Линдси, приехал в Колорадо, и мы провели несколько дней, ловя угрей на реке Роринг Форк. «Мы все восхищались тем, что ты написал о плане Линдси, — сказал он мне. — Но кое-чего ты не знал. Не было никакого плана Линдси. Не было даже никакой стратегии Линдси. Нас просто с самого начала несло по течению».

98

Несколько месяцев спустя я сидел на террасе у бассейна в вашингтонском отеле «Хилтон», поедая белые мускатные дыни с Энтони Лукасом. Он только что вернулся из Огайо, где провел несколько дней с Фрэнком Кингом, работая над статьей для New York Times. «Ты знаешь, я думаю, что ты переоценил Кинга, — сказал он. — Я спросил его о всем том византийском маневрировании, происходившем в Майами по претензии к Южной Каролине, о котором тебе рассказал Рик Стернз, но он даже не понял, что я имел в виду. Сомневаюсь, что Кинг вообще отдавал себе отчет в том, что на самом деле происходило тем вечером».

99

Дайана Уайт оспаривает это: она говорит, что знала с самого начала.

100

У Иллинойса было две делегации на съезде. Одна из них — мэра Дейли, а другая — делегация «новой политики» во главе с членом городского управления Чикаго Билли Сингером и преподобным Джесси Джексоном. Поэтому перед тем, как голосовать по выдвижению на пост президента, съезд должен был решить, какую именно из делегаций Иллинойса в 170 членов считать «официальной». Большинство людей ожидали компромисса 50 на 50, но съезд в конечном итоге проголосовал за то, чтобы Иллинойс представляли не преданные сторонники Дейли, а «бунтарская» делегация Сингера и Джексона, отвергнув таким образом еще одного из заправил Демократической партии (помимо Джорджа Мини) и взвалив на Макговерна трудную задачу попытаться предотвратить раскол партии, прежде чем сосредоточиться, наконец, на Никсоне. Это решение, как оказалось, стало роковым. Мини организовал «политическое дезертирство» из Демократической партии, забрав с собой значительную часть профсоюзов, а Дейли трусливо оставался «нейтральным» где-то до середины октября, пока, наконец, не понял, что победа Республиканской партии может похоронить не только Макговерна и Шрайвера, но и его самого в Чикаго. Но к тому времени было уже слишком поздно. Чикаго, как обычно, «пошел за демократами», но этого оказалось недостаточно, чтобы покрыть весь Иллинойс или выиграть битву за прокурора штата, в которой поддерживаемый Дейли кандидат на переизбрание Эд Ханрахан потерпел позорное поражение (несмотря на неохотное одобрение Макговерна или, возможно, как раз из-за этого)… В конце концов, мэр Дейли оказался одним из самых главных неудачников–72. Его влияние заметно снизилось как на национальном, так и на местном уровне. Так что кампания Макговерна провалилась не по всем пунктам…

101

Эту точку зрения разделяет большинство сотрудников Макговерна. Соображения были сугубо прагматическими: чтобы получить Иллинойс в ноябре, нужно было поддержать Дейли в Майами. Я сидел в номере для прессы Макговерна в вечер понедельника, когда Дейли потерпел сокрушительное поражение, и был единственным человеком там, кто этому порадовался. Единственное, о чем я жалел, — о том, что этого ублюдка не вышибли оттуда буквально, с помощью газового баллончика и электропогонялки для крупного рогатого скота. Но сотрудники Макговерна были не согласны со мной. «Он нужен нам», — сказали они. Я пожал плечами и теперь думаю, что именно в тот момент я понял: кампания Макговерна осталась точно такой же, какой она выглядела в Нью-Гэмпшире.

