Харриет Лернер

Всё сложно. Как спасти отношения, если вы рассержены, обижены или в отчаянии

Переводчик Ирина Матвеева

Редактор Олег Пономарёв

Руководитель проекта О. Равданис

Корректор М. Угальская

Компьютерная верстка М. Поташкин

Дизайн обложки Ю. Буга

Использована иллюстрация из фотобанка shutterstock.com

© Harriet Lerner, 2001

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2015

Все права защищены. Произведение предназначено исключительно для частного использования. Никакая часть электронного экземпляра данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для публичного или коллективного использования без письменного разрешения владельца авторских прав. За нарушение авторских прав законодательством предусмотрена выплата компенсации правообладателя в размере до 5 млн. рублей (ст. 49 ЗОАП), а также уголовная ответственность в виде лишения свободы на срок до 6 лет (ст. 146 УК РФ).

* * *

Моим дорогим друзьям

Благодарности автора

Мои лучшие друзья подбадривали меня, читая и перечитывая рукопись этой книги; с любовью и тактом критикуя, они давали мне очень дельные профессиональные советы. Я искренне благодарна Джеффри Энн Гауди, Эмили Кофрон, Марше Себульске, Марианне Ольт-Риш, Стефани фон Хиршберг (которая, кроме прочего, предложила название «Всё сложно») и Тома Аверилла. Я особенно признательна Мэри Энн Клиффт из фонда Menninger, дотошному и великодушному редактору, которая внимательнейшим образом вычитала каждую страницу.

Я выражаю горячую благодарность моему незаурядному другу-агенту-менеджеру Джо-Линн Уорли за ее выдающуюся компетентность, непоколебимую веру в меня и постоянную поддержку с 1990 года, когда она начала со мной работать. Кроме того, мне повезло с HarperCollins, издателем всех моих книг, и командой, о работе с которой можно только мечтать. Мой редактор Гейл Уинстон – мечта любого автора: она помогала мне не отклоняться от курса, безупречно сочетая при работе со мной критику и похвалу.

Спасибо моему мужу Стиву за все – и, прежде всего, за то, что так сильно любит меня и умеет рассмешить, даже когда я в самом отвратительном расположении духа. То, что он вошел в мою жизнь со всеми своими дальними и близкими родственниками, для описания многочисленных достоинств которых у меня просто не хватит словарного запаса, – настоящий подарок.

Были и другие люди, критиковавшие мой текст или окружавшие меня своей мудростью и любовью и оказывавшие мне практическую помощь в процессе написания книги. Спасибо моей племяннице и редактору Джен Хофер, сестре Сьюзен Голдхор, маме Роуз Голдхор и моим сыновьям Мэтту и Бену, которые всегда в моем сердце. Спасибо моему издателю Джессике Джонап, а также Вонде Лонесс, Эллен Сэфьер, Нэнси Максвелл, Джули Сиз, Мэрилин Мейсон, Миранде Оттуэлл, Либби Розен и особенно Джоани Шумейкер.

На протяжении многих лет мои пациенты делились со мной своими историями, читатели засыпали меня выражениями благодарности и любви, а друзья и коллеги (всех просто невозможно перечислить) направляли, поддерживали и снабжали информацией. Все эти люди обогатили мою жизнь и сделали возможным написание этой книги.

Введение

Назад в песочницу

Недавно мне рассказали такую историю. Двое маленьких детей играли в парке в песочнице с ведерками и лопатками. Внезапно у малышей возник конфликт, перешедший в потасовку, и один из них кинулся прочь с воплем: «Я тебя ненавижу! Ненавижу!» Но уже через короткое время они снова оказались в песочнице и играли так дружно, словно ничего не случилось.

Двое взрослых наблюдали за этим процессом, сидя на лавочке неподалеку. «Ты это видел? – произнес один из них с восхищением. – Как у детей это получается? Всего пять минут назад они были врагами!» – «Все просто, – ответил второй. – Счастье для них важнее справедливости».

Взрослые редко делают такой выбор. Нам ужасно трудно абстрагироваться от гнева, горечи и обид. Да, мы в курсе, что жизнь коротка, но, черт побери, ни за что не возвратимся в песочницу, пока наш оппонент не признает, что начал первым и был неправ. Наша потребность уравновесить чаши весов правосудия настолько сильна, что мы фиксируемся на негативе, жертвуя счастьем и покоем.

Можно было бы избежать множества неприятностей и страданий, если бы мы чуть больше походили на тех детей. Если умели бы остывать и прощать. Я успокаиваюсь и чувствую облегчение, когда муж стучит в дверь моего кабинета в разгар ссоры, обнимает меня и говорит: «Я люблю тебя. Все это так глупо. Давай забудем о размолвке и не будем продолжать». И, словно два ребенка в песочнице, мы снова становимся веселы и беспечны.

Конечно, взрослая жизнь бывает нелегка. О чем-то нельзя забыть просто так: это «что-то» нужно обсуждать, и здесь очень важно разговаривать. Чтобы запустить процесс избавления от несправедливости, залечить раны после предательства или предотвратить разрыв отношений, нам нужны слова.

Наша потребность в беседе, вербальном формулировании проблем – нечто большее, чем просто желание исправить ситуацию. Благодаря словам мы узнаём другого человека, а он узнаёт нас. Необходимость такого узнавания находится в основе нашей глубочайшей потребности в душевной близости с другими. Развитие отношений с самыми важными людьми в нашей жизни зависит от того, насколько четко и доступно мы умеем формулировать и излагать свои мысли. В равной степени это относится и к нашим отношениям с самими собой. Поэтому очень важно высказывать то, что действительно волнует нас, даже если в этот момент рядом никого нет.

Задача каждого человека – выработать собственный голос, который даст ему возможность внятно формулировать свои убеждения. Этот голос необходим нам для общения в отношениях с важнейшими в нашей жизни людьми. Владеющий собственным голосом может самостоятельно делать выбор: добраться до сути конфликта во время трудного разговора или оставить все как есть. То есть он волен осознанно принимать решение: высказаться или не делать этого. И тогда, что бы мы ни выбрали, у нас всегда будет шанс вернуться в песочницу, сохранив ясность мыслей, мудрость и твердость намерений. Вырабатывая собственный голос, мы укрепляем характер и наши отношения и обретаем лучшие шансы на счастье.

Глава 1

Поиск собственного голоса

Вот уже много лет я пытаюсь – и как писатель, и как психотерапевт – учить людей высказываться даже о самых сложных вещах. Это подразумевает владение навыками задавать вопросы, доносить свою точку зрения до собеседника, точно формулировать свои желания, убеждения, ценности и ограничения. От того, как развивается такое общение, и зависит, хотим мы возвращаться домой или ищем предлоги, чтобы туда не идти.

Это не так просто: чего стоят одни только «говорящие» термины типа «коммуникативные навыки» или «вырабатывание уверенности в себе»! Уверенность в себе считается в нашей культуре достоинством, если не одним из идеалов. Но даже посещая много лет тренинги по развитию уверенности и получая огромное количество советов о том, как нужно четко формулировать свои мысли, чувствовать наступление подходящего момента и быть тактичными в общении, мы порой остаемся неуслышанными, хотя высказываемся просто блестяще. Иногда мы обнаруживаем, что не можем повлиять на мужа, или жену, или партнера, и что ссоры ни к чему не приводят, и что конфликт приносит только боль, не давая возможности лучше понять друг друга. Аналогичные проблемы могут возникнуть у вашей матери, сестры, дяди, близкого друга или подруги.

Рамки «правильного» общения

Все мы хотим уметь правильно выражать свои мысли и быть услышанными. Но каждый день на работе я слышу фразы вроде «Он меня просто не понимает» или «Ее вечно все не устраивает». Изливая душу, мы жаждем, чтобы нас понимали, и всем нам знакомо чувство разочарования, когда кажется, что на наши доводы не обращают внимания.

Хочу вас заверить, что прочтение этой книги обеспечит вам возможность быть услышанными даже в самых сложных и запущенных ситуациях и что нахождение собственного голоса обеспечит вам любовь и одобрение близких. Последовав моим рекомендациям, вы обретете, наконец, чувство внутреннего умиротворения.

Правда заключается в том, что никакие ваши слова не являются гарантией того, что вас поймут или отреагируют так, как вы хотите. Вы можете так и не достучаться до собеседника. Возможно, он никогда не любил вас – ни сейчас, ни когда-либо вообще. И если вы храбро инициируете продолжение трудного разговора, вам может стать еще тревожнее и неуютнее, по крайней мере, на какое-то время.

Никакие тренинги уверенности в себе и никакие навыки общения не смогут изменить ситуацию, если отношения являются благодатной почвой для замалчивания проблем и отгораживания от них, или для гнева и разочарования, или для чего-либо подобного. Ни одна книга и ни один специалист не в состоянии защитить от болезненных эмоций, которые и делают человека человеком. Мы можем влиять на близких посредством слов или молчания, но контролировать результаты этого воздействия у нас, увы, не получится.

Тем не менее вы многое почерпнете из последующих глав. Мы можем максимально повысить наши шансы быть услышанными и добиться прогресса в отношениях. Мы можем перевести разговор на иной уровень, если на прежнем не видим желаемого результата. Мы можем избавиться от непродуктивных привычек, чтобы открыть новую страницу прежних отношений. Мы можем научиться точнее выражать свои требования, определять зону личной ответственности, формулировать мысли и лучше справляться, к примеру, с замешательством. Мы можем научиться отстаивать свою позицию, даже если близкий человек совершенно не хочет с нами общаться.

На пути к своему настоящему голосу

Найти свой подлинный голос в близких отношениях – задача гораздо более масштабная, чем это способно выразить слово «коммуникация». «Подлинность» вызывает в уме такие сложно определяемые понятия, как полное присутствие в самых важных разговорах, сосредоточенность и подключенность к лучшим сторонам нашего «я». Чтобы двигаться в этом направлении, мы должны прояснить – для себя и для близких, – что для нас важно. Найти свой голос означает, что мы можем:

• открыто делиться своим пониманием ситуации и проблем, говорить о личной уязвимости;

• подогревать конфликт или разряжать обстановку;

• слушать и задавать вопросы, позволяющие лучше узнать близкого человека и его мнение;

• собирать информацию о чем-либо, что затрагивает нас лично;

• выражать то, что мы думаем и чувствуем, понимать и формулировать различия между нами и близким человеком и позволять ему делать то же самое;

• обозначать свои принципы и приоритеты и стараться поступать в соответствии с ними;

• доносить до собеседника свое мнение о том, на что мы имеем право в отношениях; обозначать границы того, что именно в поведении близких мы готовы терпеть или принимать;

• уйти (конечно, если будем в состоянии справляться самостоятельно), когда ничего другого не остается.

Вторая половина этого списка связана с необходимостью осознания собственной сущности, то есть ценностей, убеждений и приоритетов, которыми мы не готовы поступиться, важных для сохранения своего «я» и защиты самих себя. Это, пожалуй, самое сложное в отношениях.

На первый взгляд все это кажется довольно простым. Но когда мы имеем дело с важными отношениями и трудными темами, ничто не бывает просто.

Откровенные разговоры по-новому

Задача откровенного разговора состоит в том, чтобы не просто быть самими собой во время него, а уметь выбирать, какими именно мы хотим быть. Наше «я» не статично, оно постоянно трансформируется. Вот почему невозможно узнать, кто мы на самом деле, медитируя в одиночестве на вершине горы или просто углубляясь в себя и анализируя свои мысли и чувства, каким бы ценным ни было это упражнение. Верный путь к тому, чтобы понять или заново переосмыслить самих себя, – наши отношения с другими людьми и наши с ними беседы.

К сожалению, как это ни парадоксально, чем важнее и прочнее отношения (скажем, с супругом или родственником), тем больше мы склонны ограничиваться поверхностными, бытовыми разговорами, в которых наше понимание себя и близкого человека фиксируется и постепенно истощается. Моя цель – заставить вас решиться на новые по качеству беседы, в ходе которых будет формироваться более полное представление о близких, о нас самих и наших возможностях.

Несмотря на то что мне нравится фраза «найти свой голос», навеваемый ею образ обманчив. Этот поиск не похож на копание собаки в куче мусора в поисках вкусной кости: мы не просто открываем себя в разговоре, мы стремимся получить представление о том, кто мы на самом деле. И задача состоит не только в том, чтобы найти свой истинный голос, – очень важно научиться усиливать его звучание в нас.

Парадокс искренности

Открыто говорить о своих мыслях и чувствах – самое ценное из прав человека. Умение выражать то, что у вас на душе, – это ключ к созданию близких отношений и основа самоуважения. Поэтесса Адриенна Рич писала, что секрет успеха отношений не в том, что мы должны высказывать близкому человеку все или изливать наболевшее немедленно, и не в том, чтобы знать заранее, что именно нам нужно будет сказать. Искренние отношения – те, в которых мы постоянно пытаемся расширить возможности быть откровенными друг с другом… быть естественными друг с другом. Когда мы не в состоянии сформулировать то, что действительно чувствуем, наши отношения движутся по нисходящей спирали, равно как и наше ощущение целостности личности и самоуважение.

Мы все хотим таких непринужденных и близких отношений, в которых можно не задумываясь делиться друг с другом чем угодно. Кому хочется оказаться в отношениях, где нельзя позволить себе быть самим собой? Говорить собственным голосом, а не чьим-то чужим, бесспорно, хорошая идея. Мне еще не встречался человек, который стремился бы к фальши в общении с близкими. Требование «Будь самим собой» – это культурный идеал, рекламируемый повсюду, и, к счастью, никто не может стать вами, кроме вас самих.

Но здесь есть парадокс.

Говорить то, что думаешь, и быть естественным – не всегда добродетели. Иногда, высказывая наши мысли и чувства, мы обрываем нити общения, унижаем или обижаем близкого человека или снижаем вероятность услышать друг друга или хотя бы остаться в одной комнате. И разговор – не всегда лучший выход. Мы знаем по личному опыту, что самые благие намерения и попытки найти ответ на сложный вопрос могут лишь все испортить. Кроме того, можно замучить друг друга до смерти разговорами на конкретную тему или так сконцентрироваться на негативе, что останется лишь увязнуть в нем еще глубже, в то время как гораздо лучше было бы отвлечься и пойти в боулинг.

Недавно один семейный психотерапевт поддразнила меня: «Вы пишете еще одну книгу, чтобы помочь женщинам научиться говорить? А я вот пытаюсь научить своих клиентов молчать». Затем она добавила уже более серьезным тоном: «Почему люди думают, что должны говорить друг другу обо всем, что чувствуют? Почему они должны демонстрировать другим свои необдуманные реакции?» Она имела в виду ту разрушительную критику, что мешает многим парам, когда они обсуждают только то, что их не устраивает в партнере, вместо того чтобы говорить, что они ценят и чем восхищаются. Она подразумевала тот необдуманный, необузданный обмен эмоциями, который при отсутствии самоцензуры разрушает близость отношений.

Действительно, мудрость зачастую состоит в том, чтобы действовать продуманно, а не спонтанно. Это особенно актуально, когда мы имеем дело со сложным человеком, животрепещущим вопросом или напряженной ситуацией. Принимать мудрые решения, как, когда, что и кому говорить, знать, что мы действительно хотим сказать и чего надеемся добиться, бывает очень трудно.

В следующих главах мы будем учиться редактировать, обдумывать, планировать и даже притворяться во время разговоров – не из-за страха и стремления обезопасить себя, а с позиций смелости и азарта. Наша цель не в том, чтобы избежать искренности, а в том, чтобы сделать навстречу ей нестандартный шаг. Говорить правду и добиваться взаимного согласия получается у нас не всегда. Поэтому иногда это просто нужно планировать и целенаправленно осуществлять, хоть это и идет вразрез с мощным стремлением просто быть такими, какие мы есть, – настоящими, прекрасными и спонтанными!

Трудные разговоры

Очевидно, что трудные разговоры даются нам тяжелее прочих. Мы злимся, разочарованы или в замешательстве, нам страшно, больно, мы оскорблены или нас (как нам кажется) предали, мы выбились из сил или пришли в отчаяние. Отношения могут достичь той критической точки, когда мы не в силах заставить близкого человека нас услышать или (по ту сторону воображаемой стены) не можем больше выслушивать того, кто выводит нас из себя жалобами, критикой, негативом, требованиями, отговорками или безответственным поведением. Или, например, нам хочется услышать извинения, а их не предвидится. Пытаясь научиться лучше ориентироваться в таких разговорах и тренируя умение промолчать в нужный момент, мы делаем возможным более глубокое понимание самих себя, близкого человека и отношений с ним. И мы можем научиться разбираться в том, когда приходит пора сдаться и прекратить обострять ситуацию, то есть спасти себя, даже если в конечном итоге потеряем эти отношения.

Это сложная задача, а точнее – дело всей жизни. В разные дни уровни ясности и зрелости в наших разговорах неодинаковы, и обрести собственный голос особенно трудно в интенсивной эмоциональной сфере семейной жизни. Мой младший сын Бен однажды удачно выразился, будучи на втором курсе колледжа, когда мой муж Стив вез его домой из аэропорта во время зимних каникул. «Знаешь, папа, – сказал он, – по мере приближения к дому я чувствую, как с меня слоями сходит взрослость».

Я работаю с людьми, но, когда меня охватывает сильная тревога или злость, я мыслю, как рептилия. Для многих взрослых любовь и брак – арена, где зрелость слезает с них, словно кожа, а мозги, растворяя мыслительный центр, окутывает туман. А еще бывает так, что, приходя домой, мы замыкаемся в себе и потому не в состоянии изобретательно направлять разговор в новое русло.

Одни люди придают нам сил и воодушевляют, в то время как другие воздействуют на нас совершенно противоположным образом. Поэтому мы чувствуем себя прекрасно, находясь в отношениях с первыми, и отвратительно – со вторыми. Общение с теми, кто обогащает, а не обедняет наш мир, помогает нам воспринимать самих себя более объективно. Со своей же стороны, чтобы развить, а не заглушить наш истинный голос, можно:

• сформировать более точное и сложное представление о себе и о близком человеке;

• вести себя уважительно и с достоинством, даже если близкий человек поступает плохо;

• развивать изобретательность, заинтересованность, умение радоваться; стремиться к мудрости;

• вырабатывать способность давать и получать любовь.

По сути, то, как мы пользуемся своим голосом, находится в основе нашего понимания того, кто мы есть в этом мире и как развивается душевная близость с теми, кто нам дорог, и самоуважение в наших отношениях.

И для мужчин тоже

«Всё сложно» – продолжение моей давней традиции писать для женщин. Тем не менее я, конечно, надеюсь, что с этой книгой ознакомятся и мужчины, и что они почерпнут из нее много полезного. Когда дело касается мудрых советов и правильных разговоров, мы все в одной лодке.

Сразу хочу сказать, что не согласна с популярным мнением, будто мужчины умеют говорить открыто лучше, чем женщины. Действительно, голоса влиятельных мужчин имеют вес, во всяком случае в публичной сфере. Несмотря на то что феминизму стукнуло уже три десятка лет, основными институтами мира по-прежнему управляют почти исключительно представители сильного пола (и, наверное, это не те самые парни, с которыми тусуемся именно мы). Но в личной жизни даже такие мужчины нередко замолкают (либо, наоборот, срываются на крик), когда чувствуют, что не могут отстоять свою точку зрения в разговоре.

Многие из них застревают между существующим в обществе паттерном альфа-самца (доминирование с целью управления ситуацией) и реальным опытом, состоящим в отсутствии собственного голоса. Некоторые мужчины начинают притворяться или действовать назло, когда не могут заставить главных людей в своей жизни услышать себя, и это сначала подтачивает, а потом и вовсе уничтожает их чувство собственного достоинства.

Выходим за рамки стереотипов

Согласно распространенному мифу, разговоры и чувство единения женщинам нужны больше, чем мужчинам. К примеру, нам говорят: «Женщины ищут общности, мужчины – индивидуальности» или «Мужчинам нужно больше секса, а женщинам – общения». Такие утверждения не лишены смысла, но подход с точки зрения противоположностей инь и ян не учитывает сложности человеческого опыта, особенностей каждого человека или конкретной ситуации.

Мужчина, например, чаще срывается, когда отношения заканчиваются, особенно если женщина уходит от него внезапно. Нередко бывает, что он недопонимает серьезности ее жалоб, не обращает внимания на увеличивающуюся дистанцию между ними или не пытается услышать ее, когда она снова и снова говорит ему, что его действия (или бездействие) причиняют ей боль. То есть он попросту не замечает проблемы. Как выразился один из попавших в такую ситуацию мужчин: «Я, как идиот, просто не обращал на все это внимания».

Но и сама женщина тоже может поспособствовать тому, чтобы ее муж не заметил приближающегося разрыва. Она будет жаловаться (возможно, постоянно), но продолжать терпеть и мириться с существующим положением дел. В момент, когда брак или отношения окажутся под угрозой, она может не суметь преодолеть порог глухоты своего партнера и объяснить, что считает разрыв неизбежным, если он ничего не предпримет. Слишком долго она говорила одно («Я не могу так жить»), а делала другое (продолжала так жить). Тем временем пропасть между партнерами все увеличивалась, и второй стороне становилось все труднее услышать ее отчаянное «я не шучу».

