Барбара Картленд

Замок Спящей красавицы

От автора

«Замок Спящей красавицы» посвящен старинному замку Юссе, стоящему на краю таинственного Шинонского леса в долине Эндра, левого притока Луары. Этот замок, построенный в XVI–XVII веках, — самое сказочное архитектурное сооружение из всех, что мне доводилось видеть, и именно о нем рассказал Шарль Перро в чудесной сказке «Спящая красавица».

Парижская всемирная выставка 1867 года стала апофеозом Второй империи. Устроенная главным образом в политических целях, она привлекла внимание посетителей со всего света. Сюда съехалось множество особ королевской крови. Вся Франция гордилась своей техникой и великолепной армией, радовалась вырученным огромным деньгам и своей прекрасной столице.

Увы, через три года под Седаном прусская армия разгромила французские войска. Император Луи-Наполеон и императрица Евгения стали изгнанниками, дворец Тюильри был сожжен, и началась осада Парижа.

Глава первая

1867 год

Юная графиня Мария Тереза Мадлен де Богарне стояла на террасе, любуясь зеленым склоном долины реки Эндр.

«Мое! Все это мое!» — повторяла она про себя.

Затем повернулась и, опершись на балюстраду, стала рассматривать замок, до этого находившийся у нее за спиной.

Построенный на утесе, там, где заканчивался Шинонский лес, замок возвышался над усаженными цветами террасами. Его массивные укрепленные башни и башенки, слуховые окна и дымовые трубы четко вырисовывались на фоне лесной зелени. Все сооружение из белого камня, казалось, шагнуло сюда со страниц сказки. Глядя на него, она ожидала в любую минуту увидеть рыцарей в доспехах, гарцующих на прекрасных лошадях, с вымпелами, флагами и копьями, готовых в любую минуту сразиться с затаившимися в лесной чаще драконами и прочей нечистью, что любит нападать на добрых людей.

Помнится, в детстве отец рассказывал ей истории о таких рыцарях. По его словам, замок, в котором они жили, был пронизан историей Франции.

Вспомнив об отце, она представила себе, что он вот-вот выйдет из коридора с арочным потолком и позовет ее, как бывало, когда он возвращался домой:

— Йола! Йола!

Только он называл ее этим уменьшительным именем.

Отец пожелал, чтобы при крещении ей дали имя Иоланда: много поколений назад так звалась самая прославленная женщина в их роду. Однако мать настояла на том, чтобы дочь нарекли именем святой, поэтому она стала Марией Терезой.

— Йола! Йола!

Она явственно услышала его голос, эхом взлетающий к флагу семьи Богарне, который горделиво реял над башнями и башенками замка и был виден во всей округе — всем, кто служил графской семье или жил на ее землях.

Но отец умер, не оставив наследника, и владелицей замка стала она, Йола.

На мгновение она забыла о гордости и при одной мысли о том, какое бремя забот легло на ее хрупкие плечи, почувствовала себя маленькой и одинокой.

Сумеет ли она управлять замком одна, без отца? Удастся ли ей сохранить здесь все так, как было в ту пору, когда в замке звенел его смех, когда они предавались разговорам и верховым прогулкам, любуясь долиной Луары?

Именно отец поведал ей о том, какая великая честь — жить здесь, в этом славном краю, который называли «садом Франции». Эти места отличались от всех остальных уголков Франции не только красотой, но какой-то нежной прелестью и волшебным очарованием.

Йола выросла здесь, внимая историям о рыцарской доблести и легендам о Жанне д’Арк. По ее просьбе отец снова и снова рассказывал ей о появлении Жанны в Шинонском замке и ее встрече с дофином[1].

Юная Жанна провела два дня в посте и молитве, остановившись на постоялом дворе недалеко от города. Хотя загадочные голоса, звучавшие в ее голове, поведали ей о том, что дофин должен изгнать из страны ненавистных захватчиков-англичан, придворные лишь посмеялись над ней, уверенные в том, что простая крестьянская девушка — всего лишь самозванка.

Когда же ее все-таки пустили во дворец, в большом тронном зале, освещенном пятью десятками факелов, собрались три сотни вельмож в роскошных одеждах.

Чтобы убедиться в искренности ее намерений, дофин смешался с толпой придворных, а одному из них велел одеться в его платье. Жанна робко вошла в зал и сразу же увидела будущего короля. Она направилась прямо к нему, упала к его ногам и обняла его колени.

— Благородный дофин, — сказала она, — мое имя Жанна, но зовут меня Дева. Бог послал меня к тебе, чтобы возвестить, что ты будешь помазан и коронован в городе Реймсе и станешь наместником небесного царя на престоле Франции.

Однако будущий король Карл не спешил с ответом. Он всегда испытывал сомнения в том, что Карл VI действительно был его отцом. Его мать, Изабелла Баварская, отличалась распутством и имела множество любовников.

Тогда Жанна сказала ему:

— От имени Господа нашего Иисуса Христа говорю тебе, что ты — законный наследник престола и истинный сын французского короля. Все это необычайно волновало Йолу! В своем воображении она видела Жанну как живую и молила Господа дать ей мужества, чтобы управлять замком так, как Карл правил страной после своей коронации. Впрочем, серьезность этих мыслей позабавила ее, и Йола, выбросив их из головы, вновь принялась разглядывать долину реки Эндр.

Боже, как прекрасно вернуться домой, проведя целый год в школе-пансионе под Парижем после смерти отца.

Тогда она не могла сразу вернуться в замок: некому было ее сопровождать. Но теперь, когда ей исполнилось восемнадцать, бабушка оставила виллу в Ницце, где проживала до сих пор, и на время переехала в родовое имение Богарне.

Было начало мая, и уже раскрылись почки растений, обвивавших террасы перед замком. Роскошнее всех расцвела ярко-красная глициния, а желтые нарциссы, гиацинты, цикламены и анемоны составляли потрясающую мозаику. На фоне стен замка особенно выделялись розовые и белые камелии, а цветущие яблоневые сады превратили долину поистине в сказочное царство.

Когда Йола в своем маленьком кринолине шла через двор к каменным ступеням, которые вели к высоким входным дверям, она сама напоминала нежный розовый цветок.

В год открытия Парижской всемирной выставки знаменитый модельер месье Ворт[2] упразднил большой пышный кринолин, некогда столь любимый императрицей Евгенией, и ввел в моду кринолин маленький и более короткий.

Буквально в одночасье полукринолин приобрел бешеную популярность, однако платья до сих пор носили поверх небольших фижм, украшая массой драпировок, рюшей и оборок. Теперь портнихам приходилось трудиться целыми днями напролет, и простой наряд нового покроя стоил баснословных денег — тысячу шестьсот франков.

Перед возвращением домой Йола купила себе несколько платьев. Цены повергли ее в ужас. Шляпки размером не более суповой тарелки носили поверх высокой изысканной прически и локонов, и стоили они сто двадцать франков! Юная графиня решила, что нельзя тратить такие огромные деньги на женские прихоти.

Вместе с тем она знала, что ни одна из экстравагантных парижанок, искательниц всевозможных удовольствий, даже слушать не станет о столь радикальных идеях, как экономия.

И все же она купила все необходимое исходя из соображений практичности и бережливости.

Зная, что после смерти отца она сказочно богата, Йола при этом была достаточно разумна: прежде чем потратить огромные деньги на вещи, которые по возвращении домой ей, возможно, больше никогда не понадобятся, она должна решить, как жить дальше.

Впрочем, Йола не сомневалась, что бабушка как человек, умудренный жизнью, захочет, чтобы она пожила в Париже, стала выезжать и конечно же была принята во дворце Тюильри.

Правда, аристократы Старого режима вроде вдовствующей графини Богарне не слишком жаловали императора и его венценосную супругу, считая их выскочками.

Йола прекрасно понимала: в глубине души бабушка, да и другие ее родственники, считали, что ей следует общаться с достойными господами, за одного из которых она в конце концов выйдет замуж.

«Я не стану торопиться с замужеством», — решила Йола. Она еще мгновение постояла на верхней ступеньке, глядя на цветущую долину.

— Пока что это мое царство, — добавила она вслух, — и у меня нет никакого желания делить его с кем-то еще.

Она вошла в замок и поднялась по лестнице, возведенной в XVII веке. Бабушку она нашла в гостиной, окна которой выходили на долину.

Здесь на столиках, комодах и сервантах, служивших многим поколениям семьи Богарне, стояли вазы с оранжерейными цветами, источавшими дивный аромат.

Сидя в кресле с высокой спинкой, украшенной изящной вышивкой XVI века, бабушка напоминала портрет работы Буше.

Величественная осанка, седые волосы, уложенные в высокую прическу, длинные пальцы с голубыми венами, унизанные кольцами, — все выдавало в ней даму из древнего аристократического рода.

— Где ты была, моя дорогая?

— На террасе, бабушка. И пришла к выводу, что мы живем в самом прекрасном замке из всех, что украшают долину Луары.

— Ты вся в отца, — улыбаясь, промолвила бабушка. — Он тоже всегда говорил, что, хотя Шинон и Блуа великолепны, а Шамбор и Шенонсо прекрасны, наш замок отличается от всех других. Он словно окутан тайной.

— Мне тоже так кажется, — призналась Йола. — В детстве я верила, что наш замок перенесен в этот мир из сказки.

— Поэтому мы должны найти тебе прекрасного принца, — заметила бабушка, — чтобы у твоей истории непременно был счастливый конец.

Йола насторожилась.

— С этим незачем спешить, бабушка.

— Ошибаешься, — возразила старая графиня. — Видишь ли, моя дорогая, хоть я и рада тому, что нахожусь рядом с тобой, я приехала сюда вопреки советам врачей и не могу здесь долго оставаться.

— Но, бабушка, здесь тепло, как в Ницце, а многие деревья в нашем саду — те же, что произрастают в субтропиках. У нас есть даже пальмы, а папа разводил орхидеи, которые раньше можно было найти лишь на берегу Средиземного моря.

Было видно, что бабушка пропустила мимо ушей ее слова.

— Ты, конечно, знаешь, дитя мое, чего твой отец желал для тебя?

— В том, что касается… брака? — нерешительно уточнила Йола.

— Он ведь говорил с тобой об этом? — вопросом на вопрос ответила старая графиня.

— Нет, бабушка, мы разговаривали с ним обо всем на свете, но он никогда не упоминал о том, какого мужчину хотел бы видеть моим мужем.

— К счастью, я виделась с твоим отцом за месяц до того, как он ушел из жизни, — продолжала старая графиня. — Он гостил у меня в Ницце, прежде чем отправиться в это злополучное путешествие в Венецию, куда ему не следовало ездить.

В голосе графини прозвучали резкие осуждающие нотки, но Йола промолчала.

Она хорошо знала, зачем отец поехал в Венецию, но ей не хотелось обсуждать эту тему с бабушкой, понимая, какой будет ее реакция.

— Твой отец говорил со мной о твоем будущем, — продолжала старая графиня. — Возможно, он предчувствовал, что ему недолго осталось жить, или считал, что ты уже не ребенок и скоро сама придешь к мысли о том, что пора подумать о замужестве.

Йола принялась беспокойно ходить по комнате.

Солнечный свет, лившийся в окна, подчеркивал голубоватые блики в ее темных волосах и изысканную чистоту кожи.

На фоне темных бархатных штор она казалась восхитительно прекрасной, и бабушка даже на мгновение умолкла, любуясь очаровательной внучкой.

— Полагаю, отец никогда не говорил, за кого хотел бы выдать тебя замуж, потому что мы долго думали об этом и ему казалось, что ты все прекрасно понимаешь и без слов, — снова заговорила она.

— Кого вы имеете в виду, бабушка? — спросила Йола, подойдя к бабушкиному креслу.

— Маркиза де Монтеро, разумеется!

Йола в недоумении уставилась на нее, а затем сдавленным голосом прошептала:

— Маркиза де Монтеро?

— Да, моя дорогая, ты, по всей видимости, слышала о нем еще с детских лет, хотя, возможно, никогда его не видела. Он не только приходится тебе дальним родственником, но и жил здесь до того, как ему исполнилось двенадцать лет. Тебе было тогда — дай-ка вспомнить — три года, так что неудивительно, что ты не помнишь его, если он, разумеется, больше не приезжал сюда с тех пор.

— Да, бабушка, насколько мне помнится, он с тех пор больше не приезжал к нам.

— Это, конечно, из-за твоей матери, — сказала старая графиня. — Но с другой стороны…

Она осеклась, словно решив, что не стоит говорить плохо о мертвых. Но Йола прекрасно понимала, что она хотела сказать. Ее мать, вопреки традициям их семьи, решительно возражала против того, чтобы кто-то жил у них в доме.

Предполагалось, что граф де Богарне как глава большого древнего рода будет не только поддерживать менее состоятельных родственников, но и предоставлять им кров.

Когда он унаследовал отцовский замок, там был полно кузенов и кузин, тетушек, двоюродных бабушек, просто дедушек и бабушек и близких друзей, которые все до единого выросли и состарились рядом с владельцем замка.

Однако матери Йолы удалось за пять лет замужества удалить их из замка.

Более того, она добилась того, чтобы двери дома закрылись и для друзей. А ведь в былые годы те постоянно приезжали из Парижа провести несколько недель, а то и месяц в замке, которым они искренне восхищались и любили.

Йола хорошо помнила, как в детстве между родителями нередко вспыхивали ссоры. Причина, как правило, бывала одна и та же: отец хотел видеть в доме гостей, мать решительно против этого возражала.

Затем отец неожиданно сдался, согласившись с тем, что гостевые комнаты замка отныне будут закрыты, а гостеприимству, которое всегда было частью его характера, придется положить конец.

Йола росла, и замок все больше казался ей огромным и каким-то притихшим, а иногда даже зловещим. Отцовский смех смолк, и, если бы не верховые прогулки, дававшие возможность вновь почувствовать себя свободной и раскованной, жизнь здесь стала бы просто невыносимой. Постепенно она поняла, что ее матери просто не следовало выходить замуж.

В юности мать искренне желала стать монахиней, однако родители решили, что ей куда больше подходит граф де Богарне, владелец великолепного замка и обширного поместья. Они вынудили дочь уступить их решению, не потрудившись спросить согласия ни у нее, ни — насколько было известно Йоле — у ее жениха.

Отец как неизбежность принял тот факт, что его брак будет браком по расчету. Невеста принесет ему огромное приданое, увеличив его собственное и без того немалое состояние.

Лишь когда он осознал, с какой ненавистью относилась к нему супруга, он с ужасом понял, что всю жизнь будет несчастен.

У них был только один ребенок, и после его рождения обоим стало ясно: других детей в семье не будет.

Йола не помнила, чтобы мать когда-либо держала ее на руках или целовала. Целые дни, а порой и ночи она проводила в прекрасной и изящной часовне, стоявшей в отдалении от жилых покоев замка.

Возведенная в 1520-1530-х годах, часовня была построена в духе ренессанса; ее внешний вид и убранство неизменно вызывали бурное восхищение знатоков архитектуры. Но для Йолы это было место покаяния, гнева Божьего и страха наказания.

Вынужденная ежедневно посещать церковь прежде, чем она выучилась читать или понимать сказанное, Йола утешалась тем, что, сидя на жесткой церковной скамье, часами разглядывала обюссонский гобелен, изображавший деяния Жанны д’Арк.

Орлеанская дева оставила неизгладимый след в ее памяти, тогда как религия матери казалась холодной и недоброй.

Как могла ее мать стремиться к святости и неустанно молиться и вместе с тем оставаться холодной и бесчувственной к собственному мужу? Как могла она рассчитывать на Божье благословение, если сама проявляла к окружающим лишь ненависть и безразличие? Йола не сразу облекла эти мысли в слова, но они посещали ее с самых ранних лет.

Неудивительно, что отец стал главным человеком в ее жизни. Умный, начитанный, он не только учил ее, но и беседовал с ней как с равной.

Йола спорила с ним на абстрактные темы еще до того, как освоила простейшие арифметические действия.

Она уже читала французских классиков, когда ее ровесники разучивали простые детские песенки. Отец научил ее ценить и понимать красоту, а его душевные страдания сделали ее чувствительной и восприимчивой ко всему, что ее окружало.

Сейчас, глядя на внучку, старая графиня подумала, что в огромных черных глазах Йолы ее чувства отражаются столь явственно, что любой, заглянувший в них, сразу понял бы, о чем она думает.

— Что ты можешь знать о маркизе, если ты никогда не встречалась с ним? — спросила она Йолу.

— Я… я… кое-что слышала о нем, — ответила внучка.

— От кого же?

— От девушек в пансионе. Они рассказывали о нем, наверное, со слов своих родителей, причем так же часто, как и обсуждали личность императора.

Графиня недовольно поджала губы. Хотя она и жила на юге Франции, вдали от шумной столицы, ей было хорошо известно, что о любовных похождениях Луи-Наполеона судачит вся Франция и отзываются о нем крайне нелестно.

— Маркиз молод, — сказала она, помолчав, — и нет ничего удивительного в том, что он любит развлечения.

— Разумеется, бабушка, — согласилась с ней Йола. — Но я не думаю, что в нашем замке его парижские забавы будут встречены с одобрением.

— Откуда у тебя такая уверенность? — достаточно резко спросила старая графиня. — В детстве он был счастлив здесь. Твой дед был очень к нему расположен, да и я тоже. — Бабушка на минуту умолкла, а затем, словно заглянув в прошлое, медленно заговорила снова: — Он был очаровательным мальчиком, и его наставники высоко ценили его способности. Помню, как твой дед брал его с собой на верховые прогулки. По его словам, юный маркиз был бесстрашным наездником.

— Я готова признать, что он хороший наездник, — сказала Йола. — Но это вовсе не означает, бабушка, что он тот человек, за которого я хотела бы выйти замуж.

Графиня взмахнула рукой, блеснув перстнями, и, вздохнув, сказала:

— Мое милое дитя, это решение принимать не тебе.

— Неправда!

— Неправда? Это почему же? — Старая графиня явно опешила.

— Я сама выберу себе мужа! — заявила Йола.

— Но ведь это невозможно! — воскликнула бабушка. — Ни у одной приличной французской девушки нет такого выбора. Разумеется, если тебе покажется отвратительной внешность маркиза или ты ему не понравишься, можно извиниться и прекратить все переговоры, если они были начаты. В таком случае мы можем поискать тебе нового жениха.

— Мы? — удивленно переспросила Йола.

— Это лишь оборот речи, — улыбнулась графиня. — Поскольку твой отец оставил все в моих руках, я написала маркизу — Леониду, как я называла его когда-то, — и попросила его погостить у нас в следующем месяце.

— Вы уже написали ему? — удивилась Йола.

— Разумеется, я не сказала ничего конкретного и не давала никаких обещаний, — быстро ответила бабушка. — Но маркиз — светский человек. Он умеет читать между строк, и мне кажется, что он ждал моего письма.

— Почему вы так думаете?

— Я так поняла из слов твоего отца. А поскольку я, конечно, не подозревала о его скорой смерти, я не требовала от него подробностей. Мне просто было известно, что у него имелась договоренность с маркизом, что ты обручишься с ним, когда станешь старше.

— Я не верю, что папа потребовал бы от меня выйти замуж, не спросив моего мнения!

Голос Йолы звучал решительно. В нем послышались даже легкие нотки протеста, которые бабушка не могла не уловить.

— Я уверена, моя дорогая, что он обязательно обсудил бы с тобой столь деликатный вопрос. Я знаю, как много вы с ним значили друг для друга. Твой отец ни за что не допустил бы, чтобы ты была несчастна.

— Выйти замуж за нелюбимого человека — конечно, это несчастье, — возразила Йола. — Вы сами сказали, бабушка, что не видели маркиза с тех пор, как ему было двенадцать. Откуда вам знать, каким он стал?

Графиня ничего не ответила, и Йола продолжала:

— Девушки в пансионе говорили, что он Дон Жуан, Казанова и дьявол в одном лице.

— О нет, это не так! — запротестовала графиня.

— А по их словам, это именно так, — стояла на своем Йола.

— Я устала слушать рассказы об эскападах маркиза так же, как мне надоели слухи о всевозможных любовницах нашего императора, — быстро произнесла графиня. — Пусть Луи-Наполеон и император Франции, я бы никогда не приняла его в нашем замке. А вот семейство маркиза достойно уважения, ведь в его жилах тоже течет кровь рода Богарне. — Графиня умолкла и прежде, чем заговорить снова, пытливо заглянула в темные глаза внучки. — Тебе, конечно, известно, что замок Монтеро был разрушен во время революции, а поместье было конфисковано, тогда как нам в этом отношении повезло много больше.

На какой-то момент выражение лица Йолы немного смягчилось.

Ее всегда трогала история времен Французской революции, когда на землях Анжу кипели сражения между республиканцами и роялистами и из Парижа со своим революционным войском прибыл генерал Сантерр.

Однако неким чудодейственным образом красота замка и атмосфера «сада Франции» охладила боевой пыл республиканцев. Они отложили свои мушкеты и побросали боевое снаряжение. По этой причине многие замки долины Луары избежали разрушения и пожаров, а их владельцы остались живы.

— То есть ты считаешь, — медленно произнесла Йола, — что маркиз не женился все эти годы, ожидая возможности стать владельцем поместья Богарне?

— Этого желал твой отец, — ответила ей старая графиня. — Тебе же нужно выйти замуж. Так пусть этим человеком станет маркиз.

— Но к чему такая спешка? — удивилась Йола. — Я ведь только-только завершила образование. Я ничего не видела в жизни и надеялась хотя бы один сезон провести в Париже.

— Париж превратился в клоаку! — негодующе воскликнула старая графиня. — Император и императрица ведут столь экстравагантный и безнравственный образ жизни, что позорят Францию перед лицом остальной Европы!

Йола испуганно посмотрела на бабушку.

— Вы действительно так считаете?

— Именно так и считаю, — мрачно подтвердила графиня. — А Всемирная выставка, которая проводится в этом году, — это лишь уловка императора, рассчитанная на то, чтобы прикрыть его провалы в других сферах.

Графиня говорила с таким жаром, что у Йолы не нашлось возражений. Ученицы модного пансиона благородных девиц в Сен-Клу были не настолько наивны, чтобы ничего не знать о том, что происходит в Париже.

Девушки, которых близкие не стеснялись до того момента, пока они не попадали из классной комнаты в светский салон, слушали и повторяли все сплетни, которыми обменивались их родители, друзья родителей и, разумеется, слуги.

Отец Йолы частенько говаривал, что люди порой ведут себя так, будто слуги не имеют человеческих чувств, а дети — болваны и тупицы.

— Они разговаривают в их присутствии, совершенно не обращая на них внимания, как будто их нет рядом, — говорил он. — Однако я убежден, что вздорные слухи кочуют из дома в дом скорее благодаря мажордомам и конюхам, нежели переходя из одного светского салона в другой.

Йола часто бывала в гостях у своих соучениц и становилась свидетельницей того, как их родители разговаривали в присутствии детей, абсолютно не стесняясь их и не думая о том, как те могут истолковать их слова. Среди прочего они часто говорили о маркизе де Монтеро.

— Чем сейчас занимается наш скверный маркиз? — услышала она как-то раз от одной привлекательной парижанки, разговаривавшей со своим мужем, когда их дочь вместе с подругой — это была Йола — разглядывала, сидя в гостиной, альбом с фотографиями.

— А ты как думаешь? — последовал ответ. — Очередная дуэль, очередное скандальное дельце. Остается только надеяться, что об этом не пронюхают газетчики.

— Он неисправим! — воскликнула хозяйка дома. Причем не с осуждением, а скорее с восторгом.

Вспомнив сейчас об этом, Йола поняла: если она, как того желает бабушка, станет в будущем женой маркиза де Монтеро, ее замужество будет не утомительно-тягостным, как брак ее родителей, а бесконечно фривольным, экстравагантным и скандальным.

При этой мысли душа Йолы наполнилась решимостью. Нет, она еще поборется за свою независимость, чтобы всеми правдами и неправдами избежать брака с этим человеком.

Она отказывалась верить, что отец, такой любящий, такой заботливый, мог пожелать, чтобы она связала свою судьбу с тем, кто сделает ее несчастной.

Что она будет делать в изысканном обществе, где вращается маркиз?

Она была убеждена, что он был первым среди всех прожигателей жизни столицы, проводивших в погоне за наслаждениями круглые сутки, не имея времени ни на что другое.

Ей вспомнилась заметка в одной газете, которую директриса пансиона не рекомендовала для чтения своим воспитанницам. Это был отзыв о светском сезоне, написанный пресыщенным жизнью журналистом.

Мы не то в парижском раю, не то в парижском аду. Начиная с января каждую ночь происходят торжества, спектакли, концерты и балы. Это нескончаемая череда развлечений, разъездов, приемов и встреч.

«Неужели этого я хочу от жизни?» — спросила себя Йола, зная, что ответом будет решительное «нет».

Вслух же она сказала следующее:

— Жаль, бабушка, что вы не спросили меня перед тем, как написать маркизу. Я рассчитывала провести некоторое время в тишине и покое, прежде чем мы начнем принимать у себя гостей. — Она поспешила улыбнуться, чтобы не показаться чересчур резкой, и, помолчав секунду, продолжила: — Я хочу возобновить знакомство с крестьянами, живущими в нашем поместье, побывать на фермах, узнать, как ведутся работы на полях и в садах. Для этого понадобится время.

— В твоем распоряжении месяц, моя дорогая, — ответила ей бабушка. — Я пригласила маркиза на начало июня.

Йола вовремя прикусила язык, чтобы не возразить, что замок принадлежит ей и она будет принимать гостей, когда сочтет нужным. Но разве можно грубить любимой бабушке или сердиться на нее?

Она встала, учтиво поклонилась, поцеловала графиню в щеку и сказала:

— Когда мы получим известие от маркиза, бабушка, было бы неплохо пригласить еще несколько других холостых мужчин, чтобы познакомить их с моими подругами, с которым я училась в пансионе. Тогда цель его приезда в поместье Богарне не будет казаться столь очевидной.

По испуганному выражению на лице бабушки она поняла, что, хотя тон ее письма и был сдержанным, из него ясно следовало: приглашение отнюдь не является чистой любезностью.

«Я не намерена выходить за него замуж», — мысленно произнесла Йола.

Вместе с тем она понимала, что не так-то просто помешать бабушкиным планам, особенно если та будет твердить, что выполняет волю ее покойного отца.

Оставив бабушку одну в салоне, Йола длинными коридорами прошла в комнату, которую раньше занимал ее отец.

В былые дни мать едва ли переступала порог этой комнаты. Ее муж проводил здесь время с дочерью; их разговоры порой затягивалась далеко за полночь.

Вдоль стен стояли полки с книгами, по которым отец учил ее, а на стенах висели две ее любимые картины, принесенные из других помещений замка.

Комната, где начиная с XVI века собирались владевшие замком графы, была просторная и красивая. В далекие героические времена рыцари держали здесь военные советы. Именно тут Йола решила обдумать свой план боевых действий.

— Сражение будет не из легких, — произнесла она вслух, словно обращаясь к отцу.

Йола закрыла за собой дверь, прошла через всю комнату к огромному столу, за которым когда-то сиживал ее отец, и опустилась в обтянутое красным бархатом кресло с высокой спинкой, расшитое гербами рода Богарне. Перед ней стояли массивная серебряная чернильница и пресс-папье. Эти вещи, равно как и многие другие, принадлежали их семье вот уже три века подряд. Любимые вещи ее отца.

Как странно, что его больше нет, что она осталась одна. Поскольку она женщина, бабушка и другие родственники непременно будут принуждать ее к замужеству, чтобы рядом с ней был мужчина, который наверняка захочет подчинить ее своей воле.

— Почему ты так рано ушел из жизни, папа? Почему оставил меня одну, прежде чем я повзрослела? — произнесла она вслух.

Ей вспомнилось, как часто они с отцом обсуждали разные вещи, которые будут делать вместе.

«Я буду брать тебя на балы, — обещал отец. — Я уверен, моя дорогая, что на этих балах ты будешь самой красивой женщиной».

Как она смеялась тогда над этими словами!

— Ты мне льстишь, папа! А ведь ты обещал, что никогда не будешь льстить мне.

— По правде говоря, я оцениваю тебя бесстрастным взглядом постороннего, — отвечал отец. — Я искренне и непредвзято заявляю тебе, что ты решительно не похожа на девушек твоего возраста.

— Почему ты так считаешь? — удивилась Йола, с жадностью ловившая его похвалы.

— Потому что ты не просто прекрасна. Во многих поколениях семьи Богарне были красивые женщины, — медленно произнес отец. — И не потому, что ты от природы грациозна и ходишь так, будто твои ноги едва касаются земли. — Немного помолчав, он продолжил: — Это, моя маленькая Йола, нечто другое.

— Что же именно?

— Наверное, потому, что я так хотел ребенка и молил небеса о том, чтобы они послали мне воплощение моего идеала, ты, похоже, стала этим бесценным даром небес. — Отец произнес эти слова со всей серьезностью, и Йола смотрела на него широко открытыми глазами.

— Ты на самом деле… ты действительно так считаешь? — спросила она дрогнувшим голосом.

— Да, я действительно так считаю, потому что это правда, — ответил граф. — То, что ты думаешь и чувствуешь, подобно свету, который подчеркивает твою красоту, делает тебя самой красивой женщиной в мире.

Йола обняла его за шею и прижалась щекой к его щеке.

— Я хочу стать такой, какой ты мечтаешь меня видеть, — сказала она. — Но ты должен помочь мне, папа.

— Что я и делаю с того самого дня, как ты появилась на свет, — признался ей отец. — Мне нравится твой острый ум, Йола. Ты всегда мыслишь логично и разумно. Как это отличает тебя от обычных женщин, способных лишь на бездумные жизненные наблюдения!

— Как ты, однако, резок по отношению к ним, — улыбнулась Йола.

— Я говорю то, что думаю, — ответил граф. — И я уважаю твое мужество.

— Которое я унаследовала от тебя, папа.

— До твоего рождения я мечтал о сыне. Но сейчас я очень доволен своей дочерью. Ты оригинальна, изобретательна, смела в мыслях и делах, которым могли бы позавидовать многие мужчины.

— Разве можно представить себе что-то более лестное? — чуть насмешливо спросила Йола. — Жаль, что я не родилась мальчиком, папа. Однако есть своя прелесть в том, чтобы быть женщиной, особенно если я действительно обладаю теми качествами, которыми ты наделил меня.

— Прелесть для тебя и страдание для тех, кто тебя любит, — тихо ответил граф.

— Страдание? — переспросила Йола.

— Многие мужчины станут добиваться твоей любви, и полагаю, что я буду ревновать тебя к ним. Но, поскольку ты так похожа на меня, думаю, ты полюбишь только одного человека, полюбишь навсегда всем сердцем и душой.

Йола тогда с трудом понимала, что он имеет в виду, но сегодня смысл его слов не вызывал у нее сомнений.

Если она выйдет замуж за маркиза — или кого-то другого, не любя его всем сердцем, — такой брак станет для нее отчаяньем и мукой, как когда-то случилось с ее отцом.

«Неужели бабушка надеется, что мне понравится маркиз? И это после того, что я слышала о нем?» — спросила она себя.

Впрочем, хотя бабушка и собиралась как можно скорее вернуться на юг Франции, она совершенно права в своем стремлении поскорее выдать ее замуж. Так повела бы себя любая француженка в подобной ситуации. У нее богатая, красивая внучка. Как странно, однако, что бабушка готова видеть в роли мужа Йолы и будущего хозяина замка всего лишь маркиза!

Ведь ничто не мешало ей поискать внучке жениха среди высшей аристократии, например среди Бурбонов, уцелевших несмотря на ужасы революции.

— Я никогда не выйду за маркиза де Монтеро! — твердила Йола.

Вновь и вновь она прокручивала в памяти все, что слышала о нем. Маркиз олицетворял собой золотую молодежь французского общества и наверняка был хорошо известен в мире куртизанок.

Считалось, что французская барышня из знатной семьи должна быть невинной и даже не подозревать о женщинах, украшавших Париж подобно красивым, экзотическим и чрезвычайно дорогим цветам. Но Йола понимала: с ее стороны было бы в высшей степени неразумно закрывать глаза на то, что в столице существует два социальных круга, которые тесно общаются между собой, хотя в любой другой европейской стране это было бы просто немыслимо.

А чего стоила семья императора Наполеона III, женатого на Евгении, урожденной графине Монтихо, прекрасной испанке, которая, по мнению большинства французов, постоянно подталкивала своего венценосного супруга к войне!

Йола была наслышана о том, что жизнь во дворце Тюильри скучна и неинтересна и вызывала одни лишь насмешки у подлинных французских аристократов, желавших унизить все, что было связано с Луи-Наполеоном.

Император в нескончаемой погоне за красивыми женщинами был отличной мишенью для критики. Не уступали ему и другие мужчины императорской семьи. А принц Наполеон, двоюродный брат императора, был одним из самых ярких, хотя и противоречивых фигур Второй империи.

В детские годы Йолы он получил титул его императорского высочества и сенатора. Отец часто читал ей его речи, в которых принц выступал как поборник общественных свобод.

Однако, когда она начала учиться в пансионе, ученицы, обсуждая личную жизнь принца, перешептывались в углах классных комнат и хихикали.

Йоле стало известно, что у принца, как и у его венценосного кузена, легион любовниц. Отец одной из ее подружек, не сознавая, что его слушают, как-то раз обронил:

— Я был утром у Луи-Наполеона. Я и раньше слышал, что в его спальне вечно валяется чья-нибудь нижняя юбка. Этим утром их было целых две!

В представлении Йолы принц был неразрывно связан с маркизом. Она была убеждена, что оба развращены в равной степени. Именно эти двое и сам император допустили посягательство дам полусвета на истинное высшее общество.

В те годы, когда была молода ее бабушка, никакая приличная женщина и, разумеется, никакая юная девушка даже не подозревали о существовании подобных особ. А вот ее соученицы по пансиону шепотом называли имена, которые для Йолы поначалу ничего не значили, но затем повторялись вновь и вновь.

Она не могла не думать о том, кто такие эти дамы, которые, очевидно, заполонили весь Булонский лес: гарцующие на роскошных лошадях, шикарно одетые и устраивающие званые вечера, о которых в парижских газетах писали как об увеселениях, сравнимых лишь с разнузданными оргиями Древнего Рима.

Все это казалось ей очень странным, и весь последний год Йола тосковала по отцу. Вот кто наверняка ответил бы на все ее вопросы.

Но отца уже нет на свете, и теперь она могла думать лишь о скандальных газетных заметках, в которых мелькало имя маркиза.

Читала ли она о званом вечере, театральной премьере, торжественном приеме или о маскараде, в списке гостей неизменно значилось имя маркиза де Монтеро. О нем писали и говорили столь же часто, как об императоре или принце Наполеоне.

О его эксцентричности и похождениях сообщалось в столь же сдержанных тонах, как, например, о мадам Мюзар, обязанной своим состоянием королю Нидерландов, которая устраивала невообразимые приемы. Или о княгине ди Кастильоне, о которой говорили, будто она вскружила голову самому императору.

Все это было выше ее понимания. Впрочем, в одном она была твердо убеждена: что бы ни происходило в Париже, в этом неизменно участвовал маркиз де Монтеро.

— Я не выйду за него замуж, папа, — вслух произнесла она, положив руки на письменный стол. — Ты не знал, что он за человек!