102

Странным дополнением к празднованию победы Макговерна стал показ в одном из главных залов «Дорал» печально известного «фильма Запрудера» о 22 ноября 1963 года в Далласе. Я пошел туда из любопытства, несмотря на недовольство многих сотрудников Макговерна, но вид головы Джека Кеннеди, разрывающейся в облаке кроваво-розовых осколков костей, произвел на меня такое впечатление, что я отправился в свой номер и провел остаток ночи, пялясь в пьяном ступоре в телевизор. Где-то на рассвете я спустился на пляж, чтобы поплавать, не обращая внимания ни на муссонный ливень, который хлестал по берегу, превращая его в вязкую кашу, булькающую под набухшим гадким черным небом, ни на ветер, срывавший ветки с пальм. Никого, кроме меня, не было ни на пляже, ни даже в патио у бассейна. Отплыв на 200 м, я мог видеть людей в тусклых желтых окнах пресс-центра Макговерна, расположенного в мезонине… Но они не видели меня, болтающегося в исхлестанном дождем прибое, который, как я вдруг понял, уносил меня в море…

Прибрежные волны опасны. Я не могу сказать наверняка, как долго мне пришлось выбираться оттуда, чтобы вернуться на пляж, но казалось, что прошло лет 40… «Не лучший способ умереть, — думал я — утонуть по пьяной лавочке в прибое на Майами-Бич в пределах видимости пресс-центра Макговерна, где сидят твои друзья. Они стучат по клавишам пишущих машинок и то и дело поглядывают на море, не замечая тебя… Потягивают кофе и “Кровавую Мэри”, сочиняя статьи о победе». Я думал об этом, отчаянно барахтаясь в провалах между высокими волнами с белыми пенными гребнями, держась на боку, чтобы не опускать голову в воду, и постоянно твердя про себя: «Не волнуйся, старина, у тебя отлично получается, ты человек-торпеда…» Наконец мне удалось подобраться к берегу достаточно близко, чтобы достать до дна. Последние метров 40 до берега я пропрыгал, задыхаясь и проклиная тот странный порыв, который привел меня сюда…

Выбравшись на пляж, я опустился на четвереньки и медленно пополз вперед, как раненый краб. Потом просидел минут 20, привалившись спиной к стволу кокосовой пальмы, не в силах двигаться дальше, чувствуя, как дождь стучит по моему животу и скрипит песок на зубах…

Было около девяти утра, и наверху, в пентхаусе Макговерна, его советники обсуждали кандидатуру вице-президента. Бизнес есть бизнес… Если бы тем мерзким утром в четверг я утонул, это не изменило бы их решения, как не изменили его все те резкости, которые я уже высказал Манкевичу, Харту, Кэдделлу по телевидению, так что я прохромал вверх по лестнице в свою комнату на восьмом этаже с видом на море, которое едва не поглотило меня, и на два или три часа провалился в сон.

103

Тетрагидроканнабиол — психоактивное вещество, содержащееся в марихуане. — Прим. ред.

104

Gunsmoke («Дымящееся ружье») и Bonanza («Золотое дно») — популярные американские телесериалы в жанре вестерна. — Прим. ред.

105

7 января 1973 года Синдикат выбирает короля. По словам источников в Республиканской партии, вице-президент Спиро Эгню сейчас гораздо ближе, чем многие думали, к зарезервированию за собой выдвижения на пост президента в 1976 году. Как сказал мне недавно один из них: «Если 100 обеспечивают выдвижение, то Эгню сейчас находится на уровне 75 или даже еще выше» — Джеффри Харт.

106

Гидеоновская библия — библия, издаваемая и бесплатно распространяемая американской организацией Gideons International, обязательная принадлежность номера в американском отеле или мотеле. — Прим. ред.

107

К 7 ноября он убедил порядка 15 млн из них, и это было все, что ему требовалось.

108

Доктрина «равных возможностей / равного времени»: согласно положению Закона о связи и средствах массовой информации 1934 года, все законно признанные кандидаты на выборный пост, и в первую очередь кандидат на пост президента США, пользуются равными правами на доступ к аудиовизуальным средствам массовой информации и должны располагать правом на равное время в эфире. — Прим. ред.

109

В Вэлли-Фордж во время Войны за независимость США располагался лагерь Континентальной армии под командованием генерала Джорджа Вашингтона. — Прим. ред.

