Людмила Синицына

Узор счастья

Глава 1

Уже раздевшись за ширмой, Светлана на секунду засомневалась: зачем она согласилась? И застыла: «Отказаться?..»

Но тут кто-то передвинул мольберт, послышался шорох — движение угля по ватману. Знакомые с детства звуки подействовали успокаивающе. И Светлана — совершенно нагая — вышла из-за ширмы с уверенным и невозмутимым видом.

— Вот сюда, — деловито показал староста группы, усаживая ее на подиуме.

Отступив на шаг, он оглядел Свету, как оглядывают статую, и накинул ей на плечо прозрачную ткань. Ткань ничего не скрывала, но Светлане почему-то стало еще спокойнее.

— Так? — спросил староста группы, Валентин.

— Чуть ближе к плечу, — заметила девушка, которая смотрела то на мольберт, то на обнаженную натурщицу.

Староста поправил ткань и тоже сел за свой мольберт. Сначала он, как и остальные, переводил взгляд со своего листа на Светлану и снова на лист, а потом послышались быстрые легкие движения угля по бумаге.

Вся группа погрузилась в работу.

Бабушка Светланы — Елена Васильевна, — прежде чем приступить к рисунку, смотрела намного дольше, пристальнее, словно пыталась проникнуть в самую душу. Света привыкла к ее манере. Но многие от взгляда Елены Васильевны начинали поеживаться. В маленьком городке Верхнегорске, где выросла Света, профессиональных натурщиков или натурщиц не было. Поэтому позировали знакомые, соседи, подруги. И после первых сеансов не все из них соглашались продолжить: «Ты так смотришь, будто каленым железом прижигаешь, — бывало, признавались соседки. — Как это Ланочка терпит, сидит часами? Смотри, сколько портретов ее накопилось».

Но Светлана и «не терпела». Обычно Елена Васильевна включала пластинки с их любимой музыкой. Или ставила на пюпитр книгу, так что внучка могла читать, даже уроки — устные — ухитрялась делать. Хотя все же, как правило, это была музыка.

Светлана надеялась, что после приезда в Москву, как только устроится в общежитие и выяснит расписание занятий, обязательно выкроит время, чтобы поискать новые пластинки в подарок Елене Васильевне, порадует ее. Но... но вместо этого уже третий день бегала по аптекам в поисках лекарства от давления. Надо было бы, конечно, сразу выяснить в справочной, где оно есть. Но сработала провинциальная привычка. Казалось, что скорее дойдешь, чем узнаешь по телефону. Сколько времени потеряла зря, когда могла бы узнать все за пять минут, подумала Светлана. И в том числе — стоимость. Тогда бы не ахнула и не посмотрела на эту женщину в белом халате с округлившимися от изумления глазами: неужели такое возможно?

Женщина пожала плечами:

— Что делать? У вас же нет бесплатного рецепта.

Пришлось возвращаться за деньгами — ей не приходило в голову, что понадобится такая сумма. Да и ее хватило лишь на одну упаковку. А на весь курс лечения, назначенный Елене Васильевне, как объяснила соседка — медсестра Нина Павловна, — надо было по крайней мере три-четыре упаковки.

И в перерыве между лекциями последней пары Светлана стояла у окна, размышляя, сможет ли заработать столько открытками. Наверное, придется устроиться на работу. Но куда?

Погрузившись в свои мысли, Света не заметила, как спускавшиеся по лестнице две старшекурсницы вдруг, не сговариваясь, остановились, переглянулись и о чем-то принялись перешептываться. Потом вернулись назад, а появились уже в сопровождении трех однокурсников. Те недолго рассматривали Светлану, по-прежнему стоявшую у окна и не замечавшую их. Староста группы поднял большой палец и кивнул. Только когда ее тронули за руку, она вздрогнула и обернулась. Перед ней стояли незнакомый парень и девушка. Улыбнувшись, девушка начала первой:

— Ты в этом году поступила?

Светлана кивнула.

— Меня зовут Маша. А это Валентин — староста группы. Мы с четвертого курса. И ты нам нужна позарез.

Светлана недоуменно молчала.

Тогда в разговор вступил Валентин и начал обстоятельно объяснять, как получилось, что они остались без натурщицы.

Но, занятая своими мыслями, Светлана все никак не могла вникнуть, чего от нее хотят, пока Маша не обронила мимоходом: у нас уже собраны деньги, так что получишь сразу... А если Неля не придет и в следующий раз...

— Сто семьдесят? — переспросила Светлана. — Сегодня же?

— Наконец-то дошло, — засмеялась Маша. — Так мы ждем тебя в пятнадцатой аудитории. Придешь?

Светлана торопливо кивнула, боясь, что они передумают. В голове у нее крутилась только одна мысль: «Теперь я смогу отправить еще две упаковки, и Нина Павловна начнет делать уколы».

Единственное, что омрачало приподнятое и радостное настроение, в котором она вернулась домой в Верхнегорск после вступительных экзаменов, было опасение за здоровье Елены Васильевны. Светлана с тревогой вглядывалась в лицо бабушки, но та сердито грозила ей пальцем: и не думай даже! Обойдусь без тебя. Нина Павловна на что? Сама знаешь, она тут днюет и ночует, стоит тебе только отлучиться.

И вторая соседка, Настасья Николаевна, встретив Свету в магазине, сразу догадалась, отчего та такая озабоченная:

— Да что ты беспокоишься! — укорила она девушку. — Да неужто мы оставим Елену Васильевну? Как будто не знаешь, с какой радостью все к ней заходят! Много ли ей одной продуктов надо?

Обе соседки когда-то, еще в школе, занимались в гремевшем на весь город драмкружке, которым руководила Елена Васильевна. И с тех пор опекали ее, как можно опекать только родного человека. Да и не только они души не чаяли в Елене Васильевне, хотя и Дом культуры закрылся из-за того, что не находилось у руководства денег на ремонт, и драмкружок распался, потому что все участники самодеятельности кто как мог искали дополнительные заработки. Многие уезжали в Тверь, в Петербург или в Москву. Но те, кто остался, не забывали Елену Васильевну, заглядывали к ней по вечерам: кто с ведром картошки или огурцами, кто с молоком, а кто с рыбой. Елена Васильевна давно перестала на них ворчать и отнекиваться. Все равно это было бесполезно. Все ее подопечные знали, что огорода, у нее как не было, так и не будет. Кого угодно за такое пренебрежение в Верхнегорске осудили бы, но только не Елену Васильевну. Разве только младшее поколение уже не помнило тех дней, когда к каждому празднику ставились концерты, слава о которых гремела не только в городе. Самодеятельный театр привозил дипломы и со Всесоюзных смотров, а однажды их даже посылали в дружественную Болгарию.

Вспоминая предотъездные хлопоты, Светлана смотрела в окно невидящим взглядом и не слышала, как скрипнула дверь и в аудиторию вошел Эмэм — так студенты Центра искусств называли своего кумира Максима Матвеевича Муратова. В этом шутливом прозвище не чувствовалось иронии. Это был намек на то независимое положение, которое он мог себе позволить занять в Академии искусств. Еще одно его имя, придуманное студентами, — Мэд Макс. Из-за своей удивительной способности принимать неожиданные решения, о которых студентам каким-то образом все равно становилось известно. И из-за того, что он, в сущности, был ненамного старше многих из тех, кто пришел к нему на факультет.

Следом за Максом вошел и куратор группы Евгений Тихонович — тощий и длинный, как Дон Кихот. Не обращая внимания на работавших студентов — Максим обсуждал с Евгением Тихоновичем вопрос, стоит ли ему переводить свою группу на этот этаж, хватает ли здесь света, — они первым делом посмотрели на окна. А потом взгляд Максима скользнул на натурщицу.

Светлана сидела, освещенная неярким солнцем, слегка откинув голову, так что волосы ее золотистым водопадом струились по плечам и по спине. Их теплый цвет подчеркивал прозрачную белизну тела. Со стороны никто ничего не заметил. Но Макс едва заметно дернулся, как от удара кнута: «Она». И тут же рассердился на себя. Наверное, это заставило его шагнуть вперед, к мольберту работавшего слева от него студента и посмотреть на рисунок. Студент вопросительно поднял голову.

— Хотите знать мое мнение? — спросил его Максим, думая о другом.

Студент кивнул.

— Тогда ответьте, чем отличается хороший мрамор от плохого? — спросил Максим, слегка нахмурившись. В голосе его прозвучала легкая хрипотца, как бывает после долгого молчания или... или от волнения. Но не может же он волноваться из-за того, что его студентка, которую он и видел-то всего несколько раз, сидит обнаженной?

— Глубиной светопроникновения. Чем глубже проникает свет, тем лучше мрамор. Потому что это создает ощущение...

— Верно, — согласился Максим. — То же самое можно сказать и о человеческом теле. Как вы сами уже должны знать, очень часто натурщиц выбирают именно по этому принципу: какая у нее кожа — прозрачная, матовая, смуглая... И если уж вам попалась такая удачная модель, когда возникает эффект особого свечения, когда тело выглядит так, словно пронизано светом, — то почему этого нет на вашем рисунке? Как вы ни стараетесь передать изысканную форму груди, вам это не удастся, пока отсутствует игра света и тени. Мне кажется, все дело в том, что вы выбрали неправильную штриховку. Она сюда не подходит. Попробуйте растушевку. Разве можно портить такую редкую фактуру?

Евгений Тихонович тоже смотрел на рисунок студента и согласно кивал. Натурщица действительно казалась светящейся. Как художник и как скульптор Максим не мог не оценить неповторимой грации фигуры, редкого сочетания цвета глаз и волос. А еще его поразило ощущение незащищенности, которое возникало и от самой позы, и от этой прозрачной кожи.

Взгляд его на некоторое время застыл на груди Светы. И он подумал, что каким бы пошлым ни казалось это сравнение сосков с бутонами роз, но в данном случае точнее сказать нельзя. Наконец он взглянул ей в лицо. И Светлана почувствовала себя так, словно ее коснулся палящий луч. Сколько длилась эта пытка, она не могла бы сказать. Потому что от взгляда, обращенного на нее, закружилась голова, и руки, на которые она опиралась, ослабели. Наверное, довольно долго. Потому что в аудитории воцарилась напряженная — как перед грозой — тишина. Головы сидевших за мольбертами обратились в сторону вошедших. Ничего предосудительного в том, что группа занималась дополнительно, не было. И ни у Мэд Макса, ни у куратора не было оснований сердиться. Любой преподаватель должен был только радоваться. Но среди студентов ходили слухи о том, что после смерти жены Макс стал вспыльчивым и раздражительным, что он мог вдруг из-за ничтожного пустяка выйти из себя и попавшийся ему под руку в такую минуту мог ожидать чего угодно. Конечно, демократизм, способность признать свою вину, извиниться выгодно отличали Максима от многих надутых профессоров-преподавателей. Но мало кому хотелось оказаться в эпицентре циклона.

Евгений Тихонович тоже был несколько обескуражен молчанием человека, от единственного слова которого зависело так много. И тоже стоял в недоумении.

Максим не отвел взгляда от натурщицы даже после того, как она опустила ресницы и стала похожа на спящую царевну. Его синие глаза стали еще темнее...

Затянувшаяся пауза оборвалась благодаря испуганной студентке, сидевшей рядом со старостой. Из ее дрогнувших пальцев выпал уголь. Он с легким стуком ударился об пол, и студентка так ойкнула, что по аудитории пронесся легкий смешок. Макс взглянул в ее сторону, будто сам только что очнулся ото сна. Студентка, прижав ладонь ко рту, смотрела на него, как кролик на удава.

Встряхнув головой, Максим снова повернулся к мольберту парня, застывшего перед ним с несколько растерянным видом — он не мог понять, как и все остальные, чем вызвана такая пауза.

— Объем должен ощущаться уже в рисунке, — заговорил Макс так, словно продолжал начатую мысль. — А вообще-то неплохо. Очень даже... неплохо. — И больше не глядя в сторону Светланы, он повернулся и вышел.

Несколько человек засмеялись. Это была разрядка после нервного напряжения.

— Сколько времени еще осталось? — спросила Маша у старосты.

— Полчаса, — ответил Валентин, быстро посмотрев на часы.

И снова в аудитории воцарилась сосредоточенная тишина.

А Светлана все еще не могла прийти в себя. Она встречалась с Максимом во второй раз и... опять переживала то же самое непонятное ощущение: тревогу, беспокойство, волнение. С чего бы это? Какое ей дело до этого знаменитого, богатого и взбалмошного человека? Ровный шорох угля по бумаге постепенно помогал ей вернуть прежнее самообладание. А память, независимо от нее, начала прокручивать сцену, когда она впервые неожиданно встретила Макса.

Глава 2

Это произошло перед собеседованием.

Светлана нервничала, хотя у нее были одни пятерки. Во многом это была наведенная нервозность. Наведенная не только общей атмосферой, которая расползалась по всем коридорам и обволакивала входивших уже в вестибюле, но и тем, что две москвички, с которыми Светлана познакомилась во время экзаменов — Алла и Катя, — объяснили ей, что большая часть группы поступавших — дети известных режиссеров, художников, артистов, и все места уже заведомо распределены. Девушки знали это от родителей. А те от общей знакомой, которая работала в деканате и через которую родители девочек находили репетиторов. Несмотря на то что девушки занимались очень основательно второй год, они совсем не были уверены в своем успехе.

Из приезжих в первую очередь отсеют тех, кому будет нужно общежитие. Поэтому ты сразу, как тебя вызовут, говори, что с жильем у тебя все в порядке.

Если все остальные доводы Светлана отталкивала от себя, несмотря на легкую тревогу, выедавшую дыры в броне, которой она пыталась защититься от яда сомнений, то этот показался ей убедительным. И Света пала духом. На время экзаменов она остановилась у Галины Григорьевны — подруги ее мамы по работе. Но к осени должны были вернуться дочь с мужем, поэтому оставаться у гостеприимной и заботливой Галины Григорьевны Светлана никак не могла.

Алла и Катя, конечно, хотели ей помочь. Но лучше бы она не знала ничего. Идти на собеседование и сознавать, что все уже заранее решено, что все волнения, связанные с каждым экзаменом, были напрасны... Она кивнула и отошла в сторону. Поднялась по лестнице на один пролет, потом на второй, только чтобы не слушать взволнованного гудения, успокоиться, собраться с мыслями, и прислонилась к косяку двери.

Тонкие быстрые звуки рояля прозвучали, как весенняя капель. Она вздрогнула и окинула взглядом пустой, как ей казалось, то ли зал, то ли аудиторию. Из-за откинутой крышки рояля поднялся молодой рыжеволосый парень. Подтянув струну едва заметным движением ключа, он снова нажал на клавиши, посмотрел на Светлану, застывшую в дверях, и, вопросительно улыбнувшись, вскинул брови, как будто ждал ответа.

— Соль, фа, ля, — спела Светлана, поддавшись этому дружелюбному взгляду приглашавшего ее к игре настройщика.

Парень кивнул и жестом показал на рояль:

— Играешь?

— Чуть-чуть, — кивнула Светлана, — только для себя.

Но подошла и села на стул. Были пьесы, которые вдруг всплывали в памяти и подчиняли себе, но, как правило, в последнее время она больше импровизировала. Вот и сейчас. Первые аккорды были моцартовские — она почти машинально сыграла заученные в музыкальной школе ноты. Но инструмент звучал так богато, так радостно отзывался на каждое движение пальцев, что она невольно начала импровизировать. Рыжеволосый парень, застегивавший сумку, остановился и внимательно посмотрел на ее руки.

— С такими пальцами надо было поступать в консерваторию, а не сюда, — заметил он, когда затихла последняя нота.

«А в консерватории, как и здесь, все места тоже заранее распределены», — подумала Света про себя, но промолчала. Как давно она не играла. И как соскучилась по инструменту. По чистому звуку. Это было какое-то волшебство.

— Можно еще немного? — Светлана умоляюще посмотрела на настройщика.

Тот кивнул:

— Я не спешу.

И Светлана, прикрыв глаза, заиграла. Попробовала одну тему, другую. Звук был чистый, прозрачный и одновременно глубокий. Душа ее встрепенулась, тугой комок в горле начал рассасываться, и она отключилась от всего, что тревожило и беспокоило, с чем она не в силах была справиться.

Как долго она играла, Светлана не заметила. Она опустила руки на колени, только почувствовав, что ей вновь стало легко и хорошо — точно так же, как в тот день, когда она в первый раз пришла на экзамен, когда все еще было впереди и она не знала всех этих закулисных интриг.

— С такими пальцами надо поступать в консерваторию, — повторил настройщик изменившимся голосом.

Светлана открыла глаза... и увидела перед собой высокого, красивого мужчину с темно-синими глазами в джинсах и легком пиджаке, под которым ощущалось хорошо тренированное тело. Со странным выражением лица он смотрел на нее.

— А там, наверное, тоже все места уже заранее распределены, — ответила она, усмехнувшись тому, что два человека повторили один за другим одну и ту же фразу.

— Что значит «тоже»? — спросил мужчина, в упор глядя на нее.

— Спросите об этом приемную комиссию, — пожала она плечами и повернулась посмотреть, куда делся рыжеволосый парень.

Она была недовольна своим ответом. И тем тоном, которым произнесла его. Но «воробей» уже вылетел, и ловить его она не собиралась.

Настройщик, перекинув сумку через плечо, еще раз посмотрел на рояль:

— Инструмент сдан, инструмент прошел испытание, — отрапортовал он насмешливо и, обращаясь к мужчине, проговорил: — Я должен закрыть зал.

Они спустились вместе на второй этаж. Хвост из тех, кто должен был пройти собеседование, заметно укоротился.

— Туда? — спросил ее настройщик.

Светлана кивнула.

— Ну, ни пуха, — махнул он.

— К черту, — ответила Светлана и встала в числе последних.

— Сюда, к нам, — позвали ее Алла и Катя, стоявшие уже у дверей. — Мы заняли и для тебя.

Тут из аудитории вышел покрасневший парень и вытер лоб платком.

— Следующий, — раздалось изнутри, и Светлана почувствовала, как девушки толкают ее вперед...

— Литовская? — повторила женщина, сидевшая за столом слева.

— Литовская? — переспросила другая, с гладко зачесанными волосами, что сидела рядом, и заглянула в свой список.

Светлана почувствовала, как сердце ее оборвалось и покатилось куда-то вниз.

— Мы с вами поговорим вон за тем столиком, — чрезвычайно любезным тоном проговорила женщина с гладко зачесанными волосами и повела Светлану, держа за руку.

Ни ее тон, ни голос не внушали надежды на что-то хорошее. Света на негнущихся ногах прошла следом за ней и села, пытаясь изо всех удержать слезы, готовые хлынуть из глаз. Из-за охватившего ее волнения она понимала не все, что говорит женщина, а только выхватывала обрывки фраз:

— ...хорошие оценки, конечно, ...и, судя по всему, общежитие...

Нет, она не могла позволить себе разрыдаться прямо здесь. Надо встать и гордо уйти, не дожидаясь, когда эта женщина договорит до конца. Но ноги не слушались ее. Надо собраться. Подумать о чем-то постороннем. Не имеющем отношения к той несправедливости, что происходит здесь. О том, что она все равно будет рисовать. Устроится работать уборщицей, сторожем, кем угодно. Будет смотреть, что делают студенты... и рисовать по ночам.

— ...группа, которую набирает Максим Матвеевич Муратов, будет находиться в более привилегированном положении, чем остальные, — продолжала женщина.

«Какое мне дело до какой-то избранной группы? Почему она говорит об этом?» — вяло думала Светлана. И злость, которая пришла на смену одолевшей было слабости, означала, что силы возвращаются к ней. Самое время подняться и уйти.

— Это, можно сказать, индивидуальные занятия. Возрождение старых традиций. Когда лучшие художники передавали мастерство своим ученикам. Надеюсь, у вас нет никаких возражений? Почему вы хмуритесь? — недоуменно спросила женщина. — Большинство из тех, кто поступает в Центр искусств, многое отдали бы за то, чтобы оказаться на вашем месте и попасть в эту группу. Кстати, для всех студентов Муратова выделяются места в общежитии. Для вас, наверное, это немаловажный вопрос?

Слабое движение головы женщина приняла за кивок и продолжила прежним доверительным тоном:

— Кстати, это Максим Матвеевич хотел, чтобы все, кто вошел в его группу, не дожидались, когда вывесят общие списки. Вы приняты. Первые занятия пока будут в этом здании. Потом, возможно, появится отдельное помещение. Желаю успеха. Вам повезло. — Она кивнула и двинулась к столу, на прежнее место.

Кто такой Максим Матвеевич, Светлана не могла не знать. Молодой преуспевающий художник. Первая его выставка состоялась в Париже, когда ему было двадцать лет. С тех пор — все последние десять лет — Максим неизменно оставался на гребне славы и моды. То он устраивал хепенинг на улице: шествие и действо, в котором участвовали музыканты и акробаты, то выставку картин, превращавшуюся в демонстрацию немыслимых нарядов, которые за такие же немыслимые цены приобретали самые богатые дамы, то за свой счет снимал кинофильм о художнике из Франции, который был его учителем, и фильм получал приз. Одним словом, все, за что он брался, привлекало внимание газетчиков, журналистов и телевидения.

А еще были картины и скульптуры. И никогда нельзя было заранее угадать, насколько неожиданной окажется следующая серия его работ. Большинство его картин конечно же были уже недоступны — они оказались в частных коллекциях за границей. Но Светлана с Еленой Васильевной в последний свой совместный приезд в Москву успели на выставку, где было показано довольно много его работ. Выстояв трехчасовую очередь, тянувшуюся к музею чуть ли не от самого метро, они вышли совершенно ошеломленные увиденным.

И вот теперь Светлана будет учиться в группе, которую набирал сам Максим! Интересно, похож он на свои фотографии или нет?

И тут ее вдруг как молнией пронзило: ведь мужчина с темно-синими глазами — и есть Максим. Сердце ее с опозданием дрогнуло. Как же так вышло, что она не смогла узнать его? Впрочем, разве это имеет значение? Главное, что она поступила. У нее будет место в общежитии. Стипендия. И возможность рисовать столько, сколько ей хочется. Сбылась мечта Елены Васильевны, Антона Антоновича — школьного учителя рисования — и ее собственная.

Светлана стояла на ступеньках растерянная и ошеломленная.

— Ну что? — услышала она знакомый голос. — Решил дождаться, когда ты выйдешь. Интересно было, действительно ли все места заранее распределены? Неужто...

Если бы он закончил фразу «неужто для такой красивой девушки не нашлось места», Светлана скорее всего не стала бы продолжать разговор. Но рыжеволосый парень сам почувствовал, что переходит на пошлость, и опять улыбнулся:

— Неужто справедливость не восторжествует?

— А почему ты решил, что это справедливо, если меня возьмут? — спросила Светлана.

— Потому что талантливый человек талантлив во всем, что он делает, — вдруг серьезно ответил он. — Я слышал, как ты играла. И могу представить, каким ты будешь художником.

— А если я решила стать скульптором? — решила подразнить его Светлана.

— Вот насчет скульптора не стану ручаться, — подхватил парень ее интонацию.

И она оба рассмеялись. Не от того, что он сказал что-то смешное, а потому что оба заразились друг от друга хорошим настроением, чувством приподнятости и беспричинной радости.

— Кстати, меня зовут Василий.

— Светлана, — улыбнулась девушка.

— Пойдем, сделаешь вдох-выдох, — предложил новый знакомый, увлекая ее к выходу.

— Мне надо дождаться... Сейчас выйдут Катя и Алла, — покачала она головой.

— Подождем их во дворе. Ты так побледнела, что того и гляди в обморок упадешь. Может, «Спрайта» глотнешь? — Он вытащил из сумки небольшую пластиковую бутылку и отвернул пробку. Пузырьки узкой струйкой устремились вверх. — Давай прямо из горла, — посоветовал он.

На глаза у нее действительно навернулись слезы. Те, которые она пыталась удержать при посторонней женщине. Но сейчас, когда Светлана почувствовала радостное облегчение, они сами собой потекли из глаз.

Вася протянул платок, и Светлана быстро вытерла их.

— Ты здесь? — услышала она голос Аллы. Рядом стояла и Катя.

«Как бы им сказать, чтобы не обидеть и не задеть?» — думала Светлана, обеспокоенная тем, что нечаянным подругам, наверное, придется ждать, когда вывесят списки...

— Да, жду вас. А вот Вася уговаривает меня идти играть в переходах, зарабатывать бешеные деньги, — ответила Светлана, стараясь говорить как можно более спокойно и беспечно.

Катя и Алла подозрительно оглядели Василия с ног до головы...

Сначала Светлана никак не выделяла этих двух москвичек из толпы поступавших. Обе высокие — из-за того, что носили одинаковые босоножки на громадных платформах, — в коротких мини-юбочках, с одинаково распущенными русыми волосами и одинаково подкрашенные — они казались если не близнецами, то по крайней мере сестрами. Но она ошиблась, думая, что этим красивым высокомерным девушкам ни до кого нет дела. Когда перед вторым экзаменом они узнали, что Светлана приехала из провинциального городка, то обе одновременно спросили, есть ли ей где жить, и предложили остановиться у них, потому что почти все близкие родственники перебрались на дачи. Светлана поблагодарила, сказала, что живет у маминой подруги и что там ей вполне удобно. Ей казалось, что она почти ничего не рассказывала о себе. Но внимательные девушки ухитрились из коротких ответов составить довольно полную картину ее жизни. Особенно их поразило то, что Светлана выросла без отца и матери, жила со своей бабушкой.

На следующий день, когда девочки принесли из дома бутерброды с таким расчетом, чтобы хватило и на нее, Светлана поняла, что надо что-то предпринять, дабы они перестали жалеть и опекать ее. И как бы между прочим вставила в разговоре, сколько раритетов хранит бабушка, сколько в их доме подлинников работ известных художников: этюды Репина, несколько картин Серова и Куинджи, намекнув, что, продав любую из этих работ, можно прожить безбедно, наверное, не один год.

В другой раз из строго рассчитанной суммы денег Светлана купила шоколадных конфет. Новоявленные подруги успокоились в своем желании непременно взять ее под крыло. Но Светлана оценила их порыв. И сделала для себя вывод: не спешить судить о людях.

По тому, как Алла и Катя смотрели на Василия, Светлана поняла: в них вновь взыграл опекунский инстинкт, и они размышляют, откуда взялся этот рыжеволосый парень.

— Василий — лучший настройщик в Москве, — представила она его своим подругам. — Точнее, в России. Или в мире, — опять поправила она себя. — Я никогда не играла на таком хорошо настроенном инструменте. А это мои подруги...

— Катя! — услышали они и повернулись в сторону ворот.

Это была Катина мама — моложавая женщина в дорогом, хорошо сшитом костюме. Неподалеку от ворот стоял автомобиль.

— Ну как? — спросила она, глядя на дочь.— Со щитом?

Катя радостно кивнула, поворачиваясь к ней:

— Ты же говорила, что не приедешь...

Да вот, удалось освободиться раньше. — Женщина тряхнула головой, наверное, демонстрируя стрижку и укладку. — Алла?.. Впрочем, по твоим глазам вижу. Поздравляю. И скорее в машину, здесь стоянка запрещена.

Девушки замешкались, не зная, как быть, и вопросительно посмотрели на Светлану.

— Нет, нет, — замотала та головой. — Мне тоже надо домой.

Катя махнула рукой, а Алла спросила:

— Тогда до встречи?

— До встречи, — ответила Светлана.

— Может, в честь твоего поступления стоит ударить по мороженому? Как ты на это смотришь? — предложил Василий, искренне радуясь за нее. Но Светлана отказалась:

— Мне до отъезда еще надо встретиться со своей подругой Оксаной. Мы с ней как сестры, росли вместе. Но она уехала в Москву раньше — год назад, поступила в мединститут и подрабатывает санитаркой.

— Родители не могут помочь, — понимающе кивнул Василий.

— Здесь другой случай. Могли бы помочь, но не хотят. Они были против того, чтобы она уезжала.

— Почему?

— Долгая история, — вздохнула Светлана.

— Ну что ж, вернешься, расскажешь, — улыбнулся Василий.

Существует особый тип людей, которые умеют создать ощущение, что в жизни трудностей нет и не может быть. И в их присутствии и в самом деле испытываешь удивительную легкость. Василий был из этой породы. Они разошлись в разные стороны, договорившись, что непременно встретятся в первых числах сентября. Светлана направилась к метро, а Василий нырнул в переход, чтобы сесть на троллейбус.

Увидев подругу, Светлана опешила на мгновение — настолько Оксана изменилась за то время, что они не виделись.

— Ты постриглась? — проговорила Светлана, оглядывая ее. — Супер! — повторила она любимое словечко Аллы и Кати.

Короткая стрижка очень шла Оксане, делала ее похожей на Жанну Д’Арк. С Оксаной Света подружилась в первом классе. Вместе они занимались, потом готовились к экзаменам. Их нельзя было даже называть подругами. Они были как родные сестры. Несмотря на то что у Оксаны дома была своя комната, она предпочитала делать уроки у Светланы, хотя народу, шума и поводов для отвлечения здесь было больше. Родители Оксаны были религиозные люди. Поэтому их дочь обязана была ходить с туго заплетенными косами до самого выпускного вечера. И надевать только те платья, которые покупала мать, а она выбирала платья, по цвету похожие скорее на старую школьную форму: коричневые, темно-синие или серые...

— Меня соседка по общежитию вчера уговорила. Она дома всех давно сама стрижет, руку набила. Идет?

— Я сначала тебя даже не узнала. Идет, — ответила Светлана. — Дежурила сегодня?

— Дежурила.

— То-то я смотрю у тебя вид осунувшийся. Может, не пойдем в магазин?

— Еще чего! — строго возразила Оксана. — Надеюсь, ты открытки не забыла взять?..

Симпатичный паренек по имени Сеня, просмотрев пачку открыток, которые Светлана нарисовала еще в Верхнегорске, кивнул:

— Попробую толкнуть. Но, как я уже говорил, предоплаты не будет. И тридцать процентов я возьму себе.

Оксана открыла было рот, чтобы возразить, но Светлана сжала ее руку и торопливо согласилась:

— Я приду в начале сентября.

— А пойдут они? — поинтересовалась Оксана, хмуро глядя на Сеню, который в ее глазах из симпатичного парня тотчас превратился в монстра.

— Нам приносила одна женщина. Похожие на эти. Брали неплохо. А как будет дальше — не знаю, — пожал плечами Сеня. И, обращаясь к Светлане, спросил: — Ну что, поступила?

Хотя возле прилавка стояли несколько человек, они ничего не спрашивали и только глазели. Поэтому Сеня мог позволить себе немного отвлечься.

В зале магазинчика было относительно прохладно. Наверное, работал кондиционер.

— Поступила, — ответила Светлана.

— Классно, — сказал он, повторяя модное жаргонное словечко. — В Академию? Уже отремонтировали?

— Не совсем. В Центр искусств при Академии.

— Там раньше школа была, — вспомнил Сеня. — До шестого я в ней учился, пока мы не переехали. Потом ее начали реставрировать. Как ни приду — все в лесах. И вдруг — в один момент все сделали.

— Потому что известный художник — Максим Муратов — взялся, — пояснила Оксана, словно речь шла о чем-то, что имело к ней непосредственное отношение.

— Покажите, пожалуйста, вот эту книгу, — прервала их разговор женщина, до того долго смотревшая на витрину. — Сколько она стоит?

Сеня кивнул девушкам:

— До сентября. — И отошел к покупательнице.

— Вот увидишь, будут разбирать со свистом, — со свойственной ей уверенностью пообещала Оксана.

— Может быть, — пожала плечами Светлана. — Приеду домой, еще нарисую, в любом случае. Не пойдет у него, надо будет попробовать в другом магазине, ты как думаешь?

— Надо будет в больнице их предложить.

— Еще не хватало тебе заниматься торговлей, — сердито мотнула головой Светлана.

А Оксана и не настаивала, понимая, что совмещать обязанности няни и продавщицы и в самом деле неудобно. Но проворчала:

— У нас там тоже киоск есть. Там я по крайней мере за продавцом смогу присмотреть.

По дороге на вокзал Светлана заметила, что подруга за то время, что они не виделись, похудела. И довольно сильно. Дежурства оказались не такими уж легкими, как она пыталась их изобразить. Но любую попытку пожалеть ее Оксана пресекла бы самым решительным образом. Хорошо бы ей съездить домой, но... Обстановка там была настолько сложной, что Светлана даже не заговаривала на эту тему.

— Ну, всего тебе, — Оксана поцеловала Свету в щеку и двинулась по проходу вагона к выходу. Махнув еще раз в окно, она зашагала по платформе к вокзалу.

Суета в вагоне продолжалась. Светлана, не обращая внимания ни на кого, открыла книгу и погрузилась в чтение. Поезд плавно отошел от перрона, утром он остановится у крошечной станции. И в слове «Верхнегорск» конечно же по-прежнему не будет хватать буквы «г». И если бы станция не была конечной, то пассажиры из проносящихся мимо вагонов, глядя в окно, читали бы: «Верхне...орск».

Но на конечный пункт прибывало из всего состава только два вагона. Остальные отцепляли по пути. И все, кто выходил, знали, куда они прибыли.

В вагоне пахло углем. Знакомый дорожный запах. Светлана привалилась к стене, положила книгу и закрыла глаза. Неожиданно для себя она сразу задремала. Ей приснился мужчина с голубыми глазами в хорошо сшитом костюме. Он шел вместе с ней по какому-то просторному помещению. И на душе у нее было радостно. И тревожно. Мужчина распахнул широкие двери. Сердце ее забилось, как не билось еще никогда в жизни. Гулко и сильно: «Бам-бам-бам!» Перед ней разверзлась мрачная бездна. Оттуда в лицо повеяло могильным холодом. Ей стало так страшно, как не бывало никогда. Странное предчувствие беды словно дохнуло в лицо. Светлана открыла глаза.

«Тук-тук-тук!» — монотонно стучали колеса поезда. «Это всего лишь сон. Ничего страшного. Напротив, все очень даже хорошо», — попыталась успокоить она себя. «А кто же это был с пронзительными синими глазами?» — Ответ пришел сразу же. Макс.

И сердце опять забилось. Не колеса поезда, а ее сердце.

«С чего бы это? — удивилась Светлана и снова закрыла глаза. — Все хорошо. Все замечательно».

В день приезда, ближе к вечеру, Светлана уговорила Елену Васильевну прогуляться до реки Малоги:

— Когда мы еще с тобой сможем вот так пройтись?

Они дошли до церкви. Елена Васильевна старалась идти привычным быстрым шагом, но возраст давал о себе знать.

Церковь когда-то стояла на высоком холме. Теперь совсем близко от нее плескались волны. Водохранилище затопило прежний Верхнегорск, который Светлана знала только по старым открыткам, хранившимся в альбоме бабушки. Под воду ушли все другие церкви, мостовые, пристани и даже дома.

— Град Китеж, — негромко проговорила Елена Васильевна.

Они сидели на берегу и смотрели на расстилавшуюся перед ними водную гладь. Погода была тихой, безветренной. И вода, как зеркало, отражала застывшие в небе облака.

— Хорошо, — вздохнула Елена Васильевна. — Теперь тебе не часто доведется сидеть вот так, без дела, и смотреть. Мы на первом курсе как в угаре были. Ты не поверишь, но даже на свидание не хватало времени пойти... Да, кстати, вчера приходил Костя. — Она вопросительно взглянула на внучку.

Та нахмурилась, вспомнив, сколько неприятных минут пережила из-за него весной, как раз перед отъездом в Москву.

В тот день в Доме культуры устроили дискотеку. Рядом с вернувшимся из армии Костей стояли его одноклассники: сумрачный Леша, смешливая круглолицая Таня, добродушный Володя и говорливый Сергей. Ребята выпивали. Костя нет. Но иной раз выходил и возвращался побледневший, со странно блестевшими желтыми глазами. И ловя на себе его тяжелый взгляд, Свете становилось не по себе. Когда Костю провожали, ей было грустно, страшно, что парень, который жил в одном с ней городке, может погибнуть. Но когда он вдруг написал ей, удивилась. Так получилось, что прежде они почти не разговаривали друг с другом. Разве только здоровались да перекидывались парой ничего не значащих фраз. Тем не менее Светлана ответила, пытаясь поддержать, приободрить его. В ее ответном письме не было ничего особенного, ничего доверительного. Обычное дружеское послание. Но он прислал еще одно письмо, второе, третье.

И вдруг пришло сумбурное объяснение. Он клялся, что никого никогда не любил, кроме нее, но не решался признаться. Она была для него как королева. И будет жить как королева, если выйдет за него замуж, когда он вернется. Ни одна пылинка не коснется ее, обещал он.

Письмо испугало Светлану. Отвечать отказом человеку, который находится между жизнью и смертью? А вдруг отказ толкнет его на безумный поступок? Он служил в Средней Азии, на границе. И наверняка им всем выдавали оружие.

Несколько дней она ломала голову: как быть? И наконец решила, что все же надо написать ему спокойное, ровное письмо, как будто и не было его признания. Так, чтобы не внушать ложных надежд, но и не заставлять Костю впадать в отчаяние. «Вернется, успокоится, тогда и можно будет с ним спокойно объясниться», — думала она. И вот Костя вернулся. К счастью, живой и здоровый. Даже нераненый.

Но что-то в его душе произошло, угадала Светлана, когда неожиданно увидела его на дискотеке в окружении одноклассников. Сердце ее ёкнуло при виде Кости.

Надо было бы поговорить с ним, но как начать, с чего? И помнит ли он о том письме, которое, быть может, написал в порыве отчаяния. А вдруг он все забыл, а она заведет глупый и неуместный разговор?

Музыка кончилась. Саша отвел ее к тому месту, где она стояла с девушками. Его окликнули, и он, кивнув, отошел. Отвечая на вопросы подруг, Светлана краем глаза увидела, как Саша вышел следом за Костей. Почему-то ей стало не по себе. Не отдавая себе отчета в том, что делает, Светлана начала пробираться к выходу. Танцующие загораживали дорогу. Смеялись, не пропускали ее. Наконец она оказалась у выхода и выскользнула во двор. Глухие удары ног о бесчувственное тело Саши — наверное, он потерял сознание сразу же и даже не сопротивлялся, — донеслись со стороны стенда для афиш. Саша был, как тряпичная кукла. Но Костя продолжал бить его с каким-то животным ожесточением.

— Ты что делаешь? — севшим голосом крикнула Светлана, бросаясь к распростертому на земле телу.

— Уйди! — хрипло рыкнул Костя.

— Хочешь сесть в тюрьму? — выкрикнула она единственное, что пришло ей в голову. Единственное, как ей казалось, что могло остановить его.

И Костя действительно остановился:

— Что, жалко стало красавчика? Думаешь, не знаю, как он увивался вокруг тебя, пока я там... — В голосе его прозвучали остервенелые нотки.

Саша действительно был влюблен в Светлану. Это знали все. Но он был влюблен в нее давно и ни на что не претендовал. Ему хватало того, что он мог поговорить с ней, принести какую-то книгу, донести мольберт, помочь в чем-то Елене Васильевне. Светлана видела, как радостно вспыхивает Саша при встрече, каким праздником бывают для него визиты в их дом, и ей не хватало духу запретить ему видеть ее.

Достав носовой платок, она вытерла кровь на лице Саши. Хлопнула дверь Дома культуры. Видимо, друзья Кости тоже ушли с дискотеки, почувствовав неладное.

— Леша, Сергей! — позвала их Светлана. Голос ее сорвался. Но они услышали. — Воды! — попросила она. — И машину. Его надо отвезти в больницу...

Ребята ни о чем не расспрашивали. Только Леша побледнел. Он с детства не выносил вида крови. Наверное, поэтому первый бросился к колонке. Но Саша уже открыл глаза — один из них уже начал заплывать, — увидел ее, смотрел какое-то время ничего не понимающим взглядом, а потом попытался улыбнуться:

— Лана, ты?.. Все в порядке, не волнуйся. — Он попробовал сесть.

— Не вставай, — срывающимся голосом попросила Светлана. — У тебя может быть сотрясение.

— Да ну, ерунда, — сказал Сергей. — Что ты, в самом деле. Никогда не видела, как ребята дерутся? Вставай, Санек, а то еще кто-нибудь милицию вызовет.

Саша выпрямился и сел, несмотря на ее протесты. Тут подоспел Леша с мокрым платком. Светлана прижала платок к ране, и ткань сразу же потемнела. Кровь не унималась.

— Везите его к нам, — приказала Светлана и заметила, как Костя, стоявший в стороне и закуривавший сигарету, швырнул ее на землю.

— Ты что, за это время в санитарки переквалифицировалась?

— А ты в бандита? — ответила она, резко повернувшись к нему. — Одно дело убивать людей на войне. Но здесь?.. Ты совсем с ума сошел? Уходи, видеть тебя не могу.

— А вот об этом мы попозже поговорим, — ответил он. И в голосе его прозвучала такая угроза, что не только Светлана, но и ребята застыли на месте.

Костя развернулся и пошел прочь.

— Не надо, Света. Я сам, — сказал Саша как можно спокойнее.

Но она, не слушая его, кивнула Леше и Сергею:

— Везите его к нам. Все равно сейчас ночь, в больнице никого не будет. Тетя Нина посмотрит, все ли в порядке. — Голос ее снова сорвался.

Леша и Сергей помогли Сане сесть в машину. Света села рядом на заднем сиденье, и они за несколько минут доехали до дома. Хоть Саша и храбрился, но ноги его не слушались. И ему пришлось опереться на руки ребят. Поддерживая его с двух сторон, они довели его до комнаты на первом этаже.

— Наверное, носовая перегородка сломана, — тихо сказала тетя Нина, выйдя на кухню, и повернулась к Леше и Сергею:

Сходите к нему домой, скажите матери, что ему сегодня лучше не двигаться, а оставаться на месте.

Ребята, переглянувшись, ушли. Минут через пятнадцать ушла и соседка. Елена Васильевна и Светлана остались на кухне.

— Как же он его так? — проговорила Елена Васильевна, зябко кутаясь в шаль.

Светлана села за стол, закрыла лицо ладонями и почувствовала, как слезы хлынули из глаз. Она никак не могла забыть того, как дергалось безвольное тело Саши от ударов. Он никогда не умел драться. Сначала над ним из-за этого посмеивались, дразнили. Но Саша был так обезоруживающе добр, что постепенно от него отстали, приняли его таким, какой он есть.

Неужели война может так изуродовать человека? Но ведь война меняет не всех в худшую сторону. Некоторые, напротив, начинают ценить жизнь, когда видят, какой хрупкой она может быть. Наверное, Костя поймет свою ошибку. Придет завтра, извинится и...

Светлана вытерла глаза и посмотрела на Елену Васильевну. Потом включила чайник, вскипятила воду и поставила три чашки. Но когда она принесла Саше чай, тот уже спал. Светлана вспомнила, что тетя Нина дала ему таблетку. Наверное, снотворное. Поправив полотенце и пакет с кубиками льда, чтобы он не касался кожи, Света еще раз посмотрела на него. Саша не шевельнулся. Может, ему не хотелось разговаривать?

Они легли вдвоем с бабушкой на диване. Только к утру, когда окна посерели, Светлана наконец заснула. Елена Васильевна тоже долго не могла сомкнуть глаз и только на рассвете погрузилась в дрему. Потому они обе и не слышали, когда Саша поднялся, тихо оделся и ушел.

Светлана пыталась убедить себя в том, что Костя сорвался, что это случайность. Но где-то в глубине души ее затаилось вроде бы ничем неоправданное ощущение опасности.

— Я люблю тебя, — не слушая ее слов, повторил Костя, прищурив желтые глаза. — И как только представляю, что до тебя кто-то может дотронуться, я готов... на все, что угодно!

— Ты избил доброго, мягкого, беззащитного человека только из-за того, что вообразил себе, будто имеешь какие-то права на меня. А если бы я действительно была твоей невестой? Да ты просто убил бы его. Нет, я не считаю, что людей могут связывать такие отношения. У нас с тобой разные представления о любви. Для меня — это доверие, радость. А для тебя... средневековье какое-то. Мне кажется, что ты вообразил себе, будто любишь меня. Но мы совершенно не подходим друг другу.

— Я не мальчик, — мрачно произнес Костя. — И знаю, что говорю. И если я выжил там... то только потому, что хотел вернуться. К тебе.

— Очень рада, что это чувство помогло тебе. Теперь все позади. И слава богу! Именно на это я надеялась, когда отвечала на твои письма. Но...

— Вчера ты не подумала о том, каково мне, а бросилась вытирать сопли этому тихушнику, который отсиживался здесь, пока...

— Ты же знаешь, из-за чего его не взяли и никогда не возьмут в армию. Я не понимаю, с чего ты вдруг так возненавидел его. Ты знаешь Сашу столько же, сколько мы все. И...

— ...и больше не позволю ему увиваться вокруг тебя. Никому не позволю. Запомни это!

Разговор шел совсем не так, как собиралась вести его Светлана. Она все время будто натыкалась на глухую стену. Костя не желал ее слушать. Не хотел понимать, о чем идет речь. Более того, принялся угрожать.

И тут Светлана почувствовала, как в ней вспыхнуло негодование.

— С кем мне видеться или не видеться, я буду решать сама, — проговорила она, стараясь не давать волю гневу. — Никто не может мне запретить общаться с теми, кто мне нравится. И ты — в первую очередь. Потому что люди, для которых единственный метод убеждения — кулаки, для меня не существуют.

Костя схватил ее за руку и так сжал, что она вскрикнула.

— Ты... ты будешь моей! Или ничьей, — добавил он чуть тише и глуше.

Все еще не веря своим ушам, Светлана смотрела на него во все глаза:

— Ты, наверное, шутишь? — Это единственное, что пришло ей в голову. Ну не может же нормальный человек требовать от другого, чтобы он вдруг разделил его чувства?

— Нет, не шучу. И советую тебе не устраивать мне проверок. Сашка еще легко отделался.

— Каких проверок? О чем ты говоришь? Я живу так, как жила всегда. — Она с недоумением смотрела на Костю.

— Нет, не так. Потому что ты выйдешь за меня замуж, — проговорил Костя. — Ребята из нашего полка нашли хороший способ зарабатывать деньги. И зовут меня в свою команду. Бабки будут.

— Перестань, Костя! Какое мне дело до того, сколько ты будешь получать! Я уезжаю в Москву, буду поступать. Ты прекрасно это знаешь. И замуж я пока не собираюсь. Выкинь, пожалуйста, все это из головы. У нас много симпатичных, хороших девушек. Ты и сам убедишься, что так будет лучше...

— Зачем тебе поступать? — мрачно бросил Костя. — Хочешь рисовать — рисуй. Я тебе накуплю бумаги, красок — всего, что нужно. Сиди дома и води кисточкой, кто тебе мешает?

— Знаешь, — Светлана задыхалась от возмущения. — По-моему, ты просто сошел с ума. Я не привыкла, чтобы со мной разговаривали в приказном тоне.

В эту минуту она отчетливо поняла, насколько страшный и чужой человек находится с ней рядом. И насколько ей не хочется оставаться с ним наедине. Резко развернувшись, Света двинулась в сторону дома.

— Ладно, — крикнул вслед Костя. — Если хочешь поступать в институт, поступай. Но как только ты вернешься, мы сразу подадим заявление.

«Сумасшедший. Он просто сумасшедший», — повторяла про себя Светлана. Мысли роем носились в голове. Одна картина наплывала на другую. И каждая из них вызывала у нее отвращение. Как же такое может быть? Отчего один человек способен испытывать к другому чувство, которое он называет «любовью», а у другого это вызывает только отвращение?

«Господи! Как все сложно и запутанно, — думала она, скользя взглядом по водной глади водохранилища... — К чему мне все это? Так все было хорошо, спокойно и понятно».

Но тогда она даже и представить себе не могла, что еще ей предстоит пережить.

Все это произошло почти два месяца назад. Саша тоже уехал поступать — в Тверь. И Света узнала, что его приняли.

Еще раз встречаться с Костей после всего случившегося Светлане не хотелось. И она решила, что постарается сделать все возможное, чтобы избежать очередного разговора с ним...

— Ну что ж, пойдем? Сегодня Тошенька обещал наведаться, — проговорила Елена Васильевна, поднимаясь.

Тошенька, Тон Тоныч (как звали его школьники) — Антон Антонович Яблоков — учитель рисования в школе, руководитель кружка рисования и самодеятельного творчества, последние два года занимался со Светланой. Он сам начал приходить к ним домой, когда увидел ее рисунки. Сначала Елена Васильевна отнеслась к нему с недоверием. Предложение Антона Антоновича — для нее, можно сказать, мальчика — показалось весьма сомнительным. Но посидев на двух занятиях, она уважительно кивнула: «Как преподаватель он на десять голов выше, чем я. Ты даже не представляешь, как тебе повезло. Я бы не смогла так методично заниматься. И тебе со мной было бы намного труднее. Ей-богу, Антон Антонович — просто подарок небес... Хотя, думаю, и ему с нами неплохо, как ты считаешь? — И лукаво посмотрела на внучку. — Мы ведь тоже с тобой подарок? Вот станешь знаменитой и поможешь устроить ему выставку. Напишешь, что более всего, дескать, обязана этому человеку...»

Антон Антонович слушал ее подробный отчет об экзаменах: какие были задания, что она сделала, — и одобрительно кивал. Глубоко посаженные глаза сияли. Это была и его победа. Победа учителя. А потом он, как всегда, заспешил. Дома ждала больная жена Ярослава...

Светлана же с Еленой Васильевной продолжили сборы, обсуждая будущую жизнь, как две подружки. Одноклассницы завидовали Лане: «Тебе хорошо. Если бы у нас мамы были такие, как Елена Васильевна...» Она кивала: да, таких мам не бывает. Но если бы девочки знали, как было трудно привыкнуть к мысли о том, что знакомые теплые губы не прижмутся больше утром к ее лбу и звонкий голос не пробудит ото сна: «Светик-семицветик, а какого цвета у тебя сегодня глазки?»

Может быть потому, что Света осталась без матери так рано, образ ее был окутан розовым туманом и воспоминания окрасились только в самые теплые тона. Елена Васильевна была более сдержанной, чем ее дочь. Поэтому иной раз Света испытывала такую острую потребность в ласке, какую получала только в детстве, от матери. Ей становилось неловко за себя, за свой эгоизм, но ничего поделать с собой она не могла. И в эти минуты хваталась за карандаш, за кисть или садилась за фортепьяно. Грусть незаметно уходила, оставляя свой след только на листе бумаги или в звуках. Но со временем эти приступы грусти становились все реже и реже. Светлана перенимала сдержанность Елены Васильевны.

Утром она поднялась раньше бабушки. Кофе в банке оставалось на самом дне. Сварив его, Светлана налила себе в чашку самую малость, только для цвета, и быстро добавила кипятка и молока, чтобы бабушка не заметила хитрости. Пенсия поступала с перебоями, поэтому Елена Васильевна решительно отказывалась брать деньги на кофе из той суммы, что была отложена на поездку в Москву. И то, что зарабатывала Света, приглядывая за малышом бывшего председателя райсовета, а ныне владельца нескольких магазинов, Елена Васильевна ни за что не соглашалась трогать: «В чужом городе, на новом месте — каждая копеечка пригодится. Так что и не заговаривай».

— Готово, — крикнула Светлана.

Поджаренные на сковородке ломтики хлеба лежали на тарелке. В лучшие времена они могли позволить себе сыр. Вот и весь их обычный завтрак.

Елена Васильевна вышла, как всегда, аккуратно причесанная и с шалью на плечах.

— Как пахнет! — вздохнула она, садясь к столу. — А почему это у тебя такая белая водичка?

— Ты же знаешь, я люблю, чтобы было больше молока, — сделав круглые глаза, ответила ей Света.

— Актриса погорелого театра, — погрозила ей пальцем Елена Васильевна. — Так говорили в наше время, когда еще сохранились воспоминания о том, что театр может прогореть из-за плохой игры актеров. Врать ты не умеешь. У тебя все на лице написано, так что лучше и не пытайся. Твои привычки странным образом меняются в зависимости от того, сколько кофе у нас остается. Что, весь вышел? Тогда давай пополам, по честному.

Наверное они еще долго препирались бы, пока не сошлись на четвертинке, но тут хлопнула калитка и на дорожке послышались шаги. Они обе повернулись к окну. Это был Костя — в темном костюме, светлой рубашке и в галстуке. Постучавшись, он сразу же распахнул дверь.