Замужние женщины, как правило, чаще всего рассказывают о наболевшем, когда чувствуют, что не могут повлиять на партнера. Они с облегчением выслушивают специалистов, говорящих им, что никто не сможет изменить того, кто не хочет меняться. Слишком часто эта мудрость превращается во «все пройдет» (или в установку «с этим ничего не поделаешь»), что направляет отношения по нисходящей спирали. Соглашение с утверждением, что «мужчины – с Марса», то есть иначе устроены, может привести женщину к потере своего голоса и оправданию действий партнера, что слишком дорого обойдется ее собственной личности. А мужчину это освободит не только от трудных поисков своего подлинного голоса, но и от ответственности за совершаемые поступки.

Когда женщины приравнивают свои просьбы к партнерам о переменах в их поведении к попыткам «научить свинью петь», их голос от этого не укрепляется. Они начинают тонуть в море информации о том, что по результатам новейших исследований у мужчин и женщин по-разному устроен мозг, а потому нельзя ждать от мужчины, что он перестанет разбрасывать носки и т. д. И вот уже женщинам кажется, что легче сдаться и приспособиться к несправедливым обстоятельствам.

Но проблемы с развитием истинного голоса не ограничиваются гендерными отличиями, сексуальной ориентацией и другими фильтрами (национальностью, классом, поколением), окрашивающими наш мир в определенные тона. Любой, например, может столкнуться с тем, что его не слышат, или может сам не суметь отличить жалобы близкого человека от выражения им собственной твердой позиции, которую он ни за что не изменит. Сплошь и рядом люди не способны перевести зашедшие в тупик отношения в иную плоскость. И каждому случалось в сложной ситуации высказаться или промолчать в ущерб близкому человеку или себе самому. Так что, несмотря на всеобщее стремление к противопоставлению полов, я чаще всего убеждаюсь в том, что между нами больше сходства, чем различий.

Пример из личной жизни

У нас в семье именно отец предпочитал не высказывать своего мнения. С момента его смерти в январе 1998 года, незадолго до его 89-летия, я много думала об этом. Теперь, когда он ушел, я стала понимать, насколько глубокое влияние на мою работу оказала его жизнь и как она привела меня к теме этой книги. Отец вдохновил меня благодаря своей страсти к языку и словам, своим талантом остроумного оратора. Но больше всего он повлиял на меня тем, что не мог (или не хотел) говорить, когда это было нужнее всего.

По иронии судьбы, отец утратил физическую способность говорить за год до смерти. Когда мы планировали панихиду в доме, мой муж Стив предложил проиграть аудиозапись отца, рассказывающего какие-то истории, сделанную нами десятью годами ранее – до того, как он оказался в доме престарелых. Сначала я решила, что это странная идея – слушать голос умершего в начале поминальной службы, особенно когда человек молчал весь последний год своей жизни. Но оказалось, что это чудесное предложение. Друзья, которые собрались в нашем доме в тот день, оценили возможность познакомиться с отцом не только по нашим воспоминаниям, но и послушав его глубокий, выразительный голос и умные речи. Меня очень растрогал голос отца, звучащий снова, и я знала, что он был бы рад тому, что мы таким образом пригласили его на авансцену.

Поскольку эта книга созревала в моей голове с момента смерти отца, мне кажется уместным чуть больше рассказать о его жизни, по крайней мере о тех вещах, что имеют отношение к моей теме. Конечно, восприятие любым человеком своих (или чужих) родителей фрагментарно, субъективно и неполно, но я уверена, что рассказанное мной поможет лучше понять мое стремление помочь каждому из вас обрести свой голос. Кроме того, вы поймете, что эта книга – не только о совершенствовании навыков общения и об улучшении отношений с другими людьми. Она о том, как не допустить трагедии, связанной с потерей собственного «я».

Глава 2

Уроки моего отца

Не все мужчины хотят играть первую скрипку. Я усвоила эту простую истину в раннем детстве, наблюдая за отношениями родителей. Мой отец Арчи был подстраивающимся супругом, а все решения в семье принимала мама – Роуз. Она определяла, как расходовать деньги, как воспитывать нас с сестрой, что будет висеть на стенах и все остальное. Арчи позволял ей самой решать, будет он есть одно яйцо или два, можно ли ему вторую порцию десерта, достанется ли именно ему подгоревший тост. Я никогда не слышала, чтобы он протестовал, даже когда Роуз упаковывала ему с собой на обед оставшийся с вечера подсохший бутерброд.

Всякий раз, когда у меня или сестры Сьюзен был какой-то вопрос или нам требовалось разрешение, мы шли к маме. Так же поступал и Арчи, казалось, довольный своей детской покладистостью. Когда я выросла и обзавелась собственной семьей, родители навещали нас в Топике (штат Канзас). «Чего бы ты хотел на завтрак, папа?» – спрашивала я. «Спроси у мамы, что мне можно», – отвечал он благодушно, как будто передавать право решения более авторитетной инстанции было естественным порядком вещей.

В свою очередь, моя мать утверждала, что ей ничего не остается, кроме как относиться к Арчи, как к ребенку, потому что он вел себя именно так. Она считала, что за ним нужно следить, потому что мать его избаловала, и, предоставленный самому себе, он то и дело принимал неразумные решения. Кроме того, она была убеждена, что его уже не изменишь, мол, что с него взять. Арчи активно и всецело способствовал укреплению этой точки зрения на самого себя.

Тем не менее никто из тех, кто знал мою мать лично, не назвал бы ее властной, доминирующей. Она принадлежала к совершенно другому типу людей: была скромной, тихой, добродушной, молчаливым и внимательным слушателем. Несмотря на выдающийся интеллект, она предпочитала держаться в тени, создавая благодарную аудиторию для других. А вещать и выступать любил как раз мой отец.

Поэтому говорить о моем отце как о человеке, лишенном голоса, будет не совсем правдиво, по крайней мере, не в буквальном смысле. У Арчи был глубокий, звучный голос, и он гордился своей выдающейся, профессорской манерой речи. Одаренный, обаятельный, остроумный рассказчик, он брал на себя роль оратора на мероприятиях и семейных праздниках. Время от времени он с невинным видом отпускал возмутительные замечания, обижавшие людей и заставлявшие краснеть маму. «Посмотрите, какого размера зад у этой женщины!» – громко восклицал он, когда пресловутый зад находился прямо перед нами. Так он одновременно восставал против контроля со стороны мамы и усиливал его, поскольку эти выходки в обществе лишь укрепляли в ней веру, что ему требуется тщательный присмотр.

В узком семейном кругу Арчи предпочитал тишину и классическую музыку, уединяясь всякий раз, когда разговор выходил за рамки поверхностного. Или пропадал вечерами и по выходным в своей мастерской в подвале нашего дома в Бруклине, где мастерил мебель и чинил разные предметы. Отец любил компанию и беседы, но вообще ни с кем не имел душевной близости, никогда не доводилось ему по-настоящему узнать другого человека и быть узнанным самому. Как это влияло на тех, с кем рядом прошла его жизнь, иллюстрирует следующая история.

Молчание отца

Летом после первого курса я работала в северной части штата Нью-Йорк руководителем музыкального и драматического кружков в лагере для детей с ограниченными возможностями. У меня не складывались отношения с директором лагеря, но я любила детей, и мне нравилось преодолевать трудности, связанные с этой работой. То лето оказалось для меня восхитительным, правда, лишь до последнего дня лагеря, точнее, до последних пятнадцати минут, когда я все испортила.

Смена в лагере закончилась, и отец ехал ко мне, чтобы забрать домой. Я ждала его, сидя на своих сумках, когда один из парней, работавших в лагере, крикнул: «Эй, Харриет, хочешь покататься на тракторе?» Я никогда не водила ничего более сложного, чем двухколесный велосипед, поэтому не знаю, что заставило меня влезть в кабину и почему парень покинул ее и счел за лучшее выкрикивать мне инструкции, уже стоя на земле. Затем он куда-то исчез, и я, не найдя вовремя педаль тормоза, въехала в машину директора лагеря. Тот был в ярости – ладно, может быть, у него была на то причина. Он разорвал мой зарплатный чек и заявил, что я не получу ни копейки за целое лето работы. Я отдавала ребятам всю душу, но мне и в голову не пришло защищаться, и даже не представляла, что это возможно. Я понятия не имела о таких вещах, как страхование автомобиля, поэтому решила, что разрушила все финансовое будущее этого человека и мне еще повезло, что он не отправил меня гнить в тюрьму. Мой отец появился как раз в разгаре этой сцены: разбитый автомобиль, разгневанный директор лагеря и я, прислонившаяся к трактору, пристыженная, униженная и заплаканная.

Живее всего из этого ужасного инцидента мне запомнилось, что всю долгую дорогу домой отец не проронил ни слова о том, чему стал свидетелем. Я знала, что он недоволен, но он не решился на такие вопросы, как: «Харриет, что ты делала в этом тракторе?» или даже «Что произошло?» Я тоже молчала. Я не извинялась: мы ведь ничего не обсуждали и не пришли к выводу, что действительно случилось что-то такое, за что я должна просить прощения. И я не предложила свою версию или объяснение произошедшего. Мы так и не поговорили об этом инциденте, и мне так и не заплатили.

Так выглядело наше общение все годы моего взросления в Бруклине. Когда все было спокойно и просто, отец был очаровательным и интересным. У нас со Сьюзен сохранились прекрасные воспоминания о семейных обедах, где мы наслаждались обществом друг друга и разговорами. Но если обсуждаемая тема была эмоционально сложной, отец уходил в себя.

В мире вещей Арчи чувствовал себя как рыба в воде и демонстрировал удивительные таланты. Как сказала Сьюзен на поминках: «То интуитивное понимание, которым большинство из нас обладает в дружбе, семейных отношениях, умении ладить с коллегами, Арчи проявлял касательно двигателей, электроинструментов, электричества, водопровода и строительства, того, как все это собрано и как это можно разобрать». Он мог починить или смастерить что угодно без каких-либо инструкций и, видимо, без особых проб и ошибок – это умение казалось нам с сестрой волшебным. Но отношения, когда они выходили за рамки подтрунивания, ставили его в тупик.

«Это не стоит того, чтобы ссориться»

Больше всего на свете мой отец ненавидел ссоры. Он просто отказывался участвовать в конфликте и покидал комнату, если видел, что скандал вот-вот начнется. Я ни разу не слышала, чтобы он повысил голос или прямо выразил гнев. Мою мать, которая выросла в страхе перед нравом собственного отца, изначально привлекла мягкость Арчи в общении, его старание сохранить мир во что бы то ни стало. Но именно те качества, которые изначально сводят вместе двух человек, часто становятся причиной их жалоб друг на друга. «Он не хочет бороться, – говорила мама. – Он даже не хочет обсуждать это». Причем «это» могло относиться к любой теме, где были затронуты чувства.

Отец избегал не просто проявлений гнева и конфликтов. Он утверждал, что никогда не испытывал никаких неприятных эмоций – ни тревоги, ни страха, ни печали, ни депрессии, ни хотя бы элементарного беспокойства. Неудивительно, что он оказывался в полной растерянности, когда нужно было понять эмоции близких или реагировать на них. «Голос» моего отца, его выражение протеста и сопротивления, его признание того, что что-то не так, проявлялись косвенно, но не высказывались прямо.

Например, когда моим родителям было по 47 лет, маме была диагностирована серьезная стадия рака, но они об этом никогда не говорили. По словам мамы, Арчи абсолютно избегал этой темы, ни разу не начал разговор о ее болезни и не хотел в это вникать. В те годы в обществе было принято молчать и отрицать такие вещи, и слово «рак» упоминалось редко. Но даже с учетом подавляющей атмосферы 1950-х годов молчание отца было чем-то из ряда вон выходящим.

Однако во время длительного лечения и восстановления Роуз Арчи не забывал о раке, надевая резиновые перчатки, когда мыл кастрюли после обеда. У Роуз эти перчатки ассоциировались с ее болезнью и больничными впечатлениями, и она просила мужа убирать их, когда он закончит с посудой. Отец, очень аккуратный и организованный, всегда все убирал по привычке. Но как ни в чем не бывало он оставлял эти ненавистные резиновые перчатки на столе, и мама снова и снова на них натыкалась. На месте Роуз я бросила бы их в мусорное ведро, но они оставались камнем преткновения между ними. Он реагировал на ее ежедневные протесты по поводу перчаток одной и той же фразой из двух слов: «Я забыл». Мама, со своей стороны, подливала масла в огонь, слишком много внимания обращая на перчатки Арчи и жалуясь на него нам со Сьюзен.

* * *

В общем и целом Арчи часто «забывал» делать самые правильные и ответственные вещи. Его поведение можно было бы описать как пассивно-агрессивное или манипулятивное, но эти уничижительные термины неспособны справедливо объяснить то, что нами движет. У нас нет необходимости вести себя пассивно-агрессивно, если мы чувствуем достаточную силу, чтобы прямо выразить свой гнев или желание. Мы не прибегаем к манипуляции, если наш прошлый опыт диктует, что лучше говорить откровенно. Арчи не мог высказать или хотя бы признать свой страх потерять Роуз. Не мог он признать и связанные с этой вероятностью гнев и скорбь.

Будучи уже взрослой, я просила отца вспомнить то трудное время, делясь своими ощущениями напуганной 12-летней девочки и спрашивая, что тогда чувствовал он. Но каждый раз, когда я задавала этот вопрос, он заявлял, что у него нет ответа вообще. «Разве ты не переживал хотя бы чуть-чуть?» – делала я робкую попытку, напоминая ему о пессимистическом прогнозе врача, заявившего, что Роуз осталось что-то около года. Мама играла настолько важную роль в эмоциональной и бытовой жизни нашей семьи, что было трудно представить, как можно дальше жить без нее. «Нет, – отвечал отец, – я никогда не волновался. Я считал, что с ней все будет в порядке». В этом случае он оказался прав: мама, которой сейчас 92, пережила его.

Арчи избегал не только болезненных вопросов. Если говорить конкретнее, он не высказывал своих желаний и убеждений и не говорил ничего, что подчеркнуло бы различия между ним и другим человеком и потенциально нарушило гармонию. Я не помню, чтобы он хоть раз сказал: «Нет, Роуз, я не согласен» – и затем твердо придерживался указанной точки зрения. Напротив, он не говорил вообще ничего, не вдаваясь ни в какие тонкости, а затем тайком поступал так, как ему заблагорассудится. Когда я спрашивала его, что мешает ему высказывать свое мнение или говорить Роуз «нет», он отвечал: «Это не стоит того, чтобы ссориться».

Мой отец, который так мастерски владел словом, боялся его. «Слово не воробей, вылетит – не поймаешь», – говорил он мне, когда я предлагала ему высказаться. «Но, папа, – протестовала я даже в детстве, – слова можно брать назад». Я никогда не понимала логику этой пословицы. Нет, конечно, мы не способны проглотить свои слова обратно, будто прокрутив назад кинопленку, но я знала, что их можно брать назад, потому что сама так делала постоянно. Сначала выпаливала, а потом извинялась, и конфликт исчерпывался.

Но отец так и не понял разницы между неконструктивной ссорой и отстаиванием своей твердой позиции. В отношениях со всеми главными людьми в своей жизни он занял обезличенную позицию, имея в виду, что он может поступиться личными желаниями, убеждениями, приоритетами и ценностями под давлением ситуации. Отец предпочитал отношения в ущерб собственному «я», и эта модель зародилась задолго до того, как он познакомился с Роуз и женился на ней.

Обстановка в семье

Мои родители естественным образом дополняли друг друга. Старший ребенок в семье, моя мама была лидером среди братьев и сестер, тогда как мой отец в своей был ведомым. Даже в подростковом возрасте он так часто ходил по пятам за старшей сестрой, девочкой с сильным характером, что их нередко принимали за влюбленных. Уже с одной только этой точки зрения вполне объяснима та легкость, с которой Роуз взяла на себя роль лидера, а Арчи – подчиненного. Но порядок рождения – лишь один штрих в богатой палитре семейной жизни, который сам по себе не может объяснить крайней степени приспособляемости моего отца.

И Арчи, и Роуз были детьми евреев-иммигрантов из России, столкнувшихся с огромными трудностями. Оба обожали матерей и не имели близких отношений с отцами. Обоих матери выделяли среди других своих детей. Но вместе с тем положение, которое каждый из моих родителей занимал в эмоциональной жизни каждой семьи, было очень разным.

Роуз росла ответственной «хорошей девочкой», из всей семьи имевшей самые близкие отношения с мамой. По характеру она принадлежала к тому типу людей, которым нужно все время кого-то опекать, и она практически в одиночку воспитала троих своих младших братьев и сестру после того, как ее мать умерла в 44 года от туберкулеза. Необходимость заботиться о младших давалась Роуз легко: она молча и безропотно делала все, что нужно. По ее словам, она никогда не была ребенком.

Эти факты могут создать представление о жизни Роуз как полной лишений, но в воспоминаниях мамы о своем прошлом нет и намека на жертвенность или жалость к себе. Скорее, она рассказывает о родственниках с любовью и теплотой, что вызывает только чувство гордости за то, что и ты принадлежишь к ее замечательному клану – большой и пестрой семье. Чем труднее были обстоятельства, тем крепче становилась эта несгибаемая сплоченная семья иммигрантов. Их девизом было: «Семья – это все».

В семье Арчи с трудностями, вызванными иммиграцией, справлялись совершенно иначе. Члены семьи, оказавшись в новой стране, будто воспроизводили пережитые лишения, превращая пассивное в активное, то есть перенося модель потери на семейные взаимоотношения. Того, кто выходил из себя, исключали из семьи, и он никогда больше в нее не возвращался. Тех, кто отличался от прочих, также не терпели. Если вам случалось поругаться с одним из членов семьи, этот человек уже не мог вас простить, никогда не разговаривал с вами и даже не признавал вашего существования. Учитывая, что отец наблюдал в семье – своей первой и наиболее влиятельной социальной группе, – неудивительно, что его девизом стала пословица «Слово не воробей, вылетит – не поймаешь».

Арчи, средний из троих детей, тоже был любимчиком своей матери. Но он не занимал в семье ответственного положения. Судя по всему, с ним нянчились, баловали и не отпускали далеко от дома. Безусловно, сильная привязанность моей бабушки к нему во многом объяснялась тем фактом, что она была отрезана ото всех членов собственной семьи, а позже – от отца Арчи и своей единственной дочери. Арчи и его мать срослись, как сиамские близнецы.

Арчи был преданным сыном. Именно ему мать уготовила роль своего знаменосца, с ним отводила душу, и именно он был ее верным союзником в борьбе против собственного отца во время их недолгого и несчастливого брака. Арчи не помнил, чтобы хоть раз сказал своей матери «нет» или: «Ты знаешь, мама, а я вижу ситуацию по-другому». «Ты хоть раз не согласился с ней или выразил собственное мнение?» – спросила я его. «Нет, – ответил он. – Никогда. В этом не было смысла».

Возможно, демонстрация собственного голоса в семье моего отца считалась актом протеста и измены, влекшим за собой риск отчуждения. Арчи был свидетелем того, как однажды его старшая сестра бросила вызов матери и была за это отлучена от семьи. Отношения, ожесточившиеся в новой стране, объединяла история горя и потерь, которые никогда не обсуждались и даже не упоминались. Так, никто никогда не спрашивал бабушку о ее семье и не интересовался событиями из ее прошлого, о которых сама она не говорила. И всякий раз, когда один из членов семьи отца отказывался признавать мнение другого, возникал эмоциональный накал.

Невозможный треугольник

Когда мой отец женился, ситуация усугубилась. Роуз, обладавшая приветливым нравом и хорошо ладившая со всеми, возненавидела мать Арчи. Она обвиняла ее в том, что та испортила характер сына, избаловала его и что она слишком властная. Пока напряжение между двумя главными женщинами в жизни отца нарастало, он совершенно не мог понять, как определить свою роль в этом треугольнике. Его мать просила: «Пришли денег!» Роуз заявляла: «Мы не отправим деньги. Нам самим не хватает». Его мать говорила: «Вы должны переехать в Калифорнию, чтобы помогать мне». Роуз отвечала: «Мы не уедем из Бруклина». Арчи, не умевший разговаривать ни с одной женщиной в элементарнейших обстоятельствах, разрывался между преданностью обеим, и это парализовало его. Оказавшись в таком интенсивном эмоциональном поле, он не мог понять, каково же его собственное мнение. Мысль об отчуждении либо от матери, либо от жены была невыносимой, но он чувствовал, что должен выбрать между ними. Он «решал» проблему, говоря «да» обеим (или, по крайней мере, не говоря «нет»), а затем потихоньку пытался успокоить каждую из них.

