Павел Никитич Тиханов

ТАЙНЫЙ ЯЗЫК НИЩИХ

Предлагаемый этюд о тайноречии (криптоглоссон), материалом для чего послужил язык брянских нищих, некогда в извлечении был читан на одном из заседаний Императорского Общества любителей древней письменности. Правда, и теперь он появляется не вполне и без этимологический своей части, а также без примечаний, в которых нередко подкрепляется высказанная мысль и точнее обосновывается какое-либо положение, поступиться чем пришлось по недостатку средств местной типографии, тем не менее, и в таком виде этимологический очерк этот, быть может, обратит на себя внимание ради знакомства с одною из любопытных бытовых сторон нашего забытого края.

П. Тиханов

ТАЙНЫЙ ЯЗЫКЪ НИЩИХЪ

этнологическiй очеркъ

Давно как-то, во время летнего пребывания своего в Брянске, я пригласил к себе одного слепого старца, калеку перехожего, и попросил его передать мне говорком все те духовные стихи, что он обычно псалит, моля тем прохожих о спасне. Готовность старца была полная, и я записал от него варианты Федора Тирона (Хвёдора Тырина), Егория Храброго, Пьяницы или Василия Касарецкого, Алексея божьего света человека и проч. (две псалки: «Алексей божий человек» и «Архангел Михаил» напечатаны в Брянском Вестнике за 1894 год.). Под конец наших сеансов, когда записывать уже было нечего, я в разговоре намекнул, что у старцев и нищих, сколько известно, есть свой язык, которым они иногда перебрасываются между собой, не желая быть понятыми от посторонних. Собеседник подтвердил это и тут же на мою просьбу продиктовал все, что мог припомнить или что знал из своего тайного языка, которому он, так же, как и псалкам (духовным стихам), научился в детстве от башканов (старших), будучи у них в качестве дружки поводыря. Выражения эти образовали небольшой лексикон, представляющий любопытную страницу русской этнологии. Здесь встречается немало слов, видимо, греческого происхождения, таковы, например, Ахвес, галость, кресо и проч.; есть слова непонятные, наприм., лепюга — вода, Стод — Бог, etc.; иные же, напротив, деланные, как бы указывающие на семинарское происхождение, например, липусь — лапти и др. На этот последний источник, помнится, указывал покойный И.М. Снегирев, заметив, что некогда знаменитая сосенка на питейном доме не каламбур ли какого книжного человека?

Бедный и составленный исключительно про свой немудрый обиход, язык старцев, нищих, калек перехожих напоминает собою другие такие же языки, наприм. (ближе всего), жаргон офеней, прасолов и проч.

В Описании Кричевского графства, составленном Андреем Мейером в 1786 году, есть весьма любопытное указание на особый язык местного населения. «Я думаю, — говорит автор Описания, — что не противно будет, если я упомяну здесь о том наречии, которым все (?) кричевские мещане, портные, сапожники и других мастерств люди, а особливо живущие около польской границы корелы (не от корелов, а от грабежей своих так названные крестьяне) между собою изъясняются. Сие наречие, подобно многим российским, а особливо суздальскому, введено в употребление праздношатавшимися и в распутстве жившими мастеровыми, которые, привыкнув уже к лености и пьянству, принужденными находились для прокормления своего оное выдумать и сплесть, дабы посторонние их не разумели, и они всех тем удобнее обкрадывать и мошенничать могли. Оно не основано ни на каких правилах и, кроме множества произвольно вымышленных, состоит еще из переломанных немецких и латинских слов. Употребляемая между ими таковая речь называется здесь отверницкою или отвращенною» (Рукопись библиотеки Казанского университета, лл. 4 об. — 6).

Язык офеней (торгашей-ходебщиков) также служит им для разговоров только в присутствии других, между собою же они говорят всегда языком общим, великорусским.

То же самое говорит Романов о катрушницком лемезене, тайном языке Шаповалов. «Лемезень свой катрушники-шаповалы употребляют только вне дома, в рабочих отлучках, и никогда не говорят на нем на родине. Делается это, во-первых, из нежелания его профанировать (sic), во-вторых, из опасения, чтобы не изучили его местные евреи, эксплуатирующие, как и везде, темную народную массу. Осторожность Шаповалов дошла в этом отношении до того, что лемезень их неизвестен даже членам семьи, не занимающимся шаповальством» (Живая Старина, I).

То же самое надо сказать и относительно языка прасолов.

Кому не известно также, что из желания скрыть от покупателя настоящую цену товара, чуть ли не в каждом магазине введены свои тайные отметки, для чего подбирают какое-либо слово или речение из десяти разных букв (наприм., Португалия, правосудие, Иерусалим, люби правду, пучеглазый, Got hilf uns, borge nicht, gardez vous, и т. подобн.), которые и служат затем условными цифрами, причем в отметках большие литеры означают рубли, строчные — копейки.

Есть нарочито тайный язык, известный argot (немецк. rothwälsch, Gaunersprache, англ. cant, slang), собственно воровской язык, язык мошенников. Далее, есть особый язык тюремных сидельцев и вообще мест заключения; язык ссыльных и арестантов, состоящий из своих речений: припомним здесь оригинальный язык декабристов, которые, будучи в Петропавловской крепости, переговаривались между собою постукиваньем. Есть школьный жаргон, жаргон канцелярий, военный, условный язык цветов и цвета (окраски), некогда был язык мушек, веера, есть язык перчаток и проч., и проч. Для условных переговоров на Руси сыстари служил, между прочим, свист, употреблявшийся не одними разбойниками. Известна народная песня:

Научить ли тя, Ванюша,

Как ко мне ходить:

Ты не улицей ходи —

Переулочком,

Ты не голосом кричи —

Соловьем свищи,

Чтобы я млада-младенька

Догадалася,

И с пиру бы со беседы

Поднималася…

Перечислить все условные (тайные) языки или жаргон отдельных классов нет никакой возможности, ибо здесь открытое и безграничное поле самой пылкой фантазии, причем каждая риторическая фигура, будь то метафора, ирония, аллегория, etc., однажды принимаясь известным кружком, тем самым уже получает в нем право гражданства и понемногу вступает затем в общий оборот, при случае заменяя собою обычное слово.