— Здравствуйте, Елена Васильевна, — поприветствовал он с порога.

— Здравствуй, Костя, — ответила Елена Васильевна. — Садись, выпьешь с нами кофе. А то мы никак не можем поделить порцию.

Костя кивнул Светлане. Она также молча кивнула ему, встала и направилась к буфету за третьей чашкой.

Поставив пакет с обнаженной красоткой на стул, Костя вынул оттуда банку:

— Это вам, Елена Васильевна, кофе. В Москве, на Мясницкой брал, где чайный магазин.

Елена Васильевна открыла рот, чтобы сказать ему что-то, но Костя перебил ее:

— Я много получил, не беспокойтесь, никого не обделил. — И подчеркнуто щедрым жестом начал вынимать и класть на стол печенье, вафли, шоколадки, какие-то банки, коробки с конфетами — все в ярких наклейках с золотыми буквами.

Елена Васильевна смотрела на него с недоумением и тревогой.

— А это тебе, — Костя по-хозяйски протянул Светлане отдельный пакет, из которого выглядывало белое платье. — Надеюсь, я угадал размер.

Затем он вынул из кармана костюма коробочку и открыл ее. В обтянутом черным бархатом углублении лежали два золотых кольца.

— Собирайся, — деловитым тоном продолжил Костя так, словно вопрос был давным-давно решен.

— Костя, — вмешалась Елена Васильевна, видя, что на Светлану нашел столбняк. — Давай-ка сядем сначала...

Чего Костя не умел — так это ждать.

— Я сложу все, — проговорила Света — У нас стол маленький... — И начала убирать все назад в пакет.

— Делай что хочешь, — пожал плечами Костя. — Мне все равно. — Но в голосе его послышалась обида.

«Ему так хотелось показать, что он сам заработал деньги...» — поняла Светлана. Но заставить себя заговорить весело и непринужденно не смогла. Безвольное тело Саши, распростертое на земле, глухие удары ног — все это слишком явственно всплывало в памяти. И сейчас ее занимало только одно: как найти подходящие слова, для того чтобы вернуть все покупки Косте.

— Ну так что? — Костя застыл в напряженной позе возле стола.

— Мне казалось, — осевшим от напряжения голосом начала Светлана, — что я сказала тебе все, что думаю о наших отношениях. Их у нас не было и не будет.

— Почему? — глухо спросил Костя. В его глазах что-то сверкнуло, словно отдаленный блеск молнии. — Потому что ты поступила, а я, выходит, неуч?

— Опять ты за свое! — досадливо поморщилась Светлана. — Ну почему ты не хочешь спокойно выслушать, понять...

— Потому что вижу, куда дело идет. И не позволю тебе бортануть меня. Чтобы все говорили...

Он не отводил взгляда. И что-то в выражении этих глаз было такое, отчего в груди у Светы словно завязался тугой узел. Закралось какое-то страшное дурное предчувствие. И все участники этой сцены отчетливо понимали — одно неверное движение, и что-то стронется. Как лавина может стронуться от звука голоса, от шороха...

Только кот Грэй не понял этого. Он вспрыгнул со двора на окно легко и стремительно, как струйка дыма. Привычно и безбоязненно. Мягкие лапы ступили на подоконник. Оттуда он скользнул на пол. Серый дымок оказался возле ног Кости и начал завиваться восьмеркой. Люди, как правило, считали это проявлением ласки. Наклонившись, они гладили Грэя, который снисходительно принимал знаки внимания со стороны двуногих существ. Но раздраженный Костя оттолкнул мешавшего сосредоточиться кота. Казалось, он просто чуть-чуть двинул ногой. Насколько это почти незаметное движение было резким и сильным, стало понятно, когда кота подняло вверх и отбросило к лестнице, ведущей на второй этаж. Он ударился о первую ступеньку, и из его горла вырвался короткий звук, будто кто-то умело откупорил бутылку шампанского.

— А-ааах, — выдохнули одновременно Елена Васильевна и внучка следом за Грэем.

— Ч-чч-черт, — буркнул Костя, и сам не ожидавший такого эффекта.

Света бросилась к коту и подняла его на руки, осторожно прижимая к себе. Ошеломленный Грэй замер. Он не привык к подобному обращению, потому что его все баловали. Елена Васильевна взяла в руки пакеты, в которых лежали подношения Кости, и протянула ему:

— Вряд ли мы после случившегося сможем возвратиться к вопросу, с которым вы пришли сюда, — проговорила она таким тоном, что Костя не посмел ничего сказать в ответ.

Глаза его потемнели, но блеск не исчез. Не попрощавшись, Костя повернулся и вышел, хлопнув дверью. Та с медленным скрипом, как это бывает в фильме ужасов, отворилась вновь.

Грэй пришел в себя, вывернулся, спрыгнул на пол и пошел к выходу, обиженно подняв трубой дымчатый хвост, словно показывая, что в доме, где люди себя ведут подобным образом, ему делать нечего. Как ни странно, демонстративный уход кота рассмешил Елену Васильевну, а следом за ней и Светлану. Нервный смех разрядил напряженную атмосферу, сгустившуюся на кухне. Но тугой узел в душе Светланы так и не распустился.

«Ты знаешь, — собиралась уже было признаться Елена Васильевна, — мне впервые за последние, наверное, сорок лет стало почему-то страшно. Постарайся быть осторожнее», — хотела попросить она внучку. Но сдержалась, видя, что лицо Светы как-то странно осунулось и побледнело. Наверное, внучка тоже пережила нечто подобное, стоит ли пугать ее еще больше? И потом, Костя, наверное, чувствовал свою вину, заранее взвинтил себя, разволновался — недаром его и без того странные, желтоватого цвета глаза блестели как стеклянные. Его взгляд почему-то вызывал особенную тревогу. «Может быть, ему следовало бы показаться врачу, — думала Елена Васильевна. — Как-то он очень странно и неадекватно ведет себя. Может, у него контузия была? Или нужна помощь психолога? Как жаль, что его мать — крикливая и скандальная особа, с которой нельзя ничего обсудить».

Стоя на крыльце, Антон Антонович, вопреки обыкновению, медлил с уходом. На нем была тщательно выстиранная куртка, но выгладить ее он конечно же не удосужился. И на уголке воротника виднелся отпечаток прищепки.

— Что ж, — наконец сказал он, перестав мяться. — Теперь мы не скоро увидимся. Надеюсь... — он замолчал. — Надеюсь, что... — И растерянно пожал плечами.

Наверное, хотел сказать, что Светлана не забудет про родной город, про него, про их занятия. Во всяком случае, именно так поняла Светлана эту недоговоренную фразу. И ей стало так больно за этого талантливого человека, которого обстоятельства жизни загнали в тиски. Она вдруг, даже не зная, как это получилась, шагнула к нему, обняла и поцеловала в щеку:

— Спасибо за все. Я никогда этого не говорила, но если бы не наши занятия, то я бы, конечно, не смогла поступить. Или поступала бы еще раз десять... Даже москвичи, у которых были репетиторы, поступают не один год.

Антон Антонович смутился и покраснел так, что даже слезы выступили на глазах:

— Да разве во мне дело? Тут от Елены Васильевны столько...

— И все же, — Света тоже немного смутилась. — А когда я приеду на зимние каникулы, то привезу свои работы, и мы снова их обсудим втроем.

— Да, да! — обрадовался Антон Антонович. — Посмотрим. Меня тут, правда, собирались отправить в Москву на курсы повышения квалификации... странное дело, они, оказывается, еще существуют. Если мне удастся найти кого-нибудь посидеть с Ярославой...

— То мы увидимся даже раньше! — радостно поддержала Светлана. — Чудесно! Я думаю, что непременно кто-то согласится. Надо сказать бабушке, она найдет.

— Да у меня соседи хорошие. Они всегда помогают. Спрашивают, что надо...

Куст сирени, что рос у ограды, вдруг дрогнул, и одна из веток взметнулась вверх, словно вырвалась на свободу, хотя погода стояла на редкость безветренная и тихая. Но ни Света, ни Антон Антонович, занятые разговором, не заметили этого. Елена Васильевна, на секунду выглянувшая в окно, могла бы заметить, кто это отошел от их изгороди и свернул в проулок, но ее взгляд остановился на Антоше, и она сосредоточенно размышляла о его судьбе.

Сама Елена Васильевна не выносила, когда кто-нибудь жалел ее. Она считала, что, несмотря ни на что, прожила замечательную жизнь. Конечно, если бы не ссылка, она могла бы продолжить работу в театре, ездить на гастроли за границу, ее работы вошли бы в «Театральную энциклопедию». Но то, что она сделала для этого провинциального города, тоже очень важно. В столице много талантливых людей. А те, что оказывались здесь, прилагали все усилия, чтобы выбраться поскорее. Она осталась. И если общая атмосфера города изменилась, то в этом немалая ее заслуга. Но вот отчего-то при взгляде на Антошу сердце ее наполнялось состраданием. И у нее всякий раз возникало чувство, что этот одаренный человек заслуживает лучшей участи и лучшей доли. На его картины, если бы он жил в Москве, наверное, нашлись бы покупатели. И выставку удалось бы устроить. Любому специалисту было бы ясно, что это незаурядный мастер. С другой стороны, здесь все ему помогают, а там — как бы ему удалось устроиться с больной женой?

И в конце концов рано или поздно найдутся ценители, найдутся средства и появится альбом с репродукциями его работ... Кто знает, вдруг Лана при всей ее непрактичности сумеет помочь ему, как он помог ей. Время иной раз выкидывает такие странные фортели. Сколько раз ей казалось, что все: жизнь загнала ее в тупик и выхода нет. Особенно когда после ареста мужа в 1939 году уезжала в Верхнегорск с ребенком на руках. Перед ее глазами явилась картина кирпичного здания вокзала, смутно вырисовывавшегося в осенних сумерках. Резкие порывы ветра и фонарь, который мотался из стороны в сторону. Слабого света лампочки не хватало даже на то, чтобы наметить четкие очертания привокзальной площадки. И штакетник, выставив неровные ряды клыков, ждал, когда она подойдет ближе.

У нее было впечатление, что так и должен выглядеть ад. Она шагнет — и тьма поглотит ее навсегда. Тьма попыталась проглотить: никто не хотел брать на квартиру ссыльную да еще и с маленьким ребенком. На нее смотрели как на прокаженную. Разве она могла представить, что выручит ее только одно: умение шить. Благодаря этому нашлась и квартира, появились деньги на еду, а потом и работа.

Вспоминая о том, как кроила платья с плечиками в войну для жен местных начальников, Елена Васильевна принялась раскладывать на широком столе драп бежевого цвета:

— Ну что ж, приступим? — спросила она у Светланы, когда та, проводив Тон Тоныча, вернулась в дом.

В последнее время Елена Васильевна почти не садилась за машинку. Не то что раньше, когда в большой комнате перед очередным спектаклем устраивалась настоящая швейная мастерская. Но в это лето машинка снова заработала. Теперь, правда, на педаль нажимала Светлана: она выполняла трудную работу, а Елена Васильевна только кроила и давала указания. Счастье, что от прежних времен в чемодане осталось несколько отрезов.

— А где журнал? — спросила Света.

— Да вон, на стуле, — кивнула Елена Васильевна, расправляя сантиметр. — Сейчас посмотрим, сколько у тебя в талии прибавилось? — Она быстро обхватила внучку у пояса. — Ну надо же, похудела немного... Вверх, верх руки, — попросила она и соединила сантиметр на груди. А вот грудь у внучки явно увеличилась, хоть и ненамного. Прежде она каждый раз невольно огорчалась, глядя на Лану — былинка былинкой, — как «Девочка на шаре» Пикассо. Того и гляди ветром сдует. А сейчас время брало свое. Внучка уже не производила впечатления худышки. Тем не менее не мешало бы ей прибавить хотя бы пару килограммов. Елена Васильевна ничего не сказала на этот счет, как не донимала охами и прежде. Только сердце привычно сжалось при мысли: «Все ли я для нее сделала, что надо? Не обделила ли чем?»

Отступив на шаг, она оценивающим взглядом окинула стоящую перед ней девушку. Светло-карие, скорее, ореховые глаза, оттененные густыми ресницами — так и хочется заглянуть в них внимательнее, чтобы снова увидеть это неуловимое выражение мягкой задумчивости. Такие же орехового цвета волосы, только с чуть более заметным золотистым оттенком.

Как легко шить на человека, в котором есть изюминка. Не то что те заказчицы, прихоти которых приходилось выполнять, когда она зарабатывала себе на жизнь. Платья, сшитые Еленой Васильевной, всегда подчеркивали достоинства и скрывали недостатки фигуры, жены местных начальников все самые лучшие наряды заказывали только ей. Именно благодаря им Елена Васильевна получила разрешение вести драмкружок при Доме культуры, помещение для репетиций, дрова, чтобы топить печку, материю для костюмов и все необходимое для декораций. Списанная мебель составила первый — самый необходимый — реквизит. И многие из этих же начальствующих дам начали ходить в ее драмкружок...

— Так? — спросила ее внучка, сметав плечи и протягивая болтающиеся, пока еще бесформенные куски.

Елена Васильевна кивнула. Вот так же она шила платье-костюм и для дочери, которая уезжала на Байконур вместе с мужем. Они обсуждали, когда можно будет привезти туда Светика-семицветика: «...к осени, когда жара спадет. И как только мы из общежития переберемся в свою квартиру, устроимся, ты и приедешь... Ой, ты не представляешь, как мне хорошо», — зажмурилась тогда Ася и счастливо улыбнулась. Она родила девочку в сорок с лишним лет, до этого один выкидыш следовал за другим. И каждое лето привозила внучку к Елене Васильевне, чтобы избавить малышку от невыносимой жары.

Вот говорят — предчувствия. Разве могли они тогда представить, что как раз за неделю до того, как им должны были выдать ключи от квартиры, случится эта страшная авария?

Александр дежурил с Асей. Им всегда ставили дежурство вместе. Вместе они и погибли. В газетах не появилось ни строчки о той аварии. Но Елена Васильевна получила письмо от руководителя испытаний. Не официальное, а личное. Пришли письма от сослуживцев Аси и Александра. От их близких друзей. В таких маленьких городках, где люди заняты одним делом, они становятся более чем друзьями. Скорее одной семьей.

Перед отъездом, пришивая петли для костюма, Ася рассказывала о друзьях, о знакомых, о планах на будущее и точно так же наклоняла голову, когда вдевала нитку в иголку, завязывала узелок и точно так же перекусывала нитку, как это сейчас делала Света. Хотя откуда малышка могла перенять эти движения?!

— Ты о чем задумалась? — тревожно спросила Светлана, испытующе глядя в лицо бабушки, которое вдруг как будто осунулось. Наверное, волнуется, как все сложится? Или жалеет, что им не по карману купить хороший костюм, а потому внучка вынуждена носить самопал? — Уверяю тебя, меня все будут спрашивать: от Кардена он или от Шанель? Таких нет ни у кого. Все покупают на оптовых рынках, с конвейера — всё одинаковое... А потом я начну подрабатывать. Оксана написала, что несколько открыток уже купили. И продавец спрашивал, собираюсь ли я приносить еще. Так что ты не волнуйся... А сейчас — все! Я тебя знаю: пока не пришьешь последнюю пуговицу, не остановишься, — объявила решительно Света. — Смотри, который час. Выбьешься из режима, потом опять начнется бессонница.

Она думала, что Елена Васильевна улыбнется, покачает головой и будет продолжать свое дело. Но, должно быть, возраст и в самом деле брал свое. Помедлив немного, она повесила оба пиджака друг на друга на манекен в углу, который перевидал уже столько нарядов на себе, сколько, наверное, не всякой королеве доводилось иметь, а брюки и юбку положила на сложенную ширму.

— И впрямь, пора ложиться. Завтра отгладим, посмотрим и доведем до ума.

Они обе ощущали удовлетворение. Даже сейчас, когда работа была прервана на половине, чувствовалось, насколько нарядными и элегантными будут выглядеть бежевый и темно-зеленый костюмы.

Если бы они могли знать, что происходит в эту минуту невдалеке от их дома, наверное, обе, несмотря на всю свою сдержанность, закричали бы...

Утром послышалось низкое мычание соседской коровы, которая направлялась к стаду. Света, устроившись у окна, собиралась продолжать шить, но вздрогнула и чуть не выронила ножницы на пол — так громко запричитала соседка:

— Ах ты, боже мой! Да как же тебя угораздило!

Открыв дверь кухни, путаясь в ремешках босоножек, Светлана побежала к калитке. Решила, что-то случилось с Ниной Павловной. Но та стояла, страдальчески сдвинув брови. Света проследила за взглядом соседки. Дымчатая шкурка висела на штакетнике. Да нет, не шкурка. Это был странно вытянувшийся кот Грэй. С вывернутой головой. Рванувшись к тельцу, Света попыталась вытащить его — в какой-то отчаянной надежде, что сейчас он мяукнет, окинет ее оскорбленно-надменным взглядом и пойдет прочь, ступая как манекенщица — одна нога за другую.

— Как же это он мог забраться сюда! — качала головой тетя Нина. — Вот бедолага.

Света положила кота на траву. Он не шевелился, вытянув длинные, с выпущенными когтями, лапы. Когти казались невероятно огромными, словно серпики. Но самым страшным в его позе была неестественно вывернутая в другую сторону голова. Надменный, но всегда готовый простить их Грэй, стоило ему только унюхать запах колбасы или рыбы, теперь казался каким-то неизвестным зверем.

Светлана закрыла глаза, подавляя приступ дурноты.

— Может, не будешь показывать Елене Васильевне? — спросила тетя Нина. — Зачем ей эти переживания. Пусть думает, что сбежал, так спокойнее. — Темные глаза тети Нины пробежали по окнам второго этажа. — Дай-ка я отнесу его в поле, там и закопаю. — Не дожидаясь ответа, она подхватила Грэя, положила его в передник, который так и не сняла, занятая утренними хлопотами, и пошла вслед за коровой, тяжело шлепавшей при каждом шаге.

Света стояла и смотрела им вслед. Все произошло так стремительно, что она никак не могла осознать случившееся. Хвост Грэя задел за куст крапивы и слабо качнулся.

«Ожил!» — промелькнуло у Светы в голове, и она опрометью бросилась за тетей Ниной.

— Он... — начала она.

Тетя Нина обернулась. Грэй по-прежнему лежал, глядя в небо. И глаза его были как будто сделанными из старых стеклянных пуговиц. Бесцветные, тусклые... и страшные.

Дымчатый хвост — гордость и краса, — которым он выражал свои чувства с таким же виртуозным мастерством, с каким придворная испанка обращалась со своим веером, передавая тончайшие оттенки настроения: от интереса до негодования, — тоже померк, будто уже какое-то время успел побыть добычей прожорливой моли.

— Иди, иди, — указала подбородком тетя Нина. — Ты что ж, не чувствуешь, как он окостенел?

— Нет... Иногда они очень долго отходят. Коты живучие. Я положу его в сарае. — И Светлана взяла Грэя на руки.

Тетя Нина покачала головой, глядя ей вслед, но не стала спорить. Корова, по-прежнему шлепавшая по дорожке, продолжала идти, как шла, не придавая значения тому, что происходило за ее спиной. А Света быстро, почти бегом, вошла во двор и направилась к сараю. Толкнув дверь, она вошла и огляделась. Корзина, старая шерстяная кофта — все это не составило труда найти. Устроив мягкое гнездо, она положила туда кота, потом подумала, схватила еще один свитерок и прикрыла жесткое тельце.

— Ты что, не выспалась? — спросила Елена Васильевна, когда Света с трудом заставила себя сделать несколько глотков чая.

— Да вроде... нет, — не совсем вразумительно проговорила она в ответ, глядя в чашку.

До чего же она боялась, что слезы закапают прямо сейчас и тогда придется рассказывать все, что случилось. Если бы Елена Васильевна вот так продолжала смотреть на нее еще несколько секунд, она бы не выдержала. Но тут, на ее счастье, подул резкий ветер, хлопнула ставня. Елена Васильевна обернулась:

— Смотри, погода портится, — заметила она, вставая.

И девушка отметила про себя, как бабушка при этом тяжело оперлась об угол стола. Как же она будет теперь одна? Хотя Нина Павловна и Настасья Николаевна заглядывают каждый день по утрам, все равно на сердце у Светы было неспокойно. А тут еще эта беда с Грэем... Несмотря на свой высокомерный и гордый нрав, он был членом семьи. И всегда чувствовал настроение Елены Васильевны. Иной раз он вдруг ни с того ни с сего мог встать со своего места у батареи, вспрыгнуть к ней на колени и начать мурлыкать, требуя внимания. В холодные осенние ночи он согревал ее постоянно зябнущие ноги лучше всякой грелки. В какой-то статье Света вычитала, что у тех пожилых людей, которые держат либо котов, либо собак, либо каких других домашних любимцев, инфаркты случаются намного реже.

Как ужасно, что их Грэй так глупо погиб именно тогда, когда Свете надо было уезжать. Сейчас она уже почти не сомневалась: ее надежда на то, что он придет в себя, оказалась призрачной. И окостеневший трупик никогда не шевельнется (при мысли об этом сердце ее сжалось). Правильно ли она сделала, что не сказала ничего бабушке? Сейчас у нее не то здоровье, чтобы сообщать ей такие вещи. Может быть, и в самом деле лучше, если она будет думать, что стремление к свободе и независимости оказалось для кота сильнее привязанности к ним.

Ближе к вечеру, когда бабушка села перебирать «волшебный сундук», Света, не домыв посуду, вышла из дома, достала лопату и похоронила Грэя под яблоней. Ей и в голову не приходило тогда, что смерть Грэя вовсе не случайность.

Глава 3

Задвигались стулья, мольберты. Все заговорили как-то разом.

Света, очнувшись от воспоминаний, которые унесли ее далеко отсюда, поняла, что сеанс окончен. Не глядя по сторонам, она зашла за ширму, оделась и собралась уходить, но ее остановили Маша и Валентин, должно быть, угадавшие, что она чувствует сейчас.

— Спасибо, дорогой товарищ, — шутливо-торжественно, глядя на нее доброжелательными карими глазами, проговорил Валентин и протянул руку.

— Ты действительно нас выручила, — проникновенно заметила Маша, тоже тряхнув ее ладонь. И, наклонившись к уху, добавила: — У тебя действительно необыкновенная кожа. После того как ушел Мэд Макс, я все время билась только над «светопроникновением». Трудно, но страшно интересно...

Света посмотрела ей в глаза:

— У меня... бабушка художница, — ответила она с едва заметной улыбкой на губах, — меня подобные вещи не смущают.

— Вот и хорошо, — радостно улыбнулась Маша, махнув ей на прощание рукой. — До следующего раза.

Остановившись на ступеньках лестницы, Светлана посмотрела вверх. Начинало моросить. Она раскрыла старенький зонт и задумалась: в какую аптеку ей лучше пойти, чтобы успеть передать лекарство с проводницей до отправления поезда, налево или направо? Куда получится ближе? Дождь припустил сильнее. И она пыталась развернуть зонтик, который то никак не складывался, то вдруг упрямо не желал разворачиваться. «Можно выступать в цирке с номером «укрощение зонта», — усмехнувшись, думала Светлана, стоя у края тротуара...

В это время Максим сидел в своей машине. Он не любил ездить по Москве и сам садился за руль только на автобанах, где можно развить приличную скорость. В центре же водители постоянно торопятся, нарушая правила, выскакивают перед носом, обгоняют там, где это не положено. Поэтому, чтобы не раздражаться, Максим предпочитал устраиваться на заднем сиденье.

— Нам куда? — спросил шофер. — Направо или налево?

Максим медлил с ответом. Петр покосился на шефа и увидел, что тот сидел, глядя перед собой. Вернее, не перед собой, а на девушку, что спустилась по ступенькам к тротуару и остановилась. На ней был бежевый пиджак и бежевая юбка. Золотистый ореол волос, которые она подобрала обручем, словно нимб, окружал ее лицо. Ореол и задумчиво-отрешенное лицо помогли Максиму вспомнить, почему у него с первой минуты возникло ощущение, что он ее где-то уже видел. Ну конечно, Макс вспомнил картину американского художника, которая так и называлась: «Золотая девушка». Это был портрет реальной девушки, которая выступала в каких-то дешевых кабаре со своими номерами, потом ее заприметили, предложили контракт, и вскоре она стала одной из ведущих театральных актрис. Художник написал ее портрет, когда она уже достигла славы, удачно вышла замуж. Но ему удалось передать ощущение беззащитности и в то же время... внутренней силы. И этот мягкий золотистый свет, который исходил от нее, был как намек на будущую славу, на тот ореол обожания, который окружает хрупкую актрису, исполняющую трагические роли. Та же стойкость и уязвимость угадывалась и в облике студентки, оказавшейся в его группе... Максим запомнил, что ее зовут Светлана. Главное — свет.

Никому из тех, кто сидел перед мольбертами, не удалось передать одновременно и ее хрупкость, и ее несгибаемость. Она сидела, отрешенно глядя в окно. Золотистый свет волос окружал ее как нимб. И изысканной формы нежная грудь с розовым, как бутон, соском...

«Совершенно не в моем вкусе», — подумал Максим. Его никогда не привлекали такие фигуры. Но желание, охватившее его тогда, отозвалось и сейчас во всем теле. Будто расплавленный металл. Он тряхнул головой, словно хотел отогнать наваждение.

— Так нам куда? — переспросил Петр.

— А вот куда она повернет, в ту сторону мы и поедем, — загадал Максим, усмехнувшись.

Петр еще раз взглянул на девушку, которая пыталась раскрыть зонт. Она была явно не из тех, кто мог заинтересовать Максима. Какая-то могучая тетка, проходя мимо нее, злобно толкнула ее локтем. Не потому что Светлана мешала ей пройти — она стояла на кромке тротуара, у самого поребрика. Это был жест раздраженного жизнью человека, которому мешает все на свете и который хочет излить свое недовольство на кого-то другого.

Светлана покачнулась, взмахнула руками, пытаясь удержаться, но все же не сумела, и шагнула на мостовую. Женщина продолжала идти широким шагом, расталкивая тех, кто двигался ей навстречу. Светлана проводила ее чуть-чуть удивленным взглядом. Но ни обиды, ни злости, ни ответного раздражения в нем не вспыхнуло. Только легкое недоумение и все.

— Вот же тварь какая, — досадливо поморщился Петр. — А если бы машина ехала? Могла бы и под колеса столкнуть. Что у нас за народ стал такой злой...

— Могла бы, — буркнул Максим. У него почему-то возникло ощущение вины, словно все произошло из-за него.

Но Светлана, кажется, наконец решилась и зашагала — вправо от них по ходу машины. Ее неагрессивность вызвала у Максима странное чувство досады: ну нельзя же позволять, чтобы с тобой так обращались. Хоть бы одернула эту дуру, подумал он.

Петр мягко тронулся с места. Ехать с ним в машине было все равно, что плыть на корабле с парусами, надуваемыми попутным ветром. Когда Максим хотел расслабиться и не думать о дороге, он вызывал Петра. В последнее время это случалось все чаще и чаще.

Неторопливо набирая скорость, Петр выехал на дорогу и двинулся следом за девушкой. Она быстрым шагом направлялась к троллейбусной — без навеса — остановке. Резкий порыв ветра дернул зонт у нее из рук. А когда она попыталась удержать его, вывернул спицы в обратную сторону. Дождь продолжал моросить. Она стояла с сосредоточенным видом, снова пытаясь выправить зонт.

Петр вопросительно посмотрел на пассажира. Водитель не видел ничего предосудительного в том, что Максиму приглянулась молоденькая студентка. Шеф ведь далеко не старик. Подумаешь, тридцать один год. А эти девицы только на вид такие недотроги. На самом деле многие из них прошли через такие огонь, воду и медные трубы, что иной мужик за всю жизнь повидать не успеет. Но Максим, сердито сдвинув брови, молчал.

Они не двигались. Впереди образовалась пробка. Водитель стоявшей перед ними машины, должно быть, тоже обратил внимание на девушку. Дверца машины распахнулась. Водитель — молодой парень — предложил подвезти ее.

Вот сейчас она обрадуется и сядет в машину, подумал Максим с некоторым чувством облегчения. И ее готовность воспользоваться чьими-то услугами позволит ему избавиться от какого-то беспокойства и томления, вызванных встречей в аудитории. Флер улетучится, и очарование развеется.

Максим внимательно следил за ее выражением лица и видел, с каким недоумением Светлана покачала головой, по-прежнему сосредоточенно думая о чем-то своем.

— Да я так подвезу, без денег, не волнуйся, — шутливым тоном продолжал водитель. — Мне по пути.

От таких приглашений девушкам бывает труднее всего отказаться: нахальный уверенный тон вызывает опасения, а в голосе парня звучало дружелюбие.

— Спасибо, вон мой троллейбус, никак не может подъехать к остановке, — так же дружелюбно отозвалась Светлана и подняла голову, глядя перед собой.

Она не кокетничала, не пыталась изобразить из себя недотрогу. Такое впечатление, что она сразу же забыла и о машине, и о водителе. Она жила в своем мире, в который ей не хотелось допускать других. Это право надо было заслужить.

Дверца захлопнулась. Машина ненамного продвинулась вперед, Петр проехал мимо остановки. Троллейбус занял освободившееся место, и Светлана скрылась в салоне. Пробка рассасывалась медленно. И троллейбус двигался следом за «фордом» Максима почти вплотную. Через две остановки Светлана вышла, и Максим увидел, что она забежала в аптеку.

— Наверное, за противозачаточными таблетками, — усмехнулся Петр, тоже невольно наблюдавший за девушкой.

— Прижмись к тротуару, — попросил Максим, сам не зная зачем.

Он заметил это золотое сияние над головой девушки, когда пришел на предпоследний экзамен. Глядя прямо перед собой, она рисовала с таким видом, словно сидела не на экзамене, а где-нибудь на лоне природы и наслаждалась тем видом, что открывался перед ней. Ей доставлял удовольствие сам процесс. И было видно, что в эту минуту она не волнуется, не боится провалиться. Мысли были заняты только рисунком. Он прошел за ее спиной и отметил удачное композиционное решение. Девушка, не шелохнувшись и не глядя по сторонам, продолжала увлеченно рисовать.

— Какие оценки у этой абитуриентки? — спросил Максим у куратора своей группы Евгения Тихоновича.

— Одни пятерки, — ответил тот, проверяя список, который вел сам. — Очень талантливая девушка. Жаль, что из провинциального городка. Будут сложности с общежитием.

— Зачислите ее в мою группу, — коротко бросил Максим и, как ему показалось, забыл о случившемся.

Сегодня он нечаянно получил возможность разглядеть ее от кончиков ногтей до макушки. И снова встреча с ней вывела его из привычного состояния, в котором он пребывал последнее время. Врачи назвали бы это депрессией. Он же считал, что просто устал, раздражен. Что день-два — и все пройдет. Но груз, навалившийся на плечи, не становился легче. Скорее — привычней. И трижды это устало-раздраженное настроение исчезало. На смену ему приходило то удивление, то восхищение. И, наконец, гнев.

Да, именно гнев его и удивил. Почему? Ему всегда нравились зрелые, сочные женщины, страстные, темпераментные, бурные. И тем не менее, вопреки всему, он пережил момент такого острого, мучительного желания, что удивился и рассердился. Если женщины в последнее время и вызывали у него какие-либо чувства, то это было скорее раздражение, глухое недовольство, наступавшее после того, как он утолял сексуальный голод. Голод заглушить удавалось. А вот недовольство, скука и раздражение не исчезали. Они возвращались вновь. Быть может, потому, что вокруг него в последнее время вились существа, которые постоянно норовили что-то урвать. За славу и богатство тоже надо расплачиваться, думал он с иронией, расставаясь с очередной любовницей. И время, которое он проводил с каждой из них, становилось все короче и короче. Совсем не потому, что он так страстно любил свою жену и до сих пор не мог пережить ее смерть в той нелепой аварии...

Да, в первые годы он страшно ревновал ее, боялся потерять. Но скорее от самолюбия — она была старше и опытнее в любовных делах, чем он. Это и возбуждало, и... ранило. Ему казалось, что она сравнивает его с теми мужчинами, с которыми имела дело, и сравнение оказывается отнюдь не в его пользу. А потом, когда он осознал, что Рина никогда и не была увлечена им настолько, чтобы терять голову, пришло спокойствие. Просто у нее был цепкий глаз, она умела рассчитывать на два шага вперед и сделала ставку на него. Ставка оказалась более чем удачной. И ей доставляло удовольствие видеть, как он барахтается изо всех сил, чтобы оказаться достойным ее. Это тешило ее самолюбие. Так же, как тешило его самолюбие то, что другие мужчины провожают Рину взглядом, когда она, покачивая бедрами, проходит мимо. Чувственная и расчетливая, красивая и хищная, властная, но так, что он почти не ощущал ее острых коготков, запрятанных в подушечки, — Рина вела корабль к выбранной цели: благополучие, достаток, слава, окружение, которое она могла подбирать, ориентируясь не только на личные пристрастия, но и на моду.

Даже в мыслях Максим не допускал, что он может оставить ее, — настолько уверенно она держалась. И наверное, они так бы и дожили до старости: он — заводя легкие интрижки на стороне, она — выбирая себе любовников с таким расчетом, чтобы они не особенно трепали ее имя, — и оба думали бы, что это и есть настоящая семейная жизнь...

После аварии он попытался найти замену Рине, считая, что ему нужна такая же чувственная женщина, какой была его жена. Таких находилось немало. Но после бурных, изматывавших его ночей удовлетворение не приходило. Тогда он, припомнив восемь лет, прожитые с женой, пришел к выводу, что имел дело с умной и властной женщиной, которая избавляла его от необходимости думать, где нанять рабочих для ремонта мастерской, в каком магазине заказать холодильник новой марки, а в какой момент менять мебель в доме. Этот тип женщин тоже оказался довольно распространенным. Но их энергия оказывалась настолько неуемной, что через полтора-два месяца Максим не знал, куда от них деваться. Лучшим способом оказалось отправлять их отдыхать на Канарские острова или на Майорку. В полном одиночестве. Сославшись на срочные дела, когда до отлета оставалось полчаса. Большинство женщин были достаточно умны, чтобы оценить прощальный жест. Как-то краем уха он услышал, как одна подруга рекомендовала его другой: «Хочешь в ссылку на Канары? Тогда — полный вперед».

В последнее время Максим впал в состояние, какое бывает у закованного в гипс человека, когда тот, испытывая острую потребность просто почесать голень или коленку, стучит по жесткому каркасу. Эта девушка задела какие-то непонятные струны в его душе. А ему казалось, что колки на них давно «не держат» за ненадобностью. После приступа гнева в нем проснулась... Нет, не жалость. Девушка вела себя так, что не допустила бы жалости к себе. Но ее беззащитность вызывала потребность встать рядом, обнять ее, уберечь от неприятностей. Снять с нее часть груза. Но какие у этого провинциального воробышка могли быть неприятности? Максим, человек трезвый, давно не позволял себе обманываться романтическими бреднями.

С другой стороны, самолюбие не позволяло ему допустить, чтобы не он сам, а обстоятельства управляли событиями. Конечно, он не планировал эту встречу, не надеялся ни на что и ничего не ждал. Но раз уж он задумался, остановился, то дело нужно довести до конца. В противном случае у него останется неприятный осадок на душе: не хотелось исполнять роль вороны, потерявшей сыр. Хотя и лисицей он не стремился быть. Поэтому, когда Светлана вышла из аптеки с небольшой полиэтиленовой сумочкой, он распахнул перед ней дверцу:

— Садитесь, Литовская, а то промокнете и простудитесь, начнете пропускать занятия. Не могу же я допустить такого... — произнес он на одном дыхании. — Вам далеко?

Света вздрогнула от неожиданности, глаза ее широко распахнулись.

— Садитесь, — повторил Максим сердито.

— Но мне... на вокзал, — растерянно выговорила она.

— Какой?

— Ярославский.

— Нам по пути, — соврал он и сел впереди.

Светлане показалось, что Максим чем-то недоволен или раздосадован. Уж не тем ли, что застал свою студентку позирующей? Наверное, из-за этого, решила она и сжала губы. В таком случае, чем скорее он сделает ей выговор, тем быстрее все кончится. Напряженно выпрямившись, она вскинула подбородок и приготовилась встретить удар. «Выгнать за это наверняка не выгонят, — лихорадочно прикидывала она. — А все остальное — ерунда».

«Ну когда же он начнет?» — напряженно думала Светлана, стараясь не смотреть на Максима, продолжавшего хранить молчание. Ей было неприятно, что разговор состоится в присутствии водителя. Наверняка когда они высадят ее, тот начнет таким же веселым тоном расспрашивать, как она выглядит без одежды. То, что было так естественно в присутствии сокурсников, увлеченных живописью, здесь, в машине, вызывало волну смущения. На щеках ее вспыхнул румянец.

— Во сколько отходит поезд? — уточнил Петр.

Светлана ответила. Он посмотрел на часы и кивнул:

— Успеем с запасом, несмотря на пробки.

Максим наконец связал концы незамысловатой веревочки: позирование — деньги — аптека — вокзал.

— А лекарство кому? — спросил он, не оборачиваясь.

— Елене Васильевне, — ответила Светлана. — Моей... бабушке. Надо передать с поездом.

Он вскинул на нее глаза, не понимая, почему вдруг возникла запинка перед словом «бабушка».

— Она осталась одна?

— Если не считать соседей, то да, — по-прежнему смущенно ответила Светлана. — Но у нас много друзей. Они каждый день к ней заходят — и утром, и вечером.

Максим жадно вглядывался в это чистое, не омраченное страстями и пороками лицо. «Может, я начал стареть? — мысленно вздохнул он. — Этим все и объясняется? Перевалило за тридцать и потянуло на молоденьких? Что ж, отвезу ее на вокзал, потом поедем в ресторан, поужинаем и... Наваждение исчезнет, все вернется на круги своя».

Стоя неподалеку от вагона, он смотрел, как Светлана договаривается с проводницей. И снова испытывал странное чувство удовлетворения от того, какую верную интонацию нашла девушка. Проводница, сначала смотревшая на нее с выражением недовольства, смягчилась, дослушала до конца, потом кивнула и... даже улыбнулась:

— Передам, передам. Из рук в руки, — сказала она, принимая билет у очередного пассажира.

Светлана еще раз поблагодарила ее и повернулась к Максиму.

— Спасибо, — сказала она ему. Чуть более сердечно, чем благодарила проводницу. — А до переговорного пункта я доберусь сама. Он рядом с общежитием. — И еще раз улыбнувшись на прощанье, двинулась по платформе к метро.

Максим никак не ожидал, что все закончится так стремительно. Ему казалось, что все только начинается. И ему предстоит провести вечер в ресторане в ее компании, а потом... потом и ночь. Ведь она — взрослый человек. И имеет право распоряжаться собой, не дожидаясь разрешения бабушки.

Но Светлана распрощалась непринужденно и легко, словно едва уловимым движением разрубила узел. У него не осталось неприятного осадка. Напротив, даже чувство легкого восхищения — вот как она оставила его с носом.

Усаживаясь в машину, Максим не удержался и хмыкнул: вот тебе и провинциальная девочка! Петр и бровью не повел, но тоже удивился, отчего это шеф вернулся один: неужто отправил ее в ссылку на поезде? Непохоже. Любопытство грызло его. Но он, разумеется, не стал задавать вопросов, хотя по выражению лица Максима — неожиданно повеселевшего и довольного — понял, что он пришел в наилучшее расположение духа. А значит, скорее всего ему захочется поехать в мастерскую поработать. Так оно и вышло.

Остановившись у мольберта, Максим вдруг приколол чистый лист бумаги и прикрыл глаза, вспоминая, как сидела на подиуме эта «золотая девушка». Прозрачная накидка с одного плеча наискосок падала на бедро. С откинутой головы струились распущенные золотистые волосы. Нежная грудь с розовыми бутонами... Рука его легко и быстро сделала набросок. Максим оглядел его и остался недоволен. Только что он внушал студенту, как важно передать это ощущение света, которое возникает благодаря чистой, нежной коже. А теперь сам не мог справиться с задачей. Это его раззадорило, и он приколол следующий лист. Максиму показалось, что желаемого эффекта удастся добиться, если взять матовый лист или слегка кремовый. Но опять получилось совсем не то, чего он ждал от себя. В каждом новом наброске ему не нравилось то одно, то другое. «Вот бы усадить ее здесь, хотя бы минут на тридцать», — мельком подумал он. И снова почувствовал, как в нем полыхнуло пламя желания, когда он представил эту нежную фигурку у себя в мастерской.

Еще раз поблагодарив Нину Павловну за то, что она согласилась подойти к поезду, Светлана повесила трубку и вышла из кабинки. Впервые за эти последние дни ее настроение было приподнятым. А проходя мимо вахтера, Светлана выудила конверт с таким знакомым почерком бабушки и радостно улыбнулась. Ей не хотелось читать в комнате, поэтому, примостившись в вестибюле на лавочке, она жадно пробежала по страничке глазами: от начала до конца, а потом вернулась к тем строчкам, что привлекли внимание. Елена Васильевна описывала, как накануне проснулась от стука ветки в окно и решила, что это вернулся Грэй. Пошла открывать. Но поняла, что ошиблась. Грэй не мог стучать так монотонно и однообразно. Характер его не такой, как у ветра, хотя он и предпочел вольную жизнь. Нина Павловна, писала дальше бабушка, где-то видела его. Он махнул пушистым хвостом и исчез...

Сердце Светланы защемило при этих словах. И она почему-то вспомнила, что произошло на следующий день, после того как она похоронила их любимца. Костя вырос перед ней неожиданно, как привидение, и протянул букет роз. Глядя на его руку с цветами, Светлана не могла разобраться в своих чувствах. Ей казалось, будто она увидела нечто такое, что вызвало у нее странную тревогу. «Прости, пожалуйста, но будет лучше, если ты отдашь цветы другой девушке. Я их не заслужила», — проговорила она и зашла в дом. Костя за ее спиной что-то буркнул — кажется, выругался. Потом швырнул букет на землю, повернулся и ушел.

Елена Васильевна со второго этажа увидела, что возле калитки валяется дорогой букет роз. Но не стала спрашивать у Светланы, откуда они, — наверное, догадалась. А Света целый день ходила в странном смятении. Отчего ей было не по себе? Что произошло? И только к вечеру она вдруг сообразила: царапины на руке Кости. Их было ровно пять...

«Ну и что?» — попыталась переубедить она себя.

Но не выдержала и подошла утром к букету. Шипы торчали в разные стороны — такие же острые серпики, как когти Грэя. У них в городке таких роз он не мог купить, наверное, съездил в районный центр. И по дороге вполне мог оцарапаться...

Прочитав про то, что сердобольная Нина Павловна «видела» Грэя, Светлана снова ощутила смутное беспокойство. Но она отогнала его, как глупое и беспочвенное. Сегодня даже воспоминания о Косте не могли поколебать ее радости.

Глава 4

В комнате она жила с Юлей и Снежаной. В первый день, когда Светлана и Снежана разложили вещи, Юля демонстративно разделась и прошлась по комнате так, чтобы они видели протез. Потом так же демонстративно с грохотом отстегнула его и затолкала под кровать.

И Снежана и Светлана все поняли. Утром Юля вставала раньше всех, чтобы успеть в душевую, когда там еще никого не было. А Светлана задумалась над тем, как Юля будет ходить на занятия зимой, в гололед? Видимо, им со Снежаной придется сопровождать ее.

Когда Юля возвращалась, в душ шла Светлана. И включала сначала холодную, потом горячую, а затем снова холодную воду. К этому ее тоже приучила Елена Васильевна: «Моя мама рассказывала, как по утрам классная дама выстраивала их и вела умываться. А в бочке с водой за ночь нарастала корочка льда. И они набирали кувшинами эту ледяную воду, раздевались до пояса и мылись. И меня к этому приучала. А ты как думала? Что из нас неженок воспитывали? Белоручек? Ничего подобного. Да и мой отец, а твой, соответственно, прадедушка, рассказывал мне, как во время долгих переходов в их корпусе офицеры брали себе винтовки уставших солдат. Вот так-то».

Последней из постели выбиралась пышная, нежная Снежана, она сладко потягивалась и обводила сонными глазами стол: готов ли горячий чай или кофе? Юля сначала чуть презрительно щурилась, глядя, как неохотно та встает. Но через неделю они уже притерлись. Выработали удобный для всех троих режим. И были довольны друг другом.

Светлана с утра пила настои трав. На чай и кофе она не решалась тратить деньги. Московская вода с непривычки казалась ужасно невкусной, отдавала хлоркой. К счастью, домашние вложили Снежане в сумку пакет с лесными травами. Снежана траву терпеть не могла и долго уговаривала Свету забрать «дурацкое сено»...

Приложив кружку к губам — она была уже не такой горячей, она вдохнула душистый запах, сделала глоток и начала учить слова из английского текста. Вернее, не слова, а сразу фразы. «Отдельные слова, как капельки дождя, раз — и впитались в землю. Их потом оттуда никакими силами не выковырять. А фразу вытаскиваешь, как ведро из колодца — полную смысла и оттенков, — как-то посоветовала Елена Васильевна. — Наша учительница в гимназии требовала, чтобы мы заучивали текст целиком. И знаешь, это возымело свое действие».

С Еленой Васильевной Светлана выучила французский как-то незаметно, с самого детства, когда бабушка разговаривала с ней, читала детские книжки, распевала песенки. Английский Светлана учила в школе. Но после французского он казался проще. Никаких склонений, никаких падежей. Она второй раз пробежала абзац глазами и начала его пересказывать про себя. Небо за окном еще более посинело. Оно стало такого же цвета, каким был костюм на Максиме... Поймав себя на этом сравнении, Света застыла с кружкой у губ.

— Ты чего улыбаешься? — спросила Снежана, затягивая под одеяло теплый свитер, чтобы он согрелся.

Вода в кружке с кипятильником снова забурлила. Поскольку Светлана вставала раньше, она, не навязывая Снежане своего ритма, взяла на себя добровольную обязанность кипятить для нее воду, чтобы та могла, проснувшись, сразу выпить кофе, который приводил ее в чувство. Но в этот раз, задумавшись, Светлана не слышала, как в кружке начала клокотать и выплескиваться вода.

— Да дерни ты его из розетки! — сказала Юля, видя, что Светлана продолжает сидеть, глядя куда-то вдаль.

— Что? — переспросила Света, словно очнувшись ото сна.

Юля более внимательно посмотрела на нее:

— Ты не... — она хотела спросить «не заболела ли», но сияющие глаза Светланы, весь ее вид свидетельствовали об обратном. — Ну все понятно, — заключила Юля, — дело ясное, что дело темное.

— Что ясное? — Снежана, сразу оживившись, быстро вытащила голову из свитера и продела руки в рукава. — Что темное?

— Это я английские глаголы повторяла наизусть, — объяснила Светлана, стряхивая с себя оцепенение.

— Ну да, — радостно закивала Снежана, угадывая, на что намекала Юля. — Если бы от английских глаголов люди так светились, то на улицах можно было бы не включать фонари, — улыбнулась она, присмотревшись к подруге.

В самом деле, что-то с ней творилось не то, поняла Светлана, когда обнаружила, что улыбается и всем прохожим на улице. Все казались ей такими замечательными, и даже постоянно висевшее над ней облачко тревоги из-за бабушки перестало быть таким давящим. Однокурсники, встретившись с ней взглядами и обменявшись кивками, останавливались, потом поворачивались и смотрели вслед.

— У тебя сегодня не день рождения? — прошептала Алла, когда началась лекция по истории искусства и еще нестарая преподавательница своим ровным голосом заполнила аудиторию. Алла так пытливо смотрела на Светлану, что та не выдержала.

— Я потом скажу, — негромко проговорила она, надеясь, что сумеет найти какой-нибудь вполне понятный предлог для своей радости.

И она действительно нашла отговорку — рассказала им про звонок Галины Григорьевны: та попросила ее приехать вечером в Останкино на телевизионную передачу «Никто не забыт» — встречу ветеранов космоса.

Глава 5

— Про Байконур? — допытывалась Алла. — А почему они пригласили тебя? Ты что, на космическом корабле родилась? — Она шутила, совсем не желая обидеть или задеть Свету.

— Нет, испытывала коляску, которую потом отослали на Луну, — отшутилась она.

Катя и Алла рассмеялись, не догадываясь, что творится в душе Светланы.

Сначала ей было как будто зябко, но когда включили осветительные приборы, ощущение озноба прошло. Приехавшие в студию мужчины и женщины, в основном уже немолодые, здоровались, обменивались шутками. Многие из них, судя по всему, не виделись уже давно.

— Ты как? — слышалось то с одной, то с другой стороны.

Она смотрела, как обнимаются два человека: один уже довольно старый, высокий, с палкой в руке и другой — молодой, широкоплечий, основательный, — кажется, кто-то из космонавтов. Светлана знала их в лицо, но не все фамилии помнила. Только те, чьи фотографии с подписями висели в квартире Галины Григорьевны, были ей хорошо знакомы.

— Литовская... — услышала она вдруг за своей спиной. — Ланочка?

Она обернулась.

На нее смотрели мужчина и женщина — им было столько лет, сколько было бы матери и отцу, если бы...

— Рады познакомиться, — протянула руку женщина. — Мы правильно угадали? Вообще-то мы знакомы, — она улыбнулась. — Правда, когда мы виделись в последний раз, ты училась ходить. А сейчас, — она отступила и посмотрела на девушку, — вылитая мама. Такая же красавица, как и она.

— Да, — серьезно кивнул стоявший рядом со своей женой мужчина. — Аркадий Иванович, посмотрите, как выросла Ланочка.

Высокий, седой, сутуловатый мужчина с седым ежиком волос обернулся, посмотрел на Светлану пронзительными карими глазами и, опираясь на палку, подошел к ней:

— Здравствуй! Я слышал, что ты здесь, в Москве. Не с Еленой Васильевной? Поступила?

Вопросы у него были отрывистые, словно он отдавал команды. И, судя по тону, он и в самом деле привык командовать. Светлана помнила это имя: Аркадий Иванович. Строгий, жесткий и в то же время озорной. Требовательный. Но не только по отношению к другим. В первую очередь и к самому себе. В той аварии погиб его родной брат. По его инициативе ближайшие сотрудники помогали им с Еленой Васильевной. Но в последние годы многие из них сами оказались без работы, многие КБ, связанные с космосом, закрылись, и классные специалисты разъезжались в разные города к своим детям, родителям, а то и внукам.

— ...Пока на первом, — продолжала отвечать на его вопросы Светлана. — Довольна? — Она задумалась. — Наверное...

— Правильно, — кивнул Аркадий Иванович, — довольными бывают только дураки. А космос рисуешь?

— Нет, — Светлана покачала головой. — Я только с натуры.

— Ну вот полетишь на Марс и привезешь оттуда этюды, — исподлобья глядя на нее, проговорил Аркадий Иванович, и по его виду трудно было сказать: то ли он шутит, то ли говорит всерьез. — Но, смотри, теперь не теряйся. Вот тебе моя визитка: звони непременно. Если что нужно, поможем, насколько в наших силах будет. Как идет учеба, будешь отчитываться. — И снова посмотрел на нее исподлобья.

Светлана невольно рассмеялась. Аркадий Иванович тоже улыбнулся:

— Вот, а говорят, что я всех запугиваю, — обратился он к женщине с короткой стрижкой и в брючном костюме. Это была его жена — Анна Павловна.

— Прошу вас садиться, — громко проговорила женщина, которая встречала всех в вестибюле. — На листочках указаны фамилии.

Аркадий Иванович, словно не слыша этих слов, крепко взял Светлану под руку и повел ее за собой.

— Мое место наверху, — попыталась возразить она.

— Ничего страшного, — ответил Аркадий Иванович, не выпуская ее руку. — Посидишь со мной. Запись будет длиться долго, а я хочу расспросить тебя еще о многом. Будем обмениваться впечатлениями по ходу, — он озорно подмигнул ей. — Это только говорится, что мы должны говорить правду, одну только правду и ничего, кроме правды. А все равно — большая часть останется там, — он показал рукой в сторону, словно бросал что-то в корзину. — Ты ведь пришла, чтобы узнать, как оно все было на самом деле? Вот и поедем после передачи, выпьем коньячку...

— Девушек спаиваешь? — фыркнула его жена, устраиваясь по другую сторону от Аркадия Ивановича.

— Разве коньяком можно споить?! — возмутился Аркадий Иванович.