Например, когда наша семья гостила у его матери в Лос-Анджелесе, та настаивала, чтобы Арчи искал там работу, потому что хотела, чтобы он жил рядом с ней на Западном побережье. Каждое утро он надевал парадный костюм и говорил ей, что отправляется на поиски работы. На самом же деле он садился в автобус, ехал в парк и возвращался уже вечером. Моя мама была так расстроена этим фарсом и так злилась на свекровь, которую винила в поведении Арчи, что собрала чемодан и полетела в Сиэтл – пожить у подруги. Мне тогда было всего четыре года, но я помню это ужасное напряжение между ними. Моделью поведения Арчи стало притворство, а не выражение личного мнения. Он вступил в конфронтацию с обеими женщинами своей жизни, не делая этого напрямую. И поступая так, потерял самоуважение.

Цена предательства: его и ее

Отношения требуют взаимных уступок, но, когда один из партнеров в браке или семье уступает сверх справедливой доли, возникает проблема. Если роль подстраивающегося партнера берет на себя женщина, она иногда очень страдает и в конечном итоге приходит в кабинет психотерапевта со словами: «Что со мной не так?» (а не «Что не так с этими отношениями?»). Но она не думает о том, что значит быть женщиной. Она делает то, что принято в культуре, даже если в наше время это иногда выглядит как карикатура на женственность. По этой причине цена молчания и предательства своего «я», отказа от разговора, действия или ясного формулирования мыслей, от отстаивания своей позиции – этих актов самопожертвования – может на текущий момент ощущаться не так уж остро. Будучи миротворцем, умеющим приспособиться к обстоятельствам, более устойчивой из двух раскачиваемых штормом лодок, она просто делает то, что всегда делали женщины.

Со временем, однако, цена растет. Когда женщина утрачивает решимость говорить и твердо стоять на своем, она часто начинает страдать от депрессии, тревоги, головных болей, хронической озлобленности и горечи. Иногда эти симптомы отражают подсознательный поиск истины, заставляя честнее оценить саму себя, в том числе и то, в какой степени она определяет свои истинные ценности и желания и живет в согласии с ними. Писательница Кэт Дафф говорит: «Иногда мне кажется, что мы окончательно потеряли бы свое “я”, если бы не наши упрямые, неудержимые симптомы, заставляющие нас, требующие, чтобы мы вспомнили настоящих себя и переориентировались в жизни». Мы должны внимательно прислушиваться к своим мудрым симптомам и пытаться расшифровать их, потому что некоторые из нас научились соглашаться, замолкать, отрицать, что существуют или имеют значение несправедливые обстоятельства, а потом называют эту череду компромиссов «жизнью». Но наш организм, наши глубокие бессознательные «я» по-прежнему не так просто обмануть.

В отличие от тихой подстраивающейся женщины, мужчина, чувствующий себя не в силах воспользоваться своим голосом, поступает вопреки самой идее о том, что значит быть мужчиной. Следовательно, он подчас стремится доказать свою мужественность самыми проблематичными способами: жесткостью и агрессивностью, капризностью и притворством или эмоциональным самоустранением из отношений. Он может состоять в отношениях, где никто не будет говорить ему, что делать, а это означает, что он не позволит партнерше оказывать на себя влияние или хотя бы разжалобить. Таковы распространенные реакции мужчин на ощущение полной беспомощности вместо того, чтобы попытаться исправить ситуацию посредством разговора или ясного, мощного и решительного выражения своих мыслей.

Отец совершенно не позволял звучать собственному голосу, всячески избегая его демонстрации. Мы можем примерить на себя проблемы, с которыми он столкнулся. Иногда мы просто подстраиваемся вместо того, чтобы обсудить проблему с партнером или членом семьи, уговаривая себя: «Это не стоит того, чтобы ссориться». Иногда мы отгораживаем, словно забором, ту часть своей личности, которая, как нам кажется, будет мешать отношениям. Мы защищаемся, предпочитая дистанцию настоящей близости. И попадаем в эмоционально напряженный семейный треугольник. А потом не можем оправиться от скрытых потерь. Нас может охватывать невысказанная тоска, о которой никто не говорит, в том числе из-за иммиграции наших предков или других травмирующих событий. Наконец, на нас иногда оказывается сильное давление, чтобы мы забыли уроки о необходимости молчания и о разговорах, усвоенные в семье, где мы родились, – источнике наших первых знаний о том, как вести себя в отношениях с близкими.

Глава 3

Наша первая семья, где мы учимся говорить (или молчать)

С самого начала жизни мы – сыновья или дочери. Наши отношения в первой семье оказывают наибольшее влияние на дальнейшую жизнь и никогда не бывают простыми. Здесь мы впервые узнаем, какие мысли и чувства можно выражать вслух или даже отстаивать как собственные.

В семье моего отца, очевидно, имелся серьезный изъян в части выспрашивания и выслушивания домочадцев. Даже став взрослыми, он и его сестры так и не набрались смелости спросить мать, есть ли у нее сестры или братья или как звали ее родителей. Тревожный климат в семье усмирял их любопытство, сужал восприятие и учил следовать политике «не спрашивай, не говори», царившей в доме. На глубинном, подсознательном уровне все дети чувствуют, чего им не следует говорить и даже помнить. Их полная эмоциональная и финансовая зависимость требует жесткой, бессознательной преданности негласным правилам семьи. Став взрослыми, они могут замкнуться и молчать или пытаться строить отношения, выдумывая псевдо-«я».

У всех нас есть представление об идеальной семье – прибежище безусловной любви, где мы можем говорить о самом сокровенном, и остальные члены семьи внимательно слушают нас, абсолютно понимая и разделяя наши чувства. Давайте подробнее рассмотрим, как выглядят такие семьи, по крайней мере в теории. Сформулировав представление об идеале, мы еще отчетливее осознаем все отрицательные стороны реальной семьи, которой нас наградила судьба.

Краткое определение идеальной семьи

В идеальной семье поощряется развитие настоящего, подлинного голоса у каждого, при этом формируется чувство единства и принадлежности к единому целому («мы») и уважение особенности и самостоятельности каждого («я»). Родители спокойно устанавливают правила, которыми ребенок должен руководствоваться, но не пытаются регулировать его эмоции или мысли. Таким образом, они создают безопасное пространство, где дети могут свободно высказываться и быть самими собой.

Члены семьи комфортно себя чувствуют, честно делясь мыслями и чувствами даже на самые болезненные темы, не переживая по поводу расхождения взглядов. Информацией обмениваются свободно, разные точки зрения уважаются, а трудные вопросы обсуждаются открыто. Эмоциональная атмосфера семейной жизни теплая и непринужденная, поэтому дети не стесняются задавать прямые вопросы обо всем, что их касается. Дети верят, что их родители расскажут им правду о важных вопросах или при необходимости пояснят, что некоторые вещи – интимные и о них не говорят. Детей воспринимают объективно такими, какие они есть, а не сквозь искажающую призму того, какими их желает или боится видеть родитель или какими они ему нужны.

Родители тесно связаны друг с другом и с собственными семьями, где они родились, и вместе они формируют яркое, равноправное партнерство, в котором к конфликту можно подойти нестандартно и решить его. Оба родителя могут высказывать свои мысли и улаживать разногласия. Время от времени случается знатная ссора (только неблагополучные родители никогда не ругаются), но затем взрослые берут под контроль эмоции и приносят искренние извинения, когда это уместно. Никому из членов семьи не приходится отрицать или замалчивать важный аспект своей личности, и другие принимают и слышат его.

Поскольку я описываю здесь гипотетический идеал, почему бы не добавить, что Вселенная, несомненно, улыбается такой семье и благословляет ее большой удачей? Ничего по-настоящему плохого никогда ни с кем не случается. Или, если что-то неприятное происходит, члены семьи собираются вместе, спокойно оценивают факты, а затем мобилизуют разнообразные ресурсы как в самой семье, так и вне ее и справляются с кризисом, превращая его в опыт позитивного роста.

Назад в реальность

Вы почувствуете облегчение, узнав, что такой идеальной семьи не существует. В своей многолетней клинической практике я не встречала семей, которые хоть приблизительно соответствовали бы этому. Конечно, я знакома не со всеми семьями на свете. Но я знаю, что семья – чувствительная система, реагирующая на предсказуемые стрессы жизненного цикла (например, рождение и воспитание детей) и на непредвиденные (например, хронические болезни, безвременную кончину близких или безработицу). Кроме того, задолго до нашего появления на свет в нашей семье происходят многие болезненные вещи, и, когда проблемы остаются не решенными в одном поколении, они часто воспроизводятся в следующем. Наконец, на атмосферу семейной жизни оказывают серьезное влияние такие мощные факторы, как расизм, бедность, гомофобия и гендерное неравенство.

В реальной жизни ни один родитель не способен создать для любых разговоров и для формирования нашего истинного голоса идеальный эмоциональный климат, схожий с оранжереей. У каждой семьи есть свои уязвимые места, о которых нельзя говорить продуктивно или даже упоминать – из-за напряженности в настоящем или прошлом. Кроме того, родители много проецируют, путая своих детей с собой и с другими членами семьи. Проекция становится историей («Кевин всегда ведет себя безответственно, как и его отец»), затем предписанием и, наконец, реализующимся прогнозом. Кевин, возможно, действительно испытывает трудности с ответственным поведением, но приклеивание ярлыка («безответственный») и активное фокусирование на его проблеме могут привести к тому, что мальчик станет именно той своей узкой интерпретацией себя, про которую все о нем рассказывают, оттесняя другие истории и возможности.

Одна из приходивших ко мне женщин была в своей семье «веселой девочкой», и эта роль ей жестко навязывалась. Когда она демонстрировала какие-то признаки грусти, ее мать говорила: «Кто эта грустная девочка? Это не моя Беа! У моей Беа на лице всегда довольная улыбка! Пусть эта печальная маленькая девочка уйдет, а моя настоящая Беа вернется». Мать Беа приходила в ужас от одного вида малейших признаков депрессии у дочери, потому что ее собственная мать постоянно пребывала во всепоглощающей тоске, и она так и не смогла пережить это. Когда Беа выглядела грустной, ее мать прилагала всевозможные усилия, пытаясь подбодрить ее и заставить «думать счастливые мысли». Став взрослой, Беа столкнулась с тем, что ей трудно делиться своими печалью и депрессией с людьми, которым она небезразлична. Вместо этого она замалчивала и подавляла в себе эти важные переживания.

Обострение конфликта противоположностей

Родители не специально подавляют голос ребенка или ощущение им различных вариантов развития событий. Но когда уровень тревоги высок и продолжительность ее велика, даже самые находчивые взрослые могут поступать неверно. Они реагируют слишком остро или, наоборот, вяло, отстраняются или уделяют этим вопросам чересчур много внимания, замалчивают проблему или излишне много говорят о ней. Когда вы наблюдаете любую систему в условиях хронического стресса, вы видите крайности: родители жесткие и авторитарные или, наоборот, семья функционирует как сгусток протоплазмы, без четкого руководства и границ. Линии общения или перекрываются, или все перетекает через край, и дети недостаточно защищены от тревог взрослых. Родители действуют так, будто обладают одинаковым мозгом и происхождением, или сердито занимают полярные позиции и не могут прийти к единому мнению о том, как поступить с их сложным ребенком. Брак заходит в тупик, столкнувшись со слишком большой дистанцией между партнерами или запредельно высоким накалом страстей. Я могла бы продолжать, но идея, которую я пытаюсь донести, заключается в том, что тревога обнажает противоположности и доводит нас до крайностей, и членам семьи становится труднее спокойно говорить на любые темы, кроме спорта и погоды, хотя даже о спорте не всегда…

Кому-то повезло родиться в семье, где у обоих родителей высокий уровень зрелости, тесные связи с их собственными семьями и друг с другом и много везения. Это помогает создать спокойную эмоциональную среду, в которой все могут говорить откровенно. Но любая семья может стать «неблагополучной» (за неимением лучшего определения), если навалятся проблемы, а рядом не окажется неравнодушных людей, готовых оказать необходимую финансовую и социальную поддержку. В семейной жизни случается много стрессовых ситуаций, разрушающих взаимосвязи, блокирующих искреннее участие и затрудняющих непринужденное и полноценное общение членов семьи либо вообще какое-либо общение. Когда эмоциональная обстановка напряженная, порой невозможно даже оставаться самим собой изо дня в день, что уже говорит о семейном единении.

Сложность реальных семей

Возможно, вы сейчас немного подавлены, потому что по 10-балльной шкале здоровья семья, где вы выросли, заслуживает в лучшем случае всего 2–3 балла. Возможно, у вас было немножко свободы самовыражения. Ну не грустите! Вам наверняка станет легче, если вы будете помнить, что другие семьи, которые, как вы совершенно уверены, заслуживают 9 или 10 баллов, лишь снаружи выглядят намного лучше. Я склонна согласиться с писательницей Мэри Карр, определившей неблагополучную семью как «любую семью, где больше одного человека». Все дело в большей или меньшей степени, хотя, по общему признанию, эта разница может стать принципиальной.

Предлагаю вам вообще забыть об оценочных шкалах. Они не могут адекватно оценить наш опыт; реальная жизнь сложнее, запутаннее, она не поддается исчислению, зависит от контекстов, полна парадоксов и противоречий. Мой отец, например, был до крайности закрытым человеком. Но удивительное чувство юмора и абсолютная невозмутимость (обратная сторона отрицания), которые сформировались в напряженной обстановке семьи, где он рос, способствовали созданию своеобразного эмоционального климата в нашем доме. Как сказала моя сестра Сьюзен на его поминках, «у всех нас столько счастливых воспоминаний о хороших временах, когда мы вчетвером сидели за обеденным столом, рассказывали анекдоты и разные истории и хохотали, пока слезы не брызгали из глаз. Ужин удавался, если маму доводили до полной беззвучной истерики».

За нашим столом в Бруклине беседа текла свободно. Да, мы ни разу не упомянули о мамином диагнозе или чем-нибудь подобном. Но мы не были чопорными. Сьюзен (которая стала ученым) потчевала семью, скажем, малоприятными подробностями препарирования лягушек; или мы как завороженные слушали увлекательную историю об одном ките, в чьем двухметровом пенисе была кость, которая вполне могла бы сойти за трость. Это было в период всеобщего замалчивания 1950-х годов, но мы были прогрессивной семьей. Я до сих пор живо помню безмолвный шок, воцарившийся в доме одной подруги, когда, будучи пятиклассницей, повторила интересные истории своей сестры за их обеденным столом. Меня к ним больше не приглашали.

Арчи умел понимать шутки, даже дурацкие. Однажды в День смеха, когда мне было десять, а Сьюзен пять, мы проснулись рано и насыпали в банку для сахара соль. Отец выплюнул свой первый глоток утреннего кофе обратно в чашку с таким пылом, что мама решила, что он сошел с ума. Тогда она сделала глоток из своей чашки и отреагировала точно так же, когда наша маленькая хитрость раскрылась, все мы вчетвером хохотали до колик. Постоянная готовность к юмору и подтруниванию в нашей семье помогла мне начинать трудные разговоры с Арчи, когда, уже став взрослой, я решила бросить вызов многолетней истории молчания и дистанции в наших отношениях.

У каждого члена семьи есть свои сильные и слабые стороны, как и у каждой формы семьи – с одним родителем, с отчимом или мачехой, семей геев и лесбиянок. Семьи и люди, их составляющие, всегда гораздо сложнее, чем те истории, что мы можем о них рассказать, и те ярлыки, что мы используем для их описания.

Каково наследие вашей семьи?

Как правило, запретные темы существуют в семьях, состоящих из представителей разных культурных и этнических групп. У всех нас есть семейное наследие, которое складывается на протяжении многих поколений и диктует, хорошо или плохо хвастаться, жаловаться, просить помощи, громко протестовать, проявлять эмоции, находиться в центре внимания, ставить себя на первое место, прощать обидчиков.

Интересно подумать о том, как культурное наследие формирует наш голос, – хорошо это или плохо. Рассмотрим, например, англосаксонский протестантский упор на оптимизм, веселый стоицизм, самостоятельность, инициативу индивидуума и решение проблем. Как отмечает семейный врач Моника Макголдрик, члены таких семей чувствуют себя хорошо до тех пор, пока им удается добиваться желаемого при помощи своей компетентности и настойчивости. Но эти же достоинства становятся обузой, когда возникает кризис, который невозможно «уладить», например хроническая болезнь или скоропостижная потеря близкого человека. В такой ситуации членам семьи может оказаться трудно выразить свою боль и уязвимость, принять помощь, признать взаимозависимость и поддерживать друг друга в горе. Из-за отношения к эмоциональности в духе «не буди лихо, пока оно тихо» члены семьи могут быть изолированы друг от друга, молчать и застыть в развитии.

Для сравнения давайте рассмотрим ситуацию, когда огромное значение придается единению, эмоциональной выразительности и «заботе о своих», характерной для многих итало-американских семей. Преданность семье и взаимосвязанность ее членов – традиции, составляющие предмет гордости и восхищения. Но давайте посмотрим, как те же самые силы способны затруднить для отдельных членов семьи определение границ своей личной жизни.

Преданность семье: слишком хорошо – тоже плохо

Сразу после того как Мария, домохозяйка и мать двоих детей, отметила свое сорокалетие, ее муж перевез к ним свою пожилую мать. По долгу службы он часто бывал в разъездах, а его большая итало-американская семья расселилась по разным городам и весям, и Мария осталась главным, если не единственным, человеком, кто ухаживал за его матерью. Мария стала ощущать такое напряжение, что уже не могла с ним справиться, но поскольку она считала, что должна суметь преодолеть это, она чувствовала себя не вправе протестовать. Кроме того, она была убеждена, что муж не сможет сказать своей матери, что нынешняя схема неосуществима, и даже не допускала мысли о том, чтобы поставить его в такое невозможное положение.

Когда Мария стала все сильнее уставать, она начала жаловаться мужу. Но эти сетования оказались тщетными, и он игнорировал ее проблемы. Обнаружив, что реализует своим поведением стереотип ноющей и ворчащей жены, Мария чувствовала себя еще более неадекватной и неумелой. В действительности она защищала своего мужа, не сумев занять собственную твердую, незыблемую позицию. Она не сказала ему: «Я люблю твою маму, но я так устала и так измотана, что не могу дальше ухаживать за ней в нашем доме». Или: «Я хочу быть полезной твоей маме, но я не могу делать все одна. Мы должны созвать семейный совет и рассмотреть другие варианты».

В итоге свекровь Марии все-таки была перевезена в дом престарелых, где ей оказывалась необходимая помощь, но только после того, как сама Мария ненадолго попала в психиатрическую больницу в результате стресса, вызванного тем, что ей одной приходилось ухаживать за больным человеком. Во время нашего первого сеанса терапии она сказала мне: «Слава богу, психиатр, определивший меня в больницу, объяснил моему мужу, что я не могу больше ухаживать за его матерью. Сама я никогда этого не произнесла бы». Конечно, она все-таки нашла способ дать понять мужу и свекрови, что ее возможности по уходу исчерпаны. Но эта сильная женщина смогла установить свои границы, только потеряв их, то есть исключительно после того, как сама ненадолго заболела душевной болезнью. В семье, где за пожилыми родителями всегда ухаживала дома женщина, Мария была не в состоянии сказать прямо в лицо мужу: «Я больше не могу этим заниматься».

Стыдно ли хвастаться и блистать?

Полезно задумываться о наших разнообразных семейных традициях, даже о самых простых вещах, всплывающих в повседневном общении. В противном случае легко рассердиться на кого-то, чьи слова или молчание пришлись нам не по душе. Например, у меня есть две амбициозные подруги с замечательными достижениями, намеренно преуменьшающие свои заслуги в общении. В целом меня раздражает, когда женщины прячут свой свет под плотной «накидкой» или ведут себя так, будто извиняются за свои достижения («Да, это огромная честь быть лауреатом Нобелевской премии, но мне просто очень повезло, и в любом случае я больше всего на свете люблю сидеть дома и быть мамой Джейка и Энни»).

Нет, я не то чтобы предлагаю своим друзьям быть хвастунами, просто мне хочется, чтобы они смело говорили о своих заслугах, признавали свои амбиции и подтверждали всё фактами. Полагаю, это будет полезно и им, и всему миру. Когда мы не можем открыто гордиться своими достижениями, успехами и отличной работой, нашей душе это не обходится даром, пусть ущерб и не слишком заметен. То же касается ситуаций, когда мы повинуемся катастрофическому стереотипу, предписывающему женщинам защищать и поддерживать других за счет отрицания личных устремлений и утаивания собственных способностей. Кроме того, скромность может стать формой высокомерия.

Когда я чувствую, что эти подруги вызывают во мне раздражение, я вспоминаю, что в этой напряженности виновато наше разное этническое происхождение. В англосаксонской протестантской семье одной из моих подруг считается, что грешно хвастаться даже выдающимися предками. Ее родители горячо осуждали всякие попытки выделиться и привлечь к себе внимание и настаивали, что она должна быть образованной, но оставаться в тени. Другая подруга говорит мне, что в ее ирландской семье завышенное самомнение – самое строгое табу. В моей еврейской семье, напротив, считалось, что детям грешно не давать своим родителям поводов для хвастовства, и нас со Сьюзен всячески поощряли за успехи. Одержать какую-нибудь личную победу было гораздо более важной семейной ценностью, чем оставаться просто хорошим командным игроком, какими надлежало быть моим подругам.