К этой же категории жаргона (или вернее — арго) надо отнести и условный язык, сделанный из языка обыкновенного. Самый общеупотребительный и самый относительно старинный язык этого рода есть так называемый разговор по херам, когда слог хер (произношение буквы X церковнославянского алфавита) или какой другой, что все равно, вставляется между каждым слогом произносимого слова, причем к началу, а иногда и к окончанию слова также приставляется избранный слог. По этой системе предложение, наприм., «покурим трубочки», будет таково: херпохеркухеррим хертрухербочхеркихер. Или последний слог каждого слова складывают по церковнославянскому произношению, для вящей же темноты и невразумительности слова произносят скоро и делают на конце особое ударение, так сказать, отчеканивают последний слог: покурим-мыслете-ер-м трубочки-како-иже-ки. Говорят также, заранее условясь в известных приставках к слову, причем самые выражения разделяют наполы и ставят эти части одну на место другой: ши-бочки-тру-цы рим-поку-тацы, здесь ши и цы — условные приставки, бочки — вторая половина слова, тру — первая (трубочки), рим — вторая половина, поку — первая (покурим), тацы — приставка, и т. п.

Следует сказать, что язык argot не настолько богат, чтобы на нем существовали решительно все выражения, почему для образования нового слова к обыкновенному речению приставляют какой-нибудь слог, и с таким окончанием известное выражение, находясь в ряду других, действительно непонятных (изобретенных, придуманных), становится уже положительно неузнаваемо.

Не можем не отметить здесь следующего обстоятельства: даже у резьян, народца относительно небольшого, исследователь их языка, профессор Бодуэн де Куртенэ, подметил еще особливый, тайный, никому постороннему не понятный; автору заметки о сем удалось слышать всего лишь несколько фраз этого языка, состоящих главным образом из обыкновенных резьянских слов, но употребленных в иносказательном, переносном смысле (Сборник академии наук, XXI).

* * *

Относительно происхождения слова argot мнения расходятся. Так, одни из лексикографов выводят его от города Аргоса, «потому что большая часть сего языка составлена из слов, заимствованных с греческого». Приводим это мнение как одно из распространенных наиболее. Другие, напротив, производят этот язык от имени Ragot, некоего бродяги времен Людовика XII: отсюда и произошло-де выражение ragoter вместо grommeler и murmurer, в смысле канючить и христарадничать. Третьи видят корень сего слова в латинском ergo, и проч.

Затем, в определении характера арго этимологи также расходятся. По словам одних, rothwälsch (то же, что argot) — eine unverständliche Spitzbudensprache, непонятный мошеннический язык (langue des filous). Кроме rothwälsch у немцев есть еще другое название сего языка — kokamloschen, что, собственно, значит язык ловкачей (пройдох), представляет же он собою смесь простонародного верхненемецкого и жидовско-немецкого жаргона, и т. п., и, судя по оборотам речи и построению фразы, можно с достоверностью сказать, что первые изобретатели сего языка были непременно евреи. Другие называют его Bettelsprache — язык нищих. В одной брошюре Общества поощрения духовно-нравственного чтения сказано, что воровские мошеннические шайки в Лондоне говорят своим особым, варварским языком. У русской голи перекатной жаргон ее называется музыка, и самое выражение «ходить по музыке» значит воровать, мошенничать.

Весьма типичное название этих людей — золоторотец — давно получило право гражданства и употребляется почти всюду, во всей России, хотя есть у них и свои особенные и, скорее, местные названия. Так, в Петербурге это мазурики, мазура проклятая, кадеты вяземской лавры; в Москве это жулики, жулябия, хитровцы; в Харькове их зовут раклы (ед. ракло); в Саратове — корсак, галаховец; в Орле — это босяки и проч. Название «босяк» как родовое встречается, впрочем, и в других местностях. Называют их также посадскими (в Кронштадте), в Казани суконщиками, от пригородной Суконной слободы, некогда населенной фабричными, отличавшимися буйным характером. В прибалтийских губерниях к босякам и золоторотцам применяют русское Karmantschik (карманщик, буквально значит мошенник). Как выродилось понятие сего последнего слова, можно судить по тому, что в старину мошеннический промысел не считался зазорным, им занимались наравне с другими ремеслами, и в городах, наприм. в Можайске, были целые улицы, по официальной переписи значившиеся как заселенные мошенниками [занимавшимися шитьем (кожаных) кошельков]. Между прочим, не отсюда ли ироническое народное «обшить» в значении обмануть, а «шитик» в смысле мошенник?