Она замолчала, как будто ожидая отцовского ответа, его возражений, как бывало когда-то. Иногда они устраивали шуточные словесные дуэли, и ей казалось, будто их слова скрещивались, как настоящие шпаги.

Они «фехтовали», делали выпады и защищались, и все обычно заканчивалось взрывом смеха, когда Йола бросалась отцу на шею с криком:

— Я выиграла! Скажи, что я выиграла, папа! Я победила тебя!

— Ты действительно одержала победу, моя дорогая, — признавал свое поражение отец.

Впрочем, у нее неизменно возникало ощущение, что при желании он победил бы ее в два счета.

И все же эти игры казались ей упоительной забавой, такой волнующей и интересной, что, когда отца не стало, ее не оставляло ощущение, будто она навсегда лишилась чего-то жизненно важного, вроде руки или ноги.

И вот теперь, в самый важный миг ее жизни, когда она оказалась на перепутье, рядом нет никого, кто помог бы ей принять решение, которое определит ее будущее.

— Взгляни на это вот таким образом, папа, — произнесла Йола так, будто отец сидел прямо перед ней. — Я молода. Ты привил мне благородные идеалы, в которые я должна верить. Я готова за них бороться, я пытаюсь им следовать. — Ее голос звенел от волнения. — Ты действительно веришь, что человек вроде маркиза де Монтеро поможет мне управлять поместьем, как мы с тобой мечтали? Сумеет ли он превратить замок в такое место, куда будут съезжаться добрые, умные, мыслящие люди?

Немного помолчав, Йола заговорила снова:

— Ты, бывало, говорил мне, что, когда я вырасту, у нас будет салон, причем не в парижском особняке, а здесь, в сельской местности, в «саду Франции», где так красиво и сама природа побуждает нас к размышлениям.

Она выразительно всплеснула руками и задала новый вопрос:

— Ты на самом деле веришь, что маркизу здесь понравится?

После этих слов она сделала очередную паузу.

— Он порхает из будуара в будуар. Сегодня у него одна женщина, завтра — другая, послезавтра — третья. Его видят на скачках, в Булонском лесу, на императорских балах и званых приемах, которые устраивают актрисы и куртизанки.

Она горько усмехнулась:

— Ты всегда говорил, папа, что мужчина ни о чем не думает в подобных обстоятельствах, и я уверена, что ты прав.

Она вздохнула.

— Я хочу жить так, как мы с тобой мечтали, — жить размышляя, смотреть в суть вещей и находить то, что ты называл «миром, скрытым от этого мира». Это путь развития, и только он способен помочь Франции. — Голос Йолы звенел от воодушевления.

Затем, словно поняв, что ей никто не ответит, она закрыла глаза руками.

— Помоги мне, папа! Подскажи, что мне делать! — взмолилась она. — Потому что, честно говоря… я боюсь… боюсь того, что со мной будет!

Она не заплакала, хотя к глазам уже подступили слезы.

Затем, как будто прислушавшись и услышав в ответ лишь молчание, Йола решительно откинулась на спинку кресла и, чтобы как-то отвлечься, вытащила ящик стола. Он был забит бумагами, и она подумала, что неплохо бы просмотреть их. Среди них наверняка найдутся документы, имеющие отношение к поместью. А ведь ей непременно надо научиться всему, что умел отец в управлении замком и поместьем.

Задвинув этот ящик, она выдвинула другой. В нем оказались топографические карты и планы местности. Это тоже необходимо внимательно изучить в ближайшем будущем, как только у нее появится время.

Она выдвинула третий ящик. Увидев, что находится в нем, Йола застыла на месте. Медленно, почти против воли, она взяла в руки миниатюрный портрет, лежавший поверх вороха писем, и поднесла его к глазам. Портрет женщины.

Не слишком молодой и не слишком красивой. По крайней мере, в классическом смысле. Но в ее взгляде и легкой улыбке было что-то притягательное. Темные волосы были зачесаны назад, открывая высокий лоб. На шее — кулон на зеленой бархатной ленточке.

Йола долго разглядывала портрет. А затем, как будто отец только что поговорил с ней, поняла, что ей нужно делать. На какой-то миг это показалось ей удивительным, почти фантастическим и невероятным, но все же идея была столь ясной и отчетливой, что сомнений не оставалось: только это и поможет решить ее проблему.

Она осторожно положила портрет на место и, задвинув ящик стола, заперла его на ключ. Положив ключ в средний ящик, где слуги вряд ли найдут его, Йола устремила взгляд на противоположную стену комнаты и произнесла:

— Спасибо, папа!

Глава вторая

Йола правила каретой, любимым средством передвижения ее отца. Запряженная парой лошадей, карета катила в направлении городка Ланже.

Именно там они делали покупки, там находился замок XV века, возведенный на месте старой крепости.

Ее отец дружил с владельцем замка, но сегодня Йола не собиралась заезжать к нему. У нее имелись свои планы, которые созрели минувшей ночью, когда мысли не давали ей сомкнуть глаз.

Йолу сопровождал кучер средних лет. Он присматривал за конюшней в поместье Богарне, и Йола знала его с детства.

Он искренне обрадовался ее возращению в родные пенаты и, пока они катили по живописному зеленому ландшафту, рассказывал о лошадях, которых молодая графиня обязательно должна объездить, особенно об одной строптивице, которую непременно нужно укротить.

Йола рассеянно отвечала ему и даже разделила его воодушевление, но ее мысли были далеко.

Вскоре они переехали через Луару и оказались в городе. Карета покатила в потоке крестьянских повозок и редких дорогих экипажей, держа курс к городской аптеке.

Остановив лошадей, Йола достала из кармана жакета два листка бумаги.

— Будь добр, Жак, закажи эти лекарства, — попросила она кучера. — Это займет у тебя чуть больше четверти часа, и, пока ты будешь ждать, зайди за покупками вот по этому списку.

Список был довольно длинным и включал шелковые нитки для вышивания, иголки, носовые платки, несколько метров тесьмы и множество других мелочей. Жак посмотрел на него с ужасом.

— Для этого потребуется много времени, мадемуазель, — вздохнул он. — Лошадки свежие, и вам будет трудно удержать их на месте.

— Я не собираюсь их удерживать, Жак, — ответила Йола. — Я проедусь по городу и полюбуюсь окрестными пейзажами.

— А вы справитесь одна, мадемуазель? — усомнился кучер.

— Сомневаешься в моем умении правильно держать вожжи? — спросила Йола. — Ты же сам, Жак, учил меня править лошадьми, и если я не смогу делать это так же ловко, как папа, то это только твоя вина.

Кучер рассмеялся:

— Вы правите довольно ловко для женщины, мадемуазель, и вы сами это знаете.

Йола улыбнулась такой аттестации, ничуть не сомневаясь в том, что она и впрямь опытная наездница и возница.

— Я вернусь минут через двадцать, Жак, — пообещала она. — Не беспокойся, если я немного задержусь. Снова прокатиться вдоль Луары — это так приятно, что я могу легко забыть о времени.

Прежде чем Жак успел что-то сказать, она тронулась с места. При этом она сидела прямо, а вожжи и кнут держала так, что старый кучер невольно вспомнил покойного графа.

На его глаза навернулись слезы, пока он смотрел вслед Йоле, смотрел до тех пор, пока она не скрылась из виду, после чего торопливо зашагал в сторону аптеки.

Как только Йола выехала из города, она легонько стеганула лошадей, и они понесли ее вперед по узкой дороге. Вскоре они оказались в небольшой деревушке.

Здесь Йола на секунду замешкалась, прежде чем свернуть налево. Через минуту перед ней возникли чугунные ворота, за которыми виднелась обсаженная деревьями подъездная дорожка.

Она направила по ней лошадей и проехала вверх по невысокому склону. Здесь ее взгляду предстал дом из серого камня с башенками по обе стороны и с двойной лестницей, ведущей к парадной двери. Дом был невелик, но удивительно красив и показался Йоле маленьким дворцом сказочной феи. Похоже, построен он был примерно в то же время, что и ее замок.

Дорожка перед домом была присыпана гравием, и Йола направила лошадей прямо по ней. Навстречу ей из соседней конюшни торопливо выбежал пожилой конюх.

Взяв лошадей под уздцы, он заметил на карете герб семейства Богарне. От удивления глаза его буквально полезли на лоб.

Йола спустилась на землю. Не успела она шагнуть к входной двери, как ее встретил невесть откуда взявшийся старый седовласый слуга, который отвесил ей почтительный поклон.

— Мадам Реназе дома? — спросила Йола.

— Я узнаю, мадемуазель, принимает ли сегодня мадам, — ответил лакей.

Он вошел в дверь. Йола проследовала за ним и поднялась по лестнице в небольшую гостиную. Ей было достаточно одного взгляда, чтобы понять: комната обставлена со вкусом. Слуга поклонился еще раз и вышел из комнаты, закрыв за собой дверь. Йола огляделась по сторонам.

Она отметила про себя, что цвет обоев, мебель и картины на стенах именно такие, какие нравились ее отцу. Несомненно, он выбирал их сам.

Затем она увидела над камином отцовский портрет. По всей видимости, он был нарисован лет пятнадцать назад, причем явно талантливым живописцем, ибо удачно передавал сходство и отличался изящной манерой исполнения.

Художнику удалось изобразить искорку в глазах ее отца, еле заметную улыбку на губах, счастливое выражение лица — казалось, будто он только что услышал что-то приятное — и конечно же природную красоту покойного графа.

«Я здесь, папа», — мысленно обратилась к нему Йола.

А в следующее мгновение у нее за спиной открылась дверь. Обернувшись, Йола увидела вошедшую в комнату женщину.

Ее было нетрудно узнать по миниатюрному портрету, обнаруженному в отцовском столе. Она не казалась постаревшей, лишь в волосах поблескивала седина и тонкие лучики морщинок расходились от сияющих глаз.

За прошедшие годы эта женщина не утратила былой привлекательности, которую автор миниатюры запечатлел столь добросовестно, а ее походка была полна гордости и достоинства.

А вот на лице ее читалось искреннее удивление. Женщина подошла ближе.

— Узнав герб на вашей карете, мой слуга доложил, — негромко произнесла она, — что мадемуазель графиня пожелала увидеться со мной, но я решила, что он ошибся.

— Я приехала к вам, мадам, — ответила Йола, — потому что нуждаюсь в вашей помощи.

— В моей помощи? — повторила мадам Реназе и добавила уже другим тоном: — Возможно, это как-то связано с поместьем вашего отца?

Йола знала, что отец по завещанию оставил мадам Реназе внушительную сумму, а также право собственности на дом, в котором она жила.

— Нет, мадам, — быстро ответила она. — Мой визит не имеет никакого отношения к делам моего отца за исключением того, что, будь он сейчас со мной, я попросила бы совета у него.

— И вместо этого вы приехали ко мне? — удивленно произнесла мадам Реназе.

— Мне кажется, вы единственная, кто может помочь мне.

Мадам Реназе помолчала, как будто не веря услышанному, затем заговорила снова:

— Простите меня, мадемуазель, я забыла о приличиях, искренне удивившись вашему появлению. Могу я предложить вам кофе? Или вы предпочитаете вино?

— С удовольствием выпью чашечку кофе, — ответила Йола.

Нет, не потому, что ей действительно хотелось кофе, а потому, что это могло помочь немного разрядить обстановку и тем самым способствовать ее замыслу.

Хозяйка дома позвонила в серебряный колокольчик, стоявший на столике. Дверь почти мгновенно распахнулась, и на пороге возник старый слуга.

— Кофе, пожалуйста, — распорядилась мадам Реназе.

Когда дверь за лакеем закрылась, она указала Йоле на кресло возле окна.

— Прошу вас, присаживайтесь! — предложила она, заняв место на диванчике напротив кресла.

Йола приняла предложение, отметив про себя, что за окном расположен балкон, с которого открывается вид на долину Эндра.

Мадам Реназе тем временем по достоинству оценила точеный профиль гостьи.

— Я часто слышала о вашей красоте, мадемуазель, — сказала она. — Оказывается, похвалы в ваш адрес не были преувеличением.

— Мой отец порой бывал несправедлив в оценках, — улыбнулась Йола.

— Он сильно любил вас.

— А вы, мадам, дарили ему счастье. Я всегда буду благодарна вам за то, что вы наполняли его жизнь радостью.

Глаза мадам Реназе наполнились слезами, хотя она изо всех сил пыталась их сдержать. Наконец, взяв себя в руки, хозяйка дома еле слышно произнесла:

— Я была самой счастливой женщиной на свете. Ведь меня удостоил своей любовью такой чудесный человек, как ваш отец.

— Папа точно так же думал о вас, — ответила Йола. — Он как-то раз признался, что в тот год, когда вы вошли в его жизнь, он пребывал в отчаянии. Дальнейшая жизнь казалась ему беспросветной, но вы своим присутствием как будто наполнили ее светом и теплом.

Мадам Реназе сложила руки и прошептала:

— Вы так добры, мадемуазель, говоря эти слова. С вашей стороны это так благородно — приехать сюда, хотя на самом деле этого не стоило делать.

— Я имею на это все права, зная, как много вы значили для папы и то, как он относился к вам, — возразила Йола. — Я рада, я очень рада, что у вас такой прекрасный дом, где многое напоминает вам о моем отце.

Йола знала, что мадам Реназе всегда отличалась безукоризненными манерами. Она находилась с отцом в Венеции, когда тот умер, и привезла его тело домой, постаравшись избежать лишней огласки.

Когда гроб с телом покойного прибыл на железнодорожную станцию Ланже, его встретили те, кого мадам Реназе сочла нужным известить, а сама она тут же скрылась.

На похороны, состоявшиеся в поместье, на которых присутствовали почти все жители округи, она не пришла и, похоже, даже не прислала венка, а если и прислала, то без всякой записки.

Лишь по дарам, которые граф оставил ей по завещанию, можно было догадаться, как много они значили друг для друга.

Йола всегда знала это потому, что у отца никогда не было от нее секретов, и он часто рассказывал ей о мадам Реназе.

Она понимала: такой жизнелюб, как отец, просто не мог жить с ее матерью, ибо та своей холодностью отравила ему существование.

Интересно, задумалась Йола, какова была бы его семейная жизнь, женись он на мадам Реназе.

Но отец ушел из жизни еще до того, как минул год со дня смерти ее матери. Йола же так и не осмелилась задать ему этот вопрос, чтобы он не подумал, что она вторгается в тайную сторону его жизни.

И вот теперь, глядя на мадам Реназе, Йола думала о том, что эта женщина была для отца идеальной спутницей жизни.

В первый раз узнав о мадам Реназе, она испытала укол ревности, однако отец уловил это чувство и сумел объяснить дочери, что любовь настолько велика и разнообразна, что по-разному дается разным людям.

— В книгах, — сказал он, — о любви всегда говорится как о пироге, который можно разрезать лишь на строго определенное количество кусков, и я с сожалением вынужден признать, что многие люди настолько неразумны, что придерживаются этого мнения. — Говоря это, он не сводил глаз с Йолы. — Маленьким детям свойственно задавать родителям такие вопросы: «Кого ты любишь больше, меня или Пьера?» — продолжил он. — Женщины всегда хотят полного, абсолютного обладания, но в действительности это неестественно или просто невозможно. — Его голос окреп, когда он произнес: — Любовь безгранична, любовь — это то, что нельзя разделить на части или ограничить. Могу обещать тебе, дорогая: когда-нибудь ты поймешь, что в состоянии дарить любовь сотнями разных способов, и при этом твое сердце будет переполнено любовью.

Далее он объяснил Йоле, что любовь — это когда ты восторгаешься красивым уголком природы, великолепной картиной или любой красивой вещью.

— Человек вкладывает частичку себя в другого человека или вещь, — сказал он, — и что-то получает взамен. Это может быть любовь или сострадание, жалость, желание бороться с несправедливостью и делать добро.

В первый раз, когда отец заговорил с ней о подобных вещах, да и позднее Йола попыталась понять, что лежит в основе его убеждений.

— Я люблю тебя, родная, — сказал он, — люблю всей душой, разумом и сердцем. И в то же время я люблю и других людей, но это нисколько не мешает мне любить тебя. Более того, в некотором роде моя любовь к тебе сделалась сильнее, — улыбнулся отец. — Человек, о котором я думаю, сделал меня счастливым и тем самым подарил мне возможность делиться своим счастьем с другими.

Глядя на мадам Реназе, Йола поняла: в выражении лица этой женщины присутствуют мягкость и нежность, которых так не хватало ее матери. В равной степени было понятно и то, что женщина эта обладает незаурядным умом, который так притягивал ее отца.

Возникла короткая пауза, как будто собеседницы оценивали друг друга. Первой заговорила мадам Реназе:

— Так вы скажете мне, мадемуазель, чем я могу помочь вам? Вы же знаете, вам достаточно лишь попросить меня и я сделаю для вас все, что в моих силах.

— Можно мне сначала попросить вас называть меня Йола? — ответила вопросом на вопрос юная графиня. — Единственным, кто так меня называл, был папа, но мне кажется, что он так называл меня и в разговорах с вами.

— Да, конечно, — ответила мадам Реназе. — Он так гордился вами и часто строил планы о вашем будущем.

— Он когда-нибудь говорил с вами о моем предполагаемом замужестве? — уточнила Йола.

— Ваш отец несколько раз упоминал о нем, когда мы находились в Венеции.

— Что же он говорил?

— Он как-то сказал: «Это город влюбленных, и Йола когда-нибудь приедет сюда с тем, кого полюбит». Затем рассмеялся и добавил: «Но не со мной. Есть слишком много мест на свете, куда я хотел бы съездить с ней, но не в Венецию. Здесь она должна провести медовый месяц и испытать счастье, как мы с тобой».

Голос мадам Реназе оборвался. Она потянулась за кружевным носовым платочком, заткнутым за пояс юбки, но тут в комнату вошел слуга и принес кофе.

Когда он вышел и хозяйка дома налила бодрящий напиток в фарфоровые чашки, Йола спросила:

— Скажите, папа когда-нибудь упоминал имя того, за кого я, по его мнению, должна выйти замуж?

— Насколько мне помнится, он хотел, чтобы вы вышли замуж за вашего дальнего родственника, маркиза де Монтеро.

Йола чуть не ахнула.

— Значит, то, что говорила бабушка, правда.

— Но ваш отец сказал и кое-что другое, что вам следует знать.

— Что же именно? — уточнила Йола.

— Он говорил, причем не единожды, а многократно: «Йола ни за что не должна стать такой же несчастной, как я. Ее нельзя заставить выйти замуж против ее воли за того, кого она не любит, за человека с чуждыми ей интересами и идеалами. Мне невыносима сама мысль о ее возможных страданиях».

Йола облегченно вздохнула. Она обрадовалась, узнав, что отец думал о ее будущем. Это и был ответ на вопросы, которые мучили ее после разговора с бабушкой.

Не вставая с кресла, она подалась вперед, не сводя глаз с мадам Реназе.

— Поскольку отец говорил вам это и вы прекрасно знаете, как несчастлив он был в браке с моей матерью, вы поможете мне? — спросила она.

— Надеюсь, вы все-таки скажете мне, какой именно помощи ждете от меня? — уточнила хозяйка дома.

— Бабушка сказала мне, — ответила Йола, — что она написала маркизу де Монтеро письмо, в котором попросила его приехать в следующем месяце и погостить в замке. Вы понимаете, так же как и я, что это означает нашу с маркизом помолвку.

— Но ведь?.. — начала, но не закончила фразу мадам Реназе.

— Вы не знаете мою бабушку, — перебила ее юная графиня. — За ее жалобами на здоровье скрывается железная воля. Именно она женила папу на моей матери, когда ему был двадцать один год. Сейчас она задалась целью выдать меня замуж за маркиза, и я знаю, что, как только он появится в замке, это свершится.

— Значит, вы не хотите выходить за него?

— Я никогда не встречалась с ним, но то, что мне доводилось слышать о нем во время учебы в пансионе недалеко от Парижа, заставляет меня предполагать, что как муж он мне не подходит.

— Почему вы так считаете? — удивилась мадам Реназе.

— Вы должны понимать лучше, чем кто-либо другой, — ответила Йола, — что папа привил мне благородные идеалы, в том числе и понимание того, что я должна иметь ясную цель в жизни.

Мадам Реназе ничего не ответила, и Йола заговорила дальше:

— Судя по тому, что я слышала о маркизе, его жизнь представляет собой нескончаемую череду развлечений. Хотя я в Париже не жила, но наслышана о том, что там происходит. Знаю об экстравагантных званых вечерах, балах и маскарадах. До меня доходят слухи о скандалах и сплетнях, которые нередко приводят к дуэлям.

Сделав выразительный жест, Йола добавила:

— Маркиз — порождение Второй империи. Как вы думаете, он будет доволен или только вынужденно согласится терпеть размеренную жизнь в поместье Богарне, ограничив себя общением с одной лишь женой?

После короткой паузы мадам Реназе ответила:

— Я никогда не встречалась с маркизом, но кое-что о нем слышала.

— Так же как и я! — возбужденно добавила Йола. — Именно поэтому, мадам, я и прошу вашей помощи!

Мадам Реназе с любопытством посмотрела о на Йолу, и та поспешила объяснить:

— Я хочу познакомиться с маркизом до того, как он прибудет в замок и встретится с его молодой хозяйкой. Хочу познакомиться с ним инкогнито, под другим именем, чтобы оценить его как человека, а не как просителя моей руки.

Лицо мадам Реназе выражало недоумение.

— Но как это устроить?

— Вот в этом я и прошу вашей помощи, — ответила Йола.

Когда их взгляды встретились, хозяйка дома недоверчиво спросила:

— Что же вы предлагаете?

— Могу я быть с вами искренней, не опасаясь оскорбить вас, мадам?

— Меня не оскорбит ваша искренность, что бы вы ни сказали, моя дорогая, — заверила ее мадам Реназе. — Поверьте, я просто пытаюсь понять, чем же я могу быть вам полезна.

— Мой план таков, — произнесла Йола. — Я хочу познакомиться с маркизом не как представительница аристократического рода и не как хозяйка поместья Богарне, а как женщина, принадлежащая к другому миру, миру, в котором, как я понимаю, он играет очень важную роль.

В очередной раз немного помолчав, мадам Реназе ответила:

— Теперь я понимаю, о чем вы меня просите, но это невозможно! Абсолютно, категорически невозможно! Поскольку вы принадлежите к благородному роду и воспитаны совершенно иначе, вы просто не представляете себе, что такое «другой мир», о котором вы упомянули.

— И все же, мадам, именно к нему вы и принадлежали, но мой отец все равно любил вас! — собравшись с духом, выпалила Йола.

— Это совсем другое дело, — не сразу ответила мадам Реназе.

— Почему?

— Потому что я влюбилась в вашего отца и потому что мы с первой минуты нашего знакомства поняли, что созданы друг для друга.

— И вам достало отваги, чтобы пренебречь условностями и жить с ним в качестве его chère amie[3] и сделать его, в чем он был уверен, самым счастливым человеком на земле. — Улыбнувшись, Йола добавила: — Честно говоря, я не вижу в этом ничего предосудительного.

— Я не говорю, что это предосудительно, — ответила мадам Реназе. — Но временами мне бывало нелегко. Впрочем, у меня была любовь вашего отца, а все остальное не имело никакого значения.

— Я тоже хочу влюбиться, — стояла на своем и Йола, — и мне понятно желание бабушки выдать меня замуж за маркиза, равно как и то, что он, не имея собственного поместья, станет владельцем земель и замка семьи Богарне. — Немного помолчав, Йола решительно заявила: — Но я отказываюсь быть агнцем, приносимым на заклание, покуда не пойму, что люблю того мужчину, который собирается стать моим мужем и что он тоже любит меня.

— О дитя мое, вы слишком многого просите у меня! — взмолилась мадам Реназе. — В мире найдутся тысячи людей, которые вполне довольны своим браком, хотя их и не связывает страсть и божественное предназначение.

— Думаю, вы поймете, — сказала Йола, — что я как истинная дочь своего отца соглашусь лишь на лучшее.

— Но эта ваша идея!..

— Понимаю, она кажется вам безумной, — перебила ее юная графиня, — но еще до того, как прийти к вам, я уже знала, что моя просьба удивит вас, и все же твердо решила добиться своего. Я должна отправиться в Париж и любыми правдами и неправдами познакомиться с маркизом, чтобы понять, что он за человек. Судя по тому, что я слышала о нем, — помолчав, продолжила она, — без него не обходится ни один прием или бал. Думается, мне будет нетрудно найти способ быть ему представленной.

— В качестве кого? — спросила мадам Реназе.

— Если я скажу «дамы полусвета», вы наверняка ужаснетесь, — ответила Йола. — Возможно, существует более благозвучное слово для этого, я не знаю. Я могла бы выдать себя за актрису, но я ничего не знаю о театре. В любом случае, поможете вы мне или нет, я непременно добьюсь знакомства с маркизом, не выдавая ему моего истинного имени.

Снова повисла пауза.

— Вы можете счесть мое намерение верхом самонадеянности, — продолжила Йола, — но если я действительно такова, какой считал меня отец, то маркиз, пожалуй, захочет познакомиться со мной.

— Вы прелестны, — ответила ей мадам Реназе, — и, как всегда говорил ваш отец, неповторимы как личность и не похожи на других женщин. Вам будет нетрудно привлечь к себе внимание маркиза и любого мужчины, который встретится на вашем пути. Однако я не могу помочь вам в этом начинании.

— Неужели есть другие способы? — спросила Йола, рассуждая вслух, как она обычно делала в спорах с отцом. — Если он приедет к нам в замок, вряд ли он сумеет увидеть мою истинную суть. Он увидит замок, поместье, мое богатство — все то, что окружено золотым ореолом. — Она в мольбе протянула руки. — Вы должны помочь мне, мадам, ибо мужчина не в силах понять, что более всего привлекает его в женщине.

— Я хорошо понимаю, о чем вы говорите, — ответила мадам Реназе. — Но я не могу представить себе, каким образом вы сумеете добраться до Парижа в чужом обличье, избежав при этом возможных неловкостей и даже оскорблений.

— Меня это особенно не пугает, — отважно заявила Йола. — Для меня главное — познакомиться с маркизом, а после того, как мне удастся пообщаться с ним, я получу ответы на важные для меня вопросы. И, надо сказать, я быстро принимаю решения.

— Но что будет, если он вам не понравится?

— Тогда ничто и никто не заставит меня выйти за него замуж, — решительно заявила Йола. — Я потребую от бабушки отозвать высланное ему приглашение, и, даже если мне придется провести остаток жизни старой девой, я не допущу, чтобы он надел мне на палец обручальное кольцо.

— В принципе вы правы, — заметила мадам Реназе. — Но ваш замысел будет нелегко осуществить.

— Тогда помогите мне! — взмолилась Йола. — Поэтому я и пришла к вам — за помощью!

— И представить себе не могу, как именно я могу помочь вам, — промолвила мадам Реназе, прижав руку ко лбу. — Но даже если бы и представляла, то не осмелилась бы сказать вам честно.

— Сказать вам, когда я в первый раз подумала о том, чтобы обратиться к вам? — тихо спросила Йола. — Это случилось после того, как в письменном столе отца я нашла ваш портрет. Я сидела в его комнате, разговаривала с ним, представляя, что он сейчас со мной, и задавала ему вопросы. — Она замолчала, вспомнив, как тогда задавала отцу мучившие ее вопросы в надежде услышать его ответы на них. — И, поскольку я не получила от него ответов, — заговорила она снова, — я открыла один из ящиков стола и среди ваших писем к нему нашла ваш миниатюрный портрет.

От внимания юной графини не ускользнуло, что хозяйка дома с интересом слушает ее.

— Именно тогда, когда мне казалось, будто папа поговорил со мной, у меня возник план: просить вас помочь мне приехать в Париж и проникнуть в «полусвет». Насколько мне известно, теперь он тесно переплелся со светским обществом, которое раньше принимало лишь избранных.

— В этом вы правы, — согласилась с легким вздохом мадам Реназе. — Император разрушил многие барьеры.

— Не он один, а также маркиз де Монтеро, — добавила Йола.

— В этом я не так уверена, — сказала мадам Реназе. — Но я знаю кое-кого, кто знаком с ним достаточно хорошо и кто мог бы представить вас так, что маркиз не догадается, кто вы такая.

Лицо юной графини осветилось улыбкой.

— Значит, вы поможете мне, мадам?

— Будет точнее сказать, что вы вынудили меня протянуть вам руку помощи, — улыбнулась хозяйка дома.

Совершенно неожиданно обе женщины рассмеялись.

— Уму непостижимо! Невероятно! — воскликнула мадам Реназе. — Я всегда надеялась, что когда-нибудь, в один прекрасный день, встречусь с вами, но даже в самых безумных мечтах не могла представить себе, что вы окажетесь в моем доме и, сидя передо мной, будете излагать ваши сумасбродные идеи.

— Бабушка будет шокирована, — рассмеялась Йола. — А также все мои знакомые.

— Вы не боитесь встретить их в Париже?

— Я не видела их вот уже несколько лет, — ответила Йола. — Вы знаете, что мама была против присутствия в замке других людей. Когда она умерла, мы с папой сочли неприличным сразу после ее ухода принимать гостей. Мы решили подождать год, пока не кончится траур.

Йола горестно вздохнула. Ее отец умер через одиннадцать месяцев после матери, и весь последующий год она провела вдали от дома, в пансионе.

Так получилось, что она не могла приехать на похороны, хотя на них прибыли родственники со всей Франции, чтобы отдать последний долг главе семейства.

Потрясение, вызванное внезапной смертью дорогого ей человека, было столь велико, что Йола слегла с тяжелейшей пневмонией, и врачи запретили ей покидать постель.

Она не слишком сожалела о том, что не могла присутствовать на отцовских похоронах. Ей хотелось запомнить его живым и веселым и не омрачать память образом безжизненного тела. Именно таким он был, когда она видела его в последний раз, — веселым и энергичным. Весь тот день она проплакала в одиночестве в своей спальне. Роль распорядителя скорбной церемонии взяла на себя ее пожилая родственница из Тура.

Йола только сейчас задалась вопросом, а был ли маркиз в числе тех, кто прибыл на похороны? Она так и не удосужилась узнать, кто именно приехал проститься с ее отцом, потому что была в отчаянии. Теперь же ей было бы интересно выяснить, осмотрел ли он тогда замок. Что, если он уже тогда решил, что неплохо бы стать его хозяином?

Однако вслух она произнесла другое:

— И какой же план вы для меня придумали, мадам? Поделитесь, если можете.

— Прежде всего я хотела бы кое-что разъяснить, — сказала мадам Реназе. — Вы говорили о дамах полусвета, и, возможно, это неплохое слово, придуманное Дюма-сыном для этого явления, которое мы наблюдаем в Париже. — Прежде чем заговорить снова, мадам Реназе немного помолчала. — Вторую империю назвали золотым веком куртизанок, однако женщины, создавшие Парижу репутацию самого скандального города в мире, женщины, чьи бриллианты, званые обеды и верховые прогулки в Булонском лесу заставили всю Европу говорить о них, очень непохожи, скажем, на меня и мою племянницу.

Йола с недоумением посмотрела на свою собеседницу.

— Французы давно придумали выражение chère amie, потому что считали, что брак по решению родителей нередко бывает несчастливым или, как в случае с вашим отцом, полным страданий. — Глаза мадам Реназе затуманились, и она продолжила: — Они влюблялись и очень часто находили истинное счастье в той женщине, с которой не могли в силу условностей появиться в свете, но которая во всех смыслах была им второй женой.

— Я это всегда понимала, — призналась Йола. — Любовницы королей занимали важное место при дворе и порой оказывали куда большее влияние, чем королевы.

— Верно, — согласилась мадам Реназе. — Людовик Четырнадцатый, после того как овдовел, женился на своей любовнице мадам де Ментенон и, как мы знаем из истории, во всем зависел от нее. Да и многие аристократы, став вдовцами, женились на своих содержанках, которые в годы безрадостного брака дарили им радость.

По голосу своей собеседницы Йола поняла, что та надеялась когда-нибудь выйти замуж за ее отца. Затем мадам Реназе отбросила сонную манеру повествования и заговорила более энергично:

— Моя племянница Эме Обиньи — chère amie герцога де Шоле. Жена его страдает неизлечимой душевной болезнью, он не знает покоя, живя с ней, но с Эме он счастлив. Они надеются, что в один прекрасный день смогут сочетаться законным браком.

Йола внимательно слушала ее.

— Но, конечно, в истинно светском обществе на мою племянницу смотрят косо, — продолжила мадам Реназе. — Однако герцог — человек умный, и по его подсказке она собрала вокруг себя многих писателей и прочих талантливых людей, так что ее салон стал одним из самых влиятельных в Париже. — Мадам Реназе улыбнулась и с гордостью добавила: — Он уступает лишь салону принцессы Матильды[4].

Йола не сомневалась, что это высокая похвала, поскольку принцесса Матильда, кузина императора и сестра принца Наполеона, считалась самой умной женщиной Франции. Она держала салон, который один писатель назвал «истинным салоном XIX века. Ни один салон не дал Франции столько, как салон прелестной принцессы».

— Так мне предстоит познакомиться с вашей племянницей? — спросила Йола.

— Если вы твердо решились на то, что я называю отчаянной эскападой, — ответила мадам Реназе, — то я напишу ей, объясню все, что вы хотите, и попрошу ее принять вас у себя в Париже.

Йола не удержалась от радостного восклицания.

— Вы действительно это сделаете, мадам? Я буду вам крайне признательна!

— Надеюсь, что вы сможете снова сказать это мне, когда вернетесь, — ответила хозяйка дома.

— Я буду безгранично вам благодарна, даже если маркиз окажется совсем не таким, как я ожидаю.

— Тогда я немедленно напишу племяннице. Ответ, надеюсь, придет через пару дней, — сказала мадам Реназе.

— Если ваша племянница примет меня, то я сразу же, как только получу от вас известие, отправлюсь в Париж, — сказала Йола. — Хотя бабушка пригласила маркиза провести у нас целый месяц, этого времени может не хватить, чтобы я хорошо его узнала. Более того, он может не проявить ко мне интереса. Таким образом, у меня должен быть небольшой запас времени.

— Мне по-прежнему кажется, что следует отговорить вас от вашего безумного плана, — заявила мадам Реназе.

— Что бы вы ни сказали, ничто не способно помешать мне, — ответила Йола. — Вы лишь облегчите мои усилия и, если угодно, избавите меня от знакомства с худшей стороной полусвета.

Мадам Реназе обреченно вздохнула.

— Вы так похожи на вашего отца в минуты, когда добиваетесь своего, — сказала она. — Граф с неизменной легкостью убеждал меня согласиться с ним. Что бы он ни предлагал, все казалось правильным, даже если в душе я понимала, что это не так.

— Но ведь я действительно права! — решительно заявила Йола. — Права по-своему. И я знала, что вы откликнитесь на мою просьбу. — Она посмотрела на часы, стоявшие на каминной доске, и неохотно поднялась с кресла. — Мне пора возвращаться, — сказала она. — Я оставила своего кучера, Жака, в городе, и, если меня долго не будет, он испугается, наверное, решит, что я свалилась с экипажа и разбилась. Единственным, кому он доверял править лошадьми, был папа.

— Ваш отец великолепно правил лошадьми! — похвалила мадам Реназе.