110

Как выяснилось, Манкевич, как обычно, солгал мне. В пятницу он и понятия не имел, что шесть дней спустя кандидатура Тома Иглтона будет одобрена для выдвижения на пост вице-президента. Об этом не знал никто, в том числе и Джордж Макговерн, который до самого конца верил, что его напарником в президентской кампании станет Тед Кеннеди.

111

Роберт Крейг «Ивел» Книвел — американский трюкач, получивший мировую известность благодаря рискованным трюкам на мотоцикле. — Прим. ред.

112

Однако, как выясняется, причина была именно в Тедди. Он действительно никогда не накладывал вето на кандидатуру Кевина Уайта, но был так сильно настроен против него, что в телефонном разговоре с Макговерном в то роковое утро четверга впервые сказал, что скорее готов занять второе место сам, чем видеть, как оно отойдет к Уайту… Затем 30 драгоценных минут продержал Макговерна на телефонном проводе, а потом перезвонил, чтобы сказать, что связка «Джордж и Тедди» по-прежнему не обсуждается, но если окажется, что она будет «Джордж и Кевин», то он (Кеннеди) не станет участвовать ни в каких планах по общей избирательной кампании. Другими словами, Уайт был хорошим кандидатом, но не великим — а Кеннеди поддерживают кампании только великих кандидатов.

Макговерн понял намек и вычеркнул имя Уайта из списка, что, как теперь понятно, стало роковым шагом, потому что, после того как кандидатура Уайта была отброшена, выбор вице-президента превратился в совершенно отчаянное мероприятие, в результате чего всплыл Иглтон.

С позиций сегодняшнего дня ясно, что Макговерну лучше было бы остановиться на Кевине Уайте. Несмотря на «активную поддержку» Теда Кеннеди, связка Макговерн / Шрайвер получила 38,5 процента голосов против 61,5 процента Никсона.

Эта разница в 23 пункта огромна, и трудно представить, что Джордж мог бы выступить хуже — с помощью или без помощи Кеннеди, да хоть с Чарльзом Мэнсоном в качестве напарника.

113

Альфред Ньюман — вымышленный талисман и герой комиксов знаменитого американского журнала MAD. — Прим. ред.

114

Пьер Сэлинджер, бывший пресс-секретарь Джека Кеннеди, стратег Бобби в 1968-м и ключевой советник Макговерна в 1972-м, утверждает, что Шрайвер на самом деле был «первым, кого выбрали на пост вице-президента в Майами, но он находился в это время по делам в Москве, и они не смогли с ним связаться». Возможно, так и было, но я сомневаюсь в этом. Большинство более молодых сотрудников — да и сам Макговерн, если на то пошло — считали Сарджента Шрайвера бесполезным тупицей не только, когда делали выбор в Майами, но даже после того, как он заменил в связке Иглтона. На самолете для прессы Макговерн открыто называл его Йойо. («Какое расписание у Йойо сегодня, Сэм?» или «Есть ли у нас копии речи Йойо в Сиэтле?»)

Ни пресса, ни самые преданные сотрудники Макговерна никогда не воспринимали Шрайвера серьезно — только как вынужденную меру и тяжкое бремя. Это было похоже на неудачный план Никсона отправить Джимми Хоффа в Ханой, чтобы договориться об освобождении американских военнопленных, или отправить продавца подержанными автомобилями из Пасадены на публичные дебаты с премьер-министром Швеции по вопросу о духовном родстве Ричарда Никсона с призраком Адольфа Гитлера.

Шрайвер — опытный продавец, но в данном случае он совершенно не разбирался в товаре… Что заставляет задать очевидный вопрос: а кто понимал? Но я не могу сейчас на него ответить и не знаю никого, кто может.