В старину на Руси мошенников звали костарями. Собственно, костарить — значит ловко попадать биткою в бабки, отсюда костарь или костырь — сначала искусный игрок в бабки, а потом — мошенник, то же, что зернщик, промышлявший игрою в кости, нынешний шулер. Похождения костарей далеко, впрочем, оставляют за собою подвиги теперешних мазуриков: это было нечто ужасное, сколько можно судить по эпизодам, сохранившимся в древних актах. Приведем на выдержку один из множества подобных, встреченный нами в грамоте великого князя Ивана Васильевича (1546 года марта 26) крестьянам и присельчанам Антропьевской слободы, на реке Лузе в Устюжском уезде. В грамоте повторяются следующие мотивы жалобщиков: «…и держать-де им того стану непочему, и того станового двора ставить им нечем, и держать его некому, потому что де у них в той слободке доводчик корчму держал сильно, а прежде сего у них корчмы не бывало в той слободке, а та де их слободка стоит на дорогах, на великопермской, и на вятцкой, и на велегоцкой, и с тех де у них дорог на тот становой двор, на корчму приходят всякие люди: тати, и разбойники, и костари, и у того доводчика корчму пьют всегда, и тех слободских людей бьют и грабят, и крадут, и проходу мимо того двора слобожанам нет, потому что многих людей до смерти бьют, теми людьми мертвыми их (слобожан) подметывают, и (тем) чинят им убытки великие»…

* * *

Происхождение тайного языка, или, что то же, тайнописи (криптография, стеганография), восходит к глубокой древности и возникло из потребности не допускать до всеобщего сведения таких известий или событий, которые по существу своему предназначались лишь для определенного (своего) кружка, для некоторых лиц. Средства к сему были различны. Писали так называемыми симпатическими (невидимыми) чернилами, способ вызывать которые известен был только тому, кому адресовалась тайнопись. Изобретали также для сей цели особые письмена. О первом приеме говорит Геродот и приводит несколько примеров подобной тайнописи. Собственно же криптографию находим у спартанцев, о чем упоминает Плутарх. Особенно сильное развитие получил тайный язык у христиан первых веков, когда преимущественно господствовала символика, аллегорические изображения и эмблемы, в коих скрывалась идея о Божественном Искупителе мира и Его учении (Орфей, Добрый Пастырь, образовавшийся из Гермеса, криофора, рыба, якорь и мн. др.).

С течением времени криптография постепенно теряла свой прежний характер, и теперь уступка тайнописи и иной взгляд на нее могут быть оправдываемы по отношению разве к высшим целям, ею преследуемым: таковы, наприм., дипломатическая или какая-либо другая важная переписка, где есть или предполагается к тому особого рода необходимость; такова, далее, криптография, употребляемая с благочестивою целию, ради безвестности и вящего смирения человека, наприм., надписи на предметах, приносимых в дар церкви; сокрытие имени списателем своего труда, составителем жития святого, какого-либо сборника, цветника и т. п. Для сей цели в старину употребляли особые, придуманные письмена, или употреблялась так называемая литорея, тарабарская грамота (азбука). Наши брянцы, наприм., нюхнувшие западного просвещения наездами по торговле в Ригу, случалось, делали запись латинскими буквами, нередко наоборот, от правой руки к левой, что еще более осложняло разгадку написанного (такие записи обыкновенно читали в зеркало). Или употребляли иносказательный счет, раскрывавший тайну при переложении его на буквенные цифры кириллицы, наприм.: «Пятьдесят равны шестерицами осморечным да исполниши единощи четыредесятное седмицею совершеннейшею десятериц почитай, с ним же девятое число с пятым присовокупляй, четверосугубным исполнение восприемлют», т. е.: (50.6) + 8 + 40 + 70 + 9 + 5 + (4.2), что в переводе на церковнославянский буквенный счет дает Тимофеи. Или вот другая подобная же запись: «Кто писал книгу сына церковного имя списавшего. Раб к рабу умным перочернительством слово седел в дому своего господина некоего купца течение стоял, его же званию вина всес ложным совокуплением седьмописьменно в числе сто шестеро и девять десятеро. Начертание же четыредесятное с десятным, и паки сто третицею сугубо с первым и осмиричное предваряет тридесятному с одном. Время же на тысящи раз читаемо седмь, и надо сторицею десять, восьмое по сих. Десятого месяца, третьи девятины числа, под солнечными зарями предлежащее бо изведох». Имя списателя, как читатель вероятно уже догадался, — Михаила, что в сумме дает 690 (40 + 10 + 600 + 1 + 8 + 30 + 1), время же определяется 7118-м (1610) годом 27 июня.

Наконец, криптография допускается из похвального чувства скрыть от других что-либо зазорное, неприличное. Приведем образец сего по рукописи нашего собрания: это «Мышкинский месяцослов, (как его) мирским крестьянским наречием называют в Мышкинском уезде, а счисление (здесь) по старому штилю. Сочинено 1779 году». Прекрасный по единству статей, сборник этот содержит нечто вроде правил, некогда соблюдавшихся в общежитии при разных случаях, присловья, поговорки, и т. п. Помещаем несколько примеров оттуда в точных факсимиле, предоставляя желающим разгадать тайный смысл приводимых речений.

Царь Алексей Михайлович очень любил криптографию. Известна тайнопись на колоколе, принесенном им в дар Саввино-Сторожевскому монастырю. Иногда царь, видимо, тешился этим способом выражения. Сохранилось собственноручное письмо его к Матюшкину, где содержание читается по первым, начальным буквам речений.

Интересно, что здесь сказался также и метод обучения грамоте в старину (ърм, ьрм). Вот это послание, подлинник коего хранится в Археографической Комиссии:

«Борис Андрей Родивон Трофим ърм Карп Андрей Калист ърм Трофим Енох Борис Янос Недромонт Енох Трофим ърм Трофим аз как (зачеркнуто: крома ърм) ърм мой есть наш азь хер лой Енох бой он мой ърм зай зой аз кай аз луй (зачеркнуто: луй) он юс ир Ной аз каз он рюх ьрм миг из Тферь ьрм наш Енох как ох мурашка зх (sic). А потом будь здрав».