Мой отец всегда без стеснения хвастал достижениями своих дочерей любому, кто был готов слушать, и без зазрения совести приукрашивал эти успехи, если фактический материал не дотягивал до нужного уровня. Мне вспомнилась история о еврейской маме, миссис Коварски, гулявшей с коляской, в которой сидели два маленьких мальчика. «Доброе утро! – сказал какой-то прохожий. – Какие милые мальчики! А сколько им лет?» – «Врачу, – ответила госпожа Коварски, – три, а адвокату два».

У моего отца были только дочери, но история весьма знакомая.

Вы можете провести исследование и выяснить, откуда приехали ваши предки, сколько им было лет, кого они оставили на родине и как справлялись. Чем сильнее ваши исторические корни, тем легче вам действовать, отталкиваясь от аутентичного стержня, и проще находить гармонию с самим собой. Драматург Марша Себулска рассказывала мне, какое облегчение она почувствовала, когда, приехав в гости к родственникам в Польше, обнаружила целую страну людей, которые жестикулировали так же экспрессивно, как она. Ее родственники кричали, желая друг другу спокойной ночи, и приветствовали ее по утрам улыбками и песнями. «Моя эмоциональность получила отклик, – объясняет она. – После этого я стала меньше стараться подражать “истинным американцам” англосаксонского происхождения и перестала отсиживать себе пальцы ради того, чтобы удержаться от жестикуляции. Время от времени полезно бывает возвратиться к своим корням, хотя бы мысленно».

Обобщая, мы определенно рискуем упрощать понимание людей, принижать их и мыслить стереотипами. Существует огромное многообразие в рамках любой группы и великое множество исключений из каждого правила. Кроме того, многие из нас понятия не имеют, где именно искать, когда нас просят определить происхождение наших предков, потому что мы продукты сложного переплетения различных национальных традиций. Но если мы не осведомлены о культуре и традициях разных народов, нам ничего не остается, кроме как приписывать слишком большую долю патологий собственной семье или тому человеку или группе, кто, по нашему мнению, говорит слишком много, слишком мало или не то.

Власть доминирующей культуры

Второе значение культуры – это «доминирующая культура», влияющая на текущую экономическую, социальную и политическую обстановку. Доминирующая группа относит определенные темы и опыт части семей к области вещей, о которых невозможно или просто не заведено говорить, которые принято не слышать или не учитывать.

В 1950-е годы, когда я росла, многие вполне обычные сегодня темы окружало молчание. В число запретных входил широкий круг фактов, таких как диагноз рака у родителей, усыновление ребенка бесплодной парой, любовь между двумя женщинами, мать, родившая ребенка без мужа, или насилие в чьей-то семье. Не принято было говорить и о таких чувствах, как ярость матери по отношению к ее ребенку или ее стремление к амбициозной, активной жизни вне границ уготованной ей роли.

«Секретность» этих тем сегодня кажется довольно странной, потому что мы больше знаем о них и меньше склонны осуждать за это людей. Хорошо, что наше общество может похвастать такими достижениями, как гражданские права, феминизм, права сексуальных меньшинств и движения в защиту реформ. История таких движений показывает нам, как люди могут менять узкую и осуждающую трактовку определенных явлений или групп, которую навязывает доминирующая культура.

По мере развития и утверждения новых трактовок все больше людей осмеливаются говорить правду о себе и точнее формулировать детали своей жизни. Люди, семьи и целые общины, прежде осуждаемые, начинают обретать гордость, опираясь на свой истинный голос и избавляясь от молчания, секретности, клейма позора и стыда. Бросая все вместе вызов осуждающим мифам основной культуры, мы создаем пространство для более честного разговора в самой сокровенной обстановке – семейной жизни.

Семья, которую послала нам судьба

Я даже не собираюсь снабжать излагаемые здесь вещи готовыми выводами вроде этого: «Если вы выросли в такой-то семье, развитие вашего голоса будет зависеть от таких-то факторов, и вот шесть шагов, которые помогут решить проблему». Подобные формулы и близко не способны воздать должное сложности человеческого опыта и индивидуальности детской реакции на обстановку в их семьях.

Наша семья – это карты, которые судьба сдала нам втемную. Слабое утешение в том, что наши родители тоже не могут выбрать нас сами. Они понятия не имеют, что их ждет, когда рожают или усыновляют нас, и тоже не знают, что с этим делать. И, конечно, нашим родителям тоже пришлось бороться с собственной историей, которую они не выбирали.

Но вот вам самый обнадеживающий факт в защиту принадлежности к реальной, человеческой, неидеальной семье. Болезненные семейные отношения – часть опыта взросления, и даже негативный опыт чему-нибудь нас да учит. Если бы мне нужно было объяснить, почему я стала психологом и писателем и в чем секрет отчетливости моего голоса (когда он отчетлив), я бы сказала, что всем обязана не столько прочности своей семьи, сколько неприятным моментам детства. Дело не только в том, что мы видим тайны и запретные темы своей первой семьи и понимаем, чего не стоит делать. Дело также в том, что человеческий дух – вещь незаурядная, непредсказуемая и не подчиняющаяся никаким правилам. Многие дети реагируют на болезненное молчание или избыточную эмоциональность в прошлом, вырабатывая сильный характер или обретая особый талант – высказываться смело и точно.

Работа над восстановлением нашего голоса совместно с членами нашей первой семьи может оказаться потрясающим опытом. Мы не выбирали этих сложных людей, но, когда мы взрослеем, наша манера общения с ними зависит только от нас самих. Наблюдение и изменение нашей роли в семейных разговорах – единственная верная дорога к переменам. Иными словами, если вы научитесь говорить ясно и по-новому общаться со своей непростой мамой или сестрой, вам будет гораздо легче в других отношениях.

Наконец, у нас нет единственного истинного голоса, который, скажем, развивался бы свободно и беспрепятственно, если бы все не портила наша семья. Важно помнить, что наше «я» постоянно трансформируется в процессе взаимодействия с другими людьми. Любые отношения – это лаборатория, где мы можем ставить новые эксперименты со своим голосом и наблюдать их результаты. Одним нужно учиться контролировать свою силу. Другим – свою слабость. Неважно, с чего мы начнем.

Глава 4

Следует ли показывать свою слабость?

Я довольно открытый человек, и с возрастом это качество лишь усилилось. С годами приходит утешительное осознание того, что вещи, кажущиеся нам в самих себе постыдными и странными, довольно распространены. Или, в противном случае, у всех есть свои постыдные и странные стороны. Благодаря растущему осознанию того, что мы не так уж уникальны, нам легче говорить о том, какие мы на самом деле и как такими стали.

Недавно я нашла свой дневник на замочке, который вела с шестого класса, и почитала кое-что из него моим близким подругам Эмили и Джули за чашкой кофе. Неделей раньше мы договорились, что каждая принесет свое письмо или что-то еще из прошлого, чтобы поделиться с остальными, – вроде школьного задания «покажи и расскажи», только для взрослых. В дневнике, который принесла в кафе я, фразой «Я люблю Майкла Говарда Захера» исписаны все страницы с июля по август, и повторяется она (я отметила в своем дневнике) 961 раз. На первых страницах были наклеены: шнурок от кроссовок Майкла; шпилька, которую он согнул и при помощи которой дразнил меня; диктант и сочинение, стянутые мной с его стола; этикетка с его трусов (как она у меня оказалась, слишком длинная история) и многое другое. Затем шли блестящие литературные пассажи, например, тот, что я зачитала вслух своим подругам:

«После школы мы с Марией оказались участницами битвы в снежки с Эдди Б. и Джонни Л. Джонни четыре раза умыл меня снегом, при этом снег попал мне в рот, уши, на юбку, а в волосах у меня оказалось столько снега, что уже было не смешно. Он приказал мне встать на четвереньки и положить голову на снег, словно я собачка, после чего наступил ногой на мои волосы. И заставил меня умолять его отпустить меня. О, почему это был не ты, Майкл! Я буду любить тебя всегда».

Поэтому мне было немножко стыдно делиться такими откровениями с подругами, особенно после того, как я послушала Эмили, прочитавшую отрывки из своего дневника, вызывавшие зависть глубоким лиризмом и говорившие о ее рано сформировавшемся феминистском сознании. Но опять же, когда вы достигнете моего возраста, ваша жизнь уже не будет казаться вам полной неловких моментов, потому что вы будете знать, что неловкостям есть место в жизни каждого человека. Понимание этого дает нам определенную свободу быть самими собой.

Я вела дневник на замочке почти все годы своего детства в Бруклине, и ни одна из записей в нем не демонстрирует никаких признаков литературного таланта, проницательности, воображения или смелости. Сегодня, когда меня приглашают читать школьникам лекции об искусстве написания книг, я приношу с собой дневник и пускаю его по кругу. Если, скажем, я собираюсь к девятиклассникам, я беру дневник за девятый класс. Ученики в восторге. Они листают страницы и говорят друг другу: «Ух ты! Невозможно поверить, что она пишет книги!» Мои дневники, придающие новый смысл слову «мелкий», укрепляют их уверенность, уча их, что писателей не посыпают волшебной пылью, это самые обычные люди. Открывая другим людям свою самую человеческую, обыденную часть натуры, мы помогаем им так же, как и в моменты, когда делимся с ними своими навыками и знаниями.

* * *

Конечно, есть разные виды откровений. В некоторых отношениях с возрастом я стала более скрытной. Когда я познакомилась со своим будущим мужем Стивом, мы были аспирантами, и я, бывало, развлекала его до утра рассказами о своих предыдущих эротических приключениях. Выбалтывать все без остатка было моей типичной манерой поведения. Она прекрасно подходила нам обоим и лишь сближала нас. Я хотела, чтобы он знал обо мне все, как и я сама хотела знать все о нем.

Но если бы я начала новые любовные отношения сегодня, когда мне за пятьдесят, вряд ли я делилась бы с кем-нибудь такими подробностями или вообще помнила их. Я стала более закрытой, моя биография слишком длинна, чтобы пересказывать ее, а некоторую информацию я вообще считаю сакральной. В зрелом возрасте я принимаю более взвешенные решения: о ком можно рассказывать, что именно, когда, сколько и как. Тем не менее я – в большей степени я, чем когда-либо прежде. С возрастом становишься проницательнее, больше знаешь о себе и меньше готов к компромиссу или предательству самого себя ради сохранения мира в отношениях либо сохранения их вообще. Понимание в середине жизни, что будущее не тянется вечно, заставляет нас определять, что действительно важно, и думать, прежде чем говорить.

Сколько следует рассказывать?

Моя подруга Дженнифер Берман однажды нарисовала карикатуру, на которой женщина подходит к мужчине на вечеринке. Она говорит: «Привет! Меня зовут Глория. Можно я расскажу вам все душераздирающие подробности о своем трагическом детстве?» В отчаянном порыве сблизиться мы способны рассказать слишком много и слишком быстро. Делиться своими слабостями – один из способов почувствовать себя ближе друг к другу, но если делиться всем подряд или преждевременно, эффект будет противоположным. Если вы на вечеринке знакомитесь с кем-то, кто рассказывает вам о самом наболевшем за блюдом с нарезанной печенью, вы, скорее всего, усомнитесь в его адекватности и зрелости, а не будете восхищаться его открытостью.

Мы создаем вокруг себя разумные границы, контролируя, что скрывать от посторонних, а что открывать им. Если встает вопрос, раскрывать ли свои уязвимые стороны, имеет смысл не спешить и сначала проверить, достоин ли человек того, чтобы услышать наши истории, и оценить степень собственной безопасности и комфорта в случае, если вы сообщите ему щекотливую информацию. Мы хотим верить, что человек не будет отрицать и преуменьшать нашу боль или, наоборот, придавать нашей проблеме слишком большое значение, что никак нам не поможет. Мы не хотим, чтобы нас унижали, жалели или сплетничали о нас, но и не желаем, чтобы щекотливая информация была использована против нас.

Не каждый находит утешение, рассказав о сокровенном. У людей разные способы преодоления стресса, и одни из нас более скрытные, чем другие. Несмотря на то что откровенность – один из способов обретения душевной близости, социальный психолог Кэрол Таврис говорит нам, что он не единственный. Она пишет:

«Много лет назад моему мужу пришлось пройти кое-какие медицинские обследования, и вечером перед походом в больницу мы пошли в ресторан с одним из наших ближайших друзей, приехавшим погостить из Англии. Я завороженно наблюдала, как мужской стоицизм и английская сдержанность образуют решительно неженское сочетание. Они смеялись, травили анекдоты, спорили о кино, предавались воспоминаниям. Никто не упоминал о больнице, своих тревогах или о привязанности друг к другу. Им этого и не требовалось».

Таврис напоминает, что любовь можно проявлять по-разному, а отношения принимают самые различные формы. Сохранение конфиденциальности – не просто средство спрятаться; иногда это просто наш предпочтительный способ бытия.

Открыты мы или скрытны, все мы стремимся контролировать личную информацию о себе. Моя подруга Элис больше года страдала от хронических болей в спине, пока ей не сделали операцию. Она сказала мне, что люди постоянно спрашивали, как она себя чувствует, независимо от того, рада она их вопросам или нет. Элис понимала, что они действуют из благих побуждений, но чаще всего предпочитала не говорить и даже не думать о своей проблеме. Та часть ее жизни, которую она хотела скрыть от посторонних, вышла на передний план, и каждый вопрос напоминал, что ее боль постоянно видна окружающим. Конечно, Элис контролировала свою реакцию на нежелательные вопросы и количество информации, которую раскрывала в ответ. Но она ощущала, что лишилась частного пространства, которое многие из нас воспринимают как нечто само собой разумеющееся, то есть у нее больше не было возможности защитить себя от нежелательного внимания и посягательств, подкрепляемой буфером эмоционального пространства, воспринимаемого нами как «свое».

Как хорошо, что у нас есть эта замечательная способность – показывать ложное и скрывать истинное. Мы говорим «хорошо» в ответ на вопрос: «Как ты?», когда не желаем говорить, что наш дом только что сгорел, а сын прошел курс лечения от наркозависимости. Даже с интимными партнерами нам иногда хочется оставить свои чувства при себе или во время ужина делать вид, что у нас хорошее настроение, когда это не так.

Всякий раз, когда мы ощущаем свою крайнюю уязвимость, первое, что мы делаем, – принимаем все меры к тому, чтобы почувствовать себя хоть чуточку лучше. Иногда для этого мы изливаем душу тому, кому доверяем, кто способен сопереживать и внимательно слушать нас. Это может означать беседу с человеком, который поможет нам составить план действий или даже возьмет временно на себя часть нашей ноши. Или это могут быть походы в кино, чтение, садоводство или прогулка наедине с собой по лесу.

У меня есть коллега, которая заставляет себя улыбаться даже тогда, когда чувствует себя подавленной, и это один из приемов ее духовной практики. Она цитирует Тхить Нят Ханя, всемирно известного духовного лидера и активиста-пацифиста, который рекомендует нам улыбаться чаще. Он считает, что улыбка расслабляет мышцы лица, и ее польза огромна.

Однако вряд ли разумно делать счастливое лицо, если мы привыкли скрывать истинные чувства, которые следует признать, проверить, понять и которыми нужно делиться. И как бы мы ни старались показать, что все в порядке, мы не заменим этим близость с теми, кому мы небезразличны, с кем мы действительно можем оставаться собой. Но если разговор о нашей боли заставляет нас ощутить ее еще острее, а притворное счастье в конкретной ситуации помогает почувствовать себя лучше и действовать так, как мы сами хотим, тогда притворство становится главной линией поведения или как минимум разумным первым шагом.

Когда встает вопрос о раскрытии какой-то из наших слабостей, мы часто полны противоречий: в одних отношениях мы открыты, в других закрыты. Например, одна моя знакомая – наиболее ярко выраженная представительница сексуальных меньшинств из всех, кого я знаю. Она никогда, ни разу в жизни не пыталась выдать себя за «традиционную» женщину независимо от обстоятельств. Если попутчица, сидящая рядом с ней в автобусе, спрашивает: «Вы замужем?» – она отвечает: «Э-э, мой партнер Синтия – женщина, и мы с ней считаем себя женатыми». Она терпеть не может что-то скрывать, даже то, кто она такая и кого любит. Она энергично противится несправедливости и смело отстаивает свою позицию, отказываясь скрывать свои чувства. Ее голос в этом важном плане, как и по любым политическим вопросам, всегда абсолютно честен и смел.

Но той же самой женщине ужасно трудно делиться своими чувствами с теми, кто рядом с ней. Самостоятельная и умеющая делать все сама, она редко признает потребность в помощи и поддержке. Умом понимая целительную силу доверия к людям, она плохо это использует по отношению к себе. Будучи старшим ребенком родителей-алкоголиков, она не имела никакого опыта выражения своих эмоциональных потребностей и их удовлетворения близкими. Став взрослой, она получает глубокое удовлетворение от своей способности щедро раздавать душевное тепло и заботиться о других, но боится позволить кому-то отплатить ей тем же. Когда она все-таки делится серьезной проблемой, это выглядит так, будто она яростно подметает пол перед собой, чтобы собеседник не подошел к ней слишком близко или у него не возникло эмоционального сопереживания ее боли.

Со временем наше самоуважение и способность к откровенности страдают, когда мы не можем сбалансировать проявления своих сильных сторон и слабости. Молчание может защитить нас от страха здесь и сейчас, но способно и усугубить наше чувство стыда, изолированность и одиночество в будущем без необходимой эмоциональной и практической поддержки, которая нам нужна и которой мы заслуживаем. Чем ближе и прочнее отношения, тем сильнее желание найти способ поделиться своими истинными мыслями и чувствами и тем серьезнее последствия молчания, отказа быть самим собой. Когда случается кризис, нам особенно тяжело в том случае, если мы не умеем дать понять близким, насколько они нужны нам, и принять помощь и комфорт, который они могут нам предложить.

Стыдно ли болеть?

Давайте поговорим о Памеле, пришедшей на прием к психотерапевту через два года после того, как ей диагностировали прогрессирующее хроническое заболевание. Когда я впервые увидела ее, ей нравилось выглядеть смелой и оптимистичной, и не только из-за убежденности, что «негативные эмоции» вредят ее и без того ослабленной иммунной системе, но и потому, что ее страшила перспектива отпугнуть от себя людей, особенно ее партнера, горем и болью. Она сказала мне, что самым ужасающим для нее было бы потерять контроль и стать зависимой, а из-за болезни ее ждал, скорее всего, именно этот путь.

Очевидно, что тонуть в отчаянии вредно. Любой из нас может настолько сосредоточиться на негативе, что забудет о своих сильных сторонах, в том числе о способности справляться с трудностями и верить в лучшее, надеяться и радоваться жизни. Но убежденность Памелы в том, что она всегда должна быть бодра и весела, изматывала ее. Для того чтобы скрывать и отрицать истинные эмоции и делать вид перед друзьями и семьей, что она всегда может забыть о своем страхе, требовалось много сил. Блокировались каналы общения, и она лишалась возможности установить более тесную близость со своим партнером.

Памела находилась в замкнутом круге безысходного одиночества, пока ее партнер Сэм не присоединился к нашему курсу терапии. В этом безопасном пространстве они научились говорить друг с другом открыто, а не продолжать «защищать» один другого от болезненных фактов и чувств. Для Памелы самым трудным препятствием в эмоциональном плане был ее стыд из-за болезни и зависимости и даже просто из-за того, что теперь у нее было меньше энергии и сил, чем прежде. Со временем она научилась выказывать свой стыд, осознавать его, противостоять ему и уменьшать до нужного размера. Она не смогла избавиться от него совсем, но научилась приветствовать его, как и страх: словно незваного гостя, который приходит и уходит. И она уже не позволяла стыду мешать ей высказывать свои потребности и принимать сочувствие и помощь.

Сэм тоже научился не скрывать свои слабости. Он стал говорить себе: «Есть пределы моим возможностям». Он должен был обращать внимание, когда подвергал себя большему стрессу, чем мог вынести, на то, чтобы больше заботиться о себе самом. Для Сэма это было огромной проблемой, потому что, как правило, он не бросал начатого дела до полного физического истощения. Поэтому Сэм тоже стал чаще делиться своими слабостями, говорить Памеле, друзьям и членам семьи, когда ему нужна помощь и поддержка. Иногда он обвинял Памелу в том, что она слишком требовательна: она хотела, чтобы некоторые вещи для нее делал только он. Но в конечном счете он сам должен был разъяснить ей, что мог и чего не мог сделать.

Когда у одного из участников отношений есть особые потребности, научиться говорить о своей слабости – проблема для обеих сторон. Имеем ли мы дело с одним из родителей, братом или сестрой или близким другом, нам всегда трудно определить границы того, что мы можем дать или сделать, особенно если этот человек хочет, чтобы это дали или сделали именно мы, а не кто-то другой. Иногда трудно сказать: «Я люблю тебя, но нам обоим сейчас нужно больше поддержки. Признать это – болезненно для нас обоих. Я знаю, как больно тебе проходить через это. А мне больно видеть твои страдания, потому что я очень тебя люблю. Но мы должны привлечь и других людей, потому что я не могу делать все сам (сама)».