Даже Манкевич не в состоянии. И, разумеется, Макговерн. Так что, вероятно, несправедливо издеваться над Шрайвером за то, что он маршировал под бой другого барабанщика… Именно это и отличало кампанию Макговерна. Было много барабанщиков, но никакой басовой партии, и перспективу свержения любого действующего президента с таким шумом некоторые люди назвали бы крайне сомнительной.

115

Джо Нэмэт — игрок в американский футбол, квотербек, включен в Зал славы профессионального футбола. — Прим. ред.

116

Десятичная классификация Дьюи — система классификации книг, разработанная в XIX веке американским библиотекарем Мелвилом Дьюи. — Прим. ред.

117

Ранее на этой неделе Люсьен Траскотт из Village Voice и я попытались устроить короткую беседу между Джоном «Дьюком» Уэйном и примерно двумя десятками ветеранов из лидеров «Последнего патруля». Они только что прибыли в Майами и, услышав, что Уэйн проводит «открытую» пресс-конференцию в штаб-квартире Никсона в «Дорал», решили зайти и поучаствовать в ней.

Однако охранники Великой старой партии не пустили их внутрь — так что они переместились на полквартала вниз по Коллинз-авеню на общественную парковку на берегу океана, где были быстренько окружены державшимися на почтительном расстоянии флоридскими патрульными.

— Скажи, мужик, — крикнул мне ветеран в инвалидной коляске после того, как я с помощью журналистского удостоверения проник за полицейский кордон, — можешь ли ты уговорить этого козла Уэйна прийти сюда, чтобы поговорить с нами?

— Почему нет? — отозвался я. — Он крутой, как сам черт, так о нем говорят. Ему, наверное, понравится приехать сюда, на солнышко, и пооскорблять вас, подсевших на траву коммунистических простофиль.

— Дьюк ничего не боится, — добавил Люсьен. — Мы привезем его сюда сразу же после пресс-конференции.

Но Джон Уэйн не был расположен в тот день беседовать с «Последним патрулем».

— О чем, черт возьми, они хотят поговорить? — спросил он.

— Да, о чем? — переспросил его собутыльник Гленн Форд. Они стояли у дверей «Дорал», ожидая такси.

— Они просто хотят потрепать языком, — сказал Люсьен. — Ну, вы понимаете, может быть, поговорить о войне…

— Какой войне? — резко спросил Форд.

— Ну той, во Вьетнаме, — ответил Люсьен. — Все эти ребята сражались там, и многие из них искалечены.

Дьюк, казалось, разволновался. Он обшаривал глазами улицу в ожидании такси. Наконец, не глядя на нас, произнес:

— Да нет, не сегодня. Я не вижу в этом смысла.

— Почему нет? — спросил Люсьен. — Они просто хотят поговорить. Они не ищут неприятностей. Черт, да это место кишит копами.

Уэйн заколебался, затем снова покачал головой, когда вдруг увидел такси.

— Иными словами, они просто хотят поговорить, да? — спросил он с тонкой улыбкой.

Я кивнул:

— Почему бы и нет? Это не займет много времени.

— Чушь собачья, — ответил Уэйн. — Если им есть что сказать мне, предложи им изложить это в письменном виде.

Затем он отмахнулся от нас и заторопился по подъездной дорожке к ожидающему такси.

— «Плейбой Плаза»! — рявкнул он. — Господи, мне нужно выпить!

118

Рональд Ковик — известный активист антивоенного движения, автор книги «Рожденный четвертого июля», по которой Оливер Стоун снял одноименный фильм с Томом Крузом в главной роли. — Прим. ред.

119

Скоростная автомагистраль в Нью-Йорке, названная в честь Франклина Делано Рузвельта. — Прим. ред.

120

БАРТ — система метрополитена в городах Сан-Франциско и Окленд. — Прим. ред.

121

Гермонд на самом деле работает для издания Gammet, и этой шутки с Union-Leader он не оценил.