Он пытался найти непринужденный тон, но Светлана чувствовала: он волнуется. День памяти погибших — не самый лучший день для тех, кто остался в живых, и, быть может, каждый невольно считает, что косвенно в чем-то виноват перед теми людьми, для которых этот день стал последним в их жизни.

Слушая выступавших, Светлана в который раз представила себе, как страшный взрыв разметал и корабль, и площадку. От рабочего здания не осталось даже щепок. Только фундамент. С того времени их возводили на более безопасном расстоянии и более укрепленными. А на старте не разрешалось присутствовать никому. Но это решение приняли потом.

— ...Литовская была не только блестящим инженером, умела находить нетривиальные решения, она была еще и душой группы. При ней мы, мужчины, подтягивались, старались казаться лучше, чем есть, — говорил человек по фамилии Сокольский. — Мы рады, что сегодня на нашей встрече присутствует их дочь — Светлана...

Несколько камер повернулось в ее сторону. Но Света смотрела на этого человека, с которым ее отец и мать разговаривали в последний день их жизни. И у нее снова сжималось сердце. Как странно, что к потере никогда нельзя привыкнуть. Всегда остается ощущение пустоты. И эту пустоту не заполнить ничем. Она слышала фамилию родителей еще несколько раз и всякий раз внимательно вглядывалась в лица тех людей, которые их знали.

«А что, если написать картину?» — промелькнула у нее мысль. Памяти всех погибших. Взять фотографии, поговорить с родственниками. Останется память. И боль уймется. Как хорошо, что Аркадий Иванович пригласил ее к себе. С его брата она и начнет расспросы.

Она начала представлять, как будет выглядеть будущая работа. Рисовать их на стартовой площадке? Пахнет соцреализмом. А если фоном будут как бы языки пламени — как предвестники трагедии? Тоже нет! В первом случае — много статики. Во втором — патетики. А что, если? Она повернулась к Аркадию Ивановичу, но увидела, что он смотрит на ведущего: исподлобья, как он это делал не столько из-за высокомерия, сколько из-за сутулости. Его лицо снова стало хмурым. Он сжимал губы, чтобы удержаться, и костяшки пальцев побелели от попытки сдержаться. Но ему это не удалось. Он резко встал и начал говорить, не обращая внимания на знаки ведущего:

— Мы уже много сказали. Но не сказали самого главного. В нашей стране всегда мало ценили людей. «Незаменимых людей нет», — любили говорить у нас. Но это не так. И те, кто погиб, это люди, которых никто заменить не смог. Они не сделали самого главного из того, что наметили, впереди у них была вся жизнь. И наша страна только тогда достигнет процветания, когда эти слова перестанут быть лозунгом. Признаков чего я, к сожалению, пока не замечаю. — И он сел так же резко, как и встал. Словно боль в суставах на какое-то время оставила его. Сидевшие в зале захлопали.

Аркадий Иванович и в самом деле убедил Светлану поехать к ним. Анна Павловна присоединилась к мужу:

— При вас он не станет напиваться. Постарается держать себя в руках, — заметила она без улыбки. — Соглашайтесь.

И Светлана согласилась. После второй рюмки — они, правда, были совсем крошечные — Света вдруг почувствовала прилив смелости и выложила Аркадию Ивановичу замысел будущей картины.

— Неплохо, — сказал он после паузы. — Неплохо. Космический корабль, который летит в будущее. И все в невесомости. Какие-то из моих фотографий тебе могут пригодиться. Остальные соберем попозже. Это я возьму на себя, обзвоню кого надо. Как тебе эта идея, Анна?

Та кивнула одобрительно, но сразу же извинилась:

— Вы на меня не обращайте внимания. Это в вашем возрасте нетрудно бодрствовать, а потом с утра вскакивать, как птичке... А мне уже надо прилечь. Кстати, я постелила вам на диване в гостиной. Если Арчик придет ночью и начнет вздыхать, не разрешайте ему ложиться в ногах. А будете уходить рано, просто захлопните дверь.

— Что это она, как тать в ночи, будет уходить одна? — возмутился Аркадий Иванович. — Мы с ней с утра кофейку выпьем с тостами.

— Тогда спокойной ночи, — кивнула им Анна Павловна и направилась в ванную.

— Ты Елене Васильевне уже сказала, когда состоится передача?

— Да, вернее соседке, — ответила она.

— А что, телефон вам так и не поставили?

— Нет, — покачала она головой. — У соседки есть, если срочно что-то надо, я могу позвонить.

— Продиктуй-ка мне ее номер, — попросил Аркадий Иванович, — я сам позвоню. Что-то мы ее совсем забросили. Из-за этих пертурбаций... — крякнул и виновато покрутил головой, выписывая цифры неровным дрожащим почерком.

— Да что вы, Аркадий Иванович, нельзя же опекать...

— А кто говорит про опеку? — сердито оборвал он ее. — Выступать мы все мастера. Но когда до дела доходит...

Засыпая, Светлана чувствовала, как у нее шумит в голове, словно она лежала не на диване, а на палубе корабля. И когда к ней подошел пудель Арчи, вздохнул и положил голову на кровать, она осторожно похлопала ладонью по одеялу. Арчи радостно вскинулся, прыгнул и долго умащивался у нее в ногах. Так что Светлане пришлось отодвинуться к краю. Теперь она понимала, почему Анна Павловна не советовала ей пускать пуделя. Но слушать, как тот горестно вздыхает, тоже было как-то не по себе. Грэй, устраиваясь в ногах, также особенно не церемонился, а старался занять место получше. Она думала о том, что когда-нибудь непременно нарисует свою картину. И на душе у нее стало легко и радостно.

Глава 6

На второй лекции в аудиторию вошел Евгений Тихонович:

— У меня есть небольшое объявление. Сегодня после занятий Максим Матвеевич приглашает вас к себе для знакомства.

По аудитории прошел гул.

— Прошу не опаздывать. Все знают, где находится мастерская?

— Все, — раздался нестройный гул голосов.

— Вы посмотрите его собрание картин, вам будет предложен легкий ужин, — замдекана улыбнулся, — а потом состоится нечто вроде собеседования. Максим Матвеевич хочет поближе познакомиться с вами. Выяснить, у кого какие интересы. Чем он может помочь. Принесите свои работы, не только те, что делали на занятиях, но и те, которые вы считаете удачными. Вопросы есть? Нет? Тогда желаю удачи. — И он вышел.

— Вот это да! — ахнула Катя, поворачиваясь к Свете и Алле. — Супер...

Из возбужденных разговоров девочек в группе и замечаний ребят Светлана поняла, что мастерская Макса представляет собой роскошный особняк, который он отреставрировал сам. И картинная галерея, которую им предстоит осмотреть, состоит из работ, которые заслуживали того, чтобы висеть на стенах лучших музеев. Побывать в его мастерской считали за честь многие известные люди. И они, обычные первокурсники, удостоились возможности увидеть этот частный музей шедевров.

Улыбка продолжала светиться на лице Светланы. Глаза сияли. Жизнь казалась удивительной и неповторимой. Оставив попытки разобраться в причинах этого настроения, она вышла с таким расчетом, чтобы иметь в запасе лишних минут пять-семь.

Уже в дверях общежития она столкнулась с Василием.

— Привет! — обрадованно воскликнула она, увидев его рядом с вахтером, который, судя по всему, не собирался пускать его внутрь.

— Видите, это моя знакомая, — пояснил Вася.

— Вот и встречайтесь со своей знакомой на улице, а не в здании общежития, — важно ответил вахтер, известный своей чрезмерной строгостью.

Подхватив Василия под руку, Светлана увлекла его к выходу.

— Григорий Ильич очень боится за наш моральный облик, поэтому стоит насмерть. Его не разжалобишь, он неумолим — имей это в виду. Если снова надумаешь заглянуть, то лучше попроси кого-нибудь зайти ко мне в комнату и позвать вниз... Как у тебя дела?

Последний вопрос они задали хором. И оба рассмеялись.

— Напрасно я спрашивал, — заметил Василий. — Сразу видно, что твоя фирма работает на все сто процентов. А у меня неважно.

— Нет заказов?

— Да, — развел он руками.

— Тебе надо найти какого-нибудь старичка, у которого масса клиентов, а сил не хватает. Вот постепенно и заполучишь всех заказчиков.

— У таких старичков уже есть свои подмастерья, — вздохнул Василий. — И к тому же я работаю по своей системе. Мне ее передал один ас. А не все «старички» знают о ней. Многим кажется, что я напортачу по своей системе, а им потом расхлебывать. Нет уж, буду постепенно пробиваться сам. Тебе ведь понравилось, как я настроил рояль в Центре искусств?

— Очень, — призналась Светлана.

— Ну вот, видишь. Ты хотя и не профессиональный исполнитель, а сразу почувствовала. Должны же и другие увидеть это. Во всяком случае, я не теряю надежды...

— ...на то, что справедливость восторжествует, — закончила Светлана, напомнив его же слова.

Василий вскинул брови, припоминая, где прозвучала эта фраза, а вспомнив, улыбнулся:

— Ты куда-то спешишь?

— Нас пригласил наш... ректор в мастерскую. В особняк рядом с Малой Трушинской — Осеевский переулок.

— Знаю, знаю. Ну тогда пойдем вместе.

— Если у тебя есть время, — засомневалась Светлана.

— Так я же к тебе шел, — напомнил ей Василий и улыбнулся своей неповторимой улыбкой — искренней и заразительной.

— Ужасно рада тебя видеть, — призналась Светлана. — Столько раз вспоминала о тебе. И надеялась, что ты все-таки не забудешь про свое обещание заглянуть как-нибудь. Хотя первые дни были такие безумные... Столько всего навалилось...

— Представляю, — кивнул Василий. И остановился, заметив, что Светлана замерла на месте и ошеломленно смотрит перед собой.

— Ты что?!

— Н-ничего, — ответила Светлана растерянно. — Показалось, наверное...

— Кого-то увидела? — переспросил Василий.

Ей и в самом деле показалось, что в витрине магазина она увидела Костю, который шел за ней следом. Но когда она обернулась, парень в черной кожаной куртке растворился среди пешеходов. Конечно, это не мог быть Костя. Что бы ему делать здесь, в этом районе?

— Ошиблась, скорее всего, — отозвалась она, продолжая, тем не менее, всматриваться в толпу.

— И, судя по твоему лицу, встреча с этим человеком тебе не доставит много радости? — заметил Василий. — А у меня создалось обманчивое впечатление, что ты ко всем относишься одинаково приветливо и никого не выделяешь. Я рад, что ошибся... — Он не договорил. У него вообще была эта манера неожиданно замолкать.

Если у него создалось впечатление, что она держится со всеми очень ровно, значит, бабушка не зря старалась...

— ...значит, Елена Васильевна не впустую тратила время, — закончила Светлана и засмеялась.

Ощущение тревоги, которое накатило на нее волной, когда ей привиделся Костя, отступило. Она снова отдалась радостному настрою, который был таким мощным, что способен был развеять все тучи, появившиеся на горизонте.

Незаметно они добрались до особняка в Осеевском переулке.

— Ничего себе! — воскликнул Василий без тени зависти в голосе. — Ты глянь! Охрана у ворот, забор, сигнализация, телевизионная аппаратура — ну прямо как зарубежное посольство. Зато теперь я спокоен — с тобой за этими стенами точно ничего не случится. Ну, ни пуха! — вдруг слегка посерьезнев, сказал он.

— Да я же не на экзамен, — улыбнулась она.

— В любом случае надо говорить «к черту», — наставительным тоном заметил Василий и помахал ей на прощание рукой.

— Ты не пропадешь? — спросила она, прежде чем тоже махнуть ему на прощание. — Я буду ждать.

Василий кивнул. Светлана повернулась и пошла в ту сторону, где у ворот с ажурной решеткой стояла светло-серого цвета будочка. Она не видела, как изменилось лицо ее спутника. Грусть, как облако, накрыла его — по сияющему виду и лучистому взгляду Светланы было понятно, что она ждет встречи с кем-то, кто не оставил ее всего лишь доброжелательно-приветливой. И Василий не мог не заметить, как нетерпеливо стремится она увидеться с этим человеком. Он понимал, что никогда ее глаза не загорятся таким же светом при виде его. Что они обречены оставаться друзьями. Но тем не менее ему бы не хотелось отказываться от того, чтобы хоть изредка иметь возможность встречаться с этой открытой, ясной девушкой, которая явно и не подозревает о том, какое впечатление производит на людей.

Быть может, в этом и кроется ее обаяние, думал Василий грустно, шагая к метро и не замечая того, что незнакомый парень в черной кожаной куртке, почти не таясь, идет следом за ним.

Глава 7

«Странно, — думала Светлана, приближаясь к особняку, — почему Василий в первую очередь заметил «вторичные признаки»: охрану и сигнализацию». Ее взгляд сначала упал на сад и пышные цветники. Значит, у Макса есть и садовник. А еще наверняка те, кто наводит порядок в самом особняке, возвышающемся в глубине. Светлана шла по плавно закругляющейся дорожке — так это и было задумано архитектором, — и ей постепенно открывался вид на само здание.

Автору проекта удалось добиться еще одного эффекта: войдя в дом, Светлана обнаружила, что он внутри намного просторнее, чем казался снаружи. А пока она шла к парадному входу и восхищалась тем, как интересно задуман дом, ее догнала группа однокурсников.

— Подожди, зайдем вместе, — крикнул Даня, увлекая за собой остальных.

Светлана остановилась у лестницы, довольная, что окажется не одна. Дверь перед ними распахнулась, и они услышали приветливый женский голос:

— Входите, входите.

Ступив на выложенный затейливым узором начищенный паркет, она невольно испугалась — не поскользнуться бы здесь и не растянуться бы на глазах у всех, не проявить бы какую неловкость. Но смутилась не она одна — те студенты, у которых были хорошие, просторные квартиры, тоже несколько замялись, пораженные увиденным. Сама атмосфера этого дома была особенной.

— Смелее, смелее, — подбадривала их немолодая, в меру полная женщина в нарядной блузке, чуть расклешенной юбке и в туфлях на невысоком каблуке. — Она вела себя как домоправительница. И, наверное, была таковой.

Женщина провела их в гостиную, посреди которой стоял стол, а на нем на больших блюдах горками лежали бутерброды, пирожки, пирожные и конфеты, стояли кувшины с соком, бумажные стаканчики с соломинками. На другом столике — большой самовар и поднос с чашками. Рядом — кофеварка.

— Максим Матвеевич скоро выйдет, а вы пока угощайтесь. Кстати, меня зовут Екатерина Игоревна. Если что-то понадобится — зовите, я буду встречать опоздавших. Думаю, мне удалось угодить на все вкусы. Не стесняйтесь. Молодые люди, поухаживайте за девушками. — Она кивнула и вышла, чтобы никого не смущать.

— Вот это да! Это я понимаю. — Даня, радостно потерев руки, направился к блюду с бутербродами. — Который тут потолще?

— Вот этот, — сказал Миша и, взяв бутерброд с ветчиной, сунул его в рот.

Девушки засмеялись и оживились. Катя и Алла, не церемонясь, направились к блюду с пирожными, убеждая друг друга в том, что им не стоит увлекаться сладким. Потом Алла налила себе в чашку кофе, и по всей просторной комнате распространился великолепный аромат. Светлана даже вздохнула — настолько он был насыщенный и густой.

— Хочешь? — спросила Катя, наполняя еще одну чашку.

— Спасибо, — кивнула Светлана и, взяв из рук подруги кофе, оглянулась. Рядом с ней стояло кресло, обтянутое фисташкового цвета узорчатым шелком. Такой же диванчик уже успели занять три однокурсника. Те, кто не захотел садиться в кресла, продолжали стоять у стола.

— Так больше войдет, — заметил Даня, энергично жуя.

Света заняла пустое кресло, стоящее чуть в стороне. Конечно, было бы неплохо перекусить, съесть хотя бы один бутерброд. Она уже успела изрядно проголодаться. Но запах колбасы отобьет запах кофе, по которому она так соскучилась. Чтобы успокоиться, прийти в себя, Света прикрыла глаза, смакуя бодрящий напиток. Он и в самом деле напомнил ей о тех временах, когда они сидели с Еленой Васильевной, смотрели в сад и негромко разговаривали. Эти воспоминания принесли успокоение и вернули уверенность.

Не торопясь, она оглядела просторную гостиную и, самое главное, картины, которые находились в ней. Они не бросались в глаза. Но присмотревшись, Светлана поняла, сколько в расположение каждой из них было вложено вкуса, ума и... внутренней иронии. Разглядывая натюрморт, что висел перед ней на стене, Света невольно усмехнулась, настолько скромной была пища: кусок черного хлеба, сыр и кувшин. Видимо, кто-то из испанских мастеров. Но это, конечно, не золотой век, а начало двадцатого столетия. Чем-то манера этого неизвестного ей художника напоминала аскетичные, но полные света и радости натюрморты Петрова-Водкина. Собственно, такие работы не следовало бы называть натюрмортом — мертвой природой, подумала она вдруг, для них надо было придумать отдельное название. Глаза ее оживились: интересно, а на самом деле, какой бы термин подошел? Если брать из латыни, то, наверное, натюрвиде — увиденная природа, или натурвива — живая природа. Или еще лучше: натюррерум — природа вещей...

Занятая этими мыслями, Светлана забыла о том, где она находится. Сразу исчезли скованность и напряжение. И, конечно, она не могла видеть, как Максим, остановившись на пороге в гостиной, с интересом рассматривает студентов своей группы.

Заметив сидевшую в кресле Светлану, он бросил короткий взгляд на натюрморт, который она разглядывала, а затем снова вернулся к ней. Прямая спина, как полагалось в те не столь отдаленные времена, когда строился особняк, и в то же время — непринужденность, легкость и внутренняя свобода, независимость... Девушка была занята своими мыслями, и на губах ее бродила легкая улыбка. Интересно, о чем она думает? — спросил себя Максим. Чем вызвана эта усмешка?

Даня, не переставая, жевал бутерброды и с набитым ртом разговаривал с Сергеем. Половина девушек медленно переместилась в сторону блюда с разнообразными пирожными, которые они запивали соком и, забыв о том, куда и зачем пришли, бурно обсуждали, стоит ли идти смотреть новый фильм или нет.

— Я вышла с больной головой, — жаловалась Нина. — Зачем это тебе нужно? — обращалась она к Соне.

— Не слушай ее. Это надо видеть, — авторитетно возражала Алла. — Ты же понимаешь: акустика, спецэффекты — супер! Обязательно сходи.

Светлана не могла участвовать в подобном разговоре, поскольку знала, что билеты на фильм дорогие и она просто не может позволить себе подобное развлечение. Отвернувшись, она перевела взгляд на другую картину, висевшую ближе ко входу. И тут она встретилась глазами с Максимом, который смотрел, казалось, прямо на нее. Светлана даже вздрогнула от неожиданности. Но не только она одна заметила появление хозяина дома. Валера тоже спохватился и начал шипеть, чтобы обратить внимание остальных. Девушки обернулись и замерли на полуслове.

— Ну что это мы, как в фильме ужасов, — засмеялся Максим. — Я ведь назначил встречу здесь, чтобы мы с вами могли побеседовать по-дружески. Мне не хочется начинать со вступительного торжественного слова. Давайте говорить будете вы, поскольку мне хочется узнать получше каждого из вас. Как вы начали заниматься живописью, что вас в ней интересует, кто любимый художник? Мои работы, наверное, в какой-то степени вам известны. Какие у меня пристрастия — тоже. А вот о вас я почти ничего не знаю. Это несправедливо. Поэтому начнем знакомиться.

«И вправду, — подумала Светлана, — ведь мы и друг друга пока не очень хорошо знаем...»

— С кого начнем, кто храбрый? — спросил Максим и вдруг, взяв в кулак спички, среди которых была одна с отломанной головкой, протянул его ребятам.

Первым потянулся Даня. И вытащил целую спичку. Следом подошла Алла — ее спичка оказалась поломанная.

— Честно рассказывать? — спросила она.

— Честно, — хором ответили ей все остальные.

— Тогда не смейтесь. Но все началось с того, что папа из-за границы привез мне куклу Барби. Тогда их было не так много, как сейчас. На меня она произвела большое впечатление. Особенно ее платья. И я захотела что-нибудь придумать сама. А потом поняла, что мечтаю стать модельером. Не просто шить платья, а создавать особенные наряды — для праздников, для свадеб. Села за альбомы, рисовала... потом занималась с учителем. И вот... — Она обвела рукой гостиную, словно в подтверждение своих слов. — Да, забыла сказать: мой любимый художник — Модильяни...

Миша фыркнул, но Максим, подчеркнуто уважительно обращаясь к Алле, проговорил:

— Спасибо. У меня бы не хватило смелости рассказать о себе так откровенно, признаться, что увлечение началось с такого вроде бы пустяка. Но, как вы могли заметить и сами, я не набирал в группу одних живописцев или рисовальщиков. Мне кажется, что каждый из вас обладает своим даром, не похожим на другие. И я рад, что вы такие разные, — заканчивая фразу, он снова протянул к ним руку со спичками.

Слава шагнул вперед и, к своему удивлению, ухватился именно за ту, что была с отломанным концом. Он с таким озадаченным и растерянным видом поскреб в затылке, что все расхохотались:

— Давай! Полный вперед! — приободрил его Даня.

Число рассказчиков убывало. Последними оказались Сергей и Светлана.

Поскольку атмосфера установилась веселая и непринужденная, Сергей, как всегда, начал дурачиться:

— Мой отец с детства повторял слова нашего соседа — самодеятельного художника, который говорил, что его профессия самая лучшая. Потому что даже когда он оказался в лагере, не только заключенные отдавали ему часть своей пайки, но и начальство подкармливало за то, что он рисовал классные портреты. И мы пришли к выводу, что с таким ремеслом нигде не пропадешь, — закончил Сергей улыбаясь.

Несмотря на дурашливый тон, чувствовалось, что доля правды в его словах все же есть. Наверное, в его семье действительно считали, что художник всегда сможет прокормить себя.

Теперь наступил черед Светланы. Максим повернулся и испытующе посмотрел на нее. Меньше всего ей хотелось говорить о себе. Но это было бы нечестно по отношению к остальным однокурсникам. Все так все. И она ничем не лучше и не хуже других.

— Моя бабушка — художница, закончила художественный институт. Ее мужа арестовали в тридцать девятом, а ее сослали в маленький провинциальный городок. Там она организовала самодеятельный театр, где была не только художником, но и режиссером. Поскольку я почти все время проводила с ней, то альбом, цветные карандаши, потом краски, мелки, уголь — всегда были у меня под рукой. И мне казалось, что рисовать для человека — так же естественно, как говорить или ходить. Когда мне кто-нибудь в школе говорил, что не любит рисование или не умеет рисовать, мне казалось, что это шутка. Другое дело — удавалось ли нарисовать так, как хотелось бы... — улыбнулась Светлана. — И еще мне бы хотелось не просто рисовать, но и когда-нибудь сделать декорации для театра. Скорее, музыкального, чем драматического. Я рада, что в нашей программе есть и основы архитектуры, и сценическое мастерство, и история театра. Мои любимые художники — Серов и Филонов. Я понимаю, что они очень разные, и, казалось бы, невозможно любить мастеров, которые работают в таких разных манерах. Но мне и в самом деле нравятся оба...

— Что ж, — с трудом отведя взгляд от ее лучистых глаз, кивнул Максим. — В стенах центра вы получите возможность освоить самые разные приемы, чтобы потом, со временем выработать свой неповторимый почерк. У нас подобралась яркая группа. И думаю, что каждый из вас станет интересным мастером.

Все переглянулись, когда услышали слово «мастер», поскольку привыкли относить его к самому Максиму.

А теперь я готов ответить на ваши вопросы, — предложил он и сел... прямо на пушистый ковер рядом со Светланой.

Стоявшие у стола ребята зашевелились, обрадовались и тоже начали усаживаться на ковер. Разговор стал еще оживленнее. Но Светлана почти не улавливала смысла, потому что колени Максима находились так близко от ее ног, что она боялась хоть на миллиметр переместиться, чтобы случайно не дотронуться до него. И ее не покидало ощущение, будто рядом с креслом установили рефлектор, и она постоянно ощущает жар, идущий с его стороны. Судя по всему, Максим не замечал этого состояния Светланы. Не замечали и остальные, заговорив о том, как живут современные художники, можно ли действительно прожить на те деньги, которые платят за картины. От Максима студенты узнали, что происходит в нынешнем «мире искусства»:

— ...Иной раз многое зависит от той галереи, с которой тот или иной художник либо подписал контракт, либо просто договорился на словах. Но вообще-то у меня сложилось твердое убеждение: истинный талант всегда найдет признание. Рано или поздно. Лучше, конечно, рано. Но скажу вам честно: случай и судьба играют большую роль — запомните это. — По улыбке Максима невозможно было понять, серьезное ли это наставление, или он призывает относиться к последней фразе с юмором. — Какие еще будут вопросы?

— А картинную галерею мы посмотрим? — осмелев, задала вопрос Катя.

— Конечно, — пожал плечами Максим. — Более того, буду рад, если вы станете ее постоянными... не хочу употреблять слово «посетителями». Помимо того, что многие спецкурсы будут проходить именно здесь, вы можете заниматься копированием в галерее. В библиотеке хороший подбор книг. Здесь есть специально оборудованная мастерская, в которой вы можете работать, — на месте бывшего танцевального зала. Я знаю, что далеко не у всех есть возможность заниматься дома... Поэтому мастерская внизу — к вашим услугам. Моя находится в пристройке, которую архитектор спроектировал так, чтобы она вписывалась в композицию особняка и не портила его. У меня отдельный вход, так что не бойтесь, что помешаете. Екатерина Игоревна теперь знает вас в лицо, на проходной тоже лежит список. Только не забывайте свои студенческие, чтобы не нарушать правила, на соблюдении которых настаивают те, кто взял на себя обязанность следить за сохранностью картин и всего остального. — Максим сделал жест рукой, будто все это не имело к нему никакого отношения. Он вообще держался так, словно и сам был случайным гостем особняка, а не его владельцем.

Вечером, выслушав краткий отчет Светы о походе к Муратову, Снежана, закатив глаза, вздохнула:

— Завидую, чесслово! Как жаль, что мы не попали в вашу группу. — А ты будешь ходить туда заниматься? — спросила она.

Именно на этот вопрос Светлана никак не могла себе ответить.

— Там очень удобно работать... Мастерская такая светлая, и главное, теплая, представляешь. Руки не будут мерзнуть. Библиотека тут же... Картинная галерея — небольшая. И действительно одни шедевры. Но...

— Что «но»? — заинтересовалась Снежана. — Бутерброды с кофе тоже наверняка будут обеспечены.

— При чем здесь бутерброды? — поморщилась Светлана. — Не стану же я пользоваться его гостеприимством и садиться на полное иждивение.

— Ну и дурочка! — строгим тоном заметила Юля. — По твоему «но» я поняла, что ты собираешься гордо отказываться от его предложения. Почему? Хочешь показать, что «сама с усами»? Да ты пойми, для чего Максим набрал группу? Ну, пораскинь мозгами? — Юля говорила со свойственными ей резкостью и прямотой. — Потому что, наверное, и сам хлебнул трудностей. И теперь, когда у него полный достаток... Ведь он сам набирал студентов? Никто ему не навязывал. Вот мы со Снежаной ему не глянулись. И от вас что ему требуется? Полная самоотдача. Чтобы вы действительно стали художниками. А значит, работали на полную катушку. В его мастерской. Пользовались его книгами. И ели эти жалкие бутерброды, которые обойдутся ему в копейку. Зато он выпустит группу талантливых художников, которой потом сможет гордиться. Ему не нужно, чтобы такие, как ты, гордо голодали. Ему надо, чтобы ты сидела и пахала как лошадь. Не отрывая задницы от стула. А не бегала по магазинам, продавая открытки.

Юля замолчала и, остановившись у окна, сделала вид, что смотрит на золотистые квадраты окон в доме напротив. Светлана чувствовала, что Юля абсолютно права и ей нечего возразить.

— В самом деле, — кивнула Снежана, закутывая белое плечо одеялом. — А сейчас — спать! — И сладко потянулась.

Так начались трудовые будни, и дни пролетали, как один миг. Сначала в особняк к Максиму ходило больше половины группы — человек по восемь собиралось. Но из-за того, что места было много, тесноты не ощущалось. Кто-то устраивался в библиотеке, кто-то старался угнездиться в картинной галерее, а кому-то больше нравилось не столько в мастерской, сколько за большим столом в гостиной, куда Екатерина Игоревна выносила то оладьи, то блинчики с начинкой, то гренки. Постепенно число тех, кто наведывался в особняк после лекций, уменьшалось. Одним было далеко ездить домой, другие предпочитали работать только по ночам, а днем отсыпались, третьи не могли бросить курить, и им надоедало выбегать на крыльцо с сигаретой, а дымить в мастерской никто не решался.

Пару раз за эти дни Светлана видела Максима. Однажды, когда они переходили из одной аудитории в другую, а еще раз, когда она стояла у окна особняка. Он прошел по дорожке, судя по всему, в свою мастерскую. Следом за ним шли два человека в комбинезонах. Сердце ее забилось так, что она испугалась: не слышно ли что-нибудь со стороны?! Но рядом, слава богу, никого не было. Она уже собиралась было продолжить работу, как снова послышались шаги. Два человека выносили — судя по тому, как это было упаковано, — холсты.

«Наверное, на какую-нибудь выставку», — подумала Светлана. В ту минуту ей и в голову не приходило, что эта выставка будет иметь к ней самое прямое отношение. И что у этого окажутся такие последствия.

Глава 8

Нина Павловна последовательно перечисляла хорошие новости: курс лечения помог, давление нормализовалось, Елена Васильевна чувствует себя значительно лучше. Она разговаривала с Аркадием Ивановичем. Но... По ее тону Светлана догадалась, что произошло нечто из ряда вон выходящее. И не ошиблась. Погиб Антон Антонович. Утонул в водохранилище. Его тело нашли не сразу. Отнесло течением далеко от того места, где рыбаки наткнулись на аккуратно сложенную куртку. Рядом валялся этюдник с незаконченной работой. И удочка.

Говорят, что он от отчаяния бросился в воду. Бедность заела. Больная жена... Но Елена Васильевна считает, что это какая-то трагическая случайность. То ли подскользнулся, то ли за рыбой потянулся. Леска на удочке оказалась оборванной, — печально закончила Нина Павловна. — Я даже не сразу решилась сказать Елене Васильевне об этом. Но куда денешься? Город-то у нас маленький, такие новости не спрячешь. — Она снова вздохнула.

Светлана слушала онемев. Она не знала, что сказать.

— Елена Васильевна тебе уже написала обо всем. По-моему, ей даже легче стало, когда она отнесла письмо на почту. Теперь она хлопочет, ищет, кто бы мог приглядывать — хоть изредка — за Ярославой...

В трубке вдруг запищало. Надо было бросить еще монетку, но весь запас вышел. Связь оборвалась. А Светлана по-прежнему стояла не в силах шевельнуться. Почему-то у нее не выходили из головы слова Нины Павловны о том, что куртка Антона Антоновича была аккуратно сложена. Никогда в жизни Антон Антонович, сколько он ни приходил к ним, не мог аккуратно не то что сложить, но даже повесить на вешалку ни плащ, ни куртку. Всегда бросал их как попало то на стул, то на диван. И Светлана, и Елена Васильевна всякий раз сами вешали его одежду на место. Новость была такой оглушительной, что Света даже не могла плакать.

Прилавок Сени располагался в очень удобном месте — на проходе, и возле него всегда толпились люди. Увидев Светлану, он кивнул и достал тоненький конвертик, в котором лежали деньги.

— Проценты я уже, соответственно, взял, — сказал он. — Как видишь, пошло.

— Спасибо, — выдохнула Светлана. — Ты не представляешь, как они кстати.

Сеня пожал плечами:

— Деньги, конечно, небольшие, ничего и не купишь, но...

— Что ты! — печально возразила Светлана, заглянув в конверт. — Смотря где. Для маленького городка это приличная сумма. Тем более что я хочу отправить их женщине-инвалиду...

Какой-то парень, стоявший к Светлане спиной, дернулся. Что-то знакомое показалось ей в этой черной кожаной куртке. Но в конце концов в Москве столько молодых людей одето в эту униформу. И словно в подтверждение ее мыслей, мимо прошли сразу три парня в почти одинаковых кожанках. Светлана перестала всматриваться в толпу и снова повернулась к Сене.

— Я принесла еще, — она вынула пачку открыток. — Можно мне оставить?

— Оставляй, оставляй, — кивнул Сеня. — Сколько штук?

— Пятьдесят, — ответила она. — Не очень много?

— Нормалек! — ответил Сеня весело. Ему казалось, что девушка чем-то расстроена, но это не имело отношения к той сумме, которую он ей вручил.

Конечно, можно было бы взять и поменьше процентов. Но, с другой стороны, он ведь тоже должен получить хоть какой-то навар. Иначе какой смысл заниматься торговлей? Но ощущение неловкости не проходило. Эта девушка смотрела на него такими открытыми и ясными глазами, что ему становилось не по себе.

— Если хочешь, чтобы твои рисунки расходились быстрее, выбирай бумагу получше. Может, имеет смысл поехать на какую-нибудь оптовую базу и закупить такие открытки, в которые ты сможешь вкладывать листок с рисунками? Такие, где есть просто рамка и больше ничего.

Светлана внимательно выслушала его и кивнула.

— У меня есть адреса. Найди, какой ближе. — И Сеня положил на прилавок листок.

— Покажите вон ту книгу, — обратилась к нему женщина с девочкой, некоторое время разглядывавшие расставленные на полках новинки. — И вон ту, про утенка. — Она указала на другую полку.

Сеня отошел к покупательнице, а Светлана достала ручку и быстро переписала несколько адресов с названиями тех улиц, которые она знала, чтобы не тратить время на бесплодные поиски. Потом она сообразила, что надо было бы выписать и номера телефонов. Но эта мысль пришла ей в голову, уже когда она заполняла бланк почтового перевода. Небольшая сумма для Москвы, но там, в Верхнегорске, кто-то согласится приходить к Ярославе и помогать ей по дому.

Светлане вспомнился тот вечер, когда она в последний раз видела Антона Антоновича, как поцеловала его, и сердце ее сжалось. Как же так получилось, что один из дорогих для нее людей погиб — так глупо, так странно, так нелепо и неожиданно? Разум никак не хотел мириться со случившимся.

В письме, которое Света взяла на почте, в отделе до востребования — она попросила Елену Васильевну писать туда, так письма доходили быстрее (Снежана и Юля оказались правы), — бабушка рассказывала о том, что к ней заходил участковый со следователем, что они расспрашивали, в каком настроении был при последней их встрече Антон Антонович. «Мне показалось, — признавалась Елена Васильевна, — что они считают это самоубийством. Но я сказала, что он человек долга. И никогда не бросил бы свою беспомощную жену на произвол судьбы, это не в его характере. Хоть он получал и немного — это не самое главное. Его жене требовался рядом человек, который бы постоянно помогал ей, и он не мог оставить ее. Они выслушали меня очень внимательно, но не знаю, приняли ли все это...» На второй странице Елена Васильевна признавалась, как поддерживают ее письма от Светланы, как помогают забыть об этой ужасной случайности. «Пиши почаще», — просила она.

Глава 9

— Вино? Пиво? — спросил официант, глядя на двух одинаково широкоплечих, коренастых молодых людей, которые сели за его столик. Он мог бы заключить пари с кем угодно, что эти парни потребуют виски, как герои кинофильмов, которые они наверняка любят смотреть по видаку.

Один из них, с желтовато-зелеными глазами, глядел прямо перед собой, словно его мучила какая-то мысль. Пальцы его рук рефлекторно то сжимались, то разжимались.

— Виски, — сказал второй. — Ты как, Костя? Не возражаешь?

— Бери что хочешь. Я не пью, — ответил Костя и взглянул на официанта.

И хотя тому приходилось видеть немало всякого разного народу, но тут он почувствовал, как в животе все сжалось. Опустив глаза в блокнот, официант подвел жирную черту под заказом и заторопился прочь от столика, за которым сидели эти двое.

Ресторанчик был небольшой, в подвале магазина на Мясницкой улице. В обеденный перерыв здесь было больше всего посетителей, поскольку ресторанчик славился хорошей домашней кухней и небезумными ценами. Народ здесь бывал всякий, но человека с таким взглядом Коле еще не доводилось видеть. Разве только в кино...

— Почки в вине — две порции, — обратился он к поварихе Анечке, — для двух убийц, — добавил он почему-то.

— Да ну? — засмеялась Анечка и подошла к кастрюле, где лежали почки — фирменное блюдо их ресторанчика. А точнее, некогда фирменное блюдо ее матери. — И чего ты их так?

— Прямо мороз по коже, — сказал Коля и невольно поежился.

— Так нам же обещали, что... — Анечка поняла все на другой лад.

— Я не о том, — отмахнулся Коля. — Эти не по нашу душу пришли. Но я не завидую тому, о ком они тут ведут беседу.

— О господи, — выдохнула Анечка. — Только этого нам еще не хватало, — и проворно разложила порции по тарелкам. Ей казалось, что таким образом посетители поскорее освободят столик.

Но парни с накачанными плечами, поев хваленые почки, не торопились уходить. Обычно в таких случаях Коля ненавязчиво появлялся рядом, вопросительно смотрел на сидевших и получал очередной заказ. Но тут он решил не подходить, пока не позовут.

Круглые, немигающие, без какого-то определенного выражения глаза Кости внимательно смотрели на собеседника. Эти двое ребят пробыли два трудных года в Средней Азии, на границе с Афганистаном. Они отражали атаки, теряли друзей, которых отправляли домой в цинковых гробах; голодали, потому что отряду забывали иной раз вовремя доставить пищу; отлавливали змей, ящериц, черепах и готовили из них еду. Но настал день, когда Павел шепотом рассказал Косте о том, что ему предложили одно дело. Если они согласятся, можно навсегда забыть о том, где достать кусок хлеба.

Ночью они отправились в соседний кишлак.

— Им переправляют из Афгана. А они шлют дальше. Им нужны свои люди в городах, чтобы там наладить распространение. Я сначала думал: вот кто-то будет умирать от этой хреновины. А потом плюнул. Если есть такие идиоты, которые хотят платить за свою смерть, — пусть платят. Они все равно найдут, у кого купить. Сейчас каждый должен о себе думать.

Костя слушал, понимая, что Павел хочет убедить не столько напарника, сколько самого себя. Но его не надо было убеждать. Он сразу понял, что это шанс! Мужик, который впустил их в дом, оказался вовсе не басмаческого вида, каким ожидал увидеть его Костя. Напротив, говорил тихо, спокойно, солидно. И угощал радушно. Знал, что на заставу продукты привозят редко. От сытного плова Костя опьянел так, как не пьянел от водки. И когда они с Павлом вышли на свежий воздух, ему показалось, что все только что произошедшее — всего лишь сон. Но он ошибался... Начиналась новая жизнь. И в ней Костя уже никогда не будет жрать ящериц и змей — разве только в шикарных ресторанах за большие деньги.

Павел снял себе и Косте квартиры в Москве. И, в отличие от других, им не надо было вкалывать на какой-нибудь стройке, ломать хребет, чтобы потом с трудом сводить концы с концами. А риск? На самом деле, если действовать с умом, риск был минимальным. Человеку голова дана для того, чтобы не попадать в ловушки. А на место тех старушенций или мальчишек, которые торговали расфасованными пакетиками, если и заметали их, тотчас приходили новые.

Теперь Костя мог сосредоточиться на том, что засело занозой в груди.

— Так что тебе сказали? — спросил он, глядя немигающими глазами на Павла.

— Человек им нужен, — ответил Павел. — Но в такие места нам с тобой не попасть, — вздохнул он. — Туда берут только от Макарыча. А он знаешь как проверяет людей? Ни КГБ, ни ФСБ такие проверки не снились. Если заявишься к ним, им ничего не стоит устроить за тобой слежку. Это не менты, их вокруг пальца не обведешь. Выяснят в два счета, чем ты... мы промышляем, и... все. Ставь три креста. Скажи спасибо, если оставят, как есть. А могут и сдать куда надо. Нет, я тебе советую — не связывайся с ними.

Костя сжал кулаки.

— Ладно, ладно. Попробую встретиться еще с одним человеком...

После разговора с Павлом Костя не шел из ресторана — почти бежал. Ему надо было хоть куда-то выплеснуть переполнявшее его нетерпение. Попадись ему под руку что-нибудь, что он мог бы скрутить, сломать, разбить, ему стало бы легче. Чувство, которое гвоздем сидело в его душе с тех пор, как он нечаянно увидел рядом со Светкой этого сморчка, чучело в шляпе, сделавшего все, чтобы она поехала поступать в Москву, не исчезало. Она сама поцеловала его. Сама! Никто ее не заставлял!

Косте тогда показалось, что началось солнечное затмение. Он едва не выскочил и не набросился сразу на этого идиота. Только каким-то страшным усилием воли ему удалось заставить себя уйти. В тот день он не помнил, где был. В памяти осталась картина того, как ночью он снова оказался возле дома Светланы. И как увидел кота, который тогда помешал ему. А наутро он проснулся с таким ощущением, будто сбросил часть груза. И ему показалось, что он нашел решение: Светка должна остаться одна, тогда она поймет по-настоящему, кто в этой жизни может служить ей опорой. Хорошие бабки он уже начал заколачивать. И со временем станет в этой пирамиде на другую ступеньку, где его уже просто так не возьмешь. У него будет все. И Светлана тоже будет его. Никуда она не денется. Когда начнут исчезать все, кто возникает рядом, и она всякий раз будет оказываться одна, ей ничего другого не останется, как смириться. Все очень просто. В глазах Кости снова промелькнуло что-то странное — они заблестели, словно он спал наяву или жил в каком-то другом, параллельном мире.

В дни, когда Костя оказывался во власти этого состояния, он мог сутками ходить пешком, мог совсем ничего не есть, пока не происходило нечто, что приносило успокоение. И тогда он возвращался в квартиру, которую снимал, и спал несколько суток. Просыпался страшно голодный, съедал все, что оставалось в холодильнике, и после этого на какое-то время наступало затишье.

Иной раз его посещали воспоминания. С одной стороны, отчетливые — он мог бы описать очень многое из произошедшего. Но в то же время эти события были очень далеки, словно он смотрел на них, перевернув бинокль. То, что случилось недавно, воспринималось так, будто прошло уже года три-четыре, а то и пять с тех пор. Что-то помнилось особенно ярко, а что-то расплывалось. Например, события у водохранилища... Как он наткнулся на этого сморчка, который размахивал кисточкой. Как тот оглянулся, хотел поздороваться, но вдруг замер с кисточкой в руках. А Костя просто взял и сунул его головой в воду. Только когда на поверхности всплыл последний пузырь, он отпустил обмякшее тело. Куртка осталась на берегу. Костя хотел швырнуть ее туда же, в воду, но зачем-то аккуратно — как привык в армии — сложил и оставил возле мольберта. И после этого пошел прочь неторопливым спокойным шагом. Любой грибник, увидев его, решил бы, что Костя тоже занялся сбором даров природы, благодаря которому здесь во многих семьях водились живые деньги. Но его пестрая корзина, которую он и в самом деле держал в руках — в последнюю минуту мать сунула у дверей, была пуста. Что с тайным удовлетворением отметила бабка Таня, из свойственного ей любопытства бросившая быстрый взгляд из-за занавески. «Все тащщут ведрами, а ён и грибочка не нашел», — сообщила она соседке Евдокии, которая зашла к ней вечерком поболтать. Злорадство, прозвучавшее в ее голосе, не укрылось от Евдокии.

— И чегой ты на них зуб точишь?

— Зуб? — протянула бабка Таня. — Да ты посмотри, сколько они оттяпали мово огорода! Называется, забор выстроили. Только землю отхватили — и все. У себя-то ни на волосик лишнего не зацепили.

— Да что тебе эти десять сантиметров, — махнула рукой Евдокия. — Все равно скоро не сможешь обрабатывать. А так — гляди, забор хороший имеется.

— На кой леший мне их забор? Мне ён и даром не нужен. Жила я без этого забора и ишшо бы сто лет прожила без него. А земля — это же сколькей грядок отхватили? Ты-то вдоль забора чего нынче насажала?..

Так они сидели и препирались, незаметно переходя от одного к другому, пока не почувствовали глубокое удовлетворение от разговора и не разошлись по домам.

Глава 10

С Оксаной, по которой очень соскучилась, Светлана смогла встретиться только дней через десять после начала занятий.

— Смотри, — сказала Оксана, тряхнув короткой стрижкой, и вынула пятисотенную бумажку.

— Что это? — спросила Светлана.

— Отец прислал. Наверное, тайком от матери. Я готова повесить эту купюру в рамочке на стене, — усмехнувшись, проговорила Оксана, чтобы скрыть момент слабости.

Но Светлана заметила, что подруга отвернулась и глаза ее предательски блеснули. Она ни разу не выказала слабости, пока ощущала сопротивление родителей. Но когда отец смягчился, ей оказалось труднее выдерживать характер.

Светлана дружила с Оксаной с первого класса. Оксана держалась тогда обособленно — они недавно переехали на новое место, и девочка еще не успела завести подруг. Одноклассники над ней посмеивались, потому что она говорила, растягивая слова, что было чудно для Верхнегорска. В результате она замкнулась. И только в доме у Светланы начала оттаивать. Она уже тогда мечтала стать врачом и лечила всех Светиных кукол. И в старших классах девушка не изменила своему решению. О том, что будущая профессия Оксаны вызывает у родителей глухое сопротивление, Света узнала случайно — в тот день, когда они, развернув анатомический атлас, учили названия мышц (Светлане это тоже было нужно — для рисования). Мать Оксаны, остановившись у стола, посмотрела на них с осуждением, покачала головой и заявила, видимо, привычным тоном:

— Господь был против того, чтобы людей резали.

— Хирурги не режут, а оперируют, — вспыхнув, ответила Оксана. Крылья ее носа вздрагивали. — Никакие молитвы не помогут человеку, у которого начался приступ аппендицита. Или тому, у кого развивается рак. Или человеку с гангреной. Возможно, когда- нибудь придумают другие методы, но сейчас помочь может только скальпель.

Мать вздрогнула и перекрестилась:

— Спаси и сохрани.

Родители Оксаны входили в группу верующих, которые называли себя «Апостолами Господа». Церковь они не посещали, а собирались в каком-то доме на окраине городка, молились по каким-то своим тетрадкам, сами читали и толковали Библию. Глава их группы — отец Борис — и его жена Полина не ограничивались толкованием святых книг. Они требовали, чтобы и все семейные вопросы обсуждались совместно. Однажды мать Оксаны оговорилась, что девочка мечтает стать врачом и поехать учиться в Москву. Матушка Полина осудила это решение. Отец Борис поддержал ее и добавил, что не стоит молодой девушке ехать в большой столичный город, где столько соблазнов и разврата. Если уж она так хочет служить страждущим, пусть устраивается няней или санитаркой в местную больницу. С тех пор родители не оставляли Оксану в покое. Как потом узнала Света, все кончилось ультиматумом: ей никто не станет посылать денег, если она пойдет против воли родителей. Оксана перестала спорить с ними, доказывать что-либо. Просто замолчала и больше не участвовала в этих разговорах. А Светлана рассказала обо всем бабушке. Вечером Елена Васильевна поговорила с соседкой Ниной, и та помогла Оксане устроиться на ночные дежурства в своем отделении, чтобы девушка могла сама заработать денег на дорогу и на первое время жизни в Москве. Родители Оксаны успокоились, решив, что дочь последовала их совету. Так и уехала Оксана, не получив родительского благословения. Отец Борис и, главное, матушка Полина усмотрели в том гордыню и настаивали на том, чтобы родители непослушной девицы отдавали деньги в общину, вместо того чтобы отправлять ей на всякие развратные дела. Отец оказался менее стойким и менее последовательным, чем его жена...

Светлана в который раз отметила, насколько несовместимые качества присутствуют в Оксанином характере — решительность и мягкость, твердость и чуткость, хотя, случалось, что она была и слишком безапелляционной. И уж если вбивала себе что-нибудь в голову, ее было трудно переубедить.

— И вот еще, что я хотела тебе рассказать, — спохватилась Оксана. — Передачу «Никто не забыт» я смотрела в больнице! — торжественно произнесла она.

— И что? — недоуменно спросила Светлана.

— К нам поступила больная, жена одного режиссера. Я ухаживаю за ней... И я ей рассказала про тебя и про Елену Васильевну. Она обещала поговорить со своим мужем...

— А кто ее муж?

— Казимир Александрович Сомов! Не знаешь? У него Новый музыкальный театр.

— Ты с ума сошла! — только и смогла проговорить Светлана.

— Это мы еще посмотрим! — вздернув подбородок, заявила Оксана на прощание. — А вот я бы на твоем месте походила к нему на спектакли и посмотрела репертуар театра.

Глава 11

— Кто в вашей группе знает французский язык и кто хочет принять участие в организации выставки работ Муратова, зайдите ко мне, — объявил Евгений Тихонович и удалился в деканат.

— Французский? — обрадовались Алла и Катя. — Значит, выставка за границей? Неужели в Париже? Супер! Ты ведь тоже знаешь французский, — обратились они к Светлане.

— Знаю, — нерешительно протянула она. — Со мной Елена Васильевна занималась, с детства.

— Повезло, значит, поедем вместе, — тормошили ее Катя и Алла. — И с документами, и с визами не надо возиться. Все без тебя будет сделано. Класс!

В аудитории поднялся шум. Кто-то громко сетовал: зачем он учил немецкий, когда надо было идти на французский. Не дав Светлане опомниться, Алла и Катя, подхватив ее под руки, увлекли за собой. В деканате уже стояли Даня и Слава, тоже знавшие французский.

— Ого! Сколько желающих, — вскинул брови Евгений Тихонович. — Не ожидал. Спасибо.

— А где будет выставка? — деловито осведомилась Катя. — В Париже?

— Вам сразу Париж подавай, — усмехнулся Евгений Тихонович. — Нет, поездка значительно скромнее. В Африку. Слыхали про такую страну — Драгомею?

— В Африку-у-у-у, — разочарованно протянула Алла. — Там же... воюют.

— Ну, положим, не все, — засмеялся Евгений Тихонович. — Есть пока еще и тихие места. Иначе мы не стали бы предлагать вам ехать. А вот поработать придется всерьез. Так что настраивайтесь не на отдых, а на рабочий лад.

— А как же занятия? — спросил кто-то.

Евгений Тихонович удивленно вскинул брови:

— Такая поездка даст вам ничуть не меньше, поверьте мне.

Катя и Алла переглянулись и отступили:

— Мы подумаем. Пойдем, Свет.

Но Светлана, увидев, как насмешливо смотрит на них Евгений Тихонович, сжала губы:

— Я поеду.

— Принесите завтра на занятия паспорт, — обращаясь ко всем, — сказал Евгений Тихонович.

На другой день Алла и Катя с жаром принялись доказывать Светлане всю нелепость ее решения.

— Моя мама сказала: ни в коем случае. Там можно подхватить любую заразу. Сплошная антисанитария.

— И мне домашние заявили: только сумасшедший может решиться ехать туда. Они вообще не поняли, зачем надо такому известному художнику ехать в такую дыру? Это все равно что устраивать выставку в какой-нибудь Тынде.

Но Светлана отнесла паспорт Евгению Тихоновичу. У него на столе уже лежал один. Как потом оказалось, Данин. И все. Количество желающих резко сократилось.

Евгений Тихонович, заметив выражение ее лица, проговорил:

— Если передумаете — предупредите заранее.

— Я не передумаю, — сердито возразила Света.

— Хорошо, — кивнул куратор, — будем надеяться, что мне не придется зря хлопотать.

...— Брр, — передернула плечами Снежана, которая спустилась в вестибюль, чтобы проводить Светлану.

На улице моросил мелкий дождь, холодный ветер налетал на прохожих, бесцеремонно дергал у них зонтики из рук, пытался разметать полы плащей.

— Хорошо тебе — скоро согреешься, — без всякой веры в то, что где-то на белом свете в данную минуту может быть теплее, сказала Снежана.

— Дальше не ходи, — махнула рукой Светлана и, подхватив легкую сумочку, навалилась на дверь. Дверь была тугая, а тут еще ветер. Ей едва удалось справиться. Забросив сумку на плечо, она, наклонившись вперед, зашагала в сторону метро.