— Он превосходно делал все, за что брался, — улыбнулась юная графиня. — Он был прекрасным охотником, прекрасным хозяином, прекрасным отцом.

Заметив выражение лица хозяйки дома, Йола поняла, что той хотелось добавить «и прекрасным любовником», однако подобные слова не пристало произносить в присутствии юной девушки.

Не сумев сдержать чувств, Йола наклонилась и поцеловала мадам Реназе в щеку.

— Вы так добры и отзывчивы, — призналась она. — Думаю, папа был бы только рад, увидев нас вместе.

С этими словами Йола посмотрела на портрет отца.

— Знаете, мадам, — продолжила она, — ничто не позабавило бы его больше, чем то, что вы назвали «безумной эскападой». Он счел бы это проявлением мужества и предприимчивости — качеств, которые он высоко ценил во мне.

— Или же он решил бы, что это крайне опрометчиво и рискованно, — ответила мадам Реназе.

— Но в чем вы видите риск? Опасность? — удивилась Йола. — Если все пойдет не так, как я надеюсь, я всегда могу вернуться домой.

— Дай бог, чтобы все оказалось так просто, как вы говорите, — с сомнением в голосе проговорила мадам Реназе.

— Мне почему-то кажется, что, если ваша племянница похожа на вас, она непременно предупредит меня о возможной опасности и приглядит за мной.

— Я тоже надеюсь на это, — сказала мадам Реназе. — Единственное, что я точно знаю, — она найдет вашу идею забавной. У Эме прекрасное чувство юмора. Она наверняка обрадуется возможности разыграть маркиза и, возможно, весь Париж.

— Меня интересует в первую очередь маркиз, — ответила Йола.

Покидая дом мадам Реназе, Йола была вне себя от радости, какой не испытывала с тех пор, как вернулась домой. Тогда она ощутила пустоту замка, в котором больше не было отца, а потом бабушка завела разговор о маркизе. Теперь же ей казалось, будто выглянуло солнце, рассеяв тень. Впереди ее ждало увлекательное путешествие, настоящее приключение.

— Я должна предусмотреть все до последней мелочи, — думала она. — Никто не должен ничего заподозрить.

Хлестнув лошадей, Йола направилась в Ланже. Там уже заждался верный Жак, который наверняка отчитает ее за опоздание. Йола в одиночестве завтракала в маленькой гостиной, когда слуга принес ей на серебряном подносе записку.

Она взяла ее и тотчас почувствовала, как екнуло сердце при мысли о том, какая новость ожидает ее. С момента ее поездки к мадам Реназе прошло три дня, и она уже начала опасаться, что парижская племянница наотрез отказалась участвовать в ее авантюре.

В этих аккуратных ровных строчках — точно такие она видела в письмах, хранившихся в столе отца, — содержался тот самый ответ, которого она страстно ожидала все эти дни.

Конверт она вскрыла лишь после того, как слуги вышли из комнаты.

Она завтракала одна, потому что бабушка осталась в постели, заявив, что для нее слишком холодно вставать в такую рань, когда солнце еще не взошло.

Письмо от мадам Реназе было очень кратким:

Моя племянница Эме с радостью примет вас в любое удобное для вас время в своем доме на улице Фобур-Сент-Оноре. Когда будете писать ей, сообщите, следует ли посылать за вами карету на вокзал или вы сами доберетесь до ее дома.

Буду думать о вас и молиться за вас. Знайте, что я желаю вам счастья и благополучия.

Письмо не было подписано. Мадам Реназе проявила такт и осторожность на тот случай, если письмо вдруг попадет в чужие руки. Йола не сомневалась: все обитатели, включая слуг, будут в ужасе, если выяснится, что она общается с женщиной, некогда бывшей любовницей ее отца.

Более того, те, кто долго служил графу, сочтут своим долгом непременно доложить бабушке о подобном факте, что вызовет впоследствии целую череду неприятностей.

И юная хозяйка замка, запомнив наизусть содержание письма, порвала листок и бросила его в камин, после чего села писать ответ мадам Эме Обиньи.

Не осмелившись отослать письмо через слуг, она под благовидным предлогом отправилась в город, где сама отнесла его на почту.

Вернувшись домой, Йола застала бабушку в гостиной на первом этаже.

— Как вы себя чувствуете сегодня, бабушка? — поинтересовалась Йола, целуя старушку в щеку.

— Сегодня я не так мерзну, как обычно, моя дорогая, — ответила старая графиня. — А ты, на мой взгляд, одета слишком легко для весеннего дня. Не забывай, что даже в долине Луары ветры могут быть очень коварными. Или ты хочешь снова заболеть, как в прошлом году?

— Сегодня очень тепло, бабушка, — возразила Йола, — но я обнаружила, что мне нужно кое-что из одежды. Я не успела все купить до того, как вернулась домой. — Избегая встречаться с бабушкой взглядом, она добавила: — Если к нам приедет погостить маркиз, да и, я надеюсь, другие гости тоже, я не хочу предстать перед ними замарашкой!

— Ты вовсе не похожа на замарашку, — возразила бабушка, смерив оценивающим взглядом кринолин внучки и ее элегантный, сшитый по фигуре жакет.

— Думаю, что мой кошелек не опустеет, если я куплю два-три платья от Ворта, разве не так, бабушка? — Почувствовав, что бабушка готова согласиться с ней, она торопливо добавила: — Я уверена, что маркиз, имеющий репутацию знатока женщин, по достоинству оценит мои новые наряды.

Это была наживка, перед которой бабушка вряд ли устоит.

— Да, конечно, — поспешила согласиться старая графиня. — Ты должна быть прекрасно одета. И хотя то, что ты носишь в данный момент, вполне прилично, думаю, Ворт сумеет одеть тебя так, как и подобает владелице замка, и вещи, которые ты купишь, станут основой твоего приданого.

Йола невольно поджала губы, однако переборола себя и сказала, изобразив радостную улыбку:

— Тогда чем раньше я съезжу в Париж, тем будет лучше, бабушка. Думаю выехать уже послезавтра. Сделав заказ, я смогу съездить еще раз, если понадобятся новые примерки. — Не дав бабушке заговорить, она вздохнула и продолжила: — Боже, как я ненавижу примерки! Пожалуй, лучше остаться похожей на замарашку!

— Нет, нет, только не это! — быстро произнесла старая графиня. — Внешность женщины имеет первостепенное значение. Бессмысленно даже надеяться красиво выглядеть в старом платье.

— Да, да, верно, — неохотно согласилась с ней внучка. — Поэтому я поеду в Париж и остановлюсь у моей знакомой, той, с которой училась в пансионе.

— Может, мне стоит написать твоей кузине, живущей на бульваре Сен-Жермен?

Йола знала, что эта улица находится на Левом берегу. Там поселилось большинство аристократических семей Старого режима. Они ужаснутся, если узнают, у кого она собирается остановиться, улыбаясь, подумала Йола.

— Нет, бабушка, не стоит, — ответила она. — Вы так же, как и я, прекрасно знаете, что они станут всячески опекать и ублажать меня. Начнут давать приемы и днем и вечером, устраивать званые ужины, и у меня просто не будет возможности выбраться за покупками.

— Пожалуй, ты права, дорогая, — согласилась старая графиня. — Но я уверена, что им непременно захочется увидеть тебя, если, разумеется, у тебя найдется свободная минутка.

— Если у меня будет время, обещаю навестить их, — сказала Йола, — но, пожалуйста, не пиши им о том, что я собралась в Париж. Ты же знаешь, что они обидятся, узнав, что я была в столице и не заглянула к ним.

— Я понимаю, — ответила бабушка.

И все-таки Йола до последней минуты опасалась, что возникнут какие-нибудь трудности, но, к ее удивлению, отъезд прошел на редкость гладко.

Бабушка даже согласилась с тем, что одна из служанок постарше лишь проводит ее до Парижа на поезде, после чего парижские подруги вверят ее внучку попечению своих слуг, так что в Париже сопровождающие ей не понадобятся.

Будь Йола замужней женщиной, такое сочли бы совершенно недопустимым, но для молодой девушки считалось естественным воспользоваться прислугой друзей. И старая дева, которая должна была сопровождать ее, была только счастлива вернуться в замок следующим поездом.

— Честно говоря, я никогда не любила Париж, — призналась обрадованная таким поворотом дел служанка. — Неприятный шумный город, где на улице тебя того и гляди собьет какая-нибудь карета.

— Я пробуду там недолго, — сказала Йола. — Так что оставайся здесь и лучше присматривай за бабушкой, чтобы она ни в чем не испытывала неудобства.

— Мадам так тоскует по теплому южному солнцу, — посетовала служанка.

Йола знала, что бабушка действительно тоскует по югу, но скучать в отсутствие внучки она явно не собиралась.

Она уже пригласила свою старую приятельницу, жившую в Туре, приехать в замок и составить ей компанию. Йола не сомневалась, что старушки всласть посплетничают и уж наверняка обсудят будущую свадьбу.

При мысли об этом она еще сильнее заторопилась в Париж.

У нее было такое чувство, будто время утекает стремительно, как песок в песочных часах. Если она не проявит должной осторожности, то ничего не добьется и маркиз, исполненный надежд на брак, приедет к ним в замок. Тогда единственный способ избавиться от него — скандал и бурная ссора с ним и с бабушкой. Но этого следует избежать любой ценой, иначе последствия будут еще долго давать о себе знать.

Отец трепетно относился к роли главы рода Богарне и тяжело переживал, что из-за жены не может принимать родственников в замке, хотя поделать ничего не мог. Он глубоко сожалел о том, что он сам и его дочь отдалились от тех, в чьих жилах текла кровь Богарне.

«Я должна вернуть их в замок, — сказала себе Йола. — Я не должна быть себялюбивой эгоисткой, желающей видеть рядом с собой только умных и талантливых людей».

Она знала, что grands seigneurs[5] былых времен собирали всех родственников в замке, который был своего рода городом в миниатюре. Вчера вечером, когда бабушка легла спать, она прошлась по огромным залам замка, пустым и тихим.

Она вышла к террасам апельсиновых деревьев, высаженных здесь несколько столетий назад. Вокруг все поражало своим величием, но ведь кто-то еще, кроме нее и пожилой женщины, мечтающей поскорее уехать отсюда к теплым берегам Южной Франции, может насладиться всей этой красотой…

— Как это неправильно! — вздохнула она. — Замок должен быть полон старыми и молодыми, всеми, кто любит его и все, что с ним связано!

Внезапно ей подумалось, как замечательно было бы наполнить эти комнаты детскими голосами. Причем детей должно быть несколько, разного возраста и пола, а не один, как она, не имевшая ни сестер, ни братьев.

Йола подошла к краю террасы полюбоваться раскинувшейся внизу спящей долиной.

«Я хочу иметь собственных детей, — подумала она, — но, пока я не полюблю моего будущего мужа, как я позволю ему стать их отцом?»

Она вспомнила о маркизе и вздрогнула. Ее будущие дети не должны думать, что их отец — искатель наслаждений, порхающий от одной женщины к другой и заботящийся лишь об удовлетворении своей похоти.

Йола подняла голову и посмотрела на небо.

— Пошли мне того, кого я смогу полюбить, папа! — взмолилась она. — Пошли мне такого, как ты, умного и понимающего человека с добрым сердцем.

Ночь была очень тихой.

Йола подождала, но ответа так и не получила.

Глава третья

Йола отвела сопровождавшую ее до Парижа служанку в комнату ожидания для дам и попрощалась с ней. До отправления поезда, идущего обратно в Ланже, оставался всего один час.

Следуя за носильщиком, тащившим багаж, Йола вышла из вокзала. На привокзальной площади ее уже ожидала закрытая элегантная карета с кучером и лакеем на запятках.

Йола с удовлетворением отметила про себя, что на карете не было герба, а скромная ливрея лакея не указывала, кому именно принадлежит экипаж.

В поезде Йола была спокойна и безмятежна. Ближайшее будущее не тревожило ее. Но теперь, когда они все ближе и ближе подъезжали к улице Фобур-Сент-Оноре, предстоящая встреча с племянницей мадам Реназе заставляла ее нервничать все сильнее.

Особняк на улице Фобур-Сент-Оноре располагался чуть в стороне от проезжей дороги. Перед ним был небольшой дворик, в который и въехала присланная за Йолой карета.

Само здание было серым и безликим. Окна были закрыты деревянными ставнями.

Лишь войдя в вестибюль, Йола увидела разницу между фасадом и внутренним убранством дома. Вестибюль был обставлен с безупречным вкусом и полон старинными вещами, которые она так любила.

Могла ли она прожить в замке всю свою жизнь в окружении антикварной мебели, прекрасных картин, статуй и бронзы, ничего не узнав о происхождении этих изысканных вещей?

Отец часто и подолгу рассказывал ей о разных эпохах в истории Франции, когда французские мастера были законодателями мировой моды чуть ли не во всех направлениях в искусстве.

Йола сразу же обратила внимание на изящный инкрустированный комод эпохи Людовика XV и несколько предметов мебели работы знаменитого мастера Буля. Затем ее проводили в гостиную на первом этаже, окна которой выходили в сад, раскинувшийся за домом.

Она не успела разглядеть мебель: встав из-за секретера, к ней через всю комнату направилась хозяйка дома.

Йола, естественно, ожидала, что Эме Обиньи будет похожа на мадам Реназе, однако сходство оказалось незначительным.

Если мадам Реназе, дама далеко не первой молодости, отличалась несомненной красотой, то ее племянница никак не могла претендовать на титул первой красавицы. Тем не менее у нее было необычное очаровательное лицо, от которого было трудно отвести взгляд.

Темные глаза мадам Обиньи были слегка раскосыми, на губах играла заразительная улыбка. Она протянула руки навстречу гостье, и Йоле стало ясно: ее улыбка и приветствие абсолютно искренни.

— Я рада познакомиться с вами, мадемуазель графиня, — сказала Эме Обиньи. — Для меня великая честь принимать вас в моем доме.

— Я вам крайне признательна за ваше любезное приглашение, — ответила Йола. — Надеюсь, наше знакомство не будет вам в тягость.

— Разумеется, нет, — ответила хозяйка дома. — Более того, ваша просьба представляется мне самым дерзким приключением, о котором я когда-либо слышала.

В глазах Эме Обиньи сверкали веселые огоньки, а ее слова вызвали у Йолы ответную улыбку.

— Ваша тетушка назвала мой замысел безрассудной авантюрой, — ответила она. — Но надеюсь, вы понимаете, что я должна его осуществить.

— Понимаю и одобряю ваше мужество, — произнесла Эмме Обиньи и, сделав выразительный жест, добавила: — Прошу садиться. Мы с вами без промедлений должны обсудить план действий, пока в моем доме никто не знает, кто вы такая.

— Вы имеете в виду прислугу? — удивленно спросила Йола. — Разумеется, слуги ничего не должны обо мне знать.

— Совершенно верно, — согласилась хозяйка дома. — Париж — рассадник сплетен. Слуги болтают везде и всюду. Любое слово, произнесенное в доме, мгновенно становится достоянием соседей. Здесь невозможно сохранить что-нибудь в тайне.

— Мою тайну необходимо сохранить, — заявила Йола, а про себя подумала, в какой ужас пришла бы бабушка, узнай она, чем занимается в Париже ее внучка.

— Прежде всего, — продолжила мадам Обиньи, — мы должны выбрать для вас имя, если вы еще не придумали его.

— Пока нет. Я как раз собиралась поговорить с вами об этом и посоветоваться, — ответила гостья. — Я хотела назваться Йолой, потому что никто, кроме отца, не называл меня так. Для всех я Мария Тереза.

— Йола — очаровательное имя! — похвалила Эме Обиньи. — И поскольку вы так красивы, почему бы вам не назвать себя Йолой Лефлёр? Это имя вам идеально подходит. В нем есть что-то театральное, а ведь вам именно это и нужно.

— Отличная идея! — ответила юная графиня.

— Значит, пусть так и будет. Я скажу всем, что вы моя давняя подруга, с которой я не виделась несколько лет и которую хочу представить парижскому обществу.

Она окинула гостью придирчивым взглядом, вызвавшим вопрос:

— Вы думаете, что мне следует изменить внешность?

— Только платье, — ответила мадам Обиньи.

— Платье?

— Да, оно идеально подходит для юной благовоспитанной барышни, но, пожалуй, будет смотреться неуместно, если вы намерены выглядеть старше своих лет, что весьма важно в данном случае.

— Насколько старше? — уточнила Йола.

Мадам Обиньи вновь смерила ее оценивающим взглядом.

— Думаю, если изменить прическу и надеть соответствующие платья, мы сможем выдать вас за особу двадцати двух — двадцати трех лет.

Йола не видела в этом необходимости и посмотрела на хозяйку дома с недоумением.

— Если я начну появляться в свете в сопровождении слишком юной девушки, только что выпорхнувшей из стен пансиона благородных девиц, — поспешила объяснить Эме Обиньи, — это может вызвать подозрения и ненужные разговоры.

— Да, понимаю, — вынужденно согласилась Йола.

— Вам придется изображать мою хорошую знакомую. Я никогда не скрываю, что мне двадцать семь. Вы тоже должны быть старше своих лет, чтобы понимать тот мир, в котором вы собираетесь сыграть роль.

— Да-да, я понимаю вас, — испуганно ответила Йола.

— Поэтому нужно первым делом отправиться за платьями для мадемуазель Лефлёр.

— Я готова, — с улыбкой ответила юная графиня.

— Вы не желаете сначала немного отдохнуть, поесть и что-нибудь выпить?

— Нет, благодарю вас. Я позавтракала в поезде. Наш повар счел, что поездка в Париж подобна путешествию в Тибет или восхождению на вершину Монблана и снабдил меня провизией в таком количестве, что я просто не могла все съесть.

— Отлично, — заметила Эме Обиньи. — Я распорядилась, чтобы карета оставалась наготове, и чем раньше мы выедем из дома, тем меньше шансов, что вас кто-то заметит в вашем нынешнем обличье.

Сказать по правде, Йолу слегка задело, что ее элегантный дорожный костюм, который она купила перед возвращением в родовое поместье, в глазах хозяйки дома был чересчур «детским». Однако она знала, что ей следует во всем довериться мадам Обиньи.

Когда они собрались выйти из дома, она не могла не заметить разницы в их внешнем облике. Мадам Обиньи была одета просто, в черное, но столь элегантное платье, какое могут сотворить лишь лучшие парижские портные. Впрочем, у платья были белые детали и отделка из тесьмы, а крой выгодно подчеркивал стройную, но вместе с тем очень женственную фигуру.

Йола также обратила внимание, что на ее новой знакомой было всего несколько бриллиантов, зато превосходных.

— Надеюсь, вы понимаете, что я буду вынуждена обращаться к вам по имени, так что не сочтите это излишне фамильярным, — сказала Эме Обиньи, садясь в карету.

— Я скажу вам тоже самое, — улыбнулась в ответ Йола.

— Отлично, Йола, — ответила Эме. — Думаю, это будет увлекательное приключение, но нам придется проявлять осторожность, великую осторожность, чтобы никто, даже мой обожаемый герцог, не догадался, кто вы такая.

— Мой секрет известен лишь вашей тетушке, — сказала Йола. — Она была чрезвычайно добра ко мне.

— Тетушка — замечательный человек, — ответила Эме. — Она была так счастлива с вашим отцом после безрадостной молодости.

— Мне ничего не известно о ее прошлом, за исключением того, что она была замужем за месье Реназе.

— Да, она была замужем. Она вышла за него, когда ей было семнадцать. До самой его смерти ее жизнь была нескончаемой чередой унижений и обид.

Йола пробормотала слова сочувствия. Эме продолжила:

— Наверное, вы не знаете, что отец тети Габриель, мой дед, был выдающимся человеком.

— Расскажите мне о нем, — попросила Йола.

— Он был ученым и написал несколько книг, главным образом скучных научных трактатов, ценимых лишь в кругу таких же ученых мужей, как он. Он пользовался большим уважением в его родном Бордо. — Эме умолкла, словно вглядываясь в прошлое, затем заговорила вновь: — К сожалению, он не питал теплых чувств к собственной семье и, когда приходила пора выдавать дочерей замуж, делал это без колебаний.

— Похоже, брак всегда занимает мысли наших родственников, — с легкой горечью прокомментировала Йола.

— Мои дедушка и бабушка не были исключением, — произнесла Эме, — и тетю Габриель, умницу и красавицу, выдали за пятидесятилетнего мужчину, поскольку он был важной фигурой в Бордо и его окрестностях.

— И ей ничего не оставалось, как подчиниться воле родных.

— Разумеется, — подтвердила Эме. — Она боялась мужа и прониклась к нему отвращением с первых же дней брака. Но все это не имело никакого значения, потому что родители тети Габриель гордились своим зятем.

— Вы говорите, она была несчастна? — спросила Йола.

— Месье Реназе крепко пил и имел привычку вымещать свою злобу на лошадях и жене. К счастью, одна из лошадей однажды, не выдержав зверского обращения, встала на дыбы и сбросила его, так что муж тети Габриель сломал себе шею.

— И ваша тетя стала свободна.

— Ненадолго, — с улыбкой подтвердила Эме. — Она приехала в Париж, познакомилась с вашим отцом, и они влюбились друг в друга.

— Значит, ее история все-таки закончилась счастливо.

— Надеюсь, что счастливо закончится и ваша, — ответила Эме. — Я понимаю ваши намерения и сочувствую вам. Поскольку мне была известна история тети Габриель, я дала себе слово, что ни за что не стану страдать, как она. — Немного помолчав, Эме добавила: — Когда родители сообщили мне, что договорились о моей предстоящей свадьбе, я просто сбежала из дома.

— Куда же вы убежали? — не удержалась Йола.

— Я приехала в Париж, — ответила Эме. — К счастью, я знала несколько человек, общавшихся с так называемыми «щеголями».

И она поведала Йоле о том, как сначала ей покровительствовал некий юный аристократ. Она даже вообразила, что влюбилась в него.

— Но вскоре я в нем разочаровалась, — призналась Эме. — Мне некого винить, кроме самой себя. Я обманулась его приятной наружностью и обаянием, наивно считая, что я — единственная женщина в его жизни.

— Когда вы узнали правду, вы почувствовали себя несчастной? — спросила Йола.

— Сначала я была в отчаянии, но недолго, — беспечно ответила ее собеседница. — Париж — веселый город, в котором много соблазнов. Поэтому я довольно быстро утешилась. Моего внимания добивались другие мужчины.

Йола внимательно ее слушала.

Помолчав какое-то время, Эме Обиньи заговорила снова:

— Преподанный судьбой урок был суровым, и я дала себе слово больше не обманываться в людях. Я отвергла немало предложений, причем самых лестных, пока наконец не встретила герцога.

— Вы сразу поняли, что влюбились в него? — спросила Йола.

— Почти сразу, — последовал ответ. — Но я не хотела обмануться во второй раз и проявила изрядную осторожность и благоразумие.

— Как же все случилось? — спросила Йола, сгорая от любопытства.

— В конечном итоге я поняла, с каким замечательным человеком меня свела судьба и как много он дал мне. — На лице ее гостьи было написано недоумение, и Эме поспешила добавить: — Я не имею в виду деньги. Я говорю о вещах нематериальных. Знаете, я не устаю повторять ему, что именно он научил меня ценить прекрасное, понимать искусство и разбираться в нем. Кроме того, как я теперь понимаю, благодаря ему я научилась разбираться в людях.

— Мадам Реназе говорила, что у вас в Париже салон, не уступающий салону самой принцессы Матильды.

— Тетя Габриель льстит мне, — ответила Эме. — Лишь благодаря герцогу мы имеем честь принимать литераторов и прочих представителей творческих профессий. В глазах столичного общества я лишь любовница знаменитого человека. — В ее голосе звучала неподдельная нежность. — Но те, кто приходят в мой дом или кого мы принимаем в особняке герцога, не позволяют себя даже малейшего уничижительного намека в мой адрес и обращаются со мной как с императрицей. Для меня это очень важно.

— Разумеется, — согласилась с ней Йола.

Затем, поскольку маркиз не выходил у нее из головы, юная графиня, понизив голос, промолвила:

— Ваша тетя сказала мне, что вы знакомы с маркизом де Монтеро.

— Да, я хорошо его знаю, — спокойно ответила мадам Обиньи. — Но было бы лучше, если бы вы сами его узнали. Чужие оценки часто бывают неверными. Поэтому не стану вам ничего рассказывать об этом человеке. Завтра вечером вы с ним непременно встретитесь.

Заметив в глазах Йолы испуг, мадам Обиньи рассмеялась.

— Я знаю, что вы жаждете получить ответы на ваши бесчисленные вопросы, — сказала она. — Но поверьте мне, вы сами ответите на них, после того как познакомитесь с Лео. Кстати, так его называет весь Париж.

Тем временем карета подъехала к магазину на улице Де-ла-Пэ. Йола выглянула в окошко в надежде, что они остановятся возле дома номер шесть.

Именно здесь знаменитый Чарльз Фредерик Ворт создавал свои платья, сшитые по последней моде, а затем рабски копируемые чуть ли не всеми парижанками — от императрицы до простой прачки.

Однако, к своему удивлению, Йола обнаружила, что они остановились на другом конце улицы.

— Мы с вами так заболтались, что я не успела сказать, почему мы не станем заезжать к месье Ворту, — объяснила Эме, когда лакей открыл дверцу кареты. — Дело в том, что он отъявленный сплетник, и завтра весь Париж будет знать, что он чудесным образом изменил вашу внешность и вы уехали из его ателье преображенной.

— Я не подумала об этом! — воскликнула Йола.

— Кроме того, я решила, что нам подойдет другой портной. Он тоже своего рода гений. Его зовут Пьер Флоре. Он тот, кто нам нужен.

— В очередной раз могу лишь поблагодарить вас, — улыбнулась юная графиня.

Они шагнули с подножки на тротуар и вошли в магазин на первом этаже здания. Первой в залу вошла Эме и тотчас удостоилась бурных приветствий от продавщицы. Предложив обеим женщинам сесть в кресла, та пошла звать месье Флоре.

— Пьер Флоре — молодой человек, — пояснила мадам Обиньи своей спутнице. — Он честолюбивый молодой гений. Таким же когда-то был и месье Ворт, когда только приехал в Париж.

— Мне казалось, месье Ворт как был, так и остается гением, — заметила Йола.

— Верно, — согласилась Эме. — Но боюсь, он пресыщен Парижем и утратил вкус к жизни. — Улыбнувшись, она добавила: — Впрочем, разве его можно винить? Поскольку императрица заказывает платья только у него, все остальные женщины валяются у него в ногах, умоляя сшить для них что-нибудь оригинальное, чтобы чем-то выделяться среди тысяч других, которые заказывают то же самое.

Йола улыбнулась.

— Пьеру Флоре всего двадцать два года, — продолжила Эме, — но вы оцените его ум и талант и поймете, что он на много лет опережает свой возраст.

В следующую минуту Пьер Флоре учтиво склонился над рукой Эме Обиньи и рассыпался в извинениях за то, что заставил ее ждать. Глядя на него, Йола решила, что он производит впечатление человека умного и артистичного. Он был на удивление тощ, словно ему постоянно не хватало времени, чтобы поесть.

Эме объяснила ему, что ее спутнице нужны платья, которые помогут ей выглядеть старше, и он не стал задавать лишних вопросов, лишь смерил Йолу оценивающим взглядом художника. При этом ей показалось, будто он не только изучил ее внешность, но и вник в суть ее характера, чтобы затем отразить его в своих творениях.

— Это крайне важно, месье Флоре, — сказала ему Эме. — Действительно очень важно для меня и для моей дорогой подруги.

Пьер Флоре на мгновение застыл на месте, как будто обдумывая ее слова, а затем сказал:

— Вы всегда были очень добры ко мне, мадам. Более того, я обязан вам, по меньшей мере, половиной моих нынешних клиенток, которых вы ко мне присылали. Теперь я хочу отплатить вам добром за добро.

— Каким же образом? — удивилась мадам Обиньи.

Флоре понизил голос, чтобы никто не мог их услышать, и сказал:

— Думаю, нет смысла говорить вам, что каждый кутюрье хранит в тайне свою последнюю коллекцию нарядов до той минуты, когда показывает ее публике.

— Да, я наслышана о вашем соперничестве. Многие пытаются выведать чужие секреты, подсылая платных соглядатаев, — улыбнулась Эме Обиньи.

— Мы работаем над нашими осенними коллекциями, — продолжил месье Флоре. — Полукринолин, творение месье Ворта, покорил весь Париж, и теперь все с нетерпением ждут, что в августе появится нечто новое.

— Я тоже жду, — бесхитростно призналась мадам Обиньи. — Неужели вскоре мы вообще будем обходиться без обруча?

— Мой секрет, которым я поделюсь только с вами, — ответил Пьер Флоре, — состоит в том, что мне уже известно, какие мысли вынашивает великий месье Ворт.

В глазах Эме Обиньи вспыхнуло любопытство. На свете нет ничего, что любая француженка ценила бы выше, чем последний крик моды.

— Скажите мне, скажите, умоляю вас, что именно? — взволнованно взмолилась она.

— Не только скажу, — ответил месье Пьер Флоре, — но и покажу, если вы и ваша подруга сейчас пройдете со мной.

— Вы еще спрашиваете! — воскликнула Эме, встав с кресла.

Вместе с Йолой они последовали за месье Флоре в дальнюю часть дома, где располагались небольшие примерочные. Еще дальше, в самом конце коридора, находилась дверь. Хозяин достал из кармана ключ и открыл ее.

— Я нарочно отделил мою тайную пошивочную комнату от остальных помещений, — пояснил он. — Именно там я прячу мои законченные творения.

С этими словами он открыл дверь, ведущую в крошечную комнату. Здесь на стальной перекладине висели вешалки с несколькими платьями. Их было немного, примерно полдюжины. Сняв одно из них, месье Флоре продемонстрировал его гостям.

Обе женщины восхищенно ахнули. Платье не только было без кринолина; все складки в нем с боков переместились назад. Спереди оно плотно облегало фигуру, делая ее похожей на античную статую, а сзади тянулся длинный шлейф.

Платье было таким элегантным, мягким и изящным, что Йола удивилась, почему никому раньше не пришло в голову, как неестественен этот жесткий кринолин!

— Так вот что представляет собой последний крик моды! — почтительно прошептала Йола.

Месье Флоре снял другое платье, затем еще одно.

Декольте было низким и открывало плечи, талия — узкой, рукавов, в сущности, не было, если не считать кружевных рюшей или нескольких бантов.

Юбки, пышные только сзади, были кое-где перехвачены гирляндами цветов. Другие ниспадали вниз к шлейфу каскадом оборок и кружев.

— Именно это моя подруга мадемуазель Лефлёр должна надеть завтра вечером! — воскликнула восхищенная Эме.

Лицо месье Флоре выражало недоумение.

— Завтра вечером, мадам? Я не ослышался?

— Почему нет? — спросила мадам Обиньи. — Герцог устраивает завтра вечером прием в своем особняке на Елисейских Полях. Будет внушительный ужин, после которого мы ждем много гостей. Я хочу, чтобы мадемуазель Лефлёр произвела сенсацию. Разве может быть иначе, если на ней будет это восхитительное платье?

Месье Флоре на мгновение задумался.

— Вы правы, мадам. Я хотел приберечь эти платья в качестве сюрприза до званого вечера в честь принца Уэльского, который со дня на день прибудет в Париж на Всемирную выставку, или для бала в Тюильри, когда к нам в столицу пожалует его величество русский царь Александр с двумя сыновьями.

— Вы не хуже меня знаете, — улыбнулась Эме, — что в Тюильри будет такая сутолока, что никто не сможет ничего разглядеть.

— Вы правы, — согласился с ней Флоре.

— Более того, — продолжила Эме, — если императрицу кто-то затмит в ее собственном дворце, она придет в бешенство, и отголоски этой бури могут повредить вам.

— Вы правы, мадам, вы, как всегда, правы! — воскликнул Пьер Флоре. — Пусть лучше ваша подруга мадемуазель Лефлёр первой введет в Париже новую моду, опередив месье Ворта. Он будет в ярости, но сделать ничего не сможет, потому что, насколько я понимаю, его коллекция платьев уже готова.

Как только решение было принято, Йоле оставалось лишь облачиться в прекрасные творения месье Флоре, которые, правда, пришлось слегка подогнать по фигуре. Затем, заказав еще дюжину платьев, которые должны были быть готовы в ближайшие дни, Эме и Йола отправились обратно на улицу Фобур-Сент-Оноре.

— Я буду неловко себя чувствовать, отличаясь от остальных, — призналась Йола.

— Но разве это не мечта каждой женщины — быть непохожей на остальных? — возразила Эме. — Впрочем, не забывайте, что нам еще очень многое предстоит сделать. Перед нашим уходом я велела горничной передать Феликсу, чтобы он прибыл к нам и ждал нашего возвращения.

— Кто такой Феликс?

— Лучший в Париже парикмахер, — ответила Эме. — Он с удовольствием сделает вам новую прическу. Он всегда говорит мне, что ему наскучило видеть каждый день одни и те же лица.

Да, этот Феликс — настоящий мастер своего дела, решила Йола. Он долго разглядывал ее с разных сторон, расхаживая пружинистым шагом голодной пантеры, которую он изрядно напоминал.

Затем зачесал назад ее длинные черные волосы и с ловкостью и мастерством большого художника уложил их на затылке.

— Никаких локонов, — пробормотал он. — Определенно обойдемся без локонов! Боже, как я от них устал!

— Однако женщины считают, что они делают их моложе, — улыбнулась Эме, сидя в отведенной для гостьи спальне и наблюдая за работой парикмахера.

— Волосы не меняют лицо, а лишь обрамляют его, мадам, — ответил Феликс.

— Верно. Хотя волосы моей подруги очень красивы, только теперь они представят ее в самом выгодном свете.

— Я создаю для нее нечто новое, — отозвался парикмахер, словно ее не было в комнате. — Завтра, когда я буду снова укладывать ей волосы, я украшу их драгоценными камнями.

Йола промолчала, хотя и догадывалась: видя ее в обществе Эме, Феликс предположил, что она будет носить много драгоценностей.

Наконец парикмахер закончил свою работу. Эме восхищенно зааплодировала.

— Вы прекрасно выглядите, моя дорогая! — заявила она. — И старше своего возраста, это точно. А теперь Жанна займется вашим лицом.

В Париже каждая женщина пользовалась макияжем, но Йола, как благовоспитанная барышня, вышедшая из стен пансиона, лишь изредка пудрила лицо и чуть-чуть подкрашивала губы.

— У мадемуазель кожа, как цветок магнолии! — воскликнула служанка Эме, взяв ее за руку.

— Я тоже так думаю, — согласилась с ней мадам Обиньи.

Наконец Жанна кончила колдовать над ней, и Йола с удивлением увидела в зеркале свое отражение.

Она никак не ожидала, что немного туши на ресницах, легкие румяна на щеках и искусно накрашенные губы способны так изменить внешность.

Ей стало понятно: поскольку ей предстоит стать дамой полусвета, пусть даже в обществе блистательной Эме Обиньи, она должна быть накрашена гораздо ярче, чем принято в высшем обществе.

Впрочем, ее губы были накрашены не столь ярко, как губы Эме. Они были единственным ярким пятном на ее лице. Йола не сомневалась: бледные щеки и искусно подкрашенные глаза будут отличать ее от других женщин.