Научиться не быть полезным

Сэм научился мириться с тем, что Памела говорит о своем горе, в полной мере дарить ей свое внимание, не пытаясь изменить ее чувства или засыпать ее советами. Он боялся, что, если действительно оставит место для горя Памелы и его собственного, они совсем утратят способность радоваться и надеяться. Разумеется, это было не так. Чувства – явление комплексное. Нельзя отрицать свои гнев, боль и уязвимость, не отвергая вместе с тем способности к радости, любви и близости. Отрицание горя не сулит ничего хорошего для большинства людей и в долгосрочной перспективе.

Научиться не давать советов, а задавать вместо этого вопросы («Какого последствия своей болезни для наших отношений ты боишься больше всего?»), стало для Сэма немалым достижением, потому что это противоречило модели поведения, на которую он был запрограммирован. Когда мы с Сэмом только познакомились, он считал, что его священный долг – исправлять других, и не обращал внимания на то, оценили ли его советы в конкретной ситуации. Когда Памела чувствовала себя эмоционально опустошенной, он тут же комментировал ее состояние и советовал, как ей следует изменить свое отношение к проблеме и улучшить здоровье. Он мог произнести перед ней зажигательную речь или попытаться духовно ободрить ее. Он полагал, что должен знать какой-то ответ, даже когда не нужно было никакого ответа.

Сэм сделал важный шаг вперед, когда понял, как не быть полезным, кроме тех случаев, когда Памела просит о помощи. Точнее, он осознал, что, когда Памела расстроена, лучший способ помочь ей – это задавать вопросы и предлагать ей простое внимание и любовь. Когда он не был уверен, что именно поддержит Памелу лучше всего, он научился спрашивать у нее. Хочет ли она, чтобы он просто слушал и задавал вопросы? Хочет ли она послушать о его чувствах по поводу ее ситуации? Хочет ли она совета или помощи в составлении плана дальнейших действий? Ободрит ли ее, если Сэм выразит уверенность в ее способности справиться с болезнью со временем, или же ей кажется, что его заверения ложные и приуменьшают тяжесть ее борьбы? Хочет ли она, чтобы он показал ей какое-нибудь кино, чтобы отвлечь от грустных мыслей?

Сэм научился плакать вместе с ней; замечательное достижение, тем более что до этого он ошибочно полагал, что «защищает» ее, скрывая свою печаль и стараясь «быть сильным» ради нее, когда она чувствовала себя слабой. Они узнали, что из-за того, что будут грустить вместе, они не утратят способность быть сильными. Напротив, это только сблизило их.

В этой истории – «урок» голоса для всех нас. Во многих случаях самое полезное, что мы можем сделать, – это не быть полезными. Напротив, мы, как правило, приносим гораздо больше пользы любимым людям, оказавшимся в тяжелой ситуации, просто заботясь о них, будучи рядом в эмоциональном плане, но при этом не отмахиваясь от их боли и не пытаясь ее снять.

Если мы спешим дать совет или развеселить, то это может говорить о нашей неспособности к эмоциональному присутствию рядом с человеком перед его проблемой и болью или к ощущению собственной боли. Если мы слишком поспешно станем предлагать решения, человеку будет труднее ощутить собственную компетенцию и внутренние ресурсы, и мы невольно отнимем у тех, кого любим, возможность понять, что они чувствуют, и высказать это нам. Если мы научимся внимательно, участливо слушать и правильно задавать вопросы, мы поможем близким найти собственные решения. Кроме того, это поможет нам ощутить собственные слабости, что откроет путь для большей близости в отношениях.

Миф о зависимости

У слова «зависимость» сложилась плохая репутация. («Нельзя ли говорить взаимозависимость?» – интересуется одна моя коллега.) Дело в том, что мы все от кого-то зависим. Это неотъемлемая часть жизни человека. Можно делать вид, что это не так, когда мы молоды, здоровы и успешны. Но даже когда все идет как по маслу, нам всем ежедневно нужны самые разные услуги, системы и структуры. Мы не замечаем этого, когда дела идут хорошо, как это обычно происходит с представителями среднего класса. Но представим себе, что у вас «полетел» компьютер, страховая компания отменила вашу медицинскую страховку, лучшая подруга уезжает навсегда, вашу машину украли, у вас заболел зуб и вы не можете найти стоматолога. Когда системы, которые вас поддерживают, ломаются, вы понимаете, до какой степени зависимы от других.

Акцент на независимости, присутствующий в нашей культуре, настолько силен, что мы действительно иногда стесняемся своей зависимости. Привычка стыдить тех, у кого есть особые эмоциональные или физические потребности, настолько глубоко укоренилась, что мы даже не подвергаем ее сомнению, но это неправильно. Писательница Энн Фингер отлично выразилась: «Мы привыкли думать, что есть правильная и неправильная зависимость, – пишет она. – Нормально, когда вам нужен автомобиль, но ненормально нуждаться в инвалидной коляске. Нормально ходить в парикмахерскую, чтобы делать прическу, но ненормально обращаться за помощью к сиделке, чтобы вымыть лицо и руки».

Кроме того, людям часто бывает стыдно из-за искренних страданий. Все страдают, но нас учат скрывать это, отрицать горе, а не приветствовать проявление чувств. Как отмечает белл хукс[1], часто мы ощущаем особенный стыд за длительное страдание: «Подобно пятну на одежде, оно делает нас несовершенными, портит нас. Цепляться за горе, хотеть выразить его – значит не соответствовать современной жизни, где самые модные не позволяют себе увязнуть в трауре».

Наша культура не предписывает уступать обстоятельствам или событиям более сильным, чем мы сами. У нас есть конституционное право на счастье (не на правду или мудрость), а «взять под контроль собственную жизнь» и самим управлять ею – наша задача и ответственность. Даже самые тяжелые потери мы должны превращать в возможность для личностного роста. Писатель Майкл Вентура называет это принятое в культуре ожидание нашим «потребительским отношением к опыту» и отмечает, что в других культурах такое отношение не считается естественным.

Зависимость и страдание – важные компоненты бытия человека. Рано или поздно в результате сурового опыта мы понимаем, насколько нуждаемся в других. Единственный по-настоящему постыдный аспект – это постоянная ложная убежденность общества в том, что люди способны сами пробить себе путь к здоровью, богатству и счастью. На самом деле будет благоразумно получить некоторый опыт в выражении своих слабостей, потребностей и ограничений в более спокойные времена, прежде чем Вселенная преподаст вам ускоренный курс знаний о том, насколько вам действительно нужны другие люди.

Боязнь попасть в зависимость – это «мужское» качество?

Существует культурное клише о том, что мужчины не могут спросить дорогу и, конечно, не способны просить эмоциональной помощи. К счастью, ситуация меняется. В прошлом мужчина редко приходил к психотерапевту ради решения проблемы в отношениях, если его жена на этом не настаивала или если он не рисковал потерять отношения совсем. Сегодня некоторые смелые мужчины пытаются жить по-новому.

Дэн, молодой человек, который пришел ко мне на короткую консультацию, согласился с моим предположением, что он решил пройти через приключение с терапией в родном городе из-за проблем в отношениях с отцом. В благодарственном письме, адресованном мне, Дэн прокомментировал свое первоначальное сопротивление такой идее:

«Мужчинам часто кажется, что жизнь – нечто вроде спортивного соревнования, и получить “помощь” означает сделать ваш результат менее ценным, как, например, если вам “помог попутный ветер” при прыжке в длину. Я представлял себя 80-летним стариком, сидящим с довольным видом в парикмахерской и говорящим: “Ни разу не ломал ни руку, ни ногу и никогда не был у психотерапевта”. Как будто это то же самое, что подняться на Эверест без кислородных баллонов. Надеюсь, что меня и впредь будут разубеждать в подобных вещах».

Чтобы попросить о помощи, требуется мужество. Но стыдиться из-за проявления слабости и просьбы о помощи склонны не только мужчины. У многих женщин тоже присутствует эта проблема, особенно у старших дочерей, которые еще в детстве поняли, что не могут рассчитывать на компетентность и заботу родителей. В этих типичных обстоятельствах женщина способна обладать выдающейся компетентностью, но ей невероятно трудно выставлять на обозрение более чувствительные, уязвимые стороны своего «я». Для нее будет довольно серьезным достижением сказать партнеру, подруге или члену семьи: «У меня был ужасный день. Можно я приеду поплачусь?» Или: «Я выбилась из сил. Я больше не могу столько работать». Или даже: «У меня дома полная катастрофа, и я была бы очень благодарна, если бы ты смогла приехать в выходные помочь мне навести порядок».

Каков ваш стиль?

Что вы думаете о демонстрации слабости? Считаете ли вы, что оказываете честь людям своего круга, делясь с ними своей болью и переживаниями? Или, наоборот, вы полагаете, что обрушиваете свои запутанные эмоции на членов семьи или друзей и тем самым ставите их в неловкое положение или портите им настроение? Считаете ли вы, что в людях, которые не жалуются, скрывают свою боль и молча решают личные проблемы, есть что-то высокое и благородное? Или, наоборот, вы думаете, что даже самые сильные, самые волевые люди обладают способностью раскрываться и высказывать как факты, так и полный спектр своих эмоциональных переживаний?

Помимо представлений о том, следует ли говорить о некоторых своих мыслях и чувствах, у всех нас есть устоявшиеся механизмы борьбы с тревожностью и восстановления комфорта в отношениях с главными людьми в нашей жизни. К примеру, и Памела, и Сэм, прежде чем принять в качестве постоянного спутника хроническую болезнь, были убежденными сторонниками чрезмерно активных действий. Это означало, что они оба быстро вмешивались в стрессовую ситуацию, чтобы посоветовать, спасти, взять на себя часть ноши. Им было трудно делиться своими слабостями, особенно с людьми, у которых, по их мнению, у самих полно проблем. Памела и Сэм считались «всегда надежными» и «теми, кто всегда рядом», и оба поддерживали этот имидж, не понимая, какую цену платят. До болезни Памелы никто из них не мог сформулировать свои сильные качества и слабости в сбалансированном виде.

Другие люди – стопроцентные сторонники недостаточно активных действий. В условиях стресса они становятся менее компетентными и перекладывают часть проблемы на других. Как правило, они в центре семейных сплетен, тревог или забот и нередко получают такие ярлыки, как «хрупкая», «эгоист», «проблемный ребенок», «безответственный». Им часто бывает трудно показать близким свои сильные стороны, и, кажется, они просто не в состоянии привести себя в порядок.

У каждого человека есть и сильные, и слабые стороны, но когда наша внутренняя гармония нарушается, уже не поможет просто «быть самим собой» и «говорить, что мы чувствуем». Вместо этого нам, вероятно, потребуется изменить то, как мы преподносим себя, чтобы расширить наше восприятие самих себя во взаимодействии с другими. Мы должны найти способы напоминать себе – даже обманываясь, что мы вообще это помним, – что каждый из нас способен реализовывать множество версий самого себя.

Большинству из нас трудно отключить автопилот, изменить непродуктивные стереотипы общения с близкими. Старая испанская пословица напоминает нам: «Сначала привычки – это шелковые нити, но постепенно они становятся канатами». Если вы склонны к чрезмерной активности, вы, возможно, не считаете, что другие люди могут предложить вам что-то действительно ценное. Вероятно, вам нужно тренироваться делиться своими более сокровенными, деликатными сторонами и прекратить давать советы другим. Если вам свойственна недостаточная активность, вам, возможно, потребуется делать как раз обратное, то есть умерить выражение слабости и увеличить выражение силы и компетентности, даже если вам кажется, что вы ими не обладаете. Вы можете вырабатывать истинный голос независимо от моделей своего поведения, если вы готовы учиться делать то, что кажется вам неестественным.

Глава 5

Во славу притворства

Обладание истинным голосом не означает, что мы говорим все, что думаем, или выражаем все свои чувства. Скорее это значит, что мы способны думать о том, что хотим выразить и чего рассчитываем достичь. Чтобы быть лучшим из своих возможных «я», мы должны проявлять сдержанность, даже притворяться, если это необходимо.

Притворство может потребовать незаурядных творческих способностей. Например, делая радостный или храбрый вид, мы вполне реально можем спровоцировать эффект самосбывающегося прогноза: помочь нам открыть в себе или развить способность к этим позитивным чувствам. Как это ни парадоксально, мы в силах понять, что правда, что возможно или какие еще есть черты в нас и в других людях, экспериментируя с новыми моделями поведения, которые изначально могли казаться неестественными для нас.

Спуск по горной реке

Иногда я высказываю страх совершить ошибку. Пример, который приходит на ум, – это мой первый опыт рафтинга на реке с порогами.

В приливе огромной смелости или ввиду полного незнания я присоединилась к группе коллег, проводивших семинар для топ-менеджеров на тему поведения человека. Этот недельный семинар проводится не в знакомом – и сухом – кампусе Menninger Clinic, где я работаю: участников решили повезти на реки Ямпа и Грин в штатах Юта и Колорадо. Основная команда Menninger довольно регулярно проводила семинары на реках в сотрудничестве с программой Outward Bound[2] штата Колорадо. Некоторые из моих коллег стали ветеранами рафтинга, но для меня это было впервые.

Я записалась на поездку с рафтингом, не обладая практикой даже пеших туристических походов. Единственным моим опытом на воде были прогулки по тихим озерам в шлюпках и каноэ, причем, как правило, греб кто-то другой. Как назло, в этой поездке из-за проливных дождей почти невозможно было ни согреться, ни оставаться сухой, река поднялась, а течение ускорилось по сравнению с предыдущими годами. Мне было очень трудно осваивать буквально все: от надежного привязывания снаряжения к рафту до понимания, какие команды я должна выкрикивать, чтобы направлять плот по порогам, когда наступала моя очередь быть капитаном. Я была самым испуганным и некомпетентным человеком во всей группе, и это состояние только усугублялось тем, что женщин там было раз-два и обчелся.

Чем тревожнее мне становилось, тем чаще я приковывала к себе критические или озабоченные взгляды. Я так открыто выражала свой страх и неумелость, что участникам стало сложнее видеть мои сильные стороны, хотя я оставалась опытным преподавателем, консультантом и руководителем небольших групп, – собственно, по этим причинам я и находилась там. Лишь в середине семинара я поняла, что нужно было выглядеть смелой и выбирать по своему усмотрению тех, кому я могла доверять.

Я догадалась об этом вовремя, еще до того, как нам предстояло преодолеть самый сложный и неумолимый порог. Большую часть ночи перед этим я не спала, воображая свою скорую смерть, и, когда наступило утро, была совсем разбита. Но я решила попробовать действовать уверенно и поэтому отозвала в сторону одного коллегу, Нолана Бронау, чьи зрелость и доброта внушали мне доверие, и излила ему душу. Я рассказала, в каком диком ужасе находилась, и поручила передать несколько слов моему мужу Стиву и сыновьям в случае, если утону. Нолан внимательно выслушал и спокойно изложил, что думает по этому поводу и что его смущает. Он не перегнул палку, но и не проявил равнодушия. Он не стал преуменьшать своих страхов или заверять меня в том, что все будет хорошо. Когда мы направились к ужасному порогу, он не начал опекать меня, но и не дистанцировался. Он был рядом и тепло общался со мной, не относился ко мне как к «проблеме» и помнил о том, что в принципе-то я многое знаю и могу.

Со всеми остальными я заставляла себя притворяться смелой. Я решила, что допустить, чтобы мой страх перекинулся на группу, будет нецелесообразно. Действительно, когда я начала симулировать мужество и спокойствие, это помогло мне найти в себе эти самые качества, и люди, с которыми я находилась там, стали относиться ко мне как к настоящему члену команды, а не как к слабому звену в цепи. В итоге я пережила на реке один из лучших периодов в своей жизни – конечно, когда избавилась от самых ужасных чувств.

Безусловно, отношения на работе – не то же самое, что близкие отношения. Основная задача на работе – соответствие профессиональным требованиям, тогда как главная цель в близких отношениях – лучше узнать друг друга. И все же тревожная обстановка на рабочем месте не так уж сильно отличается от беспокойной семейной жизни. И там и там люди стремятся унять собственную тревогу, и сосредоточение особого внимания на уязвимом члене команды или семьи, будто именно он источник проблемы, – один из способов добиться этого. Как выразился один мой приятель: зачем добровольно брать на себя роль козла отпущения? Если вы склонны быть причиной беспокойств своей семьи, сплетен или неприятностей, вам, вероятно, имеет смысл попробовать меньше выказывать свою уязвимость и больше демонстрировать свои сильные стороны и компетентность. (Гарантирую: они у вас есть, даже если вы убеждены, что это не так.)

Возможно, вам стоит видоизменить проявления уязвимости и в отношениях с парой-тройкой других людей. Возможно, вы изматываете близкого вам человека или усиливаете негатив в собственном мозгу. Возможно, вы способствуете нарушению гармонии в отношениях, где вашему партнеру не остается пространства для проявления собственной слабости, потому что вы «чувствуете» за двоих. Возможно, вы невольно направляете отношения именно туда, куда они не должны направляться, и по пути разрушаете самооценку.

Можете ли вы прекратить преследование?

Рассмотрим знакомую модель отношений преследователя и убегающего. Она постоянно давит на него, заставляя участвовать в отношениях, а он постоянно отстраняется. Вскоре эта модель начинает жить своей жизнью. Все, что она может сделать, – это подчеркивать свою зависимость и потребность во внимании. Все, что может сделать он, – это отстраняться, держать дистанцию и заявлять о своей потребности в личном пространстве. Она с тревогой преследует его, а он надевает кроссовки. Поведение одного диктует и поддерживает поведение другого.

Как только этот механизм приходит в движение, предлагаю преследователю рассмотреть вариант с притворством. Не может ли она выделить какой-нибудь срок – скажем, две недели – и отвлечься от своего партнера, направив энергию на собственную жизнь? Не может ли она сама попробовать стать более обособленной, например поменьше бывать дома и чаще ходить куда-нибудь с друзьями? Могла бы она инициировать разговор, в котором поделилась бы своими сомнениями касательно его вовлеченности в отношения? (Таковые есть у нас всех.) Может ли она «дать задний ход», не теряя при этом теплоты в отношениях со своим мужчиной, поскольку холодное отдаление само по себе не направит эту модель в продуктивное русло? Могла бы она начать делиться своими тревогами и проблемами с лучшими подругами, а не с партнером?

Такие советы могут показаться вариантом старой доброй тактики «цель оправдывает средства», пользоваться которой когда-то учили женщин. Если мы хотим развить в себе подлинный голос, зачем пользоваться стратегией, смахивающей на старые фальшивые и манипулятивные игры в попытке заарканить жениха? В навязчивом следовании схеме, при которой один человек только преследует, а второй лишь отдаляется, нет ничего подлинного или настоящего. Прерывание этого цикла дает возможность каждому из партнеров начать разбираться со сложными внутренними переживаниями, связанными с одновременным желанием и страхом близости.

Разрыв цикла преследования или любого привычного шаблона не решит проблем в отношениях. Оба их участника по-прежнему должны выяснить, смогут ли они найти взаимно удовлетворяющий баланс отстраненности и единения. Но, когда мы можем лишь высказывать одно и то же (она хочет «прицепиться» к нему, а он – остаться свободным), есть опасность застрять в узком восприятии того, что истинно и что возможно в отношениях. Экспериментируя с разными голосами, мы можем понять, что наши мысли и чувства – не неизменная величина.

«Она бросает меня!»

Если мы автоматически склонны к тревожному преследованию того, кто желает сохранить личное пространство, отойти от этой модели поведения невероятно трудно. Роль преследователя – не исключительная прерогатива женщин.

Тим пришел ко мне после того, как его жена четырьмя годами ранее сказала, что хочет «временно расстаться, чтобы все обдумать», и переехала в квартиру подруги. Он подозревал, что у Джил роман. Когда я впервые увидела Тима, он винил себя во всем. Он называл себя «полным ослом», отдававшим все силы работе и не обращавшим внимания на одиночество и разочарование Джил. Годом ранее он настоял на том, чтобы они переехали в «дом их мечты», который, как он теперь понял, не был домом ее мечты, и их отношения после этого только ухудшились. Джил часто ссорилась с Тимом, но в конечном счете она подстраивалась, а не отстаивала свою точку зрения, поэтому для него стало шоком, когда она поставила под сомнение их брак и съехала.

Тим был опустошен. Он часто звонил Джил, плакал в трубку, умоляя ее вернуться домой, и обещал сделать все, чего она от него хотела. Джил реагировала все холоднее и все сильнее отдалялась. Тогда Тим стал преследовать ее навязчивее. Джил, в свою очередь, говорила, что не хочет больше ни встречаться, ни разговаривать, пока не почувствует, что готова.

Придя ко мне, Тим описал острую необходимость «бороться что есть сил, чтобы вернуть Джил». Он оставлял на ее автоответчике по несколько сообщений в день, слал ей длинные электронные письма и просил ее близких друзей поговорить с ней от его имени. На наших первых сеансах Тим твердил, как заезженная пластинка: «Я должен увидеть ее. Она не может вот так меня бросить. Если бы я смог уговорить ее вернуться домой хотя бы на один день, знаю, я убедил бы ее остаться».