При дешифровании записка дает: «Барт (ошибка, вместо брат), как тебя нет, так меня хлебом з закалою и накормить некому»…

Можно, следовательно, сказать, что едва ли не в каждом слое общества, и притом на всех его ступенях, есть или по крайней мере был какой-либо особый, свой тайный язык, обусловленный тою или другою необходимостью. Такова, повторим, была христианская символика, носящая характер прообразовательный, таков таинственный язык икон, божественных изображений; таково шифрованное письмо и всякий условный язык; таковы, наконец, вымирающие остатки тайного языка нищих, старцев, быть может, некогда употреблявшегося в среде наших первых паломников, ходивших в христианский Восток для поклонения святыне и занесенного ими оттуда; таков же тайный язык офеней, почти во всем сходный с нищенским и, без сомнения, подобно ему образовавшийся под сильным влиянием греческим.

От языка тайного следует различать язык таинственный, таковы священнодействия служащих, отправляющих какое-либо таинство, таковы же и обряды, совершаемые лицом духовным или мирянином (ср. обряд побратимства, юридические символы, заклинания и проч.).

* * *

Вопрос — откуда взялись офени и откуда взялся офенский язык — решается различно. К объяснению сего приводят несколько преданий или толкований самих офеней. Они говорят, во-первых, что где случится быть двоим или троим офеням — они называют себя мясыками или масыками, а мясыки-де был народ, кочевавший по Волге, и от этого народа они будто и заимствовали свое название и (тайный) язык свой. Другое предание говорит, что торговцы-венгры из города Офена первые стали называться офенями, а потом это название перешло уже и к местным ходебщикам. По третьему сказанию, название офеней производится от того, что греки, начав вести в значительных размерах торговлю с Русью, явились сюда в виде переселенцев из Афин и потому назывались афени, афинеи или, по владимирскому произношению, — офени. Действительно, в XV столетии было большое переселение греков, между прочим и к нам на Русь, и название афинян или офеней могло перейти от них ко владимирским ходебщикам, имевшим с ними торговые сношения, это тем более вероятно, что и доныне в искусственном офенском языке много слов, взятых прямо с греческого. Мнение это принимается как более других правдоподобное. Покойный профессор В.И.Григорович выводит слово «афень» из языка татов, что значит — оставленный, отшедший. Очень возможен и такой источник сего названия, но остановиться на чем-либо, принять за непреложное одну какую-нибудь этимологию из приведенных — не решаемся, пока не будет собрано более лингвистического материала, причем немаловажную роль будет играть топографическое распределение языка офеней и нищих.

Относительно зарождения тайного языка собственно у нищих и старцев, кажется, не может быть двух гипотез. Как мы уже выше сказали, более чем вероятно, он должен был впервые появиться среди паломников, нуждавшихся для своего обихода на Востоке в греческом языке, который затем в виде тайного или, вернее, непонятного дома для окружающих — понемногу насаждался ими по возвращении на родину и постепенно передавался другим. Сюда же, к этой категории паломников, должен быть причислен и тот бродячий элемент, странники, калеки перехожие, о которых говорят наши былины и упоминают исторические документы. Сохранились письменные памятники, нечто вроде словарей, где приведены и подобраны греческие фразы с русскою их транскрипцией и переводом. Правда, памятники, известные нам, не восходят слишком далеко, относительно они позднего времени, но ранее, при неразвитии письменности, они вряд ли бы и могли явиться.

Вот словарь тайного языка брянских нищих, записанный от слепого старца Карпа Антонова Перфильева из села Голяжья Брянского уезда.

Антил, антилы — блин, блины

антильница — сковорода, противень

Ахвес — Бог

ахвеситься — божиться, клясться

ахвесник — образ, икона

ахвесность — набожность

ахвесный — набожный

ахвеса ёнус (ионус) — Христос, Сын Божий

Багры — хоромы (большой городской дом)

балдох — солдат

башкан — отец (старший)

бездесь — здесь

безулепый — слепой

будач — портной, швец

буклина — палка

буклинник — мост (пол)

буклян — стакан

бурмиха — полушубок

бусать — пить

Варзоха — podex

варнушка — курица, петух

вершать — смотреть, остерегаться, быть настороже

ветошник — дьячок

вислики — женские груди

воксик (оксик?) — лес

волить — хотеть

волоха, волошка-рубаха, рубашка

вомер — восемь

вытерочка — фосфорная спичка

Галость — соль

гальмо — молоко

галютый — большой

гамыра — водка

гармей — лук (зеленый и репчатый)

громоха — картофель и картофельная похлебка

Девянтимир — девять

декун — десять

дербак — товарищ

дулей — чай

дулик — огонь (поддулить — поджечь)

дякать — давать (дякни — дай)

Ехвить — есть, быть, иметь: ехвить (или яхвить) яны бездесь — здесь ли они?

ерой — старый

еряк — старик

ерячок — старичок

Забатлить — запереть

здю — два

здюдекун — двадцать

здюмарушный — двугривенный (см. маруха и марушник)

здю на декун — двенадцать

зетать — просить

Ионый (ёный) — один

иёный на декун — одиннадцать

Калтыш — кувшин

камлюжник — колпак

кархвил (корфил) — священник

керья — три

кимать — спать

клёвый — хороший

клюга — церковь

клюжать — лежать

кобухвея (кобуфея) — женщина

ковры — господа

комисар — гусь

котерь, котерёнок — поводырь, мальчик (ребенок)

кочева, кочевуха — шапка

кресо — мясо

кривона — девица

кутазы — колокола

Ласта — vulva (ср. русское срамота)

ленюга — вода

липус — лапти

ловака — лошадь

лопуха — капуста, шти

лохмак — пятак

лыкша — лапша

Мазоха — солома

маруха — тройка (медная монета в три копейки, прежняя гривна)

марушник — гривенник

махлянина — баранина

махлянки, махляночки — баранки (крендельки)