Максим стоял возле того дома, где прошло его детство. Тогда дом был совсем новенький. Его выстроили для русских специалистов, которые приехали налаживать линию для консервного завода по изготовлению сока из манго, апельсинов, ананасов.

Маленькому Максиму дела не было до завода. Он жил своей жизнью, которая начиналась рано утром. Он вскакивал даже раньше отца и тотчас бежал к Полю в сад. Тот сидел неподалеку от ворот: маленький, черный как головешка, с черными кудрявыми волосами, блестящими, как агат, глазами и с невероятно доброй улыбкой на худом лице.

Поль был для мальчика няней, воспитателем и другом. И долгое время Максим не нуждался больше ни в чьем обществе — ему хватало Поля. А мать вскоре начала ревновать и завела разговор с мужем, Матвеем, о том, чтобы тот Полю отказал...

Как по-настоящему звали этого невысокого, худенького африканца с лучезарной улыбкой на лице, который убирал в доме, никто не знал. Кажется, предыдущие хозяева коттеджа назвали его в шутку Аполлон, а потом сократили до Поля, вспоминал друг отца, вместе с ним устанавливающий новую линию на заводе в небольшом африканском городке.

Вместе с коттеджем они унаследовали и Поля.

Часов в семь утра Поль садился неподалеку от ворот на видном месте и ждал, когда госпожа проснется, чтобы он мог застелить постели, пропылесосить полы, вытереть пыль, начистить овощи к обеду — одним словом, выполнить всю черную работу.

— Не могу выносить этого урода! — стонала однажды Татьяна Петровна, выглянув в окно воскресным утром и увидев черную фигурку, неподвижно застывшую внизу словно изваяние.

— Чего ты не можешь выносить? — удивился Матвей Иванович, посмотрев вниз.

— Не могу выносить этого Поля!

— Танечка, что он тебе такого сделал? — не понял Матвей. — Неужто посягал на твою честь?

— Перестань, — отмахнулась она. — Вечно ты со своими неуместными шутками. А я не могу утром спать — знаю, что он уже сидит там внизу и ждет, когда я встану!

— Потому что не смеет войти в дом, пока белая женщина не выйдет наружу. Не решается. Или так вымуштровали Боря с Наташей. Что поделаешь, такие тут нравы.

— И вообще, — воспользовавшись случаем, начала изливать свое недовольство Татьяна Петровна, — мне противно, что он дотрагивается до моих простыней, бродит по квартире. Выгони ты его, к чертовой матери.

— Раз он здесь работал, значит, им были довольны. Тебе не нравится, как он убирает дом? — вздохнул Матвей.

— Да не в том дело! Все он делает нормально...

— Тогда придется смириться.

— Ты даже не пытаешься понять меня! — вспыхнула Татьяна Петровна. — Я тебе говорю о своих чувствах, а ты мне толкуешь о том, как должно быть.

— Ну хорошо, хорошо, — стараясь успокоить ее, кивнул Матвей. — Уволю я его, если хочешь. Найдем кого-нибудь другого, помоложе.

— И чтобы кожа была посветлее, — по-прежнему сердито добавила Татьяна.

— Да где же их здесь возьмешь посветлее? Они все как головешки.

— А я видела шоколадных. Они не такие противные.

Матвей посмотрел вниз и невольно вздохнул:

— Жаль старика. Он привык к дому. К своей работе. Наверное, на те деньги, что он здесь получает, живет целая семья.

— Какое тебе дело до его семьи, следи лучше за тем, чтобы в твоей собственной семье все было в порядке, — ответила Татьяна Петровна все еще недовольным тоном.

— Я же тебе сказал, что уволю...

— Нет! — вдруг крикнул маленький Максим, до которого наконец дошел смысл разговора между отцом и матерью. — Не увольняйте! Не хочу! — Его синие глаза сверкали, лицо побледнело. Он сжал кулаки и стоял посреди комнаты.

— Эт-т-то еще что такое, молодой человек? — спросил отец, разглядывая сына.

— Ах, да не слушай ты его, — устало отмахнулась мать. — Они с этим Полем без конца о чем-то там разговаривают, не понимаю только, на каком языке... И, что мне особенно не по душе, варят вдвоем какую-то африканскую бурду и едят. Представляешь?

Отец более внимательно посмотрел на сына, потом на жену, потом снова на сына:

— Тебе не хочется, чтобы Поль ушел?

— Нет. Он был колдуном племени. Ему нельзя возвращаться в джунгли. Пока...

— Вот, смотри, до чего дело дошло, — всплеснула руками Татьяна Петровна. — Кошмар какой-то!

— Думаю, что выход есть, — негромко сказал Матвей Иванович. Несмотря на свою мягкость и уступчивость, в какие-то самые важные моменты (он со свойственным ему тактом угадывал, когда такая минута наступала), он принимал правильные решения. — Мы вот как поступим, — продолжал он. — Ты, Максим, скажешь Полю, что ему больше не надо убирать дом. Пусть он остается у нас... садовником. Ты сможешь ему объяснить? — спросил отец у сына.

Максим энергично кивнул:

— Конечно. Поль все поймет.

— Ну и хорошо, — отец поднялся. — А теперь, может быть, мы можем позавтракать?

Быстро допив какао, чтобы у матери не было повода задерживать его за столом, Максим кубарем скатился вниз по ступенькам и выбежал к своему другу. Тот повернул к нему лицо и вопросительно вскинул брови. Максим в свои шесть лет выглядел довольно крупным мальчиком. Поль — худенький, невысокий — рядом с ним казался почти мальчишкой.

Матвей смотрел на них сверху и видел, как Максим принялся что-то говорить этому африканцу — явно добрейшему на свете существу, которого и обидеть-то было грех, — и они пошли в глубь сада.

«До чего же мирный здесь народ, — думал Матвей. — И если кто их портит, так это мы да заезжие европейцы. Впрочем, быть может, это нам так повезло. Здесь что ни страна, то другой народ... Есть же племена, которые без конца воюют друг с другом, и кровь там льется рекой».

Присев на корточки, Поль что-то нарисовал на земле. Максим, схватив другую палочку, начал рисовать свою фигуру. Потом они рассмеялись так, что повалились на траву в разные стороны.

«Полная идиллия, — усмехнулся Матвей. — Наверное, это ее и раздражает. Но надо же понимать, что тот ведет себя с мальчишкой на равных. А мы без конца зудим, наставляем его, как себя вести, что нужно делать. Мы для него родители, а Поль — друг».

И в самом деле, Поль стал первым настоящим, задушевным другом Максима. Благодаря ему он выучил местный диалект быстрее и лучше французского. Научился вырезать деревянные скульптуры, еще не зная о том, какая это экзотика. Для него эти маски и фигуры были полны глубокого смысла.

Такой же смысл Поль вкладывал и в уход за деревьями в саду, поскольку работы в доме было не так уж много. Благодаря его стараниям сад стал намного пышнее и богаче. Правда, кроме его самого и Максима, никто не смотрел ни на овощи на грядках, ни на фрукты, что висели на ветвях. Цены на рынке были такие смехотворные, что экономить на продуктах Татьяна Петровна не видела смысла. Поль увозил куда-то тележки, нагруженные фруктами и овощами. И никогда не огрызался, когда Татьяна Петровна принималась без всякого повода выговаривать ему за это. Улыбка продолжала сиять в его темных, как агат, глазах. Казалось, он вообще не способен был сердиться.

— А я не вижу ничего плохого в их дружбе, — через какое-то время заметил Матвей. — Видно, что этот старик и мухи не обидит. Никакого вреда он не способен причинить ребенку.

— Если не считать какого-нибудь неизлечимого кожного заболевания, — фыркнула жена.

— Тогда давай поставим ему легкий домик прямо в саду — пусть живет здесь. И ты не будешь бояться, что он принесет из поселка какой-нибудь «подарок».

— Как всегда, у тебя исключительно конструктивные решения, — усмехнулась Татьяна Петровна.

— Если, конечно, Поль сам захочет...

— Вот именно. А как же его семья, о судьбе которой ты так волновался?

— По тому, как он ведет себя, похоже, что семьи в поселке у него нет. Может, в селении? И он изредка навещает их. Приходит он всегда на рассвете. Уходит, когда темно... Странно, почему мы никогда не задумывались, где он ночует. Может, ему и ночевать негде, но он не осмеливается оставаться здесь?

Так оно и оказалось на самом деле. И когда Максим сообщил Полю, что ему установят домик в саду, тот онемел от радости и несколько раз переспрашивал:

— Это будет мой дом?

— Твой, твой, — отвечал Максим, испытывая смущение, поскольку знал, почему его друг, покинувший племя, вынужден был поселиться в саду. Впрочем, Максим был доволен, что теперь Полю никуда не надо уходить. Разве только в те места, которые они сами наметят для походов. А им предстояло повидать очень много. Страна Драгомея была такой разнообразной: от саванн до глухих джунглей, которые теснились возле гор и по которым проходила граница с другими государствами.

Коттедж их стоял и сейчас. Но многое в нем успело измениться за эти годы. Исчез и домик Поля... Максим заметил, что за ним кто-то наблюдает из окна, помахал рукой и улыбнулся. В этой дружелюбной стране друг другу улыбались все: малыши, взрослые, старики. Когда-то русских специалистов можно было отличить по тому настороженному виду, с которым они оглядывались по сторонам, по тому грубому тону, с каким они обращались к африканцам. Отчего-то хуже всего к местному населению относились именно русские.

«Быть может, сейчас что-то изменилось?» — подумал Максим. Впрочем, чему меняться — русских-то не осталось. И новые не приезжают. Консервный завод, на котором работал его отец, после переворота стал не государственной собственностью, а частной — его купили акционеры. И завод стал приносить доход в четыре раза больший, чем прежде.

Когда Максим первый раз улетал в Москву и отец понес чемоданы вниз, где их подхватил таксист, мальчика вдруг охватил ужас. Не от того, что он не увидит больше этой щедрой природы, не ощутит на плечах палящего зноя солнца, не сможет поесть экзотических фруктов. Его испугало, что он не сможет никогда выбраться в селение, где жил Поль и где его уже начали принимать как своего. Но если бы родители тогда попытались выяснить, чем вызван его приступ отчаяния, Максим вряд ли смог бы выразить свои чувства. Многое он начал осознавать значительно позже. Россия встречала его, как правило, хмурясь. Лица людей уже в аэропорту неприятно поражали неприветливостью, раздражением, сердитой озабоченностью. В детстве ему казалось, что за то время, пока их не было, кто-то в стране умер, и все горюют по этому поводу. Оказывалось, что нет. Это был иной менталитет, как начали говорить в последнее время. И Максим научился любить и ценить менталитет своей страны, когда поездил по отдаленным деревенькам, побывал на Урале, в Сибири, на Севере, пожил там и оценил особенный склад ума простых, но далеко не бесхитростных людей.

Но все же первый сексуальный опыт он пережил в Драгомее. Быть может, это наложило отпечаток на его дальнейшие отношения с женщинами. Он ждал от них раскрепощенности, свободы, полной самоотдачи...

Максим снова сел в машину. Он собирался только на секунду остановиться и взглянуть на то место, где прошло его детство, но, кажется, провел здесь гораздо больше времени, чем собирался.

Глава 12

В небольшой уютной гостинице, которая скорее походила на пансионат, жильцов можно было пересчитать по пальцам. И по утрам здесь царила бархатная тишина. Светлана постояла на балконе, глядя на фантастическое дерево, которое росло неподалеку. Оно было серым, совершенно голым, с корявыми ветвями, переплетавшимися внизу и похожими на странную металлическую конструкцию. Потом неслышными шагами она прошла по коридору, чтобы никого не разбудить, и вышла на улицу. Рассвет наступал здесь так же стремительно, как и сумерки. Только что было темно, а через четверть часа полно света, красок, птичьего щебета. Она вышла, чтобы успеть немного побродить по городу до того, как в галерее начнутся работы. Солнце вставало прямо из океана — его ободок сиял как расплавленное золото... «Нет, — поправила себя Светлана, — как золото с примесью серебра».

Запах морской воды смешивался с пряными ароматами цветущих деревьев. Казалось бы — невыносимое сочетание. Но в природе сочетается все, что угодно. Она уже успела понять, что о привычных для нее временах года, о сезонах здесь, в Драгомее, можно говорить только условно. На одном и том же кусте одновременно появлялись свежие бутоны, уже цвели вовсю цветы, а по соседству увядали и опадали старые, так что под кустом образовывалась нежно-фиолетовая или розово-сиреневая «тень».

Светлана сделала быстрый набросок и зашагала дальше. Ее не покидало ощущение, что она попала в райский сад. Контраст с Москвой, с ее пронзительно-холодными ветрами, вялыми сумерками, серой пеленой неба был особенно разительным.

Прежде при слове «Африка» Светлане всякий раз почему-то вспоминались слова Астрова из «Дяди Вани»: «А должно быть, в этой самой Африке теперь жарища — страшное дело». Самое забавное, что жарищи-то и не было. Не только потому, что они счастливо миновали это время года, но и потому, что Драгомея находилась ниже — на той широте, где жара ее не настигала.

Спокойствие океана, осторожно приникавшего к ее ногам влажными губами, ничуть не обманывало Светлану. Этот могучий хитрец мог прикидываться кем угодно, но мощь стихии ощущалась даже в неясном всплеске. Ленивое движение, но сколько за ним силы. Увязая во влажном песке, она побежала вдоль берега. Табличка, написанная на французском и воткнутая в песок, гласила: «Купаться во время отлива очень опасно».

— Еще бы не опасно, — пробормотала она про себя, любуясь гладью воды — обманчиво тихой и нежной. — Как потащит за собой, не вырвешься из этих объятий.

«Ну вот, — опять усмехнулась она, — теперь «объятий». Лексикон у тебя, дорогая, становится на редкость однообразным».

Определенно — она влюбилась. Влюбилась с первого взгляда в эту чудесную страну. Солнце оборвало светящуюся пуповину, которая связывала его с океаном. Это походило на мягкий рывок. И цвет его снова переменился. Смотреть на него не прищуриваясь Светлана уже не могла. Две стихии — вода и солнце — начали существовать по отдельности.

«Пора идти в галерею», — подумала Светлана, но эта мысль не отдалась в ней с досадой или огорчением. Глядя на работы Максима, навеянные Африкой — он ни разу не выставлял их в Москве, — она пыталась угадать, какой смысл он вкладывал в них. Пыталась прочесть настроение, понять символику, и день пролетал как один миг.

Стряхнув шелковистый песок — ноги уже успели обсохнуть, пока она дошла до конца пляжа к тому месту, где начинались первые тротуары, — Светлана обула босоножки и двинулась в сторону главной улицы. Там находилась галерея. Служители уже открыли двери, и она вошла внутрь. Следом через несколько минут появился Даня. Такой же оживленный, как и она сама.

Они остановились возле последних ящиков, где были сложены работы Максима. Рядом с ними уже стоял рабочий с инструментами. Время от времени по залам проходил владелец галереи, он смотрел, как висят работы. Поскольку Даня и Светлана следовали указаниям самого автора и развешивали картины в той последовательности, как было указано в записке Максима, — никаких возражений у владельца, мсье Дюдьваньона — сдержанного, невысокого роста француза с тщательно ухоженными усиками, — не было. Судя по всему, он оставался доволен старательностью помощников, приглашенных известным художником.

Они бы все сделали вовремя, потому что оба страшно боялись не успеть. Но накануне вечером, перед уходом, Светлана прошла еще раз по первому залу и поняла, что вызывает у нее смутное недовольство. «Автопортрет». Нарочито ровный, спокойный фон. И его лицо. Пристальный взгляд пронзительно-голубых глаз. Легкий разворот плеч, так что он, казалось, вот-вот повернется и уйдет. Непослушная прядка волос падает на лоб. Рот спокоен, но четкая линия губ говорит о решительном, несгибаемом характере. Глядя в глаза художнику, Светлана невольно вздрогнула. Какую-то долю секунды она чувствовала на себе точно такой же взгляд, когда сидела в аудитории. Усилием воли ей удалось отогнать эти воспоминания. Сейчас дело было не в ней и не в ее чувствах. Сейчас главное — понять, почему ей кажется, что две работы, которые располагаются по обеим сторонам от портрета, кажутся не совсем уместными, вялыми рядом с этим напряженным взглядом.

По мнению Максима, автопортрет должны были окружать два пейзажа. Сами по себе эти пейзажи выглядели замечательно. Сочные, яркие, живые. Но рядом с автопортретом должно было находиться что-то, что каким-то образом либо подчеркивало бы, либо уравновешивало внутреннюю напряженность.

— Что? — спросила она себя, мысленно перебирая картины, которые знала уже назубок.

Это ощущение — что здесь должны висеть другие работы — не покидало ее с первой минуты. И, останавливаясь всякий раз возле этой стены, она снова чувствовала неудовлетворенность. А что, если попробовать перевесить пейзажи на другое место? Вопреки желанию автора. Не слишком ли много она хочет взять на себя? — подумала Светлана. А все же? Если попробовать? В конце концов всегда можно все вернуть на прежнее место. Она решила посоветоваться с Даней. Тот с сомнением покачал головой.

— Ну посмотри сам. Здесь — сумерки, тон приглушенный. И здесь тоже. Они гасят автопортрет. Давай попробуем что-нибудь другое.

— Что именно?

— Из второго зала. Где куст с птицей и натюрморт с маской и оружием. Помнишь? С одной стороны будет эта маска — черные прорези глаз, рта, под ней — копья, стрелы, щит — все такое ритмически напряженное, острое, резкое. А с другой — куст и птица.

— Ну конечно, помню, — кивнул Даня, размышляя. — А почему именно их?

— Не знаю сама. Внутренний голос подсказывает.

— Не слишком ли много символики получится? — спросил Даня, когда они прошли во второй зал, и он более внимательно принялся разглядывать картины, на которые указала Светлана.

— В этой стране нет ни одной вещи, лишенной символики. Посмотри на любой узор циновки, на любую вышивку — все они делаются, чтобы защититься от злых духов. Каждая насечка на ноже — целая история. Зрители здесь иначе рассматривают картины, чем, скажем, в России. Правда?

— Правда, — кивнул Даня, вспоминая просмотренную накануне книгу о работах африканских художников.

— Думаю, это не покажется навязчивым. Давай попробуем завтра. Если что — перевесим на прежнее место, — повторила она.

На том и порешили.

— Ты сейчас куда? — спросил Даня.

— Хочу пойти порисовать на базаре. Там такие колоритные торговки рыбой. Что они ухитряются соорудить на голове из куска ткани — уму непостижимо. А ты?

— На берег океана. У меня остался незаконченным этюд с рыбаками.

— Я там утром уже делала наброски, — улыбнулась Светлана. — Они плавают на этих узких, как ножи, лодках с такой ловкостью!

— А я проспал, потому что ночью смотрел, как танцуют. Под утро не выдержал, ушел. А они все еще танцевали.

— Тогда я после своих торговок схожу туда. А это... — Она замялась, хотела спросить «не опасно ли», но поняла, насколько неуместно может прозвучать такой вопрос здесь. Они ходили где угодно и когда угодно. Ни разу она не видела не только злого, но даже раздраженного или просто недовольного чем-то человека.

«Самые озабоченные и хмурые — это, наверное, мы с Даней», — подумала про себя Светлана.

Но только вечером, когда она пришла на звуки тамтамов к площадке, где уже самозабвенно танцевали молодые люди, Света поняла, насколько может отличаться один стиль жизни от другого. Ей всегда нравилось танцевать. И она очень ценила в других пластику, способность двигаться в такт музыке. Но здесь было что-то совершенно иное. Здесь тело и звук сливались. Не сам человек диктовал рукам и ногам, как, в каком ритме двигаться, что им делать, в каком порядке, а послушное ритму тело...

«Нет, даже не послушное, — перебила себя Светлана, завороженно смотревшая на площадку. — Такое впечатление, что ритм вселяется в человека и оттуда, изнутри, растекается по каждой клеточке тела так, что становится единым целым».

Это нельзя было назвать танцем. Это был особый обряд. Обряд, в котором каждый из присутствующих забывал о себе, о своем я, о том, что он делал, собирается делать, и через звук и движение полностью растворялся в окружающем мире. Неудивительно, что эти молодые люди получали такой мощный заряд энергии через танец. Танцуя чуть ли не до утра, на другой день они оставались бодрыми и свежими. С огромным трудом Светлане удалось убедить себя вернуться в гостиницу — ее не оставляла мысль о том, что завтра им еще надо попробовать перевесить картины. Но ночью во сне ее все равно настиг ритм тамтамов, и там, во сне, она уже не боялась вступить в круг... И наутро проснулась бодрой и свежей. Ее переполняла такая энергия, что она даже засмеялась, когда открыла глаза и увидела светлый квадрат окна.

Первую работу Даня перенес без особого энтузиазма, только уступая натиску Светланы. Ему не хотелось нарушать установленного ими же равновесия. Но когда он повесил куст и птицу рядом с автопортретом, то сам увидел: работа сразу обрела иной смысл, заиграла, что называется. После чего безропотно пошел за натюрмортом с масками. А оба пейзажа заняли места во втором зале.

Светлана в это время наводила последние штрихи: еще раз вытерла шваброй пол и огляделась — не осталось ли где чего. Но зал сверкал чистотой. В вазах стояли цветы. Нигде ни пылинки, ни соринки. Они справились с заданием раньше намеченного. Отступив на шаг, Даня еще раз посмотрел на стену:

— Действительно, намного лучше, — признал он.

Довольные собой, они уже собирались уходить, как вдруг услышали рассыпчатый говорок владельца галереи, который пару раз приглашал их к себе в кабинет пить кофе.

Светлана и Даня обернулись. Рядом с мсье Дюдьваньоном шел Максим. Заметив замерших студентов, он направился к ним и поздоровался. Улыбка его была вежливой, но взгляд казался озабоченным, если не печальным. Словно Максим думал о чем-то другом. Значит, его отсутствие было вызвано не тем, что он решил отдохнуть где-нибудь, поохотиться, как предположил Даня. Видимо, он был вынужден отлучиться по каким-то делам. Ведь Максим не случайно решил выставиться здесь. Что-то его связывало с Драгомеей. Остановившись перед стеной, где по обе стороны от автопортрета оказались две новые работы, Максим какое-то время стоял неподвижно, потом отступил на шаг, повернулся и негромко спросил:

— Кто распорядился перевесить картины?

Светлана почувствовала, как напрягся Даня, и, не давая ему возможности проявить рыцарство, с бьющимся сердцем шагнула вперед:

— Это я. Мне показалось, что картина так будет лучше смотреться. Но у нас есть время перевесить, если вам не нравится.

За спиной она услышала легкий, почти неслышный вздох облегчения. Какое-то время в воздухе висела напряженная пауза. Владелец галереи — мсье Дюдьваньон, не понимавший по-русски, переводил встревоженный взгляд с помощников на маэстро.

— Нет, зачем же перевешивать, — негромко проговорил наконец Максим. — Просто я удивлен... вы нашли более удачный вариант... — Он резко повернулся к Светлане: — Вы где-то читали про искусство Африки? Какую-нибудь книгу?

Светлана растерялась:

— К сожалению, нет. Африку я знаю очень плохо. Мне почему-то всегда казалось, что это надуманный интерес к маскам, поделкам... Пока сама не увидела это. Теперь-то у меня, конечно, совсем другое впечатление сложилось...   ф

— Значит, вы не зря приехали сюда, — подвел итог Максим, хотя было непонятно, что конкретно он имеет в виду. То ли это «не зря» связано с тем, что Светлана удачно перевесила картины, то ли имеет отношение только к тому, что она переменила свое отношение к африканскому искусству. Он улыбнулся. Но улыбка оставалась печальной.

И у Светланы почему-то больно сжалось сердце от того, что она ничем не может помочь этому сильному, сдержанному и конечно же не нуждавшемуся в ее утешениях человеку.

— Теперь весь сегодняшний день вы можете посвятить отдыху. Открытие намечено на завтра, на шесть вечера? — обратился Максим к владельцу галереи.

Тот кивнул.

— В таком случае до завтра, — попрощался он, подошел к французу и о чем-то негромко распорядился, глядя на Светлану и Даню.

Владелец галереи согласно закивал, шагая рядом с Максимом. Мсье Дюдьваньону невольно приходилось торопиться, чтобы не отстать.

— Что же ты не дала мне закрыть тебя грудью? — спросил Даня, когда они вышли на улицу. — А я уже приготовился вылететь из института.

— Именно поэтому и не хотела, чтобы ты бросался на амбразуру, — усмехнулась Светлана. — Как бы ни рассердился Макс, он бы с женским полом обошелся менее строго.

Дурачась и подсмеиваясь друг над другом, чувствуя себя впервые совершенно свободными от обязанностей, они шли по залитой ярким солнцем улице. Дорога вела в сторону рынка, который притягивал их больше всего. Там всегда можно было найти очередную колоритную фигуру, для того чтобы сделать набросок, зарисовку или этюд. И жители маленького городка уже знали их в лицо и ждали. Белых людей в Драгомее было мало. И студенты из Москвы привлекали общее дружелюбное внимание.

Глава 13

— Ты привез ее с собой? — тихо, почти одними губами спросил Поль.

— Кого ее? — переспросил Максим, наклоняясь к старику, кожа которого из угольно-черной стала пепельно-серой.

Вырвавшись на два часа, Максим боялся, что может опоздать, не застать в живых старого друга, который все это время не приходил в сознание. И вдруг Поль открыл глаза и заговорил:

— Почему ты не привез ее сюда? — снова прошелестел старик, глядя на Максима затуманившимся взглядом, в котором сквозила затаенная нежность.

Для Поля Максим по-прежнему оставался тем самым мальчиком, который собирал с ним фрукты в саду, разжигал костер и варил в котелке еду, а ночью, тайком выбравшись в окно, отправлялся в близлежащее селение.

— Приведи ее... сюда... я... должен... посмотреть... глаза. — Паузы были долгими, казалось, каждое слово окажется последним. Но Поль все же сказал то, что хотел, и только после этого веки его смежились, и он позволил себе погрузиться во мрак забытья. Поскольку не сомневался, что его просьба будет выполнена.

Максим некоторое время продолжал держать его за руку, прокручивая в памяти сказанное. Сначала ему казалось, что Поль бредит. Но, видя, каких усилий стоило старику произнести фразу, он понял, что даже сейчас, закрыв глаза, Поль будет ждать, когда Максим выполнит его желание. И ответ на загадочную фразу пришел сам собой.

Резко выпрямившись, Максим окликнул Андрея, сидевшего в коридоре. Его самый близкий друг, бросив все свои дела, вылетел в Драгомею, как только узнал, что Поль в больнице. И что Максим не отходит от постели старика.

— Ну что? — встревоженно глядя то на своего друга, то на старика, спросил Андрей, проведя пятерней по коротко стриженному ежику темно-русых волос.

Максим жестом попросил его нагнуться. Ему не хотелось выпускать руку Поля. И когда Андрей присел рядом, что-то негромко объяснил ему. Андрей, на долю секунды вскинув брови, внимательно посмотрел на друга, а потом быстро кивнул и направился к выходу.

Навстречу ему шли пожилые, но хорошо выглядевшие для своего возраста мужчина и женщина. Это был отец Максима — Матвей Иванович и его вторая жена — француженка Моника. Они поздоровались с Андреем тепло, как здороваются со старыми друзьями. По всему чувствовалось, что встречаться им доводилось не один раз. Объяснив, с каким поручением его отправил Максим, Андрей заспешил к выходу.

Дежурный, молодой парень, весело болтал со своим напарником в будке, откуда просматривалось летное поле и стоявшие на нем, как стрекозы, три четырехместных и один двухместный самолеты. Несмотря на ленивую грацию, с которой он брал микрофон, чтобы служащие вызвали пилота, ему удалось организовать все намного быстрее, чем рассчитывал Андрей. И уже через двадцать минут, жизнерадостно стрекоча, маленький самолет Матвея Ивановича начал разворачиваться, готовясь к вылету.

После зеленой равнины саванн густая полоса джунглей выглядела почти черной, а за ней впереди показался океан. Весь перелет занял около сорока минут. Но если бы кто-то вздумал преодолеть это же расстояние по суше, то на это ушло бы, наверное, не меньше дней трех-четырех.

Мсье Дюдьваньон уже собирался отправиться пообедать, когда раздался звонок. Он поднял трубку и выслушал говорившего на том конце провода. Казалось, он усвоил, как все аборигены этой страны, что нет таких дел, из-за которых человек должен проявлять излишнюю суетливость. Но все же сказалась и европейская выучка, потому что он тут же вызвал своего водителя и отдал ему соответствующие распоряжения, решив, что обойдется без машины и пообедает в ближайшем ресторане...

Светлана сидела возле резчика, внимательно глядя на то, как быстро и легко из-под его резца появляются очертания скульптуры. Он работал на рынке и тут же продавал свои работы заезжим туристам. Наверное, некоторые знатоки африканской скульптуры презрительно сморщили бы носы: современная работа! Светлана подумала, что, хотел или нет этого мастер с угольно-черной кожей, черными волосами, завитыми так круто, что они образовали на голове словно бы плотно надетую вязаную шапочку, но его руки подчинялись тем законам, которые он впитал вместе с молоком матери, которые вошли в его плоть и кровь, а значит, и большой разницы между теми изделиями, что были сделаны сто лет назад, и теми, что выходили сейчас из его рук, не существовало.

Мастер не смущался тем, что кто-то смотрит на него. Поглядывая на Светлану веселыми глазами, он улыбался, белые зубы его сверкали алебастровым блеском, и он быстро-быстро говорил, мешая французские слова с каким-то местным диалектом:

— Ты есть художник?

— Да, — кивнула Светлана, тоже улыбаясь. — Мне нравятся эти скульптуры.

— Мерси, — кивнул художник. — Мне тоже, — и засмеялся, довольный.

— Мадемуазель, — раздался за спиной Светланы незнакомый голос.

Резчик поднял голову, глядя на кого-то за ее спиной. Светлана тоже обернулась.

Перед ней стоял мужчина в униформе.

— Мадемуазель, ждет шеф, — сказал он, чуть-чуть склоняя голову в фуражке.

Светлана не совсем поняла, кто ее ждет. Но, судя по униформе, это был шофер. И шофер, видимо, владельца галереи. Наверное, она видела его, но еще не научилась запоминать лица людей, если не удавалось всмотреться в них достаточно внимательно. Светлана попрощалась с резчиком. Он весело помахал ей рукой в ответ и крикнул что-то на местном наречии. Светлана не поняла, что именно. Когда мужчина в униформе подвел ее к машине и распахнул дверцу, она поняла, что ее догадка была верной. С чего это она вдруг понадобилась мсье Дюдьваньону? — недоумевала Светлана.

Но машина ехала не в сторону галереи. Они довольно быстро оставили за спиной город и уже мчались со скоростью, наверное, сто сорок километров в час по шоссе. По обеим сторонам тянулось открытое пространство, на котором то тут, то там виднелись деревья, старавшиеся перещеголять друг друга причудливой формы кронами. Светлане очень хотелось спросить, куда это они направляются, но она решила, что скоро сама узнает. Пряные запахи здесь были более ощутимыми, чем в городе. И синее небо, и ослепительно-чистое солнце, изумрудная зелень, пышно цветущие деревья и кустарники — все источало тончайший аромат. И все это образовывало нечто единое.

Наконец машина свернула с шоссе. И Света увидела полосатый сачок над высокой будкой. Перед небольшим, домашнего вида «аэровокзалом» прямо на травянистом, но относительно ровном поле стояли маленькие самолетики.

— Что происходит? — еще больше удивилась Светлана. Не перепутал ли ее этот водитель в униформе с какой-нибудь другой европейской девушкой? Точно так же, как многие местные жители походили один на другого, так и европейцы представлялись аборигенам одинаковыми. Видимо, произошла какая-то ошибка.

Водитель машины подрулил к тому из самолетов, что стоял крайним, затормозил, вышел и распахнул перед ней дверцу. Она поняла, что ей предстоит лететь куда-то. Но куда? Почему? Из самолета вышел высокий, светловолосый, коротко стриженный мужчина.

— Меня зовут Андрей, а вы — Светлана? — И, не дожидаясь ответа, подал руку, помогая подняться. Он явно торопился и не собирался тратить время на объяснения. Светлана видела озабоченную складку, что залегла меж его бровей.

Пилот оглянулся на нее, убедился, что она удобно устроилась в кресле, кивнул, и самолет тотчас застрекотал, винты завертелись, и легкая машина покатила по полю, подпрыгивая на неровностях. Когда, в очередной раз подпрыгнув, самолет оторвался от земли, сердце Светланы сладостно екнуло. Перед ней развернулось широкое пространство, которое она назвала бы саванной, но оно вскоре перешло в густые заросли. Это были настоящие непроходимые джунгли. Темно-зеленое море. Забыв о спутнике, о том, что она до сих пор не имеет понятия, куда летит и зачем, Светлана смотрела на расстилавшуюся внизу картину, от которой захватывало дух.

Но вот впереди снова показалась саванна с редкими прихотливыми деревьями. Возле местечка, утопавшего в зелени, из-за расположенных неподалеку холмов и сверкавшего, как драгоценный камень, озера между ними, которое и снабжало водой долину, Светлана снова увидела незатейливую площадку для посадки.

Значит, они прилетели? Она обернулась к спутнику, назвавшемуся Андреем. Тот, словно прочитав ее мысли, кивнул:

— Прилетели.

Им не пришлось идти по летному полю. Машина подъехала чуть ли не к самому трапу — легкой складной лесенке, которую спустил вниз Андрей. По всему было видно, что он действительно очень спешит. И, похоже, все — и сам Андрей, и экипаж самолета, и водитель джипа выполняли чье-то распоряжение.

Но куда им надо было успеть? И кому она могла понадобиться? — терялась в догадках Светлана. Впрочем, недолго.

Джип проехал по аккуратному поселку и остановился возле небольшого, но очень уютного на вид здания. И когда они вошли в вестибюль, Светлана сразу догадалась, что это клиника. Наверное, частная.

Молоденькая чернокожая медсестра поспешила им навстречу и провела в палату. Рядом с единственной кроватью, на которой лежал маленький, худенький человек, опутанный присосками, проводами и капельницами, сидел... Нет, поняла Светлана, она не ошиблась. Рядом с кроватью, держа за руку чернокожего старичка, сидел Максим. По другую сторону — пожилая, но все еще красивая женщина с пепельно-седыми волосами и мужчина... С такими же, как у Максима, резкими чертами лица, но с мягкими добрыми глазами. Они одновременно кивнули Светлане, и она кивнула им, здороваясь. Максим обернулся и тоже кивнул ей, но с каким-то отсутствующим видом. Андрей довел Светлану до кровати и поставил стул, на который она села также без каких бы то ни было вопросов, как она все делала до сих пор. Максим, склонившись к лежавшему старику, что-то негромко проговорил ему на ухо на незнакомом певучем языке.

«Оказывается, он знает местный диалект, — удивилась Светлана. — Надо же! Как интересно». Но слово «интересно» не передавало того, что она переживала в эту минуту. Сердце ее вдруг забилось. Стало как-то тревожно и странно... Потому что лежавший на кровати старик медленно-медленно открыл глаза и посмотрел прямо на нее так, словно заглядывал ей в самую душу.

Легкие мысли, как голуби, вспорхнули и разлетелись в стороны. И погибшие родители, и долгие походы в лес с Еленой Васильевной, их вечера вдвоем, и то, как она сидела в пустом зале и смотрела репетиции спектаклей, а потом засыпала прямо в жестком неудобном кресле. Воспоминания о том, как они с бабушкой рассматривали репродукции, как она рисовала, рисовала и рисовала... последние дни перед отъездом... Потом вдруг она вспомнила Тон Тоныча. И ей стало грустно, и мягкая боль сжала сердце.

Светлана встряхнула головой, словно приходила в себя от легкого сна, и огляделась недоуменно: «Где это я? Как попала сюда?»

—... лана ... боруру, — услышала она слабый, как шелест шелковой ткани, голос старика.

Максим еще ниже склонил голову, прислушиваясь к тому, что говорит старик:

— ... лана ... боруру... — несколько раз повторил тот, и в глазах его промелькнуло какое-то непонятное выражение — словно он хотел предупредить Максима о чем-то, но язык уже отказывался слушаться его. Это тяготило старика. Он напрягался изо все сил, которые покидали его с каждой минутой.

Максим привстал и нажал на кнопку. В палату тотчас вошли врач и медсестра. Все втроем склонились над стариком. Врач что-то сказал медсестре, и у нее в руках появился шприц. Тут до плеча Светланы кто-то дотронулся. Она резко обернулась. Это была та самая немолодая, но все еще красивая женщина со светло-серыми глазами и пепельно-седыми волосами.

— Меня зовут Моника Дюпон, — сказала женщина по-французски. — Мне кажется, что сейчас нам тут не место.

Светлана послушно вышла следом за ней. Моника прошла по коридору до соседней комнаты, в которой стояли диван, два кресла и столик. Они сели.

— Мы с Матиасом, — продолжила Моника, и Светлана поняла, что Матиас — отец Максима, а Моника, видимо, его жена, — приехали сюда, потому что умирает очень близкий друг Макса, который заботился о нем в детстве... Это для Макса большая потеря. Очень большая. Он впервые теряет такого родного для него человека...

Светлана вполне понимала чувства Максима, но, тем не менее, она все еще не могла взять в толк, почему оказалась здесь.

— Это Поль попросил Макса, чтобы вы приехали сюда, в больницу. Он хотел посмотреть на вас.

— Поль?! — еще более удивилась Светлана, поскольку поняла, что речь идет об этом старике. — Но... откуда он узнал про меня?

— Поль был колдуном. Он многое знает, — без тени насмешки ответила Моника, внимательно вглядываясь в Светлану.

Намного внимательнее, чем могла позволить себе воспитанная женщина. Только какие-то уважительные причины должны были заставить эту элегантную, сдержанную даму забыть о том, что такой пристальный взгляд может показаться незнакомой девушке назойливым.

— Вы извините, — догадываясь о Светланиных мыслях, спохватилась Моника и улыбнулась уголками губ — так что на лице ее не дрогнула ни одна морщинка. Ни дать, ни взять Снежная королева. — Должна признаться, что меня не меньше вас поразила просьба Поля. Но он непременно хотел до своей кончины увидеть вас. И каким-то огромным усилием воли ему это удалось сделать.

Сердце Светланы снова забилось:

— Но зачем? Ведь я его не знаю.

— Ему хотелось увидеть вас, — повторила Моника сдержанно, — и кажется, он успел высказать то, о чем думал, Максиму.

Светлана склонила голову к плечу, пытаясь вспомнить звучание тех слов, которые повторил Поль.

— Вы их тоже расслышали? — спросила Моника, и на лице ее промелькнула какая-то тень.

— Только два слова... — ответила Светлана, глядя, как Моника наливает кофе из кофеварки, которая уже стояла на столе, в две чашки.

Моника подала ей чашку, и Светлана поняла, как ей необходимо выпить чего-то крепкого, что могло бы помочь ей встряхнуться, прийти в себя.

— ...лана и... кажется, барури... — закончила она и поднесла чашку с кофе к губам.

Моника кивнула:

— Наверное, боруру.

— И вы знаете, что это означает? — спросила ее в свою очередь Светлана.

— Судьба и... смерть, — ответила Моника, внимательно глядя Светлане в глаза.

Рука Светланы дрогнула, и кофе выплеснулся на блюдце.

Но Моника словно бы и не заметила этой оплошности девушки:

— Наверное, Макс лучше разобрал, что говорил Поль. Но мне показалось, что ему не удалось добавить ничего к этим двум словам. Думаю, что он также догадывается, в каком смысле употребил их Поль, — медленно проговорила она. — Потому что я знаю язык не настолько хорошо, как он. Мы с Матиасом обожаем Африку. Но Макс вырос в Драгомее и от Поля узнал то, что не дано узнать человеку со стороны. Для него Драгомея — вторая родина...

— Он вырос в Африке? — Светлана не могла скрыть своего удивления, хотя изо всех сил старалась оставаться рядом с этой холодновато-невозмутимой женщиной такой же спокойной. Но слова Моники о том, что Макс вырос в Драгомее, изумили ее.

— Вы, наверное, еще очень много чего не знаете о нем, — ответила Моника все с тем же непонятным выражением на лице — то ли высокомерия, то ли легкой иронии.

— Возможно, — кивнула Светлана сдержанно. Но она и сама чувствовала, что эта маска спокойствия явно не подходит ей. То ли слишком мала, то ли слишком велика.

Дверь комнаты отворилась, и, мягко ступая, несмотря на свой рост, бесшумными шагами вошел отец Максима. Моника начала представлять их друг другу по-французски, но мужчина взял в руки ладонь Светланы, медленно пожал ее и по-русски поздоровался:

— Здравствуйте, здравствуйте, Светлана. Меня зовут Матвей Иванович, но здесь я уже успел отвыкнуть от имени-отчества. Поэтому можете обращаться ко мне просто Матиас. — И уже другим тоном закончил: — Вот видите как: ехали на выставку, а оказались... — повернувшись к жене, он заговорил уже по-французски: — Макс просил передать тебе, что очень благодарен за внимание. — Снова запнувшись, он продолжил: — А еще просил сказать, что поскольку Поль умер, то обряд похорон совершат в его родном селении, по обычаям его предков. Нам же нужно отправляться в город, чтобы успеть подготовиться к завтрашнему дню. Если у вас нет каких-то особенных планов, мы были бы рады, если бы вы приняли наше с Моникой приглашение, — предложил Матиас Светлане, глядя на нее не столько вопросительно, сколько утвердительно.

— Спасибо, — растерянно ответила Светлана, переводя взгляд на Монику.

— Мы будем очень рады, — повторила та, как бы подтверждая приглашение мужа и стараясь придать своему голосу максимальную теплоту.

— Отлично, — снова по-русски сказал отец Максима.

Машина довезла их до того же самолета, на котором Светлана прилетела сюда. И девушка задумалась, где же будет сидеть Матиас, если сзади — всего два места?

Первой в салон поднялась она, следом за ней Моника, втянувшая внутрь складную лесенку. «Наверное, Матиас прилетит позже», — решила Света. Но ошиблась. Потому что вдруг увидела, что Матиас поднялся с другой стороны и сел в кресло пилота.

— Матиас водит самолеты гораздо лучше, чем автомобили, — улыбнулась Моника.

Самолет разбежался и взлетел легко и быстро. Зеленые волны снова застыли под крылом, образуя разводы — темные, светлые. Но Светлане теперь было не до красот.

Вокруг... и в ней самой происходило нечто такое, чего она не совсем понимала... или не хотела понимать, потому что это пугало... Но что, собственно, странного или особенного произошло? Самолет здесь такой же обычный вид транспорта, как велосипед или автомобиль. Не роскошь, а необходимость.

Старик-колдун, на глазах которого вырос Максим, перед смертью слушал рассказы своего воспитанника про выставку и захотел посмотреть на русскую студентку. Просьба никого не могла затруднить. Подумаешь, сорок минут лета. Почему бы не потешить старика?.. И, быть может, на местном наречии фраза могла звучать совершенно обыденно и просто: «Вот уж не думал, что судьбе будет угодно перед смертью дать мне увидеть русскую девушку, которая...» Что — которая? — перебила себя Светлана. А Бог его знает, что он имел в виду. Может быть, ему вспомнился кто-нибудь, похожий на нее. Или еще что в том же роде. Все в жизни гораздо проще, чем иной раз кажется, продолжала убеждать Света саму себя.

Самолет пролетел над саванной, над вышкой, откуда они взлетели, под ними протянулась ниточка шоссе, по которому в первой половине дня водитель вез ее к самолету.

«Неужели Матиас собирается сесть прямо в городе?» — удивилась Светлана.

И Моника снова, словно и в самом деле была наделена даром телепатии, проговорила:

— Мы живем в соседнем городе. Чуть дальше, вдоль побережья. Оттуда мы приедем прямо к открытию выставки. У вас ведь уже все готово? Все картины развешены?

— Да, — кивнула Светлана. — Мы утром закончили работу.

— Отлично, — повторяя интонацию мужа, сказала по-русски Моника без тени улыбки на лице.

Глава 14

Если бы Светлана могла представить, где ей придется провести оставшееся время, она бы, наверное, придумала какую-нибудь отговорку там, в больнице, когда Матиас пригласил ее в гости. Потому что особняк, в который они вошли, снаружи выглядел куда более скромно, чем внутри. Слово «роскошь» не подходило к убранству дома только по той причине, что вкус Моники сдерживал и архитектора, и декоратора. В доме не было ничего, что кричало бы о достатке. И это потребовало от хозяев, наверное, немалых денег, подумала Светлана. Намного больше, чем если бы они решили во весь голос заявить о том, что не относятся к среднему классу.

— Это ваша комната, — сказала веселая черноглазая девушка. Ее драгомейское имя Светлана от растерянности не разобрала. Догадавшись об этом, та весело попросила: — Зовите меня Консуэла.

Поднявшись на третий этаж вместе со Светланой, она показала, где находится ванная.

— А это, — она протянула бубу — вышитое африканское платье, — вам переодеться после душа. Ужин внизу, в столовой...

По-французски девушка говорила бегло и легко, хотя с какими-то привычными ошибками. Наверное, так было принято говорить здесь.

Вода словно смыла накопившуюся легкую усталость. Усталость, вызванную массой новых впечатлений, которые она все не могла разложить по полочкам. От геля, которым Светлана намыливалась, пахло тонко и нежно. Совсем не так, как пахнет Африка: парижский запах. При всей своей любви к Драгомее, Моника, видимо, не решалась пользоваться местной парфюмерией.

Бубу, которое Светлана надела на себя, оказалось из очень тонкой ткани, нарядное и красивое. Золотая вышивка на золотисто-желтом фоне должна была бы пропадать, но этого отчего-то не происходило. Выглянув в широкое, полукруглое окно, Светлана мельком взглянула на городок, раскинувший вдоль склона холма, полого опускавшегося к океану. Ни улиц, ни домов почти не было видно из-за густой зелени. «Ничего, успею прогуляться после ужина», — решила девушка.

Консуэла болтала о чем-то со швейцаром, и улыбка ее была еще более веселой. Она вся лучилась от радости, от переполнявшего ее задора. Увидев гостью, она пошла к ней навстречу. Швейцар что-то одобрительно воскликнул на своем наречии.

Консуэла посмотрела на Светлану и перевела:

— Он сказал, что еще не видел ни одной европейской девушки, которой так подошел бы наш африканский костюм.

— Мерси, — поблагодарила Светлана.

Она и в самом деле не могла видеть, насколько этот экзотичный наряд подчеркивал золотистый оттенок ее волос. Одновременно со Светланой с другой стороны в зал вошли Моника и Матиас. И оба хором повторили комплимент, который Светлана только что уже слышала. Затем все трое сели за стол, на котором пока приборов было больше, чем еды.

«Как во дворце», — подумала про себя Светлана, и ей вдруг вспомнились наставления Елены Васильевны, учившей ее держать нож и вилку: «А что, если тебя пригласит в гости английская королева? Как ты будешь есть с ней за одним столом?» Светлану это забавляло. Но как-то Елена Васильевна рассказала ей, как спасалась ее подруга по гимназии Вероника Волчанская в блокадном Ленинграде от голода. Она стелила накрахмаленную скатерть, ставила все приборы. На тарелке лежал кусочек черного хлеба. Вероника отрезала от него крошечные ломтики и ела его так, словно это был деликатес. «И, знаешь, такие, как моя Вероника, меньше страдали от голода, потому что не позволяли себе опускаться». Наверное, этот пример показался Светлане более убедительным, чем угроза оказаться за одним столом с английской королевой. Но как она теперь была благодарна бабушке, что у той хватило терпения (в других вопросах она легко шла на поблажки) выработать у Светланы привычку сидеть за столом и обращаться с приборами.

Одно блюдо было необычнее другого, хотя Светлане казалось, что ее уже ничем нельзя удивить. Если в вопросах парфюмерии Моника осталась консерватором, то в том, что касается кухни, она столь же решительно отдала пальму первенства местным поварам. И самое удивительное, что ощущения переедания не возникало. Наверное, от того, что большая часть блюд состояла из овощей.

Светлана, успевшая проголодаться, не чинясь, съедала все, что подавали, следуя примеру Матиаса и Моники. Глядя, как гостья с удовольствием пробует новые блюда, крупный Матиас, который явно не страдал отсутствием аппетита, довольно посматривал на нее. Ему было приятно, что старания повара не пропали даром.

Разговор велся, в основном, о том, как занимается группа, которую набрал Макс, сколько там человек, почему на открытие выставки приехало так мало студентов?

— Английский в последние годы потеснил остальные языки. И тех, кто владеет французским, оказалось не так много, — ответила Светлана. Немного замявшись, она добавила: — Правда, две девушки не поехали из-за того, что боялись заболеть...

— А ты не боялась? — спросил Матиас, хохотнув. К этому моменту они пересели на террасу, где на столе стояло только мягкое душистое вино.

— Вообще-то мне это даже в голову не пришло. — Света пожала плечами. — Просто наши девушки сначала решили, что мы едем в Париж, поскольку стоял вопрос о французском языке. А когда оказалось, что это не Франция...

— Они испытали разочарование, — подсказала Моника, испытующе глядя на нее.

— В какой-то степени, — уклончиво ответила она. — Решение приняли родители, а не сами девушки. В газетах, по радио и по телевидению об Африке рассказывают только ужасы, нам показывают только такие кадры, которые связаны либо с войной, либо с голодающими. Одним словом, впечатление, которое складывается у человека, не вызывает у него желания оказаться в этой части света.

— Да-да, — кивнула Моника. — Понимаю. Многие мои родные во Франции тоже долго не могли понять, отчего я большую часть времени проводила в Дра1гомее, а не в Ницце...

За прошедшие несколько часов, как показалось Светлане, выражение лица Моники несколько смягчилось. Беседа потекла более непринужденно. Но по-настоящему свободной она почувствовала себя, когда Матиас, поклонившись, ушел, а Моника просто, без нажима, хотя и в общих чертах, вдруг принялась рассказывать Светлане о том, как прошло детство Максима, как его мать отказалась жить в Африке, а потом вышла замуж за академика. В начале перестройки ее муж принял приглашение и уехал преподавать в Кембридж. Теперь она жила в Англии...

Единственное, что у Светланы вызвало смутное ощущение неслучайности темы разговора, — фотографии, оказавшиеся на плетеном столике. Если этот разговор действительно был запланирован Моникой, то какую цель она при этом преследовала? Обо всем этом Светлана раздумывала, уже лежа в прохладной постели в своей комнате. Она так и не выбралась прогуляться, как собиралась, потому что рассказ Моники заинтересовал ее больше, чем достопримечательности незнакомого города. Светлана расспрашивала про старого Поля, про то, что заставило его покинуть селение и уйти в город, о том, сколько лет он прожил в коттедже, где жили Матиас и Максим.

Рассказала Моника и о том, как познакомилась с Матиасом, каким он оказался замечательным специалистом, в отличие от ее мужа, который, как и жена Матиаса, терпеть не мог Африку и в конце концов уехал, дав согласие на развод. Как Матиас наладил работу нескольких заводов, выпускавших консервированные соки, придумал новую технологию по сохранению витаминов и естественного вкуса. Как после этого умело вложил деньги в новое дело...

— Теперь он вместе с Максимом и Андреем строит на побережье отели, и это приносит стабильный доход.

«Вот оно что! — мысленно воскликнула Светлана. — А мы-то наивно считали, что он живет исключительно на продаже картин!»

День был снова переполнен впечатлениями. И Светлана уснула, едва голова ее коснулась подушки. И ей снилось, что она летит над какой-то темно-зеленой бесконечно громадной картиной, сюжет которой ей никак не удается разглядеть. А потом перед ней появился Поль. Он держал за руку маленького мальчика и смотрел на нее темными, как южная ночь, глазами, словно заглядывал в душу, а потом что-то произнес на своем языке.

«...Лана ... боруру», — угадала она по его губам. «Судьба и смерть, — перевела про себя. — Чья судьба? Чья смерть?» — спросила она. И вдруг поняла.

Взгляд Поля объяснил ей все: смерть грозит его мальчику — Максу. И смерть его каким-то образом связана с ней. В ту же секунду Светлана проснулась. Словно и не спала...