Поскольку сегодня вечером они будут ужинать лишь в обществе герцога, Эме предложила ей одно из своих платьев.

— Он должен увидеть вас такой, какой увидят остальные, — посоветовала она. — Необходимо, чтобы в его памяти отпечаталось, что вы — молодая женщина, умеющая позаботиться о себе, которая приехала в Париж в поисках развлечений.

В соответствии с этим она выдала Йоле платье с черным кружевным кринолином поверх розового атласного чехла. Простой и вместе с тем изысканный наряд. Переодевшись, Йола пошла в спальню Эме спросить ее мнения.

— Какая прелесть! — воскликнула хозяйка дома. — Впрочем, это не идет ни в какое сравнение с тем, как вы будете выглядеть завтра вечером! Я думаю, вам понадобятся бриллианты, чтобы придать вам блеска.

— Но у меня нет с собой ничего такого, — призналась Йола. — В семейной коллекции Богарне есть несколько прекрасных бриллиантов, но они хранятся в банковском сейфе. Боюсь, что бабушка заподозрила бы неладное, скажи я ей, что хочу взять их с собой в Париж.

— Вы правы. Более того, маркиз мог бы узнать ваши фамильные драгоценности, — добавила Эме. — Вы должны быть предельно осторожны, чтобы ничем не выдать вашей принадлежности к роду Богарне.

— Да, конечно, я прекрасно понимаю, — ответила Йола.

— Сегодня вечером вы наденете мое маленькое скромное колье, — сказала хозяйка дома. — Я всегда ношу его с этим платьем. Думаю, оно вам понравится.

Эме прибеднялась. «Маленькое скромное колье» оказалось вещью изумительной красоты, украшенной помимо бриллиантов крупными черными жемчужинами. Поистине уникальное ювелирное изделие.

В пару к нему Эме предложила надеть бриллиантовый браслет с черным жемчугом. Когда Йола вошла в гостиную, где их ждал герцог, она решила, что он вряд ли сочтет ее благовоспитанной барышней.

Она ожидала увидеть привлекательного человека и оказалась права. В свои сорок пять лет герцог оказался не только красивым, но и величавым. Он напомнил Йоле ее отца. Как многим мужчинам его поколения, ему была свойственна галантность.

— Позвольте приветствовать вас в Париже, мадемуазель Лефлёр! Эме сказала, что вы раньше здесь не бывали.

Йола почтительно поклонилась ему и, выпрямившись, ответила:

— Нет, ваша светлость, но я благодарна Эме за то, что она любезно пригласила меня к себе. Я давно мечтала о таком предложении.

— Мы должны сделать все, чтобы вы не скучали здесь и получили самое благоприятное впечатление от столицы, — учтиво произнес де Шоле.

Хотя герцог говорил с ней учтиво, Йола заметила, что он то и дело переводил взгляд на Эме.

Не было никаких сомнений в том, что он любит ее так же сильно, как она его. Более того, разговаривая с ними за ужином, юная графиня поняла, что трудно найти на свете двух более интересных и обаятельных людей, чем эти двое.

Герцога отличало удивительное остроумие, а также способность независимо от темы придать разговору такую живость, что Йола поняла, почему Эме слушает его как завороженная.

Впрочем, она также участвовала в застольной беседе. Веселье и жизнелюбие били из нее ключом, искрясь подобно бриллиантам ее ожерелья и браслетов.

Эме была обаятельна и прелестна, и Йола поймала себя на том, что не может отвести от нее глаз, тогда как самой ей сказать нечего.

Она понимала, что такой привлекательной женщине было легко добиться успеха в Париже. Сколько мужчин, должно быть, желали взять ее под свое покровительство!

И она сделала самый разумный и достойный выбор, решила Йола. Она от души надеялась, что супруга герцога спустя какое-то время отойдет в мир иной и эта чудесная пара созданных друг для друга людей сможет наконец сочетаться законным браком.

— Йола с нетерпением ждет вашего званого приема, который состоится завтра вечером, — сказала Эме герцогу, прежде чем тот покинул их и отправился домой.

— Это ваш прием, и вы это прекрасно знаете, — ответил он, и в каждом его слове звучала нежность.

Мадам Обиньи улыбнулась ему.

— Я часто думаю, сколько людей приняли бы мое приглашение, зная, что вас там не будет, — произнесла она.

— Куда больше, чем приняли бы меня без вас, — парировал герцог, и они рассмеялись.

— Не сочтите меня излишне любопытной, Эме, но, не будь меня сегодня в вашем доме, герцог остался бы у вас? — спросила Йола, когда де Шоле ушел.

Эме улыбнулась.

— Мы проводим вместе много времени, — ответила она, — но на людях герцог настаивает, чтобы я соблюдала приличия. Впрочем, все и так прекрасно знают о наших отношениях. — Увидев, что гостья в замешательстве, она поспешила пояснить: — Герцог — настоящий джентльмен, как говорят англичане. Ему дорога моя репутация. Он хочет покровительствовать мне, но так, чтобы окружающие не причисляли меня к падшим женщинам, известным своей вульгарностью и распущенностью.

— Понимаю, — сказала Йола. — Простите мне мое любопытство.

— Мы часто вместе выезжаем, — продолжила Эме, — на неделю или на несколько дней в замок в окрестностях Парижа. Он принадлежит лично герцогу и не является частью родовых владений семьи де Шоле. Вздохнув, она заговорила дальше: — Там мы ведем себя как супружеская пара. Но здесь, в Париже, герцог вынужден подчиняться условностям. Он герцог де Шоле. Я же играю роль остроумной и обаятельной мадам Обиньи, чей салон он с удовольствием посещает. — Немного помолчав, Эме задумчиво добавила: — В отличие от дам из высшего света, которые моему салону предпочитают балы в Тюильри.

Повинуясь невольному порыву, Йола нагнулась и поцеловала ее в щеку.

— Когда-нибудь, — произнесла она, — когда вы станете герцогиней де Шоле, все высшее общество будет мечтать о ваших приемах. Не получив вашего приглашения, они будут рвать на себе волосы и от досады грызть ногти!

— Я тоже надеюсь, что так и будет, — ответила Эме. — Пока же я просто счастлива и никого не люблю так, как герцога, который щедро дарит мне свою любовь.

На следующий день у них было столько дел, что Йоле просто некогда было подумать о предстоящем вечере.

Им нужно было примерить платья у месье Флоре, купить шляпки, перчатки и туфли.

Все, что она носила и захватила с собой, либо было не в моде, либо не гармонировало по цвету с новыми платьями.

Она купила несколько очаровательных зонтиков от солнца, и Эме пообещала ей, что на следующий день после ее блистательного появления в свете они совершат вылазку в Булонский лес.

— Вы заставляете меня нервничать, — запротестовала Йола. — Вдруг я потерплю фиаско? Вдруг на меня никто не обратит внимания?

— Еще как обратят! — уверенно заявила Эмме. — Я убедила герцога немного расширить наш круг. На ужине будут присутствовать человек пятьдесят; среди них — несколько дам, считающих себя законодательницами моды. Они точно умрут от зависти, увидев вас!

— Нет-нет, надеюсь, все останутся живы! — рассмеялась Йола.

— Вы не знаете, что значит для француженки быть более модной, чем все остальные, — ответила ей Эме. — Нарядами, которые они сначала покупают, а затем от них избавляются, можно забить всю Сену от одного моста до другого!

— Когда я покупала платья перед тем, как вернуться домой, меня поразили цены, — простодушно призналась Йола.

— С каждым годом, с каждым сезоном цены взлетают все выше и выше, — согласилась с ней мадам Обиньи. — Деньги перестали что-либо значить, а все из-за таких особ, как Ла Паива[6] и Гортензия Шнейдер.

Йоле было известно, что Гортензия Шнейдер — актриса, достигшая вершин театральной славы. Весь Париж был без ума от ее роли в оперетте «Герцогиня Герольштейнская»[7].

Заметив интерес Йолы, мадам Обиньи поспешила пояснить:

— В ее гримерную в театре «Варьете» регулярно наносят визиты принцы крови и знатные персоны из многих стран, прибывшие на Всемирную выставку. Мне говорили, что король Греции и король Бельгии Леопольд бывают там чуть ли не каждый вечер.

— Она хорошая актриса? — осведомилась Йола.

Эме пожала плечами:

— Она, безусловно, пользуется успехом у публики, но, пожалуй, куда более успешна в ее второй — впрочем, я бы даже сказала, первой — профессии куртизанки. Говорят, что принц Уэльский уже написал записку с пожеланием получить билеты на ее спектакли. Кстати, хотите услышать забавный анекдот о ней?

— Какой же?

— Позавчера мадемуазель Шнейдер решила посетить выставку на Марсовом поле. Когда ее карета прибыла туда, она попыталась пройти через Йенские ворота — боковой вход на выставку, предназначенный лишь для особ королевской крови.

— И что же?

— Когда охрана осмелилась преградить ей путь, она властно заявила: «Дорогу! Я — Великая герцогиня Герольштейнская!» — Эме рассмеялась и продолжила: — Как истинные парижане, охранники сняли шляпы, поклонились и пропустили ее. Разве это не доказывает, сколь высокое положение она занимает в обществе?

— Вы правы, — согласилась юная графиня. — Жаль, что я не видела ее на сцене.

— Мы с вами сходим на ее спектакль, — пообещала Эме. — Или вы побываете там с кем-нибудь еще.

Йола промолчала, хотя и не удержалась от мысли о том, как было бы здорово побывать в театре в обществе мужчины!

Она представила себе, что сказала бы бабушка, услышав об этом. А еще ей было понятно, на что намекает Эме: если маркиз обратит на нее внимание, он наверняка покажет ей все достопримечательности Парижа, в том числе и Гортензию Шнейдер.

Йола рассчитывала, что отправится в особняк герцога на Елисейских Полях в обществе Эме Обиньи, но та сказала, что это было бы ошибкой.

— Я буду там до того, как начнут прибывать гости, — сказала Эме. — Я не хочу, чтобы вас видели вместе со мной. Вы должны появиться после того, как прибудут все остальные гости. — Заметив недоумение на лице Йолы, Эме сочла своим долгом пояснить: — Тут самое главное — рассчитать все по минутам. Чтобы произвести фурор, нужно чтобы вы появились в доме герцога одна.

— Вы говорите так, будто собираетесь выпустить меня на театральную сцену.

— Именно это я и пытаюсь сделать, — чистосердечно призналась Эме. — Это ваш звездный час. Именно в этот миг взгляды всех присутствующих будут устремлены на вас, Йола. Мне право жаль, что ваш выход не будет сопровождаться барабанной дробью.

— В таком случае меня будет бить нервная дрожь, — улыбнулась Йола.

— Помните, единственный, кто имеет для вас значение в эти минуты, — маркиз, — произнесла Эме. — Вот увидите, он сразу заметит вас. Однако не забывайте: все женщины до единой будут стараться обратить на себя его внимание.

— Неужели он действительно так привлекателен? — удивилась Йола, и в ее голосе прозвучал скепсис.

— Увидите сами, — загадочно ответила мадам Обиньи.

Прежде чем отправиться в особняк герцога, Эме зашла в спальню гостьи.

Сегодня Йолу было не узнать. Никто не нашел бы в ней сходство с юной девушкой, еще накануне прибывшей в Париж. Она честно призналась себе, что выглядит одновременно интересной и красивой.

Услышав шаги Эме, она отвернулась от зеркала. Мадам Обиньи восхищенно захлопала в ладоши.

— Это платье просто восхитительно! — воскликнула она. — А вы, моя дорогая, станете новой звездой на столичном небосклоне и будете сводить с ума весь Париж!

— Я не уверена даже в том, что появлюсь на этом небосклоне. Я нервничаю, как на премьере, и сердце бешено колотится.

— Вот и хорошо! — ответила ей Эме. — Лишь бесчувственная и приземленная женщина оставалась бы равнодушной в подобной ситуации.

— Мне остается надеяться, что я не подведу вас после всех трудов, которые вы взяли на себя.

— Вот увидите, все будет прекрасно, — пообещала мадам Обиньи. — Кстати, я принесла вам драгоценности, чтобы вы непременно надели их вечером.

Йола удивленно подняла брови:

— А разве вы не сказали Феликсу, что я не стану надевать никаких драгоценностей?

— Я хотела, чтобы Феликс украсил вашу прическу всего лишь тремя красными розами, — ответила Эме. — И должна признаться, что он прекрасно справился с этой задачей.

И действительно, прическа Йолы являла собой шедевр парикмахерского искусства.

Темные волосы были зачесаны назад, открывая высокий, чистый лоб, и заплетены в косы, уложенные наподобие нимба над огромным шиньоном.

Парикмахер искусно закрепил в них три превосходных свежих бутона роз. Кроваво-красного цвета, они хорошо сочетались с ее шелковым платьем, которое шлейфом струилось от талии.

Кружево в тон платью гармонировало с соблазнительной белизной ее кожи в декольте и на плечах.

Платье было верхом совершенства и подчеркивало идеальную фигуру юной графини Богарне. Было в нем нечто греческое, и, глядя на шлейф, казалось, будто кринолин унесло ветром, отчего подол стал похож на волны, расходящиеся веером от резной фигуры на носу корабля.

Никогда еще Йола не задумывалась о том, сколь бела и бархатиста ее кожа, а глаза могут быть такими огромными и загадочными.

Эме открыла шкатулку, которую держала в руках, и Йола увидела, что в ней лежит колье с крупными, превосходной огранки рубинами, пылавшими как огонь.

— Вот что вам необходимо, — произнесла мадам Обиньи.

— Они великолепны! — восхитилась Йола. — Но не покажется ли всем странным, что у меня такие дорогие украшения?

— Они станут гадать, кто их вам подарил. И проведут весь вечер, ломая голову над этим вопросом, — ответила Эме.

Она, как всегда, была в черном, но сегодня вечером решила надеть серьги с изумрудами в тон ожерелью.

Йола посмотрела на нее и сказала:

— Вы так хороши, Эме, что у меня возникает неловкое ощущение, что все будут смотреть только на вас и никто даже не повернет головы в мою сторону.

— Сегодня все взгляды будут прикованы к вам, Йола, — пообещала хозяйка дома. — Смею заверить вас, что позволю герцогу поговорить с вами лишь несколько минут. После чего полностью завладею его вниманием.

— Можете не беспокоиться, — ответила Йола. — Когда вы здесь, он просто не сводит с вас глаз. Я видела.

— Вы мне льстите, Йола, — улыбнулась Эме. — Моя дорогая, я желаю вам всего того, чего желаю себе. Надеюсь, что завтра услышу от вас признание в том, что наш маскарад оказался успешным.

«Так и будет», — сказала себе Йола, направляясь в особняк герцога на Елисейских Полях, покинув, как ей было сказано, дом на улице Фобур-Сент-Оноре через несколько минут после отъезда Эме.

Парадный вход с высокими колоннами произвел на нее огромное впечатление. Она вошла в просторный особняк герцога де Шоле, где ее встретили лакеи в зеленых ливреях с золотыми галунами.

Гостиная была обставлена шикарной мебелью и дорогими вещами, на которые она едва обратила внимание, проследовав в зимний сад, где, как ей было известно, должны были перед ужином собраться гости.

— Вниз ведет лестничный пролет, — предупредила ее накануне отъезда Эме. — Постойте пару мгновений на лестничной площадке и оглянитесь, как будто ищете меня. После чего спускайтесь вниз, ступая очень медленно, давая возможность присутствующим разглядеть вас и ваше платье.

И вот теперь, когда настал этот важный миг, Йола почувствовала робость. Может, еще не поздно убежать прочь, вернуться в замок и встретиться с маркизом в начале следующего месяца, как хотела бабушка!

«И зачем только я пустилась из-за него в эту авантюру? — спросила она себя. Ведь никто не заставлял ее приезжать в Париж и выдавать себя за другую женщину. — И все-таки я должна узнать о нем правду, — подумала она. — Должна увидеть его и понять, что он за человек сейчас, а не тогда, когда он будет притворяться, что любит меня, желая получить в приданое родовое поместье Богарне и мой замок».

До нее доносился шум голосов и смех. Ненадолго задержавшись перед зеркалом в позолоченной раме, чтобы убедиться, что платье и прическа в порядке, Йола сняла перчатки и потрогала рубиновое колье, словно оно могло придать ей сил.

«Рубин приносит счастье, — сказала она себе. — Особенно тем, чьим камнем он является». Она родилась в июле, и рубин был ее камнем. Наверное, это счастливое предзнаменование, что Эме выбрала для нее рубины, не ведая, какое значение они для нее имеют.

Мажордом приготовился объявить ее имя, но Йола все еще стояла перед зеркалом, трогая бледные щеки с еле заметным румянцем. Кстати, заметила она, губная помада тоже подобрана в тон рубинам.

Оставалось лишь надеяться, что в ее глазах остался пусть крошечный огонек жизнелюбия и в них не промелькнет страх, который шевельнулся в ее груди.

Ее пальцы, касавшиеся щек, были холодны как лед. Тогда она снова натянула перчатки и, беззвучно подсказав мажордому, что уже готова, шагнула вперед. Раздвинув занавес, мажордом прошел в залу. Йола последовала за ним.

— Мадемуазель Лефлёр, ваша светлость! — объявил он, и Йола шагнула вперед.

Ей тотчас бросились в глаза комнатные растения, цветы, клетки с экзотическими птицами и стайки беседующих людей, которые, как ей показалось, тоже щебетали, как птицы в клетке.

Оглядевшись по сторонам, она поняла, что от волнения ее взор затуманился, и ей никак не удается различить среди присутствующих женщин Эме.

Затем, чувствуя, как по ступенькам волочится шлейф ее платья, она медленно спустилась вниз.

Оказавшись внизу, Йола поняла, что перед ней стоит герцог и протягивает ей руку. Она схватилась за нее, как утопающая за долгожданную соломинку.

— Добро пожаловать, мадемуазель Лефлёр! — произнес герцог Шоле. — Рад видеть вас в этих стенах!

С этими словами он провел ее вперед. Через мгновение рядом с ней возникла Эме и поцеловала ее в щеку.

— У вас получилось идеально! — шепнула она на ухо Йоле.

Та заставила себя улыбнуться.

— Я хотела бы представить вас гостям, — продолжила мадам Обиньи. — Но прежде всего вы должны познакомиться с моей хорошей знакомой, графиней де…

Йола не расслышала имени, как не расслышала имен десятка женщин, которых ей представили.

Затем Эме промолвила:

— А теперь знакомьтесь, его императорское высочество принц Наполеон!

Как будто получив знак от опытного театрального импресарио, Йола склонилась в почтительном поклоне перед его высочеством.

При этом она вспомнила все, что слышала о нем, и была сильно разочарована его внешностью.

Когда она слушала отца, читавшего ей речи принца Наполеона, то представляла принца высоким и статным красавцем. Теперь ее взгляду предстал невысокий мужчина с выразительным лицом, в котором, однако, не было никаких признаков красоты.

— Где вы нашли столь редкое сокровище? — спросил у герцога принц Наполеон. — Такой дивный свет никогда еще не блистал в Париже!

— Мадемуазель Лефлёр — подруга Эме, — ответил герцог де Шоле.

— Тогда я вынужден попенять именно вам, мадам, — напыщенно заявил принц. — Или, может, мне, наоборот, стоит от всего сердца поблагодарить вас за то, что вы знакомите меня со столь прелестной особой?

— Вы смущаете меня, — произнесла Йола, чувствуя, что от нее чего-то ждут.

— Тогда чуть позже я приложу все усилия для того, чтобы окончательно смутить вас, — пообещал принц.

Было в его глазах нечто такое, что Йола восприняла как сигнал опасности.

После принца мадам Обиньи представила ее знаменитому драматургу.

Внезапно, к своему великому ужасу, Йола услышала, как Эме произнесла:

— А сейчас хочу представить вас моему старому знакомому маркизу де Монтеро!

На мгновение Йоле показалось, будто лицо стоявшего перед ней мужчины поплыло, поэтому она не могла уловить его выражение и вообще разглядеть его внешность.

Затем она увидела пару темных глаз, смотревших ей прямо в глаза, и поняла, что маркиз совершенно не таков, каким она его себе представляла.

Пока Эме Обиньи объясняла ему, как Йола попала в Париж и что они знакомы вот уже несколько лет, юная авантюристка думала лишь о том, что такого необычного лица, как у маркиза де Монтеро, она еще не встречала.

Дело было не в его красоте и не в том, что маркиз оказался выше ростом, чем она ожидала. Дело было в его невероятной притягательности. Его глаза сверкали, а улыбка была настолько неотразима, что возникало ощущение, будто жизнь была для него величайшей шуткой и он не способен что-либо воспринимать всерьез.

Йола обратила внимание на его манеру кривить губы, что придавало его лицу насмешливое выражение. И тотчас поняла: он раскусил их замысел, ее наигранное, театральнее появление в гостиной. Его это только позабавило.

— Мадемуазель Лефлёр пробудет у меня очень недолго, — сообщила Эме. — Мы с герцогом обещали показать ей в Париже самое интересное, чтобы она поняла, сколь многого лишает себя, живя вдали от столицы.

— Надеюсь, что могу быть вам полезным в выполнении этой грандиозной задачи, — ответил маркиз.

Эме рассмеялась.

— Мы не рассчитывали на вас, Лео, — улыбаясь, возразила она, — поскольку, как нам известно, ваша записная книжка полна неотложных дел.

— Неотложные дела всегда можно отложить.

— Тогда буду надеяться, что на вас можно положиться. Хотя это никак не вяжется с вашей репутацией.

— Вы клевещете на меня! — запротестовал маркиз. — У мадемуазель Лефлёр может сложиться ложное представление обо мне. — Посмотрев на Йолу, он добавил: — Прошу вас, не слушайте вашу знакомую. Уверяю вас, я надежный человек и если я что-то обещаю, то держу слово! Я рассчитываю — если вы мне позволите — показать вам Париж.

— Я не стала бы его слушать, — вмешалась в их разговор Эме. — Завтра утром у него найдется тысяча причин, которые помешают ему выполнить обещания, которые он дал сегодня вечером.

— В таком случае, — заявила Йола, — я постараюсь не обольщаться и не ждать того, что вряд ли произойдет.

— Мне кажется, вы чрезвычайно нелюбезны со мной сегодня, — шутя, пожаловался маркиз, обращаясь к Эме. — Что я сделал такого, что оказался в вашем черном списке?

— Вы никогда в него не попадали, Лео, — ответила та. — Мне просто хочется, чтобы Йола развлеклась и повеселилась.

— Тогда вы можете на меня положиться, — предложил маркиз.

— Было бы неплохо, — загадочно ответила мадам Обиньи.

С этими словами она увлекла Йолу за собой знакомить с другими гостями.

Йола поймала себя на том, что ей безумно хочется продолжить беседу с маркизом де Монтеро. Впрочем, Эме сдержала слово: за ужином Йола оказалась за столом рядом с ним.

— Льщу себя надеждой, что вы не воспримете всерьез гнусную клевету, высказанную в мой адрес нашей общей знакомой, — шутливо начал он.

— Я всегда знала, что Эме можно доверять, — ответила ему Йола.

— В том, что касается вас, по-другому и не может быть, — заявил маркиз.

Они как будто сошлись в словесном поединке, и Йолу позабавила находчивость, с которой ее собеседник обращал каждую фразу к своей выгоде и находил слова, заставлявшие ее смеяться почти невольно.

Она еще не решила, какое впечатление он произвел на нее, однако ей было понятно, почему его реплики так всех веселят, а некоторые из сидевших напротив мужчин то и дело спрашивали: «Что вы думаете об этом, Лео? Хочу услышать ваше мнение».

Мужчины, похоже, относились к нему всерьез, охотно беседовали с ним и прислушивались к его суждениям. А вот женщины, как поняла Йола, разговаривали с ним совершенно иначе. В их глазах читался явный призыв, который, как она с усмешкой подумала, редко, если вообще когда-либо отвергался.

За столом сидело примерно равное число мужчин и женщин, а когда ужин окончился и все перешли в просторную, прекрасно обставленную гостиную, появилось, еще несколько мужчин.

Огромные двустворчатые окна выходили на террасу, откуда ступеньки вели в ухоженный сад.

Ветра не было, стояла теплая ночь.

Дамы набросили на плечи легкие шали и принялись прогуливаться по лужайкам среди деревьев с развешанными на них китайскими фонариками.

Посреди сада журчал фонтан, подсвечиваемый так, что струи воды, взмывающие в небо, казались золотыми.

Все это было удивительно романтично. Йола даже не заметила, как вскоре уже шла рядом с принцем Наполеоном.

— Расскажите мне о себе, — властно произнес он. — Вы должны понимать, что завтра весь Париж будет говорить о вашей красоте и всем захочется познакомиться с вами. Боюсь, это моя последняя возможность пообщаться с вами.

Принц говорил самодовольно и заносчиво, как человек, для которого все женщины — легкая добыча.

— Моя жизнь не слишком интересна, сир, — ответила Йола. — Я бы очень хотела узнать о вашей жизни. Мой отец, бывало, читал мне ваши речи, и, когда вы говорили о демократии, я слышала в ваших словах боевой клич, обращенный к стране, которая в последнее время отошла от принципов свободы.

Наполеон выказал удивление:

— Не ожидал, что мои публичные выступления будут читать столь очаровательные особы, как вы.

— Мне кажется, вы недооцениваете собственную значимость, сир.

Наполеон посмотрел на нее другими глазами.

— Значит, вы женщина столь же превосходного ума, сколь прекрасной наружности. Потрясающее сочетание!

— Надеюсь, что вы не ошиблись в своей оценке моей скромной персоны, — улыбнулась юная графиня.

Наполеон склонился к ней, и она решила, что он хочет добавить что-то очень личное, однако в этот момент рядом с ним неожиданно возникла Эме Обиньи.

— Извините меня, сир, — сказала она. — Только что прибыл посланник Ватикана. Он заявил, что ему необходимо поговорить с вами. Я пообещала передать вам его просьбу.

Пока принц неохотно слушал, что ему говорит Эме Обиньи, за спиной Йолы мужской голос произнес:

— Вы начинаете завоевывать Париж с королевских покоев!

В голосе маркиза слышался нескрываемый сарказм. Когда же Йола обернулась, чтобы посмотреть на него, он, к ее удивлению, взял ее под руку и повел прочь от принца к кустам белой сирени.

Не успела она вымолвить хоть слово, как маркиз пояснил:

— По мнению Эме, принц не самая лучшая кандидатура, с которой вам следует начинать знакомства в Париже.

— Почему же? — спросила Йола нарочито невинным тоном, на самом деле прекрасно понимая, почему мадам Обиньи пытается отдалить ее от принца.

— В ее глазах я куда более надежный гид, — продолжал маркиз. — Поэтому прежде всего я хотел бы спросить у вас, мадемуазель Лефлёр, позволите ли вы завтра утром прокатить вас по городу в карете?

— Разве Эме сказала вам, что мы завтра свободны? — осведомилась Йола.

— Несмотря на всю мою любовь к Эме, мое приглашение на нее не распространяется. Мой экипаж слишком мал, в нем найдется место лишь для двоих.

Йола растерялась. Она не хотела казаться слишком заинтересованной в его обществе и вместе с тем понимала, что таким образом у нее появится возможность пообщаться с маркизом и лучше узнать его.

— Молчание — знак согласия! — воскликнул маркиз. — Я заеду за вами в десять утра.

— По-моему, мы уже договорились с Эме съездить в Булонский лес.

— Я заеду за вами. Я готов принести себя в жертву выставке мод, если вы именно этого желаете.

— Если у меня есть выбор, — ответила Йола, — я предпочла бы увидеть Париж.

— Вы действительно не бывали здесь раньше?

— Нет. Вы же слышали, что сказала Эме.

— Тогда как же вам удается так прекрасно выглядеть? — спросил маркиз. Йола ничего не ответила, и он добавил: — Вы понимаете, что все женщины, которые присутствуют здесь, уже завтра утром будут ломиться в двери месье Ворта и обрушат на него все мыслимые оскорбления?

— Но почему? — удивилась Йола.

— Вы прекрасно знаете почему, — ответил де Монтеро. — Ваше платье сногсшибательно, но у меня такое чувство, что вы в любом наряде будет выглядеть так, как никакая другая женщина. — Йола в очередной раз промолчала, и тогда маркиз спросил: — Кто вы? Зачем вы явились сюда, словно комета из космоса, чтобы поразить нас всех?

— Вы действительно хотите получить ответ? — спросила Йола.

— Я не просто хочу услышать его. Я намерен его услышать! — ответил маркиз де Монтеро. — А когда я что-то решил, то, уверяю вас, всегда добиваюсь задуманного!

Глава четвертая

— Какое прекрасное место! — воскликнула Йола, когда они с широких парижских бульваров въехали на площадь Согласия.

— Да, просто удивительно, как средневековый город с трущобами и узкими улочками буквально на глазах преобразился, — согласился маркиз. — Барон Осман превосходно исполнил пожелания императора по переустройству Парижа.

В его голосе слышалось искреннее уважение.

— Похоже, вы восхищаетесь императором, — заметила Йола.

— Разумеется, я восхищаюсь его выдающимися достижениями, — ответил ее спутник.

— Ну а как вы относитесь к нему как к человеку?

— Предоставляю вам самостоятельно вынести суждение о его величестве, поскольку вы наверняка встретитесь с ним за время вашего пребывания в Париже, — улыбнулся маркиз.

— Почему вы так думаете? — удивилась Йола.

Маркиз снова улыбнулся, на этот раз чуть презрительно.

— То, как вы выглядели вчера вечером, зависть женщин и восхищение мужчин — все это, несомненно, не ускользнуло от внимания императора, и он непременно вспомнит об этом сегодня за завтраком.

— Вы мне льстите, — сказала Йола.

— Я, пожалуй, приму вас за лицемерку, — парировал маркиз, — если вы не согласитесь с тем, что я говорю правду.

Они покатили дальше по улицам столицы. Йолу все восхищало: и новые дома, и журчащие фонтаны, и захватывающая дух красота Елисейских Полей. Однако все это время она думала о маркизе.

Накануне вечером он показался ей искателем наслаждений, как она и предполагала.

Хотя вчера в саду он хотел спокойно поговорить с ней наедине, их то и дело прерывали: женщины приглашали его к себе на званые вечера, на свидания tête-à-tête[8] и изо всех сил пытались привлечь к себе его внимание.

«Так вот что ему больше всего нравится», — язвительно подумала Йола и легла спать, укрепившись во мнении, что маркиз де Монтеро оказался именно таким, каким она его себе его представляла. Однако сегодня утром его как будто подменили. Перед ней был совершенно другой человек.

Правя экипажем с ловкостью, которую она могла оценить, он показывал ей Париж. При этом в его голосе звучала серьезность, которой вчера не было и в помине.

— В Париже много всего, что я хотел бы показать вам, — сказал он. — Не только прекрасное здание новой Оперы или дворец Тюильри, но и Париж простых людей, скажем танцевальные залы, где собираются продавщицы магазинов, где вы увидите искреннее веселье, которого не найдете на светских балах.

— С удовольствием взглянула бы на такой Париж, — ответила Йола.

— Вам действительно этого хочется? — спросил маркиз. — Я предложил это лишь для того, чтобы увидеть, как вы отреагируете на мои слова. Уверен, то, что вы увидите, покажется вам чрезвычайно скучным.

— Почему вы так думаете? — вспыхнула юная графиня.

— Потому что вы к этому не привыкли, — ответил он.

— Вы воображаете обо мне много такого, чего нет в действительности, — возразила Йола.

— Тогда скажите мне правду. — Она оставила его слова без ответа, и он продолжил: — В вас есть загадка, тайна. Это поза или вы действительно что-то скрываете?

— Мне трудно ответить на ваш вопрос, — возмутилась Йола.

Маркиз рассмеялся.

— Я не хотел показаться бестактным. Просто вы мне очень интересны.

Йола едва не сказала ему: «Так же, как и многие другие женщины». Вместо этого она спокойно ответила:

— Я понимаю, что для меня высокая честь провести в вашем обществе столько времени и вызвать у вас интерес.

— Теперь я слышу в ваших словах сарказм.

— Но вы, кажется, хотели услышать правду. Даже в нашей провинциальной глуши мы читаем газеты, и у меня такое впечатление, что вы присутствуете чуть ли не на каждом светском рауте.

— Могу я полюбопытствовать, чем вас заинтересовала моя персона? — осведомился маркиз де Монтеро.

Йола поняла, что проявила неосторожность и поспешила ответить:

— Мне всегда были интересны друзья Эме. Она часто упоминала ваше имя, рассказывая мне о своем парижском окружении.

— Эме — необычайно умная женщина, — сказал маркиз. — Ни одна из дам полусвета не умеет держать себя с таким блеском и достоинством, как она. — Немного помолчав, он пристально посмотрел ей в глаза и произнес: — Вы тоже хотели бы иметь собственный салон и такого же влиятельного и богатого покровителя, как герцог де Шоле?

Йола сочла его вопрос оскорбительным. Но затем подумала о подкрашенных губах, о том, что она едет в карете с незнакомым мужчиной, о своей дружбе с Эме Обиньи. Только так можно было истолковать ее поведение. Более того, именно такое впечатление она и хотела произвести!

И все же его слова больно задели ее. Как же неприятно, когда о тебе думают так.

— Я… не знаю, что делать в будущем, — попыталась оправдаться она.

— То есть вы горите желанием взять Париж приступом?

— Я могла бы… выйти замуж.

— Предполагаю, что такая возможность существует, — согласился маркиз. — И у меня такое ощущение, что вы приехали в Париж как раз затем, чтобы решить, что вам сказать — «да» или «нет».

«Он поразительно проницателен», — подумала Йола.

— Не хочу говорить о себе. Лучше расскажите о том, каким был Париж до того, как его наполовину разрушили.

— Неужели вам действительно интересно узнать, — недоумевал маркиз, — что в 1851 году в городе было всего двенадцать километров подземной канализации и чудовищные санитарные условия унесли жизни многих людей?

В который раз он подтрунивал над ней, но Йола лишь рассмеялась.

— Как ни странно, мне действительно интересно, — ответила она. — Я читала книги, в которых описывается, каким был Париж в XVIII веке, как плохо жили бедняки.

— Многим из них и сегодня живется не лучше, — произнес маркиз. — А теперь позволю себе заметить, что элегантное платье, которое я видел на вас вчера, стоит не меньше полутора тысяч франков, тогда как простая швея зарабатывает всего три франка в неделю.

— Вы пытаетесь поставить меня в неловкое положение, — укоризненно заметила Йола. — Если такие женщины, как я, перестанут заказывать платья, сотни белошвеек останутся без работы.

Они продолжали обмениваться колкостями всю дорогу до улицы Фобур-Сент-Оноре. Как ни странно, Йола поймала себя на том, что эта словесная дуэль ей нравится.

Когда они подъехали к парадной двери, маркиз предложил:

— Вы не поужинаете со мной сегодня вечером?

Йола задумалась. Ей хотелось принять сто предложение. В равной степени ей не хотелось, чтобы он подумал, будто она вцепилась в него, как другие женщины. Затем она решила, что ей нет никакого дела до того, что маркиз подумает о ее поведении. Она уже почти убедила себя, что ни за что не выйдет за него замуж, поэтому чем скорее она утвердится в своем решении, тем раньше вернется в замок и сообщит о нем бабушке.

— Благодарю вас, — сказала Йола. — По где состоится ужин? Я должна быть шикарно одета или вы поведете меня танцевать в трущобы?