мелияс — медь

микрый — малый, небольшой

микрёнок — поводырь, то же что котерь

мотырь — нож

мотулки — оборки

Накуправо — направо

нашеволето — налево

нестить — нету

Парка — изба, хата

пежнадцать — пятнадцать

пеньжа — пять

покимать — поспать

псалить — петь духовные стихи, псальмы или псалки

псалка, псалочка — духовный стих, псальма

псул — phallus

Савосто — сто

сапурать — молчать

сбрыдки — дрова

сентимир — семь

сентить — coitum habere cum femina

сентярка — монета в две копейки (семь ассигнационных)

сиворно — холодно

скила (скил) — собака

скиршатина — поросятина

скрипы — ворота

скробы — сапоги

снадить — ходить

спасня — милостыня

степак — печка

стербалка, стербалочка — ложка, ложечка

стиблыко — яблоко

стод — Бог

стодуница — восковая свеча

стрёкос — грешневая крупа

сымарь — хлеб

сыруха — земля

Трепёлый — молодой

троить — есть

трохвилка (трофилка) — копейка

трубеха — корова, бык

Уклимать — украсть

устрёха — дорога

усяпать — взять

ухливать — уходить, см. хлить

Хамир — мир, народ

хаз — дом (городской или хороший деревенский, в отличие от парки, см. это слово)

херка — рука

хезить — evacuare

хило — нехорошо, дурно

хлить — ходить

ходара — нога

Цыцерь — четыре,

цыцерный — четверной и четвертной

целимый (цалимый) — рубль, целковый

целитный — целый

Чумичка — разливательная ложка

чунаться — молиться

чунах — монах

Шамачка — табак

шихта — девка

шоле — поле

шохман — шесть

шустан — зипун

шутылка — бутылка

шшегло — слуховое окно

* * *

Из этого материала видно, что многие слова, несомненно, греческого происхождения (наприм.: Ахвес, галость, декун, кресо, трепелый, херка и проч.), если же добавить к сему выражения офенские, также греческие, то получится процент еще больший. Между приведенными словами есть несколько местных, есть выражения цыганские (котерь, сымарь или сумарь; южнорусское ракло — мазурик или жулик — тоже взято из языка цыганского). Есть немецкое — Haus (хаз), еврейское — шихта, татарское — бусать, польское — кобухвея и шведское — стод. Не говоря о словах, составленных искусственно, каковы: бездесь, накуправо, и т. п., многие из приведенных выражений брянских нищих тождественны с языком лаборей, лирников и других.

Язык нищих, офеней, etc., включительно до какого-либо тайного, условного, образовавшись под влиянием русской речи, тем самым во всем строе своем и во всех своих видоизменениях подчиняется законам языка господствующего, великорусского. Особой грамматики сего языка поэтому нет и быть не может, иначе за жаргоном или каким-нибудь языком искусственным следовало бы признать самостоятельность, на что он права не имеет. Исключение составляет язык цыганский (в польском синоним плутовского) и отлично организованный жаргон немецких мошенников: образованный из древнееврейского с примесью разных говоров немецкого, язык этот (Gaunersprache), по свидетельству B. Ave-Lallemant, совершенно обособился и имеет свои правила. Не то, говорим, с языком наших нищих, офеней, музыкой, и т. п. Возьмем на выдержку слово микрый — малый. Это чисто греческое слово русский человек освоил и сделал отсюда: микренький — маленький, микрец — малец и проч. Или: ёрой — старый, давшее еряк — старик, ерячок — старичок, ёрший — старший (даже в значении офицера), и т. дал. Склонение всех этих слов будет совершенно русское, причем числительные подчиняются или русским законам или строю языка церковнославянского. Местоимения или общие с языком русским, или же свои (у офеней). Спряжение глаголов — русское. Так, взятое с греческого кимать, будет: кимаю, кимаешь, и т. дал. Наречия, предлоги и союзы, так же как у офеней, в музыке, и проч., - русские, но междометия, как производная часть русской речи, могут быть свои.

* * *

Поставленный в особые условия к окружающему миру, калека перехожий, некогда образец благочестивого человека, с течение времени выродился в нынешнего нищего, старца, распевающего псалки. Безулепый, в заботах о своем спасении он чисто механически повторяет теперь стих о Хвёдоре Тырине, Василии Касарецком и двенадцати пятницах, дорожа при этом одною лишь трохвилкой, дабы в тот день иметь возможность купить себе микрый буклян гамыры, потроить громохи и затем покимать в парке. Память о языке заимствованном понемногу утратилась, чистый греческий язык обратился в нищенский жаргон, в конце концов и этот последний сделался теперь достоянием лишь немногих, и кажется, без большой ошибки можно сказать, что недалеко то время, когда под воздействием новых условий быта язык нищих, офеней, лирников, Шаповалов, и т. п. вымрет совершенно.

Ревниво оберегаемый в своей среде, как все тайное, заветное, язык нищих, если не ошибаемся, впервые появился на свете не так давно: несколько слов белорусских старцев помещено в Материалах для сравнительного словаря (С. Микуцкий) и затем как нечто самостоятельно целое — в Сборнике Отделения русского языка и словесности Императорской академии наук под заглавием: «Русско-нищенский словарь» (Ф. Сцепуры), с отзывом о нем академика Бычкова. Как офенский язык, с которым язык нищих имеет большое сходство, рассматриваемый нами криптоглоссон обращал на себя внимание значительно раньше (Срезневский), но особый интерес он получит только при сближении его с таковым же старцев других местностей, когда можно будет судить, сколько и что именно сохранилось в нем своего, старинного, греческого, хотя бы в искаженном виде, что прившло к нему из другой среды и т. п. Весьма важно посему проследить язык нищих в отношении топографическом, для чего потребны еще многие записи.

Любопытен взгляд на офенский, или, что то же, нищенский язык, высказанный двумя корифеями русского слова — Срезневским и Далем.