Моника и Матиас, одинаково дорожившие Максом, восприняли слова Поля настолько серьезно, насколько их может воспринять европеец. Наверное, аборигены племени, в котором вырос Поль, попытались бы ее изгнать, чтобы с тем человеком, которого они любят, не случилось ничего худого. Но два европейца поступили иначе: они решили узнать ее получше, попытались по-своему понять, какую опасность она представляет для Макса. И холодность Моники вызвана страхом за жизнь пасынка, хотя бы потому, что ее муж навсегда утратит душевный покой, если с Максом что-нибудь случится. Наверное, Матиас отнесся не менее серьезно к словам Поля, чем его жена. Отчего же он так добродушен и приветлив с ней?

Господи! Светлана села и посмотрела в окно. Наступал рассвет. Такой же неожиданный, как и южная ночь, которая не переходила в сумерки, а накрывала город мягким покрывалом сразу же, как только солнце скрывалось за горизонтом. И сейчас случится то же самое. Бледно-сиреневый горизонт, как только покажется краешек неправдоподобно огромного солнца, сразу утратит краски нежной акварели. Небо заиграет насыщенной темперой. А днем будет властвовать масло: иссиня-черная тень, выбеленные солнечным светом стены, рядом — изумрудная зелень листвы и алый бархат цветущих кустов. Солнце высветит все истинным светом и расставит по местам.

С чего ей вдруг пришло в голову, что слова «судьба и смерть» имеют отношение к ней? Ведь ни Моника, ни Матиас, в отличие от нее, не придали словам Поля никакого значения. Они пригласили студентку из группы, которую набрал их обожаемый Максим, и расспросили обо всем, что им было интересно. И, уж конечно, сам Макс, удовлетворив странную прихоть старика, и думать забыл, что тот бормотал, прежде чем погрузился в вечный сон. Мысль об этом успокоила ее, и, неожиданно для себя, она снова ненадолго заснула.

К утру сон забылся. А проснувшись, Светлана пережила неловкость — она обнаружила, что ее джинсы и майка, выстиранные и выглаженные, висят на вешалке. Вчера Светлана, облачившись в бубу, оставила вещи в ванной. У нее промелькнула мысль, что неплохо бы их постирать, но поскольку хозяева дома ждали ее к ужину, Светлана решила, что не имеет права задерживаться. А вечером она про них забыла, потому что в ванной их уже не было. Наверное, Консуэла успела бросить брюки и майку в стиральную машину. Поскольку уже ничего нельзя было изменить, Светлана после душа облачилась в привычную одежду и спустилась вниз, еще не подозревая о том, что ей предстоит.

Глава 15

— Когда первый муж привез меня сюда через несколько месяцев после свадьбы, — непринужденно рассказывала Моника, — самым забавным мне казалось то, что местные жители называли свой город «маленьким Парижем»...

— А что, совсем не похоже? — спросила Светлана, окидывая взглядом уютную улочку, все первые этажи домов на которой занимали магазины и кафе.

— Дело не в том. Просто я уже успела побывать еще в нескольких странах, где тоже есть свои «маленькие Парижи», в том числе и в Штатах. Американцы перещеголяли всех: они выстроили копию «Нотр-Дама», Эйфелевой башни и прочие достопримечательности...

— В самом деле? — удивилась Светлана. — А зачем?

— Потому что далеко не все американцы могут позволить себе такую роскошь — отправиться в отпуск в Европу. Вот для них и сделаны уменьшенные во много раз копии. Французы, которые побывали в этом «маленьком Париже», говорят, что похоже все, кроме двух вещей. Слишком чистые улицы — в Париже они загажены собаками, которых больше, чем детей, и слишком предупредительные — на американский манер — официанты.

— А мне казалось, что французские официанты — образец любезности.

— Многие так считают. Величайшее заблуждение! — усмехнулась Моника. — Когда-нибудь сами побываете и убедитесь. Так вот, возвращаясь к «маленькому Парижу». Вскоре после переезда оказалось, что я стала проводить на своей обожаемой родине гораздо меньше времени, чем в Африке. А вот это выглядит и в самом деле... очаровательно!

Светлана остановилась следом за Моникой у витрины одного из магазинов. Манекены, одетые в нарядные вечерние платья, выглядели как танцующие змеи: тонкие, изящные и совершенно не имеющие никаких признаков пола. Но постояв еще несколько секунд, задумчиво глядя на витрину, Моника все же решительным шагом продолжила путь дальше. Что-то ее не устроило в этом магазине. Что именно, Светлана, разумеется, понять не могла.

Машину Моника оставила возле дома. В этой части города проезд для автомобилей был закрыт, и прохожие неторопливо шли по мостовой, которая так же, как и стены большинства домов, казалось, была сделана из перламутра — потому, что город выстроили из ракушечника. Светлана не представляла никогда, что город в Африке может быть таким изумительно чистым и нарядным, словно свежеприготовленный свадебный торт.

— И меня уже не смешат слова «маленький Париж», потому что если где-то еще сохранился идеальный образ Парижа — так это здесь. Тем более что правительство давно открыло фонд, который принимает художников — они могут жить здесь на полном пансионе до трех месяцев. В Галерее искусств собрано достаточное количество работ первоклассных мастеров — почти все направления и течения можно найти. Волшебная природа. А люди? Ты обратила внимание, какие здесь люди?

— Да, веселые, доброжелательные, открытые.

— Такое впечатление, что природа и климат, с которыми не приходится бороться, лишают человека агрессии. Недаром в то время, когда Европа пребывала в варварском состоянии, здесь, в этих местах, уже существовали первые государства. Если у нас останется время, можно будет съездить к Западным озерам, где французские археологи ведут раскопки. — Моника замолчала, сосредоточенно и придирчиво оглядывая новую витрину. — Пожалуй, этот магазин нам подойдет? — обратилась она к Светлане.

Та ничего не ответила. Впрочем, Моника и не ждала ее согласия. Вопрос был чисто риторический.

Магазин выглядел роскошно. Над арочным сводом полукругом располагались сияющие золотом буквы — название фирмы. Конечно же Моника могла покупать себе вещи только в самом дорогом и изысканном месте. Они вошли внутрь. Помещение было просторным, светлым. Манекены с платьями располагались небольшими группками. И нигде не было видно рядов с вешалками. Видимо, одежда здесь продавалась эксклюзивная.

— Бонжур, мадам! Бонжур, мадемуазель, — поспешил к ним навстречу управляющий магазином с таким видом, словно ждал их прихода, готовился к нему и рад, что его ожидания оправдались. — Пройдемте наверх, — он указал на витую лестницу, что вела на второй этаж.

Там он усадил их к столику, на котором в ту же самую секунду, как по мановению волшебной палочки, появились две чашки ароматного свежеприготовленного кофе.

«Вот бы Елену Васильевну сюда, — мечтательно подумала Светлана,— она бы оценила, как здесь готовят кофе». Задумавшись о том, как описать в письме бабушке увиденное сегодня, Светлана не расслышала начала разговора. Только когда управляющий, окинув Светлану оценивающим взглядом и желая подтвердить услышанное, произнес: «Вечернее платье для мадемуазель?» — она подняла на него глаза.

Моника слегка наклонила голову в знак согласия. Управляющий мгновенно улетучился, оставив их наедине. Светлана вопросительно вскинула брови: наверное, Моника хочет кому-то сделать подарок, но решила сначала примерить платье на нее? Ведь наряды здесь такие дорогие, что покупать наугад не стоит, и если ее фигура соответствует фигуре той, для которой предназначен подарок... И вдруг Светлану словно током ударило: а не для подруги ли Макса это платье? Если даже и для его подруги, какое мне дело до того? — одернула себя Светлана, стараясь сохранить невозмутимый вид.

— Открытие выставки намечено на шесть часов, — сказала Моника, отпивая кофе. — Если хотя бы на час раньше, это означало бы, что все присутствующие могут явиться в обычных деловых костюмах. Но мэр города решил устроить настоящий праздник. Не так часто городок балуют своим посещением такие известные художники, каким стал Макс. Соответственно, все приглашенные должны явиться на вернисаж в вечерних туалетах. Мужчины — в смокингах, женщины — в декольте, — усмехнулась Моника.

Только сейчас до Светланы дошел смысл сказанного. Значит, Моника, не догадываясь о том, что Светлана не в состоянии купить себе вечернее платье, решила «помочь» ей и привела в самый дорогой салон.

— Но я не могу позволить себе покупку в таком магазине, — чуть не рассмеялась она. — Вечернее платье здесь, наверное, стоит дороже, чем самолет. Если все, кто должен прийти на выставку, обязаны явиться в подобных нарядах, то будет проще, если я не приду. Ничего обидного для себя я в этом не вижу. Погуляю по городу, посижу на базаре с резчиком по дереву — такой обаятельный мастер...

— Исключено, — терпеливо покачала головой Моника, удивляясь тому, что ей приходится объяснять столь простые вещи. — Покупку вечернего платья оплачиваешь не ты.

— А кто же?

— Директор галереи. После того как будут проданы картины, он перечислит деньги по чеку, который...

— А если он ничего не продаст?

Такого не может быть. На выставку специально приедут коллекционеры из разных городов мира. Они прослышали о том, что Макс и мсье Дюдьваньон установили особые цены для города, где вырос Макс, поэтому налетят как мухи на мед. Работы Макса в последнее время расходятся без труда. И не было случая, чтобы галерейщики остались недовольны. Директор делает скидку в первые три дня, поэтому сегодня на выставке будет масса коллекционеров из Европы или их представителей. Ведь в Европе картины обойдутся покупателям в три раза дороже. Макс и Дюдьваньон сделали это, для того чтобы привлечь внимание к Драгомее, и им это удалось. Приехать на вернисаж сюда очень многие считают не только выгодным, но и почетным. Поэтому вы не можете появиться в дешевом платье. Это уронит престиж всего мероприятия. Кстати, ваш коллега тоже пойдет покупать костюм. Секретарь галереи отведет его в соответствующий магазин, чтобы у него не было искушения сэкономить на этом, — Моника улыбнулась уголками губ, скрывая легкую иронию. Как истинная француженка, она не могла понять, почему идея покупки платья в хорошем салоне может вызывать такой панический ужас. — Кажется, они приготовили несколько моделей, — заметила она, видя идущего к ним управляющего. — Пойдем посмотрим, такой ли у него хороший вкус, как мне расписывала моя приятельница Джоана.

Чувствуя себя так, словно ей к ногам привязали чугунные гири, Светлана неуверенными шагами последовала за Моникой. Теперь ей казалось, что пол в салоне слишком скользкий, что в зале слишком много зеркал и все они нестерпимо блестят.

А когда она увидела три манекена, то чуть не пошатнулась. С точки зрения самого придирчивого художника они были безупречны. А потому у Светланы и сомнений не возникало в их цене. Но на какое-то время, забыв о деньгах, она просто отдалась чувству эстетического наслаждения, восхищаясь элегантностью всех трех моделей.

Одно платье было из непонятной ткани и отливало старым золотом. Оно облегало манекен, как шкура змеи. Или как кольчужка, которая тянулась от груди до пола. Из этой же ткани было сделано круглое пластинчатое ожерелье на шею и такой же браслет. И все.

Второе платье — из черного шифона с вышитым орнаментом. Струящийся свободный верх ниспадал на узкую юбку. Богатый узор на груди позволял владелице этого шедевра надевать его без белья. «Наверное, в этом сезоне золотая отделка в моде», — отметила про себя Светлана.

Моника, одобрительно кивнув, остановилась возле третьего манекена. Это было платье в стиле «а ля вакханка» — белое с золотом. Туника на тонких золотых бретельках, один край которой опускался до бедра и открывал левую ногу. Именно простота платья, скроенного по косой, благодаря чему оно самым выгодным образом подчеркивало грудь, линию бедер, и покорила Монику:

— Вот это, пожалуй, то, что нам надо, — сказала она, не скрывая удовлетворения.

Девушка-помощница, которая как тень ходила вокруг них, показала, как можно подхватить «тунику» золотым жгутом. Как этот же жгут можно передвинуть наверх, под грудь, или опустить ниже. И каждый раз платье изменяло хозяйку, делая ее то более невинной, то более обольстительной.

В общей сложности, этот крой дает возможность скомбинировать восемь-десять вариантов, — негромко заметила помощница.

Управляющий стоял рядом и смотрел на Монику. Она повернулась к нему:

— Отлично, — проговорила она по-русски, копируя интонацию мужа.

Наверное, управляющий не понял самого слова, но выражение лица Моники не оставляло никаких сомнений. И он улыбнулся польщенно, искренне радуясь, что сумел сразу угадать вкус покупателей.

— Что скажешь? — спросила Моника, обращаясь к онемевшей Светлане. — Мне кажется, что в этом платье ты будешь чувствовать себя наиболее естественно. Но надо примерить и посмотреть, какие к нему подойдут туфли и... сумочка, — напомнила она управляющему.

Но его помощница уже стояла рядом с двумя коробками в руках...

...Взглянув на себя в зеркало, Светлана чуть не заплакала. Да разве она сможет хоть шаг сделать в таком наряде?! Одна только мысль о его цене вгоняла ее в ступор. Светлана боялась пошевельнуться, чтобы не задеть за что-нибудь. Но внизу ее ждали. Надо было ехать. Собрав все свое мужество, она медленно направилась к лестнице.

Перед входом в особняк стояли не только швейцар и Консуэла, но и еще две горничные и повар. Они подняли головы, посмотрели на Светлану в белой тунике, отделанной золотом, и на миг замерли. Первой пришла в себя Консуэла. Радостно вскрикнув, она захлопала в ладоши. Следом за ней захлопали горничные. Парень-швейцар и повар смотрели на Светлану с откровенным восхищением. Моника окинула ее взглядом так, как смотрят на произведение своих рук, и в последний раз одобрительно кивнула, оставшись довольна увиденным. Ее муж, который уже стоял у автомобиля, вскинул брови и слегка присвистнул:

— О-ля-ля! — И распахнул дверцы.

— А я думала, ты скажешь: «Отлично!» — с усмешкой заметила Моника, садясь на переднее сиденье.

А Светлана в это время усаживалась сзади и с ужасом думала о том, не помнется ли это чертово платье.

— Значит, ты действительно лишился дара речи, — продолжила Моника. — Именно эту цель мы и преследовали...

Дорога и в самом деле была хорошей — автомобиль легко глотал километр за километром. Вскоре они обогнули гору и теперь ехали, не теряя из виду океан. Простор подействовал на Светлану успокаивающе. В конце концов никто ее не знает в этом городе и никто не обратит внимания на то, что роскошное платье, от которого все немеют, сидит на ней, как на корове седло. Кроме Дани смеяться будет некому, утешала себя Светлана. А уж она постарается сделать все, чтобы он как можно меньше смотрел на платье. Или же — если он начнет подшучивать — не упустит возможности пройтись насчет его смокинга. И они останутся квиты. Что касается гостей... Они будут думать о том, как побыстрее выбрать понравившуюся картину и договориться с галерейщиком о покупке. Какое им дело до студентки из России? Да никакого. Мысль об этом еще больше приободрила Светлану. В самом деле, что это она нервничает? А еще лучше вообразить, что это новогодний карнавал. И каждый придумывает маскарадный костюм. Ее — навеян мотивами Древней Греции. Что в этом плохого? Ничего. Если галерейщик требует, чтобы все были при полном параде, то разве должна ее заботить цена, которую он готов заплатить? Ему хочется, чтобы это был «маленький Париж», — вот пусть и будет все, как в Париже. И она готова нести на плечах это платье — будь оно от Кардена, Шанель или Кристиана Диора...

Без пяти минут шесть машина остановилась возле галереи.

До того тихая улочка сейчас бурлила. Автомобили прибывали, дверцы хлопали, владельцы неторопливо направлялись к стеклянным дверям, возле которых их встречали одетые в форму служители. Светлана с трудом узнала в них двух помощников, с которыми они с Даней занимались подготовкой к выставке. Теперь они преобразились и стояли с невозмутимым видом будто фигуры из музея мадам Тюссо. Правда, при виде Светланы они округлили глаза в немом изумлении, но тотчас же почтительно склонили головы, открывая перед ней дверь. Она с грацией королевы кивнула им. «Маскарад так маскарад. Игра так игра. И я буду получать от этого праздника максимум удовольствия», — решила Светлана, и глаза ее сверкнули озорным блеском.

Ей с трудом удалось узнать не только стоявших в дверях помощников. Даня, по которому она сначала скользнула взглядом, тоже выглядел как принц Уэлльский в строгом смокинге и бабочке. Он сначала не заметил ее. Потом в глазах его блеснул интерес, восхищение. И только после этого... узнавание. И удивление. Брови Дани поползли вверх. Светлана, продолжая играть в маскарад, сделала строгое лицо: дескать, что вы себе позволяете, молодой человек!? — а потом улыбнулась. Даня, очнувшись, машинально кивнул ей в ответ. Но так, словно был не совсем уверен, имеет ли он на то основания. Во всяком случае, несмотря на ее предложение сыграть заданные им роли, Даня отчего-то не решился подойти к ней. Только сделал какое-то движение в ее сторону, но, казалось, оробел и остался стоять на месте.

«А может, он просто выбрал роль очумевшего от восхищения придворного? — промелькнуло в голове у Светланы. — В любом случае, я должна вести свою линию», — решила она. Озорство не покидало ее и внушало чувство уверенности в себе. Что теперь полагается делать ей «по протоколу»?

Долго ломать голову не пришлось. Моника предупреждающе указала подбородком на какого-то человека. Он вдруг взял Светлану за руку и повел в ту сторону, где рядом с владельцем галереи стоял Макс. Подвели туда и Даню. Наверное, Светлана все же растеряла бы свою храбрость, если бы не увидела, что тот тоже чувствует себя не в своей тарелке. Господи, неужели у нее такой же вид? Нет уж! Не зря она столько времени провела на репетициях спектаклей, которые ставила Елена Васильевна! И ей вспомнились бабушкины наставления.

Итак, упражнение первое. Светлана посмотрела в даль, позволяя мышцам расслабиться. Ни в коем случае не думать о себе, сосредоточить внимание на других. Улыбка! Теперь глаза. Они должны сиять так, словно у нее сегодня день рождения. Самый радостный день в жизни. Если платье оголяет бедро, то двигаться надо так, чтобы туника то открывала, то закрывала ногу...

Ну вот, половина задачи выполнена. Светлана заняла положенное место возле Макса. Только на секунду ей показалось, что она утратила вновь обретенное равновесие — когда встретилась с ним глазами. И опять произошло то же самое, что и в аудитории, когда она сидела перед ним совершенно нагая. Ей показалось, что его взгляд оставил ожоги на коже. Особенно заныла грудь. Никакого белья Моника не позволила надеть. «Как можно! — воскликнула она. — С такой фигурой! И не думай!» И теперь ее соски, по которым он скользнул взглядом, напряглись. А от них по всему телу, словно растопленный воск, потек жар. Светлане стало страшно не на шутку. «Что это? Что со мной творится?» — подумала она.

Но в эту минуту Максим отвел глаза и поздоровался с кем-то, кто вошел в вестибюль. Оказавшись в этой стране, он словно преобразился. Стал совершенно другим человеком — более мягким, свободным, раскованным. Улыбка чаще появлялась на его лице. Наверное, и утрата близкого человека здесь, в этой стране, с ее обычаями, воспринимается иначе — всего лишь как переход в иной мир, какой-нибудь мир духов. Их можно вызвать, с ними можно общаться. Это не прощание навеки, а просто иная форма существования, размышляла Светлана, когда прошел шок. Она пыталась отвлечься, не думать о себе. И это ей удавалось вполне.

Макс сейчас даже выглядел намного моложе, хотя и до приезда сюда — особенно в тот вечер, когда они всей группой в первый раз пришли к нему в мастерскую, — он казался ей временами настоящим мальчишкой. В эти моменты в его глазах вдруг появлялся веселый блеск и чувствовалось, что он способен на какой-то совершенно непредсказуемый поступок. Но потом это ощущение исчезало, и Светлана снова видела сдержанного мужчину с непроницаемой маской холодности на лице. Здесь, в Драгомее, Максим, казалось, напрочь забыл о необходимости скрывать истинные чувства. Только легкая морщинка, которую Светлана заметила в больнице, залегла меж бровей. Но сейчас и она почти разгладилась.

После того как он отвернулся от нее, Светлана смогла перевести дыхание. Но дрожь в пальцах не проходила. Хорошо, что в руках была эта, на первый взгляд показавшаяся ей ненужной, дамская сумочка. Светлана покрепче сжала ее, чтобы успокоиться окончательно.

Почему ей иногда так трудно находиться в присутствии Макса? В чем причина? Отчего в голове возникает сумбур, и все напрочь выветривается из нее. Откуда приходят смятение и тревога? Нет, надо как можно скорее отогнать эти мысли прочь и думать о чем-то другом. Например, о Монике и Матиасе, которые заняли место в числе почетных гостей.

Светлана не могла видеть, как нахлынувшие на нее чувства заставили щеки порозоветь. Глаза ее вспыхнули. От нее исходила такая волна сдерживаемых эмоций, что взгляды большинства гостей устремились не на владельца галереи, который начал свою торжественную речь, и даже не на известного художника, за картинами которого охотились коллекционеры, а на эту незнакомую молодую девушку, улыбавшуюся всем и никому.

И вот наступила торжественная минута — мэру городка протянули ножницы, чтобы он разрезал ленточку. Но торжественную тишину, сразу воцарившуюся в залах, нарушило цоканье каблуков...

Все невольно оглянулись на дверь. Молодая женщина, вошедшая в зал, нисколько не смутилась от такого внимания. Напротив, оно словно придало ей больше уверенности в себе. Она была в темно-красном благородного оттенка платье, с красивым колье на шее, в котором посверкивали драгоценные камни. Ее темные волосы водопадом падали на плечи, слегка завиваясь на концах. Платье ее было открытым настолько, насколько это позволяли приличия, и облегало тонкую талию и красивую линию бедер... Женщина не торопилась. Неспешным шагом она двигалась, глядя прямо на Максима своими большими темными глазами, но, тем не менее, успела заметить всех, кто стоял рядом. На какой-то миг взгляд ее задержался на Светлане, брови ее дрогнули. Что-то на секунду вывело ее из равновесия, но потом она снова обернулась к Максиму и смотрела уже только на него, словно ее больше не интересовало ничто на свете.

Максим был явно удивлен — Светлана заметила это. Он даже не смог скрыть этого. Удивлен и... Но он уже быстро взял себя в руки и надел маску. Теперь угадать, что он чувствует на самом деле, не представлялось возможным.

Когда женщина остановилась рядом, он поцеловал ее руку и представил владельцу галереи и мэру:

— ...Белла Караджич.

Певица. Фотографии Беллы Светлана видела в самых разных журналах, что лежали на прилавках у метро. Но в жизни певица выглядела намного эффектней и интересней, чем на глянцевой обложке. Настоящая звезда, от которой невозможно отвести глаз.

Церемония продолжалась, как будто ничего не случилось. Белла стояла между Максимом и владельцем галереи, и ее ярко-красное атласное платье пылало в окружении двух смокингов как костер в ночи. У Светланы создалось впечатление, что приезд певицы был неожиданным для Максима. И еще Светлана поняла, что эта женщина умеет добиваться своего — настолько властным было ее движение, когда она, как только разрезанная ленточка упала, взяла Максима под руку и повела его к картинам.

Одни сразу устремились вперед, во второй и третий зал — туда, где глаза не слепил свет прожекторов, вспышки фотоаппаратов, где не суетились телевизионщики с камерами, чтобы в относительном покое рассмотреть работы, до которых еще не успели добраться остальные. Большая часть гостей толпилась в первом зале, многие как бы случайно оказывались точно перед камерой — те, кто непременно хотел, чтобы их присутствие на торжестве было отмечено. «Выставка Макса Муратова в Драгомее! Художник-оригинал решил обратить внимание мировой общественности на неповторимую страну в Африке! Все знаменитости собрались на вернисаже!» Такого рода заголовки украсят завтра страницы газет и журналов.

Но Светлана обращала внимание на другого рода посетителей, истинных ценителей живописи: преподавателей университетского городка, студентов, аспирантов. По их лицам было видно, что выставка в очередной раз ошеломила их. Она опять оказалась неожиданной, хотя все заранее были готовы к новым веяниям в творчестве художника. Но чтобы эмоционально пережить это, требовалось время. И они замирали у каждой работы, которая дышала светом, цветом...

«Да это же музыка!» — вдруг поняла Светлана. Картины жили в особом, напряженном ритме. И этот ритм передавался зрителям.

Светлана медленно переходила от одной работы к другой. Ей не мешало присутствие людей. Напротив, именно сегодня она многие картины словно увидела впервые. Происходило то, о чем ей как-то говорила Елена Васильевна. Энергия людей, сконцентрированная в залах, обостряла сознание, восприятие, все чувства, и позволяла улавливать то, что невозможно было заметить прежде. И вместе с тем ее не покидало ощущение, будто где-то глубоко внутри, возле сердца застыл ледяной комок...

— Меня всегда удивляли работы Макса, но на этот раз... я просто слов не нахожу, — негромко проговорила Моника, оказавшаяся рядом с ней. Матиас о чем-то негромко разговаривал с Андреем.

Светлана словно очнулась от какого-то забытья, в котором находилась все это время.

— Когда мы развешивали работы, — ответила она странно изменившимся голосом, — мне казалось, что я рассмотрела каждую из картин. А сейчас — словно чудо произошло. Столько открыла для себя! — призналась она совершенно искренне, не скрывая своих чувств.

— Я заметила, как ты смотришь, и поняла это, — кивнула Моника и вдруг, без всякого перехода добавила: — Жаль, что эта женщина, приехавшая без приглашения, испортила Максу радость от вернисажа.

— Почему? — стараясь не выдать своего волнения, поинтересовалась Светлана. — Она очень красивая. Такая яркая, эффектная. Если они и поссорились, то это, наверное, недоразумение.

— М-м-м, — протянула Моника и светски улыбнулась какому-то фотокорреспонденту, направившему на нее свой аппарат. — Я слишком хорошо знаю Макса и вижу его реакции. Она хочет удержать его. Но бороться за свои чувства тоже надо уметь. Максим не способен грубо оттолкнуть женщину, он достаточно воспитан для этого. Но в то же время он не потерпит, чтобы ему навязывали то, что ему не по душе. Прежде он останавливал выбор именно на таком типе женщин: настойчивых, сильных, предприимчивых. Но на самом деле, в глубине души, он любит вот что... — Моника указала на картину, возле которой они остановились.

Это был пейзаж. Океан, пляж и на переднем плане — куст неизвестного Светлане растения, на котором только-только начали распускаться цветы. Вся атмосфера была пропитана золотистым светом, какой бывает только на рассвете. День еще не начался, он только угадывался в предрассветной дымке... Светлана не раз останавливалась возле этой картины, когда проходила мимо. У нее было даже искушение повесить ее возле автопортрета, но потом она передумала и оставила ее на месте.

— Сначала рядом с ней висел натюрморт с масками. Но мне показалось, что он здесь неуместен, — призналась Светлана.

Моника чуть-чуть нахмурилась, припоминая:

— А, та зловещая маска с оружием? Да, она здесь ни к чему.

За их спинами раздался смех Беллы. Фотограф несколько раз навел камеру и щелкнул ее рядом с Максимом. Каждый щелчок звучал для Светланы как выстрел. Что бы там ни говорила Моника, реальность заключалась в том, что смелая, решительная женщина, взяв Макса под руку, шла с ним из зала в зал, и с ее стороны постоянно доносились взрывы жизнерадостного смеха.

Светлана с Моникой отошли, а Белла остановилась перед тем пейзажем, который они рассматривали.

— Прелестно, прелестно, — сказала она своим хорошо поставленным голосом. — Но мне нравятся те картины, где чувствуется твоя африканская натура: контрастные, насыщенные, колоритные. — И она потянула Максима дальше.

Краем глаза, потому что смотреть в его сторону было для нее тем же самым, что в палящий полдень смотреть прямо на солнце, Светлана заметила, что Максим держится очень прямо, неестественно прямо, как если бы проглотил шпагу. Морщинка меж бровей снова стала более отчетливой. По его виду нельзя было понять, доволен ли он реакцией публики или нет. Еще бы! У него прошло столько выставок в таких городах, как Париж, Нью-Йорк, Лондон, что ему скромная столица небольшого государства! Нет, перебила Светлана сама себя, именно эта выставка значит для него очень много. Ведь он вырос здесь, это его вторая родина. И, конечно, он приглядывается, как реагируют студенты здешней Академии искусств, какое впечатление на них производят картины.

А посетители выражали свои чувства очень открыто. Люди останавливались возле каждой работы, устраивая чуть ли не дискуссии. И больше всего народу собралось возле «Автопортрета», к которому Светлана вернулась вместе с Моникой и присоединившимся к ним Матиасом.

— Это сова-охранительница, — пояснял молодой человек стоящей рядом девушке. — Ее повесили с этой стороны, потому что она оберегает художника. А с противоположной стороны — маска злого духа, который всегда старается захватить душу.

— Нет, — вступил в разговор мужчина в очках, похожий на преподавателя. — Это тоже защитник, только воинственный. Сова предупреждает криком о приближении несчастья, а если душа не слышит, не может ничего сама сделать, тогда вмешивается защитник...

— Все правильно, — добавил третий мужчина, который был на голову выше всех своих собеседников. — Но только это не отдельные персонажи. Они все втроем и составляют разные стороны души...

Светлана, наклонившись к Монике и Матиасу, прошептала:

— Как забавно все, что они говорят. Это я перевесила сюда сову и маску, их здесь не было. Но я же понятия не имею об африканском фольклоре...

— Ну и что? — покачал головой Матиас. — Художник обязан чувствовать. Это важнее, чем знать. И ты угадала. Если это вызвало такой оживленный разговор — значит, попала в самую точку.

Они медленно двигались к выходу, и Светлана уже чувствовала дуновение ветерка. «Неужели мука кончилась?» — подумала она. Но ошиблась. Настоящую пытку ей еще предстояло пережить.

Глава 16

Каким-то образом часть публики, точно зная, в какой момент это следует делать, переместилась в соседний ресторан. Официанты разносили коктейли, блюда с закусками стояли на отдельных столиках, но Светлана не могла заставить себя проглотить ни кусочка. Коктейль, правда, выпила — он был легкий, вкусный, и в нем совершенно не чувствовалось крепости. Правда, когда у нее вдруг начала кружиться голова, она поняла, что его легкость обманчива. Зато к ней снова вернулась непринужденность. Кусочек льда, застывший у самого сердца, перестал ощущаться так остро. Боль притупилась.

Она поговорила с Даней. Подходил к ней и Андрей. Время от времени Матиас и Моника оказывались рядом. С ней заговаривали студенты местной Академии искусств, рассказывали, как у них проходят занятия, какие предметы им предстоит изучить. Светлана поняла, что очень много часов в их программе отведено изучению национальных традиций. Она спросила об этом у хорошенькой черноглазой и черноволосой девушки. Та, соглашаясь, кивнула:

— Да, у нас был период, когда все художники стремились подражать Западу. Но ведь даже великий Пикассо многое взял из традиционного африканского искусства, значит, и нам нельзя забывать о нем...

Максим переходил от столика к столику, чтобы каждый желающий мог поздравить его и сказать хотя бы несколько слов. Белла Караджич успевала всюду оказаться рядом.

— Выставка месье Муратова показала нам, — продолжала девушка, — что Африка, что Драгомея... — она не успела закончить, потому что Максим вдруг направился к ним.

Сердце Светланы гулко забилось.

— Мне все не удавалось сказать вам спасибо, — проговорил он ровным голосом, обращаясь как бы к ней, но в то же время глядя сквозь нее. — И особенно за расположение этих двух работ рядом с «Автопортретом». Только когда вокруг них разгорелись споры, я по-настоящему понял, насколько точно это сочетание. В другом зале они звучали бы иначе.

К счастью для Светланы, на эстраде заиграла африканская музыка, и рокот тамтамов заглушил удары ее сердца, которые были слышны, наверное, на другом конце зала.

— Музыка! — раздался радостный возглас Беллы Караджич. — Максим! Я никогда не танцевала африканские танцы. Мне очень хочется попробовать, что из этого получится. Позволь пригласить тебя.

— Поскольку я не бог весть какой танцор, то чувствую себя лучше, когда по крайней мере танцует толпа. Надеюсь, найдется кто-нибудь, кто придет мне на помощь, — Максим сделал приглашающий жест, призывая студентов-художников и всех гостей на площадку для танцев. Молодых людей не надо было долго уговаривать. Они вошли в круг танцующих с такой легкостью, с какой пловцы ныряют в знакомое озеро.

Та площадка, где Светлана провела несколько часов позавчера, отличалась от ресторанной. Но сами танцующие двигались так же органично, как те, которых она видела накануне. Движения их были настолько пластичными, что на них можно было любоваться, как на ожившую скульптуру.

— Мы, европейцы, не умеем так танцевать, — с некоторой грустью проговорил оказавшийся рядом с ней Даня. — Мы мешаем себе во время танца. Не умеем отключаться.

Светлана кивнула, соглашаясь. От толпы вдруг отделились молодые люди из Академии искусств, они подскочили к Светлане и Дане и увлекли их за собой в круг, не слушая возгласов протеста. Несколько пар озорно смотрели на девушку с золотистыми волосами, не прерывая своего танца. И она вдруг почувствовала себя неуклюжей, как кукла, у которой кукловод отпустил нитки. А в следующую минуту это ее рассердило. Это же всего лишь танец, где каждый имеет право делать то, что хочет, выражать музыку так, как он ее чувствует. Она на секунду прикрыла глаза, вслушиваясь в голос тамтама, который настойчиво повторял ей что-то простое и ясное. Напряжение в плечах прошло. К общему ритму добавился звук второго барабанчика, которого она не слышала прежде. У него был звонкий голос, жизнерадостный и веселый. Он переговаривался с другим таким же веселым барабанчиком, и Светлана подчинилась этому задорному голосу молодости.

Чем больше она танцевала, тем легче ей становилось. Словно танец помогал избавиться от всех мешающих чувств, возвращал ее к самой себе. Музыка вливала в кровь все новые порции адреналина. Со всех сторон раздавались подбадривающие возгласы, но она не понимала, к кому они относятся. И внутренний взор ее, и слух, и тело обращены были только к музыкантам. Только их она слушала и подчинялась только тому, что они внушали ей: ты молода, у тебя все впереди, каждый момент жизни неповторим и прекрасен, каким бы трудным он ни был, ощути его и скажи...

Тамтам на секунду замолк, звонкие барабанчики, перекликнувшись, затихли следом за ним.

— Отлично! — услышала она голос Матиаса.

Он захлопал, стоявшая рядом с ним Моника поддержала его. Светлана перевела дыхание и засмеялась:

— Идемте! — окликнула она их.

Моника посмотрела на Матиаса, что-то негромко сказала ему, они тоже засмеялись и вступили в круг. Снова заговорил басовитый тамтам. Теперь в его интонациях появилось что-то новое. И жизнерадостные барабанчики тоже подстроились под него. Вслушиваясь в необычные звуки, Светлана не сразу догадалась, в чем дело.

Только когда рядом с ней выросла высокая мужская фигура, она поняла, какие новые нотки появились в них...

Макс скинул смокинг и остался в белой рубашке. Алое платье мелькало рядом, как огонь костра. Его языки были рваными, дергаными, словно кто-то пытался раздуть уже угасший костер и истощенное пламя искало для себя пищу и... нигде не находило.

Глуховатый от страсти тамтам звучал тягуче. «Вот так, вот так», — повторял он.

Несмотря на то что Максим выдавал себя за плохого танцора, двигался он с такой же легкостью, как и местные молодые люди, ничуть не уступая им. Краем глаза Светлана видела, как смотрят друг на друга Моника и Матиас. Почему ей казалось, что они пожилые люди? Глаза их блестели так молодо! В них было столько тепла, нежности и... желания, скрыть которое они не могли, музыка, ритм вынуждали всех обнажать свои чувства.

И снова Светлана ощутила исходивший от Максима жар. То, что она с трудом угадывала в глазах других людей, в его читалось с такой откровенностью. Это было желание. И в эту минуту Светлана поняла, что все ее перепады настроения, тревоги, томления вызваны одним: она влюбилась в этого человека. Глупо и без всякой надежды на взаимность. Она не заметила, как ее затянуло опасное течение. Но какие бы трудности ни сулил ей этот мощный поток — в нем было то, что завораживало. Это была стихия. И как всякая стихия, она заставляла отдаваться ей целиком. Без остатка. Надо было просто понять и... принять это. И когда Светлана посмотрела правде в глаза, она сказала самой себе: как бы ни был труден такой путь — это дар судьбы...

Максим отступил на шаг, словно ждал, последует ли она за ним. И Светлана шагнула к нему. Еще в прошлый раз она заметила: какой бы густой ни была толпа танцующих, люди никогда не сталкивались друг с другом, не наступали друг другу на ноги, как это случалось на дискотеках. Словно в танце у них появлялся третий глаз, следящий за приближением другого человека. А может, колдовская музыка окутывала каждого защитной оболочкой, и эти оболочки, взаимодействуя, не давали танцующим нарушать невидимую границу. Не понимая, да и не желая понимать, куда направляется Максим, Светлана медленно двигалась по залу вслед за ним. Она всего лишь подчинялась ритму и рисунку танца, но в какой-то момент вдруг поняла, что они уже не на площадке, а на веранде, на которую выходили широко распахнутые двери ресторана. Здесь тоже танцевали несколько пар.

Глава 17

...Звуки тамтамов стали глуше. А стук сердце сильнее и слышнее. Они стояли в роще. И вокруг не было ни души.

Максим протянул руки, обнял ее, прижал к себе и произнес:

— ...Лана... — Губы его нашли ее губы, и они слились в поцелуе с таким страстным нетерпением, словно надеялись утолить мучительную жажду.

Но она только вспыхнула еще сильнее. Нетерпеливые руки скользили по ее телу, и даже легкая ткань туники казалась грубой преградой. То же самое испытывала Светлана, когда расстегнула рубашку Максима. А потом он поднял ее на руки и понес в глубь рощи. Чтобы даже отдаленный звук тамтама не посмел им навязывать свой ритм. Потому что им этот ритм диктовали удары сердца...

Светлана открыла глаза, глядя на серое, как бетонная плита, небо. Как по-разному тянется время для тех, кто уехал, и тех, кто остался. У нее было впечатление, что она уезжала в Африку целую вечность назад. А для Аллы прошло всего две недели. И у нее было ощущение, что Светлана вернулась раньше намеченного срока.

— Как? — удивилась Алла, глядя на нее. — Неужели выставка уже прошла? Катя простудилась сразу после твоего отъезда и пролежала дома с температурой. Я к ней раза три заходила. Больше ничего такого и не произошло.

— Боялась заболеть там, а вместо этого подхватила здесь грипп?

— Действительно, очень глупо. Я потом пожалела, что отказалась. Надо было хоть на карту посмотреть. Никогда не купалась в океане, только в Средиземном море... Ты довольна?

«Довольна ли я?» — подумала Светлана. Из окна тянуло холодом. Она укутала одеялом оголившееся плечо. Или лучше встать? Который час? Судя по тому, что Юля лежит с закрытыми глазами, слишком рано. Наверное, часов пять.

Приснившийся ей только что сон был так похож на реальность. За одним исключением. В той реальности не было самой последней сцены. Тогда звук тамтама внезапно оборвался. И они замерли, стоя друг перед другом. Оба слегка задыхались. Но не от танца. Напротив, танец помог снять накопленное за день напряжение, скованность в мышцах. И поэтому каждый высказал то, что он думал. Теперь она не сомневалась, что Максим испытывает к ней влечение. Это чувствовалось по всему. Так же, как он не сомневался, что Светлана переживает по отношению к нему. Собственно, то, что произошло в ее сне, они сказали друг другу во время танца. Но алое пламя костра взметнулось рядом. Просочилось между ними, оттесняя Светлану в сторону.

— Браво! — Голос Беллы заставил их очнуться и оглядеться. — Браво! — повторила она уже чуть тише. — Никогда не думала, что ты так замечательно танцуешь, — продолжила она, обращаясь только к Максиму. — А теперь — купаться! Представляешь — ночной океан! Это же сказка. Пойдем?..

Он кивнул. Светлана почувствовала, как ледышка шевельнулась в груди, и ее острые грани больно царапнули сердце. Но Максим уже обращался ко всем:

— Неплохая идея. Приглашаю на прогулку к морю. Моника, Даниил... Светлана, — после короткой паузы он взглянул и на нее, произнес ее имя, но так, словно ему было невыносимо трудно сделать это.

Она быстро кивнула. И вся компания направилась к морю, до которого было рукой подать.

«Какое счастье, — думала Светлана, — что между нами оказалась Белла. — Иначе...»

Она не могла объяснить даже самой себе, что именно могло быть «иначе» — ведь не стал бы Максим хватать ее на руки и уносить, как это показывают в фильмах. Не дикарь же он. А если бы они и дальше продолжали стоять так, как стояли, то это было бы просто... Светлана снова не смогла подобрать подходящего слова. Она еще немного задыхалась после того, что пережила несколько мгновений назад. Ее чувства были как вспышка молнии — неожиданными, хотя в глубине души она конечно же отдавала себе отчет в том, что с ней происходит. Но этот танец вызвал на поверхность все так старательно скрываемое, задвинутое в самую даль сердца...

— Класс! — пробормотал Даня, замедляя шаг и стараясь идти с ней рядом. — А я-то доказывал, что европейцы не могут соперничать с африканцами. Запросто. Стоило Снегурочке оказаться в теплой стране, как она и оттаяла.

«Снегурочке?» — мысленно удивилась Светлана. Да если бы он хоть на секунду заглянул к ней в душу и увидел, какая буря чувств бушует там, он поразился бы тому, насколько не подходит ей это прозвище.

Но в ответ она только неопределенно наклонила голову. Светлане трудно было говорить, трудно дышать, трудно ходить. Ей хотелось только одного: оказаться еще раз рядом с Максимом.

Рокот океана был убаюкивающим, успокаивающим. Идти по песку в обуви становилось все труднее. И все, не сговариваясь, принялись разуваться. Песок был теплым, мягким, шелковистым.

Моника начала отставать. Матиас замедлил шаг, взял ее под руку, и они заговорили, глядя в ту сторону, откуда уже поднималась молочно-белая луна.

Остановившись у самой кромки прибоя, Белла, не задумываясь, сбросила платье, под которым, как и у Светланы, ничего не было. На несколько минут она замерла, демонстрируя свою женственную фигуру — округлые бедра, высокую грудь. Даня, как стоял, так и застыл с полуоткрытым ртом. Как бы ни была хороша эта женщина в платье, но раздетой она оказалась еще более сексуальной. Светлана тоже не могла оторвать от нее глаз. И подумала о том, что рядом с такой женщиной ее фигура покажется слишком девичьей, не оформившейся и даже, наверное, неуклюжей.

Остановившись чуть в стороне, начали раздеваться Моника и Матиас. Здесь, в этой части Африки, было много туристов из Дании и Швеции. Светлана видела, как на пляже они ходили совершенно нагими, наслаждаясь светом, морем и воздухом. Ни мужчины, ни женщины не стеснялись своего обнаженного тела. И находиться на пляже без купальников здесь было совершенно естественно. Некоторые из туристов даже заходили в таком виде в маленькие кафе, которые в изобилии располагались поблизости от пляжа, чтобы выпить вина и перекусить. И их обслуживали официанты, одетые в безукоризненно черные костюмы и накрахмаленные белые рубашки.

Увидев эту сцену в первый раз, Светлана была просто поражена. Но не видом обнаженных туристов, а тем контрастом, который являли по сравнению с ними владельцы кафе, ресторанчиков и баров.

Моника ей объяснила, что туристы приносят немалый доход городу, и администрация решила не принимать каких-либо законов против нудистов. Ведь это означало бы ударить самих себя по карману. Поэтому ни на одном пляже и ни в одном кафе нельзя было найти табличек, оговаривающих форму одежды.

Светлана помнила рассказы Елены Васильевны (слышанные той от ее мамы) о тех временах, когда после революции все купающиеся в Крыму тоже ходили нагишом. Тогда считалось, что свобода от царских оков обязательно должна выражаться и в свободе от одежды, в свободе взаимоотношений между мужчинами и женщинами — вообще от всех прежних условностей.

«Это уже потом началось ханжество и пуританство, — говорила Елена Васильевна. — И надо сказать, маме довольно долго приходилось привыкать к купанию в одежде. Она рассказывала, что купальник ей ужасно мешал. Поэтому она забиралась в воду, снимала его, привязывала к ноге и уплывала подальше... Ну а потом времена стали такие, что уже не до купаний было...»

Поэтому у Светланы не было никаких предубеждений на этот счет.

Если даже за не очень долгое существование Советской власти так резко изменялись представления о том, что прилично, а что неприлично, наверное, не стоит придавать этому слишком большое значение.

А уж после «Истории костюма», долгое время служившей Светлане настольной книгой, вообще смешно было говорить о том, какие части тела можно открывать, а какие нельзя. В Японии шея, открытая сзади, считалась намного соблазнительнее, чем европейское декольте, которое тоже обладало удивительной способностью как бы «перетекать» со спины на грудь, на плечи, снова на спину... и так до бесконечности. Да и само по себе занятие живописью способствовало тому, что Светлана совершенно иначе смотрела на человеческое тело, чем ее одноклассницы, например, не считая, конечно, самой близкой подруги Оксаны, с которой они вместе изучали анатомию...

— Какая теплая вода! — проговорила Моника.

— Отлично, — хохотнул Матиас, уже успевший окунуться.

Андрей с двумя девушками из Академии, которые захотели искупаться, тоже не стали мешкать и, рассекая волны, устремились в открытый океан.

А Светлана увидела идущего к кромке прибоя Максима. Широкие плечи. Узкую талию. Ягодицы. Сильные мускулистые ноги. Зайдя в воду по пояс, он оттолкнулся и бросился всей грудью вперед. Светлана медленно сняла свое белое платье и оглянулась, размышляя, куда бы положить его. Наверное, можно было бы бросить на песок, как это сделала Белла, — настолько он был чистым.

— Клади на мою рубашку, — великодушно предложил Даня, шагнув в бегущую ему навстречу волну.

Хотя Даня, как и она, привык видеть «обнаженную натуру», видимо, ему не часто приходилось самому раздеваться в присутствии женщин, поэтому он отворачивался от Светы и шел в воду, как краб, боком. Светлана испытала облегчение от того, что осталась одна. Чтобы не намочить волосы, она забрала их наверх и подколола лежавшей в сумочке заколкой.

В этот момент круглая луна полностью поднялась из-за горизонта и осветила ее всю: от пальцев ног до макушки. Светлана не могла видеть, какое это было зрелище. На нежно-белом теле напрягшиеся от недавнего возбуждения соски алели. Золотистые волосы светились, как нимб. Вся ее фигура еще дышала желанием, которое так остро проявилось во время танца. Это не была страсть только обладания, которая читалась в теле Беллы. Это было желание отдавать себя. И оно придавало телу Светланы больше соблазнительности, чем жадное стремление властвовать, которое не могла скрыть в себе темпераментная певица.

Моника что-то негромко сказала Матиасу и сунула его с головой под воду. Он вынырнул, фыркнул, но она опять заставила его окунуться. Наверное, Матиас взял ее на руки, потому что Моника от неожиданности тоже что-то невнятно воскликнула, и волна накрыла ее.

Светлана посмотрела перед собой и увидела устремленный на нее взгляд Беллы. А потом осознала, что заставило все ее тело напрячься как струна. Глаза Максима. Ожог. Грудь сразу болезненно заныла. Губы запылали. Как будто она умирала от жажды. Но жажда, охватившая ее, была той жаждой, которую невозможно утолить никакими напитками, кроме одного. Но этот эликсир жизни был ей пока недоступен.

— Боже! — воскликнула Белла. — Как чудесно! Просто как в сказке. Я не могу прийти в себя. В какой чудесной стране ты вырос, Мак, — громко проговорила она. Уже несколько раз она называла его этим странным именем — «Мак».

Чтобы скрыть охватившее ее волнение, Светлана шагнула в воду, и волны подхватили ее. Она надеялась, что они хоть ненадолго снимут ощущение жара, принесут легкость и чувство покоя. Отплыв подальше, она, следуя примеру Моники, легла на спину и раскинула руки, чтобы полюбоваться луной, которая стремительно поднималась все выше и выше. Пляж был залит серебристым светом. Песок казался белым, пальмы — сделанными из сплава платины и алюминия. И в то же время воздух и вода были одинаково теплыми, между ними почти не чувствовалось разницы. Тело словно бы растворялось в этих двух стихиях. И это ощущение невесомости казалось блаженным.

— Мак! Ты где? — раздался чуть в стороне голос Беллы.

Максим, нырнув, исчез под водой. Потом голова его появилась далеко впереди. И снова он исчез, почти без всплеска. Белла поплыла было в ту же сторону, потом встревоженно оглянулась. Светлана лежала на спине, закрыв глаза и наслаждаясь покоем. Белла снова начала грести, отплывая все дальше.

И вдруг... Светлана сначала даже не поняла, что произошло. Просто тело ее медленно двинулось в противоположную от купающихся сторону. Максим, незаметно поднырнув, понес ее на своей спине в открытый океан. Никто из окружающих не мог бы ничего заметить. Было ощущение, что Светлана плывет сама по себе. Ей на мгновение вспомнилась картина Серова «Похищение Европы». — Юная дева на спине могучего быка смотрит на пенящийся след, который оставляет за собой мощный пловец. Но эта картина явилась ей всего лишь на мгновение. Потому что, как только она ощутила прикосновение его обнаженных ягодиц, по телу ее словно прошел удар тока. Ее ноги касались его ног. Легкий толчок вперед — и опять его ягодицы прильнули к ней. Это была невидимая никому ласка, в которой она так нуждалась. Он словно угадал ее тайное желание. Они были вместе. И в то же время никто ничего не мог заподозрить. Уж слишком медленно, тихо и беззвучно плыла Светлана. В какой-то миг ей показалось, что она достигла вершины своего желания. Но потом... Потом девушка почувствовала, что желание становится еще острее. Поняв ее, Максим осторожно перевернулся на живот и, раскинув руки, некоторое время лежал совершенно неподвижно, чтобы она могла привыкнуть к новым ощущениям.

Нет ничего мучительнее и сладостнее скрытых ласк. Светлана закусила губу, чтобы не вскрикнуть. А он ласкал ее, прижимая к себе, то приподнимая, то чуть уплывая вверх. И опять ей казалось, что ничего сладостнее не может быть. И мечталось, чтобы это продолжалось бесконечно. Пока не наступил момент, когда ей самой захотелось погладить его... Максим словно угадал, а может, почувствовал это по едва уловимому движению ее тела, и, придерживая ее, перевернулся на живот и поплыл куда-то. И тут Светлана вспомнила — в той стороне гребень скалы, который она видела во время отлива. Наверное, он знает об этом месте. Но ждать, когда они окажутся там, было невыносимо трудно.

— Подожди, — едва слышно прошептала она.

Максим замер.

И тогда она плавно, чтобы не привлекать к себе внимания, перевернулась на живот и обняла Максима. И снова началось мерное покачивание. Легкий рывок вперед, когда она вынуждена была прижиматься сильнее, следующий рывок, и снова она касается животом его ягодиц.

«Мне мало этого», — подумала Светлана. И, разведя ноги в стороны, обвила его так, что ступни соединились ниже его живота, а грудь еще плотнее прижалась к его спине.

«О-о-о», — услышала она. И на мгновение окунулась в воду. Но не разжала рук. Тонуть — так вместе.

— Ты что, решила меня утопить? — тихо спросил Максим.

В его голосе Светлане послышался гнев. Но потом она поняла, что ошиблась. Ему тоже приходилось изо всех сил сдерживаться. Только Светлана не собиралась щадить его. Потому что в эту минуту она жалела только об одном: что у нее не тысяча рук, которыми она могла бы обвить его и прикоснуться одновременно ко всем клеточкам его тела, не тысяча губ, чтобы она могла целовать его непрерывно.

Последние несколько метров — когда послышался шум ударов о слегка выступающую над поверхностью моря скалу, — Максим плыл уже так, словно хотел получить приз и занять место победителя.

— Осторожно, — проговорил он, заплывая к скале с той стороны, которая скрывала их. — Не ударься ногой. Я держу.

Он стоял по грудь в воде и придерживал ее, помогая встать на гладкую, как кафель, скалу.

Какое-то время они оба лежали на спине в уютной выемке. Исчезло все — ощущение времени, пространства, своего тела, чего бы то ни было. Потом откуда-то издалека раздались голоса плывущих. И снова органы чувств отказывались воспринимать какую бы то ни было информацию, настолько полным было переживание.