Когда мы чувствуем себя крайне уязвимыми, у нас возникает потребность сделать все возможное, чтобы улеглись наши эмоции. Но здесь есть одна тонкость. Тиму, словно наркоману, требовалось делать что-то, что лишь на время успокаивало его и лишь отдаляло Джил. Было ясно, что Джил демонстрировала инстинктивную негативную реакцию на его отчаянные попытки приблизиться к ней и к тому, что он проявлял свою слабость и потребность в ней. Чем настойчивее он преследовал ее, тем больше она дистанцировалась. Чем чаще Тим говорил: «Помоги мне, я гибну», – тем больше Джил хотела сбежать.

Да, Тиму необходимо было выразить словами свою боль, и он заслуживал того, чтобы получить всю помощь, любовь и поддержку, которую мог найти во время этого кризиса. Но если его целью было сделать свой брак успешным, он должен был обратиться к другим людям и начать думать о себе. Для этого я предложила ему поговорить с каким-нибудь коллегой-мужчиной, которому Том симпатизировал и кто недавно пережил болезненный развод. Кроме того, я посоветовала обратиться за поддержкой к членам его семьи. Это были новые для Тима мысли. Подобно многим, он никогда прежде не доверялся друзьям и не делился личными проблемами с родителями или братьями. Готовность Тима начать открыто говорить с людьми, которые могли бы поддержать его, стала мужественным шагом с его стороны, послужившим началом изменений.

После того как Тим успокоился, он смог стратегически подойти к вопросу, как лучше общаться с Джил. Он сочинил коротенькую записку, серьезно отличавшуюся по содержанию и тону от всех его предыдущих пространных опусов. Слова его были продуманы, ничего лишнего:

«Дорогая Джил!

Я прошу прощения за то, что преследовал тебя, не уважая твою потребность в личном пространстве. Мне кажется, я осознал свою проблему. Я начал курс лечения у психотерапевта и получаю необходимую помощь. Этот кризис заставил меня трезво, объективно посмотреть на себя и на свою роль в проблемах, возникших в нашем браке. Я понял, что сейчас должен сосредоточиться на собственных проблемах. Я знаю, что нам обоим есть над чем подумать, и поддерживаю все, что ты считаешь нужным сделать для себя самой. Хочу, чтобы ты знала: у меня все будет в порядке, и я сам решаю свои проблемы. Я люблю тебя и надеюсь, что мы сможем проделать всю работу, необходимую для нашего брака. Как только ты будешь готова поговорить, сообщи мне.

С любовью, Тим».

Тим знал, что в этих фразах отражено то, что ему следует делать, но он вовсе не был уверен, что сумеет выполнить свой план. Ему по-прежнему хотелось бесконечно названивать Джил, поэтому противоположное действие казалось ему противоестественным. Но то, что поначалу казалось притворством, заставило его прочувствовать вещи, позже названные им «высшей истиной». Он действительно должен работать над собой. Джил действительно нуждалась в личном пространстве. Он действительно не собирался раскисать, даже если поначалу ему казалось, что все пропало. Достижение Тима состояло не просто в том, что он написал Джил стратегически верные слова. Что важнее, они отражали отношение, полное зрелости и любви, которое, как он думал, было ему недоступно, и общий план действий, способный направить его по пути превращения в того человека, каким он хотел быть.

Простая записка Тима к Джил стала выдающимся достижением. Чтобы сказать меньше, когда вам неудержимо хочется сказать больше, чтобы не преследовать, когда вы жаждете это делать, и чтобы сосредоточить общение исключительно на себе, требуются огромные зрелость и сила воли. Это особенно верно, когда ваше истинное желание – убедить близкого человека думать или вести себя по-другому.

Плыть против эмоционального течения

Пожалуй, ничто не делает нас более уязвимыми, чем угроза потери отношений. Когда мы тонем в эмоциях, невозможно мыслить ясно и нетривиально. Мы можем думать, что думаем, но фактически мы всего лишь реагируем.

Иногда логическое мышление осуждается, потому мы путаем его с интеллектуализацией – способом ухода от чувств. Мужчин часто критикуют за то, что они мыслят логично, вместо того чтобы отдаться эмоциям, и сосредоточиваются на решении проблем, а не на чувствах. Чрезмерное защитное стремление к объективности может привести к тому, что мы закрываем душу для страданий и радости как внутри, так и вокруг нас, и поэтому оно мешает нам быть людьми в полном смысле слова.

Но тонуть в эмоциях или терять способность думать о том, как мы хотим выразить их, тоже лишено смысла. В случае с Тимом погружение в свои чувства и рассказ о них Джил в период кризиса не помогло бы ему больше, чем на несколько минут. Именно способность Тима думать – оценивать, как его слова повлияют на Джил и на его собственное состояние, – в конечном итоге вывела его из кризиса. Его готовность обратиться за помощью и найти поддержку стала первым важным шагом.

В конце концов Тим и Джил воссоединились. Джил оценила то, что он сумел измениться. Его новая модель поведения заставила Джил остановиться и обдумать собственную роль в возникновении их проблем и вспомнить все хорошее, что было в их браке. Но все могло быть по-другому. Как бы мы ни пытались, мы не можем предугадать исход ситуации, в которой участвует кто-то еще.

Самое главное то, что Тим сумел взять под контроль свои реакции и старался противостоять сильным эмоциям, захлестнувшим его поначалу. Свою часть процесса примирения он осуществлял вдумчиво. Его умение сосредоточиться на изменении своего поведения помогло ему вновь обрести почву под ногами, независимо от того, вернулась бы Джил или нет.

Хорошее притворство – плохое притворство

Очевидно, что не каждое притворство говорит о смелости и помогает обрести силы. Иногда мы притворяемся из страха: желания нравиться и быть любимым или любой ценой удержать то, что имеем. Мы притворяемся, чтобы избежать прыжка в неизвестность. Даже тогда, когда мы несчастны в отношениях, нам иногда кажется, что знакомый дьявол лучше незнакомого. Поэтому мы притворяемся – даже перед самими собой, – потому что не хотим внести больше ясности в отношения и боимся при помощи своего голоса сделать попытку лучше узнать себя и своего партнера.

Этот вид притворства в конечном счете умаляет значение нашего голоса. Это ограничивает наши возможности, а не расширяет их. Притворство может принять форму неверно трактуемых актов самопожертвования и серьезного непрекращающегося обмана, усугубляемого ложью друг другу и предательством самих себя. Слишком большая часть внутреннего «я» (наши потребности, убеждения, приоритеты, ценности) растворяется или становится предметом уступок под давлением отношений. Разумеется, такого притворства я не рекомендовала бы.

Напротив, притворство из смелости выталкивает нас из порочного круга повторяющихся поверхностных разговоров на территорию неизвестности. В близких отношениях притворство часто способствует углублению самопонимания, меняя наши привычные реакции по отношению к окружающим. Мы не всегда понимаем, что истинно или возможно в отношениях или в нас самих, пока не изменим свое поведение. И то, что начинается как попытка, эксперимент, может со временем привести к более детальному пониманию личностей нас самих и нашего партнера. Благодаря притворству мы получаем новые знания, изобретаем и открываем новые истины, находим и выбираем свое «я».

Этот вид притворства иллюстрирует открытие, сделанное мной на реке: «Когда я веду себя как смелый человек, у меня лучше получается быть смелой». Похожее произошло и с Тимом, который действовал более зрело и сосредоточился на самом себе, чтобы обрести эмоциональную силу, хотя поначалу это шло вразрез с его чувствами. Притворство из смелости помогает лучше понять, что реально и истинно в вас самих и в ваших отношениях.

Всегда ли должно присутствовать все сразу?

Некоторым из нас нужно учиться больше говорить о своей слабости, особенно если мы закоренелые «деятели». Чрезмерная активность – не просто слишком навязчивое желание быть полезным, но и модель избавления от тревоги, которая формируется из опыта в нашей первой семье. Например, старшая дочь, возможно, пыталась удержать свою разваливающуюся семью на плаву, попутно понимая, что разговоры о собственных потребностях и ожидание, что кто-то их удовлетворит, не приносят ничего, кроме боли и разочарования.

Если мы чрезмерно активны во взрослом возрасте, мы, как правило, знаем, что лучше не только для нас самих, но и для близких. Нам трудно не лезть в чужие проблемы и позволять людям найти решение самостоятельно. Мы не желаем демонстрировать собственную слабость перед недостаточно активным членом семьи и часто уверены, что ему в любом случае нечего нам предложить.

Даже небольшое изменение в модели чрезмерно активного поведения может привести к тому, что между двумя близкими людьми установится связь, расширяющая возможности для них обоих и дающая более точное представление о самих себе и о близком человеке. Эксперименты с разговорами, сначала кажущиеся чуждыми нашему настоящему «я», могут повлечь реальные перемены. Очерчивая словами границы допустимого для себя и свои уязвимые места, мы можем пробудить те аспекты своей личности, что были подавлены или стыдливо замалчивались. И мир семейных отношений – отличная стартовая площадка для этого процесса.

Джанет и ее сестра Белл

Изначально Джанет пришла ко мне из-за проблем на работе, но у нее были трудности и с общением с младшей сестрой Белл, которая все еще не оправилась от травмы, связанной с разводом двумя годами ранее. «У моей сестры вечно куча поводов для беспокойства, – сказала мне Джанет. – Ее проблемы заполняют все пространство».

Я выяснила, что их отношения в семье, где они росли, были строго поляризованы: Белл с детства отводилась роль эмоционального инвалида, а Джанет – компетентной старшей дочери. Когда я впервые посоветовала Джанет поговорить с Белл о ее собственных проблемах, она не видела в этом смысла, потому что Белл всегда тут же переводила разговор на себя. Джанет пыталась избегать разговоров с сестрой из-за раздражающего эгоцентризма и высказываемой беспомощности последней.

Когда Белл пережила первый развод, старшей сестре следовало забыть о своих потребностях и показать, что она готова поддержать младшую. Но кризис Белл перерос в хронический, равно как и дисгармония в их отношениях. Действительно, модель, описанная Джанет (Белл склонна к недостаточной активности, Джанет – к чрезмерной), уходила глубокими корнями в роли, принятые в их семье. Раздражение, вызываемое у Джанет поведением Белл (называемое ею «ах я, бедняжка»), тоже служило ясным сигналом, что она не могла продолжать в том же духе и при этом поддерживать тесную связь с сестрой.

«Позволь рассказать о моем тяжелом дне»

Я призвала Джанет настойчиво пытаться делиться с Белл собственными трудностями, даже если придется начать с маленького шага, например, говорить Белл, что у нее был тяжелый день. Первоначальную позицию Джанет можно было бы выразить так: «Белл даже не в состоянии помочь сама себе, так что же она может предложить мне?» – и: «Не стоит даже тратить на это силы». Но силы потратить все же стоило. Несправедливо позволять другому человеку доминировать в разговоре, а затем обвинять его в этом.

Джанет имело смысл периодически прилагать и дополнительные усилия, например, звонить Белл и говорить: «У меня сегодня был ужасный день на работе. Я так рада, что ты дома, потому что хочу поделиться этим с тобой». А в случае, если Белл привычно попытается сместить акцент на свои проблемы, Джанет стоило бы прервать ее: «Белл, я знаю, тебе тяжело, но, честно говоря, я сейчас просто не могу даже внимательно выслушать тебя. Я так расстроена тем, что произошло у меня на работе, и очень хочу узнать твое мнение». Более того, если бы Белл снова начала жаловаться на бывшего мужа дольше, чем Джанет могла это вынести, ей следовало бы в легкой шутливой манере указать на то, что больше не хочет это терпеть: «Белл, если ты сегодня еще хоть раз упомянешь о бывшем муже, я, пожалуй, сбегу! Мы посвящаем этому парню слишком много нашего времени!» Она также могла бы сообщать Белл, что слишком устала, чтобы разговаривать или выслушивать.

Одним откровенным разговором существенных изменений добиться невозможно. Модели поведения в семье меняются медленно, иногда со скоростью таяния ледника. Важно направление, а не скорость движения. Наша цель – не просто получить результаты, которые нельзя гарантировать. Джанет могла бы почувствовать себя увереннее, со временем научившись говорить о своей уязвимости и своих пределах допустимого в отношениях с сестрой.

Мы все сопротивляемся переменам, даже когда жаждем их, и Джанет не стала исключением. Сначала она не видела смысла в попытках по-другому поговорить с Белл или в том, чтобы притвориться, что та ей нужна. Джанет была убеждена, что не нуждается ни в ком из членов своей семьи – и уж точно не в Белл. Но когда защитная реакция Джанет в оценке ее жизни ослабла, она поняла, что сестра действительно нужна ей. Кроме того, она признала, что ее неспособность показать слабость или уязвимость в отношениях с другими людьми приводила к возникновению определенной дистанции. Джанет фактически чувствовала себя одинокой во всех своих отношениях, за исключением тех случаев, когда она помогала и была полезна. Она сильно устала от того, что столько делала для других людей, и часто чувствовала, что почти ничего не получает взамен, хотя не понимала своей проблемы – неумения позволить другим помочь себе.

Подготовка сценария

Когда Джанет все-таки решилась обозначить Белл свою слабость и пределы допустимого, ее охватила такая тревога, что она не могла мыслить здраво или находить нужные слова. Поэтому в ходе терапии я помогла ей спланировать, как решить ее проблему, когда Белл снова переведет разговор на себя. Тогда Джанет могла бы сказать:

«Белл, когда я пытаюсь поговорить с тобой о моих проблемах, у меня возникает ощущение, что ты не желаешь меня слышать. Я знаю, что тебе все еще очень больно из-за развода и детей, и готова тебя выслушать. Но ты моя сестра, и мне нужно, чтобы ты тоже была готова поддержать меня».

Или можно прямо и с теплотой подчеркнуть дисбаланс в их отношениях, сказав что-то вроде следующего:

«Белл, мне кажется, ты считаешь, что мои проблемы неважны, поскольку они намного меньше твоих. В данный момент твои проблемы серьезнее, но мои важны для меня, и я хочу, чтобы ты выслушала меня, когда я расстроена».

Проигрывая такие разговоры на наших сеансах, Джанет шутила, что после произнесения первого предложения ей, возможно, потребуется искусственное дыхание. Ей было невероятно тревожно из-за самой мысли о том, чтобы поделиться с сестрой своими сложностями и обратиться к способности Белл поддержать ее. Я предложила ей подготовить сценарий – план для управления ее беспокойством. Он был призван помочь Джанет контролировать гнев или раздражение, чтобы Белл смогла воспринимать ее комментарии не как критику, а как просьбу сестры, которая любит ее и ценит ее мнение.

Читая свой сценарий (на первый взгляд поверхностное, схематичное изложение) и притворяясь, будто сестре есть что предложить ей, Джанет осознала свои подлинные, глубоко скрытые потребности. Она признала, как невероятно трудно ей пытаться высказывать свои желания, особенно так, чтобы близкий человек ощущал, что его помощь нужна и желанна.

Спуститесь на землю

Не делясь своими проблемами и жалобами, мы не приносим никакой пользы родственнику или другу, который выглядит беспомощным. Когда мы только слушаем и пытаемся помочь и не говорим о собственных пределах допустимого, слабостях и тревогах (каковые есть у всех), мы ведем себя так, будто этому человеку нечего предложить нам и он не способен проявлять заботу. Мы можем быть твердо уверены, что это так, но отказываем ему в возможности сделать исключение в этом конкретном случае и почувствовать себя полезным.

Обратиться к компетентности другого человека – даже если она не очевидна – проявление уважения к нему. Гёте писал: «Если вы относитесь к человеку соответственно тому, каким он кажется, вы делаете его хуже, чем он есть. Но если вы относитесь к нему так, будто он уже таков, каким мог бы быть, вы делаете его таким, каким он должен быть». Мы не можем знать, каков максимальный потенциал человека (или каким он «должен быть», если уж на то пошло), но то, как он ведет себя с нами, существенно зависит от того, как мы ведем себя с ним. Через разговоры мы невольно расширяем или сужаем возможности тех, кто вокруг нас.

Мои клиенты, находящиеся в депрессии, часто говорят что-то вроде: «Я не стану говорить сестре (матери, мужу, подруге), что у меня депрессия, потому что вот у нее-то действительно депрессия». Мы думаем, что проявляем внимательность, не обременяя человека и без того обремененного, но на деле все с точностью до наоборот. Наименее полезное из всего, что мы можем сделать, – это сосредоточивать внимание на его проблемах и пытаться быть ему полезным. Напротив, нам было бы полезнее, если бы мы начали делиться своими проблемами и говорить о своих потребностях.

Никто не выигрывает от поляризованных отношений, где мы только слушаем, помогаем и даем советы, а потом говорим: «Я в порядке» – в ответ на вопрос: «Как ты?» Мы принижаем людей, когда не позволяем им помогать нам или ведем себя так, будто нам от них ничего не нужно или они не могут ничего нам предложить. Мы принижаем их и тогда, когда позволяем им продолжать жаловаться на свои проблемы, даже если мы уже не в силах дальше слушать.

Более того, в конечном счете страдает наше собственное самоуважение, когда мы не можем показать главным людям в нашей жизни как свои сильные стороны, так и слабость. В итоге Джанет научилась более искренне говорить о себе с сестрой, но не «ради Белл» и даже не ради того, чтобы рано или поздно получить желаемый ответ. Правда в том, что мы никогда не сможем получить от другого человека желаемого ответа, независимо от того, как сильно будем стараться. Но по мере продолжения экспериментов Джанет с раскрытием более мягких, уязвимых сторон своей личности сестре научилась демонстрировать как сильные, так и слабые стороны и в отношениях с другими людьми.

Моя выдающаяся сестра

Требуется огромное мужество, чтобы делать вид, экспериментировать или вести себя в духе «что, если…» ради того, чтобы более полно раскрывать свою истинную сущность другим. Когда мы в состоянии изложить более точные, сбалансированные переживания членам своей семьи, мы точнее воспринимаем и других людей, в том числе своего интимного партнера. Давайте посмотрим, как это работает.

Моя сестра Сьюзен, типичный первенец, с удвоенной силой «активничала», когда мы росли. Она была помощницей для мамы, гордостью и радостью отца и примерным ребенком. Ее роль в семье была ролью идеального ребенка и звезды, сиявшей в глазах отца ярче солнца. На протяжении многих лет я с такой же удвоенной силой вела себя как «недостаточно активный» ребенок. Я была «проблемным», «трудным». Поскольку семейные роли подчас соблюдаются очень строго, мой статус интеллектуального «лузера» поддерживался независимо от моих успехов и трудностей Сьюзен. Не раз отец заявлял незаинтересованному знакомому: «Харриет смышленая, но моя старшая дочь Сьюзен – девочка выдающихся способностей» – или: «Не думаю, что есть кто-то умнее Сьюзен». Порой присваивание Сьюзен ярлыка самого совершенного человека, когда-либо жившего на этой планете, достигало поистине чудовищных масштабов, например, когда он рассказывал мне, как ему завидовали все родители, едва завидев мою сестру в коляске, как они просто мечтали обменять собственного ребенка на Сьюзен.

Быть идеализированным ребенком – удовольствие, которое обходится дорого. Это мешает здоровой самооценке, требующей от нас объективного представления о собственных достоинствах и недостатках. Недооценка тоже препятствует объективной самооценке, но мы больше склонны сопротивляться ярлыкам, которые нас принижают, чем приукрашивают. Идеализация соблазнительна. Но, как кто-то мудро заметил, на пьедестале, как и в тюремной камере, слишком мало места для маневра.

Сьюзен была действительно одаренной, творческой личностью с выдающимся кругозором. Всякий раз, когда собирались наши родственники, она отвечала за потчевание гостей интересными историями и приключениями. Она запоем читала, обладала энциклопедическими знаниями и высказывалась уверенно и обстоятельно по всем вопросам – даже о том, о чем она ничего не знала. Но она никогда не делилась своими проблемами и не вела себя так, будто ей что-нибудь нужно. Ей было ужасно трудно сказать: «Я не знаю». Наши сестринские отношения совершенно не ладились, и напряжение усугублялось нашими поляризованными ролями в семье и моим ощущением, что Сьюзен знает все, а мне нечего ей предложить.

Конечно, в жизни Сьюзен не все было идеально. Одна из сфер, где ее выдающийся ум не помогал ей, – это мужчины. Казалось, у нее было искаженное представление о мужчинах, и она не могла воспользоваться своим интеллектом, чтобы судить об их характере и намерениях. Я знала о ее проблеме, но Сьюзен никогда не говорила о ней в семье открыто, а я по своей инициативе не начинала таких разговоров.