— Это я сделаю как-нибудь в другой раз, — уклончиво ответил маркиз. — Сегодня же я хотел с вами поговорить.

— О чем?

— А почему вы спрашиваете? — спросил он, слегка скривив губы. — Поскольку я действительно хочу поговорить с вами, то не приглашаю вас в «Английское кафе» или в другое многолюдное место. Вместо этого мы поужинаем в «Гран-Вефур». Если вы еще не знаете, что это такое, спросите Эме.

Когда Йола спросила у Эме, что это такое, та захлопала в ладоши.

— Значит, он пригласил вас на интимный ужин! — воскликнула она. — Это именно то, что нам нужно. Теперь вы можете сами разобраться, что он за человек. Согласитесь, это невозможно сделать в переполненном зале, где вас разглядывает публика, или когда он занят своими лошадьми.

Затем Эме поведала Йоле, что ресторан «Гран-Вефур» расположен в аркаде Пале-Рояль. Герцог Орлеанский, отчасти виновный в том, что произошла революция, превратил эту часть Парижа в район магазинов, ресторанов и многочисленных игорных заведений и в результате очень скоро стал богатейшим человеком во Франции.

— «Гран-Вефур» интересен тем, что остался точно таким же, как во времена революции, — сказала Эме. — Там отменная кухня. Именно туда приезжают те, кому хочется побыть наедине друг с другом.

— Что же мне надеть? — спросила ее Йола.

Стоит ли говорить, что столь важный вопрос занимал женские умы с глубокой древности. Когда Йола наконец вошла в салон, где ждал ее маркиз, на ней было платье от Пьера Флоре, которое шло ей даже больше, чем то, в котором она была накануне.

Оно было проще; салатовый цвет был ей к лицу и придавал зеленый оттенок глазам. Ее кожа казалась бархатистой.

Сзади платье пенилось каскадом крошечных рюшей, а спереди Йола казалась нимфой, только что вышедшей из вод Сены.

При мысли о вечере, который она проведет в обществе маркиза де Монтеро, ее охватило странное возбуждение, а в глазах вспыхнул тревожный блеск.

Она еще ни разу не ужинала наедине с мужчиной. Ей казалось это настолько безрассудным, что она испугалась собственной дерзости.

Маркиз поднялся ей навстречу — как всегда элегантный и, пожалуй, не такой насмешливый, как обычно. Он окинул ее взглядом с головы до ног. Затем подошел к ней и, взяв ее руку, поднес к губам.

— Миллионы мужчин, должно быть, говорили вам, как вы прекрасны, — сказал он. — И, будучи миллион первым, я могу лишь сказать, что это прилагательное ничего не выражает.

— О, подозреваю, у вас большой опыт по части комплиментов, — насмешливо ответила Йола. — Однако должна признать, что в них есть своя прелесть.

— Почему же? — поинтересовался маркиз.

— Потому что я боялась, что в Париже буду чувствовать себя совсем невзрачной. То, что я слышала об этом городе, ошеломляло, и мне казалось, что я должна забиться в угол, как маленькая деревенская мышка, и оставаться незаметной.

— А вместо этого? — уточнил маркиз.

— Вместо этого я обедаю с самым известным мужчиной высшего света, — ответила Йола.

Она намеренно дразнила его. Ей действительно хотелось говорить ему колкости, чтобы задеть его самолюбие, но маркиз лишь откинул голову назад и расхохотался.

— Чудесно! — воскликнул он. — Уверен, что вы придумали ваши реплики, сидя в ванне!

Йола вспыхнула от досады: именно так оно и было.

— Теперь, когда вы произнесли свою речь, — продолжал маркиз, — позвольте мне сказать вам, что вы действительно очень хороши и с моей стороны преступление пригласить вас туда, где так мало зрителей и ваша красота сияет лишь для меня одного.

— Вы предупредили меня, — ответила Йола. — Более того, если бы я настояла, чтобы вы отвезли меня в «Английское кафе», вы бы так и сделали.

— У вас еще есть время изменить свое решение, — заверил ее маркиз.

У Йолы было такое чувство, что, говоря эти слова, он не сомневался в том, что она этого не сделает. Подобная самоуверенность слегка раздражала.

Какой он, однако, заносчивый. Привык к тому, что большинство женщин предпочло бы остаться с ним наедине, нежели наслаждаться аплодисментами толпы.

— Эме сказала, что в ресторане «Гран-Вефур» превосходная кухня, а я проголодалась, — парировала Йола.

С этими словами она повернулась к двери. За ее спиной раздался ироничный смешок. Похоже, маркиза не так-то легко провести.

На улице их ждал закрытый экипаж. На запятках стояли два лакея в ливреях дома де Монтеро. Лошади тоже были превосходные.

Внезапно Йоле подумалось, что маркиз ведет крайне расточительный образ жизни. Интересно, кто все это оплачивает?

Бабушка как-то раз сказала, что после революции его семья обеднела. А от отца она слышала, что родители маркиза довольно скромно жили в небольшом домике на окраине Парижа.

Йола не сомневалась: маркиз провел детские годы в замке Богарне, потому что, когда умер его отец, мать осталась без средств к существованию и бабушка пожалела несчастную женщину и приютила ее у себя.

В замке имелись лошади, на которых можно было кататься верхом, и учителя, обучавшие мальчика основам наук. Его матери все это было не по карману.

«Откуда же взялось его нынешнее состояние? — в очередной раз задумалась Йола. И с презрением решила: — Должно быть, он живет за счет женщин, которые влюблены в него».

Эта мысль показалась ей отвратительной. Неужели она станет ужинать с ним, зная, что этот ужин оплачен другой женщиной? Нет, она ни за что до этого не унизится!

Как будто заметив эту внутреннюю борьбу, маркиз откинулся на спинку сиденья и пристально посмотрел на нее.

— Вы чем-то расстроены?

— Почему вы так решили? — холодно возразила Йола.

— У вас очень выразительные глаза, — ответил маркиз. — Мне всегда говорили, что глаза — зеркало души, а ваши глаза отражают ваши мысли, чувства и порывы вашего сердца.

— Если вы пытаетесь запугать меня тем, что якобы читаете мои мысли, — ответила Йола, — позвольте сообщить вам, месье, что я все равно буду хранить свои секреты.

— Я не разрешаю вам называть меня месье, — парировал маркиз. — Для вас я Лео, а вы для меня Йола. Сказать почему?

— Да, — ответила она, стараясь не выдать своего любопытства.

— Потому что мы с вами пускаемся в путешествие, полное открытий, — ответил маркиз. — Вскоре мы узнаем друг о друге много нового — вы и я, — и первый шаг к этому — устранить с нашего пути все лишнее и ненужное.

Его слова озадачили Йолу. Ей было странно слышать, что он хочет как можно больше узнать о ней, как и она о нем. Затем она сказала себе, что это не более чем флирт и любой мужчина на месте маркиза сказал бы нечто подобное женщине, которая согласилась поужинать с ним наедине.

Как жаль, однако, что у нее нет опыта общения с другими мужчинами. Тогда ей было бы с чем сравнивать.

А так, не имея знакомых мужчин и возможности провести с ними ужин в ресторане, как она могла разобраться, говорил ли маркиз правду или просто пускал в ход свое самое испытанное оружие — мужское обаяние, чтобы вскружить ей голову, как и ее предшественницам.

Ресторан «Гран-Вефур», безусловно, располагал к интимному общению. Залы были небольшими, а стены и потолок расписаны цветами и фруктами, причем орнамент не менялся с первого дня существования этого заведения.

В каждом зале имелось несколько обитых красным плюшем диванов, поставленных на расстоянии один от другого, чтобы посетители не могли подслушать чужих разговоров.

Йола обвела заведение восторженным взглядом.

Это было историческое место. Интересно, задумалась Йола, сколько великих людей эпохи революции видели свои отражения в этих зеркалах, как сейчас она видит свое собственное? Или наслаждались великолепным ужином, прежде чем отправиться на эшафот или отправить туда своих врагов?

Маркиз, несомненно, был желанным гостем здесь, и после многочисленных поклонов и расшаркиваний их провели к угловому столику. Йоле вручили огромное написанное от руки меню. Она закрыла его и обратилась к маркизу:

— Что вы мне порекомендуете? Мне бы хотелось отведать одно из их фирменных блюд.

Как и следовало ожидать, за ее вопросом последовала долгая речь о достоинствах того или иного блюда, а также вин. Йола дождалась, пока маркиз закончит говорить. Наконец он умолк и посмотрел на нее:

— Ну и?

— Что ну и?

— Какой вывод вы обо мне сделали? Я прочел в ваших глазах смешанные чувства, причем не самые благосклонные.

— Почему вы так думаете?

— Я не только это вижу, но и чувствую, — ответил маркиз. — Когда мы прошлым вечером обменялись парой слов, у меня было такое чувство, будто мы сражаемся на дуэли.

Йола отвела взгляд, посмотрев через весь зал, чтобы он не заметил испуга в ее глазах.

— Что касается меня, — продолжал маркиз, — то вам нет необходимости мне что-то говорить. Мне кажется, я знаю, о чем вы думаете и что чувствуете, и эти мысли и чувства интригуют меня, чего со мной никогда не было раньше.

— Это неправда, — промолвила Йола, не найдя лучшего ответа.

— Не стоит понапрасну тратить время на споры. Вы не хуже меня знаете, что это так, — ответил маркиз. — Поэтому повторю свой вопрос, который задал вам накануне вечером. Кто вы и откуда приехали?

— Если вы столь наблюдательны, мне нет необходимости отвечать вам, ибо вы все понимаете без слов, — возразила Йола.

— Это все равно что пытаться удержать в руке шарик ртути, — ответил маркиз. — Но так и быть, я скажу вам следующее. До того как я встретил вас, я был готов держать пари на крупную сумму, что в течение нескольких часов раскушу любую женщину. Подчеркиваю, любую. — Маркиз на минуту умолк, а потом тихо продолжил: — С вами все обстоит иначе. В вас есть нечто такое, чего я не понимаю, что ускользает от меня. И тем не менее это нечто, безусловно, существует.

— Значит, обещанное вами путешествие, полное открытий, продлится чуть дольше, чем вы предполагали?

— Оно продлится столько, сколько вы позволите. Я никуда не спешу.

— В отличие от меня, — возразила Йола. — Я не намерена долго задерживаться в Париже.

— В таком случае ваша проблема — выйти замуж или не выйти — скоро решится.

— Еще до того, как прибыть сюда, я почти не сомневалась в том, что ответ мне известен.

Маркиз смерил ее пристальным взглядом и сказал:

— Теперь же былой уверенности в вас нет, верно? Почему же?

Ей было страшно от его догадливости, поэтому Йола лишь пожала плечами и ответила:

— Наверное, я завидую Эме.

Маркиз немного молчал, а затем заговорил снова:

— Неужели вы и впрямь намерены пополнить собой ряды искушенных в галантных науках парижских кокоток, которые, несомненно, представляют собой одну из достопримечательностей столицы?

Йола поспешила напомнить себе, что его вопрос не должен ее оскорбить, как и то, что он воспринимал положение Эме несколько иначе, чем она.

Она лихорадочно подыскивала нужные слова, чтобы ответить ему, но не успела, потому что маркиз усмехнулся и негромко произнес:

— Возможно, я ошибаюсь, но что-то подсказывает мне, что вы отнюдь не горите желанием пополнить ряды дам полусвета, которых я только что упомянул. Если это так, то почему вы одеты как они? И зачем накрасили алой помадой губы?

Йола лишилась дара речи. Таких слов она никак не ожидала. Ей было страшно, что маркиз с его пугающей проницательностью проникнет в ее душу. Впрочем, в следующий миг она сказала себе, что ее опасения смешны. Даже если он и подозревал, что она не настолько искушена, как пытается казаться, откуда ему знать, что он разговаривает с той, кому в будущем, возможно, суждено стать его женой?

— Я говорила вам, что боялась предстать в блестящей столице этакой деревенской мышкой, — сказала Йола.

— Вы не похожи на деревенскую мышку. Но, как и мышка, вы, Йола, все время пытаетесь убежать от меня, ускользнуть, не дать мне вас поймать. Однако должен сказать вам, что все ваши попытки к бегству совершенно бесполезны.

К счастью для Йолы, ей не пришлось отвечать на его слова, потому что в следующую секунду им принесли первое блюдо. Оно источало восхитительный аромат. Увы, аппетит у Йолы внезапно пропал, его сменило странное ощущение, будто у нее комок в горле, из-за которого ей трудно глотать.

Она выпила немного шампанского в надежде, что оно поднимет ей настроение, а заодно сделает их разговор столь же искрометным, как само вино.

Пока они ели, маркиз все время ее смешил. Иногда он крайне резко отзывался о людях. При этом ему нельзя было отказать в остроумии, а его колкие замечания наверняка пришлись бы по душе ее отцу.

— Теперь мне понятно, почему отец симпатизировал ему, — подумала Йола. — С другой стороны, откуда отцу было знать, что маркиз превратился в прожигателя жизни?

Ее отца бурная парижская жизнь никогда не интересовала. Ему нравилось размеренное существование в замке. Правда, время от времени отец отправлялся в путешествия, чтобы провести месяц-другой в обществе мадам Реназе.

Сейчас, видя перед собой маркиза, этого модного парижского щеголя, чье остроумие снискало множество поклонников и поклонниц вроде тех, что аплодировали ему прошлым вечером, Йола решила, что никак не может представить его в тишине любимого замка.

«Нет, — подумала она, — здесь он в своей стихии, здесь он блещет, как актер на сцене. Вряд ли он согласится с тем, чтобы его блеск померк на фоне замка, чьи стены за долгие годы видели множество самых разных личностей».

Тем не менее она была вынуждена признать, что перед его шармом невозможно устоять.

Наконец ужин закончился, и им принесли кофе. Маркиз откинулся на спинку дивана с рюмкой коньяка в руке.

— А теперь давайте продолжим наш разговор, — произнес он, — с того места, где мы остановились. Излишняя серьезность во время еды вредна для пищеварения.

— Я приехала в Париж не затем, чтобы быть серьезной, — бросила ему в ответ Йола.

— Поскольку вы принимаете решение, которое отразится на всей вашей будущей жизни, нет ничего более серьезного или важного, — возразил ей маркиз. — Расскажите мне об этом человеке. Он любит вас? — Впрочем, он не стал дожидаться ее ответа, а продолжил свою речь: — Ну разумеется! Он безумно, отчаянно, безоглядно влюблен в вас. Вы для него все на свете, вы воплощаете собой все, что он искал и к чему стремился в этой жизни. Вы та самая женщина, на которой он всегда мечтал жениться!

Было в его голосе нечто такое, что заставило Йолу подумать, что маркиз переходит границы дозволенного.

Впрочем, прежде чем она успела возразить ему, он удивил ее новым вопросом:

— Вы его любите?

Йола покачала головой.

— Это и есть ваш ответ.

— Почему же?

— Потому что брак без любви может быть настоящим адом на земле!

— Большинство молодых людей во Франции вступают в брак без любви, повинуясь воле родителей, — возразила Йола.

— Большинство женщин не столь чувствительны, как вы, — возразил он. — Неужели вы и вправду готовы жить под одной крышей с мужчиной, к которому не питаете никаких чувств, который для вас значит не больше всех остальных?

— Я тоже так думала, — призналась Йола, словно кто-то вырвал у нее это признание. — Но в то же время разве у меня есть выбор?

— Только не тот, который вы обдумываете, — резко ответил маркиз. — Вы должны дождаться большой любви.

— А если это никогда не произойдет? Только в книгах все непременно имеет счастливый конец.

Маркиз взял ее за руку.

— Хотите, я вам погадаю? — сказал он. — Позвольте вам сказать, что вы похожи на Спящую красавицу. Принц еще не разбудил вас, так что откуда вам знать, что такое любовь? Но в один прекрасный день вы это узнаете, и вам станет ясно, что ничто другое в этом мире не имеет никакого значения.

Серьезность, с какой были сказаны эти слова, напугала Йолу. Она пристально посмотрела на маркиза. Он твердо отразил ее взгляд, и она поспешила отвести глаза, опасаясь, что он прочтет в них все ее мысли и чувства.

Наконец, сделав над собой усилие, она произнесла:

— Откуда вам знать, любила ли я когда-нибудь и люблю ли кого-то сейчас?

— Не надейтесь меня обмануть, — ответил маркиз.

— Я и не собиралась. Я хочу лишь сказать, что вы многое домысливаете. Я же не готова согласиться с вами.

— Посмотрите на меня, Йола.

Она хотела возразить, но каким-то странным образом, плохо отдавая себе отчет в собственных действиях, посмотрела ему в глаза. Его лицо оказалось рядом с ее лицом.

— Я готов спорить на что угодно, — быстро произнес маркиз, — на все, что для меня свято, что вы еще не только никого не любили, но ни один мужчина не прикасался к вам.

Его слова ошеломили ее. Йола почувствовала, как дрожат ее пальцы, которые он держал в своей руке. Ее бледные щеки залились краской, и она ничего не могла с этим поделать.

— Я так и знал, — произнес маркиз, торжествуя.

Йола отдернула руку.

— Думаю, нам пора.

— Разумеется, пора, — согласился маркиз.

Он попросил официанта принести счет, после чего накинул ей на плечи зеленую бархатную шаль в тон ее платью.

— И куда вы желаете отправиться? — спросил он.

Йола было открыла рот, чтобы сказать, что не знает, как из внутренних помещений вышел какой-то мужчина и решительно направился к их столику. Когда он подошел ближе, Йола подняла глаза и поняла, что это принц Наполеон.

— Мадемуазель Лефлёр, — произнес он. — Как я счастлив снова видеть вас! — Он поцеловал ей руку, после чего обратился к маркизу: — Я должен был догадаться, Лео, что вы опередите меня на один шаг. Более того, вчера вечером я спросил у очаровательной Эме, не согласится ли мадемуазель отужинать со мной. Увы, мне было сказано, что мадемуазель уже получила приглашение.

Принц театрально развел руками.

— Лео, вечно этот Лео! — воскликнул он, снова поворачиваясь к Йоле. — Когда-нибудь я или другой отчаявшийся джентльмен бросим сто в Сену.

— Как вы можете быть столь жестоки? — спросила Йола.

— К нему? Конечно! — воскликнул принц. — К вам? Никогда.

— Мы как раз собрались уходить, — сообщил маркиз.

— В таком случае я скажу вам, что я сделаю, — отозвался принц. — Я отвезу вас обоих на бал, который устраивает одна моя знакомая. Это наверняка позабавит мадемуазель Лефлёр, и, конечно, хозяйка будет ужасно рада вас видеть, Лео.

— О ком вы говорите? — уточнил маркиз.

— О прекрасной Ла Паиве. О ком же еще? — ответил принц.

Услышав его слова, Йола напряглась. От своих школьных подружек Йола знала имена знаменитых куртизанок Парижа. Знала она и то, что Ла Паива была среди них самой блистательной. О ее драгоценностях взахлеб писали газеты, а ее дом на Елисейских Полях, который подарил ей любовник, был столь прекрасен, что журналисты наперебой восторгались им.

Йола читала, что ванна у Ла Паивы сделана из цельного оникса, а позолоченные краны украшены драгоценными камнями. Читала она и о том, в каких роскошных нарядах Ла Паива появляется в свете — в ложе на оперной премьере в Итальянском театре или на скачках.

То, о чем не успели сообщить журналисты, Ла Паива дописывала сама, вернее, поручала газетам писать о себе изо дня в день. В этом году, когда в Париже проводилась Всемирная выставка, многие авторы спрашивали, кто может сравниться с великолепной и обворожительной Ла Паивой.

Впрочем, Йола отдавала себе отчет в том, что Ла Паива воплощает тот тип дам полусвета, о которых с таким презрением отзывались мадам Реназе и Эме. По словам мадам, и она, и ее племянница, по сути дела, были верными женами, только не первыми, а вторыми, и не осквернили бы своих уст тем вульгарным словом, которым называли Ла Паиву и ей подобных.

Йола уже собралась заявить принцу, что не поедет на вечеринку, которую устраивает эта женщина, но ее опередил маркиз:

— Ваше императорское высочество очень любезны, — с достоинством ответил он, — и я благодарю вас за то, что вы вспомнили о нас, но, к сожалению, мадемуазель и я уже пообещали быть в другом месте.

— Вот как? — удивился принц. — И где же?

— Мы хотели проведать кое-кого из наших знакомых, сир. Они ждут, что мы заедем к ним после ужина. Мы пообещали, что приедем к ним, и мы не можем обмануть их ожидания.

Принц пожал плечами, словно признавая поражение, а потом сказал:

— Если они не задержат вас долго, приезжайте потом хотя бы на полчаса. — Принц не стал ждать, что скажет на это маркиз, лишь взял руку Йолы в свои руки и произнес: — Я хочу, чтобы вы приехали. Хочу снова увидеть вас. Поверьте, мне есть что сказать вам.

Он говорил так, что даже юная и невинная барышня наверняка заподозрила бы интерес с его стороны.

Когда же Йола с легкой растерянностью посмотрела на него, принц добавил проникновенным тоном:

— Прошлым вечером я потерял сердце. Не поверю, что вы можете быть так жестоки, чтобы лишить меня возможности сказать вам об этом.

— Ваше императорское высочество очень любезны, но, как только что сказал маркиз, мы уже пообещали нашим друзьям навестить их.

— Ну, так пусть он едет туда один, а вы поезжайте со мной, — предложил принц. — Уверяю вас, маркиз очень быстро найдет себе компанию.

— Нисколько в этом не сомневаюсь, — ответила Йола, — однако уверена, что вашему императорскому высочеству вряд ли понравится, если меня сочтут невежливой.

— Сказать по правде, мне нет никакого дела до того, что они подумают, — напыщенно ответил принц. — Я бы предпочел, чтобы вы проявили большую учтивость ко мне.

Глаза у принца блестели, и Йола поняла, что принц просто так не отступится и будет стоять до победного конца. Тем не менее она покачала головой.

— Мне, право, жаль, сир, — сказала она.

— Будь это так, я счел бы это своего рода утешением, — ответил принц. — Тем не менее надеюсь завтра увидеть вас снова. Может, вы согласитесь поужинать со мной?

Йола негромко ахнула, но тут в очередной раз вмешался маркиз:

— К сожалению, сир, герцог, Эме, мадемуазель и я уже договорились вместе посетить театр.

Принц холодно посмотрел на маркиза. Он подозревал, что тот говорит неправду.

— Черт возьми, Лео! Вы уже не в первый раз переходите мне дорогу, и, честно говоря, мне это совсем не нравится!

— Весьма сожалею, сир, что вы видите в этом нечто личное, — возразил маркиз. — Просто мадемуазель приехала в Париж ненадолго, и ее пребывание здесь расписано буквально по часам.

— В таком случае все назначенные визиты следует отменить! — воскликнул принц, чуть не плюясь. — И имейте в виду, я приложу к этому все усилия.

Он вновь взял руку Йолы в свои.

— Вы совершенно очаровательны и неотразимы, — произнес он. — Уверяю вас, что я так просто не отступлюсь.

С этими словами принц поцеловал ей руку. Его губы задержались на ее шелковистой коже. Затем, злобно посмотрев на маркиза, он вернулся в дальний зал, откуда вышел к ним, и они вновь остались одни.

— Чем раньше мы отсюда выйдем, тем лучше, — сказал маркиз, решительно беря ее под локоть.

Снаружи их ждала карета. Садясь в нее, Йола сказала себе, что, не будь с ней маркиза, ей наверняка стало бы страшно.

Принц хотел повелевать и властвовать. Он был представителем правящего семейства и возмутился тем, что маркиз посмел вмешаться в это дело, а она не уступила его просьбе.

— Скажите, он… не станет мстить вам? — нервно спросила Йола, как только дверь кареты закрылась и лошади взяли с места.

— Вы беспокоитесь обо мне?

— Разумеется, — ответила Йола. — И спасибо вам за то, что вы защитили меня. Ведь именно это вы и сделали. Я все правильно поняла.

— Вы уверены, что вам не хотелось принять приглашение принца? В конце концов, он очень влиятельная персона.

— У меня нет ни малейшего желания оставаться наедине с принцем.

Йола пыталась говорить спокойно, однако при слове «наедине» голос ее дрогнул, что не скрылось от маркиза.

— Такой образ жизни не для вас, — непререкаемым тоном произнес он.

Йола промолчала, и он спросил:

— Сколько вам лет?

Вопрос был задан резко, и поскольку Йола никак его не ожидала, тотчас начала заикаться, не в силах сразу назвать тот возраст, о котором они договорились с Эме.

— Мне… почти двадцать три!

— Я вам не верю. — Она вновь не удостоила его ответом, и тогда маркиз продолжил: — Я поверю вам, если вы скажете мне, что лишь недавно вышли из стен, допустим, монастырской школы и потому не имели возможности вкусить прелестей светской жизни. Да и вообще любой. Даже не пытайтесь спорить. Я отлично вижу, что вы гораздо моложе.

— Мне всегда говорили, что обсуждать возраст дамы невежливо, — пролепетала Йола.

— Дело даже не в возрасте, — стоял на своем маркиз. — А в том, что вы чувствуете и кто вы на самом деле. В глубине души я уверен, что вы почти ребенок, неспособный иметь дело с таким человеком, как принц!

— Я не собираюсь иметь с ним дело. Он не может заставить меня… быть с ним.

— Он пустит в ход все виды оружия, какие только есть в его распоряжении, — возразил маркиз. — Ему еще никто не посмел отказать — ни одна женщина! Он станет охотиться за вами, как настоящий охотник, до тех пор пока не поймает.

Услышав такие слова, Йола невольно вскрикнула.

— Вы… вы пытаетесь меня напугать, — пролепетала она. — Никто не может заставить меня принять… его ухаживания. По-моему, он… просто ужасен!

— То есть вы бы предпочли быть со мной?

— Пожалуй, — выпалила Йола и только потом поняла, что сказала.

— Именно это я и хотел услышать. Не бойтесь. Я постараюсь, чтобы принц вас больше не напугал.

— Но что он может сделать вам? — с опаской спросила Йола.

— Иногда он бывает крайне неприятен, — произнес маркиз серьезным тоном, — но не думаю, что он станет мне мстить. Ведь когда его станут расспрашивать, из-за чего разгорелась ссора, и выяснится, что из-за женщины, это нанесет удар по его репутации неотразимого любовника.

— Надеюсь, вы правы, — выдавила из себя Йола.

— В таком случае давайте забудем о нем. — Маркиз положил руку на спинку сиденья. — Давайте забудем о том, что только что произошло, — обратился он к ней вкрадчиво. — Вместо этого хочу сказать вам, что я чувствовал все это время, пока мы были наедине.

Его голос звучал по-новому, и Йола подумала, что в некотором смысле маркиз даже опаснее принца.

Ей стало понятно: он хочет поцеловать ее. А поскольку она страшилась собственных чувств, то невольно воскликнула:

— Нет!

— Почему вы так говорите? — спросил Маркиз.

— Потому что я… я не хочу, чтобы вы сказали то, что вы намереваетесь сказать.

— То есть вы столь же проницательны в отношении меня, как я в отношении к вам?

— Только в данном случае.

— Вы же знали, что я наверняка скажу вам о том, что вы мне интересны, что я неустанно о вас думал после вашего появления на публике, которое вы с Эме так искусно обставили.

Йола испуганно посмотрела на него и только тогда поняла, как близко к ней он сидит. Газовые фонари, недавно установленные бароном Османом, освещали его лицо, и выражение его глаз заставляло сердце Йолы трепетать и учащенно биться.

— Мне не нужно вам ничего говорить, ибо вы сами знаете, — сказал маркиз, — что я хочу поцеловать вас. Причем столь страстного желания я не испытывал ни разу в жизни.

— Нет! — вновь вскрикнула Йола и отвернулась к окну.

Маркиз посмотрел на ее профиль, а затем негромко спросил:

— Сколько мужчин уже целовали вас? — Йола не удостоила его ответом, и тогда он продолжил: — Собственно, вам не нужно отвечать на мой вопрос. Моя дорогая, я вижу вас насквозь. Это все равно что смотреть в воды прозрачного источника. И я хочу сказать, что нахожу это занятие весьма интригующим.

— Пожалуй, мне пора домой, — встревоженно произнесла Йола.

— Я сказал кучеру, чтобы он отвез нас в Булонский лес, — ответил маркиз. — Я бы хотел показать его вам сейчас, когда там нет модной толпы и в ночной тишине можно услышать пение соловья.

Йола понимала: благоразумней всего было бы потребовать, чтобы маркиз отвез ее домой. Вместо этого она забилась в угол кареты. До нее не сразу дошло, что маркиз не стал придвигаться к ней ближе. Более того, он убрал руку со спинки сиденья и лишь продолжал пристально смотреть на нее. Выражение его лица пугало ее, и она не осмелилась посмотреть ему в глаза.

Вскоре карета уже подъезжала к Булонскому лесу. Поскольку говорить им было не о чем, они продолжали сидеть молча. И все же Йолу не оставляло странное чувство, что они разговаривают друг с другом без слов.

Наконец карета остановилась, лакей спрыгнул с запяток на землю, чтобы открыть им дверь.

Маркиз вышел из кареты первым и помог Йоле спуститься с высокой подножки.

Взяв ее руку в свою, он привлек ее к себе и повел по извилистой тропинке в глубь леса. Петляя среди кустарников и деревьев, тропинка вскоре вывела их к небольшому саду камней.

Устроенный по приказу самого императора на месте дикого леса, где когда-то промышляли разбойники и грабители, сад был очень живописен. Настоящий оазис красоты.

Йоле вспомнились услышанные где-то слова, что такое чудо способна создать лишь рука чародея. И вот сейчас, оказавшись в глубине Булонского леса, она была полностью с этим согласна. Она понимала, почему маркиз привез ее сюда.

Перед ней был небольшой водопад, ниспадавший в тихий пруд. Висевшая над ним водяная пыль в лунном свете казалась серебряным облаком. Затем ее взгляду предстал ручей, журчащий среди азалий и весенних цветов. Ночной воздух был напоен их сладкими ароматами. Было в этом саду что-то детское, игрушечное. И водопад, и ручей — все миниатюрное, словно перенесенное сюда из волшебной сказки. Ей тотчас вспомнился милый родной замок и другие места, где она играла в детстве.

Она застыла, зачарованно глядя на этот прекрасный уголок. Из задумчивости ее вывел голос маркиза.

— Я привез вас сюда потому, — тихо произнес он, — что вы похожи на нимфу, нимфу из водопада, водную фею, которая очаровывает и манит к себе мужчину, но ускользает от него, стоит ему подойти ближе.

Его голос был так глубок и странен, что каждое его слово вызывало у нее трепет.

Затем, не в силах больше бороться с собой, она повернула голову и посмотрела на маркиза. Яркий лунный свет освещал его лицо. В его глазах застыло выражение, которого она никогда не видела раньше. Йола как будто увидела его впервые, и вместе с тем он был ей хорошо знаком, словно она знала его давным-давно и вот теперь встретила вновь.

Несколько мгновений они стояли, глядя друг на друга и не проронив ни слова. Лишь журчанье ручья нарушало ночную тишину.

Затем рука маркиза легла ей на талию, и он осторожно привлек ее к себе. Йола понимала, что не должна позволить ему коснуться ее, но он как будто околдовал ее, подчинил своим желаниям.

Маркиз заглянул ей в глаза, и в следующий миг его губы слились в поцелуе с ее губами.

Это был первый поцелуй в ее жизни. Она даже не предполагала, что мужские губы могут быть такими требовательными, такими властными.

Ей казалось, будто она его пленница. Больше того, маркиз де Монтеро полностью подчинил ее себе, совершенно лишил ее собственной воли. Она перестала существовать, растворилась в нем, стала его частью.

Йола попыталась определить, какие чувства испытывает, но не могла. Его поцелуй был частью ночи — музыки ручья, запаха цветов, лунного света.

Боже, как это прекрасно, как романтично! Наверное, таким и должен быть поцелуй. Затем маркиз притянул ее к себе еще ближе; губы его сделались еще более требовательными. Йоле казалось, что вместе с поцелуем он пытается взять ее сердце из груди и что она должна ему помешать.

Глава пятая

— Боже, это просто невероятно! — воскликнула Йола.

Глаза ее блистали, на губах играла улыбка. Она переходила от одного экспоната Всемирной выставки к другому.

Маркиз привез ее сюда в открытом экипаже. Ее охватил восторг, как только она вошла под огромный стеклянный свод, возведенный на левом берегу Сены на Марсовом поле.

Чего здесь только не было! И ярмарочные аттракционы, и павильон Империи, выполненный в восточном стиле — с полосатыми навесами и множеством золотых орлов.

Однако большая часть экспонатов была выставлена в Palais de l’Industrie, Дворце промышленности, и разнообразных национальных павильонах. Так, например, Англия была представлена киоском Библейского общества, протестантской церковью, фермой и сельскохозяйственными машинами.

Маркиз расхохотался, глядя на все это.

— Пожалуй, ничто не способно продемонстрировать с такой ясностью, — сказал он, обращаясь к Йоле, — социальную и духовную пропасть, отделяющую викторианскую Англию от нашей Второй империи!

Эти слова мог бы произнести ее отец. Йола решила, что маркиз, по всей видимости, проверяет, понятно ли ей то, что он ей говорит.

— Здесь нет недостатка в экзотике, — сдержанно прошептала она, — если это именно то, что вы ищете.

Они уже посмотрели марокканские шатры, турецкую мечеть и мусульманскую гробницу, посетили японский бамбуковый домик, а также осмотрели фарфоровую пагоду в китайском павильоне.

— Мне интересно знать ваше мнение, — сказал маркиз.

Йола увидела, что он показывает на громадную пушку весом в пятьдесят восемь топи, отлитую на заводах Круппа в Эссене. Пушка украшала собой павильон Пруссии.

Пока Йола рассматривала железную великаншу, маркиз добавил:

— Она может стрелять снарядами весом в полтонны, и при этом у французов она вызывает лишь ироничную улыбку.

Йола пристально посмотрела на него.

— Но вы относитесь к ней всерьез.

— Думаю, если ее направят против нас, последствия будут самые серьезные, — ответил маркиз.

Затем он подвел Йолу к еще одному экспонату — новому изящному оружию, пехотной винтовке Шасспо.

— Это единственное наше оружие на всей выставке? — понизив голос, спросила Йола.

— В этом павильоне представлена рельефная карта наших фортов, — ответил маркиз, — которая, когда я в последний раз был здесь, привлекла к себе внимание прусских офицеров.

Йола прекрасно понимала, что он хочет сказать. Неужели те, кто говорят о грядущей войне, все-таки правы? По спине ее пробежал неприятный холодок.

В прошлом году Австрия неожиданно потерпела поражение в битве при Садове, ознаменовавшее возвышение Пруссии как военной державы.

Йоле вспомнилось, как отец однажды сказал, что французы никогда не потерпят немецкую угрозу у своих границ. Впрочем, она тотчас отмахнулась от этой мысли, сказав себе, что для опасений нет никаких причин.

В это самое время вся страна упивалась удовольствиями и гордостью. Франция гордилась своими техническими достижениями, первоклассной армией, богатством и прекрасной столицей.

— В будущем нас ждет только мир, — прошептала она еле слышно.

— Хотелось бы надеяться, — отозвался маркиз.