Приподняв голову, Светлана посмотрела на Максима. Неужели то, что случилось, не приснилось ей? Не выдумка ли это? Нет. Все было реально. И его рука у нее под головой. И вторая рука, которая обнимала ее за талию. Она шевельнулась. И ее грудь прикоснулась к нему.

Максим вздрогнул, перевернулся, она опять почувствовала его жаркое дыхание. Горячий рот снова коснулся ее губ, потом шеи, груди. И тело снова начало выгибаться, как лук, когда в него вкладывается стрела, и стрелок собирается выпустить ее в цель.

— Нет! — вдруг сказал Максим, разжимая руки. — Сейчас нельзя. Тебе надо отдохнуть. Держись крепче.

Разочарование, как ушат ледяной воды, окатило ее. Но, наверное, он был прав. Наверное, нельзя получить сразу все, чего ей, оказывается, хотелось уже давно. С той минуты, когда она увидела его впервые...

На этот раз он плыл быстро, но все равно почти бесшумно, без всплесков, без разлетающихся в стороны брызг. Когда до берега оставалось совсем немного, он одними губами спросил ее:

— Доплывешь?

— Да, — кивнула она.

Максим снова нырнул и поплыл под водой в открытый океан.

А Светлана продолжала лежать на воде. Волны мерно покачивали ее, словно хотели убаюкать. И ленивая истома и в самом деле заставила ее полуприкрыть глаза.

— Мак! Как далеко ты уплыл! Мы тебя искали...

Наверное, Максим подплыл к ним сзади. И у всех создалось впечатление, что он заплыл далеко вперед, а потом, когда они развернулись обратно, догнал их.

С берега до нее донесся неспешный голос Матиаса, помогавшего Монике одеться. Потом раздался всплеск. Это греб Даня. Неужели мир остался таким же, каким был до того, как она зашла в воду? Этого просто не может быть! Этого не может быть: пережитое ею сейчас не вмещалось в те рамки, которые существовали прежде. Оно раздвигало границы мира.

Оказывается, так много было скрыто от нее. Неужели... Неужели то, что произошло между ней и Максимом, больше не повторится? Она даже закрыла глаза — настолько нестерпимой показалась ей эта мысль. Но, с другой стороны, для него это всего лишь забавное приключение, игра. И Светлана откликнулась на эту игру.

«Откликнулась! — мрачно подумала она. — Да я набросилась на него, как голодная волчица! Представляю, какое у него сложилось впечатление: сначала это платье с вырезом до бедра, потом танец. И наконец...» Господи, неужели это она так страстно гладила его бедра, закидывала голову, подставляя под поцелуи грудь, и стонала так, что он закрывал ее рот поцелуем? «Чего же ты хочешь после этого? — спросила она себя, начиная негодовать. — И вообще будет лучше, если ты выбросишь все из головы. Считай, что тебе приснился сон, пока ты лежала на волнах и дремала. Эротический сон. С девушками такое случается. Тебе вспомнилась картина Серова, вот ты и вообразила себе бог знает что!»

Резко перевернувшись, Светлана в несколько взмахов доплыла до берега. Не глядя по сторонам и не думая ни о ком, она дошла до одежды. Ветер успел обсушить тело. Она набросила на себя греческую тунику и завязала золотой жгут под грудью.

Теперь ты напоминаешь богиню Диану, — заметил Даня, сидевший на берегу. Взяв рубашку, на которой лежало платье, он отряхнул ее от песка и натянул на себя.

Веселая толпа купальщиков вышла из моря. Две девушки из Академии, Андрей, Белла и Максим. Больше всех веселилась Белла. Наверное... Наверное, она предвкушала предстоящую ночь. Если бы Светлана не знала о том, что способна пережить женщина в объятиях Максима, она бы глухо ревновала его к этой яркой красавице, но не решилась бы себе в том признаться. А сейчас чувствовала: еще немного — и она или разрыдается, или бросится назад в океан. Там земное тяготение — тяжесть бытия — не ощущается так остро. Она на миг прикрыла глаза.

— Лана... — услышала она вдруг совсем рядом тихий голос. — Я здесь. Побыть с тобой?

Она медленно открыла глаза. Еще не хватало, чтобы ее жалели.

— Нет, — ответила она. — Мне хорошо, — и добавила чуть громче, чтобы окружающие думали, будто он спрашивает ее про купание: — Океан — это сказка.

Наверное, ее мрачное настроение было более заметно, чем ей казалось. А потому, отвлекая от себя всеобщее внимание, Светлана спросила Даню, где он научился так хорошо плавать.

— Да я, собственно, курсировал в основном вдоль берега, — ответил он рассеянно. — А вот ты очень хорошо плаваешь, даже на спине.

Он похвалил ее совершенно искренне, не думая ничего плохого. Но Светлана покраснела так, что даже слезы навернулись ей на глаза.

«Завтра утром, — подумала она, — мы с Даней улетаем. Вся эта поездка была как сказка. Но у всякой сказки рано или поздно наступает конец».

Правда, как правило, счастливый. Золушка становится принцессой. Спящая красавица просыпается. Но бывают и грустные сказки. Снегурочка, например, растаяла... Недаром, наверное, Даня назвал ее Снегурочкой. Наверное, она из той сказки, где тоже не очень радостный конец.

— Ты не устала? — спросил ее заботливый Матиас.

— Устала, — призналась Светлана. — Еле-еле иду.

Он понимающе кивнул, поскольку Моника буквально повисла у него на руке.

— А вам еще придется возвращаться назад? — спросила Светлана.

— Нет-нет, — улыбнулась Моника. — Мы переночуем в отеле. Номер мы заказали заранее.

Отель, где все они остановились, оказался тем самым, в котором жили Светлана и Даня, что чрезвычайно удивило их обоих. Им казалось, что Максим выберет для себя что-нибудь более роскошное. Но, кто знает, быть может, на третьем этаже здесь располагались номера-люкс? Ведь они туда не поднимались и не заглядывали. Моника и Матиас не стали задерживаться. Узнав, какой у них номер, они, пожелав всем спокойной ночи, ушли первыми. Светлана отправилась вслед за ними. Меньше всего ей хотелось бы видеть, как Максим и Белла вместе идут в номер.

Глава 18

— Ни одной свободной комнаты? — повторил Максим, и морщинка залегла меж его бровей. Он уже протянул руку к телефону, чтобы позвонить в соседний отель, как вдруг вмешался Андрей, стоявший рядом и смотревший какое-то время на своего друга с нескрываемым удивлением.

— А что, если... — Он повернулся к Дане, который не успел подняться в свой номер. — У меня в номере есть кровать, а во второй стоит диван. Если ты ляжешь на диван...

— Конечно, какие вопросы! — тотчас согласился Даня. — А мой номер освободится. Все равно мы завтра улетаем...

— Дело не в этом, — коротко проговорил Андрей. Он догадался, что Максим не хочет оставаться наедине с Караджич.

Что же касается Беллы, то она воспринимала все это иначе. Ей казалось, что Максим старается устроить ее в том же отеле, в каком остановился и сам. И ее совершенно не волновало, что при этом какой-то мальчишка должен будет ночевать на диване в гостиной Андрея. На самом деле, как она рассчитывала, ей не придется спать в своем номере. Или, напротив, Максиму не придется спать в своем...

Коридорный помог Дане перенести нехитрый скарб, горничная с заспанным лицом застелила чистую постель и придирчиво оглядела комнаты. Но поскольку она сама убирала здесь в обед, все выглядело очень прилично. Легкую сумку с вещами, которую Белла оставила в галерее, привез водитель, а коридорный поднял в ее номер.

Максим вошел вместе с водителем, спросил, хорошо ли она устроилась и, к неудовольствию Беллы, собрался уходить, пожелав ей спокойной ночи.

— Максим? — вопросительно взглянула она на него. И подойдя к нему, положила руки ему на грудь. Пальцы ее начали расстегивать пуговицы на рубашке.

— Белла! — попытался остановить он ее.

И она поняла, что если позволит ему договорить, то может потерять все. Сейчас он увлечен. Ее опасения оказались не напрасными. Юный и свежий цветочек и в самом деле иной раз выглядел весьма соблазнительно — именно благодаря своей невинности и наивности. Но если у Макса будет возможность сравнить их, то он поймет, насколько больше ему подходит она — женщина, которая знает цену себе, которая понимает, что нужно мужчине. Не говоря уже о том, что предстоящая рекламная кампания имеет важное значение для его будущего, а она в этой кампании способна сыграть не последнюю роль. Она пользуется популярностью, у нее связи, есть люди, на которых она может повлиять. И Максим это знает. Хотя, конечно, он догадывается и о том, как ей хочется заполучить его. Да и кто на ее месте отказался бы? Быть женой художника, успевшего устроить выставки во всех крупнейших столицах мира? Того, чьи картины идут нарасхват? Стабильное положение, имя — ради этого можно вытерпеть и некоторые его взбрыки.

— Тс-с-с, — прошептала она, закрывая ладонью его рот. — Я все понимаю. Давай не будем говорить об этом... здесь, — добавила она, видя, что он вздрогнул всем телом. — Поговорим... в Москве, — продолжила она. — Пожалуйста... — И просительно посмотрела ему в глаза.

«В Москве так в Москве», — подумал Максим, не подозревая о том, во что это выльется. Было бы лучше, конечно, если бы все точки над «и» были расставлены уже сейчас. Но неделей раньше, неделей позже, в сущности, это ничего не меняло.

И прежде-то инициатива, как правило, исходила от Беллы. Сам он ни разу не позвонил ей, не пригласил к себе, не назначил встречи. Это Белле каким-то непостижимым образом удавалось всякий раз оказываться в той компании, куда его приглашали и куда он не мог отказаться прийти. Белла была очень настойчивой. И постепенно остальные женщины, что вились вокруг него, начали незаметно исчезать из поля его зрения. Вернее, те, которые могли представлять серьезную угрозу Белле, оказались оттеснены, а те, что не отличались хваткой, остались. Количество поклонниц и тех, с кем Максим мог переспать при желании, чтобы не терять ощущения полной свободы, не уменьшалось. Но таких, которые могли противостоять ей, Белле, в его окружении не осталось. Если проявить настойчивость, считала Белла, если начать требовать внимания к себе, он захочет вырваться на свободу. А если у него будет ощущение, что ничто не держит его, то в нужное время она осторожно потянет за тот конец, что остается в ее руках, и он снова вернется к ней. Та цель, которую она преследовала, заслуживала того, чтобы наступить и на гордость, и... на ревность.

Сколько мужчин мечтали бы оказаться сейчас на месте Максима! И скольким она мягко, но твердо дала понять, что не может быть с ними. Только ради того, чтобы получить сразу все: и красавца мужа с неистовым темпераментом, и талантливого человека — мировую знаменитость, и тот уровень жизни, которого Белла заслуживала...

Когда Максим вышел из номера, она села перед зеркалом и начала расчесывать щеткой темные блестящие волосы. Ей не нравились темные круги у нее под глазами: чтобы выбраться сюда, пришлось срочно закончить несколько неотложных дел. Но, как она убедилась, все усилия оказались непустыми.

Белла добилась своего. Репортеры ведущих газет и журналов, которые брали интервью у Максима по поводу этой выставки, фотографировали ее рядом с ним. И когда он будет просматривать статьи, то ее постоянное присутствие рядом, хочет он того или нет, окажет на него влияние — как говорила ее подруга — на подкорковом уровне. Он и Белла — рядом. Красивая пара! Она улыбалась непрестанно все время, пока была на выставке, хотя стоило ей войти в зал и увидеть эту невинную «вакханку», как ей сразу стало не по себе. Но Белла взяла себя в руки. «Какое счастье, — подумала она в тот момент, — что я все же остановила выбор не на фиолетовом, не на зеленом, а именно на этом платье — красного шелка, которое конечно же сразу вспыхнуло, как костер». И как бы ни любовались фотографы юной красоткой, камеры их всякий раз оказывались направленными на нее. Во всяком случае, она все время видела вспышки. И у нее до сих пор болели мышцы лица от необходимости сохранять веселую, неотразимую улыбку.

Следующий удар она пережила в море, когда ей показалось, что ее попытки увести Максима от этой девчонки обернулись против нее. Но потом она убедилась, что Максим решил истратить кипевшие в нем эмоции в дальнем заплыве. Сначала ее тревожило, что его долго нет рядом, но эта девчонка почти все время находилась на виду у всех. И от Беллы не требовалось контролировать ситуацию. Она расслабилась и сама наплавалась вволю.

Только когда они возвращались назад, их догнал Максим. Он слегка задыхался. Значит, действительно уплыл очень далеко в открытое море, и, значит, ее ход оказался верным. Оказавшись в родной стихии, Максим не сможет устоять перед тем, чтобы не отдаться зову природы. Правда, ей рисовались некие эротические видения, игры с ним в воде. Но она знала: при всем его темпераменте этот мужчина умеет владеть собой. И никогда не позволит себе никаких вольностей в присутствии отца и приемной матери. Он будет корректен, вежлив, заботлив настолько, насколько это укладывается в рамки ухаживаний, но не более того. Так оно и вышло. Если вооружиться терпением, то можно справиться со всеми помехами.

Вряд ли наивная провинциалочка устоит перед мужским обаянием Максима. В самое ближайшее время она окажется в его постели. То, что этого еще не произошло, Белла поняла по тому, как Максим смотрел на этот свежий бутончик, на эту готовую распуститься дикую розочку, которая то ли случайно, то ли нарочно (тогда она не так наивна, как пытается показать, и с ней надо держать ухо востро) задержалась на берегу и продемонстрировала свои прелести во всей красе.

В его взгляде читалось откровенное желание, каким оно бывает, только когда мужчина не утолил своей страсти. Когда он хочет припасть к источнику снова, взгляд его бывает совершенно иным. Что ж, придется пройти и через это. Первые дни чистота и свежесть, неопытность и бесхитростность могут быть особенно привлекательными. И лучше предоставить ему возможность в полной мере вкусить этот незрелый плод. А когда от кислинки появится оскомина, она снова окажется рядом. И будет такой же «влюбленной» в него, такой же готовой к встрече — без упреков, которыми начнет осыпать его наивная девица, вообразившая, что он должен принадлежать одной ей, безраздельно. Ничто не способно остудить желание мужчины быстрее, чем упреки...

Щетка задела спутавшуюся после купания прядь. Белла крепко зажала ее в ладони и начала медленно расчесывать кончики волос. Узел распустился постепенно, не причинив ей боли. «Вот так, — удовлетворенно подумала она. — Это только мужчины разрубают узлы. Женщины умеют добиться того, чтобы они распустились сами собой». Посмотрев на себя в зеркало, Белла удовлетворенно улыбнулась. Наверное, девчонка — последнее препятствие, которое надо будет преодолеть. А потом... потом она пустит в ход другое оружие. Терпение хорошо при осаде, а во время штурма требуется другое. Атака должна идти сразу с нескольких сторон. И нападение должно быть совершенно неожиданным.

Максим не рассчитывал, что заснет сразу, как только ляжет. Но и не думал, что все окажется настолько плохо. Возбуждение было таким сильным, что каждую секунду он готов был кинуться разыскивать номер Светланы. Огромным усилием воли ему приходилось останавливать себя, убеждая, что выходка его будет дикой. Ведь он не пылкий юноша, который не в состоянии держать себя в руках. А если уж он так горит желанием, то вполне мог бы задержаться у Беллы... Но Максим понимал, что не мог. Сейчас ему хотелось сжать в объятиях только одну женщину. Ту, имя которой так странно рифмовалось со словом «судьба», когда он его произнес на родном языке Поля.

— Ла-а-ана, — повторил Максим.

Поль предупредил, что ей грозит опасность. А предупреждение его не из тех, которыми можно пренебрегать. Но Максим уже поговорил обо всем с Андреем. Тот устроит все нужным образом, пока Максим закончит свои дела здесь. А потом...

Конечно, Максим не собирался брать на себя ответственность за ее дальнейшую жизнь. Конечно, их отношения продлятся недолго, как и все предыдущие его связи с женщинами. Конечно, она слишком неопытна, чтобы выдержать его трудный характер. А переделывать себя он не собирался, какой бы притягательной ни казалась ему эта юная дева, в которой удивительным образом соединились чистота греческой богини и страстность вакханки.

Он знал, что умеет возбудить в женщине желание. И ему самому доставляло удовольствие видеть, как страсть заставляет женщину забыть обо всем. Но то, что произошло между ним и Светланой... Такого он не переживал давно. И эта свежесть чувств, проявлений воодушевляла... Нет, не просто воодушевляла. Она захлестывала его. Мешала спать! Была мучительной! И сейчас ему хотелось только одного — силой своего желания перенести Светлану из ее комнаты в его постель. И отдаться страсти, которая терзала его, как голодная тигрица. Максим ругнулся, стиснул зубы и перевернулся на другой бок.

Не спала в своей комнате и Светлана. Противоречивые чувства раздирали ее. Она боялась, что больше никогда не придется ей пережить такое страшное напряжение в теле, которое бывает почти болезненным, и ту вспышку, которая, как удар молнии, пронзила сегодня ее всю. Когда ушли прежние чувства, мысли, представления. Когда окружающий мир растворился в ослепительном свете и наступил миг небытия...

Что ж, можно быть благодарной судьбе за то, что она подарила ей такую встречу. Что ее первый опыт, первый момент близости не был пошлым, банальным. Что все произошло именно так, как оно произошло.

Но сейчас другая женщина переживала то, что пережила Светлана... И глаза Максима смотрели на эту женщину с таким же изумлением, восторгом и... Нет! Сама мысль об этом была настолько нестерпимой, что Светлана даже села на кровать. Сердце билось, она чувствовала, что задыхается. Какая же она собственница! При том, что, в общем, не имеет никаких прав на этого человека.

Наверное, самое страшное заключается в том, что вряд ли какой другой мужчина сможет заставить ее пережить то же самое, что она пережила с Максимом. Такое совпадение во всем, в каждом движении — слишком редкий дар. Хотя, может быть, при его опыте он способен довести любую женщину до экстаза. Но способна ли другая женщина настолько забыть о себе, как это случилось со Светланой? Или все это только ее домыслы?

Скорее всего, вернувшись в Москву, он будет слишком занят, чтобы помнить о забавном приключении, пережитом им в Драгомее. Он снова превратится в ту яркую звезду на небосклоне, на которую лучше не смотреть и о которой лучше не думать, чтобы не ощущать томительного одиночества.

Еще там, когда танец оборвался и они стояли друг против друга, глядя друг другу в глаза и не замечая ничего вокруг, Светлана поняла, что безнадежно влюбилась. Влюбилась в человека, который стоял так высоко на общественной лестнице, что чувство к нему могло принести только бессмысленное страдание.

«Ты просто сошла с ума! — сказала бы Оксана. — Чувства — это всего лишь рефлексы. А человек должен управлять своими рефлексами. Наверное, это единственное, что отличает его от животного».

Светлана невольно улыбнулась, представив, с каким видом Оксана произнесла бы свой классический монолог. Ее подруга — максималистка: или все, или ничего. В данном случае это будет «ничего». Уголки губ Светланы дрогнули. Ничего.

Но почему ничего? Ведь было у нее несколько фантастически сказочных дней в Драгомее. Была напряженная работа в галерее. Открытие. Встреча с Моникой — холодноватой и сдержанной на вид, но на самом деле заботливой и внимательной, чем-то неуловимо похожей на Елену Васильевну.

Светлана представила их сидящими вместе за одним столиком в каком-нибудь маленьком уютном ресторанчике за чашкой душистого кофе. Им было бы о чем поговорить. Елена Васильевна со своим чуть-чуть старомодным французским, с тем особенным чувством собственного достоинства, которое сохранилось только у тех, кто родился в начале века. Они бы очень понравились друг другу. Светлана не сомневалась в этом ни на минуту. И ей до боли в сердце захотелось доставить такую радость своей бабушке. Как жаль...

«А почему, собственно, жаль? — возмутилась она. — Неужели я не смогу заработать денег на то, чтобы свозить Елену Васильевну в Драгомею? В такое время года, когда там будет не так жарко, когда вечера будут прохладными?» Она поселит бабушку в недорогом отеле или пансионате, и они смогут сами побродить по «маленькому Парижу»...

Эти мысли отвлекли Светлану, помогли выбраться из омута, который затягивал все сильнее. Это произошло почти инстинктивно. Как происходило всегда, когда вдруг находило уныние, неверие в себя, боязнь, что таланта, отпущенного природой, слишком мало, что ей ничего не удастся сделать в жизни. В этих случаях Светлана начинала думать не о себе, а о ком-то другом, о том, что она может сделать для близкого человека, — и это вызывало в ней подъем, желание не сидеть сложа руки, а действовать.

Глава 19

Почему ей приснился танец, а не океан?! Светлана хотела было дождаться, когда проснется Юля, но потом не выдержала и первой спустилась в душ.

Вчера ей так и не удалось поговорить с соседками по комнате. Как только Андрей довез ее и Даню до общежития, она, бросив сумку с вещами и положив на столе горку диковинных фруктов, которые привезла подругам, тотчас отправилась на занятия в Академию. Ей не хотелось оставаться в комнате наедине со своими переживаниями (хотя дышать стало почему-то легче, когда Даня мимоходом упомянул о том, что Белла ночевала в его номере).

Скорее бы взяться за дело, которое могло бы отнять все силы, все время.

Быстрые струи побежали по телу. Светлана прикрыла глаза и чуть-чуть расслабилась. Щекочущая струйка скользнула с плеча на грудь, задела сосок, к которому прикасались губы Максима...

«Нет! — оборвала она себя, резко выключая душ и хватаясь за полотенце. — Не смей! Не сметь думать об этом. Еще не хватало ходить с унылым видом и ждать, когда он изволит взглянуть на меня. Я взрослый человек и отвечаю за себя. Это не прежние времена, когда мужчина мог считать себя чем-то обязанным. Мы дали друг другу то, в чем нуждался каждый. Максим проявил потрясающую деликатность. Наша близость осталась незамеченной никем. Надо быть благодарной за это».

Светлана растерлась так, что кожа покраснела. Оделась и поднялась по прохладному коридору на свой этаж. Открыла дверь и... замерла в удивлении.

Не только Юля, но и Снежана уже были одеты.

— Что это с вами? — не скрывая изумления, спросила она. — Вчера, когда я пришла, вы уже спали. Встала — вы еще спите. Сонное царство, да и только. И вдруг... как ваньки-встаньки... Снежана, это на тебя так фрукты подействовали?

— Ты не представляешь, какая у нас для тебя новость! — выпалила, не слушая ее, Снежана. — Не поверишь! Нечто умопомрачительное. Мы переезжаем. В трехкомнатную квартиру... Смотри, смотри, Юля, как у нее челюсть отвисла. — Снежана залилась радостным смехом.

— Собирайся. Сейчас машина подъедет, — деловито проговорила Юля. — Простыни, наволочки, одеяло — неси комендантше, нашей благодетельнице. А мы со Снежаной соберем мелочи.

Светлана оглядела комнату и увидела, что ее соседки не шутят. Все вещи уже были упакованы в три сумки. Вечером она не обратила на это внимания, просто мельком отметила, что в комнате до странности просторно.

— Ничего не понимаю, — проговорила она растерянно.

— И понимать нечего! Дикое везение. Невероятный случай. Один из тысячи! Мы тебе все объясним. Умоляю, не задерживай, через пятнадцать минут нас будет ждать внизу машина. Быстрее. Ты видишь, я даже не стала обливаться.

Как ни странно, именно последний довод оказался решающим. Если железная Юля отступила от правил, значит, случай и в самом деле «невероятный». Взяв белье, сложенное стопкой, Света уже было собралась идти вниз, как раздался стук в дверь.

— Да, да! — разом отозвались Снежана и Юля.

На пороге появилась комендантша вместе с мужчиной, ширине плеч которого мог бы позавидовать любой борец.

— Здравствуйте, красавицы, — нараспев произнесла Иллирия Григорьевна, не поджимая, как обычно, узких полосок выкрашенных морковного цвета помадой губ, а напротив, растягивая их в улыбке.

— Мы... вот... Приготовили... Только не успели, — начала оправдываться Снежана.

— Ничего, ничего, — тем же неестественно приветливым тоном пропела Иллирия Григорьевна.

Борцовского вида мужчина по очереди оглядел всех девушек:

— Здрассте. Снежана, Юля, Светлана? — спросил он. — Карета подана. Что нести? Это? — Он легко взял в обе ручищи все сумки, словно это были котята, и направился к выходу.

— Спасибо вам еще раз, Иллирия Григорьевна, — проговорила Снежана.

— Да уж, — развела та руками. — Бегите. Не отставайте.

Девушки подхватили пакеты, в которых лежала всякая мелочь, и бросились следом за богатырем...

— Ты видела охранника? — спросила Снежана, оглядываясь, когда водитель, поставив сумки, вручил им три набора ключей и, попрощавшись, ушел.

— Угу, — кивнула Юля и тоже огляделась.

— Нет, я все-таки не совсем понимаю, почему Иллирия Григорьевна порекомендовала нас своему знакомому? — продолжала допытываться Светлана. Теперь, после ухода водителя, который непонятно кем приходился хозяину дома, она решилась задать все те вопросы, что накопились у нее за время дороги.

— Потому что, как она заявила, мы самые «приличные» девочки в общежитии. И сразу ей понравились, — ответила Снежана, усмехнувшись. — Видите, что значит здороваться и нежно улыбаться таким драконшам?!

— И до какого времени мы будем здесь жить? — продолжала выспрашивать Светлана.

— Пока до конца года, как я поняла, — ответила Юля. — Представляешь? Ванная тут же, рядом. Не надо идти с этажа на этаж. Своя кухня. Обалдеть можно!

— И все только за то, чтобы мы поливали любимые цветочки и следили за порядком, — добавила Снежана.

— Как сказала Иллирия, этот ее знакомый не хотел никого пускать за деньги. Ему нужно было, чтобы жильцы чувствовали ответственность за квартиру. Он только что сделал ремонт. А еще он большой любитель цветов, которые, конечно, не мог забрать с собой в командировку. Иллирия нам дала бумагу, в которой написано, как за ними ухаживать. Они очень нежжжные — наши обожаемые цветочки! Не будь их, мы бы, наверное, так и прозябали в нашем холодильнике.

Светлана задумалась. Все это выглядело в высшей степени странно. Но с другой стороны, Иллирия хоть и дракон, но все же, наверное, не монстр. Она понимала, что Юле тяжело ходить с протезом по этажам, неловко перед другими студентами. И подумала, что бесплатную квартиру, которая находится в нескольких шагах от Центра искусств, лучше всего предложить именно ей. А их комнату в общежитии Иллирия наверняка сдаст и получит за нее деньги. Что ж, хоть и вредная тетка, а тоже душу имеет, с теплым чувством подумала Светлана, не подозревая, что драконша только за хорошую мзду согласилась выступить в роли «благодетельницы».

— Наконец-то не будет так дуть из окна, — мечтательно пробормотала Снежана.

Сколько она ни заклеивала щели, сколько ни забивала туда кусочков поролона, ледяные струйки продолжали пробираться в комнату. Тем более что батареи в общежитии были едва теплыми. Даже закаленная Юля и та зябла, когда приходилось сидеть за столом, читать, писать или делать наброски.

— Как будем делить комнаты? — деловым тоном спросила Снежана, решив, что все сомнения остались позади, отступать некуда и надо обустраиваться на новом месте. — Давайте сейчас, не глядя, напишем номера комнат. Бумажки скрутим — и в шапку! Чтобы без обиды.

Так они и сделали. Светлане выпала третья комната, Снежане — первая, а Юле — вторая. И они отправились осматриваться. Было видно, что в доме действительно только-только произвели ремонт. Все было свежим и чистеньким. И мебель была абсолютно новой.

Первая комната, где должна была поселиться Снежана, явно предназначалась для встречи гостей. Самая просторная. Диван и кресла образовывали полукруг, а перед ними стоял овальный невысокий стол. В той, что досталась Светлане, были письменный стол, книжный шкаф и кушетка. Больше всего это походило на кабинет. Зато Юля оказалась в спальне с громадной кроватью...

— Слушай, Снежана, — сказала она, выходя оттуда, — это, конечно, нечестно. Но больше всех среди нас поспать любишь ты. Может, поменяемся?

Снежана сначала с не очень довольным видом вышла из гостиной. Ей нравились мягкие диваны. Но, зайдя в спальню, она ахнула:

— Всю жизнь мечтала поспать на такой кровати! — засмеялась она и упала на покрывало, раскинув руки. — Как принцесса.

Светлана была вполне довольна тем небольшим, уютным кабинетом, в котором предстояло поселиться ей. Все равно рисовать она будет в мастерской, там все ее наброски, этюды, рисунки, своя полка на стеллажах.

— Сколько встроенных шкафов! — проговорила Юля, распахивая в коридоре дверцы. — Наконец-то Снежана перестанет разбрасывать свои вещи.

— А слышишь, какая тишина? — обратилась к ней Снежана. — Это стеклопакеты, да?

— И не только, — Юля подошла к окну. — Все окна выходят во двор... И на церковку...

— Нет, я не могу! — Снежана в изнеможении упала прямо на пол, на пушистый ковер. — Я балдею...

— Предлагаю, вместо того чтобы лежать, выпить чаю, — предложила Юля, отправляясь на кухню. На самом деле за ее деловитыми интонациями скрывалась растерянность, так не свойственная ей.

Светлана замерла у окна, разглядывая расписную, как пряник, церковь. Она тоже была ошеломлена. И пока еще не могла прийти в себя.

— Ура! — услышали они голос Юли. — Электрический чайник. По крайней мере, никогда не сгорит.

— Ммм, кофе! — пробормотала Снежана, тоже добравшаяся до кухни.

— Ты чего делаешь? — спросила Светлана, видя, что Снежана ставит банку на стол.

— Он открытый, — ответила та. — За год выветрится. Да не делай ты такие глаза! Умоляю, не будь занудой. Я прямо сегодня же куплю новую банку. Дай сейчас насладиться моментом.

— В самом деле, — вступилась Юля.

— Выветрится он или нет — не наше дело. Как стояла, пусть так и стоит. Лучше я сейчас выйду и куплю, чтобы никаких вопросов не возникало.

— Нет, чур я выйду. Хочу посмотреть, какой у нас магазин, — заторопилась Снежана. — Давайте скидываться. Чего будем брать, чтобы отметить новоселье?

— Баранки, — ответила Светлана примирительным тоном. — А тебя охранники пустят назад?

— У них память на лица хорошая. Не станут же они без конца всех переспрашивать, кто где живет, — пожала плечами Снежана, — иначе их уволят. Думаю, они меня запомнили. Или у них список есть.

— Да, тебя не запомнить трудно, — кивнула Светлана, глядя на подругу с ее белоснежной кожей, светлыми волосами и нежными губами.

И в самом деле Снежана. Вот только волосы ей приходилось подкрашивать, чтобы оправдать свое имя. Волосы у Снежанки на самом деле были русыми, но об этом мало кто знал. Наверное, изумительная белизна кожи стала бы еще заметнее, если бы подруга оставила естественный цвет.

Чаепитие на новом месте и в самом деле помогло им обжиться. Кухня стала более уютной. Снежана чуть-чуть разрумянилась, размягчилась и вдруг неожиданно сказала, обращаясь к Светлане:

— Да, пока тебя не было, в общежитие несколько раз приходил один парень — спрашивал тебя.

— Что за парень? — рассеянно поинтересовалась Светлана.

— Такой... крутой на вид, — Снежана вопросительно посмотрела на подругу. — Угрюмый, как утюг.

Сравнение было в ее духе. Совершенно не подходящее, но образное и точное.

«Костя?» — поняла Светлана. И обрадовалась, что он ее не застал. А еще тому, что он не сможет пройти сюда — охранник не пропустит. Меньше всего ей сейчас хотелось бы встречаться с ним. Скорее бы уж завел себе девушку и забыл бы про нее.

— Ты довольна? — спросила Алла.

— Словно на другой планете побывала, — ответила Светлана. — И привезла тебе сувенир.

— Какой?

Светлана протянула два плетеных разноцветных кружка:

— Некоторые вешают их на стены как украшение. А некоторые ставят на них кофейники. Одну тебе, одну Кате. Поскольку ты пришла первая — тебе право выбора.

— Спасибо. Очень красиво. Много всего накупила?

— Как я могла покупать? — пожала плечами Светлана. — Деньги-то не мои. Правда, там такая дешевая еда. Я в основном фрукты ела. И даже смогла половину денег сэкономить.

— В следующий раз истратишь, — беспечно улыбнулась Катя.

Светлана промолчала. Она вовсе не собиралась тратить чужие деньги в следующий раз и во время большого перерыва спустилась в бухгалтерию. Две грузные женщины в вязаных кофтах пили чай. Третья, в строгом костюме, сидела чуть поодаль.

— Что вам? — спросила одна из них.

— Деньги вернуть.

— Какие деньги? — не поняли женщины.

— Я ездила... на выставку. Мне выдали деньги. Я не истратила их все, почти половина осталась. Хочу вернуть в кассу...

Женщины переглянулись и с изумлением воззрились на нее:

— Первый раз с таким сталкиваемся.

Они посмотрели на старшего бухгалтера.

Та тоже оторвалась от бумаг и взглянула на Светлану, сурово нахмурив брови:

— Знаете, это довольно хлопотная процедура. Может быть, вы оставите их себе до следующей поездки? Так будет проще и вам и нам.

— Но вдруг кого-нибудь надо будет в ближайшее время отправить, а денег не хватит? — тоже удивилась Светлана. — Мне бы не хотелось держать их при себе. Вы скажите, какие бумаги мне надо оформить?

— Кто вас направлял в командировку? — уточнила бухгалтерша.

— Евгений Тихонович, — ответила Светлана.

— Вот пойдите и переговорите с ним.

Евгений Тихонович выслушал ее, потер лоб и сказал сокрушенно:

— Хм, действительно, эта процедура у нас не отработана. Тем более что вы получили их там, в Драгомее, а не в нашей кассе.

— Да, нам их выдал директор галереи. Но мне почему-то показалось, что деньги как бы принадлежат Академии.

Светлана и представить себе не могла, что ее стремление сэкономить может принести столько хлопот.

— Вы пока идите на занятия, а я постараюсь выяснить, какие есть варианты.

— А что, если я просто положу деньги в конверт, мы его запечатаем и оставим в вашем сейфе? А когда кому-нибудь надо будет поехать, вы ему отдадите.

— Как у вас все просто решается, — усмехнулся Евгений Тихонович. — Впрочем, ладно, давайте. Может быть, это и в самом деле лучший выход.

— Наивный ты человек! — вздохнула Алла, выспросив, что произошло в бухгалтерии. — Ты же понимаешь, в какое положение ставишь всех остальных. Того же Евгения Тихоновича. Думаешь, он возвращал деньги?

Светлана вспомнила, как тот сокрушенно тер лоб, и поняла, что, наверное, не возвращал.

— Ладно, теперь поздно, — махнула рукой подруга. — Что говорить... — Но во взгляде ее все же промелькнуло легкое осуждение — за то, что Светлана выпендривается.

— А представь, если тебе завтра предложат в твой любимый Париж поехать, и у них не найдется денег? — спросила Светлана, начиная сердиться.

Алла удивленно посмотрела на нее. И Светлана осеклась, поняв, что деньги на дорогу ей дадут родители. Пример оказался неудачным.

«Действительно, было бы проще израсходовать, чем возвращать», — подумала она, устраиваясь в перерыве на любимом месте у окна, и невольно вспомнила ароматный кофе, пестрые ткани, сумочки, вышивки, которые могла бы привезти в Москву. Но единственное, что она позволила себе, — это купить разные плетеные подставки и деревянные фигурки, потому что стоили они столько же, сколько ее обычный обед, который она в тот день заменила фруктами. А так хотелось привезти сувениров всем — маминой подруге Галине Григорьевне, Нине Павловне, Василию. Может быть, когда-нибудь в будущем ей удастся снова выбраться в Драгомею?

— Последняя пара, история искусства, — у Макса, — объявил староста группы Валера.

Аудитория наполнилась гулом.

— А я уже разведал короткую дорогу дворами, — сказал Слава. — Кто со мной, тот герой!

— Ребята, у нас Сусанин появился! — воскликнул Миша с наигранной тревогой. — Не верьте ему! Уведет не туда. Идите только за мной, след в след. Шаг вправо, шаг влево... не грозит ничем.

Шутку подхватили, девушки начали делиться на тех, кто пойдет со Славой, а кто с Мишей. Алла и Катя тянули друг друга в разные стороны и весело смеялись.

«Как им хорошо, — не без зависти подумала Светлана. — Такие счастливые, такие беззаботные. Им еще не ведомо то непонятное состояние радости и отчаяния, восторга и тоски, которое налетает и начинает тащить в разные стороны — стоит услышать только упоминание имени дорогого твоему сердцу человека».

«До чего же было бы хорошо избавиться от этой сумятицы в душе и обрести прежнее спокойствие», — вздыхала она, сворачивая следом за Славой под арку серого дома, выстроенного в начале века в стиле «модерн». Во дворе дома впритык стояли машины. Слава ловко скользнул меж ними. Создавалось впечатление, что со двора нет выхода, но оно было ошибочным. Слева оказался довольно широкий проход, который вел к заросшему высокими деревьями скверу.

— Здесь нам придется нырять в дырку между прутьями решетки, но она широкая, как дверь, — сообщил Слава, пролезая первым.

Прутья решетки и в самом деле были раздвинуты так широко, что пролезть между ними не составляло никакого труда, только пришлось нагнуться.

— Правильно говорили — Сусанин, — засмеялась Алла. — Надо было идти за Мишей. Нет, сюда я больше не ходок.

— А вот увидишь, насколько раньше других мы придем, — усмехнулся Слава и устремился вперед.

Им и вправду намного удалось опередить группу Миши. И Светлана решила, что, хотя эта короткая дорога пролегает по весьма подозрительным, пустынным дворам, все же имеет смысл пользоваться ею...

В студии, где у них обычно проходили занятия, — светлой и просторной, — на стеллажах возле двери располагались гипсовые головы, руки, ноги, вазы — все, что можно было использовать для привычных учебных натюрмортов и для работы над рисунками. В другом ее конце сгрудились маски, деревянные фигуры, под ними — пестрая ткань ручной окраски, вышитые ковры. Все это было привезено из Африки, как теперь догадывалась Светлана, с таких же базарчиков, по которым ходила она сама. Этот угол предназначался для тех, кто хотел бы поработать с цветом.

Каждый уже успел облюбовать себе место. И преподаватель Петр Ильич, заложив руки за спину, переходил от одного студента к другому, останавливался, смотрел, делал замечания и шел дальше.

Светлана поставила перед собой кувшин грубой ручной лепки с таким же грубо нанесенным на его бока узором. В кувшин были воткнуты причудливой формы засохшие колючки. Такие же колючки-воспоминания постоянно вонзались в сердце Светланы. Может быть, если их нарисовать, острые кончики притупятся?..

Глава 20

— Что случилось? — спросила Оксана, едва завидев подругу.

— Вот, почитай, — Светлана вместо ответа протянула письмо от бабушки.

На этот раз оно оказалось трагичным. Умерла Настасья Николаевна — соседка, которая жила с другой стороны дома, где тоже располагались квартиры на две семьи. И самое ужасное, что в ее смерти, хотя и косвенно, оказалась повинна Елена Васильевна. Она казнила себя не переставая.

«...Ну кто мог знать? Ведь у нас грибники все. Собирают всегда только самые отборные грибы. Смотрю — стоит корзинка на пороге, а в ней — все свеженькие, один к одному, опята. А тут и Настасья. Увидела корзинку, заохала: «Кто это вам принес? Я сама в лес не могу выбраться, почти ничего не вижу. А корзинами мне никто не носит». Ну я взяла и отдала ей — думаю: мне меньше возни».

Светлана представила, как выглядела эта сцена. Настасья Николаевна всегда любила пожаловаться, поприбедняться. Как увидит что, сразу начинает горестно качать головой, словно сирота казанская. Впрочем, она и была «сиротой». Дети ее разъехались, навещали мать редко, хотя то один, то другой присылал ей деньги в поддержку. Но уж очень любила Настасья Николаевна что-нибудь задаром получить. И, увидев корзинку с грибами, не удержалась.

А Елена Васильевна, естественно, тут же все и отдала. Даже горсточку себе не оставила. «...Как врачи установили — отравление. Судя по всему, затесалась бледная поганка. Будь Настасья позорче, конечно, сразу бы ее разглядела. Но ведь у нас все опытные грибники. Как могли спутать — непонятно. Наверное, Настасья и рассматривать не стала, вывалила все на сковородку и сразу зажарила. Может, и могли бы ей помочь, если бы она не прилегла и не уснула. А потом уже ничего нельзя было сделать».

Оксана оторвалась от письма и, нахмурившись, посмотрела на Светлану.

«...Только на второй день Зина спохватилась: что это Настасью не видно и не слышно?»

Светлана снова почувствовала, как холодный ком в груди начинает увеличиваться.

— Кто же это принес? — недоумевая, спросила Оксана.

— Читай дальше.

«Я пошла к участковому и все рассказала. Он начал расспрашивать, но так и не смог выяснить, кто принес подарок. А я как только выхожу на крыльцо, вспоминаю, что тут стояла эта проклятая пестрая корзинка, и мне становится не по себе. И зачем я ее только взяла?»

— М-да, — покачала головой Оксана.

И они обе замолчали.

— Вот тут Елена Васильевна пишет: «проклятая пестрая корзинка». Может, по корзинке можно узнать, чья?

— Теперь, наверное, когда стало известно, что тетя Настя умерла, никто и не признается. Нам же постоянно то яйца, то сметану, то картошку приносили. Ты и сама знаешь...

— Да, но как правило, все же в дом-то заходили.

— Ты о чем, не понимаю?

— А о том, что все это выглядит как-то... странно.

У Светланы отчего-то было неспокойно на душе. Почему-то ей казалось, что эта треклятая корзинка появилась неслучайно.

— Да... Мама часто говорила: пришла беда — отворяй ворота. Я считала — глупость. А теперь вижу, и в самом деле бывает именно полоса несчастий. Как будто одно влечет за собой другое. Надо что-то сделать, чтобы выйти из этой полосы. Только зэ квесчен из хау? — проговорила Оксана по-английски, но с нарочито русским акцентом. — Вопрос в том, как?

«И в самом деле. Когда же началась эта полоса несчастий? — задумалась Светлана. Впрочем, так ли уж важно, когда именно началась? Главное, когда она закончится».

— Ладно, — тряхнула головой Оксана. — Я ведь шла зачем... — вспомнила она, переводя разговор на другую тему — Помнишь, я тебе говорила про нашу пациентку — жену Казимира Александровича, режиссера Нового музыкального театра?

— Ну?

— И после передачи мы разговорились с ней про тебя. Казимир Александрович согласился встретиться с тобой. Правда, сразу предупредил, что никаких обязательств пока брать не будет...

— Я же тебе еще тогда сказала: не сходи с ума. Что я могу ему предложить? Я ни с одним театром не сотрудничала. У меня нет никакого опыта.

— Но рано или поздно надо начинать.

— Не с такого же режиссера.

— А почему нет? Ты просто покажешь ему свои эскизы.

— Какие эскизы?

— А про постановки, которые делала с Еленой Васильевной, забыла? — напомнила Оксана.

— Что я там делала? Больше смотрела.

— Ну да! Смотрела! Зря, что ли, Елена Васильевна восхищалась твоими костюмами!

То была инсценировка стихотворения Лермонтова «Три пальмы». Поэт-рассказчик декламировал стихотворение, а танцевальная группа под музыку исполняла номера. Елена Васильевна уступила настоятельным требованиям своего коллектива и не столько ставила, сколько пыталась удержать их в рамках. Потому что «караванщики» норовили исполнить что-то вроде танца с саблями, а «три пальмы» настаивали на том, чтобы их тему взяли из какого-нибудь индийского кинофильма. Елена Васильевна и смеялась и огорчалась. Но ей не хотелось гасить энтузиазм творческой группы, и она помогала им чем могла. В основном придумывала, как можно сделать более дешевые костюмы.

Быстрее всего удалось справиться с костюмом для трех пальм. Они сшили юбочки из темно-зеленой бахромы, надели облегающие водолазки и коричневые колготки. На голове у них были повязки из той же самой бахромы. Для Ручья подошло голубое прямое платье с разрезами по бокам и длинный шарф. С караванщиками тоже дело обстояло довольно просто: шаровары, широкие кушаки и клетчатые штапельные платки с ободком — вроде «арафаток». Платки эти периодически вызывали приступы веселья — каждый норовил натянуть их на себя.

Но вот с костюмом Стужи возникла заминка. Елена Васильевна сделала несколько набросков, но все сама же и забраковала. Они были неплохи сами по себе, но не вписывались в стилистику оформления. Светлана сидела за столом и рисовала пустыню, тлеющие угли костра, три пальмы и стужу, налетевшую на неосмотрительных караванщиков. Добравшись до стужи, она задумалась. Надо было передать ощущение холода и жестокости. На столе перед ней лежала фольга от шоколадки «Аленка», которую она съела давным-давно. Фольга серебристо отсвечивала, словно покрытая изморозью.

«Мороз!» — промелькнула в ее голове мысль.

Она взяла ножницы, нарезала тонкие полоски и, аккуратно смазывая их концы клеем, покрыла ими костлявую фигуру стужи.

Елена Васильевна встала, чтобы взять новые листы, и, проходя мимо Светланы, посмотрела на то, чем она с таким увлечением занималась. Внучка не видела, что бабушка остановилась возле нее, внимательно глядя на страницу альбома, поскольку сосредоточенно приклеивала последнюю полосу.

— Замечательная идея! Просто и оригинально. На тюлевый комбинезон надо будет нашить полоски из фольги. Молодец!

Светлана вовсе не собиралась придумывать костюм. Ей и в голову это не приходило. Она даже не заметила, что Елена Васильевна отбрасывает третий или четвертый вариант. Просто заразившись общим энтузиазмом, она решила нарисовать картину, которая явилась ее воображению. Но увидев, с какой радостью смотрит на нее бабушка, как у нее засветились глаза, смутилась. И тоже обрадовалась.

Неужели и вправду она смогла придумать то, что не придумала Елена Васильевна?

— Поработай тогда еще и над костюмом Костра, хорошо? А я займусь Песчаной Бурей.

Костер оказалось делать проще: желтые, оранжевые и красные шелковые треугольники, пришитые к трико, — вот и все.

Еще никогда Светлана не ждала начала представления с таким нетерпением, как в тот момент. Зрители рассаживались страшно медленно, а она ерзала, словно это могло как-то приблизить тот момент, когда раздвинется занавес. Оксана сидела рядом и волновалась не меньше подруги. Родители не хотели отпускать ее в Дом культуры, она ушла тайком и теперь боялась, что кто-то из соседей увидит ее и проболтается.

Наконец «вспыхнул» Костер. И тут, наоборот, Светлане показалось, что время пролетело в одно мгновение, а актер, исполнявший танец, ушел слишком быстро. Настала очередь Стужи. Конечно, Елена Васильевна несколько иначе расположила серебристые полоски парчи с наклеенными на нее снежинками из фольги от шоколада. Костюм получился, а Светлана впервые не просто увидела, как оживает на сцене нарисованное, в этот раз оживало то, к чему имела непосредственное отношение она сама.

— Молодец! — прошептала Оксана, аплодируя вместе с остальными танцу Стужи.

Но одно дело провинциальный клуб, а другое — профессиональный театр.

— Я же тебе сказала: Казимир Александрович просто согласился поговорить с тобой. Ни его, ни тебя это ни к чему не обязывает. Ты ведь сама говорила, что мечтаешь поработать в театре, — убежденным, не терпящим возражений тоном продолжала Оксана.

— Мечтать никому не запрещено.

— А я тебе предлагаю не мечтать, а начать работать.

— Он — профессиональный режиссер. Он привык работать с теми, кто понимает его с полуслова... Ты меня явно переоцениваешь, — покачала головой Светлана.

— А ты себя недооцениваешь! — отрезала Оксана. — В любом случае тебе придется прийти. Я ведь договорилась, что толку спорить. Идем.

Светлана посмотрела на часы:

— Подождем еще пять минут.

— Кого?

— Василия, — ответила Светлана.

— Что еще за Василий?

— Я с ним случайно познакомилась во время экзаменов. Он как раз настраивал рояль. Проходила мимо и услышала. — В памяти Светланы вдруг снова всплыла эта сцена, когда она сидит за роялем, а на нее, стоя в дверях, смотрит Максим.

Казалось, что это случилось несколько лет назад — столько всего произошло за, в общем-то, короткий отрезок времени. И самое главное — то чувство, что шевельнулось у нее в груди — смутное и неясное, — обрело очертания. И у него было название.

— Что с тобой? — спросила Оксана. — Ты, случаем, не влюбилась в него?

— Что ты! — улыбнулась Светлана. — Он хороший парень, но...

Оксана испытующе посмотрела на подругу. Должно быть, ей показалось, и эта смесь чувств — горечи, боли и вместе с тем несказанной приподнятости в глазах подруги, — ей только почудилась.

— Привет, — услышали они вдруг за спиной.

Обе резко повернулись. Вася, довольный тем, что подошел неожиданно, улыбался.

— Познакомьтесь... — начала Светлана, указывая на него.

— Василий, — опередил он и тряхнул протянутую руку.

— Оксана, — в тон ему ответила девушка, придирчиво оглядывая с ног до головы.

— И куда мы направляемся? — поинтересовался он.

— В больницу, — с мрачноватым юмором ответила Оксана.

— Всю жизнь мечтал! — с пылом проговорил Вася.

— Ага, — кивнула Оксана. — Все вы так говорите, пока там не оказываетесь.

Василий внимательно посмотрел на нее:

— Слышу голос профессионала, а не любителя.

— Еще бы, — отозвалась Оксана.

— Она там работает, — объяснила Светлана, — и к ним, на свою беду, попала жена режиссера. И моя драгоценная подруга, воспользовавшись беспомощным состоянием человека, потребовала, чтобы он взял меня художником. Что бедняге оставалось делать? Конечно, он вынужден был согласиться встретиться, поскольку понимал, что от этого зависит жизнь и здоровье его половины. И вот я иду знакомиться с этим несчастным. Представляешь, как он будет рад видеть меня?

Василий рассмеялся. Смех у него был такой непосредственный, такой заразительный, что даже Оксана не выдержала и рассмеялась следом за ним. Какая-то женщина на остановке обернулась и посмотрела на них с непонятным выражением: то ли легкой зависти, то ли осуждения. Но тут подошел троллейбус, и женщина отвернулась, выглядывая, у какой двери меньше народу.

— А ничего, что мы такой толпой? — спросил Василий.

— Пусть видит, что ему от нас живым не уйти, — подхватив шутку Светланы, ответила Оксана. — Ведь разговаривать с ним будет, собственно, она, — кивнула она в сторону подруги. — Мы ее просто подождем в вестибюле, чтобы никуда не сбежала.

Казимир Александрович уже сидел возле жены и что-то рассказывал ей. Когда ребята вошли втроем — так потом заново решила Оксана, — он поднялся и поздоровался:

— Очень рад, очень рад, садитесь.

— Нет, — тряхнув головой, возразила Оксана, — Вы поговорите обо всем наедине, а мы с молодым человеком посидим здесь.

Казимир Александрович вскинул брови, улыбнулся ее решительности и кивнул:

— Что ж, слушаю и повинуюсь. — Он повернулся к Светлане и заговорщицки подмигнул ей.

«Ну что ж, — подумала она, испытывая некоторое облегчение, — в конце концов, в тюрьму меня никто сажать не будет за то, что я просто поговорю с ним...»

Но когда они сели в вестибюле на два свободных кресла, выражение лица Казимира Александровича изменилось:

— Оксана вас предупредила, что пока я ничего определенного не обещаю? Человек я капризный. И «Любовь-волшебница» — моя давняя мечта. Я еще не остановил свой выбор на художнике. Музыка Де Фалья меня завораживает. Вдохновляет. Какие-то моменты я продумал. Но... — он вздохнул. — Все, что мне предлагали до сих пор, — это перепевы «Кармен»... Задача, конечно, сложная. И надо с головой зарыться в книги об Испании, найти свое решение. Не хочу внушать вам ложные надежды — мне трудно угодить. Тем не менее — вот вам либретто. Полистайте, посмотрите, подумайте. Когда сделаете наброски, которые покажутся вам подходящими, — приходите. — Он протянул ей визитку. — Попытка не пытка...