Важный поворотный момент случился, когда Сьюзен однажды приехала ко мне в Топику на День благодарения. У меня была назначена встреча с семейным терапевтом, и полушутя я предложила ей свой сеанс в качестве подарка. К моему удивлению, Сьюзен приняла предложение и попросила меня пойти с ней. Я, широко раскрыв глаза, слушала, как Сьюзен с ходу погрузилась в процесс, подробно описывая историю своих стремительных стартов в отношениях, недальновидности и неуверенности в своем умении оценивать мужчин. Она сказала, что в любовных отношениях чувствует себя листом, гонимым ветром. Я была глубоко тронута ее открытостью и решимостью разобраться со своей проблемой. Меня поразило и то, что, когда терапевт дал ей чрезвычайно сложное задание, она с рвением принялась его выполнять.

Начало процесса «развенчания принцессы»

Терапевт предложила Сьюзен «развенчать» себя в глазах нашего отца Арчи. Часть теории заключалась в следующем: если Сьюзен сможет попытаться поделиться с Арчи более объективной картиной своих сильных сторон и слабостей (а также лучше узнать его реальные качества), ей будет легче составлять более точное представление о мужчинах, с которыми она встречалась, и помогать им составлять более точное представление о себе. Если же она по-прежнему будет исполнять роль «идеальной принцессы своего папочки» (настолько привычную, что это казалось правдой), ценой тому станут меньшие объективность и сбалансированность в мире ее реальных отношений.

Первой задачей в процессе «развенчания» Сьюзен стало написать Арчи письмо и рассказать о своих сложностях с мужчинами. Она в двух словах описала проблему и сообщила, что не понимает, почему ей это так трудно дается, но она хочет рассказать ему об этом – вдруг у него окажется для нее какой-нибудь совет или предложение. Письма всегда были лучшим средством самовыражения для нашего отца, поэтому имело смысл именно писать, а не звонить. Врач предложил отправить отдельное письмо маме, тоже с целью узнать ее мнение.

Предложенный обмен посланиями нарушал два семейных правила. Во-первых, от Сьюзен не ждали признания ее недостатков или проблем. Во-вторых, откровенность с нашим отцом – как будто он действительно мог чем-то помочь на эмоциональном фронте – противоречила нашей тенденции избегать разговоров с ним о чем-то серьезном или важном. В эмоциональной жизни нашего клана за Арчи закрепилась роль отстраненного аутсайдера, в то время как мы со Сьюзен были тесно связаны с мамой непоколебимой преданностью ей. По негласному семейному правилу, Роуз была единственной, с кем мы говорили о чем-нибудь личном.

Удивительно (или неудивительно), но отец написал вдумчивый ответ на письмо Сьюзен. Далее последовало несколько эпистолярных бесед, в которых она подробнее рассказала о том, кто она на самом деле в любви и работе, а Арчи писал трогательные письма в ответ. Не прошло и года, как Сьюзен встретила замечательного мужчину, за которого вышла замуж, когда ей исполнилось пятьдесят.

Пожалуйста, не надо думать, что, если вы просто преодолеете свои прежние непродуктивные привычки и расскажете о всех своих истинных качествах отцу, с которым сложились непростые отношения, то без труда найдете мужчину своей мечты. Да, поиск интимного партнера – отчасти вопрос эмоциональной готовности, но в той же мере и возможностей, и больших усилий (вам не терпится, чтобы вас нашли), и – да! – банального везения. Должна упомянуть, что Сьюзен стала чаще пользоваться возможностями для общения и напоминала своим друзьям, что хочет, чтобы они помогли ей искать подходящих мужчин. Одна из старых подруг представила ей человека, который и стал ее мужем.

Суть этой истории не в том, что Сьюзен вышла замуж. Несмотря на то что она хотела близких отношений, у нее было полно друзей и ее вполне устраивала жизнь в одиночестве. Важно то, что с течением времени она в отношениях с несколькими мужчинами старалась раскрыться и позволить им увидеть себя настоящую. Это, в свою очередь, помогало ей лучше узнавать и понимать других. У нее все получилось благодаря тому, что она больше говорила о себе, была настоящей, а не идеальной.

Изменения в Сьюзен положительно повлияли на отношения со всеми членами нашей семьи. Сегодня мы со Сьюзен ближе, чем когда-либо прежде, свободные от полярности чрезмерной и недостаточной активности, когда-то определявшей наши отношения. Отец, в свою очередь, не проявил особой гибкости и способности меняться. Но, когда Сьюзен открылась ему, будто он был способен лучше понимать других, чем показывал, его уровень «активности» несколько повысился. Даже незначительные изменения могут оказать большое влияние.

Воображаемый сценарий

Тим в своей ситуации выступал в роли недостаточно активного человека, а Джанет и Сьюзен были чрезмерно активными. Но все трое столкнулись с проблемой изменения своей роли в поляризованных отношениях. Как это ни парадоксально, именно готовность к экспериментированию и притворству позволила им сформулировать и более сложные, богатые и точные «я» и «мы». Когда некоторые стороны личности долгое время замалчиваются или отношения портятся, проиграть воображаемые сценарии вовсе не грех, и это может изменить вашу жизнь. Это особенно актуально, когда наша цель – расширить представление о своем «я» и личности близкого человека, а не принизить их, и проверить границы возможного в отношениях с ним.

Глава 6

Не бойтесь ставить родителей в неудобное положение

Как-то раз, много лет назад, я гостила у родителей в Финиксе, штат Аризона. В один из дней мы с отцом поехали куда-то на машине. Когда он притормозил перед светофором, прямо перед нами перешла дорогу женщина примерно моих лет. У нее были сильно вьющиеся каштановые волосы – знаете, бывают такие непослушные кудри, живущие своей жизнью и совершенно не поддающиеся укладке.

«Посмотри на эти волосы!» – возмущенно воскликнул отец и покачал головой в знак резкого неодобрения. «Нет, ты только взгляни на ее волосы! – снова фыркнул он. – Да это же настоящее воронье гнездо!»

Пикантность ситуации заключалась в том, что мои волосы были точь-в-точь такими же.

«Папочка, – сказала я, похлопав его по плечу, чтобы он повернулся ко мне, – смотри!» И я поднесла прямо к его лицу прядь своих волос: «У меня точно такие же кудри!»

Этот случай произошел со мной уже в зрелом возрасте, поэтому я осталась совершенно невозмутимой. Я не повела себя как уязвленный или разгневанный человек. Не стала язвить. Не начала мямлить нечто невнятное или бросать комментарии «в воздух». То есть я не сделала ничего, что помогло бы отцу проигнорировать мою реакцию. Я воспользовалась тем, что была рядом с ним, и заставила его пойти со мной на контакт. Мой тон был теплым и любопытствующим, но то, как я говорила, не давало ему возможности ускользнуть от ответа. Я будто бы спрашивала: «Ну, папа, интересно, что ты на это скажешь?»

Отец кашлянул. «Ну я же говорю о ней», – произнес он. «А тебе не кажется, что у нас с ней одинаковые волосы? Вот, посмотри». – «Неважно», – бросил отец как ни в чем не бывало, снова приглашая меня закончить этот разговор. «Так, папа, я хочу, чтобы ты знал, что твой комментарий задел меня. Как я уже говорила, у меня такие же волосы». Отец промолчал. Загорелся зеленый, и мы перешли на другие темы.

Недавно я рассказала об этом случае своей подруге, когда та поведала мне, что страшно зла на свою мать: та обозвала одну из подруг Дженни толстухой. Моя подруга попросила мать держать свои хамские замечания при себе. На что та ответила: «А что, я тоже толстуха, как и ты, и твоя сестра. Все женщины в нашей семье – толстухи».

Этот выпад в адрес веса Дженни – щекотливой темы для нее – выбил мою подругу из колеи, и она не смогла продолжить беседу. Когда я рассказала ей о своем разговоре с отцом, подруга просто не могла понять, почему я согласилась сменить тему.

«Почему, черт возьми, ты дала слабину? – спросила она. – Ты понимаешь, что оказалась в неловком положении? Я никогда не согласилась бы на это!»

На самом деле, в неудобном положении оказался как раз мой отец. Именно ему пришлось там, в машине, пережить нелегкие мгновения. Нет, конечно, я не рассчитывала, что мои слова как-то изменят его. Скорее, я высказалась, потому что сочла, что так сохраню собственное достоинство, и потому что не хотела оберегать отца, игнорируя его замечание и позволив ему избежать размышлений над тем, как его слова отразились на мне. В то же время я больше думала о том, что хотела сказать для себя, а не о том, чтобы получить его определенную реакцию.

Когда кто-то задевает наши чувства или плохо ведет себя, мы, как правило, выражаем гнев или молчим. Это нормальная реакция, но в этом случае близкий человек может уклониться от ответственности. Нам кажется, что мы защищаем себя, но в действительности часто нас больше волнует то, как будет управлять собой в сложном разговоре собеседник и насколько ему может быть неловко. Мысль о том, чтобы мягко поставить человека на место, может доставлять нам дискомфорт. Что, если бы Дженни сказала матери: «Знаешь, мама, твое замечание о том, что все женщины в нашей семье – толстухи, задело меня. Уверена, ты этого не хотела, но мой вес – болезненная тема для меня. Иногда я делаю критические комментарии о своем избыточном весе, но совсем другое дело – когда моя собственная мама называет меня толстухой. Ты понимаешь меня?» Что, если бы Дженни не вышла из себя и оставила матери какие-то возможности для ответной реакции? Кого на самом деле защищает Дженни, когда приходит к выводу, что в разговорах «нет никакого смысла»?

Разумеется, необязательно разговаривать обо всех обидах и несправедливостях, которые нам приходится терпеть. Иногда просто забыть о чем-то – свидетельство психологической зрелости. Однако для разговоров с членами семьи обычно трудно найти достаточно мужества. Если мы выработаем свой голос в отношениях с главными родственниками, это повлияет на все остальные наши отношения, потому что они тоже страдают, когда мы не в состоянии поговорить с членами семьи о действительно важных вещах. Все взаимосвязано. Натуралист Джон Мьюр выразился так: «Пытаясь выхватить что-то одно, мы обнаруживаем, что оно тесно связано со всеми остальными явлениями во Вселенной».

Если вы повысите активность в отношениях с одним ключевым родственником, все остальные ваши отношения тоже изменятся. То, до какой степени вы можете четко говорить в первой семье о том, кто вы на самом деле, каковы ваши убеждения и положение дел в важных сферах жизни, значительно повлияет на качество голоса, которым вы пользуетесь с другими людьми.

Мой отец грубит

Анна обратилась ко мне за помощью в решении проблемы с отцом – сложным человеком. После тяжелого развода пятнадцатью годами ранее он исчез, но теперь, после недавней смерти ее матери, появился вновь. Он, казалось, искренне хотел наладить отношения с Анной и проявлял щедрость и доброту. Но когда они вместе находились в общественных местах, он часто отпускал грубые сексуальные комментарии. Он мог уставиться на женскую грудь и сказать: «Ничего себе! Глянь, какие большие!» – или: «Эх, хотел бы я посмотреть на нее без кофточки!» Анна считала недопустимым, что ее давно потерявшийся отец ведет себя таким образом в ее присутствии. Она очень злилась на него, но ее беспокоило и то, что он может снова исчезнуть, если она вступит с ним в конфликт.

С моей точки зрения, его провокационные комментарии, скорее всего, были проявлением сильной тревоги. И он, и дочь переживали смерть матери Анны, что неизбежно пробуждало воспоминания о прежней семейной жизни, а кроме того, являлось огромной проблемой: им предстояло попытаться восстановить свои отношения. Это незаурядные по эмоциональному накалу события. Я сказала Анне, что она должна ожидать каких угодно осложнений как минимум еще пару лет.

В то время, когда Анна пришла ко мне впервые, она написала своему отцу длинное письмо, где отчитала его за поведение. В неотправленном письме, которое она принесла на сеанс и прочитала мне, среди прочих мелких вопросов говорилось о сексизме, феминизме и его овеществлении и обесценивании женщин. Это важные вопросы, но даже Анна могла предугадать, что это письмо лишь осложнит общение. Письма родственникам – иногда полезный способ дать друг другу возможность говорить правду, когда мы в состоянии изложить сложный вопрос кратко и никого не обвиняя. Но длинные обвинительные письма почти всегда закрывают возможности для общения и вызывают защитную реакцию вместо понимания или взаимного сочувствия.

Я предложила Анне не отправлять письмо. Оно только подлило бы масла в огонь, усилив тревожность ее отца и повысив вероятность того, что он будет продолжать вести себя вызывающе или даже снова исчезнет. Когда мы критикуем людей или читаем им нотации, мы фактически предлагаем им не обращать внимания на наши слова. Это удивительно, что Анна и ее отец вообще смогли общаться после его долгого отсутствия, особенно почти сразу после утраты. Я призвала Анну быть терпеливее с отцом и с самой собой, когда она старается не потерять отца вновь, и выработать определенный способ реагировать на его неуместные замечания.

Сначала Анна видела только два варианта: отправить письмо или игнорировать комментарии своего отца. Но молчание, когда поведение отца было неуместно и расстраивало Анну, было несправедливо по отношению и к ней, и к отцу, и к их отношениям. Поскольку ситуация была невероятно напряженной, я помогла Анне составить альтернативный план того, что она скажет отцу. Она изложила все, что хотела сказать ему, на бумаге, а потом отрепетировала с подругой.

Возможно, вам покажется, что такое стратегическое планирование не имеет ничего общего с честностью, но, как я уже говорила ранее, это не так. Иногда можно действовать экспромтом, но когда ставки высоки, мы должны быть вдумчивы и хорошо подготовлены. Конечно, если единственной целью Анны было выразить свой гнев и передать отцу всю бурю своих эмоций, она могла попросту так и сделать. Если, однако, ее цель – быть услышанной и дать отношениям с отцом наибольший шанс на успех, ей нужно было составить план действий. Чтобы защитить важные для нас отношения, вполне возможно говорить честно и вместе с тем действовать с осторожностью.

Краткие и смелые разговоры

Анна поступила так. В следующий раз, когда ее отец произнес что-то неуместное, она спокойно, но твердо сказала: «Папа, когда ты говоришь нечто подобное, я чувствую себя очень неуютно. Пожалуйста, не говори так, когда ты со мной».

Если бы отец Анны оказался открытым и гибким человеком, всего одно такое замечание могло бы принести нужные результаты. Но так бывает редко. Как и ожидалось, в нем сработала защитная реакция. Он сказал что-то вроде: «Ты сейчас просто слишком остро все воспринимаешь. Не учи меня, как себя вести!» Автоматическим ответом Анны – а она была «правильная» феминистка – мог бы стать гнев и протест против его сексизма и овеществления женщин, как это было изложено в ее письме. Но вместо этого она заговорила о себе – о его влиянии на нее. Анна сказала: «Папа, я хочу, чтобы ты знал, какие беспокойство и дискомфорт я ощущаю, когда ты глазеешь на женщин или отпускаешь комментарии об их фигурах». Ей потребовалось огромное мужество, чтобы произнести эти слова, ведь она не хотела терять связь с отцом. Терапия помогла ей не воспринимать его высказывания близко к сердцу, а увидеть в них проявление сильного беспокойства, возникшего, когда он вернулся в тревожное эмоциональное поле семьи, из которой когда-то сбежал.

При решении проблем, связанных с тревогой, важно понимать процессуальный характер перемен. Существенные изменения в семейной жизни не возникают после разовых стычек. Анна должна была дать отцу время подумать о том, что она ему сказала, и он, скорее всего, захочет проверить, насколько серьезны ее слова и станет ли она твердо отстаивать свою позицию. Сначала у него возникла ярко выраженная защитная реакция, и неуместные замечания в присутствии Анны продолжились, хотя теперь он бормотал их себе под нос.

Анна решила, что следующим шагом станет записка, где будет вновь изложена ее точка зрения:

«Папа, мне было очень хорошо, когда мы проводили с тобой время на днях. Для меня очень много значит, что мы снова общаемся после стольких лет. Я потеряла маму. Я не хочу потерять тебя снова. Ты для меня очень важен. Но я еще раз хочу сказать, что мне трудно находиться с тобой, когда ты по-прежнему не уважаешь мои чувства. Я твоя дочь, а не приятель. Полагаю, что неуместно глазеть на женщин и отпускать замечания об их фигурах при мне. Конечно, я надеюсь, что ты подумаешь над тем, что я говорю, и примешь во внимание мои чувства. С любовью, Анна».

Несмотря на то что ее отец не упоминал о записке, сексуальные комментарии больше почти не звучали. Анна сделала интересное наблюдение: отец иногда возвращался к прежней манере поведения, когда они чаще общались или когда один из них настаивал на более тесном контакте. Я предложила Анне отслеживать, сколько времени она проводит с отцом. Нередко, когда члены семьи воссоединяются после долгого расставания, одна или обе стороны пытаются достичь очень многого слишком быстро. Воссоединяться с одним из родителей после длительной разлуки лучше всего медленно. Даже если Анна или ее отец хотели установить более тесные отношения, им было важно понять, что глубокая рана заживает нескоро, и этот процесс, как правило, движется рывками.

Я предлагала Анне не отступать на значительное расстояние, а просто делать более мелкие шаги в сближении с отцом, например, попробовать реже видеться или стараться вести с ним только легкие шутливые беседы. Неуместные комментарии ее отца почти всегда звучали, когда они гуляли вместе. Поэтому, если бы отец не изменил своего поведения, Анна могла бы сказать: «Папа, я хотела бы поужинать с тобой в ресторане. Но у меня нет времени на прогулку после него, потому что нужно сделать кое-какую работу».

Если бы Анна имела дело с менее важным для себя человеком, она могла бы разобраться с грубостями, отчитав его или отказавшись от общения с ним. Но отец – дело другое. Это помогло Анне понять, насколько высок уровень стресса, в котором она пребывала, и насколько важна задача, которую она пыталась решить. Ей предстояло справиться не только с утратой матери, но и с возвращением в ее жизнь отца. Любого из этих событий уже достаточно, чтобы выбить из колеи вполне нормального человека.

Самые трудные разговоры с отцом у Анны произошли годом или полутора годами позже. Она попросила его помочь ей понять, почему он исчез из ее жизни и что мешало ему продолжать общаться с ней, когда мать была еще жива. Это были болезненные и важные разговоры, которых никогда бы не произошло, поддайся Анна первому своему порыву в ответ на грубости отца – навсегда выбросить этого человека из своей жизни.

Раскрыть закрытого человека

Мы можем предпочесть и немедленный, открытый, агрессивный протест против нечуткого родственника. Иногда повышенные громкость и интенсивность помогают и, безусловно, дают мгновенное облегчение. «Правильного» или «лучшего» способа разговаривать или менять умы и души других людей не существует. Но если наша привычная манера разговоров или молчания доставляет боль, продолжать пользоваться ею непродуктивно. Кроме того, немаловажно, является ли нашей целью выражение непосредственных чувств или расширение возможностей для общения и искренности на долгое время.

Тустеп вокруг острой проблемы

Джойс попросила моей помощи в момент, когда сильно злилась на свою мать. Близилась свадьба сестры, и Джойс планировала прийти на нее со своей партнершей Мелоди – их отношения длились уже больше 13 лет. Мать позвонила ей и категоричным тоном заявила: «Помни, это свадьба твоей сестры, так что не стоит привлекать внимание к твоим отношениям с Мелоди». Джойс ответила еще более категорично: «Большое спасибо, мама! Пожалуй, надену Мелоди на голову бумажный пакет, чтобы избавить вас от всякого смущения». И добавила: «Меня там не будет», – после чего повесила трубку.

Какой вывод напрашивается, когда мы узнаём об обидных для Джойс комментариях ее матери? Свадьбы – предсказуемо тревожный период в жизненном цикле любой семьи, так что неудивительно, что мама Джойс искала выход своим эмоциям. Справедливости ради следует отметить, что не она изобрела гомофобию, хоть и оказалась восприимчива к предрассудкам, свойственным нашей культуре. Более того, она, в отличие от многих родителей, не прекратила общаться со своей «заблудшей» дочерью и открыто признала Мелоди ее постоянной сексуальной партнершей, а не просто лучшей подругой. Что касается Джойс, то ей, конечно, было очень обидно, что свадьба сестры пройдет с большим размахом, в то время как им с Мелоди было предложено отнестись к самым важным отношениям в жизни как к постыдной тайне, ведь ее мать не способна искренне радоваться личной жизни одной из своих дочерей.

Джойс чувствовала, что своей саркастической реакцией на категоричность матери дала ей достойный отпор. На самом деле, отреагировав таким образом и не продолжив разговор, она подсознательно стремилась защитить свою мать. Когда та сказала: «Помни, это свадьба твоей сестры, так что не нужно привлекать внимание к твоим отношениям с Мелоди», – Джойс могла бы, сделав несколько глубоких вдохов, спокойно задать несколько вопросов, которые заставили бы мать задуматься, а не просто эмоционально отреагировать. Например: «Мама, я не совсем понимаю, что ты подразумеваешь под “привлекать внимание к моим отношениям”. Не могла бы ты поподробнее объяснить, что тебя беспокоит?»