Йола уже заметила, что ему свойственны перепады настроения. В следующее мгновение он повел ее в зал французской кухни. Здесь были выставлены вина со всех уголков и из всех винных погребов Франции.

— О, сколько здесь всего! — вздохнула Йола. Они ходили по выставке уже несколько часов. — У меня такое чувство, что, когда мы дойдем до самого конца, окажется, что нас впереди ждут еще сотни удивительных экспонатов!

Они никак не могли решить, где им лучше поесть.

— Здесь десятки кафе и ресторанов, — сообщил маркиз. — Вы можете попробовать кухню любой страны. Какую вы предпочитаете?

Выбрать было трудно.

В испанском ресторане смуглые темноглазые официантки щеголяли в бордовых атласных юбках и белых кружевных шалях. Их иссиня-черные волосы были уложены в высокие прически, украшенные дамасскими розами и костяными гребнями.

Йола уже почти решила перекусить здесь, но затем они заглянули в русский трактир. Там работали белокурые официантки в причудливых кокошниках с разноцветными лентами.

— Но в одно место мы точно заглядывать не будем, — твердо заявил маркиз, — в английскую таверну. Там официантки безвкусно одеты, и мне говорили, что кормят ужасно.

В конце концов, чтобы развлечься, они решили перекусить в тунисском кафе. Здесь у официанток миндалевидные глаза были густо обведены сурьмой.

— Ясно одно, — сказала Йола, когда они завершили трапезу, сопровождавшуюся взрывами смеха. — Когда живешь во Франции, нужно есть у французов.

— Когда живешь во Франции, нужно все делать вместе с французами, — ответил маркиз. — Кстати, это касается и любви.

В его голосе прозвучали нотки, от которых Йола смутилась. До этого момента они с таким увлечением осматривали выставку, что у них не было возможности поговорить о чем-то личном.

Впрочем, она отчетливо понимала, что произошло накануне. Прошлой ночью она легла спать, думая о нем, и проснулась с его именем на губах.

Она до сих пор ощущала тот трепет, который маркиз своим поцелуем разбудил в ней. Теперь, когда они снова были вместе, ею владело странное возбуждение, какого она никогда не испытывала раньше и которое накладывало отпечаток на все, что она говорила и делала.

— Я не влюблена в него, — мысленно повторяла она, прекрасно понимая, что это не так и она лжет себе.

После обеда они еще час осматривали экспонаты выставки, а потом маркиз решил, что она устала, и отвез ее назад в дом Эме Обиньи.

— Вы сегодня снова ужинаете со мной, — сказал маркиз. — После чего я хотел бы с вами поговорить.

Сзади сидел кучер. И хотя он вряд ли мог подслушать их разговор, одно его присутствие делало близкое общение невозможным.

— Вы просите или приказываете? — уточнила Йола.

— Я прошу или, если угодно, умоляю вас, но ни за что не приму отказа.

Она и не хотела отказываться от его приглашения.

Вместе с тем она чувствовала, что их отношения становятся все более и более близкими, и не знала, как поступить. Она приехала в Париж, чтобы лучше узнать маркиза, выяснить, что он за человек. И вот теперь ей казалось, что все произошло слишком быстро. Ей было трудно думать об этом и даже дышать.

— Спасибо, что отвезли меня на выставку, — сказала она из вежливости.

— Это все равно что впервые сводить ребенка на детский спектакль, — с улыбкой ответил маркиз.

— Вы действительно так пресыщены жизнью? — удивилась Йола. — Вы должны были бы гордиться французской выставкой.

— Мне было трудно смотреть на что-то еще, кроме моей спутницы.

Пока они бродили из павильона в павильон, Йола ощущала на себе его взгляд. Она нарочно старалась не смотреть ему в глаза, опасаясь прочесть в них то, что маркиз говорил ей без всяких слов.

— Думаю, мы с вами довольно поговорили о прекрасной Франции, — произнес маркиз, когда они подъезжали к улице Фобур-Сент-Оноре. — Сегодня вечером я намерен поговорить о вас и, конечно, о себе.

— Вы хотите сказать, что Эме устраивает ради меня вечеринку? — предположила Йола.

— Я уже предупредил ее, что мы ужинаем вместе.

— Прежде чем спросить меня?

— Я же сказал вам, что не потерплю никаких отказов.

— А вы диктатор.

Она говорила непринужденно, и вместе с тем ей казалось, что она ведет с ним борьбу, что маркиз вторгается в ее жизнь, подчиняет ее себе, в то время как она еще к этому не готова.

— Думаю, я имею право быть диктатором, — возразил маркиз на ее обвинение, — равно как и на многое другое. Но я скажу вам об этом сегодня вечером. Будьте готовы; я заеду за вами в семь тридцать.

С этими словами он въехал на гравийную дорожку, ведущую к парадной двери дома Эме.

— Вы войдете? — вежливо осведомилась Йола.

Маркиз покачал головой.

— До того как мы увидимся с вами сегодня вечером, есть дела, которые требуют моего участия, — ответил он. — Извинитесь от моего имени перед Эме.

— Непременно это сделаю, и еще раз спасибо, — промолвила она, робко улыбаясь.

Маркиз, не выпуская поводьев, поцеловал ее руку в перчатке.

— Не забывайте обо мне, — еле слышно произнес он, чтобы его слов не услышал лакей, который уже спустился на мостовую, чтобы помочь Йоле выйти из экипажа.

Пальцы маркиза сжали ей руку. Йола невольно ощутила, как от этого прикосновения по ее телу пробежала приятная дрожь.

Маркиз наверняка догадался об этом — в глазах его вспыхнул огонь. Йола быстро вышла из экипажа и пошла к дому.

Эме дома не оказалось, и Йола направилась прямиком к себе в спальню. Сняв элегантное желтое платье, в котором она ездила на выставку, и крошечную, украшенную цветами шляпку, она разделась и легла в кровать.

Было бы неплохо немного поспать, но вместо того, чтобы уснуть, Йола поймала себя на том, что она все время думает о маркизе.

Прошлым вечером она ощутила упоительный восторг и теперь твердила себе, что вряд ли он испытывал те же чувства, что и она. Это был первый ее поцелуй, а он за свою жизнь целовал многих женщин. Так что вчерашний поцелуй для него не так важен, что бы он ни говорил по этому поводу.

Вчера, когда он наконец оторвал губы от ее губ и поднял голову, Йола тотчас же зарылась лицом в его плечо, не смея взглянуть ему в глаза.

Спустя мгновение, как будто молчание было красноречивее всяких слов, маркиз тихо произнес:

— Надеюсь, ваш первый поцелуй не разочаровал вас, моя дорогая?

— Я… я не знала, что поцелуй — это так чудесно, — прошептала в ответ Йола.

— Я же говорил вам, что вы как ртуть в моих руках, — сказал граф, — и все же на какой-то волшебный миг вы не сумели убежать от меня.

Она негромко рассмеялась от счастья.

Затем маркиз пальцами приподнял ей подбородок и заставил посмотреть ему в глаза.

— Вы прекрасны, — сказал он. — Невероятно прекрасны. И я был прав, когда решил, что Булонский лес будет лучшим обрамлением для вашей красоты.

Ее лицо озарял лунный свет, а силуэт четко вырисовывался на фоне серебристого водопада, который струился у нее за спиной, стекая в пруд возле их ног.

Маркиз пристально посмотрел на нее, а затем вновь приник к ее губам поцелуем, медленно, властно, жадно. Йоле казалось, что невозможно вырваться из его объятий. Теперь она в сто власти.

Затем, словно сознавая, что после высочайшего блаженства, которое они испытали, любые слова или действия будут смахивать на пародию, маркиз повел ее назад по извилистой тропинке к тому месту, где их поджидала карета.

Они молча ехали назад, и всю дорогу он крепко сжимал ее руку. Лишь когда они подъехали к дому Эме, маркиз помог Йоле сойти на землю и сказал:

— Завтра в половине одиннадцатого я заеду за вами и отвезу вас на Всемирную выставку.

Йолу переполняли чувства, поэтому она с трудом понимала, что он ей говорит. Ее собственный голос замер в горле.

Их взгляды встретились, и на мгновение они застыли на месте. Затем маркиз повернулся и пошел назад к карете.

Йола поднялась к себе в спальню. Ей показалось, что сердце ее подпрыгнуло, и весь мир перевернулся.

Она приказала себе не терять голову.

Вероятно, маркиз возбуждал в ней такой восторг по причине ее юности и неопытности. Ему нельзя отказать в наблюдательности. Он понял, что она еще ни разу не целовалась с мужчиной. Но это вовсе не значит, что его привлекала именно ее неопытность. Скорее новизна ситуации.

Каждое мгновение до их новой встречи Йола пыталась убедить себя, что ничего особенного не случилось и не стоит придавать происшедшему слишком большое значение. Она не хотела признать, что ее чувства к маркизу переменились.

И все же стоило ей увидеть его в салоне Эме, как она ощутила трепет во всем теле и думала только о том, как он красив.

И вот теперь, ворочаясь с боку на бок на мягких подушках, она боролась с собой, не желая признаться себе, что безумно в него влюблена.

Но разве не об этом мечтала она всегда? Разве не такой представляла себе любовь? Да, если бы только на его месте был другой человек. Ведь, приехав в Париж, она испытывала к нему лишь неприязнь, считая его любителем удовольствий и подозревая, что он живет на средства своих любовниц. Она ожидала встретить повесу и ветреника, в голове у которого нет ни одной серьезной мысли.

Значит, она ошибалась? Или это она глупа и наивна, если попалась в сети опытного ловеласа?

В голове ее царила неразбериха. Казалось, она утратила способность мыслить и трепетала всем телом, познавшим новые ощущения.

Она не могла посмотреть на вещи объективно, как ее учили в школе. Вместо этого ее охватило неудержимое желание, чтобы время летело быстрее и она поскорее вновь очутилась в обществе маркиза.

Он сказал, что хочет поговорить с ней. Интересно, о чем? Сама она прекрасно знала, что хотела бы услышать, однако убеждала себя, что ей хочется слишком многого. Как можно ожидать, чтобы эта волшебная сказка имела счастливый конец?

— Как я, однако, глупа! — повторяла она.

И все же, когда пришло время переодеваться к ужину, Йола вскочила с кровати с неудержимым рвением. Увидев в зеркале свое отражение, она поняла, что еще никогда не была так хороша собой.

Она нарочно надела платье, купленное у Пьера Флоре, потому что оно было очаровательным, а вовсе не потому, что казалась в нем изысканной светской дамой, как в других новых платьях.

Сшитое из белого крепа, оно было обильно украшено кружевом. Многочисленные рюши придавали шлейфу пышность, а спереди оно плотно облегало фигуру.

Йола решила, что в этом платье она похожа на статую греческой богини. И верно, когда она вошла в салон, маркиз воскликнул:

— Вы совсем как Афродита, восстающая из морской пены!

Она нарочно не стала просить Эме одолжить ей украшения. Единственное, что она себе позволила, — две белые розы. Одну она вколола в прическу, другую прикрепила к узкой ленте, сделанной из того же материала, что и платье, и повязала ее на шее.

Феликс сделал ей модную прическу. Глаза ее сияли ослепительным блеском, губы были полуоткрыты. Ее красота не могла оставить равнодушным ни одного мужчину.

Маркиз взглянул на нее и, не коснувшись ее руки, промолвил:

— Я люблю вас! Я хотел вам сказать об этом позже, но не нахожу других слов, чтобы выразить мое восхищение вами, насколько вы прекрасны!

Йола приблизилась к нему. Больше всего на свете ей хотелось, чтобы он поцеловал ее.

Вместо этого он слегка коснулся губами ее пальцев, затем поцеловал ее ладонь и наконец запястье. Прикосновение его губ заставило ее вздрогнуть. Маркиз посмотрел ей в глаза и негромко произнес:

— По-моему, Спящая красавица просыпается.

Йола покраснела, а маркиз продолжал:

— Давайте поедем куда-нибудь ужинать. Я отвезу вас в «Английское кафе», по мы пойдем не в большой зал, где все могли бы наслаждаться вашей красотой. Нет, я хочу, чтобы она принадлежала только мне одному.

Властные нотки в его голосе взволновали ее. Йола позволила маркизу провести ее через вестибюль и усадить в карету.

Не в силах скрыть свое смущение, Йола спросила:

— Почему вы сказали, что в «Английском кафе» меня никто не увидит?

— Потому что мы ужинаем с вами в отдельном кабинете, — ответил маркиз. — Я распорядился, чтобы нам там подали ужин, тем более что мы его заслужили после весьма неприятного обеда.

— Напротив, было очень забавно! — воскликнула Йола.

— Полагаю, все, что мы с вами делаем, можно назвать забавой, — ответил маркиз. — Однако это слово может означать сотни других вещей, которых я раньше не знал и не чувствовал.

Ей было понятно, что он хочет сказать, и, немного помолчав, она ответила:

— Мне все кажется таким чудесным, наверное, потому, что мне все внове. Я ведь уже говорила вам, что я всего лишь деревенская мышка и раньше никогда не бывала в Париже.

— Я имею в виду не выставку и не достопримечательности, — возразил маркиз. — Я говорю о чувствах, Йола. Вы заставили меня почувствовать то, чего я раньше никогда не испытывал.

— Вы в этом уверены?

— Еще как уверен! — с жаром воскликнул маркиз.

Вскоре они подъехали к «Английскому кафе». Здесь маркиз повел ее по крутой лестнице в отдельный кабинет, который назывался «Мариво». Хотя маркиз не сообщил этого Йоле, он также был известен как le cabinet des femmes du monde[9] — им часто пользовались светские дамы, приезжавшие сюда инкогнито со своими любовниками.

Небольшая комната была прекрасно обставлена, и, глядя на украшенный цветами стол, накрытый на двоих, Йола вновь ощутила восторг. Ей льстило, что маркиз желает поужинать с ней наедине.

Официант открыл бутылку шампанского, которая стояла на столе в ведерке со льдом. Маркиз снял с плеч Йолы шаль и, положив ее на спинку стула, сказал:

— Я еще ни разу не видел вас в белом.

— Вам нравится? — робко спросила Йола.

— Мне нравится все, что вы носите. Более того, я уверен, что нет такого цвета радуги, который бы не был вам к лицу. — Немного помолчав, он задумчиво произнес: — Сегодня вы кажетесь совсем юной девушкой, стоящей на пороге жизни и не имеющей ни малейшего понятия о том, что ждет ее впереди, однако переполненной радостью бытия.

В его голосе не было привычной насмешки. Маркиз говорил совершенно серьезно, даже проникновенно. Йола с удивлением посмотрела на него.

— О чем вы думаете? — спросил он.

— Мне интересно, повторяете ли вы то, что не раз говорили и раньше другим женщинам, или ваши комплименты искренние?

— Это не комплименты, Йола, — с обидой в голосе произнес маркиз. — Я говорю от всего сердца.

С этими словами он пересек комнату и встал, глядя в высокое зеркало, висевшее на стене.

Йола поняла: он смотрит не на свое отражение, а на нее, неподвижно застывшую в белом платье на фоне бордовой шторы.

— Что вы сделали со мной? — спросил он. — Я уже тысячу раз сказал себе сегодня, что слишком стар, чтобы испытывать подобные чувства.

— Сколько же вам лет?

— Двадцать семь, — ответил маркиз, — вернее, почти двадцать восемь.

Йола подсчитала: последний раз он был в замке пятнадцать лет назад, если только не приезжал на похороны ее отца. Интересно, часто ли он вспоминает о своей жизни в поместье Богарне?

Она едва не призналась ему, кто она такая, прежде чем их странные отношения не переросли в нечто большее. Но потом решила, что это было бы непростительной ошибкой. Она придумала себе роль и должна сыграть ее до конца. Чего она не знала и не могла знать — каким будет этот конец.

Они сели за стол. Маркиз явно старался ей угодить и ее развлечь. Он смешил ее историями про Париж, описывал приемы во дворце Тюильри, подчас неимоверно скучные, рассказывал про вечерние бульвары и танцевальные залы, где, напротив, царило веселье.

— Да, в Париже есть что посмотреть и куда пойти, — сказала Йола, — но мне кажется, что, проживи я здесь целых двадцать лет, я увижу лишь малую часть того, что тут есть.

— Неужели у вас такие планы? — поинтересовался маркиз. — Надолго перебраться в Париж?

Йола покачала головой.

— Нет, одно дело — приехать сюда погостить, — ответила она. — Но жить здесь все время я бы не могла. Мне больше по душе сельская местность.

Затаив дыхание, она ждала, что он на это скажет. Ответ был в форме вопроса.

— А вам там не скучно?

Йола вновь покачала головой.

— Там есть лошади и сады. Там есть чем занять себя. Там просто некогда скучать. — Она посмотрела ему в глаза и добавила: — Хотя мужчине там наверняка скучно.

— Если только у него нет денег.

Ответ был неожиданным. Она вся напряглась. Маркиз тем временем продолжал:

— Владелец поместья всегда найдет чем заняться. Увы, у меня нет никаких поместий. Наша семья лишилась всего во время революции.

— И вы не могли приобрести новое?

— Хорошие земли во Франции дороги, — отвечал маркиз, — а дом, в котором бы я хотел жить, и того дороже.

Радость, которая до этого переполняла все ее существо, начала отступать, подобно отливу, вытекать, словно ручей из глубокого пруда.

Она не сомневалась: маркиз имеет в виду замок и обширные владения Богарне, раскинувшиеся в долине Луары.

Он был прав. Именно в таком поместье ему полагалось жить.

Но, чтобы стать его хозяином, маркиз де Монтеро должен жениться на девушке, которую он не видел с тех пор, когда ей было три года, и кто знает, какой она выросла. Вдруг она безобразна или, что еще хуже, холодна и сурова, как ее мать?

Йола сжала пальцы на коленях.

Они закончили ужин. Как он и обещал, кухня в «Английском кафе» была превосходна.

— Во всей Франции вас не накормят вкуснее, — заявил он. — Дюглере, шеф-повар, говорит, что на следующей неделе русский царь, прусский король и канцлер Бисмарк устраивают здесь банкет, который, по его мнению, войдет в историю как главный праздник чревоугодия в год проведения Всемирной выставки.

Йола по достоинству оценила все поданные блюда, но теперь, когда ужин закончился, ей казалось, что он ознаменовал конец, а не начало мечты, которая так и не исполнилась.

Внезапно она спросила себя, что она делает здесь, в этом ресторане, наедине с мужчиной, который снискал себе славу обольстителя, покорителя женских сердец.

Йола слышала о нем еще до того, как приехала в Париж, и в том, что он оказался еще большим дамским угодником, чем она предполагала, нет ничего удивительного.

Как же она была глупа, вообразив, что он не такой. Она устроила «безумную эскападу», по словам мадам Реназе, которая, как и следовало ожидать, больно ударила по ней самой.

Она влюбилась в профессионального сердцееда, и единственным «сувениром», который она привезет с собой из Парижа, будет ее разбитое сердце.

Тем временем официанты убрали посуду со стола. Теперь на нем были лишь цветы, свечи и кофе. Маркиз протянул ей руку, ладонью вверх.

— Вы чем-то встревожены, Йола? — негромко спросил он.

Она не могла противиться желанию дотронуться до него и положила руку на сто ладонь.

— Почему вы решили, что я… встревожена?

— Я, кажется, уже говорил вам, что знаю о вас все. Вы спрашиваете себя, что вы здесь делаете наедине с мужчиной, и я подозреваю, что вам страшно.

— Страшно? — переспросила Йола.

— Да, страшно, — повторил маркиз. — Вам было страшно в тот первый вечер, когда вы пришли в зимний сад в доме Эме и увидели собравшихся там гостей. Вам было страшно, когда вы встретились взглядом со мной. — Маркиз крепко сжал ее пальцы. — Думаю, сейчас самое время отбросить всякие тайны и честно рассказать мне, что вы думаете и чувствуете и почему так настойчиво пытаетесь сохранить возведенный вами — нелепый и совершенно ненужный — барьер между нами.

— Неправда, — пролепетала в свое оправдание Йола, но стоило ей встретиться с ним взглядом, как слова замерли у нее на устах.

— Вы так прекрасны, моя дорогая, — произнес маркиз. — Так совершенны, чисты и невинны. Будь я умней, я бы подхватил вас на руки и увез далеко-далеко, в деревню, где мы были бы одни и только я мог бы любоваться вашей красотой.

Его голос звучал так страстно, что Йола непроизвольно сжала его руку.

— Я бы вас холил и лелеял, — вкрадчиво говорил маркиз, — и мы были бы счастливы, очень счастливы вместе.

— Боже, что вы говорите?

— Я говорю вам, что люблю вас, — ответил маркиз, — и мне кажется, что вы меня тоже немного любите.

Он усмехнулся, видя, как Йола потупила взор.

— Более того, радость моя, это ваша первая любовь, и позвольте мне вам сказать одну вещь: бороться с ней бесполезно. Она переполняет вас, а от себя не убежишь.

— И вы так чувствуете? — робко уточнила Йола.

— Мшу сказать вам со всей откровенностью, я влюблен, я глубоко и безнадежно влюблен, — ответил маркиз, — более того, это не идет ни в какое сравнение с тем, какие чувства я испытывал к женщинам в прошлом. — Он с минуту помолчал, затем заговорил снова: — Я много раз думал, что влюблен. Убеждал себя, что это и есть самая настоящая любовь, о которой я мечтал. Но природный скепсис неизменно подсказывал, что это отнюдь не та идеальная любовь, которую все мужчины надеются рано или поздно встретить на своем пути.

Голос маркиза звучал торжественно:

— Думаю, что все мы слышим некий голос, подобный голосам, которые слышала Жанна д’Арк. Голос, который ведет нас за собой в поисках совершенства, в поисках божественной истины и красоты.

Йола с удивлением посмотрела на него. Нет, она никак не ожидала от него таких речей.

— И как легко поверить, что в обычной, повседневной жизни этого не бывает. И все же, что бы мы ни говорили, это стремление живет в нас, и голос нашептывает нам, только не на ухо, а прямо в душу, и влечет нас туда, куда призывает нас Церковь.

От его слов у Йолы перехватило дыхание.

Это просто невероятно! Он рассказывает ей про Жанну д’Арк, которой она всегда молилась, которая так тесно связана с долиной Луары и была частью ее детства. Портрет этой святой был вышит на гобелене, украшавшем часовню их замка.

— Мне кажется, вы меня понимаете, — улыбаясь, промолвил маркиз. — Именно поэтому, моя дорогая, вы поймете, что я имею в виду, когда говорю, что внутренний голос нашептывает мне, что вы моя, ибо так при вашем рождении предначертал сам Господь.

Ей с трудом верилось, что она слышит от него такие слова, и все же, крепко держа его за руку, Йола чувствовала, как каждое сказанное им слово находит отклик в ее сердце и в ее душе.

Она всегда мечтала о том, чтобы мужчина думал о ней именно так. Все, что она читала, о чем говорила когда-то с отцом, убеждало ее в том, что любовь должна быть именно такой, как ее описывал маркиз.

Это была та самая любовь, о которой она так страстно мечтала, считая, что никогда не обретет ее с человеком, которого бабушка и отец прочили ей в мужья.

— Я люблю вас, — просто сказала она. Глаза ее ярко блестели.

— Моя нежная, моя дорогая! — охрипшим голосом воскликнул маркиз.

Он привлек ее к себе и заключил в объятия. Крепко прижав ее к себе, он нежно, как накануне вечером, приник к ее губам. Он целовал ее, как сокровище, как святыню. Когда он ощутил мягкость ее уст, податливость тела, охваченного трепетом, его поцелуй стал более жадным и властным.

Комната, где они находились, перестала существовать. Йоле казалось, будто они стоят на террасе замка, чьи стены высятся у них за спиной, а перед ними простирается цветущая долина, словно сказочная страна, исполненная красоты и любви.

Именно об этом она всегда мечтала, стремилась всем своим существом. Это была любовь, настоящая любовь, которая не берет в расчет цену жертвы и ничего не требует взамен, кроме собственного совершенства.

Маркиз вздохнул, словно его внутреннее напряжение ослабло, после чего, по-прежнему сжимая Йолу в объятиях, привлек ее на стоявший у стены диван.

— А теперь пора строить планы, моя дорогая. Планы на будущее.

— Какие планы? — прошептала Йола.

Ее захлестывали волны счастья. Она не могла думать ни о чем другом, лишь о маркизе, о том, как он близок к ней, как нежны прикосновения его губ, какие сильные у него руки.

— Я не хочу вас терять, — ответил Леонид де Монтеро. — Я хочу быть с вами день и ночь, бесценная моя.

— Я тоже… этого хочу, — пролепетала Йола.

Он поцеловал ее лоб, потом глаза, потом снова припал к губам.

— Скажите мне еще раз, что вы меня любите, — попросил он. — Я хочу убедиться, что само совершенство в вашем лице принадлежит мне.

— Я люблю вас, — послушно произнесла Йола. — Люблю так сильно, что ни о чем другом не могу думать. Мне хочется все время повторять эти слова — я люблю вас — и слышать их из ваших уст.

— Я обожаю вас. Боготворю вас.

— Навеки?

Маркиз улыбнулся.

— Этот вопрос мы все задаем, но что касается нас с вами, радость моя, я верю, что наша любовь продлится целую вечность и еще один день.

— Именно это я и хотела вам сказать! — воскликнула Йола. — Лео, все так странно и удивительно, потому что я…

Она едва не сказала: «Потому что я не Йола Лефлёр, а Мария Тереза де Богарне».

С ее губ чуть не сорвалось признание, но маркиз перебил ее:

— Причина, почему я сегодня отвез вас домой так рано, вместо того чтобы провести в вашем обществе еще несколько часов, заключалась в том, что мне хотелось взглянуть на дом, который должен вам понравиться.

— Дом? — не поверила своим ушам Йола.

— Да, я нашел дом, где мы можем быть вместе, — ответил маркиз. — Я ревную вас даже к Эме, с которой вы проводите больше времени, чем со мной, и если вы согласны, то можете переехать туда завтра же.

Йола замерла. Ей показалось, будто сердце ей сжала чья-то ледяная рука, выжимая из него счастье.

— Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду.

— Все очень просто, — отвечал маркиз. — Я нашел прелестный домик с садом на краю Булонского леса. Вы можете поселиться в нем уже завтра. — Одарив Йолу улыбкой, он добавил: — Потом, когда у нас будет время, мы можем уехать из Парижа в какое-нибудь тихое местечко, где у нас будет возможность узнать друг друга ближе.

— Вы… вы о чем… меня просите? — пролепетала Йола.

— Думаю, самым точным определением будет, — произнес маркиз, слегка скривив губы, — что я предлагаю вам мое покровительство. Но на самом деле я дарю вам, моя дорогая, мою любовь, мое сердце и все, что у меня есть.

Йоле показалось, будто в комнате внезапно стало темно.

— Вы… вы предлагаете мне стать вашей любовницей? — прошептала она, с трудом узнавая собственный голос.

— А вы думаете, что я готов делиться вами с кем-то еще? — вопросом на вопрос ответил маркиз. — Разумеется, я прошу вас, чтобы вы принадлежали только мне. — Он улыбнулся и продолжал: — К сожалению, моя дорогая, я не могу осыпать вас драгоценностями, какие носит Ла Паива, равно как не могу дать вам десяток карет в тон вашим платьям, как это любит мадам Мюзар, но мне кажется, что наша любовь восполнит многие вещи, которые, к несчастью, я не могу себе позволить. Он привлек Йолу еще ближе и заговорил дальше: — Я верю вам, когда вы говорите, что любите меня, ибо знаю, моя прекрасная, что вы не способны на ложь. Именно это дает мне все основания полагать, что хотя я и не миллионер и могу подарить вам лишь комфорт, но отнюдь не роскошь, самое главное для нас то, что мы будем счастливы.

С этими словами он поцеловал ее в лоб.

— Дорогая моя, я еще должен обучить вас многим вещам. Я разбудил мою Спящую красавицу, но она еще не до конца проснулась. Для меня же самым упоительным делом моей жизни будет помочь ей окончательно стряхнуть с себя сон.

Йола онемела. И мысленно сказала себе, что именно это она и предвидела.

И все же она была потрясена, если не сказать напугана, его предложением. Ведь, по сути, маркиз предлагал ей то, что он предложил бы любой женщине из тех, которых так презирают Эме и мадам Реназе.

Она не знала, что ответить ему и как объяснить, что он предлагает ей невозможное. Высвободившись из его объятий, Йола встала и проговорила:

— Пожалуй, я должна вернуться домой. У меня разболелась голова.

— Наверное, мы слишком много времени провели на выставке, — произнес маркиз, вставая. — Но завтра, после того как вы отдохнете, мы поедем с вами посмотреть дом, который я выбрал сегодня днем. Уверен, что он вам понравится. Закрыв за собой дверь, мы останемся наедине с нашей любовью.

Йола ничего не ответила, и, похоже, у него впервые промелькнула мысль, что она встретила его предложение без особого воодушевления. Пристально посмотрев на нее, маркиз спросил:

— Что-то не так? Мне почему-то кажется, что вы совсем не рады моему подарку.

Йола вновь оставила его вопрос без ответа.

— Почему вы молчите? И почему так странно на меня смотрите?

Он немного подождал, что она скажет, но поскольку ответа не последовало, то шагнул к ней ближе и задал новый вопрос:

— Надеюсь, вы не играете со мной. Потому что, если это так… если вы солгали, что любите меня, я могу вас убить!

С этими словами он обнял ее за плечи и довольно грубо прижал к себе. Йола была вынуждена поднять глаза, и их взгляды встретились.

— Признавайтесь, вы мне лгали? — потребовал ответа маркиз.

Не успела она ответить на его вопрос, как он впился в ее губы поцелуем. Более того, это был совершенно иной поцелуй. Так жадно, так властно, так грубо он еще ни разу не целовал ее.

Йола почувствовала огонь на его губах и в его взгляде. Но поскольку она не ожидала, что он набросится на нее, то на мгновение ощутила лишь жадность этого поцелуя и то, что маркиз делает ей больно. Затем инстинктивно поняла, что пробудила в нем совершенно иные чувства, не похожие на те, которые видела раньше.

Она пыталась отбиваться, но это было невозможно. Его рот взял в плен ее губы. Маркиз подхватил ее на руки и понес через всю комнату к портьерам на другом ее конце.

Не успела Йола сообразить, что происходит, как оказалась на низкой кушетке, на которую ее буквально бросил маркиз. Она испуганно вскрикнула.

— Ты моя. Тебе от меня не убежать! — резко настаивал он.

Он вновь набросился на нее с грубыми, жадными поцелуями, от которых, как от ожогов, у нее горела кожа.

— Нет, не смейте! — вскрикнула она.

Маркиз целовал ей щеки, шею, затем снова губы. Йола чувствовала прикосновения его рук к своему телу.

Внезапно ей стало страшно — жутко страшно — при мысли о том, что он может сделать.

Она отбивалась, как попавшее в западню животное. Оторвавшись от его губ, она взмолилась:

— Нет, Лео, нет! Вы пугаете меня, Лео, прошу вас!

Это был крик ребенка, и он остановил маркиза там, где его бессилен был остановить любой другой крик.

Он посмотрел на нее. Йола прочла в его глазах странную смесь подозрения и страсти и по его дыханию поняла, что возбудила и разъярила его.

— Прошу вас… отпустите меня.

Эти слова едва не застряли в ее горле, однако он их услышал и увидел мольбу и страх в обращенном к нему взгляде.

Он медленно поднялся с кушетки. Йола осторожно приподнялась с подушек, на которые он ее бросил. Маркиз повернулся и прошел в ту часть комнаты, где они только что ужинали.

В бутылке, стоявшей в ведерке со льдом, осталось немного шампанского. Маркиз налил себе бокал и залпом выпил.

Йола дрожащими руками пригладила платье. Она была как побитая. Потом медленно подошла к маркизу, глядя на него потемневшими глазами, в которых таилась тревога.

— Я отвезу вас домой, — сказал он, даже не взглянув на нее.

С этими словами он вновь пересек комнату и, взяв со стула ее шаль, распахнул перед ней дверь. Не смея взглянуть ему в глаза, она вышла за порог и направилась вниз по лестнице.

Несколько минут они ждали, пока швейцар подзовет к дверям экипаж, и, как только тот подъехал, Йола села в карету.

— Простите меня… право, я не хотела огорчать вас, — пролепетала она, когда карета отъехала от дверей «Английского кафе».

— Это вы простите меня, — возразил маркиз. — Я забыл, сколь вы невинны и неопытны. — Он улыбнулся, словно насмехаясь над самим собой. — Давайте забудем, что произошло сегодня вечером, и будем только помнить, как счастливы мы были у водопада в Булонском лесу.

— Да-да, давайте, — прошептала Йола.

Голос ее дрогнул. Казалось, она вот-вот расплачется. Маркиз обнял ее за плечо и нежно привлек себе.

— Все хорошо, моя дорогая, — произнес он. — Это моя вина. Я больше никогда не испугаю вас снова.

Йола положила голову ему на плечо, но взгляд маркиза был устремлен вперед, как будто он о чем-то задумался.

— Вы сердитесь на меня? — спросила Йола спустя какое-то время.

— Я сердит на себя, — ответил маркиз, — хотя скажу честно, я в легком недоумении. — Йола ждала, что он скажет дальше, и спустя минуту он заговорил снова: — Есть многое, чего я не понимаю. Почему вы живете у Эме? Почему вы одеты так, как вы одеты, и что вы ожидаете найти в Париже?

Поскольку ответить на его вопросы она не могла — по крайней мере, в данный момент, — Йола уткнулась лицом ему в плечо и едва не расплакалась.

Маркиз еще ближе привлек ее к себе.

— Вы устали, — сказал он нежно. — Идите спать, а завтра мы с вами спокойно все обсудим, вы и я, и надеюсь, найдем правильный ответ. Уверен, что все гораздо проще, чем вы думаете.

Йола не ответила, и он поцеловал ее волосы.

— Я люблю вас! — прошептал он. — По крайней мере, об этом не может быть никаких споров.

До улицы Фобур-Сент-Оноре было недалеко, и когда они въезжали во двор особняка, маркиз сказал:

— Не переживайте, моя дорогая. Завтра все ваши трудности покажутся вам пустяками, а может, и вообще исчезнут. — Он вновь поцеловал ее волосы и продолжал: — Сначала я отвезу вас на прогулку, а затем мы с вами пообедаем и все спокойно обсудим. На берегу Сены есть ресторан, откуда вы можете наблюдать, как вниз и вверх по реке движутся баржи.

— Как интересно, — выдавила из себя Йола.

— В таком случае мы туда наведаемся. Обещайте мне, что сейчас вы ляжете спать и не станете думать ни о чем другом, кроме нашей любви.

— Я… постараюсь, — пообещала Йола.

Он взял ее руки в свои и поцеловал, сначала одну, потом другую.

— Я люблю вас. Ложитесь спать, помня лишь три этих слова и то, что они значат. Мое сердце в ваших руках, сокровище мое.

Лакей открыл дверь кареты, и они ступили на землю. Маркиз тихо пожелал ей спокойной ночи. Йола повернулась и не оглядываясь пошла к дому.

— Мадам вернулась? — спросила она у лакея, зная, что Эме собиралась куда-то на ужин.

— Да, мадемуазель. Мадам в гостиной.

Йола бегом бросилась по коридору и открыла дверь.