К числу очень замечательных явлений в истории русского народного языка, говорит Срезневский, принадлежит образование так называемого афинского, или офенского наречия, почти совершенно непонятного по составу своему и совершенно правильного по строю. Бесспорно, — далее продолжает академик — что в афинское наречие введены теперь и такие слова, которые, происходя от русских корней, повторяют их только в вывороченном виде… Афинское наречие есть наречие местное — костромское и владимирское, очень многие слова его в общем ходу не только в губерниях Костромской, Ярославской, Владимирской и других окрестных, но и в других северных, а некоторые известны в разных других краях… Всматриваясь внимательно в состав афинского наречия, нельзя не остановиться на таких словах, которые были в старом русском или до сих пор находятся в других славянских наречиях, или же относятся к древнейшему достоянию европейских языков.

Все это определение, верное в принципе, тем не менее весьма неудовлетворительно, оно чересчур расплывчиво и темно, ибо говорит о сущности и происхождении офенского языка в выражениях до того общих и туманных, что их легко можно применить не только к офенскому языку, но и ко всякому русскому местному говору. Между тем ближайшее знакомство с офенским языком и языком нищих укажет весьма мало слов «в вывороченном виде». Оба языка, офенский и нищенский, в их чистом виде суть остатки языка греческого, а вовсе не местное костромское или владимирское наречие, под чем разумеется лишь говор и весьма незначительная часть слов особенных (местных). Что до выражений, относящихся «к древнейшему достоянию европейских языков», то велик ли этот элемент, чтобы говорить о нем как о существенной части языка офеней и нищих, и не составляет ли он нарощения более позднего? Наконец, какие ж это слова у офеней и нищих, и много ли таких, которые «были в старом русском или до сих пор находятся в других славянских наречиях?»

Даль иного мнения. Между прочим, он полагал, что языки искусственные (к каковым он относит и язык офенский) изобретены наобум, или же, далее говорит он, — некоторые слова происхождения неизвестного. В других выражениях Даль видит только иное значение слов обыкновенных: наприм. костёр — город, отемнеть — умереть, тогда как оба выражения эти чисто греческие.

В одном из своих бытовых романов («Переселенцы») Григорович (Д.В.) приводит несколько образчиков условного языка тульских и рязанских нищих, которые, по словам писателя, составляют как бы одну семью (?), и затем добавляет: «Бог весть откуда взялся и кем создан этот язык» (слова, приведенные в романе сходны с выражениями брянских нищих).

* * *

Греческий элемент в языке старцев (нищих, калек перехожих), офеней, etc. слишком очевиден для всякого, чтобы отрицать его, но как и когда образовался этот язык — трудно сказать что-либо определенное. Те древние памятники наши, в которых встречаются греческие слова, пришедшие в русский язык сыздавна, так же, как и в греческом выражения славянские, не дадут ответа, ибо природа и характер тех заимствований иные, чем создание в каком-либо классе населения целого словаря, составленного к тому же с известною, исключительною целью. Допустить, что в деле образования языка нищих и офеней играет роль позднейшее влияние школы, духовных училищ — значило бы не восходить далее XVI–XVII века. Но здесь опять сами собой являются следующие вопросы: Могла ли одна какая-нибудь бурса, какая-нибудь, положим, острожская латинская школа или даже сам могилянский коллегиум породить стольких себе подражателей, и притом в разных концах России, и как мог этот искусственный бурсацкий жаргон так скоро привиться, и главное — усвоиться, войти в плоть и в кровь, стать необходимым только лишь среди простого, крестьянского населения; в одном случае — в классе относительно богатом или по крайней мере состоятельном, торговом (офени, прасолы), и в другом тут же рядом — в среде нищих (неимущих), из которых одни питались от церкви божией, а другие, по меткому выражению былин, составляли голь кабацкую, пьяниц, валявшихся под избицами? Припомним былину о Васи-лье Буслаеве, когда на зов удальца новгородского «вылезают добры молодцы из-под избицы», и «все-то были тати, воры, разбойники, плуты, мошенники»… С этою дружиною Буслаев ходил потом в Иерусалим-град… в Ердан-реке искупатися.

Думаем посему, фактор здесь был иной.

Гораздо ближе, проще и естественнее допустить другую гипотезу и в основу ее положить единственную причину происхождения языка офеней и нищих.

У первых (офеней) он мог явиться вследствие потребности при сношениях с греками, с которыми русские или непосредственно приходили в соприкосновение в самой Византии, или по северному побережью Черного моря, или же сталкивались с ними в Болгарии, в местах, лежащих по Дунаю. Есть известие, что торговля русских купцов с Византиею чрез Черное море и с мусульманскими странами чрез Каспийское, производилась еще в сороковых годах IX столетия, самыя же торговые связи образовались, конечно, хоть несколькими десятилетиями ранее. Фактически достоверно также, что от III до VII века славяне подвигались на юг, запад и северо-запад, по мере того, как открывали им путь германцы… Беспрепятственно спускались они по выходе готов из Мизии — на юг, от устоев Дуная до самых берегов Пелопоннеса, где они прозябали (sic) еще в XV столетии. Как германцы, так равно и славяне, имели нужду в возрождении христианством, чтобы упрочить и оживить в себе врожденную им, по индоевропейскому происхождению, моральную силу, и чтобы не соблазниться приманками магометанства, которые представлялись им с разных сторон, от Средиземного моря до Камы (Куник. Васильевский).