Выслушав ее рассказ, Оксана торжествующе посмотрела на Василия. Тот поднял глаза на Светлану:

— Никогда нельзя упускать ни малейшего шанса. Чтобы не гневить фортуну.

— Гневить ее я не собираюсь. И, конечно, попробую.

Прежде чем зайти на почту, Света заглянула в книжный магазин, где оставляла для Сени открытки. Хорошо, что он так удобно располагался, в который раз отметила она про себя. Выкроить лишние полчаса было так трудно. Времени не хватало, а столько всего хотелось сделать.

Она потянула на себя тяжелую дверь магазина и вошла внутрь, где ее тотчас обдало теплом и гулом голосов. Сеня протянул ей конверт, ставший почему-то немного толще по сравнению с предыдущим разом. А Светлана оставила очередную пачку открыток — на новой бумаге, купленной на оптовом складе, из того списка, который он предложил ей. Одобрительно кивнув, Сеня сказал, что пока открытки идут. И некоторые даже заходили, покупали по второму разу. Рассеянно попрощавшись и думая о том, что надо теперь забежать на почту, отправить деньги, Светлана вышла. А на почте подошла к окошку «до востребования». Быстро пробежав глазами письмо от бабушки, она вздохнула с облегчением: никаких печальных новостей на этот раз не было. И просьба Елены Васильевны подробнее описать, как выглядит изнутри особняк в Осеевском переулке, не удивила ее, хотя бабушка уже расспрашивала, есть ли там комната «с фонарями» и сохранился ли на потолке этой комнаты у основания люстры алебастровый узор в форме переплетенного ромба — «узел счастья».

«А еще, — писала Елена Васильевна, — возле камина, — если он, конечно, за столько лет сохранился, — две головки в стиле модерн».

Елена Васильевна просила сделать набросок — как выглядит особняк сейчас, и зарисовки комнат. Это письмо она написала до поездки Светланы в Драгомею. Наверное, сейчас у нее лежит подробный отчет о том, как прошла выставка. Там было много подробностей, интересных для Елены Васильевны.

В тот же день Светлана зашла в особняк — посмотреть, есть ли там книги об Испании, чтобы не тратить время на публичную библиотеку. И, к своей радости, обнаружила солидную подборку. Она и не мечтала о том, что сразу у нее под рукой окажется такое количество нужных книг. Это были и альбомы с репродукциями, и фотоальбомы, и этнографические исследования чуть ли не по каждой провинции.

Прежде чем погрузиться в работу, Светлана вернулась с комнату с «фонарями» и посмотрела вверх: «узор счастья» остался. Потом она сделала набросок головок (в стиле модерн) у камина и подумала, что, наверное, маленькую Елену Васильевну приводили сюда родители в гости к кому-то. Как забавно.

Закончив наброски, Светлана вложила их в конверт, заклеила и сунула в сумку, чтобы опустить по дороге, после чего открыла первую книгу — испанского философа Ортеги-и-Гассета, у которого нашла заметки о народном костюме...

Через несколько дней, когда она вот так же перелистывала книгу за книгой и по ходу делала наброски, ей пришло в голову: а что, если попробовать что-нибудь в духе Сальвадора Дали? Сюжет ведь был достаточно условным: призрак погибшего на дуэли возлюбленного преследует героиню, но настоящая любовь оказывается сильнее смерти.

Балет композитора Де Фальи «Любовь-волшебница» не был столь популярным, как «Кармен-сюита». И, конечно, почти всякий художник невольно должен был оказаться под обаянием того, что сделали постановщики Бизе-Щедрина. Значит, надо попробовать зайти совсем с другой стороны. В Испании много разных провинций. И песчаные желтоватые дюны на голубом фоне — тоже Испания.

Она сделала несколько набросков, но поняла, что этот сюрреалистический стиль слишком холоден. Надо было искать в другом направлении.

Ключ, конечно, находился в последней фразе: любовь сильнее смерти.

Быть может, это следует выразить цветом? Если смерть — белая, то какого цвета любовь? Красная с белым? Нет. Земляника в сметане. Любовь испанки и испанца — это страсть, а не крем со сливками. Цвета должны быть открытые, контрастные. Значит, если смерть — это небытие — белый саван, белый призрак, смерть в белом... — снова начинала рассуждать она и, опять зайдя в тупик, перелистывала книги — от художников Золотого века до современников. Но все чаще она смотрела работы этнографов и фотографов, жанровые сценки.

Светлана снова склонилась над эскизами. Но пока что ей не приходило в голову ничего, что подсказало бы ответ.

Глава 21

Секретарша из деканата передала через старосту группы два письма для Светланы, которые почему-то пришли в институт, а не на почту «до востребования». Одно письмо — в длинном красивом конверте, зарубежное. Первые фразы на французском языке Светлана сначала не могла разобрать, но потом, дочитав до конца, поняла все. Письмо оказалось от Моники.

«Мы долго думали с Матиасом — не знали, как быть, стоит ли писать об этом или нет. Но в конце концов решили, что так будет лучше. Вы тоже имеете право знать все.

Дело в том, что слова Поля для Максима значат очень много. Это не просто вера в колдунов. У Поля и в самом деле был необыкновенный дар. Особый род интуиции, если хотите. Он никогда не ошибался. Все, что он говорил, — всегда случалось. Вот почему и мы восприняли его слова очень серьезно. Слово «судьба» — понятно и так. А вот второе слово — мне его даже не хочется писать на бумаге — грозит бедой. Берегите и себя, и Максима.

Будьте осторожны. Желаем вам счастья.

Моника. Матиас».

Там, в Драгомее, взгляд темных мудрых глаз заставил Светлану погрузиться в какое-то оцепенение, словно в транс. Но в Москве, которая находилась за тысячи километров от того места, она удивилась вдруг, насколько все эти предупреждения выглядят странными.

«Надо будет поблагодарить их за внимание и заботу», — улыбнулась она, совсем не слушая лектора.

— Кто такой Матиас? — спросила Катя, заглянув через плечо Светланы. — Ты познакомилась с каким-то французом? — Ее ничуть не смущало то, что она без разрешения заглянула в чужое письмо.

— Да, — кивнула Светлана, складывая лист. — С французским режиссером.

— Как ты могла молчать столько времени? — даже возмутилась Катя. — И что же он пишет?

— Предлагает сняться в фильме «Африканские страсти».

— Кем? — округлила глаза Алла.

— Кем? — переспросила Светлана. — В роли львицы. Настоящая уже съела одного оператора. Поэтому второй требует заменить ее бутафорской. А я хорошо умею рычать. Ррр-р... Похоже?

— Очень, — улыбнулась Катя. — Только ногти придется подлиннее отрастить.

— ...С импрессионистов началось размывание тех жестких догм, от которых после эпохи Возрождения не смели отступать художники, — продолжал лектор.

Катя открыла рот, чтобы спросить ее еще о чем-то, но Светлана приложила палец к губам и показала на преподавателя, который смотрел прямо на них.

Второй конверт она распечатала только в перерыве, остановившись у окна. В том самом месте, где когда-то к ней подошли Валентин и Маша, предложив попозировать.

«Пишет тебе твой знакомый — не решаюсь писать слово «друг», который теперь зовется Василий Бриллиантовая Нога. Я лежу в Первой градской больнице, в палате номер 17. Это не для того, чтобы ты непременно меня навещала. А для того, чтобы вы с Оксаной не думали, будто я пропал. У меня много хороших соседей. Я познакомился с пианистом. Он узнал про мою систему настройки, вспомнил имя мастера, у которого я занимался, и попросил поработать над его инструментом. Так что мне очень повезло...»

«Ничего себе повезло», — подумала Светлана и посмотрела на часы. Она не собиралась откладывать поход к Василию. Жаль, что девочки смели в один миг все фрукты. Но ничего, можно будет купить по дороге яблок — например, у молдаванок, которые пристраивались со своими сумками и мешками неподалеку от метро и продавали подешевле. Только надо бы позвонить Оксане и узнать, зайдет ли она вместе с ней или пойдет отдельно.

Оксана, конечно, заявила, что постарается вырваться на час. К удивлению Светланы, она добралась даже раньше ее и уже сидела в палате.

Светлана вошла встревоженная и озабоченная. Но убедившись, что Оксана и Василий весело болтают, тоже успокоилась. Вдвоем они принялись подтрунивать над Василием, но он вдруг ни с того ни с сего слегка нахмурился, устремив взгляд на дверь. Светлана тоже обернулась и увидела в дверях незнакомого мужчину.

— Здравствуйте, — деловито сказал тот, придвигая стул и устраиваясь рядом со Светланой. — Меня зовут Борис Акимович Радлов. — Он быстро достал какое-то удостоверение, раскрыл и показал его девушкам.

Они конечно же не разобрали, откуда эта книжица, но догадались, что мужчина — следователь. И что он пришел уже не в первый раз.

— Наш художник составил фоторобот, — начал Борис Акимович, который до того успел выспросить, кто такие Светлана и Оксана и где они учатся. — Вот вас ведь не учат рисовать человека по описаниям очевидцев, а надо бы, — назидательно заметил он.

Светлана улыбнулась — менторский тон совсем не соответствовал виду этого человека. Он был не настолько умудренным жизнью, насколько пытался себя выставить.

— Это не займет много времени. Взгляните на этот портрет. Вдруг он вам кого-то напомнит, — и протянул лист бумаги.

— А зачем понадобился фоторобот? — поинтересовалась Оксана.

— Так ваш друг разве не рассказал о том, как все произошло? — в свою очередь спросил Борис Акимович. — Он ведь не случайно оказался на мостовой, его толкнули под машину. К счастью, у него в руках была сумка с инструментами. Она зацепилась за столбик, это его и спасло.

И Радлов объяснил, что человек, из-за которого Василий оказался под колесами автомобиля, судя по свидетельству пенсионеров, отдыхавших в сквере на лавочке, сделал это совершенно намеренно.

— Вот какой у нас озлобленный народ пошел, — сокрушенно покачал головой Борис Акимович.

— Просто привыкли везде толкаться, — отмахнулся Василий. — Где вы видели, чтобы у нас обходили? Все стараются друг друга отпихнуть. А когда он увидел, что произошло, конечно, постарался унести оттуда ноги как можно скорее. А что ваши пенсионеры решили? Что я глава концерна, а он наемный убийца?

— Что-то вроде того, — улыбнулся уголками губ Борис Акимович, давая понять, что он целиком и полностью согласен с Василием. — На ваше счастье, за рулем сидел такой хладнокровный опытный водитель... Он к вам заходил?

— Да, заходил, — смутился Василий. — Принес фрукты.

— Кстати, это он, а не гаишник, записал адреса пенсионеров. Благодаря ему нам удалось составить фоторобот, — продолжал рассуждать следователь.

Светлана слушала его с нарастающей тревогой и беспокойством. Со слов Василия она поняла, что произошла случайность. А теперь получалось, что кто-то толкнул его, и толкнул намеренно. Пусть с досады, со злобы или под влиянием какой другой эмоции, но все же толкнул в спину стоявшего у перехода Василия в тот момент, когда по улице мчались машины. Она и сама не раз ощущала такие же тычки в спину. И как-то, она не могла вспомнить, где и когда, тоже оказалась на мостовой. Но машины тогда стояли у перекрестка перед светофором, и улица была пуста...

Борис Акимович вынул листок и, положив фоторобот так, чтобы его могли видеть все трое, выжидательно замолчал. Рисунок был схематичным и условным. Лицо человека, смотревшего на них, казалось безжизненным. Темная шапка на голове скрывала лоб и брови. Круглые, как у совы, глаза напоминали кого-то...

— Мне он не знаком, — смущенно пожал плечами Василий.

Светлана рассеянно потерла лоб.

Борис Акимович поднялся, оставив рисунок на тумбочке:

— А все же посматривайте на него иной раз. Вдруг что-то вспомнится.

— Ладно, — кивнул Василий и еще некоторое время смотрел вслед Борису Акимовичу. — Неужели у них нет более серьезных дел?

Взглянув на часы, Светлана развела руками:

— Ничего, если я брошу тебя на произвол судьбы?

— Если судьба зовется Оксаной, то я не возражаю, — улыбнулся Василий.

— Да она же... — начала было Светлана, но подруга ее перебила:

— Судьба только так и может зваться. А потом, ты сам недавно заявил, что всю жизнь мечтал попасть в больницу. Вот мечта и сбылась.

— Да я готов... — начал было Василий, но Оксана погрозила ему пальцем:

— Только не говори, что готов лежать всю жизнь. Этого нам не нужно.

Последние наброски пока что не нравились Светлане. Но вчера она увидела на одной из работ — это была жанровая картинка — испанских бродячих артистов у шатра, в котором они жили, кочуя с места на место. Репродукция была неяркой, неброской. И Светлана сначала посмотрела на нее мельком и пролистала альбом дальше. Но сегодня ей почему-то захотелось снова вернуться к этой картине. Что-то в ней будоражило ее воображение.

Она изо всех сил старалась занять себя, свои мысли чем угодно, только бы не вспоминать того, что случилось в Драгомее. Поэтому она была так благодарна Оксане за эту встречу с Казимиром Александровичем. Разговор с ним действительно заставил ее отвлечься. Иначе... Иначе эти томительно тянущиеся дни слишком напоминали бы безвоздушное пространство. Словно она оказалась под стеклянным колпаком, из которого выкачали воздух.

Светлана с трудом перевела дыхание. Нет! Только Испания. Только Де Фалья. Смерть и Любовь. Странно, что слова Поля тоже как-то связаны с этими двумя словами — с точки зрения Моники и Матиаса.

Глава 22

— Привет, — кивнул Максим, усаживаясь рядом с Андреем. Тот, поджидая друга на стоянке, листал детектив. — Смотри-ка, а здесь почти не похолодало. Я думал уже снег пошел.

— Наверно, мы завезли немного тепла из Драгомеи, — усмехнулся Андрей и вырулил на шоссе, ведущее в город.

Машина неслась мягко и бесшумно — хоть откидывай голову и засыпай. Но Максим не мог расслабиться и погрузиться в дремоту.

— Ну как? — спросил он у Андрея, который словно нарочно молчал.

Тот покосился и хотел пошутить, но, увидев выражение лица друга, изменил тон и перестал улыбаться:

— Все в порядке. Они перебрались в тот же день, как я приехал. Квартира нашлась сразу. Дом хорошо охраняется. До института — рукой подать. Продуктовые магазины рядом. — И почти сразу перешел на другую тему, более важную, как ему казалось: — Я говорил сегодня с Моникой. Она сказала, что работы с выставки уже почти все разошлись. Что альбом уже вот-вот выйдет...

— Да, — рассеянно кивнул Максим.

— Тогда чем ты недоволен? Какая муха тебя укусила? — В голосе Андрея звучало беспокойство.

Максим потер лоб ладонью. Он и сам не мог понять, что его так тревожит. Не террористы же в самом деле охотятся за Светланой. Что ей может грозить? Откуда у нее могут взяться смертельные враги?

Золотой купол церковки возле метро «Сокол» промелькнул и скрылся за домами. Троллейбус, стоявший вместе с ними на перекрестке, свернул на боковую улицу и тоже исчез. Весь остаток пути они ехали в напряженном молчании. Каждый думал о своем.

— Все! — сказала Светлана самой себе, заканчивая эскиз. — Кажется, это то, что нужно.

Нет, не кажется. Это действительно то единственное решение, которое она нашла только вчера, а сегодня, когда доводила его до конца, поняла: это действительно то, что она искала. Жгучая страсть. Тоска. Томление. Все это воплощается в красно-черном сочетании.

Не белое, а черное с красным.

Черный шатер, который раскидывают бродячие артисты. И сияющий красный фон, который будет выглядеть богаче, если на него наклеить аппликации. И кое-где разбрызгать краску кружевными разводами. «Шатер» тоже должен быть не сплошным, а рваным — отдаленное напоминание о кружеве: что-то от испанского веера, от мантилий на головах испанок. И намек на то, что бродячая труппа, которая готовит представление, — не так богата.

На сцене декорация будет выглядеть даже лучше, чем в эскизе. Светлана с облегчением откинулась на спинку стула. Тут ее взгляд упал на часы, и она спохватилась: пора уходить! Завязав папку, она прошла к вешалке, накинула пальто и, крикнув Екатерине Игоревне «спокойной ночи!», захлопнула за собой дверь. Спустившись с крыльца, она остановилась и посмотрела на небо. Впервые за несколько дней оно было усыпано звездами. И вдруг на дорожке послышались шаги.

Светлана вздрогнула. Перед ней стояла темная фигура. Как призрак из «Любви-волшебницы». Только темный силуэт на фоне звездного неба. Ноги ее будто приросли к асфальту.

— А я думал, что ты никогда не закончишь работать, — проговорил Максим с легкой хрипотцой в голосе.

«Значит, он здесь? Приехал! И ждал меня?! А я ничего не знала!» — промелькнуло у нее в голове.

— Ты... здесь? — сказала она растерянно-радостно. Глупее вопроса нельзя было задать.

— Здесь, — ответил он. — А ты так долго не хотела выходить, что я уже собирался пробраться в мастерскую и устроить «похищение сабинянок».

Он намекал на известное полотно Рубенса. И вдруг, словно и в самом деле потеряв терпение, он взял ее за руку и, не спрашивая согласия, потянул за собой по тропинке, что вела в его собственную мастерскую. Но ему и не надо было спрашивать ее. Тут и слепой бы увидел, что она сейчас с ума сойдет от радости.

От его ладони исходила вибрация. Он сжимал ее так крепко, что в другой раз Светлана, быть может, болезненно сморщилась бы, но сейчас она сама в ответ сжала его руку. В полном молчании они подошли к двери, которая вела наверх, в его мастерскую, где Светлана еще ни разу не бывала. Дверь захлопнулась. И перед ней сразу оказалась лестница, освещенная мягким, неярким светом.

Максим подтолкнул ее каким-то нетерпеливым жестом, и они начали подниматься. Поворот. Еще один пролет лестницы. Она чувствовала, как бьется сердце. И дыхание Максима стало еще более неровным. Справа кухня. Еще какие-то двери. И вот просторная комната, вся в коврах — на стенах и на полу, — с такими же пестрыми, как и ковры, мягкими пуфами, диванными подушками. Восточная комната, где могли разыгрываться восточные страсти. А на стене висели копье, щит и какие-то кинжалы в грубоватых ножнах.

Оказавшись в привычной для себя обстановке, Максим дал волю чувствам. Он сжал Светлану в объятиях так, что она задохнулась. Его горячие и жадные губы прижались к ее губам. Голова ее закружилась, и на какое-то время ей показалось, что она теряет сознание.

Но что это? Максим вдруг разжал объятия.

— Это немыслимо! — сказал он глухо. — Но я не смогу раздеть тебя. Пожалуйста, разденься сама.

И, отвернувшись, он начал срывать с себя одежду.

Непослушными руками Светлана тоже принялась раздеваться. Пальцы ее дрожали, какие-то пуговицы и крючки, которых стало почему-то больше, чем когда она одевалась утром, цеплялись друг за друга, мешая ей. Но вот наконец на ней не осталось ничего, что могло помешать им. Она повернулась. Но Максим не смотрел в ее сторону.

— Сядь вот туда, у окна, — снова попросил он тем же глухим голосом, от которого у нее начиналась непонятная вибрация в теле.

Оглянувшись, она увидела накрытые покрывалом пуфы, образовавшие что-то вроде ложа. На ослабевших ногах она подошла и полулегла-полусела, как он просил. И только тогда Максим позволил себе повернуться. Взгляд его снова ожег ее, как тогда в аудитории. Но на этот раз он не отводил глаз, а медленно прошелся по всему ее телу, словно хотел насладиться увиденным, не позволяя себе торопиться. Тело его напряглось. Но он стоял на месте.

— Ты не представляешь, сколько раз я видел, как ты сидишь здесь. Это сводило меня с ума. Неужели это на самом деле ты? — спросил он и осторожно коснулся губами ее соска.

Какое-то время они лежали на африканских пуфах, задыхающиеся, как после бега. Светлане казалось, что ее переживания там, в океане, были вызваны тем, что это был первый и единственный опыт. И оттого он оставил ее совершенно ошеломленной и потрясенной. Но в этот раз она, снова достигнув такого пика остроты ощущений, после которого можно было уже только умереть, пережила мгновение полного забвения себя и всего окружающего. Еще сильнее, чем это было тогда. Вернее, это было просто иначе, совершенно по-новому.

Но не только она лежала в полной прострации. Максим тоже не сразу пришел в себя. Он посмотрел на нее с изумлением и даже с оттенком недоверия.

— Что же это ты вытворяешь со мной? — спросил он. — Ты хоть понимаешь?

Светлана приоткрыла глаза, еще не совсем осознавая, где находится.

— Кто из нас африканец — ты или я? — снова обратился к ней Максим и нежно сжал ее грудь. — Или у тебя в роду были колдуньи?

Они заснули, не выпуская друг друга из объятий. И проснулась Светлана от того, что его губы нашли ее губы. Что его руки сжали ее бедра. И волны любви снова увлекли ее прочь от земной тверди.

«Неужели такое бывает?!» — подумала она, а потом все мысли покинули ее.

— Ты куда? — спросил он, когда прошла слабость и Светлана, посмотрев на окно, озаренное светом, поняла, что время близится часам к одиннадцати.

— Под душ, — отозвалась она. И удивилась, каким слабым был ее голос.

Максим хмыкнул:

— И ты думаешь, я отпущу тебя одну? В такую даль? Дудки! — приподнявшись, он легко подхватил ее на руки и понес в ту сторону, где стояла прозрачная душевая кабина. — Обними меня так, чтобы ни одна капля не могла проскользнуть между нами, — попросил он.

Светлана обвила руками его шею, но почувствовала, что у нее не хватает сил выполнить его просьбу.

— Знаешь, боюсь, что ты наслала на меня злого духа, — признался Максим, — потому что и мне это не под силу.

Не только руки не слушались Светлану, но и ноги казались ватными. Как же она сможет выйти в город? — промелькнуло у нее в голове. Ведь сегодня она должна была принести эскизы Казимиру Александровичу.

— Тебе куда-то надо идти? — сменив дурашливый тон на серьезный, спросил ее Максим.

— А ты откуда знаешь? — удивилась Светлана и потерлась подбородком о его грудь. — Я еще никому об этом не говорила.

— Как только ты подумала, у тебя тотчас напряглась вот эта мышца, — ответил Максим и провел ладонью по ее спине.

Она прикрыла глаза:

— Да, я должна отнести эскизы к «Любви-волшебнице» Казимиру Александровичу.

— Он тебе заказал? — Максим отодвинул ее от себя и пытливо посмотрел ей в глаза.

— Нет, что ты! — усмехнулась Светлана. — Скорее всего, это мартышкин труд. Он предупредил, что отверг уже три варианта. И наверное... Нет, — перебила она себя и сжала губы. — Всю эту неделю я работала как сумасшедшая. И мне кажется, что нашла хорошее решение! Пусть ему не понравится, но я знаю, что такого варианта еще не было.

— Мы пошлем его к чертям собачьим! — пробормотал Максим, целуя ее в ключицу. Но угадав какое-то внутреннее движение, снова отодвинул и заглянул в глаза: — Ах, мы не хотим посылать его к чертям! Мы хотим показать эскиз и услышать ответ? Каким бы он ни был?

Светлана кивнула.

— Что ж, — смирился Максим. — В театре заведено так, что между первым и вторым актом непременно наступает антракт. Мы тоже объявляем антракт. Занавес! — объявил он и, сдернув полотенце с вешалки, закутал в него Светлану.

Душ отчасти привел ее в чувство. Но все же слабость еще не проходила, и Света даже вытиралась с трудом. Выбравшись из кабины, она огляделась в поисках того, что можно набросить на себя.

— Э нет! — возразил вынырнувший со стороны кухни Максим. — Одалиска остается в костюме Евы. А я, недостойный раб, позволю себе напоить ее горячим шоколадом.

Напиток и впрямь взбодрил ее. И когда Максим собрался спуститься, чтобы отвезти ее, Светлана запротестовала:

— Нет!

— Почему? — он удивленно вскинул бровь.

— Хочу подумать по дороге, как объяснить ему замысел. И что он может сказать в ответ. В общем, мне нужно сосредоточиться. А когда ты рядом... — сказала она жалобно, — я растекаюсь весенней лужей.

— М-да! — проговорил Максим. — В общем-то, наверное, и мне сегодня противопоказано садиться за руль, иначе я разобью все машины, если кто-нибудь из водителей посмеет посмотреть на тебя. Позвоню-ка я Петру...

—Нет-нет! — еще более испуганно попросила Светлана.

— Почему? — Максим даже наклонил голову, словно прислушивался к внутреннему голосу, который что-то диктовал ему.

— Ну... — Она неопределенно пожала плечами.

— Мы по-прежнему не хотим, чтобы кто-то знал о том, какие возникли между нами отношения? — это был вопрос-утверждение. — Почему?

— Ну-у... — протянула Светлана. Она не была готова к этому разговору.

— Твоему красноречию можно позавидовать. Исчерпывающее объяснение, — Максим рассмеялся.

Светлана засмеялась следом за ним, испытывая облегчение от того, что этот человек готов понять ее. Вернее, принять ее решение, даже если и не совсем понимает, каковы причины, побудившие ее прийти к нему.

Сначала она положила перед Казимиром Александровичем эскиз декорации, а потом начала раскладывать макет. Режиссер взял в руки эскиз и нахмурился. Ему показалось, что это какая-то абстрактная картинка.

— Что это значит? — спросил он так, словно Светлана плюнула ему в душу.

По спине у нее пробежал холодок, но она собралась и деловитым, спокойным тоном начала объяснять:

— Прием не новый. Но всякий раз... — она кашлянула и заставила себя продолжать: — ...в середине — подиум. Над ним сцена. Здесь бродячая группа разыгрывает «душераздирающее представление»: любовь, ревность, призрак... А по бокам от «сцены» — станки, возле которых перед спектаклем, когда оркестр будет настраивать инструменты, разминаются актеры. Здесь же они будут стоять, когда заканчивается их «номер»... — Последняя фраза далась Светлане с особенным трудом. Она чувствовала, как стихает ее голос.

Казимир Александрович смотрел на эскиз декорации, словно не знал, что сказать.

— Та-а-ак, — протянул он, видимо для того, чтобы не сразу ответить отказом. — Получается, что задник будет...

— Красного цвета, — кивнула Светлана. — Как символ страсти, символ любви. Вот, на макете это лучше видно. Шатер впереди. Он резной, словно испанское кружево. И еще для того, чтобы не было сплошного густого цвета. Если добиться нужного освещения, то может получиться...

— ...очень эффектно, — протянул Казимир Александрович так, словно дегустировал вино. — Очень эффектно. И кстати, театр в театре действительно дает массу возможностей. Я никак не мог решить, каким будет призрак. Реалистичный или условный. То ли его показывать сквозь тюль, как тень отца Гамлета, то ли... Но если это спектакль, который разыгрывает бродячая труппа, то, конечно, у меня будут развязаны руки. Прекрасно! — Чем дальше, тем более он вдохновлялся. — Здесь, на этой сцене, во время увертюры и произойдет дуэль, на которой он погибнет. И здесь он будет всякий раз появляться как воспоминание, в то время как любовное адажио пройдет перед шатром. Почему же вы не продумали одежду сцены? — сердито заметил Казимир Александрович, но, увидев выражение ее лица, немного смягчился: — Успеете довести все до ума до конца месяца?

— Успею, — ответила Светлана, все еще не веря себе.

На занятиях она сидела несколько ошеломленная и записывала лекцию кусками, когда спохватывалась, ловя себя на том, что думает совсем о другом. Нет, надо взять себя в руки. А то «любовь-волшебница» сведет ее с ума во всех смыслах.

В мастерской особняка с ней какое-то время сидел только Миша. Он умял бутерброды, оставленные Екатериной Игоревной, несколько раз переставил натюрморт с места на место, потом вздохнул, недовольный собой, и проворчал:

— Нет, сегодня у меня явно ничего не клеится.

Светлана молча кивнула. Она почти не слышала обращенных к ней слов.

— Пока, — попрощался Миша.

И она снова, не поднимая головы, кивнула, заканчивая рисунок постановки. Но когда спустя час на аллейке раздались шаги, она очнулась, как будто включился будильник. Подойдя к окну, она посмотрела вниз. Там, освещенный падавшим на него золотым прямоугольником с ажурным переплетением, стоял Максим. И ждал, когда она выйдет.

Светлана сложила задание на завтрашний день в папку, выключила свет, крикнула «до свидания» Екатерине Игоревне и захлопнула дверь. Но только вместо того, чтобы идти к воротам, она направилась в противоположную сторону. Юле и Снежане она сказала, что снова останется ночевать у Галины Григорьевны. Теперь подруги были хорошо устроены, и она не испытывала неловкости от того, что сама наслаждается комфортом, а они мерзнут в общежитии. За них она теперь не беспокоилась.

Накануне они долго лежали в темноте, но Светлана чувствовала, что Максим, как и она, еще не спит. И, приподнявшись на локте, она повернулась к нему лицом.

Он щелкнул включателем. Загорелась настольная лампа:

— Не спишь?

— Не хочется... Мы привыкли позже ложиться. Скажи, а когда ты приехал в Москву, тебе не казалось, что здесь очень холодно?

— Казалось, — ответил Максим, приглаживая растрепавшуюся прядку волос у нее на голове, — учитывая, что мать оставила нас с отцом... — Максим на секунду запнулся, но понял, что эти слова признания, которые прежде ему и в голову не приходило изливать кому-либо, сами идут из глубины души. — Так что холодно было вдвойне. Она терпеть не могла Африку. А у отца там была интересная работа, его завод, который надо было достроить до конца. И я любил Африку. Поэтому нам хотелось вернуться туда. Мать отправила нас вдвоем, сославшись на то, что ей необходимо отдохнуть от жары и солнца в России. Отец, конечно, не стал настаивать. У меня тогда был Поль. Отец, в отличие от матери, доверял «колдуну» и не беспокоился за меня. Мы вели полную приключений жизнь... — Максим помолчал, и Светлана почувствовала, как заходили у него желваки.

— Но и после Нового года, как обещала, она не приехала. Вместо того прислала письмо, в котором признавалась отцу, что встретила в Питере другого человека. И полюбила его. Просила прислать согласие на развод. Отец какое-то время не мог поверить, что она хочет оставить нас. Звонил. Даже собирался бросить все и мчаться в Россию. Но она заявила, чтобы он «не дурил», что ничего уже нельзя изменить.

Светлана поняла, что давняя, детская боль все еще пряталась в укромных уголках сердца Макса.

— Конечно, я виделся с ней, когда приезжал в Россию. И когда учился в Питере, навещал ее. Но ей было не по себе, когда меня видели ее друзья. Ей казалось, что рядом со мной — таким уже взрослым сыном — она кажется старше. Знаешь, благодаря ей я понял, что означает строчка Бунина: «...но для женщины прошлого нет, разлюбила — и стал ей чужой». К сожалению, дело не только в любви. Ею руководил какой-то бессознательный расчет. Отец тогда был простой инженер. Ничего ему особенно не светило. А здесь — сразу жена академика, нестарого. Поездки не в вонючую Африку, а в Лондон, Берлин, Осло. И совсем другой круг знакомых. А она еще молодая, красивая...

— Это ее портрет там?.. — Светлана посмотрела на стену. И поняла, что вызывало у нее такое странное ощущение, когда она впервые увидела его. Женщина на потрете напоминала сиамскую кошку. Голубые глаза, изящный нос, небольшой подбородок и чуть напряженная улыбка. Словно она застыла перед прыжком, углядев жертву.

— Она не захотела его взять, — сказал Макс. — Сначала сказала, что заедет за ним специально. Потом отговорилась тем, что сейчас у них ремонт. Одним словом, не захотела, чтобы кто-нибудь видел его. Смотрел, сравнивал и...

— ...понимал.

— И понимал. Я бы на ее месте, наверное, поступил бы точно так же, — заметил Максим.

«Какое же, должно быть, недоверие к женской натуре поселилось в его душе после того, как обошлась с ним родная мать», — подумала Светлана.

Сколько ни вглядывалась она в напечатанные строчки, ей никак не удавалось сосредоточиться. В конце концов, это типовой договор — о сроках сдачи и сроках выплаты. Найдя нужное место, она неуверенно вывела свою фамилию. Первый договор в ее жизни...

В это время в кабинет принесли чертежи сцены. И, уложив их в папку, Светлана вышла. С Оксаной она договорилась встретиться внизу.

Увидев побледневшее лицо своей подруги, Оксана настороженно вскинулась:

— Что он сказал?

— Я подписала договор, и мне даже выдали аванс. Страшную сумму, — выдохнула Светлана.

— Ну ты меня напугала! По твоему виду я решила, что все провалилось. У меня просто душа в пятки ушла.

— Нет, как видишь, твой «проект», как теперь принято выражаться, оказался удачным.

— При чем здесь я? — отмахнулась Оксана. — Если бы ты не проявила себя сама, что бы значили мои слова?

— Но ты ведь настояла, чтобы я пошла на эту встречу. Убедила меня. Нет, не отпирайся... Знаешь, это, конечно, жуткое мотовство, но давай зайдем в какое-нибудь кафе и отпразднуем нашу победу?

Оксана на какой-то миг заколебалась, но потом махнула рукой:

— Давай! Должен же у тебя быть праздник! На сегодня экономические запреты снимаются. Только есть один момент... Вернее, два. — Она вдруг испытующе посмотрела на подругу: — Как насчет Снежаны и Юли?

— Да они еще позавчера разъехались по домам. Родители прислали деньги. У нас три дня получаются праздничных. Сначала Снежана не выдержала. А за ней и Юля.

— Так что ты одна? — протянула Оксана.

— Ммм, — промычала в ответ Светлана, отводя глаза.

Оксана все поняла...

— А какой второй момент? — напомнила Светлана.

— Второй момент имеет отношение к Василию, — проговорила Оксана со свойственной ей решительностью. — Мы решили, что отметим сразу два праздника. А в качестве свадебного подарка ты вручишь нам пригласительные билеты на премьеру.

Светлана вскинула голову и посмотрела округлившимися глазами на подругу.

— Что ты смотришь? Надеюсь, ты не ревнуешь меня к нему?

— Не говори глупостей! Мы с ним просто друзья!

— А Вася признался, что был почти влюблен в тебя. Конечно, не настолько, чтобы терять голову, но тем не менее... Впрочем, будь я мужчиной, я бы тоже в тебя влюбилась.

— А если бы я была мужчиной, — в тон ей ответила Светлана, — я бы влюбилась в тебя. За тобой — как за каменной стеной.

— Как хорошо, что мы не мужчины, — подвела итог Оксана.

И они обе рассмеялись.

— Я пьяна, — призналась Светлана, глядя на Максима смеющимися глазами.

— Та-ак, — протянул он. — Я уже собирался объявить всесоюзный розыск, а ты, оказывается, пьянствуешь?

— Во-первых, я... Нет, это во-вторых. Во-первых, моя лучшая подруга, которую я знаю с детства, выходит замуж за моего хорошего друга, с которым я познакомилась в Москве. И кстати, ты его знаешь — он настраивал рояль тогда, помнишь?

— К тому времени он уже не настраивал рояль. А стоял возле него и пожирал тебя жадным взором. Надеюсь, он женится на твоей подруге, потому что понял, что Светлана ему не светит?

— Ты циник! Не говори так. Оксана в тысячу раз лучше меня. И они будут прекрасной парой.

Она говорила, а Максим помогал ей раздеваться. Сначала пальто, потом пиджак, а потом начал снимать блузку с тем же деловитым и серьезным видом.

— Но... — начала Светлана, обнаруживая, как далеко все зашло.

— У меня на примете есть еще одна сладкая парочка, — перебил ее Максим, расстегивая замок у нее на юбке. — Ты когда-нибудь держала домашних животных?

— Да, — машинально ответила Светлана, вылезая из юбки и чувствуя, как зашумела кровь в голове.

— Ты обратила внимание, что их надо кормить по часам и выгуливать тоже? Не понимаешь, к чему я веду?

Светлана заметила, как легко он справился с застежками. Чувствовалась опытная рука.

— Так вот, учти: я не могу обходиться без женской ласки дольше... — он посмотрел на часы, — дольше семи часов. Это предел. Далее наступает агония... И каждый час промедления, — продолжил Максим, оторвавшись от нее, — требует компенсации.

— Я готова искупить вину, — прошептала она, с трудом переводя дыхание.

Проснулась Светлана на рассвете. И когда она открыла глаза, ей показалось, что мир преобразился. Словно все сияло и искрились, все пело, вибрировало и было полно смысла и значения. Она даже снова зажмурилась от такого количества впечатлений. Но и внутри все пело, словно тело ее пропиталось музыкой, и теперь каждая его клеточка сама излучала звуки, которые сливались в симфонию. С каким удовольствием она села бы сейчас за рояль! Или станцевала бы. Или бросилась бы в море...

Она скосила глаза и увидела рядом ставшее таким родным лицо. Волнистые волосы падали на лоб. Четко очерченный рот был расслаблен. В этом мужчине не было прежней жесткости. И когда он откроет глаза, в них вспыхнет желание. И повторится то, что казалось неповторимым. Но тем менее вопреки всем законам природы эти неповторимые ощущения повторялись.

Она было потянулась к нему, но вовремя укорила себя: «Что за эгоизм! Надо же дать ему хотя бы отоспаться».

И снова откинулась на подушку. Но сон не шел. Чтобы избежать соблазна и не разбудить Максима нечаянно, она бесшумно соскользнула с кровати и накинула халат, который был ей велик, но зато источал едва уловимый, но такой родной аромат. В нем сочетались острота, легкая терпкость и еще примесь чего-то, напоминающего запах цитрусовых, которым был наполнен воздух Драгомеи. Стараясь ступать как можно тише, она прошла в небольшую комнату, которая служила Максиму кухней. И заметила на столике листы ватмана. С рисунками.

Светлана увидела, что это была женская фигура, и, смутно догадываясь, что там, начала просматривать. Это была она. Спящая. Или лежавшая в изнеможении после упоительных ласк.

Неужели это она? Неужели это ее фигура? Господи, сколько в ней женственности. И томной неги! Сколько эротики! Лицо ее вспыхнуло от смущения и... гордости.

Если Максим видит ее такой, значит, она действительно не менее привлекательна, чем другие женщины. И не менее обольстительна, чем та же Белла.

Но тут у Светланы в голове мелькнула коварная мысль: а что, если нарисовать такую же серию с Максимом, пока он спит?! И положить здесь? Что он скажет про ее работы? Сумеет ли она передать его мужское обаяние? Неотразимость. Силу. Властность. Сексуальность.

Она озорно улыбнулась. Среди листов ватмана оставались чистые. И она решила воспользоваться ими.

Чтобы расчистить стол, она взяла телефон и поставила его на пол в углу. Глаза ее смеялись, руки так и чесались: ей не терпелось приступить к работе. Наверное, если бы она знала, что произойдет в следующую минуту, она отшвырнула бы телефон, как гремучую змею. Знай она, какую опасность он таит, она вообще не притронулась бы к нему. Но светлый, легкий, современной формы телефон со множеством кнопочек казался таким безобидным.

Глава 23

Пристраивая его на полу, Светлана случайно нажала на одну из кнопок и услышала голос, записанный автоответчиком. Низкий, с придыханиями, голос Караджич.

Светлана плохо разбиралась в современной технике. Поэтому она не смогла в ту же самую секунду нажать на кнопку «стоп», чтобы не слышать того, чего ей не следовало знать. Впрочем, причина была не только в этом. Голос Беллы ввел ее в состояние, похожее на столбняк.

— ...Милый! У меня такое ощущение, что мы не виделись вечность. Один день — как один год! Чтобы и ты не скучал по мне, оставляю тебе свое коротенькое послание. Целую. Белла.

Раздался легкий чмокающий звук. Светлана вздрогнула.

«...Чтобы ты не скучал»...

А он и не скучал. Пока. Потому что, когда истекли семь часов, пришла она. Конечно, его слова были шуткой. Но эта шутка слишком похожа на правду. «Один день»... Значит, они не виделись всего один день? Скорее всего, так оно и есть. Слишком ненасытен Максим. И одной женщины ему мало. Он не привык отказывать себе ни в чем. И ни одна из женщин, в сущности, ничего не значит для него. Теперь и ее имя вошло в длинный список, в котором Максим конечно же не собирался ставить точку. Еще немного — и для нее тоже день ожидания превратится в год. Потому что Светлана чувствовала, как все сильнее и сильнее привязывается к ощущениям, переживаниям, которые прежде были неизвестны ей, и потому не томили душу.

Если она задержится здесь еще на какое-то время, то увязнет как муха. А он будет с досадой смотреть, как она бьется в силках, пытаясь привлечь к себе его внимание, но все соки, которые ему нужны, будут уже выпиты. Ему потребуется что-то новое. Как это было до сих пор. Если опытная, красивая, известная всем Караджич не сумела удержать его надолго, то уж Светлане тем более не удастся.

Нет уж, лучше уйти самой. Не дожидаясь, когда она получит отставку. Сейчас. Пока он спит. И пока негодование придает ей силы. Их хватит хотя бы на то, чтобы одеться.

Максим что-то пробормотал во сне и протянул руку вперед, словно и во сне хотел дотронуться до нее. Светлана задержала дыхание, чувствуя, как гулко бьется ее сердце. Как туго натягивается струна. Еще секунда — и она оборвется. Светлана закрыла глаза и перевела дыхание. Максим снова что-то пробормотал. Слово было незнакомым, наверное африканским. Она почувствовала, как сердце забилось еще сильнее. Так сильно, что этот грохот мог бы разбудить спящего. Она отпрянула к двери, сжимая в руках охапку одежды.

Охранник распахнул перед ней ворота. Она не видела его лица за стеклянной перегородкой, но ей показалось, что его глаза насмешливо сверкнули.

«Очередная жертва уходит на рассвете, — представила она его мысли и решила, что больше никогда не позволит себе этой слабости... Может, перевестись? — промелькнула в уме слабая надежда. — Но кто же переводит с первого курса? — одернула она себя. — По крайней мере, со второго. Господи, но какую же муку придется терпеть. Сумею ли я это выдержать?»

Ей снова вспомнился чмокающий звук. И она снова вздрогнула. Ждать, когда эта движущаяся лента подвезет ее к самому краю и она свалится в коробку с отметкой «брак». Светлана невольно усмехнулась онемевшими губами при слове «брак». Оно вызвало ассоциацию совсем с другим событием в жизни людей.

Нет, оказавшись впервые в его объятиях, она вовсе не думала о том, чтобы связать Максима брачными узами. Но все же, наверное, где-то в глубине души мечтала о каких-то долгих и прочных отношениях. Если бы не звонок Беллы.

Голос этой женщины подействовал на нее как удар тока. Может, еще и потому, что она в ту минуту была совершенно безоружной, беззащитной. Если бы она внутренне подготовилась, если бы ждала этого...

Светлана шла, не замечая, как улицы постепенно заполняет народ, как открываются магазины, как поток машин проносится мимо, обдавая выхлопными газами. Она шла и шла, не думая, куда идет и зачем. Слезы душили ее. Но она не позволяла себе плакать. И только ускоряла шаг, словно спешила куда-то. Она спешила убежать от себя. А потом подумала о том, что все случившееся — на самом деле большая удача. Ведь если бы она не услышала этой фразы, то наверняка осталась бы. Даже сейчас, когда ей удалось осознать всю непрочность тех нитей, которые связали на какой-то короткий миг ее судьбу с судьбой Максима, все тело ее наполнялось томительным теплом, и в памяти всплывали разные сцены — как он тянется к ней губами, как ласкает ее, как его руки скользят по ее телу. А какую же муку ей пришлось бы испытать тогда, когда все это вошло бы в привычку? Когда она уже не могла бы жить без этого? Нет, то был перст судьбы. Только отчего перст такой чугунный?

Она позволила себе полюбить Максима. Самый неосмотрительный, самый опрометчивый шаг в жизни. Разве можно после него полюбить кого-то другого? Ей было смешно даже подумать об этом. Смешно? Ей стало страшно, когда она вдруг увидела бесконечную выжженную пустыню отчаяния, которая образовалась в ее душе...

Где она была, Светлана не могла бы сказать. Она не чувствовала ни холода, ни ветра. Они даже помогали ей остудить кипевшие в груди чувства: смесь отчаяния, горечи, тоски и... потери. Потери чего-то нужного, важного для нее, по сравнению с которой все, что происходило снаружи, казалось мелким и ничтожным. Восполнить это чувство было невозможно. Эта черная бездонная пропасть (где-то она уже видела ее?) вселяла ужас. Неужели теперь до конца дней ходить с этим ощущением? — мельком подумала она. И тотчас отогнала эту мысль. С таким ощущением невозможно выдержать и день.

Поблизости в церкви ударил колокол. Посмотрев на часы, она поняла, что ходила почти шесть часов. «Какое счастье, что в эти дни не будет занятий. Есть время взять себя в руки».

Единственным местом на свете, где она могла бы прийти в себя, был Верхнегорск. До отхода поезда ждать слишком долго, но она успевала на электричку. А там пересесть на автобус — и вечером она окажется дома.

...Последние опаздывавшие пассажиры мчались по перрону. А Светлана не могла заставить себя идти быстрее. Вот-вот должна была захлопнуться дверь. Последний шаг, последнее усилие. Но оно не давалось ей. Какой-то мужчина, мчавшийся сзади, буквально толкнул ее вперед и влетел следом.

— С вами все в порядке? — спросил он, взглянув ей в лицо.

— Спасибо, — едва сумела она выдавить из себя улыбку. — Если бы не вы, я бы не успела.

— Но вам не плохо? — переспросил мужчина, глядя в ее бледное, осунувшееся лицо.

— Нет, я, наверное, просто замерзла, — выдавила она из себя.

Говорить было так же трудно, как и проделывать любое движение. Словно иссяк весь запас энергии.

— Идите за мной, — скомандовал мужчина, придерживая дверь. — Сейчас найдем свободное место, и я вас посажу. У меня такое впечатление, что вы вот-вот потеряете сознание.

Первый вагон был забит людьми. Второй тоже. Но в третьем уже оказалось чуть свободнее. А в конце четвертого незнакомец отыскал два места. Светлана опустилась на лавку, словно была тряпичной куклой. Мужчина сел рядом, положил портфель на колени и принялся читать газету.

Светлана прислонилась головой к стенке вагона и мгновенно погрузилась в какую-то черноту. Тяжесть, которую она взвалила на себя, оказалась настолько непосильной, что сознание требовало отдыха.

— Приехали! — услышала она и открыла глаза.

Ну вот, уже немного получше, — удовлетворенно проговорил незнакомец и направился к выходу. — Вам помочь?

— Нет-нет, спасибо. Я уже... отогрелась.

Бледность еще не прошла. Но по крайней мере она уже не походила на человека, который через секунду упадет в глубокий обморок.

Оказавшись в автобусе, который с ровным гулом мчал по трассе, окруженной густым лесом, Светлана снова впала в забытье. И с остановки шла к дому на автопилоте.

Елена Васильевна не ожидала приезда внучки. Она сидела у себя на втором этаже за мольбертом и рисовала чей-то портрет. Она так задумалась, что не услышала, как тихонько скрипнул ключ, как мягко отозвались шаги Светланы в тишине дома.

— Кто там? — Услышала она голос Елены Васильевны. Ничуть не встревоженный и не испуганный. — Светлана?! Ты?.. Вот сюрприз!

Глаза ее вспыхнули радостью. Она раскрыла объятия, и Светлана прижалась к бабушке, ощутив вдруг, насколько Елена Васильевна стала тоньше. Словно цветок в гербарии...

— До чего я рада, — сказала Елена Васильевна, снова улыбаясь. — Ты не представляешь! А я не ждала тебя раньше Нового года.

— Я и сама не думала, что вырвусь. Сначала хотела поработать. А потом...

...Дома ей и в самом деле стало немного полегче. Ей помогали и стены, и книги, стоявшие на полках, и картины — такие знакомые и родные. Но еще больше помогало присутствие Елены Васильевны. Словно она каким-то непонятным образом оттянула на себя часть боли. Пока они пили чай, Елена Васильевна рассказывала нехитрые новости из жизни соседей и знакомых. Ни к чему не обязывающий, легкий разговор, который уводил мысли Светланы от того, что вызывало тянущую боль в груди.

Елена Васильевна смотрела на внучку и не узнавала ее. Всегда живое лицо словно увяло. Блестящие глаза погасли. В уголках рта залегла тонкая скорбная складка. Это было не лицо, а маска. Маска человека, потерявшего что-то очень дорогое. Она улыбалась, когда Елена Васильевна, желая отвлечь ее, рассказывала всякие забавные происшествия: как Вера Ивановна забыла о том, что повесила во дворе сорочку с длинными рукавами, а вечером, увидев размахивающую руками фигуру, которая пыталась то ли обнять, то ли утянуть ее за собой, подняла крик. Как...

Светлана улыбалась, но глаза ее оставались пустыми, как дом, который покинули жильцы. Елена Васильевна попыталась утешить себя тем, что нечто подобное переживают многие девушки. Пройдет время, и утрата забудется. Но сейчас она боялась, что такая сильная и глубокая натура, как Светлана, не сможет легко, как старую кожу, отбросить память о человеке, с которым была близка. Такие, как она, способны полюбить раз и навсегда.

На ком же она остановила свой выбор? И кто посмел обидеть ее? Неужели этот человек был так слеп, что не понимал, какую рану может ей нанести? Господи, ну отчего? Отчего на свете существует такая несправедливость?

Когда они поднялись наверх, Елена Васильевна достала с книжной полки папку, в которой лежали фотографии. Фотографии, которые она смотрела, только когда оставалась одна. Чтобы никто не мог видеть выражение ее лица. Но сейчас ей придется открыться.

Светлана села в старенькое кресло, ручки которого носили на себе следы острых коготков Грэя. Пока он рос, ему нравилось точить когти именно об это кресло.

Елена Васильевна устроилась в соседнем.

— Мне давно хотелось тебе рассказать, — начала она и замолчала на миг — настолько трудно было заставить себя говорить. Но, видимо, настал момент, когда горький яд может стать лекарством. И она заговорила ровным, спокойным голосом.

Фотографии были любительские. Но очень хорошие. Они почти совсем не выцвели, не утратили своего качества. Изображение оставалось четким и ясным. Группа молодых девушек на пляже. Они только пришли. Еще не успели раздеться, когда фотограф, забежав по колено в воду, снял их...

Они приехали на практику. Потому что прожить на юге было проще и дешевле, чем в любом другом месте.

Купались в основном рано утром, до работы, и вечером, когда садилось солнце.

Утром они оставались, можно сказать, в одиночестве. И это были самые приятные часы. Море было тихим, спокойным, теплым — стоило только войти в воду. А когда они выходили, тело наливалось бодростью и свежестью. Потом приходилось, соорудив импровизированный зонтик над головой, бродить вдоль берега, забираться в горы, чтобы выбрать подходящее место, и делать наброски, писать этюды.

В стране постоянно происходили изменения. Все люди жили надеждой. Светлое будущее должно было наступить, и очень скоро. Каждый из них был участником того нового, что создавалось на глазах. Они жгли по вечерам костры, читали стихи Маяковского, пели, играли на гитарах.

Однажды Елена пришла купаться чуть позже остальных подруг. Она хотела дорисовать начатый этюд, и подруги не стали ждать, убежали обедать. Она разделась и остановилась, глядя на море.

— Афродита, — проговорил мужской голос за ее спиной.

Она обернулась. Мужчина лежал на песке и смотрел на нее темно-серыми глазами. Лицо у него было скульптурное и очень выразительное.

— Нет, Елена, — ответила она, усмехнувшись, и ступила в воду.

— Тогда Елена Прекрасная, — сказал мужчина.

— Одна надежда, что по моей вине не погибнет город, — последние слова она произнесла, погружаясь в волны.

К подобного рода комплиментам она привыкла и не относилась к ним серьезно. И любители приударить у моря за красивой девушкой быстро отступали перед ее чувством юмора и независимостью.

Услышав за спиной всплеск, Елена не испугалась и не заволновалась. Плавала она прекрасно, в воде чувствовала себя уверенно. Это была ее стихия. Она плыла, а за спиной ее слышались равномерные гребки. Она чуть-чуть ускорилась. Тот, кто плыл сзади, сначала сбился, а потом тоже поплыл быстрее. Елена не сдавалась. Когда она поняла, сколько прошло времени, берега уже не было видно. И еще она поняла, что устала. Изрядно.