122

С предсказанием я ошибся. Окончательное отставание составило почти 23 %. С этого момента кампании я утратил свою обычную безжалостную объективность. Еще в мае и июне, когда моя голова была ясной, я выигрывал огромные суммы денег, демонстрируя уверенность, которая озадачила экспертов. Дэвид Бродер еще должен мне 500 долларов, после того как опрометчиво поставил на Хьюберта Хамфри на предварительных выборах в Калифорнии. Но он по-прежнему отказывается платить на том основании, что я тоже проиграл ему 500 баксов в результате провалившегося состязания в беге между Джимом Нотоном и Джеком Гермондом в Майами-Бич.

123

Марта Митчелл была женой генерального прокурора США Джона Митчелла. Когда она стала делать громкие публичные заявления о том, что ближайшее окружение президента Никсона вовлечено в заговор, никто не воспринял ее слова всерьез. Марта обращалась в средства массовой информации с предложениями дать разоблачающее интервью, но ничего не добилась. Общественность пришла к выводу, что немолодая, любящая выпить женщина сошла с ума. От Марты отвернулись даже ближайшие родственники. Все изменилось, когда разгорелся Уотергейтский скандал и начали всплывать факты, доказывающие существование заговора, о котором говорила Марта Митчелл. Дело закончилось отставкой Никсона, а несколько ближайших соратников президента предстали перед судом. — Прим. ред.

124

Имеется в виду угон самолета «Боинг-727», который произошел в США 24 ноября 1971 года. Угонщику, который назвался Д. Б. Купером, удалось получить выкуп в размере 200 000 долларов и при этом остаться непойманным. Этот угонщик выпустил пассажиров, заставил пилотов опять взлететь и выпрыгнул с парашютом приблизительно в 50 км на северо-восток от Портленда. Дальнейшая его судьба до сих пор неизвестна. — Прим. ред.

125

Страна мятлика — неофициальное название штата Кентукки. — Прим. ред.

126

Принс, пилот самолета «Зоопарк», быстро стал любимцем прессы и в итоге налетал больше часов, чем ему было положено. Атмосфера на самолете «Зоопарк» заметно изменилась в худшую сторону, когда по правилам Федерального агентства воздушного транспорта Пол был вынужден взять отпуск. Никто из тех, кто заменял его, не обладал таким стилем и не был способен на порыв. Взрывы тоски и общего недовольства случались в те дни, когда «молодчага Пол, пилот-девственник» не был у штурвала. Можно сказать, что Принс в каком-то смысле стал таким же символом кампании Макговерна, как и Фрэнк Манкевич.

127

«Молодая поросль» — члены молодежной секции объединения местных торговых палат. Молодежная торговая палата — некоммерческая и непартийная организация, готовящая молодых людей к руководящей деятельности в области предпринимательства или гражданской службы. Молодежные торговые палаты имеются во всех штатах, объединяют сотни тысяч членов. — Прим. ред.

128

Перевод Виктора Постникова. — Прим. ред.

129

Приведенное ниже интервью Макговерна / ХСТ представляет собой расшифровку их беседы в тот день. Оно не отредактировано и печатается без авторской, редакторской или чьей-либо еще правки.

130

Либерал, от которого знаешь, чего можно ждать, не способный ни на что новое. — Прим. ред.

131

Наблюдательный пункт на корабле. — Прим. ред.

Content

Хантер Томпсон
Страх и отвращение предвыборной гонки — 72

От автора

Декабрь 1971-го

Январь

Февраль

Послание О’Брайену

Мaрт

Позже в марте

Aпрель

Утренние новости

Примечание автора

Май

(Предполагаемая подпись под фотографией)

Июнь

Позже в июне

Июль

(Постскриптум)

Мрачная интерлюдия

Август

Трансформация времени: Нью-Гэмпшир, 24 августа

Десяток несогласных совершают поворот в политике

Сентябрь

Объединенный репортаж: из Уолдорфа в аэропорт Окленда, 27 сентября

Октябрь

Ноябрь

Примечание редактора

Расписание сенатора Джорджа Макговерна

Позлись на солнце

Декабрь

Mакговерны теперь — обычные туристы

Эпитафия

Сноски