В языке офеней есть одно замечательное выражение, до некоторой степени могущее служить указателем на сношения владимирцев с югом, хотя и позднейшие. Город Москва, как известно слывущий у простонародья под именем «Большой деревни», по-офенски называется Батуса. Странное с первого разу непонятное слово это легко объясняется, если припомнить, что есть Батусек (или Батасек), торговое поселение по сю сторону Дуная, на притоке его Сарвице, к северу от Мухача, по дороге из Митровицы в Буда-Пешт (Офен) (Raffelsperger). Совершенно естественно и без большой натяжки можно составить понятие, что если есть небольшой торговый Батусек, то почему же Москву, эту большую деревню — не назвать Батусой?

У вторых (нищих) — это остатки того малого разговорного языка, что некогда приходилось употреблять русским странным людям во время путешествия своего также на юг, на Афон и в Палестину. Известно, что стремление русских к Святым местам современно просвещению России христианскою верой, и едва ли уже не с этой поры отмечается у нас бродячий люд. Так, в Впрашании Кюрикове читаем следующее:

«…А иже се, рех: идут в сторону, в Ерусалим к святым, а другым аз бороню, не велю ити: еде велю доброму ему быти. Ныне другое уставих: есть ли ми, владыко, в том грех? Велми, рече, добро твориши: да того деля идет, абы порозну ходяче ясти и пити; а то ино зло, борони, рече» (Калайдович: Памятники XII века).

В обзоре русских летописей относительно содержания и характера их, преимущественно церковноисторического, находим: О странствующих в Иерусалим по склонности к бродяжничеству и потом «незатворяющих от велеречия уст своих и поведающих с прилыганием яже на онех землях»… (Православный собеседник 1860).

В рукописной кормчей конца XV века соловецкой библиотеки говорится: «…друзии же отходят от жен своих, не по закону остризаются, а не хотяще тружатися и отходят в Иерусалим и в прочая грады, ищуще лкоты, и тамо помятшеся, возвращаются в домы своя, кающеся безумного труда своего».

* * *

Временное раскаяние одних в «безумном» (бесцельном) труде не останавливало, однако, других от желания в свою очередь также потрудиться. И справедливо говоря — строго судить за это темную массу нельзя. Не только у нас, русских, везде и всегда Святым местам придается высшее, так сказать цивилизующее значение, причем, не говоря уж о самых местах поклонения, большую роль играет именно странствование к ним. Во время пути невольно, само собою, происходит сравнение своего, домашнего, с чужим, делается анализ того и другого, происходит заимствование лучшего, ценится свое хорошее, и т. п., по возвращении же нескончаемы рассказы о виденном, в крайнем случае — безмолвное удивление перед чем-либо недостижимым. Вообще впечатления пути не проходят для человека бесследно. Что в числе паломников могли встречаться и порочные — нисколько не удивительно, ибо среди достаточных более чем вероятно были нищие и калеки. Последнее выражение означает бедного, неимущего, нищего, а такой класс скорее других вынуждаем бывает обстоятельствами на преступления. Идя Христовым именем, питаясь скудным подаянием, бездомный и бесприютный люд соблазняется на проступки в надежде на безнаказанность: сегодня путник здесь, завтра он за двадцать верст, ищи его с ветром в поле.

Не надо забывать, что при странствованиях к святым местам громадное значение имеет еще климат: и русских, и других жителей севера (скандинавов) из их суровой страны больше всего манил к себе благодатный юг. Мнение это стало ходячим, и вот с какою характеристикою являются ныне паломники в литературных произведениях даже мелкой ежедневной прессы:

«…Деревня Юрасовка стоит на пешеходном тракте, между двумя обителями. Круглый год, не говоря про весну и лето, а даже и осенью, и непогодною зимой, много идет через деревню всякого народа, известного под прозвищем „странного люда“: кто идет Богу молиться, кто так гуляет по русскому простору, из любви к бродяжничеству, а попадается и потаенный путник, который только сам может сказать о себе, кто он такой, куда и зачем идет. И разного поведения народ: кто смиренный и богобоязненный, а кто очень уж веселый, словоохотливый, а кто и просто беспокойный».

С течением времени ночлежная изба стала «любимым местом сходбища баб и детей, по большей части для собеседования с богомольцами. Узнают бабы, что в ночлежной „все благочестиво“, начнут понемногу собираться, чтобы поглазеть и послушать боголюбезного путника. Бывает, что путник или путница и поучать начнет, да так, что бабы переглядываются, — неладные речи слышат; но тут всегда выручал сам Егор Терехин (хозяин избы), во время подобных собеседований обыкновенно сидевший на пороге с трубкой, пропуская тоненькие струйки махорки в щель отворенной двери. Услышит он, что странник уж очень гнет баб на свою сторону, сплюнет, глянет исподлобья, да и прорычит: „А ты, раб божий, проповедуй, да прислушивайся к себе, а то что-то уж очень заумничал, не пора ли и спать ложиться?“

* * *

Зима. Давно уже надоели трескучие морозы. Бабы совсем без дела сидят, не знают, куда себя девать.

Вечереет.

Ярко светятся замороженные окна ночлежной избы; из трубы дым столбом валит.

— Что это Терехины засветились так ярко? — спрашивает соседка соседку.

— Да, небось, странник какой-нибудь пришел. Глядишь, принес что-нибудь, ну, и давай греться, на ночь-то глядя.

— А не знаешь, дома Егор-то?

— С обеда ушел в рощу, на лыжах пошагал.

— Ой-ли? Пойдем в ночлежную, может, и услышим что-нибудь.

— Пойдем. Надо куда-нибудь вечер-то девать! Со скотиной убрались.

И пошли бабы в ночлежную избу.

А тут уж собрались кое-кто из соседок. Греются около печи, в которой ярким пламенем горит еловый пень, а сами прислушиваются к страннице с обгорелым, словно из красной глины вылепленным лицом, прилаживающей к огню медный чайник с водой.