К счастью, впереди показался небольшой уступ. Одинокая скала. Елена, не раздумывая, экономя силы, поплыла к ней, не без тревоги оглянувшись на своего спутника. Выдержит ли? Кажется, да. Только обхватив руками крохотную верхушку и расслабившись, Елена укорила себя, что вовлеклась в глупую игру. Глубоко вздохнув, мужчина уцепился за скалу с другой стороны:

— Ну вот, я был прав.

— Почему? — с трудом переводя дыхание, спросила Елена.

— Не Елена, а Афродита. Из морской пены рожденная, не иначе как. Я уж решил, что мне никогда не видать суши. И приготовился доблестно утонуть. Какое счастье, что вы знали, куда плывете.

— А я не знала. Это счастливая случайность. Никогда не заплывала так далеко, — призналась Елена.

— Неужто? — Мужчина посмотрел на нее с удивлением. — Вот не подумал бы, что девушка с таким лицом способна на столь безрассудные поступки. И попался. — Он вдруг запрокинул голову и рассмеялся. — И надо же, какой райский островок. А мы как Адам и Ева.

— Только без Господа Бога и... — замялась она.

— ...без искусителя? — снова весело проговорил незнакомец. — Кстати, меня зовут Герман.

Теплая волна вдруг ударила Елену, и она случайно прикоснулась к плечу Германа. И почувствовала, что это прикосновение не оставило ее равнодушной.

Вечером Герман пришел в лагерь. С ведром винограда — свежего и душистого, только что сорванного с ветки. Навстречу ему с лаем бросился сторожевой пес Орест, который сам нанялся на работу: пришел и остался в лагере. Надо сказать, что даром есть хлеб Орест не собирался и встречал незнакомцев, проходящих мимо, грозным рыком.

Теперь, отправляясь купаться, никто не боялся оставлять вещи в лагере. Но при виде Германа Орест вдруг замолчал и замахал хвостом.

— Ого! — засмеялся Платон Игнатьевич, руководитель группы.

— Чует, что мы с ним одной крови, — кивнул Герман и поставил ведро у костра.

После чего сел перед Орестом на корточки и что-то серьезно сказал ему.

Уши у пса дрогнули. Хвост снова шевельнулся. Герман что-то снова негромко проговорил, и вдруг строгий Орест повалился на спину, как щенок, словно просил, чтобы его погладили по животу. Пасть его выглядела так, словно он улыбался. Герман погладил Ореста, еще что-то дружелюбно пробормотал и перешел к костру. Елена поймала себя сначала на том, что любуется игрой света и тени на его лице. А потом — что не может отвести взгляда от его глаз.

Светлана видела несколько фотографий Германа. Их было немного. Поэтому ей казалось, что она хорошо знает лицо дедушки. Но эта фотография, которую Елена Васильевна, как поняла Светлана, рассматривала в одиночестве, и в самом деле была особенной.

Угловатые черты лица, темный загар, который придавал коже какой-то особенный отлив, словно это был неведомый металл или сплав. Необычный рот. Мужественный и вместе с тем лукавый. Но самое главное — глаза. Если они оставляли такое впечатление на фотографии, какими же они были в жизни?

Все произошло так естественно и просто, словно они были знакомы всю жизнь. Им было так легко, так хорошо вместе, что временами Елене становилось страшно. Неужели такое полное счастье возможно? Неужели такое бывает?

Такое было. Ни одна туча не омрачила их отношения. И не смущала ни неустроенность, ни отъезды то одного, то другого. Они купались в этом счастье, как в море. Словно знали, что оно и в самом деле будет не таким долгим, как им хотелось бы.

...В общих чертах Светлана, конечно, знала, что пережила Елена Васильевна. Но сегодня она узнала все происшедшее с другой стороны. В чуть глуховатом голосе Елены Васильевны не слышалось горечи. Печаль — да. Светлана не выдержала, поднялась и, встав на колени, обняла бабушку. Прижавшись к ней, Светлана услышала, как бьется ее сердце. Даже сейчас, когда прошло столько лет, воспоминания вызвали такую мощную волну чувств. Что же она должна была переживать тогда?

Лежа в постели, Светлана снова представляла себе горящий костер на берегу. Собаку и человека, который понимал язык животных. Как жаль, что она никогда не видела... Германа. Слово «дедушка» еще меньше подходило ему, чем «бабушка» — к Елене Васильевне. И как странно, что они с бабушкой пережили встречу с любимым в море! Случайность или нет?

Конечно, потеря потере рознь. Одно дело, когда сама судьба вмешивается и разводит людей в разные стороны, и другое... «А что другое? — перебила себя Светлана. — По крайней мере, ты не позволила, чтобы судьба распоряжалась тобой. И уже это может принести облегчение».

Глава 24

Коля сразу вспомнил этого парня с желто-зелеными круглыми глазами. То неприятное ощущение, которое он пережил в первый раз, забылось. Казалось надуманным. Но когда Коля подошел и увидел, как парень смотрит в стенку, как сжимаются и разжимаются его кулаки, ему почему-то захотелось отойти на цыпочках и больше не подходить.

Но парень повернул голову и спросил:

— Почки есть?

— Есть, — ответил Коля как можно более спокойно.

— Две порции, — бросил желтоглазый.

Коля поставил на столик два порционных блюда в полной уверенности, что скоро появится и напарник желтоглазого. Но тот съел обе порции — одну за другой — сам. Словно очень давно голодал...

— Не нравится мне он. Ох как не нравится, — снова признался Коля Анечке.

— А зачем ему тебе нравиться? — пожала плечами Анечка. — Не напивается, не дерется, ни к кому не пристает — уже хорошо.

— Тебе отсюда его не видно. А посмотрела бы поближе... — Коля передернул плечами. — Инопланетянин. Может, их к нам с Марса заслали? Или с Тау Кита?

— С Тау Нафига, — фыркнула Анечка, принимаясь резать лук для новой порции шампиньонов.

— И чего он к нам повадился? — пробормотал Коля. Ему почему-то очень не хотелось выходить в зал, пока там сидел этот парень со странными глазами.

Хорошо хоть новые посетители пока не появлялись...

...А Костя не торопился уходить, вспоминая последнюю встречу с Павлом.

Он сказал тогда, что с устройством «на место» не получится никак — нужен стаж работы не менее трех-четырех лет в определенных организациях. А также соответствующие характеристики.

— Как ты сам понимаешь, я не смогу сделать тебе всего этого, — сразу оговорился Павел, а Костя даже побелел. — Постой, постой, — успокоил его Павел. — Давай разберем ситуацию. На кой хрен тебе надо устраиваться именно туда? Я же предупреждал — они начнут прощупывать, проверять, могут послать человека в твой родной город. Ты уверен, что за тобой ничего там не числится?

Костя еще более помрачнел.

— Не уверен, — ответил он наконец, и верхняя губа его дернулась, как у хищника.

Павел еще раз внимательно посмотрел на собеседника:

— Тогда тем более нет резона. И вот что я подумал, — он наклонился вперед. — Особняк, как ты сказал, стоит на углу. Так ведь?

— Так, — медленно произнес Костя сквозь зубы. Он еле сдерживался, чтобы не заорать, не стукнуть кулаком по столу — так его разозлил ответ Павла. И только поняв, что выход из тупика все же есть, он начал постепенно приходить в себя, и густая пелена потихоньку отступала.

— Ты говорил, что там неподалеку идет стройка?

Костя снова кивнул, не отводя от собеседника тяжелого взгляда, от которого Павлу стало даже немного не по себе.

— Ну так как? Понял?

— На стройку не пойду. Мне нужно свободное время.

— А зачем тебе туда устраиваться? — пожал плечами Павел. — Тебе важно другое...

Предложение Павла было неожиданным. И легко исполнимым. Идея эта должна была принести покой в его мятущуюся душу, но пока что спокойствие не приходило. Костя ощущал, как в нем, словно струна, дрожит какой-то нерв. Ему хотелось иной раз сесть на землю, поднять голову и завыть по-волчьи. Накинуться на кого-то, смять, загрызть, задушить. Весь мир, казалось, настроился против него. И главное — все время получалось так, что Светка, как линия горизонта, уходит все дальше и дальше от него. Но больше Костя не хотел ждать.

Он снял дачу, стоявшую в отдалении от других домов. Оборудовал подвал, поставил нужную мебель, даже биотуалет. Оставалось привезти туда Светку. И она или выйдет за него замуж, или сгниет в этом подвале. Другого пути у нее нет.

«Забеременеет, — думал Костя, — и перестанет брыкаться. Женщины любят силу, власть и богатство».

А потом, когда он будет стоять не в середине цепочки, а переместится к ее началу, то увезет Светку заграницу. Пусть она там водит ребенка во всякие колледжи и рисует свои картинки. У Кости свело скулы от этой мысли. Но ему еще надо было побывать в родном городке, довести свои дела до конца. Он не любил бросать начатое. Правда, ребята передавали, что участковый почему-то расспрашивал их, где он работает, когда приедет в следующий раз, пожалел, что не может поговорить с Костей сам. И этот интерес Костю не радовал...

Вахтерша в институте долго расписывала, как повезло Светкиной группе, какие у них привилегии.

«Привилегии». Теперь это называется «привилегии»!

— Бум знать, — прошипел сквозь зубы Костя, чувствуя, как по всему телу снова прошел отдаленный гул, какая-то вибрация, после которой он переставал отдавать себе отчет в том, что делает.

Когда Светка окажется на зимней даче, затихнет ли этот гул? Костя боялся получить ответ на свой вопрос. Ему хотелось думать, что да. Но с другой стороны, каждый раз после того, как он отдавался во власть стихии, в его организме что-то менялось. Словно уходило куда-то мучительное напряжение, и на какое-то время ему становилось легче.

— А почему ты меня так подробно расспрашивала про особняк? — вспомнила вдруг Светлана незадолго до отъезда. — Там жила какая-нибудь твоя подруга? Кто-то из знакомых?

— Нет, — отозвалась Елена Васильевна. — Там прошло мое детство.

Светлана чуть не выронила из рук кофточку, которую укладывала в сумку, стоявшую на кресле.

— Ты никогда не говорила...

— Почему же не говорила? — пожала плечами Елена Васильевна. — Просто не называла переулка. Но если помнишь, когда мы приезжали в Москву, то иной раз проходили по тем улицам. Нечасто, но проходили. Тогда в нем располагался туберкулезный диспансер. Я хотела — несколько раз собиралась — показать тебе этот дом и сказать: вот здесь я росла. Вот эта минута и наступила, — она улыбнулась. — Тебе ведь приятно знать, что дом, куда ты приходишь работать, имеет к тебе самое прямое отношение — ведь его выстроил твой прадедушка.

— Приятно? — протянула Светлана. — Вот уж не знаю.

— Видишь, поэтому я и не торопилась писать тебе.

Светлана, забыв про сумку, подошла поближе к наброску, который сделала с особняка и который Елена Васильевна вставила в паспарту и повесила на стену рядом со старой фотографией. На этой фотографии у ворот особняка (он виднелся в глубине двора, и Светлана прежде не обращала на него внимания — просто дом и все) стояла маленькая девочка в белом платьице, панталончиках, с распущенными волосами и бантом на макушке.

— В те времена мне казалось, — заметила Елена Васильевна, останавливаясь рядом с фотографией и наброском, — что сад невероятно большой. И у меня там были свои таинственные уголки. А когда мы с тобой проходили мимо, поражалась, насколько он, по сути, маленький...

Когда мама садилась на скамейку и задумывалась о чем-то своем, я осторожно подкрадывалась к яблоне, которая росла в самом дальнем конце — там у забора были заросли лопухов, садовник почему-то не считал нужным их трогать. Я все надеялась, что найду там маленького ребеночка. Меня уверяли, что мама нашла меня в саду, вот и я заглядывала под лопухи — а вдруг там лежит младенец? Разумеется, девочка. Я мечтала, что буду ее воспитывать. Про то, где нашли старших братьев, я не спрашивала. Отчего-то была уверена, что их могли отыскать только в лесу, в поле, на речке или где-нибудь еще, но только не там же, где меня.

— И у камина были эти головки в стиле модерн?

— Мне они казались феями. И я мечтала проснуться посреди ночи и посмотреть, как они разговаривают между собой, посмеиваются или поют.

— И то, что я тебе описала, похоже на то, что было?

— Такое впечатление, что особняк восстанавливали по старым фотографиям. Их сохранилось немало, хотя бы потому, что у нас бывало много замечательных и известных людей того времени: писатели, музыканты, поэты, певцы, режиссеры. Мать умела приветить и обаять кого угодно. И многим старалась помочь. Что касается отца, то он задолго до моего рождения сотрудничал с отцом Цветаевой, очень много картин купил сам и передал в дар Румянцевскому музею.

«Надо же, мой любимый», — подумала про себя Светлана. Сейчас ей вспомнилось, как однажды Елена Васильевна обмолвилась о картинах в музее на Волхонке, но потом вдруг оборвала себя на полуслове. Время было иное, и ей явно не хотелось продолжать разговор на эту тему. А Светлана и не придала ему особенного значения. Но сейчас многие разрозненные фразы, отдельные слова, какие-то фотографии, которые, бабушка торопилась переложить, сложились в единое целое.

— А там, где сейчас мастерская, что было раньше?

— Танцевальный зал. Отказаться от него мама не могла, потому что очень любила танцевать. Не меньше, чем ездить верхом. Но я, конечно, уже не застала те времена. Даже голод и холод почти не запомнила...

Елена Васильевна говорила обо всем с легкой усмешкой на губах, пока они шли к остановке. Вскоре автобус подошел, двери распахнулись, и пассажиры, отталкивая друг друга, кинулись занимать места.

— До свидания, Ланочка, — сказала Елена Васильевна, вопросительно глядя на нее — получила ли внучка то, что хотела. Обрела ли хотя бы частичку покоя, как и надеялась? Кажется, да.

Светлана кивнула:

— До встречи!

Елена Васильевна едва успела прилечь, чтобы немного отдохнуть, как внизу раздался стук.

«Кто бы это мог быть?» — подумала она, недоумевая, и отправилась открывать.

В дверях стоял высокого роста широкоплечий мужчина. Сначала Елена Васильевна не узнала его.

— Здравствуйте. Меня зовут Максим Матвеевич Муратов, — представился он. — А вы — Елена Васильевна.

— Здравствуйте, — ответила она. — Проходите...

Максим поднялся следом за ней на второй этаж и обвел комнату глазами художника, отмечая и папки с рисунками, и ширму, и манекен в углу, и машинку. На стенах — картины, эскизы, наброски... И рядом с креслом, на которое ему указала Елена Васильевна, рисунок особняка в Осеевском переулке.

Не пропустил Максим и того, что рядом с этим наброском висела фотография.

— Вы позволите? — спросил он и остановился как раз на том месте, где еще совсем недавно стояла Светлана.

Ему понадобилось гораздо меньше времени, чем Свете, чтобы сделать кое-какие выводы, хотя в этой хрупкой седовласой женщине ничего не осталось от той златокудрой девочки с фотографии.

— Этот особняк принадлежал вашей семье? — спросил Максим поворачиваясь.

Елена Васильевна кивнула.

— Ну да! — проговорил Максим. — У Светланы фамилия по отцу...

— Разумеется, — улыбнулась Елена Васильевна. — А вы прямо из Москвы?

Теперь кивнул Максим. И подумал, что все это начинает напоминать китайскую церемонию. Больше всего на свете он не любил неопределенные ситуации. И тем не менее, наверное впервые в жизни, не знал, с чего начать.

— Я три часа провел за рулем, — начал он.

— Сейчас я поставлю чайник, — отозвалась Елена Васильевна.— Идемте на кухню.

Светлана вышла из мастерских, когда на улице сгущались сумерки. Она не чувствовала усталости, хотя сегодня работы было много и в «пошивочной», и в цехе, где художники расписывали задник. К ее приходу они уже закончили фон. Светлана разбросала куски черного, темно-зеленого, темно-синего бархата и вырезанные под кружево куски крашеного сукна. Теперь их можно было наклеивать. При освещении эта ткань другой фактуры даст объем, и задник не будет казаться плоским. Светлана уже представляла, как он заиграет в свете софитов. А послезавтра она приступит к «шатру». Вся конструкция будет висеть на среднем штакетнике. Удивительно, как легко работать с людьми, которые сразу понимают, о чем идет речь, думала она, переходя из одного цеха в другой. И что ее невольно поражало: никто не смотрел на нее, как на неопытную девчонку. Хотя многие из тех, с кем ей приходилось иметь дело, были намного старше ее. И выпустили массу спектаклей с известными художниками...

Чего она сегодня не успела — так это побывать у бутафора и у шляпницы. Большинство шляп задумывались как чисто декоративные. Они должны были висеть на импровизированных «станках для разминки». Но шляпа призрака ее беспокоила. Если поля окажутся великоватыми, это может создать комический эффект. Но и маленькой она не должна быть. Так что...

Тяжелая служебная дверь, которая выходила в тихий переулок, поддалась, только когда Светлана навалилась на нее всем телом. В лицо сразу пахнуло холодом и — после мастерских, где стоял устоявшийся запах красок, — свежестью. Она ступила на тротуар, не глядя по сторонам, занятая своими мыслями. И не увидела, как от стены дома отделилась мужская фигура. Беззвучно человек приблизился к ней и... мужская ладонь зажала ее рот.

Светлана почувствовала, как ноги ее оторвались от земли, и кто-то понес ее к машине, припаркованной на обочине. Страх сначала парализовал ее, но потом, немного придя в себя, она дернулась и изо всех сил лягнула ногой того, кто так крепко сжимал ее. Конечно, несмотря на все старания, удар оказался совсем не таким ошеломляющим, как ей хотелось бы. Но мужчина охнул. Хватка его чуть-чуть ослабла, но он все равно не выпустил ее из своих объятий.

«Похищение сабинянок» не состоялось, — услышала Светлана знакомый голос. — Более того, еще немного — и, боюсь, бедной сабинянке пришлось бы делить общество с унылым евнухом, — шутливым тоном закончил «похититель».

Максим!

Два противоречивых чувства одновременно вспыхнули в ней — радость и страх. Радость от того, что он не забыл про нее. Не вычеркнул из длинного списка имен, как только она исчезла с его горизонта. И страх оттого, что эта волна радости, накрывшая ее, была такой мощной, такой всепоглощающей, что уже не оставляла места ни для сомнений, ни для сопротивления. Все преграды и барьеры разлетелись в щепки от удара этой волны. И Светлана осталась безоружной и беззащитной.

— Идем! Иначе кто-нибудь и в самом деле решит, что я похищаю девушек, и позвонит в милицию, — проговорил он как ни в чем не бывало.

Словно он все уже знал про нее, словно уже все решено.

Нет уж! Она не позволит ему принимать решения за нее. И, наверное, единственный правильный путь — срочно избавиться от него, пока она снова не попала в капкан.

— Мне в другую сторону, — сухо обрезала она.

— Правда? — заинтересованно спросил Максим, приноравливаясь к ее походке и, казалось, ужасно радуясь тому, что Светлане надо идти в другую сторону. — Очень хорошо. Я как раз хотел прогуляться. Давно не удавалось посмотреть на город вечером.

И он в самом деле пошел с ней, наслаждаясь прогулкой. Это сбивало Светлану с толку. Он шагал рядом легко и непринужденно. Полы его пальто задевали ее ногу, ее локоть изредка прикасался к его руке, и сразу возникала вибрация в теле. Вернее, она возникла сразу — лишь только она услышала его голос, почувствовала знакомый запах, в котором угадывались нотки цитрусов. Уже в тот момент сопротивление было сломлено. Сейчас Светлане удавалось держаться из последних сил. Но и они таяли, как тает воск от жаркого пламени. Еще немного — и... Она резко остановилась и развернулась лицом к нему:

— Максим!

Он тоже замер. Но не сразу взглянул на нее, какое-то время продолжая смотреть перед собой. Потом медленно-медленно повернулся и неожиданно глухим голосом, словно не слышал ее возгласа, проговорил:

— Если бы ты могла представить, что я пережил, когда обнаружил, что тебя нет в мастерской, что тебя нет в городе! И когда понял, отчего ты исчезла... Увидел стоявший на полу телефон и валявшуюся рядом трубку, нажал автоответчик... Неужели чье-то слово значит для тебя больше, чем мое? — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Белла звонила несколько раз, несмотря на то что мы с ней расстались. И я рассказал ей о тебе... Разве можно вот так сразу ставить под сомнение наши отношения? Как ты могла?

Теперь, когда он стоял рядом и смотрел на нее, все опасения, страхи, которые тогда роем взметнулись в ее душе, рассыпались как искры сгоревшего дотла костра под мощным дуновением ветра. Более того, все ее доводы выглядели такими же нелепыми, как испуг Веры Ивановны при виде сорочки, которую та приняла за чью-то фигуру. То же самое произошло и со Светой. Она тоже спутала реальность с миражом.

Сравнение принесло невероятное облегчение. С плеч ее словно упал тяжелый груз. Максим, раскинув полы пальто, обнял ее и прижал к себе.

— Как ты могла подумать! — пробормотал он, целуя ее в шею, за ухом, в губы. — Ты же слышала, что сказал Поль? Лана... ты моя судьба. Ты — это та, которую я ждал все это время. И никуда мне от тебя не деться теперь. И тебе от меня тоже...

Она прижалась к нему и услыхала, как бьется его сердце: гулко, сильно, взволнованно. Так же гулко, сильно отдавались удары в ее груди.

На этот раз ласки его, при всей ненасытности и страстности, все же были другими. Впрочем, они всякий раз были другими. Но сегодня Светлана угадывала в них какую-то бережность, глубокую нежность и... радость обретения. И снова было это мгновение полного забытья, растворения в мировом пространстве. И снова пришлось возвращаться на землю.

— А теперь — быстро под душ, — скомандовал Максим, подхватывая ее на руки, — тебя ждет сюрприз.

— Там?

— Нет, конечно.

— А где?

— Не скажу. Ты хочешь, чтобы сюрприз перестал быть сюрпризом? — Он, глядя на Светлану, слегка приподнял брови.

— Нет! — ответила она и включила воду.

— То-то, — заметил Максим и вошел следом за ней в душевую кабину.

— Нам далеко? — опять, не выдержав, спросила Светлана, когда Максим, накинув ей на плечи пальто, спускался по лестнице.

— Ммм... Несколько шагов, — признался он.

— Что же это может быть? — недоуменно пожала плечами Светлана.

Они прошли по дорожке, потом у дверей в особняк он резко развернул ее и помог подняться по ступенькам. Миновав гостиную, они оказались в комнате с «фонарями». В кресле, стоявшем напротив окна так, что оттуда был виден сад, сидела... Елена Васильевна.

Познакомив Светину бабушку с Екатериной Игоревной и дав последней указания, Максим отправился по своим делам. Он счел, что Елене Васильевне захочется быть одной в тот момент, когда она снова встретится со своим родным домом. И оказался прав. Она действительно была рада и его деликатности, и тому, что Екатерина Игоревна тотчас скрылась в полуподвале, где архитектор расположил современную кухню, чтобы она не портила интерьер особняка. И Елена Васильевна открыла первую дверь...

Много-много лет назад она вот так же в полном одиночестве шла по комнатам. В доме почему-то никого не было.

Маленькая Елена шла по дому и смотрела на него новыми глазами. Потому что будто увидела все в ином свете. Она миновала гостиную, уставленную диванчиками и кушетками, отцовский кабинет, прошла в столовую, где стоял большой стол и стулья, несколько этажерок с любимыми мамиными цветами... Позади осталась комната, которую можно было назвать маминым кабинетом. В картинной галерее ей показалось, что старик с пронзительными черными глазами смотрит на нее, и девочке отчего-то стало не по себе. Она поднялась в детскую, посмотрела в окно на засыпанный чистым, белым снегом сад и только тогда успокоилась.

Второй раз она пережила шок при виде родного дома, вернувшись после гастролей. В поезде они ехали голодные, озябшие, но страшно довольные и веселые. Выступления прошли с успехом. Зал был полон. Их вызывали «на бис» несколько раз. Молодежь принимала спектакль на «ура», и Елена чувствовала себя очень нужным человеком.

Кажется, она даже не сразу отправилась навестить маму, а где-то на второй или даже третий день, когда слегка улеглись волнения, радость, ажиотаж после поездки. Но подойдя к дому, она увидела, что вход закрыт и опечатан. Елена остановилась в некоторой растерянности.

«Что случилось? — Сердце ее тревожно забилось. — Неужели что-то с мамой?»

Несмотря на то что она принимала изменения, происходящие в стране, всем сердцем, отдавалась пропаганде новых идей с увлечением и страстью, которой горели все ее сокурсники, — все они жаждали нового, свежего, сильного и яркого, — тем не менее где-то в самой глубине души Елена понимала всю безжалостность нового строя, его неспособность отличать хороших и умных людей, которые могут ему помочь, от тех, кто настроен враждебно и никогда не смирится с воцарением этого строя.

Ее мать относилась к числу тех людей, которые очень многое еще могли бы сделать. Но ее знания, способности никому не были нужны. Пожалуй, это было единственное, что омрачало радужное настроение Елены. Ни холод в аудиториях во время занятий, ни постоянное недоедание не вызывали в ней этой тревожной, сосущей пустоты внутри, появляющейся от сознания того, как плохо живется матери и ее подругам. При том, что сама Мария Семеновна никогда не выказывала ни горечи, ни печали от того, что оказалась выкинутой за борт. Она умела находить себе дела — самые неожиданные. И легко мирилась с обстоятельствами. Можно сказать, что она даже опережала их. Так произошло и с домом. Мария Семеновна, узнав, что во всех домах происходит уплотнение жильцов, сама, не дожидаясь ничьих распоряжений, перебралась в крохотную угловую комнату. Какое-то время ее не трогали, словно забыли. На самом деле это было не так. Просто — как потом выяснилось — особняк приглянулся одной даме из правительства, и она решила устроить в нем что-то вроде Клуба для членов Интернационала. Так что вскоре очередь дошла и до крохотной угловой комнатки.

Елена бросилась к тете Наташе — дальней родственнице. Там она и нашла мать. Увидев встревоженное лицо дочери, мама улыбнулась:

— Ну вот! Что это ты так разволновалась? Этого следовало ожидать. Нам с Наташей тут очень хорошо. И к Наташе не станут вселять чужого человека...

Елена наконец смогла перевести дыхание и села.

— Чаю выпьешь? — спросила тетя Наташа сочувственно.

— Нет, не успеваю, — отозвалась Елена, — на занятия опаздываю. Пока доберусь, как раз лекция начнется.

— Тогда возьми просто хлеба.

— Ну что вы! — начала отказываться девушка, хотя почувствовала сразу, как свело желудок. Есть хотелось сильно. Может, лучше было бы выпить кипятку?

— Не отказывайся! — попросила мать. — Нам принес Витольд. Им выдали паек, вот он и поделился с нами. А мы с Наташей теперь не такие едоки, как бывало.

Елена видела, что мать не играет, не пытается бодриться. Она и в самом деле очень спокойно относилась ко всем превратностям судьбы. И не собиралась горевать от того, что лишилась собственного дома, привычной обстановки, удобств. Материальные блага никогда не занимали в ее жизни основное место...

Но все же что-то надломилось в ее душе из-за потери одного за другим близких людей. Одни уехали за границу, другие погибли в Гражданскую войну, третьи вдруг начали бесследно исчезать. Болезнь одолела ее в одночасье, когда сослали ближайшего друга семьи — Витольда. Мария Семеновна всерьез стала беспокоиться о том, что ее прошлое может сказаться на судьбе дочери, которой удалось вписаться в новую жизнь. Она сгорела как свеча, за несколько недель. И ничего нельзя было сделать. Жизнь покидала ее, как тепло покидает дом, оставленный людьми.

Елена сидела возле мамы, грела руки, дышала на них, но та начинала беспокоиться, что дочь пропускает занятия, убеждала, что у нее нет ничего серьезного, что это легкая простуда, которая скоро пройдет. Елена ненадолго успокаивалась, уходила, а когда возвращалась — вновь пугалась: лицо матери становилось все более отрешенным. Мария Семеновна позволила смерти одолеть себя, только чтобы уберечь дочь. Но этот залог судьбе показался маленьким.

Второй раз Елене снова довелось увидеть дверь своей комнаты опечатанной, когда она поселилась в коммунальной квартире вместе с Германом. Почти каждую минуту своей семейной жизни — счастливой, несмотря на то что первый ребенок умер вскоре после рождения, — она ощущала недолговечность их счастья. Слишком полным и всеобъемлющим оно было.

Неизвестно, что подсказывало ей, но Елена знала: скоро этому счастью наступит конец. Опасность таилась где-то рядом. Иной раз Герман улавливал что-то такое в глубине ее глаз, приподнимал брови, как бы вопрошая: что? Но Елена тотчас безмятежно улыбалась в ответ: ничего! Все хорошо. А сердце томительно ныло. И вот как странно: именно в ту ночь, когда арестовали Германа, она не почувствовала, что грянул гром. Напротив, она была оживленной и веселой. Шла монтировка, первая репетиция актеров в декорациях, — и все это затянулось допоздна. Выходить на улицу и добираться пешком до дома было еще опасно — грабители продолжали бесчинствовать. После репетиции заварили чай и пили его из железных кружек, устроившись вокруг буржуйки в актерской уборной. Комнатка, обклеенная афишами, быстро согрелась. Им стало тепло и уютно. Сначала они обсуждали пьесу, а потом взялись читать «Двенадцать» Блока... И так встретили рассвет.

Еще издали, при виде дома, Елена почувствовала, как у нее вдруг ни с того ни с сего забилось сердце. Она ускорила шаги. И почти бегом взбежала по лестнице, прошла по длинному коридору коммунальной квартиры, остановилась возле двери, ведущей в их комнату, и увидела печать.

Соседская дверь приоткрылась, оттуда выглянула взлохмаченная голова старушки. Несмотря на внешность злой ведьмы, та была добрейшим существом. Приложив палец к губам, старушка на цыпочках пошла ей навстречу. Почему-то эта фигура, крадущаяся по коридору, оказалась для Елены самым сильным потрясением. После того кошмарного утра она больше не переживала ни страха, ни отчаяния. Кажется, все имеющиеся в душе запасы были растрачены тогда.

В мрачном, холодном здании, где толпились такие же растерянные и неуверенные люди, один чиновник, сжалившись над ее молодостью, посоветовал:

— Уезжай-ка ты из города поскорее куда-нибудь подальше, пока и тебя не посадили.

«За что?» — не могла понять Елена.

Но совет, конечно, был правильный. И быть может, последуй она ему сразу, Елена смогла бы выбрать и более удобное для жизни место. Но она не умела и не имела сил выгадывать, искать, как ей лучше устроиться в ту минуту, когда любимый человек, быть может, нуждается в ее помощи. За Германом не могло быть никакой вины. Его посадили по ошибке — в этом она не сомневалась. Только надо было объяснить — всем, каждому, что случилась недоразумение.

Этим она и занималась, простаивая сутки напролет в бесконечных очередях, заговаривая с кем только можно, стучась то в одну, то в другую дверь... И достучалась. Ее не посадили лишь потому, что они с Германом так и не удосужились зарегистрироваться. Ее просто сослали. С дочкой, родившейся семимесячной... Она ее выходила, чтобы снова потерять. Счастье, что осталась внучка.

...В столовой Елена Васильевна замедлила шаг — скатерть... Их скатерть из плотной драпировочной ткани. Откуда? Как она могла сохраниться? Нет, конечно, это не та. Но как... как похоже. Сердце ее снова забилось. Кресло у окна. В том самом месте, откуда она любила смотреть в сад по вечерам в непогоду.

Будь она более сентиментальной, она бы, наверное, заплакала. Но вскрикивать, как это делала героиня «Вишневого сада» Чехова: «Шкафик мой родной! Столик мой!» — было не в ее духе. Единственное, над чем она была не властна, так это над частотой ударов сердца.

Но в галерее оно, как ни странно, успокоилось. Елена Васильевна неторопливо прошла, рассматривая картины так, как если бы шла по музею. И в следующем помещении — в мастерской — лицо ее обрело присущее ему выражение покоя.

Елена Васильевна гуляла в саду, когда Екатерина Игоревна позвала ее к телефону.

Она знала, что звонить может только соседка Нина — узнать, как подруга чувствует себя после долгого переезда, не утомилась ли. Но услышала она нечто, что ошеломило ее...

Повернувшись к вошедшей с Максимом внучке, Елена Васильевна проговорила своим ровным, спокойным голосом:

— Здравствуй, Ланочка. Не ожидала, что мы так скоро свидимся? Это Максим убедил меня поехать с ним. — Она обвела рукой особняк. — И я даже не знаю теперь, правильно ли я поступила.

Светлана открыла было рот, чтобы возразить, но бабушка подняла ладонь, не давая ей договорить:

— Дело в том, что несколько минут назад позвонила Нина. Сказала, что в нашей квартире случился пожар. Соседи почувствовали дым и вызвали пожарных, но было уже слишком поздно. Хорошо, что никто не пострадал.

Светлана медленно опустилась на стоявший рядом диван:

— Какое счастье, что Максим увез тебя. Ты ведь могла...

Глава 25

Сергей обошел сад и уже собирался возвращаться в дом, когда увидел, что к ограде подходит охранник, дежуривший на соседней стройке. Сергей не знал, что его сменщики точно так же иногда встречают этого мрачноватого типа — Костя успел примелькаться за это время. И сам приглядывался ко всем. Но выделил этого — самого молодого. Обычно Костя появлялся вечером, когда Сергей делал первый обход, а потом в конце его смены. Косте не требовалось много сил и времени на то, чтобы создать видимость работы. И постепенно его фигура стала привычной и... не вызывала опасения. Он был такой же, как они — охранял другой объект. И обязанности их были схожими.

...Сергей через решетку видел, как охранник со стройки остановился прикурить. Несколько раз он чиркнул зажигалкой, но слабый огонек не держался — наверное, кончился газ или стерся кремень.

— У тебя прикурить не найдется? — спросил охранник, подойдя к решетке, разделяющей их.

Костя потому остановил свой выбор на Сергее, что видел его курящим — на крыльце или в саду. Если бы закурить попросил кто-то другой, Сергей просто кинул бы зажигалку и ушел. Но этот парень с желтыми глазами уже примелькался и не вызывал подозрений. К тому же, в отличие от Сергея, он дежурил в менее комфортных условиях. А куда денешься? Не всем так везет, как ему.

Охранник со стройки тоже дежурил ночью. Только в сторожке его было холодно, и кофе ему не оставляла в термосе добрейшая Екатерина Игоревна. Скоро наступит рассвет, придет смена, и можно будет вернуться домой отоспаться. Сигарета скрашивала эти последние часы. Сергей невольно посочувствовал тому, кто стоял по другую сторону решетки. И потерял бдительность. То есть случилось именно то, о чем предупреждали тренеры на занятиях. И чего, как казалось Сергею, с ним произойти не могло.

Он кинул зажигалку. Но парень с той стороны не смог ее поймать, она упала. Сергей отметил неуклюжесть ловившего. Вот почему он не нашел себе работы получше — не очень хорошая реакция. Сергей на его месте поймал бы. А если бы не поймал, решил бы, что надо больше тренироваться. Но эта неуклюжесть заставила его еще больше расслабиться. Будь парень половчее, Сергей непроизвольно опасался бы его. А тут — тюфяк!

— Ты где служил? — спросил незнакомец, высекая огонь, и, не дожидаясь ответа, признался: — Я в Сары-Камыше.

— А я в Грозном.

— О-о-о! — уважительно протянул незнакомец.

Если бы парень продолжал расспрашивать дальше, Сергей насторожился бы. Но тот просто кивнул и замолчал. Наверное, как и сам Сергей, на миг вспомнил армейские будни. И между ними протянулась невидимая, но крепкая ниточка. Их связывало то, что они оба пережили. Страшные периоды боев и долгие томительные дни ничегонеделания, странного, бессмысленного бездействия, когда возникало ощущение, что о них просто-напросто забыли. И уже никому нет дела, что батальон неделями, месяцами не получает продуктов.

Та сторона забора уже казалась «своей». Наверняка этот недотепа, закончив школу, не успел никуда поступить, а после возвращения сесть за учебники не было ни сил, ни времени, ни желания. Тем более что даже эта, более чем скромная, работа приносила денег гораздо больше, чем, например, степень кандидата наук его соседу-химику. Хватало и на сигареты, и на хорошую выпивку, и на то, чтобы сводить девушку в ресторан. Не каждый день — понятное дело.

Сергей, например, своим девушкам про работу рассказывал полунамеками, делая вид, что не имеет права разглашать информацию. И у них создавалось впечатление таинственности и значительности его службы. А после того как в газетах написали про книгу телохранителя принцессы Дианы, после того как появилось несколько фильмов, где телохранители выглядели героями-спасителями, девушки интересовались, какую знаменитость охраняет он. Сергей делал непроницаемое лицо и только значительно улыбался, наклоняя голову и разводя руками, — дескать, не имею права выдавать доверенные мне тайны.

Наверное, и этот парень со стройки на свиданиях тоже изображает из себя героя-телохранителя. Не признаваться же, что, в сущности, работаешь сторожем. Хотя, говорят, раньше сторожами работали и доктора наук, и кандидаты, и писатели, и художники — все, кто не хотел служить.

Парень, затянувшись, не стал бросать зажигалку обратно — видимо, боялся поставить хозяина в неловкое положение. Сразу видно, необученный, усмехнулся Сергей снисходительно. И полез за своими сигаретами. Вид жадно затягивающегося человека вызвал непроизвольное желание закурить. Это и отвлекло внимание Сергея, он не заметил, что «охранник» не выпрямил руку до конца и пальцы его не расслаблены, а крепко сжаты и тело все напружинилось. Много важных мелочей ускользнуло от взгляда Сергея...

Рывок и удар о решетку был таким резким и неожиданным, что в первую секунду Сергей даже не почувствовал боли. Только короткая и отрывистая мысль пронеслась в голове: «Какой же я идиот!» А потом сознание отключилось.

Глава 26

Светлана во сне вздрогнула и проснулась. Ей снилась «Любовь-волшебница», музыку к которой она за время репетиций успела запомнить чуть ли не наизусть. Черный силуэт призрака возник совсем не в тот момент, когда должен был выйти на сцену. И Светлана испугалась...

Как сухо во рту. Надо попить воды. Соскользнув с постели, она надела халат и вышла на кухню. Босые ноги ступали по мягкому ковру, он приятно щекотал подошвы. Налив в стакан воды из початой пластиковой бутылки, она сделала глоток, а потом, немного успокоившись, двинулась назад. Мужская рука вдруг легла ей на рот, крепко зажав его...

Опять Максим играет в «Похищение сабинянок», подумала она. Только на этот раз она не собиралась ни лягаться, ни кусаться.

Но... отчего его руки стали такими непривычно жесткими, безжалостными, грубыми? Да и его ли это руки? Нет, конечно!

Светлана дернулась что было сил, и из ее горла вырвался стон.

— Молчи! — услышала она шепот.

И похолодела от ужаса. Это говорил... Костя. Костя? Как он попал сюда? Этого не может быть.

Но в памяти отчего-то сразу всплыло тельце Грэя с вывернутой головой и пять ровных царапин на Костиной руке. Смерть Антона Антоновича. Василий, которого вытолкнули на дорогу. «Пестрая корзиночка» с грибами. И пожар, в котором могла бы погибнуть Елена Васильевна, если бы ее не увез Максим. Кольцо случайностей замкнулось.

Светлана поняла все. Этот человек безумен. Он просто одержим идеей привязать ее к себе. И готов уничтожить любого, кто оказывается рядом с ней, даже случайных людей. Не говоря уже о тех, кто ей близок. А это значит, что опасность сейчас в первую очередь угрожает Максиму.

Так вот что значили слова Поля: судьба и смерть! Максим не должен связывать с ней свою судьбу, иначе его ждет смерть. Старик угадал, интуиция подсказала ему, что за ней черной тенью стоит призрак Кости. И если она сейчас поднимет шум, начнет сопротивляться — их возню услышит Максим. Он бросится ей на помощь, и безумный Костя убьет его. Она застыла. Все тело ее окаменело. Спасти Максима можно было только одним способом — постараться поскорее уйти отсюда с Костей.

— Что? — спросил Максим, проснувшись.

Но Светлана не ответила. Ее не оказалось рядом. Хотя постель хранила тепло, когда он коснулся подушки. Значит, она встала только что и находится еще здесь, в доме.

Тогда отчего же возникло это странное чувство, будто с ней что-то произошло? Наверное, потому что однажды, совсем недавно, точно так же, проснувшись, он не обнаружил ее рядом. Но теперь все позади. Теперь она верит ему и знает, что нужна. Она никуда не могла деться. И в доме ей ничто не угрожает, попытался он убедить себя.

Но тревога не проходила. Максим встал, зачем-то накинул халат и, ступая неслышными шагами по мягкому ковру, вышел из комнаты.

Шорох? Это она прячется, играет с ним? Рука сама потянулась к выключателю. И когда вспыхнул свет, он увидел в «африканской комнате» мужчину в костюме охранника, который держал Светлану, заведя ей руки за спину. Глаза ее от ужаса казались огромными.

Костя приставил к ее виску дуло пистолета.

— Сделаешь еще шаг — выстрелю, — произнес он глухим голосом. Голосом человека, которому нечего терять и который готов исполнить свою угрозу.

Но стрелять Костя не хотел. Он знал, что в этом случае он проиграет. Второй охранник поднимет тревогу, и Светланы ему тогда не видать. Без нее он не уйдет отсюда.

Он видел, что угроза подействовала. И теперь знал, что в руках у него не просто желанная добыча, но и щит.

Максим замер на месте. Одно неосторожное движение — и любимая может погибнуть.

Продолжая держать пистолет у ее виска, Костя попятился к выходу. Светка, кажется, больше его самого боялась поднять шум. И хотя ему приходилось тащить ее, она не издала ни звука. Вот что значит сила! Женщины всегда подчиняются тем, кто выходит победителем. И следовательно, она должна знать, кто на самом деле возьмет верх. Конечно, лучше бы ее связать... С другой стороны, пусть видит, как он расправится с ее изнеженным художником. Костя почувствовал себя еще сильнее...

Поскольку ему приходилось, пятясь, почти тащить Светлану и одновременно наблюдать за Максимом, который явно только и ждал малейшей оплошности с его стороны, Костя ударился спиной о косяк двери. И он не мог видеть того, что видел Максим... Тяжелое африканское копье, которое вручил Максу перед смертью Поль, соскользнуло с крюков. Словно сработало какое-то древнее заклинание.

Наверное, не случайно Поль так подробно инструктировал его. И Максим, зная, что его верный друг и наставник ничего не говорит просто так, строго следовал его заветам. Тяжелое древко с острым наконечником пронзило ступню Кости. Но он словно бы не чувствовал боли. Просто замер на месте, пытаясь понять, может ли использовать в своих целях это неожиданное оружие. И решил, что судьба сама подсказывает, чем он должен убить противника. Ему не удалось вытащить Светку незаметно, а потому раньше или позже, но пришлось бы стрелять.

Пальба вызовет тревогу, а проткнуть копьем ненавистного соперника — это доставило бы Косте истинное наслаждение. Главное — отключить Светку, чтобы она не мешалась под ногами. И, ни секунды не колеблясь, он ударил ее по голове тяжелой рукояткой пистолета.

Светлана, даже не охнув, рухнула к его ногам.

...Какая-то яркая вспышка — последнее, что она успела увидеть, прежде чем погрузиться в тяжелый, душный и почему-то тесный мрак. Она искала в нем выход и не находила. Приближалась к стене и не могла обнаружить ни щелочки, ни трещинки. «Где же я?» — вяло думала она и медленно переходила к другой стене. Это длилось целую вечность.

И вдруг она услышала откуда-то издалека голос Максима, который звал ее. «Неужели и он оказался здесь?» — со страхом подумала она, и этот страх заставил ее открыть глаза.

Максим нес ее к выходу на руках. На лестнице слышался топот чьих-то ног. Потом ее положили на что-то, и это что-то покатилось. Но Максим все время держал ее за руку, и ей было не страшно. На смену ужасу пришла странная легкость и пустота. Она снова закрыла глаза, и все закружилось перед ней.

Когда она в следующий раз очнулась, Максим по-прежнему держал ее за руку. Вокруг все было белым. Какая-то женщина, тоже в белом, стоявшая рядом с Максимом, бинтовала ему левую руку и что-то говорила. Светлана не могла разобрать слов, но осознала: эта незнакомая женщина на что-то сердится.

«Как она может сердиться, — вяло подумала Светлана, — если Максим — вот он, а Костя...» Ужас снова охватил ее, и она застонала.

— Я здесь, — Макс сжал ее ладонь.

— Больной, сидите спокойно, у вас очень глубокая рана, — одернула его женщина.

Светлана попыталась что-то проговорить, но он понял ее без слов и кивнул:

— Хорошо. Хорошо, не волнуйся. Я буду сидеть как сфинкс.

По его тону Светлана поняла, что ему больше ничего не угрожает. Но как это все произошло?

Максим не сразу рассказал ей, как закончился этот поединок. Он не хотел волновать ее. Но когда понял, что Светлане будет намного спокойнее, если она узнает все, очень коротко описал минувшие события.

Увидев, что Светлана падает, он, на секунду забыв обо всем, бросился к ней.

— Это было неразумно, — недовольно поморщившись, упрекнул он сам себя. — Не могу понять, почему я так поступил. Хуже ребенка. Мы ведь с Полем отрабатывали приемы боя, и я знал, как уходят от удара копьем. Мы тысячу раз проделывали это. Но тогда мне показалось, что он ударил тебя в висок... В общем, он выстрелил. Я все же успел увернуться — пуля пробила руку. Я даже не почувствовал боли, но это сразу отрезвило меня. Ему не удалось задеть меня копьем. Он как бешеный...

— Он и был бешеным, — перебила его Светлана. — Не могу простить себе, что не поняла это сразу, еще когда он избивал Сашу. Если бы я тогда догадалась, то...

— Ты же не психиатр, как ты можешь ставить диагноз? — сжал ее руку Максим. — Один Поль... знал. Но он умирал и не смог мне объяснить. Только подарил это копье, предупредив, что я не должен прикасаться к нему, после того как привезу в дом. И я всегда помнил его наказ. Я осторожно развернул материю, как Поль сказал, и повесил копье, продолжая удерживать концы ткани. Меня поражало, почему все копья Поля были тщательно отполированными, а это нет. Все в каких-то зазубринах...

— Почему? — спросила Светлана, начиная смутно догадываться.

— Потому что Поль пропитал его наконечник ядом, который сварил сам. Африканский яд может убить человека сразу, как только попадет в кровь. Только если знаешь противоядие, можно спасти человека, — объяснил Максим.

— Поль спас нас всех, — проговорила Светлана, вспоминая взгляд темных глаз, в которых она словно растворилась там, в Драгомее.

— Да, — вздохнул Максим. — Поль пришел мне на помощь даже после своей смерти.

— Больной, вам нельзя... — нарочито строго сказала Светлана, но не выдержала и прильнула к его груди, стараясь не задеть раненую руку, висевшую на повязке.

За окном расстилался укрытый белым чистым снегом сад. И Светлана видела, как по расчищенной дорожке идут студенты ее группы. Их встречала теперь не только Екатерина Игоревна с бутербродами — в мастерской ожидала их прихода Елена Васильевна. Сначала она ни за что не хотела оставаться в Москве, считая, что будет сидеть здесь без дела. После долгих препираний сошлись на том, что зиму Елена Васильевна проведет в особняке, а весной поедет в Верхнегорск.

Елена Васильевна не капризничала. Хотя случилось невероятное: она вдруг вернулась в родной дом, в котором прошло ее детство, она все равно чувствовала себя здесь лишней. Но как-то — это вышло само собой, — она оказалась в студии, где работали студенты. Кто-то из ребят спросил ее совета. Елена Васильевна внимательно посмотрела его работу и поняла, отчего у него не получается натюрморт.

— Постановка у вас в теплых тонах, а вы пытаетесь навязать ей холодную гамму. Попробуйте найти главный цвет и к нему подбирайте дополнительные.

Совет оказался очень точным. Так постепенно Елена Васильевна стала нештатным педагогом, который добровольно проводил несколько часов в студии вместе с ребятами.

А когда устраивались чаепития, она рассказывала им о своей учебе в художественном институте, о своих учителях, о работе в театре с Пыжовой и Бибиковым, о том, какие у них были замечательные национальные студии и сколько главных театров в республиках выросло благодаря их выпускникам. И если вдруг Елена Васильевна по какой-то причине задерживалась и не приходила, ребятам словно чего-то не хватало. И кто-нибудь непременно отправлялся узнать, не заболела ли она, а если нет, то почему забросила их.

Постепенно она перестала ощущать себя обузой — слишком родной и знакомой была творческая атмосфера. В ее советах нуждалась и Светлана, которая не только занималась по программе, но еще и по нескольку часов проводила в мастерских театра. Особенно в те дни, когда началась монтировка сцены и установка света. От освещения зависело, как будет смотреться задник — будет ли он светиться, играть всеми красками или просто превратится в красный фон.

В эти дни Светлана возвращалась настолько уставшая, что просто валилась с ног.

Но, засыпая в объятиях Максима, она чувствовала, как силы возвращаются к ней.

— Послушай, — совершенно серьезным тоном спросила она его однажды утром, — а я случайно не энергетический вампир?

— С чего ты решила? — удивился Макс и даже отставил чашку.

— Потому что прихожу выжатая, как лимон. А... просыпаюсь, будто все батарейки включили. Вдруг это я из тебя энергию черпаю?

Максим посмотрел на нее и увидел, что, несмотря на шутливый тон, Светлана и в самом деле немного встревожена.

— А ты спроси, с каким ощущением просыпаюсь я?

— С каким?

— Как Антей, который припал к земле. Может, это я у тебя энергию выкачиваю?

— Правда? — спросила она, и глаза ее радостно вспыхнули.

— Не смотри на меня так, — предупредил Максим. — Иначе ты опоздаешь на занятия.

На щеках ее вспыхнул легкий румянец.

— И ты отчислишь меня за непосещаемость? — спросила она лукаво.

— Нет, — ответил Максим, — боюсь, как бы ты не отчислила меня за неуспеваемость.

Премьера «Любви-волшебницы» состоялась в начале апреля. И после того шума, который поднялся в прессе, Казимир Александрович получил приглашение из Франции — поставить спектакль там. Пригласили как художника и Светлану.

Но она не успела даже пережить момент восторга, потому что Казимир Александрович тотчас потребовал от нее внести кое-какие изменения, назначил встречу, и они принялись обсуждать поправки. Так что помимо летней сессии, которая закончилась в июне, и практики, которая продолжалась месяц, ей надо было появляться и в театре, в мастерских, смотреть, как там идут дела. Только в конце августа все было закончено. Можно было ехать. «Париж? — подумала Светлана засыпая. — Невероятно!»

В аэропорту их встречали Моника, Матвей Иванович и Андрей. Как Светлана и думала, Елена Васильевна понравилась Монике с первого взгляда. А бабушка была очарована свекровью своей внучки. Они проговорили допоздна и разошлись за полночь.

Утром Максим, Андрей и Матвей ушли по своим делам. До приезда Оксаны и Василия оставалось много времени, и женщины решили выпить кофе в ближайшем кафе. Благо погода стояла не жаркая и не дождливая, выдался на редкость спокойный, приятный день — самое время погулять.

Светлана сидела, растроганная и счастливая. Сбылась ее мечта — познакомить этих двух дорогих ей женщин. Поэтому она даже не заметила, как долго они просидели за столиком.

Наконец объявился официант. Чем-то недовольный и весьма нелюбезный, он смотрел на посетителей так, словно был бы рад спровадить их всех в другое заведение.

— Ну вот видишь, — сказала Моника Светлане, когда официант удалился, — а ты не верила, что в «маленьких Парижах» обслуживание намного лучше.

Светлана вспомнила разговор, состоявшийся без малого год назад, и рассмеялась. Официант оглянулся недоуменно.

Моника объяснила Елене Васильевне, в чем суть.

— Что ж, — заметила в ответ Елена Васильевна, — чтобы оценить достоинства, надо узнать и недостатки.

И теперь, к еще большому недоумению официанта, они рассмеялись все вместе.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Людмила Синицына
Узор счастья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26