Должно быть, Эме лишь недавно вернулась, потому что стояла у окна и медленно стаскивала с рук длинные черные перчатки. Услышав, как Йола вошла, она обернулась.

— Что случилось? — испуганно воскликнула она.

Йола медленно пересекла комнату и опустилась на софу. Глубоко вздохнув, она произнесла:

— Маркиз предложил мне… стать его любовницей!

Эме шагнула к ней ближе.

— И вас это расстроило? — Прочтя в глазах Йолы ответ на свой вопрос, она добавила: — Мое милое дитя… Чего еще вы ожидали?

— Я думала, что он любит меня так же, как я его!

Эме села с ней рядом.

— Вы его любите?

— Всем сердцем! — пылко ответила Йола. — Он для меня все на свете! Он все то, о чем я мечтала и во что верила и что хотела найти в человеке, за которого выйду замуж.

— Но ведь он и есть тот человек, за которого вы выйдете замуж! — мягко напомнила ей Эме.

Йола в отчаянии всплеснула руками:

— Неужели вы и впрямь считаете, что я выйду за него замуж, зная, что он любит меня лишь как любовницу?

Эме ответила не сразу.

— Послушайте меня, Йола, — резко произнесла она, прерывая молчание. Йола послушно подняла на нее глаза. — Выслушайте меня и постарайтесь понять. Маркиз — отпрыск благородного, аристократического семейства. Его предки служили королям Франции на протяжении многих столетий. — Эме вновь умолкла, подбирая нужные слова. — Для него женитьба не имеет ничего общего с любовью.

— Но ведь он любит меня! — вновь пролепетала Йола.

— Он любит тебя как женщину, и мне показалось, когда я увидела его сегодня утром, прежде чем он отвез вас посмотреть выставку, что он стал другим, как будто любовь преобразила его.

— Но если он действительно любит меня как Йолу Лефлёр, почему он не предложит мне выйти за него замуж?

— Боюсь, в его положении это невозможно, — твердо сказала Эме.

— Почему? — удивилась Йола.

— Потому что полученное им воспитание вошло в его плоть и кровь. Честь имени, честь семьи для него превыше всего, он не может их запятнать опрометчивым поступком. Гордость никогда не позволит ему сделать женой и матерью своих детей женщину без аристократического титула.

— Но в таком случае он меня не любит! — воскликнула Йола. — В конце концов, герцог желает на вас жениться!

— Это совершенно иной случай.

— Не вижу никакой разницы.

— Позвольте мне объяснить вам, — возразила Эме. — Герцог хочет сделать меня своей второй женой. Но я отдаю себе отчет в том, что, как бы мы ни дорожили друг другом — а мы значим друг для друга все на свете, — он никогда бы не решился на такой шаг — сделать меня своей законной супругой, — не имей он законного наследника. — Йола вопросительно посмотрела на нее, и Эме пояснила: — У герцога от первой жены трое детей, из них двое мальчиков. Родив третьего ребенка, его супруга сошла с ума. Такое иногда случается.

— То есть вы хотите сказать, что для герцога на первом месте семья, а уж потом… вы?

— Разумеется! А вы как думали?! Такова традиция, основанная на неписаных законах, которые, однако, нужно неукоснительно соблюдать. Что и делает французская аристократия на протяжении веков.

Йола какое-то время молчала, а затем прошептала:

— Значит, маркиз намерен сделать меня своей любовницей и при этом собирается в следующем месяце приехать к нам в замок, чтобы предложить руку Марии Терезе Богарне?

Эме поднялась с кушетки и подошла к камину.

— Возможно, Йола, вам трудно это понять, но я не думаю, что в данный момент маркиз считает, что поступает странно или дурно.

— Мне неприятно даже думать об этом!

— Это потому, что вы влюблены, потому что, решившись на эту авантюру, вы поставили себя в совершенно немыслимое положение. — Взглянув на Йолу, Эме добавила: — С вашей стороны несправедливо судить маркиза, потому что вы сами обманываете его, притворяясь дамой полусвета. То есть женщиной, которой брак совершенно ни к чему и которая ответила бы отказом, даже если бы он предложил ей руку и сердце.

— Меня это потрясло! — упрямо воскликнула Йола.

— Для вашего отца не было потрясением, когда он обзавелся любовницей, оставаясь мужем вашей матери.

— Моя мать своим странным поведением сделала его совершенно несчастным, — возразила Йола.

— Ваш отец влюбился, и, даже если бы он питал к вашей матери теплые чувства, он не обязан был все время сидеть дома.

— Типично французский взгляд на вещи!

— Но ведь и вы француженка, моя дорогая, — ответила Эме. — То, что другие народы сочли бы предосудительным, для нас является нашим образом жизни независимо от того, нравится это кому-то или нет.

— Но если Лео любит меня так, как он говорит, он наверняка захотел бы увидеть меня в роли… жены!

— Неужели вы и впрямь считаете, что такое возможно, учитывая, где он познакомился с вами, вашу внешность и то, как на вас смотрят другие мужчины?

Колкий тон Эме не ускользнул от Йолы.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я хотела поговорить с вами сегодня вечером или самое позднее завтра утром. Какие бы отношения вас не связывали с маркизом, вы должны немедленно уехать из Парижа!

Глава шестая

Йола растерянно посмотрела на Эме. Первое, что пришло ей в голову, — племянница мадам Реназе хочет избавиться от нее из-за герцога. Впрочем, она тут же поняла нелепость этой мысли и после краткой паузы спросила:

— Почему я должна уехать?

Эме присела на диван и бросила на столик перчатки.

— Здесь был принц Наполеон, — сказала она.

— Зачем? — удилась Йола.

— Он приехал ко мне, — ответила Эме, — потому что настроен решительно и ни за что не отступится, пока вы не станете его любовницей.

— В таком случае его ждет разочарование, — резко бросила Йола. — И я намерена ему это сказать.

— Все не так просто.

— Что вы имеете в виду?

— Принц может причинить зло не только мне, как он грозился, но и герцогу. Я не могу допустить, чтобы герцог пострадал из-за меня.

У Йолы расширились глаза от удивления. Не в силах поверить услышанному, она взяла руку Эме в свои ладони.

— Вы знаете, я не сделаю ничего такого, что причинило бы вред вам или герцогу; вы оба были так добры ко мне, — сказала она. — Но прошу вас, объясните мне. Я действительно ничего не понимаю.

— Принц Наполеон — очень важная персона в Париже, — пояснила Эме. — Люди готовы на все, лишь бы не навлечь на себя его гнев. У него вспыльчивый нрав. И, как другие умные мужчины, он крайне мстителен.

— То есть он хочет, чтобы вы заставили меня принять его ухаживания?

— Именно так.

— Но это неслыханно!

— Не совсем. Он испорчен воспитанием и в некотором смысле даже гордится своей репутацией Дон Жуана. — Немного помолчав, Эме с грустной улыбкой продолжила: — Если вы ему откажете, вы выставите его на посмешище. Ведь где это видано, чтобы соблазнитель самых обворожительных женщин Парижа был отвергнут никому не известной провинциалкой!

— В самом деле, что может быть смешнее? — воскликнула Йола.

Эме вновь улыбнулась.

— Моя дорогая, большинство мужчин, в сущности, дети, и здесь, в Париже, они соревнуются друг с другом, хвастаясь своими любовными победами, как англичане своими охотничьими трофеями или победами на скачках.

— Но как он может навредить вам? — спросила Йола.

— Принц и его сестра Матильда вращаются в артистических и интеллектуальных кругах Парижа. Если он объявит меня своим заклятым врагом, большинство завсегдатаев моего салона не осмелятся принимать мои приглашения.

— А что угрожает герцогу?

— О, тут все гораздо серьезнее, — ответила Эме, и в ее голосе послышались нежные нотки, звучавшие всякий раз, когда разговор заходил о любимом человеке.

— Но ведь герцог такая важная фигура! — воскликнула Йола. — Он пользуется всеобщим уважением. Неужели кто-то станет слушать, что скажет про него принц.

— Герцог, хотя и принадлежит к одному из самых знатных семейств Франции, принял нового императора в отличие от многих представителей его круга, — пояснила Эме. — По этой причине он persona grata в Тюильри, и в то же время у него есть собственные интересы, которые касаются принца.

— Что же это за интересы?

— Некоторые из них связаны с развитием искусств. Кроме того, он хочет восстановить процветание Франции в тех областях, которые неинтересны императору.

— Да, это действительно важно, — согласилась Йола.

— Это важно для Франции и для самого герцога, — уточнила Эме. — Он отдал столько сил, средств и времени этим проектам, что мне страшно подумать о том, что их у него отнимут, а его самого отстранят от участия в переговорах, которые сейчас ведутся.

— Нет-нет, этого нельзя допустить, — согласилась Йола. — Но даже если я уеду из Парижа, кто поручится, что принц не станет меня искать?

— Я думала об этом, — ответила Эме. — Я скажу ему, что вы решили вернуться домой, в забытый богом уголок Франции, и там выйти замуж, — с этими словами она пожала ей руку и добавила: — Кстати, мои слова о вашем замужестве недалеки от истины, по крайней мере, хочу надеяться.

Йола промолчала и лишь поцеловала Эме. Потом промолвила:

— Я всегда буду благодарна вам за вашу доброту и заботу. Я уеду завтра рано утром, прежде чем его императорское высочество успеет приехать сюда.

После этих слов Йола поднялась к себе в комнату и велела горничной принести дорожные сундуки.

У них ушло два часа, чтобы упаковать все красивые платья, которые Йола приобрела у Пьера Флоре. Их оказалось так много, что она была вынуждена одолжить у Эме еще два сундука.

Когда вещи были сложены и она наконец могла лечь в постель, ее долго одолевали тревожные мысли, не давая уснуть. Йола сказала себе, что должна воспринимать происходящее спокойно, все взвесить и обдумать, как учил ее отец.

Хотя разум твердил ей одно, тело кричало, что если бы любовь, в которой признался маркиз, была действительно сильной, он должен был сделать ей предложение. Что бы ни говорила Эме, как бы ни относились во Франции к браку по расчету, лично для себя она предпочла бы сказку о Золушке.

Ей хотелось, чтобы ее любили, не требуя взамен ничего, кроме ее сердца. Она мечтала, чтобы маркиз желал ее так, как она его, видел в ней просто человека, а не владелицу замка и состояния, даже не догадываясь, что ее воспитание ничуть не хуже его.

Разум говорил ей, что это невозможно, что Эме права, что маркиз — француз и как истинный француз привык думать иначе. Но что-то детское в ней подсказывало, что нельзя идти на компромисс и мириться с тем, что маркиз любит ее как мужчина, а не как аристократ.

Временами ей хотелось плакать — особенно когда она вспоминала, как маркиз говорил ей о своей любви. Тогда она пережила мгновения истинного блаженства. И вот теперь это блаженство, это счастье ускользает от нее, и она не может его удержать.

«Если я все-таки выйду за него замуж, — сказала она себе, — я больше не смогу верить его признаниям в любви. Я не поверю, что он чувствовал то же, что и я, что наша любовь от Бога».

Сжав в темноте кулаки, Йола прошептала:

— Он получил бы в качестве любовницы любимую женщину плюс замок в придачу, мне же достался бы мужчина, чья любовь была не настолько сильна, чтобы предложить мне обручальное кольцо.

Наконец рассвело. Йола встала с постели и, отдернув шторы, выглянула в сад. Вдалеке маячили крыши Парижа. Небо над ними было серым, затянутым тучами.

Это знак, подумала Йола, глядя на пасмурное небо, это символ моей будущей жизни — жизни без солнечного света любви, которая преобразила ее так сильно, что она уже не может вернуться к прошлому.

«Как же так получилось? — спросила она себя. — За что мне такие страдания?»

Она прекрасно знала ответы на эти вопросы. Во всем виновата она сама. Приехав в Париж, она совершила страшную ошибку. Она позволила себе то, чего никогда не позволит приличная женщина, и вот теперь наказана за это. Вся ее будущая жизнь будет такой же унылой и серой, как это небо, а любовь так и останется ускользающим призраком.

В эту минуту она решила, что никогда не выйдет замуж за маркиза.

Любить его всем сердцем и знать, что взамен он предлагает ей совсем не ту любовь, какую испытывает мужчина к своей половине, кроме которой для него никого не существует. Что может быть ужасней?

— Я никогда не забуду и никогда не прощу! — произнесла она вслух.

Час был ранний. Йола не стала задергивать шторы. Она снова легла и смотрела, как постепенно светлеет небо. Она представляла себе, как первые лучи солнца играют на башнях замка, блистающих, как позолота.

Почему-то в эту минуту ей подумалось, что замок — причина всех ее бед и несчастий. Он был так прекрасен, так пленителен, что Йола была совершенно уверена: маркиз не стал предлагать ей руку и сердце, потому что не мог отказаться от него.

«Я напишу ему письмо и скажу, что мы никогда больше не увидимся», — сказала себе Йола. Потом вспомнила, что тогда ей придется упрашивать бабашку, чтобы та отменила приглашение в замок. Ей стало не по себе, когда она представила, какой скандал за этим последует и как рассердится бабушка за то, что ее планы изменились. Сложнее всего будет объяснить, почему она решила не выходить замуж за маркиза и почему не желает видеть его в поместье Богарне.

— Нет, никаких писем я писать не буду, — решила Йола. — Я попрошу Эме, чтобы маркизу она сказала то же самое, что принцу Наполеону.

Так можно будет распрощаться с Йолой Лефлёр, а когда она вновь вернется домой, то попробует придумать предлог, почему маркизу не стоит ухаживать за Марией Терезой Богарне.

К ней вошла горничная. Йола встала и оделась в новое элегантное шелковое платье, к которому на случай путешествия полагалась легкая накидка.

Изумрудно-зеленое платье подчеркивало белизну ее кожи, а глаза сияли, как настоящие изумруды. Наряд дополняла небольшая шляпка, украшенная листьями плюща. Йола уже собралась надеть ее, когда раздался стук в дверь.

Горничная пошла открывать, и Йола услышала, как лакей объявил:

— Маркиз де Монтеро прибыл проведать мадемуазель.

Йола бросила взгляд на часы, стоящие на каминной полке. Еще не было девяти утра. Она точно знала, что Эме еще не проснулась; хозяйка дома вставала поздно.

Сначала она хотела сказать маркизу, что они больше не увидятся. Потом поняла, что у него наверняка имелась причина для столь раннего визита и он может потребовать, чтобы она его приняла, вызвав переполох среди слуг.

Она положила шляпку на столик.

— Передайте маркизу, — велела она горничной, — что я спущусь через несколько минут.

Горничная передала ее слова лакею, и когда дверь закрылась, Йола сказала:

— Я не хочу, чтобы господин маркиз понял, что я уезжаю. Тем не менее попросите, чтобы карету подали через полчаса. В десять часов идет поезд, на который я бы хотела успеть.

— Слушаюсь, мадемуазель, — ответила горничная. — Я сделаю так, как вы велите. Пока маркиз не уйдет, никто не узнает, что вы упаковали вещи и готовы уехать.

— Спасибо, — поблагодарила ее Йола.

Она посмотрела на свое отражение в зеркале. После бессонной ночи лицо ее было бледным, как мел, под глазами залегли тени. Поскольку она возвращалась домой, то не стала пользоваться ни тушью для ресниц, ни румянами, ни губной помадой.

«Интересно, что подумает маркиз, когда увидит меня в таком непривычном виде?» Но затем она сказала себе, что это не имеет никакого значения, поскольку сегодня они видятся в последний раз.

Йола твердо решила, что не выдаст своих истинных чувств. И все же, спускаясь вниз по лестнице, она чувствовала, как взволнованно бьется в груди сердце, а пальцы холодны, как лед.

Маркиз ждал ее в гостиной у одного из высоких окон, выходивших в сад. Как только она вошла, он обернулся. Ей тотчас бросилась в глаза его бледность. Лицо его было усталым и осунувшимся, как будто он, как и она, не спал всю ночь.

— Вы желали меня видеть? — спросила Йола и не узнала собственный голос.

— Еще рано, — ответил маркиз, — но я просто не мог ждать дольше. И мне почему-то казалось, что вы тоже не спите.

Ноги ее не слушались. Йола с дрожью в коленях прошла через всю комнату и села в кресло, стоявшее спинкой к окну, в надежде на то, что маркиз не сумеет прочесть по ее глазам, что она чувствует в эти мгновения.

Но нет, он даже не посмотрел на нее, а лишь подошел к холодному камину и встал рядом с ним.

— Я всю ночь бродил по городу.

— Всю ночь? — удивилась Йола.

— Мне нужно было все обдумать. Я почему-то пришел на берег Сены, где долго стоял и видел в воде ваше лицо.

— Я… вас не понимаю.

— Знаю, — ответил маркиз, — как знаю и то, что вы думаете по поводу вчерашнего вечера, и то, что вы тогда чувствовали.

Йола ничего не ответила, лишь крепко сжала пальцы.

— Именно поэтому я счел своим долгом прийти и объясниться, — продолжал маркиз, — чтобы вы поняли, почему я так себя вел.

В его голосе прозвучали незнакомые нотки. Йола подняла глаза, но тотчас поспешила отвести взгляд.

— Мы почти ничего не рассказали друг другу о себе, — сказал маркиз. — Просто не было времени. Возможно, вы знаете, что во время революции мой дед был казнен, а все наши владения конфискованы. — Он произнес эти слова небрежно, как будто тут не было ничего удивительного. — Поэтому мой отец был беден и после смерти оставил матери гроши. Однако благодаря великодушию моего дальнего родственника, графа де Богарне, я сумел получить отличное образование. — Йола ахнула, но ничего не сказала. — Более того, граф поселил нас у себя в замке в долине Луары. — Прежде чем продолжить свой рассказ, Леонид де Монтеро ненадолго умолк. — Не могу даже описать, какими счастливыми были для меня эти годы. Там были лошади, на которых я катался верхом, и множество приятных вещей, вызывавших восторг у маленького мальчика. А еще там был замок. — Он вновь умолк. — Ничего подобного я не видел за всю мою жизнь. Когда я был ребенком, он воплощал для меня все мои мечты. Больше того, он вдохновлял меня. Это трудно объяснить.

О нет, Йола отлично его поняла. Так было со всеми, кто жил в замке или приезжал погостить в нем. Те же чувства замок вызывал и у нее.

— Затем, когда мне исполнилось девять лет, — продолжал маркиз, — старый граф умер и хозяином замка стал его сын, которого, признаюсь, я боготворил. Такого друга, как он, у меня больше не было и, наверное, никогда не будет.

При этих словах Йола почувствовала, как глаза ее наполняются слезами. Чтобы маркиз ничего не заметил, она опустила взор и посмотрела на свои руки, лежащие на коленях.

— Новый граф де Богарне не только продолжил мое образование, которое начал его отец, он сам многому научил меня. Я никогда не забуду его доброты и участия. — Маркиз вздохнул. — К сожалению, его жена была совсем не похожа на него.

Йола едва не воскликнула: «Еще как не похожа!» Кому как не ей было знать, что за человек была ее мать.

— Графиня была религиозной фанатичкой, — продолжал маркиз. — Из-за нее жизнь в замке стала невыносимой не только для ее мужа, но и для многочисленных родственников, обитавших под его крышей. — Маркиз сокрушенно развел руками, а потом добавил: — Все они потихоньку уехали оттуда, и, поскольку графиня невзлюбила мою мать, уехали и мы.

— И куда же? — спросила Йола, понимая, что маркиз ждет от нее отклика.

— Граф купил нам домик на окраине Парижа. Он отправил меня учиться в лучшую школу Франции, а во время каникул приглашал для меня лучших учителей, с которыми я путешествовал по миру, в том числе по Италии, Греции и Англии. Он заботился обо мне, как о родном сыне.

Йола напряглась. Она постепенно начала понимать.

— Да, он хотел видеть меня своим сыном, — произнес маркиз. — И когда мне исполнилось восемнадцать лет, он доходчиво объяснил мне это желание.

«Боже, — подумала Йола, — маркиз наверняка слышит, как бьется сердце у меня в груди».

— У графа был один ребенок, дочь. Когда я в последний раз видел ее, ей было три года. Граф сказал мне, что его самая заветная мечта, чтобы в один прекрасный день я женился на его дочери, Марии Терезе, и стал владельцем замка Богарне. Именно по этой причине он так щедро тратил деньги на мое образование.

Маркиз умолк.

— И вам была по душе эта идея? — видя, что и он молчит, пролепетала Йола.

— Сначала я был потрясен, а потом до меня дошло, что это фантастически щедрый дар. Просто не верилось, что такое возможно.

— Скажите, а вы не намекали, что хотели бы увидеть девушку, на которой должны были жениться?

— Естественно, я попросил об этом, на что граф ответил, что, по его мнению, это было бы большой ошибкой. «Моя дочь будет редкой красавицей, — сказал он мне, — а вот жеребята порой не слишком хороши. Они неловки и не проявляют своих истинных качеств. Я хочу, чтобы ты увидел мою дочь, когда она по-настоящему расцветет». Помнится, он тогда улыбнулся и добавил: «Впереди у тебя еще много времени».

С этими словами маркиз отошел от камина, а затем вернулся к нему снова.

— Граф повторял эти слова всякий раз, когда я спрашивал его, могу ли я увидеть его дочь. «Тебе некуда торопиться, мой дорогой Лео, — сказал он мне. — Ты познакомишься с Марией Терезой, когда она будет достаточно взрослой, чтобы влюбиться в тебя, а ты — в нее». Граф тогда рассмеялся и добавил: «Позволь мне выступить в роли режиссера этой романтической драмы, тем более что ни у одного режиссера не было столь привлекательной пары — героя и героини». «И лучших декораций!» — воскликнул я. Граф вновь рассмеялся моей шутке. «Я так и подумал, что ты это скажешь. Замок был построен для любви, правда, пока я в нем жил, любовь сюда не наведывалась. Вы же, Лео, ты и моя дочь, все измените!» — Маркиз помолчал, потом продолжил: — После нашего последнего разговора с ним, когда мне было двадцать три года, я принял важное решение.

— Какое решение? — робко спросила Йола.

— Я знал, что не могу жениться на женщине, не просто богатой, но владевшей замком моей мечты. Я должен был предложить ей что-то взамен. И я решил разбогатеть.

— Разбогатеть?

— Я знал, что сделать это будет нелегко, — продолжал маркиз, — потому что у меня не было иных средств, кроме той суммы, которую по своей щедрости выделил мне граф. Тем не менее я серьезно все обдумал и рассказал ему о своих планах. Он дал мне свое благословение, хотя мне почему-то кажется, что на самом деле он отнесся к моей затее скептически.

— И каковы были ваши планы? — поинтересовалась Йола.

— Я понимал, что в Париже обедневших аристократов не перечесть. Зачастую они были в тягость императору и представителям высшего света, которые ни в чем себе не отказывали и жили на широкую ногу.

Маркиз как будто бы вновь обдумывал решения, которые наверняка дались ему нелегко.

— Кроме того, у меня есть одно врожденное качество — я не люблю просить о помощи, — резко добавил он.

— И что же вы сделали?

— Я заставил весь Париж думать, что я богатый, беззаботный повеса.

— Богатый? — растерянно переспросила Йола.

— Я занял у одного приятеля некую сумму денег, — пояснил маркиз. — Не у графа, поскольку я ему и без того был многим обязан. Я пообещал вернуть деньги через пару лет и поклялся себе, что сдержу слово.

— И как же вы вернули эти деньги?

В ответ он насмешливо улыбнулся:

— Женщины любят, когда восхищаются их красотой, а мужчины — состоянием. В Париже полно мужчин, хвастающих друг перед другом своим богатством, которое они пускают на ветер, то есть тратят на женщин, с той же скоростью, с какой нажили.

— Я не совсем понимаю, какое это имеет отношение к вам, — промолвила Йола. При упоминании женщин она ощутила укол ревности.

— Я научился угождать и быть полезным мужчинам, которых можно встретить на каждом важном балу, на каждом званом обеде. Иногда, когда я в разговоре упоминал то, что мимоходом услышал в беседе, скажем, двух финансистов, они говорили мне, на чем можно сделать деньги.

— На бирже?

— На бирже, на бегах, на разнице валютных курсов. Всегда найдется тот, кто знает, кто умнее и сноровистей окружающих.

— И вы зарабатывали деньги… таким способом?

— Я их зарабатывал, потому что никто не догадывался, как отчаянно я в них нуждался, — ответил с усмешкой маркиз. — Я не миллионер, но две недели назад, когда я получил письмо из Богарне, я сказал себе, что приеду туда не с пустыми руками.

— Письмо? — переспросила Йола, прекрасно зная, что он имеет в виду.

— Да, письмо от графини, вдовы графа, который когда-то приютил у себя нас с матерью, — пояснил маркиз. — Она пригласила меня в замок, потому что Марии Терезе исполнилось восемнадцать и теперь она взрослая барышня.

— То есть вы знали, зачем вас туда пригласили? — спросила Йола.

— Да, знал, что обязан сдержать слово, которое когда-то дал графу: жениться на Марии Терезе и управлять поместьем, как того желал граф.

У Йолы перехватило дыхание, и она не могла вымолвить ни слова.

— Все было бы прекрасно, все было так, как задумывалось, когда мне было девять лет, — продолжал маркиз, — как вдруг… как вдруг я встретил вас. — Бросив взгляд на Йолу, он продолжил: — Вчера я спросил у реки, почему вы вошли в мою жизнь как раз теперь. И мне открылся ответ.

— Какой же? — еле слышно прошептала Йола.

— Это — судьба. Да-да, нас с вами свела судьба. По ее воле я полюбил вас. Судьба открыла мне, что любовь ценнее и важнее богатства, даже замка, о котором я мечтал всю жизнь.

Боже, неужели она ослышалась? Йола посмотрела на него, и сердце замерло в ее груди от того, что она увидела в его глазах.

— Поэтому, сокровище мое, — тихо промолвил маркиз, — я и приехал сюда рано утром, чтобы попросить вас стать моей женой!

Казалось, время остановилось.

Он видел, как к ее бледным щекам возвращается румянец, а в глазах появился счастливый блеск. Она вся лучилась светом, как будто над горизонтом взошло солнце и прогнало ночную тьму.

Йола недоверчиво посмотрела на него, словно отказываясь верить услышанному. Зато ее тело вновь ожило.

— Вы действительно этого хотите?

— Разумеется. Но у меня такое чувство, будто я предаю человека, который сделал для меня больше, чем все другие люди, вместе взятые. Я связан словом чести с девушкой, которую ни разу не видел с тех пор, как она была трехлетним ребенком. Сегодня я собираюсь в Богарне, чтобы объяснить там мое положение, прежде чем мы с вами поженимся.

— Вы едете в Богарне? — повторила Йола, понимая, что вопрос прозвучал довольно глупо.

Мысли путались у нее в голове. В это мгновение для нее существовало лишь счастье, переполнявшее все ее существо.

Маркиз ее любит!

Казалось, у нее за спиной выросли крылья, и она вот-вот взлетит. Комната в одно мгновение наполнилась волшебным, золотистым светом, которой окутал их обоих.

— Я уже отправил туда телеграмму, извещающую о моем прибытии, — продолжал маркиз. — Я вернусь буквально завтра, и тогда, любовь моя, вы расскажете мне о себе все.

Он пристально посмотрел на нее. И хотя он стоял неподвижно, у Йолы было такое чувство, будто он заключил ее в объятия и поцеловал ее в уста.

— Я люблю вас! — негромко произнес он. — Я даже не подозревал, что способен на такую любовь.

— О Лео!

Его имя сорвалось с ее губ подобно легкому вздоху. Их взгляды встретились.

— Если вы будете и дальше смотреть на меня вот так, — прошептал маркиз, — боюсь, я не смогу никуда поехать. Не искушайте меня, сокровище мое, или я нарушу данное себе слово и не смогу вести себя с вами как подобает джентльмену.

— Я вас понимаю.

— Нисколько не сомневаюсь.

Пересилив себя, он повернулся и пошел к дверям. Лишь когда он уже стоял на пороге, Йола сумела выдавить из себя вопрос:

— Когда вы собираетесь уехать из Парижа?

— Если не ошибаюсь, в полдень отходит дневной поезд, — ответил он. — Но я не могу оставаться с вами, моя дорогая. Думаю, мне нет нужды объяснять вам причину.

Его взгляд был прикован к ее губам, и ей казалось, будто он глазами целует ее.

Прежде чем она успела произнести хоть слово, прежде чем осознала, что происходит, маркиз шагнул за порог, а через минуту она услышала, как его экипаж отъехал от парадной двери.

Вскрикнув, Йола взбежала по лестнице и, даже не постучав, влетела в спальню Эме.

Горничная уже отдернула шторы, и Эме сонными глазами посмотрела на стоящую перед ней Йолу.

— В чем дело?

— Я одержала победу, Эме! Я победила! — крикнула Йола. — Лео был здесь, и он предложил мне выйти за него замуж!

При этих ее словах Эме уселась в постели.

— Он попросил вас выйти за него замуж? Йола, но ведь это прекрасно!

— Я решила вернуться домой, чтобы больше никогда его не видеть, но вот теперь все изменилось. Теперь все будет так, как я мечтала.

— Я счастлива за вас, — сказала Эме.

Впрочем, в голосе ее прозвучала легкая грусть, такая же, что сквозила в глазах. Йола обняла ее за плечи и поцеловала.

— Вот увидите, у вас тоже все будет прекрасно! — с жаром произнесла она. — Я в этом нисколько не сомневаюсь. Спасибо вам за вашу доброту. — Она еще раз поцеловала Эме и торопливо добавила: — А теперь мне пора. Я должна быть в Богарне до того, как туда приедет маркиз.

— Тогда поторопитесь, — улыбнулась Эме. — И не забудьте прислать мне приглашение на свадьбу.

— Не забуду! — пообещала Йола и выбежала из комнаты.

Поезд уносил ее прочь из Парижа. За эти дни окружающая местность расцвела, превратилась в настоящий сад. Йола поблагодарила Всевышнего за то, что Он услышал ее молитвы.

Она подумала, что отец наверняка там, на небесах, знает все и доволен тем, как все сложилось, потому что именно об этом он и мечтал.

— Я так счастлива, папа! — воскликнула Йола. — Но как я могла угадать, почему Лео можно встретить на каждом балу, на любом приеме, почему его имя постоянно мелькает в газетах, в светской хронике, почему весь Париж распускает о нем слухи!

Ей было понятно, какое впечатление хотел произвести маркиз. Она была согласна с ним в том, что богатых интересуют в первую очередь деньги и что люди дают что-то лишь тем, у кого уже что-то есть, а не тем, у кого ничего нет.

Это был хитрый план, но маркизу никогда не удалось бы его осуществить, не будь он так умен, саркастичен и обаятелен, что его общества добивались не только женщины, но и мужчины.

Стоило ей подумать о том, сколько женщин любили его, как она почувствовала приступ ревности. Затем она сказала себе, что маркиз только что положил к ее ногам величайший дар, какой может получить женщина. Леонид де Монтеро предложил ей стать его женой, ничего не зная о ней, кроме ее сомнительного общественного положения и того, что она знается с дамами полусвета.

«Он любит меня! Он меня любит», — повторяла она на все лады под стук колес.

Горничная Эме заказала для нее целое купе, но все равно бабушка пришла бы в ужас, узнай она, что ее внучка путешествует одна, без провожатых.

Впрочем, теперь это не имело никакого значения. Бабушка вечно приходит в ужас из-за всяких пустяков. Вот если бы она вернулась домой, чтобы сказать, что никогда не выйдет замуж за маркиза, тогда было бы из-за чего переживать.

Теперь никто не узнает, какую выходку она учинила: приехала в Париж и поселилась у Эме Обиньи. Никто, кроме маркиза.

Ей показалось, что чей-то голос произнес эти слова. На миг ей стало не по себе. А потом ее осенило, что он может прийти в ярость.

В конце концов, ни один мужчина не желает быть обманутым. Ведь по сути дела она одурачила его. Да-да, именно это она и сделала.

«Неправда! — мысленно оправдывалась Йола. — Я не нарочно. Так вышло».

И все же она понимала, что маркиз, возможно, не очень обрадуется, когда обнаружит, что Мария Тереза, владелица замка Богарне, и Йола Лефлёр — одно лицо.

«Он все поймет», — убеждала она себя.

Ее лучезарное счастье омрачало облако, которое зовется страхом.

Оно не было грозным, не поглощало ее, как в тот день, когда ей было сказано, что она должна выйти замуж за маркиза. И все же оно нависло над ней.

Небольшое темное пятнышко на фоне сияющего света. По мере приближения к Ланже оно разрасталось с каждой минутой, пока не превратилось в суровый, осуждающий взгляд маркиза.

То, как он смотрел на нее сегодня утром, то, что сказал, — ей показалось, будто он вознес ее до самого солнца.

И вот теперь ее охватил страх, хотя она и пыталась уверить себя, что не стоит поддаваться панике.

Наконец поезд прибыл в Ланже, и Йола поняла: она так спешила покинуть Париж, что забыла дать бабушке телеграмму и известить о своем прибытии. Поэтому за ней не прислали карету, которая довезла бы ее до замка.

Впрочем, Йола была знакома с начальником станции, и, когда объяснила ему, что в спешке забыла дать бабушке телеграмму, начальник раздобыл для нее экипаж. Ее багаж поместили на временное хранение в его конторе, откуда его должны были забрать слуги.

В Париже было пасмурно, казалось, вот-вот пойдет дождь, но все обошлось. Здесь светило яркое солнце, и Йола решила, что это добрый знак.

«Все будет хорошо, главное, что маркиз меня любит, — поздравляла она себя. — Любит столь горячо, что готов пожертвовать ради меня замком».

Она снова вспомнила о том, как тепло он отзывался о ее отце. И вот теперь, оглядываясь назад, она вспоминала разные мелочи, свидетельствовавшие о том, как отец заботился о ее будущем.

Он всегда мечтал о сыне, о наследнике, и ни за что не отдал бы ее во власть какого-нибудь охотника за приданым.

«Отец любил меня, — подумала она. — Лео он тоже любил».

Нетрудно вообразить, как он строил планы, мечтая соединить их.

Она не сомневалась: по окончании траура после смерти матери замок вновь наполнился бы голосами гостей и друзей, которые были изгнаны отсюда много лет назад.

И тогда, выждав удобный момент, отец пригласил бы Лео погостить у них, чтобы они познакомились друг с другом.

«Да-да, он бы так и поступил, мой милый папочка, — мысленно обратилась к отцу Йола. — Но так, наверное, даже лучше, ведь мы могли не понять, как сильно мы любим друг друга».

Карета пересекла Луару, потом Эндр, и теперь катила по зеленым лугам, пестревшим весенними цветами, в направлении их владений. Вскоре из-за поворота показался замок, озаренный солнечным светом.

Силуэты башен четко вырисовывались на фоне зеленого леса, и казалось, что стены, сложенные из белого камня, парят над террасами садов.

Он был прекрасен, как замок фей. На глаза ее навернулись слезы, и она вспомнила, как маркиз назвал ее Спящей красавицей из сказки.

И вот теперь она проснулась и поняла, что отец был прав, говоря, что замок создан для любви.

— Я подарю Лео счастье. У нас будет много детей. Этот замок никогда не будет холодным и пустым, как в дни моего детства.

Лошадь неторопливо цокала копытами по пыльной дороге, с каждой минутой приближая ее к дому. Йола подумала, что сегодня он смотрится так, будто в любое мгновение может взмыть в ярко-синее небо и превратиться с мираж.