— Чтой-то, родная, ты в такие морозы тронулась?.. И не страшно вам, отчаянные головы? Тут от деревни до деревни народ мерзнет, а они, вон, идут и идут…

— А угоднички-то божие на что? — перекрестившись, с улыбочкой отвечает странница. — А потом я на Киев иду, и чем дальше пойду, тем мне теплее будет… К февралю-то дойду до хохлацкой стороны, а тут об эту пору и совсем тепло бывает. А и то надо покаиться вам, бабыньки: — не успела я ноженьки поразмять, как прямо мне навстречу диавольское искушение»… и проч. (М.Рудниковский: Московский Листок 1893, 61).

Порочный элемент наших паломников осел в таком, казалось бы Святом месте, как Афон. Покойный архимандрит Антонин, начальник нашей миссии в Иерусалиме, говорит в одном из своих сочинений: «…наиболее тяжелую особенность тамошние (афонские) монастыри-замки имеют в себе зловещий пирг или пиргу, как выражаются наши пройди-свет соотечественники, занесенные туда роком (большую частию в образе Дуная) и преследуемые и на чужбине памятию кто карцера, кто чижовки, а кто и прямо тюрьмы» (Из Румелии).

Другой писатель говорит о сем почти в тождественных выражениях: «Некоторые (афонские) отшельники почему-то не говорят о причинах своего обета и стараются даже замять подобные расспросы, точно боятся их. Эти отшельники, как я заметил, со страхом смотрят на каждого помещика или офицера, приезжающего на Афон, боясь узнать в нем своего бывшего начальника. Их прошлое темно»… (Н. Благовещенский: Афон).

* * *

И офени, класс богатый, люди торговые по преимуществу, и нищие калеки, люди странные, как мы уже упомянули, сходились на юге, причем одних тянул к себе Царьград и область Дуная, другие направлялись в Палестину и на Афон, блуждая по пути у северных берегов Черного моря. Туда же, на юг, в Византию, и тем же путем, что и русские странники, шли скандинавские пилигримы, и шведы отправлялись туда раньше норвежцев. Шведское «Стод» в языке брянских нищих объясняется теперь весьма просто. Stod — собственно значит изваяние, статуя. В офенском языке: стода, стодница — значит икона; счёдёха [щёдёха, що(сто)деха] — божба, счедиться [що(сто)диться] — божиться; наше нищенское: стодуница — восковая свеча также понятно. Столкновение же паломников во время пути с разным народом объясняет дальнейший иноязычный приток в родную речь, среди которой греческий элемент в словаре нищих и офеней составляет часть преобладающую.

* * *

Два пути от нас вело на юг, и оба они образуют как бы угол, стороны коего — одна по Прибалтийскому побережью и бассейну Днепра, а другая от Мери вниз по Дону — сходились у своей вершины, у Черного моря. Клады идут в этом же направлении, и наибольшее их число должно заключаться в очерченном пространстве.

Не знаем, есть ли особый язык, похожий на рассматриваемый нами нищенский или на офенский — далее на восток и северо-восток от старой Мери. В Вятской губернии нам встретилась фамилия крестьян Микрюковых, и это, кажется, последний предел распространения языка офеней. В Сибири его нет. На северо-западе тайный язык нищих до сих пор хранился в губерниях белорусских, где он вымирает, немного живет он на юге, есть в Орловской и встречается у нищих в Тульской и Рязанской губерниях, но, повторяем, недалеко то время, когда язык этот исчезнет совершенно. «Нищенская молодежь изучает его уже неохотно и, по-видимому, обрекла его на забвение, употребляя по преимуществу „отверницкую говорку“, т. е. обыкновенный белорусский язык, но с прибавлениями или вставками в слова особых частиц» (Романов. Ср. выше Описание Кричевского графства).

* * *

Язык нищих и калек перехожих, язык офеней, отверницкая речь, катрушницкий лемезень, любецкий лемент, язык лаборей и проч., и проч. — все это ветви одного дерева, потомки одного отца, выродившиеся вследствие различных требований и условий жизни и затем принявшие в себя оттенки местного говора. К такому заключению приводят все свидетельства о языке нищих и офеней, поскольку он сохранился в этой среде. Книжное влияние (бурса) в данном случае едва ли коснулось народа, хотя совершенно нельзя отрицать этого, ибо в составе странных людей мог оказаться всякий. Нельзя посему не пожелать, чтобы было собрано наивозможно большее количество слов из тайного языка нищих или иного класса Тогда только из области гаданий можно прийти к выводам сколько-нибудь положительным. Делу сему особенно должно помочь указание местности, дабы точнее определить топографическое распространение языка.

* * *

Разработка затронутого нами тайноречия, собственно этимология этой любопытной амальгамы, еще ждет своих исследователей.

«Я убежден теперь, — говорит в одном из своих трудов Погодин, — что для первых страниц Русской Истории должен быть источником не Нестор, не летопись, а живой язык, из которого должно воссоздать духовное, умственное состояние народа, происхождение и развитие его понятий, склад его ума и движение мыслей». Область духа, создание какого бы то ни было языка не есть явление заурядное, и творчество человека в этом направлении не должно оставаться чуждо самого подробного анализа. Проникая глубже в организм слова, — откроем связь его с процессом мышления, получим язык, определительный показатель духа (Григорович В.И.).

Лучший документ для бытовой истории, тайный язык обнимает собою лишь небольшую часть отношений какого-либо кружка, и то в немногих классах, но и здесь при его изучении нам должен открыться особый мир, достойный серьезного внимания и полный живого и глубокого интереса.

Content

Павел Никитич Тиханов
ТАЙНЫЙ ЯЗЫК НИЩИХ

ТАЙНЫЙ ЯЗЫКЪ НИЩИХЪ этнологическiй очеркъ