Затем она сказала себе, что ей нечего опасаться. Замок настоящий. Стоит там, где стоял уже много веков. В его стенах она дождется приезда Лео, который все поймет.

Тем не менее, когда экипаж въехал в позолоченные кованые ворота и остановился у крыльца, в ее груди защемило от страха.

Карета застыла на месте, и слуги выбежали ей навстречу через парадные двери. На лице старого камердинера было написано удивление.

— Мы не ожидали вашего приезда, мадемуазель, — сказал он с легким укором.

— Знаю, — улыбнулась ему Йола, — я была вынуждена уехать из Парижа чуть раньше намеченного времени.

Она пыталась придумать правдоподобное объяснение столь поспешному бегству из столицы, и перед тем, как вошла в гостиную, предлог был найден.

— Йола, дитя мое! — воскликнула старая графиня. — Почему ты не сообщила нам о своем возвращении?

— Для меня самой это было неожиданностью, бабушка. Там заболел один из домочадцев, и мне было неловко стеснять их. В общем, я решила уехать.

— И правильно сделала, моя дорогая, — одобрительно отозвалась старая графиня. — Однако мне неприятно, что, когда ты прибыла на станцию, там не оказалось для тебя кареты. Надеюсь, горничная, которая сопровождала тебя, осталась ждать следующего парижского поезда?

Йола оставила этот вопрос без ответа, не желая больше лгать, тем более что бабушка, не заметив ее молчания, добавила:

— Кстати, я даже рада, что ты вернулась. Я как раз собиралась отправить тебе телеграмму, чтобы ты возвращалась.

— Телеграмму? Почему?

— Потому что я только что получила телеграмму от маркиза, — пояснила бабушка. — В ней он спрашивал, можно ли ему приехать в замок сегодня вечером. — Йола изобразила удивление. Бабушка продолжала: — Даже представить не могу, зачем ему понадобилось приезжать к нам на две недели раньше назначенного срока, но, даже будь у меня возможность ответить ему отказом, я бы никогда на это не решилась.

— Разумеется, бабушка, — согласилась Йола. — Но у нас совершенно нет времени пригласить гостей, чтобы устроить прием в честь его приезда.

Йола пыталась говорить непринужденно и держалась так, как ожидала от нее бабушка. Но в душе она знала: на самом деле, ей здесь никто не нужен. Она хотела остаться с Лео наедине.

Она подошла к окну и подумала, с каким удовольствием проведет его по замку, в котором он жил в детстве. Интересно, заметит ли он, как они с отцом его усовершенствовали?

Конечно, они могли позволить себе немногое, поскольку любая мелочь вызывала у матери возражение или отпор. Но все же им удалось извлечь на свет божий старинные вещи, отчего, по мнению Йолы, замок стал еще прекрасней. И вот теперь она с волнением говорила себе, что нужно еще столько всего сделать, в чем Лео мог оказать ей помощь.

В комнатах, которые были заперты, пока была жива мать, вновь распахнутся двери. Все спальни будут заново отделаны, а в столовой она повесит новые шторы.

Все это просто восхитительно, потому что Лео будет рядом. Она не сомневалась, что у них схожие вкусы и представления, поскольку сердца их соединены навеки.

— Ты не слушаешь меня, Мария Тереза, — раздался у нее за спиной раздраженный голос бабушки.

— Извините меня, бабушка. Я задумалась. Что вы сказали?

— Я спросила, не составит ли тебе труда сходить к повару и велеть ему, чтобы он приготовил обед, который маркиз оценил бы по достоинству. Сегодня утром я предложила несколько блюд, но думаю, ты лучше меня знаешь, какие гастрономические пристрастия у нынешних молодых людей.

Йола раскусила ее хитрость. Она нисколько не сомневалась: если маркизу понравятся поданные ему угощения, старая графиня наверняка скажет, что меню составила ее внучка.

Это был еще один способ представить ее в выигрышном свете. Неделю назад такая уловка рассердила бы ее. Но сегодня ей хотелось это сделать для него.

— Разумеется, бабушка, — с жаром ответила она. — Я сейчас же пойду к повару, хотя уверена, что вы выбрали все самое лучшее.

— Лучше выбери все сама, дорогая, — ответила бабушка.

— Насколько я понимаю, за обедом нас будет четверо, если ваша приятельница останется с нами.

— Как только я узнала, что сюда едет маркиз, я тотчас намекнула, что ей неплохо вернуться в Тур.

— Как это дальновидно с вашей стороны, бабушка.

— По правде говоря, она мне надоела, — простодушно ответила бабушка.

Йола не сомневалась: истинная причина, почему бабушка выставила приятельницу, заключалась в том, что никто, даже старая брюзга, не должен отвлекать внимание маркиза от ее внучки, которой он вот-вот должен сделать предложение.

Йола подумала, что бабушка, возможно, нервничает не меньше, чем она сама, хотя и по другой причине. Маркиз — зрелый человек, и не исключено, что по прошествии стольких лет его матримониальные планы могли перемениться.

Впрочем, подумала с улыбкой Йола, ее бабушка абсолютно уверена в том, что только помешанный может отказаться от замка Богарне и прилегающих к нему угодий.

Ликуя от счастья, Йола вышла из гостиной и по лестнице взбежала к себе в спальню. Это была красивая комната. Отец обставил ее специально для дочери. Цвет обоев и штор, мебель, картины на стенах — все напоминало о том радостном времени, когда он был жив.

Йола понимала, что как только выйдет замуж, ей придется переехать в главные покои замка, где когда-то в одиночестве жил ее отец, ибо мать предпочитала суровую простоту отдельной спальни, похожей на монашескую келью.

Из главных покоев, расположенных в угловой части замка, открывался удивительный вид на долину. Ни в одном замке, где ей довелось побывать, она не видела ничего подобного.

Отсюда была видна не только серебристая лента Эндра, извивавшаяся по долине. Если приглядеться, вдали можно было увидеть Луару. Широкая и величественная, она несла свои воды через «сад Франции» — самую прекрасную и плодородную часть страны.

«Мы будем любоваться ею вместе», — подумала Йола, и от волнения у нее перехватило дыхание.

Из спальни она сбежала вниз, в кухню, где поменяла в меню несколько блюд и заказала к столу самые изысканные вина из отцовского винного погреба.

Затем направилась в сад нарвать цветов, которые поставит маркизу в спальню. Цветы выращивали для дома. Их срезали поутру, пока еще не высохли капли росы, а потом изысканные букеты, которые, как считал ее отец, подчеркивали красоту замка, ставили в вазы.

Йола решила сделать маркизу небольшой подарок. Она выбрала розовый куст, весь усеянный бутонами. Пусть они напомнят ему о тех, что украшали ее волосы в тот вечер, когда он впервые поцеловал ее в Булонском лесу!

Йола поставила небольшую голубую вазу севрского фарфора с розами возле постели маркиза и положила свои любимые книги рядом с вазой.

«Я люблю его! Я люблю его», — повторяла она про себя, обводя взглядом комнату: вдруг в голову придет еще какая-нибудь интересная идея.

Затем, поговорив с бабушкой, она вернулась наверх, чтобы выбрать наряд, в котором она предстанет перед маркизом.

Двенадцатичасовой поезд из Парижа прибывал в Ланже примерно в половине шестого; значит, маркиза можно ждать в замке не раньше шести. Йола решила надеть простое платье. Если ужин состоится чуть позднее обычного, она всегда успеет переодеться во что-нибудь нарядное, чтобы в торжественной обстановке отметить приезд маркиза в замок.

К этому времени прибыл ее багаж, и теперь горничные его распаковывали. Йола выбрала скромное, но прелестное летнее платье, которое подчеркивало ее молодость.

Это был маленький шедевр месье Флоре. Оно было украшено ажурной вышивкой и бирюзовыми лентами. На спине красовался бант того же цвета, придавая платью сзади дополнительную пышность.

Йола объяснила горничной, какую она хочет прическу, — вроде той, что в Париже ей делал месье Феликс. Затем без всяких украшений она спустилась вниз, чтобы вместе с бабушкой ждать прибытия маркиза.

— Вот еще одно странное платье, моя дорогая! — воскликнула старая графиня, стоило Йоле перешагнуть порог гостиной. — То, в котором ты приехала, показалось мне совершенно необычным, хотя я и промолчала. Неужели такова последняя парижская мода?

— Да, бабушка. Кринолин больше никто не носит. Никаких обручей, никаких вставок из китового уса, от которого одни неудобства.

— Думаю, оно тебе идет, — согласилась старая графиня. — Хотя, признаюсь честно, для меня такой фасон внове. Интересно, что подумает маркиз?

— Разумеется, он, как и все, будет вынужден «приучить глаз», — ответила Йола. — Любой новый фасон поначалу воспринимается как нечто странное и необычное.

— Верно подмечено, — согласилась графиня. — Помнится, когда я впервые увидела кринолин, я просто ахнула от удивления. Так что я рада, что он наконец вышел из моды. Не говоря уже о том, сколько места эти юбки занимали в карете.

— И женщина казалась нескромной, когда ей нужно было наклониться, — рассмеялась Йола.

— Действительно, — согласилась графиня. — По крайней мере, теперь вам не приходится показывать свои лодыжки.

— Разумеется, — рассеянно согласилась Йола.

Она почти не слушала, что говорила бабушка, и вместе с тем насторожилась, ожидая, когда же по каменным плитам двора раздастся стук копыт и скрип колес.

Одно из окон салона выходило во двор замка. Ей так не терпелось увидеть карету маркиза, что она подошла к окну.

— Если он увидит, что ты на него смотришь, — раздался у нее за спиной голос бабушки, — он подумает, что ты любопытна и вообще дурно воспитана. Тебе интересно взглянуть на него, Мария Тереза, но помни: одно из правил нашего воспитания — никогда не показывать свои чувства и переживания.

Интересно, подумала Йола, что бы сказала бабушка, узнай она, с каким пылом выражал свои чувства маркиз.

Впрочем, она понимала, что укор был мягким. Бабушка была в восторге от того, что ее возражения против приезда в замок маркиза остались в прошлом.

Услышав, как экипаж въехал во двор, Йола почувствовала, что вся дрожит. Боже, что он ей скажет? Что подумает, когда увидит ее? Ей было так страшно, что она вскочила с кресла и встала рядом с креслом бабушки, понимая, что старая графиня нервничает не меньше ее.

Казалось, прошло много времени, хотя на самом деле через минуту на лестнице раздались шаги. Шаги были медленные — камердинер был далеко не молод и не торопился переставлять ноги.

Наконец дверь салона распахнулась.

— Маркиз де Монтеро, мадам, — объявил камердинер.

Йола затаила дыхание и с такой силой вцепилась в спинку бабушкиного кресла, что ее пальцы побелели.

В комнату вошел маркиз. Йола подумала, что сегодня он кажется еще красивей и привлекательней, чем прежде. Замок не подавлял его своим величием. Напротив, маркиз прекрасно вписывался в него, словно всегда был частью этого величественного здания. С присущей ему грацией маркиз пересек залу и, подойдя к бабушке, взял руку пожилой женщины и поднес ее к губам.

— Я так рада снова видеть тебя, Леонид, — улыбаясь, приветствовала его старая графиня. — Прости меня, что не встаю, но в последнее время колени не слушаются меня.

— Если бы вы только знали, как я рад видеть вас. Я никогда не забуду доброту и заботу, которой вы окружили меня в детстве.

— О, ты был таким милым мальчиком! — воскликнула графиня. — Скажу банальность, но с тех пор ты заметно вырос. — Маркиз искренне рассмеялся. — А теперь, — продолжила графиня, — позволь представить тебе одну особу, которая тоже выросла за эти годы. Сомневаюсь, что ты помнишь мою внучку, Марию Терезу. Сколько лет прошло с тех пор.

Йола сделала реверанс. Она была не только взволнована, но и смущена и не посмела поднять на маркиза глаз.

Ее темные ресницы четко вырисовывались на фоне бледных щек.

— Рад познакомиться с вами, Мария Тереза, — произнес маркиз.

Услышав эти слова, она выпрямилась и посмотрела ему в глаза. А в следующее мгновение ее словно пронзило молнией. Нет, этого не может быть! Это просто невероятно! Маркиз смотрел на нее как на совершенно постороннего человека, словно видел ее впервые.

Глава седьмая

Стоя у себя в спальне, Йола чувствовала себя так, будто мимо промчался ураган. Она едва дышала и не могла ни о чем думать.

Они просидели в гостиной недолго: бабушка вскоре предложила всем пойти наверх и переодеться к ужину.

Маркиз говорил легко и непринужденно, в его манерах не было ничего искусственного, и все же он обращался к Йоле как к незнакомке, которую видит впервые.

Казалось невероятным, немыслимым, что можно так притворяться.

Слушая, как он разговаривает с бабушкой о прошлом, о том, как он рад вновь оказаться в замке, Йола едва узнавала в нем человека, который еще вчера клялся ей в вечной любви и готов был пожертвовать ради нее всем на свете.

Нет, он наверняка ее узнал. Ей же нужно лишь одно: чтобы он хоть взглядом, хоть легкой улыбкой дал ей знак, что он все понял и простил ее обман.

Она не могла поверить в то, что, переступив порог гостиной и увидев ее, он ничем не выдал своего удивления, напротив, остался хладнокровным и обращался к ней учтиво, как и подобает гостю, но не более того.

«Возможно, мне удастся поговорить с ним после ужина», — подумала Йола и принялась торопливо раздеваться, чтобы принять ванну. Она никак не могла решить, какое платье надеть к ужину.

Сначала Йола хотела надеть платье, в котором была в тот вечер, когда они ужинали вместе, а потом он поцеловал ее в Булонском лесу. Но затем передумала. Она остановила свой выбор на платье, которое еще ни разу не надевала. Платье было нежно-розовым, и, глядя на него, она вспоминала розы в саду.

Пусть это платье напомнит маркизу, что сейчас он в «саду Франции», а розы — цветы любви.

Йола торопилась и тем не менее опаздывала, не в силах решить, какую сделать прическу, какие украшения надеть. Неудивительно, что, когда она спустилась в гостиную, бабушка и маркиз уже ждали ее внизу.

— Я надеялся увидеть кое-кого из старых слуг, которые были здесь в моем детстве, — промолвил маркиз. — Например, Дюбака. Он учил меня ездить верхом. Должно быть, он уже ушел на покой?

— Дюбак умер, — ответила графиня, — но надеюсь, ты помнишь Альбера, который занял его место?

— Разумеется! — воскликнул маркиз. — Я отлично его помню, а также старого Каргри, садовника. Он еще жив?

— Садовник отошел от дел, — ответила графиня, — но я уверена, он будет очень рад, если ты наведаешься в его домик у ворот.

— Непременно, — пообещал маркиз.

Затем лакей объявил, что ужин подан. Маркиз подал руку графине. Почувствовав себя никому не нужной, Йола последовала за ними. Как он может демонстративно не обращать на нее внимания, если он ее любит?

Затем одна мысль пронзила ее как молния: а что, если он так разгневан ее обманом, что она навсегда потеряла его любовь?

Йола робко посмотрела на маркиза с другого конца стола. Еще не стемнело, но шторы были задернуты, и комнату освещал огромный серебряный подсвечник, принесенный в столовую в честь прибывшего гостя. При жизни ее матери им никогда не пользовались.

Йола пристально наблюдала за маркизом, пока тот разговаривал с бабушкой. У него немного суровый вид, хотя, возможно, ей только показалось. Он восхищался всем, что его окружало, кроме нее самой.

— Отлично помню эту комнату, — произнес он. — После ее идеальной симметрии все другие столовые, которые я видел с тех пор, казались мне просто уродливыми. А картина над камином всегда была моей любимой. — Маркиз посмотрел на картину и продолжил: — Помнится, ребенком я мог часами смотреть на нее, представляя себя рыцарем, убивающим дракона, которого столь искусно изобразил Учелло.

— Поверить в драконов нетрудно, когда нас окружает Шинонский лес! — улыбнулась графиня.

— Мне он казался таким темным, таким загадочным, — произнес маркиз, — как, впрочем, любому ребенку. — С этими словами он посмотрел на Йолу. — Скажите, Мария Тереза, а вы боялись драконов, когда проезжали через лес?

Вопрос этот был задан все тем же насмешливым тоном, каким маркиз обращался к ней в первый вечер их знакомства в зимнем саду в особняке герцога.

— Мне всегда казалось, что жившие в замке рыцари убьют любого дракона, который только посмеет испугать меня, — ответила Йола.

Произнеся эти слова, она посмотрела ему в глаза в надежде, что ему действительно интересны ее детские мечты. Даже не удостоив ее ответом, Леонид де Монтеро повернулся к бабушке и продолжил:

— Подозреваю, что звуки, которые слышали напуганные крестьяне и которые они приписывали драконам, на самом деле издавали дикие кабаны. Полагаю, что в этих лесах они водятся в изрядном количестве.

К концу ужина у Йолы, которая так ничего и не съела, было такое чувство, что ей снится ночной кошмар. Она пыталась ухватиться за что-то, но это нечто постоянно ускользало от нее.

Затем они снова вернулись в гостиную — бабушка, опираясь на руку маркиза, Йола следом за ними. Здесь они выпили кофе, а маркиз — даже стаканчик доброго коньяка из винных погребов. Несвязная беседа продолжалась, и вскоре Йола почувствовала, что еще немного, и она сойдет с ума.

Ей показалось, что прошла целая вечность, когда бабушка наконец поднялась с кресла.

— Мне пора спать, Леонид, я ложусь рано, — сказала она маркизу. — Так что я удаляюсь и оставляю вас наедине, чтобы вы поближе познакомились. Уверена, что Мария Тереза расскажет тебе о замке как никто другой.

— Тогда разрешите мне поблагодарить вас за то, что пригласили меня сюда, — ответил маркиз.

С этими словами он почтительно поцеловал старой графине руку, а после того, как та пожелала внучке доброй ночи, открыл перед ней дверь. Старая графиня вышла. Маркиз снова закрыл дверь и вернулся в салон. Видя, что он приближается к ней, Йола облегченно вздохнула. Словно гора спала с плеч.

Наконец они снова одни! Теперь снова можно быть самими собой!

Она подождала, пока маркиз подойдет к ней и заключит ее в объятия. Каково же было ее удивление, когда он остановился рядом с кофейным столиком и снова взял стакан с коньяком.

— Ваша бабушка замечательная женщина, — произнес он. — Помнится, в детстве я ее слегка побаивался, но даже тогда мне было понятно, какая она была красавица.

Йола недоуменно посмотрела на него. Неужели даже сейчас, когда они снова одни, он и дальше намерен продолжать этот фарс и притворяться, что не узнает ее?

— Надеюсь, завтра, Мария Тереза, — продолжал маркиз, — вы не только покажете мне замок, хотя мне кажется, я могу легко обойти его с закрытыми глазами, но и совершите вместе со мной прогулку по его землям, как когда-то ваш добрый батюшка.

«Лео!» — едва не воскликнула Йола, но его имя застряло у нее в горле.

— Полагаю, — невозмутимо продолжал маркиз, усаживаясь в кресло, — нам обоим должно быть немного неловко, поскольку мы оба знаем, что требуется от нас. Так что отбросим ненужные преамбулы?

— Что… вы имеете в виду? — еле слышно прошептала Йола.

Она осталась стоять на месте. Лишь протянула руку и ухватилась за спинку стула, как будто ноги не держали ее.

— То, — ответил маркиз столь неприятным ей насмешливым тоном, — что, как нам обоим прекрасно известно, нам предстоит сочетаться браком. Так что давайте не будем ходить вокруг да около. Скажу прямо, я надеюсь вас осчастливить.

В какой-то миг Йоле показалось, что она ослышалась.

Как он только посмел разговаривать с ней в таком тоне? Неужели перед ней тот самый Лео? Этому Лео ее чувства, похоже, безразличны, и он только что дал ей это понять.

Но не успела она ответить ему, как он поднялся с места и со стаканом коньяка в руке подошел к окну.

— Какой великолепный, ни с чем не сравнимый вид! Но даже самый прекрасный вид может со временем наскучить. Впрочем, я не сомневаюсь, что мы с вами найдем общий язык, ведь именно этого желали ваша бабушка и ваш покойный отец.

Не в силах больше терпеть его насмешки, Йола вскрикнула. Это был обиженный крик маленького раненого зверька.

Она встала и бросилась к двери. Не думая о том, что она делает, Йола распахнула дверь и, буквально слетев вниз по парадной лестнице, выбежала в парадные двери и опрометью бросилась куда глаза глядят.

Она не выбирала пути. Ноги сами несли ее прочь от замка, прочь от маркиза. Когда она наконец остановилась, то обнаружила, что стоит в дальнем конце террасы, в том месте, где та огибала угол дома.

Перед ней был тот самый вид, которым из окна салона восхищался маркиз. Но Йола ничего не могла разглядеть, так как глаза ей заволокли слезы. У нее подкосились ноги, и, чтобы не упасть, она изо всех сил вцепилась в каменную балюстраду.

На западе догорал закат, небо начинало темнеть, и на нем уже появились первые звезды.

Луна казалась бледной тенью, и вместе с тем это была та самая луна, что светила им в Булонском лесу, когда маркиз поцеловал ее рядом с водопадом и она познала восторг, вознесший ее к высотам блаженства.

И вот теперь все, во что она верила, все, что было причастно к ее любви и к ее отцу, рухнуло и превратилось в груду обломков.

Ночь была тиха. Ее безмолвие нарушали лишь голоса птиц. Затем Йола услышала шаги маркиза. Пройдя через двор, он вошел на террасу.

Он еще был далеко, и Йола подумала, что, может, ей стоит сбежать вниз, на вторую террасу, или еще дальше, в сад. Но потом сказала себе, что выставит себя в глупом виде. Какой смысл куда-то бежать, если маркиз сейчас в замке. При всем желании ей не удастся скрыться от него.

Неторопливо и непринужденно маркиз подошел ближе. Йола стояла, вцепившись в холодные каменные перила и вперив взгляд в притихшую благоухающую долину.

Маркиз подошел и встал с ней рядом. Йола с напряжением ждала, что он ей скажет. Наверное, очередную банальность и тем же тоном, каким он говорил с самого своего приезда сюда.

Однако он не торопился говорить с ней. Она знала: в эти мгновения взгляд его прикован к ее профилю, четко прочерченному на фоне темнеющего неба.

Усилием воли Йола заставила себя гордо вскинуть подбородок.

Наконец маркиз заговорил, но, боже, как строго, даже сурово звучал его голос!

— Итак, Мария Тереза Йола Лефлёр де Богарне, — произнес он, — что вы намерены мне сказать?

У нее не нашлось ответа на его вопрос.

— Вы на меня сердитесь? — спросила она в конце концов тоном провинившейся школьницы.

— Еще как!

— Простите меня. — Маркиз ничего не ответил, и тогда она прошептала: — Вы меня больше не любите?

— Сейчас речь не о моих чувствах, — ответил он, — а о вашем поведении. Как вы могли позволить себе столь возмутительный поступок?

— Я хотела узнать о вас правду.

— Но почему?

— Потому что мне претила сама мысль, что я должна выйти за вас замуж.

— А что вы слышали обо мне и от кого?

— Девушки в пансионе обычно разговаривали на такие темы. Кое-что я услышала от их родителей. И я подумала, что вы не тот, кто будет счастлив со мной в замке.

— Поэтому вы решились на столь опасный и возмутительный маскарад?

— Да.

Маркиз ничего не сказал, и Йола, сама того не желая, беззвучно расплакалась. Слезы катились по ее щекам, но она не спешила вытирать их в надежде, что он ничего не заметит. Затем, не в силах больше терпеть затянувшееся молчание, она с удручением добавила:

— Я сожалею, что рассердила вас. Прошу вас, простите меня.

Снова молчание.

Это было выше ее сил. Йола повернулась и уткнулась лицом маркизу в плечо.

— Простите меня, простите, — рыдала она. — Я люблю вас, Лео, пожалуйста, женитесь на мне.

Увы, он не обнял ее, не привлек к себе. Он был холоден как камень, и Йола почувствовала, как счастье ускользает от нее. Еще мгновение — и она потеряет его навсегда.

— Или, если вы недостаточно любите меня, — заикаясь, прошептала она, — я согласна стать вашей любовницей, как вы того и хотели.

Ее голос оборвался. Она зарыдала, не в силах сдержать слез. Ей казалось, что она не выдержит этих мук и вот-вот рухнет без чувств. Боже, она ему больше не нужна, она потеряла его, потерла навсегда!

Наконец маркиз обнял ее и прижал к себе, отчего она разрыдалась еще больше.

— Вы уверены в том, что любите меня?

— О, я люблю вас — отчаянно, мучительно, — воскликнула сквозь слезы Йола. — Если вы… больше не любите меня, то мне хочется лишь одного — умереть!

— Что за нелепая идея, моя дорогая!

Это был прежний голос маркиза, глубокий, нежный. Йола тотчас перестала плакать, и пальцы ее вцепились в лацканы его сюртука.

Он приподнял ее лицо и пару мгновений смотрел на нее, на ее слезы, все еще лившиеся по щекам, на нежные, дрожащие губы.

Еще миг — и он впился в них поцелуем. Откуда-то из глубин ее существа послышалось сдавленное рыдание, а потом ее вновь накрыла волна счастья, и блаженство, которое он всегда вызывал у нее, поднялось из ее груди к ее губам.

Йола еще сильнее прижалась к нему, желая раствориться в нем, полностью принадлежать ему. Крепко сжимая ее в объятиях, маркиз поднял голову и сказал:

— Вам еще придется многое мне объяснить.

Суровость его слов резко контрастировала с нежностью в его голосе.

— Вы все еще на меня сердитесь?

— Должен был бы. Я до сих пор в ужасе от того, что вы пустились в столь опасную авантюру.

— Я думала, что в случае неудачи я всегда могу вернуться домой.

— Вам могли помешать в этом.

Она знала, что он говорит о том, кто напугал ее в «Английском кафе». Она смутилась и поспешила вновь уткнуться лицом ему в грудь.

Маркиз словно читал ее мысли.

— Вот именно, — произнес он. — Вам повезло, моя маленькая авантюристка, что вы были со мной, а не с кем-то другим. — Йола вздрогнула. Заметив это, маркиз продолжал: — Разве я мог догадаться, разве мог представить себе, что девушка с вашим общественным положением попытается обмануть меня и будет притворяться, будто принадлежит к миру, о котором понятия не имеет!

— То есть вначале вы мне поверили?

— Я был поражен с самого начала нашей встречи, — ответил Леонид. — Я видел, что вам страшно, и уже это настораживало. Передо мной была неопытная, неискушенная и, как я потом понял, совершенно невинная особа. — Он вновь поднял ее лицо и заглянул в глаза. — Господи, как вы хороши! — произнес он. — Вы божественно, невероятно прекрасны, и, когда я понял, кто вы такая, я знал, что ничто не удержит меня от женитьбы на Марии Терезе Богарне!

— То есть вы поняли, кто я, еще до приезда сюда? — спросила она с осуждением. — Тогда почему вы вели себя столь жестоко по отношению ко мне?

Маркиз улыбнулся.

— Я считал, что вас нужно немного наказать за эту опасную авантюру, за то, что не сказали мне правду.

— Я решила, что вы… больше меня не любите, и мне показалось, что весь мир рухнул, — прошептала Йола.

— Именно этого я и добивался, — сказал маркиз. — Более того, мое сокровище, ваше наказание еще не закончилось.

— Как это? Или вы не намерены на мне жениться?

— Разумеется, я женюсь на вас, — ответил маркиз, — но вы должны понять, что должно пройти время, прежде чем вы сможете вернуться в Париж. Достаточно того, что принц Наполеон узнает вас.

— Это меня волнует меньше всего, — ответила Йола. — Или вы сами против?

Маркиз улыбнулся.

— Полагаю, что я могу смириться с неизбежностью и жить в самом прекрасном на свете замке, женившись на восхитительной проказнице, способной на самые непредсказуемые поступки.

— То есть вы будете счастливы здесь?

— Время покажет, — ответил маркиз де Монтеро, после чего не удержался и поцеловал ее в лоб, затем в глаза и уже было собрался поцеловать в губы, когда Йола спросила:

— Скажите, это Эме открыла вам, кто я такая? Если это так, она нарушила слово.

— Нет, не Эме, — ответил маркиз. — Я уверен, что она никогда бы не выдала вас. Ваш секрет невольно раскрыл герцог.

— Герцог? Но он ничего не знает обо мне.

— Да, действительно, — согласился маркиз. — Но после того, как я уехал от вас сегодня утром, рассчитывая успеть на двенадцатичасовой поезд, я испугался, что принц Наполеон не замедлит воспользоваться моим отсутствием.

— Неужели он намеревался это сделать? — испуганно прошептала Йола. — Впрочем, продолжайте!

— Поэтому я отправился к герцогу на Елисейские Поля. Когда я приехал, он собирался на верховую прогулку, и я спросил его, не может ли он присмотреть за вами, пока я буду в отъезде, чтобы вы ненароком не отправились туда, где легко могли столкнуться с принцем. «Вы уезжаете?» — спросил меня герцог. «Я завтра вернусь, — ответил я. — Просто мне нужно нанести визит в замок Богарне». — «О, это прекраснейший замок в долине Луары, — ответил с улыбкой герцог. — И мне недостает самого Богарне. Он был одним из самых очаровательных людей, которых мне довелось встретить в жизни». — «Совершенно с вами согласен, — ответил я. — Мне его тоже недостает». — «Ему очень не повезло с женой. Она отравила ему жизнь, — продолжал герцог. — Зато Габриель Реназе подарила ему счастье. Возможно, вы знаете, что она тетка моей Эме?» — «Тетка Эме?» — удивился я и в тот же миг понял, кто вы такая.

Йола что-то пробормотала, но перебивать не стала.

— Меня все время что-то смущало в вас, — продолжал маркиз. — В вашей манере держаться, в вашей улыбке было что-то знакомое. И тогда я понял, кто вы такая. Ведь вы — копия вашего отца, которого я очень любил.

— Так вот как вы обо всем догадались! — воскликнула Йола.

— Да, именно так.

— И это вас рассердило?

— Еще как рассердило. Как вы могли подвергать себя такому риску? Вы хотя бы подумали о том, что… — Маркиз на минуту умолк. — Впрочем, к чему переживать сейчас по этому поводу? Все кончено. Но обещаю вам, мое сокровище, что подобные выходки больше не повторятся. Вы будете моей пленницей в этом замке; я прикую вас цепью к моему стулу.

— Я буду только рада, — ответила Йола. — Я хочу быть с вами… всегда! — Она подняла на него глаза, и маркиз прочел в них мольбу. — Ведь это не испортило нашей любви? Вы по-прежнему меня любите?

— Больше всего на свете.

— Больше, чем замок?

Маркиз улыбнулся.

— Ради вас, дорогая, я готов был пожертвовать замком, однако не стану притворяться: я рад, что теперь он тоже будет моим.

С этими словами он повернул ее лицом к замку, чтобы они могли вдвоем полюбоваться его древними стенами. Первые лунные лучи посеребрили причудливые башни, блеснули на окнах. В лунных сумерках, на фоне звездного неба замок казался огромным драгоценным камнем.

— Отец говорил мне, что этот замок создан для любви, — прошептала Йола.

— И он станет им, — произнес маркиз, — не только для нас, моя дорогая, но и для тех, кому мы должны помогать, кого мы должны поддерживать, как когда-то ваш отец помогал мне.

Ее глаза наполнились слезами, правда, теперь это были слезы благодарности и счастья. Маркиз привлек ее к себе еще ближе.

— А кроме того, он должен стать домом любви и для наших детей.

— Я… тоже подумала об этом. У нас обязательно будут дети. Много детей. Им никогда не будет одиноко, как когда-то мне.

— Ты больше никогда не будешь одинока, — с жаром воскликнул маркиз. — Я буду любить, лелеять и оберегать тебя всю жизнь!

— О большем я не мечтала, — откликнулась Йола. — О Лео, это действительно волшебная сказка! Я нашла вас, и вы стали тем, кем хотел видеть вас мой отец.

— А я нашел свою Спящую красавицу, — ответил маркиз. — Мне понадобится целая жизнь, чтобы разбудить ее для любви, которая станет частью волшебной сказки и славного «сада Франции».

Йола подумала про Жанну д’Арк и еще раз убедилась, как близки они с маркизом.

Они думали одинаково и уже стали половинками друг друга.

— Я люблю вас всем сердцем! — со страстью воскликнула она. — Вы должны научить меня всему, что я, по-вашему, должна уметь и чувствовать. Я хочу любить вас как жена, возбуждать как любовница, но сначала вы должны показать мне, как это делается.

Маркиз еще крепче прижал ее к себе; в глазах его сквозила страсть и бесконечная нежность.

— Ты уже возбуждаешь меня, дорогая моя. Но моя любовь к тебе куда сильнее желания насладиться твоим прекрасным телом. Нет, мне нужно гораздо больше! — Почти касаясь ее губ своими губами, он добавил: — Мне нужны твое сердце, твой разум, твоя душа. Я хочу быть уверен, что ты моя — моя, и ничья больше; каждое твое дыхание, каждая твоя мысль.

— Я готова тебе их подарить, — прошептала Йола, — наша любовь заполнит собой весь мир — твоя и моя.

— Эта любовь у нас уже есть, — сказал маркиз, — и что может быть лучше, чем способность сохранить ее навсегда?

Он оторвал от нее взгляд и посмотрел на замок.

В следующий миг его губы уже нашли ее губы, руки еще крепче прижали ее к себе, а поцелуй превратил ее в пленницу. Она слышала, как бьется его сердце. Она знала, что волнует и возбуждает его — именно так, как и мечтала.

И вместе с тем было нечто священное и благоговейное в том, как он целовал ее. И Йола покорно отдалась во власть его губ.

Вскоре она ощутила, как их обоих заполняет какая-то нездешняя сила. Она росла вместе с цветами в саду, вместе с течением серебристых рек, вместе со звездным небом.

Казалось, замок заключил их в свои объятия, даря им защиту, вдохновение, силу, и таинственный голос нашептывал Йоле, что это и есть истинная любовь, — любовь как подарок свыше.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Речь идет об известном эпизоде времен Столетней войны (1337–1453) между Англией и Францией. Дофин — будущий король Франции Карл VII (1403–1461).

2

Чарльз Ворт — французский кутюрье XIX века, одевавший самых богатых и влиятельных дам своей эпохи.

3

Подруга, возлюбленная (фр.).

4

Принцесса Матильда (1820–1904) по материнской линии приходилась кузиной императору Николаю I. Была замужем за известным меценатом графом Анатолием Демидовым, с которым развелась в 1847 году.

5

Вельможи, сеньоры (фр.).

6

Тереза Ла Паива, урожденная Эсфирь Лахман, родилась в Москве в 1819 году. Носила имя своего второго мужа, португальского маркиза де Паива. В 1871 году вышла замуж за богатого прусского графа Гвидо Хенкеля фон Доннерсмарка, который еще раньше построил для нее знаменитый особняк в Париже.

7

«Герцогиня Герольштейнская» (1867) — оперетта французского композитора Жака Оффенбаха.

8

Наедине, с глазу на глаз (фр.).

9

Кабинет светских женщин (фр.).

Content

Барбара Картленд
Замок Спящей красавицы

От автора

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Примечания