Иногда могут последовать и другие вопросы. Будут ли на свадьбе члены семьи или друзья, которые не в курсе, что Джойс лесбиянка, или не одобряют этого? Кто из гостей, по мнению мамы, отреагирует наиболее негативно? Кому из членов семьи труднее всего принять отношения Джойс и Мелоди? Поняла ли мама, что ее пожелание обидело Джойс? Выслушав точку зрения своей матери, Джойс могла бы просто сказать: «Мама, я знаю, какой стресс у тебя из-за предстоящей свадьбы. И мне известно, как расстраивается моя сестра, когда видит, как мы с Мелоди держимся за руки. Конечно, ты хочешь, чтобы свадьба прошла безупречно. Но должна сказать тебе, что твоя просьба очень сильно меня задевает».

Однако в тот момент Джойс не следовало продолжать диалог. Если мы не чувствуем себя эмоционально готовыми, можно вернуться к разговору позже. Проблема Джойс в том, что получать одобрение матери для нее очень важно, особенно когда речь заходит об отношениях с Мелоди.

Конечно, эту тему в их разговорах можно развить, но со временем. Ведь быстро решать щекотливые вопросы не стоит. Джойс описала себя как «прямолинейного, открытого человека». Но напряжение в ее отношениях с родителями сохранялось вот уже 20 лет, и она ни разу не спросила: «Мама, почему тебе так трудно принять тот факт, что я лесбиянка? Что тебе мешает?» Вместо того чтобы использовать нестандартное мышление и продумать наводящие вопросы, она «закрылась» и провоцировала всплески эмоций у своей матери.

Я не критикую Джойс: ее реакция была абсолютно естественной. Все мы, когда чувствуем тревогу или обиду, отвечаем так, как считаем правильным, не рискуя переводить разговор в русло искренних переживаний. Нам кажется, что ответный «щелчок по носу» поможет собеседнику что-то понять. Однако гораздо продуктивнее для решения проблемы и распознавания подлинной причины обид оказываются спокойные беседы с активным вовлечением обеих сторон.

Упражняйтесь! Упражняйтесь!

Как мы учимся задавать вопросы, формулировать различия во взглядах и не терять относительного спокойствия и ясности, когда не получаем желаемой реакции? Единственный способ научиться говорить – это говорить. Возможно, вы знаете старый анекдот о парне, который подошел к уличному музыканту в Нью-Йорке и спросил: «Простите, сэр, как мне попасть в Карнеги-холл?» Музыкант ответил: «Упражняйтесь!»

Чтобы добиться чего-то стоящего, нужно много тренироваться, и разговоры в рамках сложных отношений – не исключение. Лучше начать с маленьких шагов или легких вопросов. Затем можно пробовать задавать четкие вопросы на ту самую тему, которую нам больше всего хочется проигнорировать. Далее следует определить свою позицию и разобраться с различием во взглядах.

Когда конкретная тема (или человек) кажется особенно сложной, вспомните тустеп – «два шага». Попробуйте держать в уме, что у вас будет как минимум две беседы или серия бесед, разделяющихся на две категории.

В ходе первого разговора мы только слушаем, задаем вопросы и пытаемся узнать как можно больше. Например: «Мама, что самое трудное для тебя в том, что я лесбиянка?»; «Как, по-твоему, отреагировала бы бабушка, если бы ты была лесбиянкой?»; «Как она отреагировала на поступок дяди Чарли, когда он отказался от сана священника и женился на американке японского происхождения?»

Таким образом мы даем понять другому человеку, что действительно заинтересованы в том, чтобы лучше уяснить их точку зрения. Слушать – это неотъемлемая часть обладания голосом. Расширяя контекст вокруг проблемы («Мама, мне кажется, бабушка была не очень терпима к тем, кто не такой, как все»), мы снимаем напряженность в острых моментах и начинаем лучше понимать близкого человека.

Нам становится спокойнее, когда мы осознаем, что нечуткая реакция близкого человека объясняется тревогой и традициями, а не отсутствием любви. Суметь не принимать все на свой счет и понять, что его реакция, возможно, больше связана с ним самим, чем с нами. Наши мысли и голос будут понятнее настолько, насколько мы будем способны воспринять негатив со стороны родителей просто как информацию о том, как они справляются с тревожностью. В следующем разговоре можно поделиться своей точкой зрения и определить разногласия. Например:

«Мама, я думала о нашем разговоре на прошлой неделе. Мы с тобой видим мою гомосексуальность совсем по-разному. Как я понимаю, ты считаешь, что это проблема, с которой я родилась, что я не могу иначе, но ты все равно любишь меня. У меня же совсем другое представление. Когда я впервые осознала свои чувства к женщинам, я ощутила страх и подумала, что со мной что-то не так. Но теперь мои отношения с Мелоди – лучшее, что было в моей жизни. Мне повезло, что я такая, какая есть. Если бы я могла нажать на кнопку и чудесным образом превратиться в гетеросексуалку, я бы никогда этого не сделала. А что ты думаешь об этой разнице между нашими взглядами?»

Проговаривание различий – не то же самое, что попытки убедить или изменить другого человека. Это не означает, что с ним что-то не так и что правда на нашей стороне, хотя мы иногда уверены, что так и есть. Напротив, мы должны уточнять и детализировать свои различия с максимальным уважением к позиции другого человека. Это уважение, как и наша готовность слушать, может оказаться заразным.

Но мы действуем так не по этой причине. При разговоре на любую острую тему с одним из членов семьи нам следует постоянно помнить о том, что мы хотим сказать о себе, а не о том, что мы желаем добиться от человека определенной реакции. Если мы нуждаемся в определенной реакции (а не надеемся на нее), это красноречиво свидетельствует о том, что мы еще не готовы к сложному разговору.

Как и многие вещи, этот двухэтапный процесс кажется простым в теории: во-первых, задавать вопросы и слушать, во-вторых, проговаривать различия во взглядах.

Но на практике сделать эти два шага чрезвычайно трудно. Когда вы имеете дело с деликатной темой, мысли в голове превращаются в кашу. Вы понятия не имеете, какие вопросы задавать. Идея «проговорить различия во взглядах» заводит вас в тупик. Если вас обуревают эмоции, вы не можете рассчитывать ни на свою изобретательность, ни даже на здравый смысл. Вы скатываетесь к критике, защищаетесь или просто злитесь. Когда это происходит (или в идеале – прежде, чем это происходит), нужно подумать и спланировать диалог. Найдите трезвомыслящего друга, чтобы тот помог вам пройти через этот процесс, потому что в собственной семье применять самые здравые идеи практически невозможно.

Как напоминает нам Джон Кабат-Зинн[3], человеческий разум подобен поверхности океана, спокойствие которой нарушает плохая погода. Мы все склонны реагировать эмоционально, но под волнами есть более глубокое спокойствие, остается лишь достичь его.

Когда эмоции громче слов

Я не хочу сказать, что никогда не следует вступать в конфронтацию с родственником со всей силой наших эмоций. Вы наверняка вспомните случаи из жизни собственной семьи, когда это приносило ощутимую пользу или просто было неизбежно. Нелепо было бы думать, что мы всегда способны говорить спокойным языком своего «я» или даже что это должно быть нашей постоянной целью.

Я когда-то работала с одной клиенткой Франсин – первенцем, которого чрезмерно контролировали в семье и нагружали всякими обязанностями. Она неоднократно говорила сестре-алкоголичке: «Я знаю, что ничего не могу сделать, чтобы решить твою проблему, но хочу, чтобы ты знала, как я боюсь потерять тебя. Мне становится очень грустно, когда я думаю о том, что ты не будешь рядом как можно дольше». Франсин сама оказалась психотерапевтом и разговаривала об алкоголизме сестры как психотерапевт.

Однажды ночью Франсин потеряла самообладание и начала кричать на сестру: «Что с тобой случилось? Как ты можешь вот так рушить собственную жизнь?! Как ты можешь поступать так со мной?! Это невыносимо! Я чувствую, что схожу с ума!» Затем Франсин рухнула на диван и зарыдала. Сестра просто посмотрела на нее и вышла из комнаты. Франсин решила, что той наплевать. Однако этот случай оказался важным поворотным моментом в их отношениях. Сестру давно возмущали спокойствие и врачебный тон Франсин, казавшиеся утонченной формой высокомерия и демонстрации превосходства.

* * *

Внутри нас очень много разных голосов и мнений, которые мы можем выражать. Задача в том, чтобы понять весь их спектр, чтобы не застрять в непродуктивной узкой, привычной форме самовыражения. Мы, конечно, по-разному говорим с разными людьми или с одним и тем же человеком в разное время. Это не потому, что мы – непостоянные хамелеоны. Скорее, разные люди пробуждают разные стороны нашей личности. Кроме того, мы знаем, что у людей неодинаково устроены рецепторы того, что они слышат и на что реагируют. В одних отношениях принимается гораздо более широкий спектр способов самовыражения, чем в других, даже если выражаемое – глупость, предубеждение, восхищение или гнев. Нам всем нужны отношения с людьми, которые делают наш голос сильнее, а не слабее.

Семейные отношения, как правило, эмоционально насыщенны. Они могут казаться спокойными, но часто потому, что эмоциональностью управляют на расстоянии. Как правило, чем выше эмоциональный накал, тем продуктивнее будет остановиться, задать вопросы и выслушать, а затем спокойно поговорить о различиях во взглядах. Таким образом, мы приглашаем другого человека ощутить ответственность, а не занимать оборону.

Однако в некоторых случаях наше желание показать свои эмоции и слабость – самый мощный импульс любви, какой мы способны передать близкому человеку. Именно так было в ситуации с Франсин. Существует не один способ поставить близкого человека в неудобное положение и пользоваться своим голосом с любовью.

«Больше Никогда Не смей этого делать!»

Хочу рассказать вам об одном разговоре с мамой, где я отбросила всякую осторожность. Я не стала спокойно задавать вопросы и формулировать различия. Вместо этого я эмоционально заявила, что ей лучше бы изменить свое поведение, иначе я буду очень несчастна. Это было давным-давно, но я помню тот разговор так, будто он случился вчера. Летом 1986 года, субботним утром, я работала у себя в кабинете. Я спешила доделать кое-какую бумажную работу, отстав от графика после рождения первого сына. Я думала, что осталась одна, но тут, к моему удивлению, внезапно приехал муж Стив. Я сразу поняла, что что-то случилось. «У меня плохие новости о твоей матери, – сказал он. – Ей вчера удалили грудь. У нее рак молочной железы. Или был рак молочной железы». Он не знал, какое время лучше употребить – типичная проблема при разговорах об этой болезни.

Я отпрянула от него и едва справилась с приступом тошноты. Как это могло быть? Я болтала с ней по телефону несколько дней назад, и все было как обычно. Разговор прошел в духе «как дела, как погода?» Теперь же я узнаю, что ей предстояла важная операция. Как я уже упоминала, моя мать уже переносила онкологическую операцию, когда мне было 12 лет, и никто тогда не обмолвился об этом и словом – ни до, ни после. Но это было очень давно, и обстоятельства с тех пор значительно изменились.

Я приехала домой и сразу же позвонила маме в больницу. Минуту или две я потратила на то, чтобы узнать, как она себя чувствует, и выяснить факты. Затем я дала себе волю.

«Никогда больше так не поступай! – требовала я с необузданным гневом. – Я так тебя люблю. Как ты могла так поступить? Как ты могла не сказать мне, что происходит?» Моя речь была полна ударений. Я нисколько не сдерживала себя.

«Ну, я не хотела вас волновать, – заботливо произнесла мама. – Я решила подождать до тех пор, когда операция закончится, и тогда рассказать все тебе и Сьюзен». – «Ты не хотела нас волновать?! – с недоверием воскликнула я. – Мама, это именно то, для чего нужна семья. Мы волнуемся друг за друга. Это мое право – волноваться за тебя! Ты моя мама!»

Мама усмехнулась. Я знала, что она чувствует; что страсть, с которой я требовала, чтобы этот обман никогда больше не повторялся, диктуется моей любовью.

«А что, если бы ты умерла во время операции? – продолжала я. – Что, если у меня даже не было бы шанса сказать, что я люблю тебя!» – «Я знаю, что ты любишь меня», – тепло ответила мама. «А если я хотела помолиться за тебя?» – спорила я. «Ты не молишься, Харриет», – напомнила мне мама. Мне было слышно, как она улыбается на другом конце линии.

«Ну, может быть, я бы помолилась за тебя тогда, – настаивала я. – Откуда ты знаешь, молилась бы я или нет? Может быть, я бы попросила кого-то другого помолиться за тебя».

Мама молчала. Я поняла, что разговор несколько уходит от темы.

«Мамочка, послушай, – сказала я, – пообещай мне, что никогда больше так не поступишь! Для меня нет ничего хуже. Ничего! Я могу справиться с волнением за тебя. Я могу справиться со всем, что с тобой происходит. Но беспокойство о том, что с тобой может происходить что-то серьезное, а ты не говоришь мне, – это выше моих сил. Вот с чем я не смогу справиться». – «Хорошо, – сказала мама. – Я буду тебе рассказывать». – «Если ты не будешь мне все рассказывать, я буду волноваться постоянно, потому что не буду знать, когда мне надо действительно беспокоиться, – я не могла передать, как сильно меня это тревожит. – Обещай мне, что никогда так больше не поступишь!» – «Хорошо», – снова сказала мама. – «Обещаешь?» – «Обещаю».

Вот и все. Но на случай, если бы мама не восприняла меня достаточно серьезно, я позвонила сестре Сьюзен и попросила ее ко мне присоединиться. Она тут же поддержала меня и тоже позвонила Роуз, так как ее чувства и мысли по этому поводу были точно такие же. Разумеется, с этого дня наша мама держала свое обещание.

Один из моих друзей, узнав об этой истории, был ошеломлен моим поведением: «Если Роуз предстояла операция, она должна была поступать так, как ей казалось правильным. Ты должна признать, что решение делиться информацией о здоровье – это личный выбор каждого. Почему ты пытаешься принять это решение за нее?»

Конечно, я не могла принять решение за Роуз. Таких полномочий нет ни у кого. Если Роуз в конечном счете решила делиться информацией о своем здоровье только после операции, я могла бы смириться с этим. Но мы со Сьюзен, конечно, должны были объяснить ей ошибочность мнения о том, что ее молчание каким-то образом защитит нас. Мы совершенно ясно дали ей понять, что не хотим быть одной из тех семей, что «защищают» друг друга, скрывая правду о своем здоровье. Да, мы много нервничали, кричали и жестикулировали по этому поводу.

«Тебе не кажется, что ты несколько поспешила?» – осторожный вопрос моего коллеги подразумевал, что я не стала ждать нескольких дней или хотя бы пяти минут, прежде чем отреагировать. На самом деле, он хотел сказать следующее: «Твоя мать только что перенесла серьезную операцию, в конце концов! Неужели нельзя было подождать, пока она вернется домой из больницы, прежде чем раскатывать ее бульдозерами?» Возможно, он моделировал хорошие коммуникативные навыки, которые мне не удалось продемонстрировать в ходе конфронтации с матерью.

Я думала о причине его озабоченности. Если бы Роуз была расстроена или просто не готова разговаривать, я вернулась бы к этой теме в другой раз. Я слушала ее, и мне сразу стало понятно, что она тоже меня слушает. Я знала, что она отреагирует положительно, потому что мои слова больше объяснялись любовью, чем гневом.

«Я знаю свою маму», – сказала я ему. И в этом-то все дело.

Мы все должны опираться на сочетание интуиции и рационального мышления, когда определяем, как и когда поставить родителя или другого близкого человека в неудобное положение. Хорошо, когда можно подойти к трудному разговору с ожиданием, что вас услышат и поймут, как это было у меня с Роуз. Но, конечно, рассчитывать на это нельзя. Близкий человек может оказаться совершенно не способен услышать нас, а мы все же принимаем решение говорить ясно и твердо, чтобы дать разговору еще один шанс ради чести и нашей личной целостности.

Конечно, люди больше всего склонны слышать нас, если мы даем им понять, что любим их, что они очень важны для нас. То, что мы, возможно, не получим желаемого ответа, болезненно, но это не главное. Разговор с отцом в машине о моих волосах не имел целью что-то донести ему, или тронуть его, или даже заставить его извиниться или изменить поведение. Я знала по опыту, что этого не стоит ожидать, так же, как знала, что не стоит ожидать предсказуемости от своих волос. Но и защищать его я не собиралась. Я просто хотела услышать звук собственного голоса, высказаться, а не стушеваться.

Глава 7

Мы глупеем от любви

Одна моя подруга недавно призналась мне, что в ожидании своего парня по часу, как дура, перекладывает с места на место журналы на столике, чтобы произвести нужное впечатление. Затем она сидит у окна, выходящего во двор, и ждет, когда он подойдет, чтобы быстро включить определенную песню на CD-плеере, которая должна звучать, когда она откроет дверь. Как-то они пошли в кино, показавшееся ей таким неприятным, что она еле усидела в кресле, но, когда он, выйдя из кинотеатра, выразил восторг, она не стала давать честного комментария.

Поначалу так себя вести вполне нормально, но так не может продолжаться долго, если отношения развиваются. Со временем мы должны двигаться в сторону большей естественности, особенно когда чувствуем, что эти отношения важны для нас, и мы хотим, чтобы они продолжались. Чем теснее близость, тем больше возможность и желание делиться сокровенным и значительнее эмоциональные последствия молчания, неискренности, нераскрытия себя и своего подлинного голоса.

В конце концов, если потенциальный партнер не захочет остаться рядом после нашего откровения, сделанного с благими намерениями, – о том, что у нас был аборт, мастэктомия, два предыдущих брака или недавняя номинация на Нобелевскую премию, нам будет лучше без этого человека. Нам может быть лучше без него, если ему не особенно нравятся наши излияния, несдержанность или амбиции, или если он отключается, когда мы выражаем беспокойство, страхи или рассказываем болезненную историю из прошлого. Точно так же и близкий человек имеет право знать о нас больше, чтобы анализировать отношения и строить планы на будущее на основании фактов, а не фантазий или проекций. Близость и наше суждение об отношениях страдают из-за молчания и притворства, не позволяющих нам узнать своего партнера или дать ему лучше узнать себя.

Мы уже видели, что притворство определенного рода может свидетельствовать о смелости и идти на пользу, но я воспитывалась на совсем другом притворстве. В 1950-е годы, когда я росла (когда еще не было современного феминизма), нас учили «прикидываться дурочкой», оставлять последнее слово за мужчиной, притворяться, что он в доме хозяин, и слушать его с широко раскрытым ртом независимо от того, насколько это скучно, и изящно вставляя время от времени какую-нибудь ремарку. Чтобы привлечь и удержать мужчину, годятся любые методы. Взрослые женщины вели себя так, будто притворялись женщинами, если вспомнить меткую фразу Глории Стайнем.

Сегодня нас отовсюду бомбардируют советами высказываться искренне и правдиво. У журналистки Эллен Гудман есть подруга, которая мудро советует каждой из трех своих маленьких дочерей: «Не молчать, не молчать, не молчать», откровенно объясняя: «Единственным человеком, кого ты отпугнешь этим, будет твой будущий бывший муж!» Это довольно жестокий урок – о том, что не следует удерживать мужчину за счет отказа от собственного «я». Но, несмотря на наличие множества хороших советов, любовь и романтика не способствуют вырабатыванию ясного и сильного голоса. Как отмечает моя подруга, карикатурист Дженнифер Берман, влюбленность часто сокращает часть мозга, отвечающую за логическое мышление, до размеров горошины.

Влюбленность ничему нас не учит

Влюбленность совершенно не помогает нам понять, здоровы ли эти конкретные отношения и полезны ли они нам. Страстное начало – это прекрасно, но сильные эмоции блокируют способность объективно оценивать ситуацию, ясно мыслить и выражаться.

Одна из моих подруг Эми влюбилась в женщину на выездном семинаре для гей-активистов и уже перестраивала весь свой образ жизни, чтобы быть с ней. Эми знает эту даму всего три недели, но уже планирует отдать кому-то свою любимую кошку из-за аллергии новой пассии. Друзья Эми настроены скептически и просят ее остановиться и подумать, но она убеждена, что нашла настоящую любовь.

Возможно, так оно и есть. Для каждого человека любовь означает что-то свое, и никакого универсального определения не существует. В конце концов, если Эми чувствует, что любит, что ж, тогда она любит, что бы кто ни говорил ей. Некоторые люди сразу ощущают глубокую связь с другим человеком, которая впоследствии оказывается длительной. Но сильные чувства, независимо от того, насколько они нас поглощают, вряд ли признак истинной и прочной близости. Эмоциональный накал и близость – не одно и то же, хотя многие люди путают эти две вещи.

Неважно, как Эми называет свое чувство – «любовью» или «квашеной капустой». Главное – это не сила нашей любви, а то, будут ли отношения полезны для нас и насколько твердую позицию мы в них занимаем. Оценить это помогут время и разговоры. Присутствует ли в отношениях чувство безопасности, простоты и комфорта, которое делает возможными искренность и открытость? Помогает ли нам любимый человек лучше понимать собственную натуру и развивать способность высказывать то, что у нас на душе? Основаны ли отношения на взаимности, в том числе на обоюдном уважении, эмпатии, взаимопомощи и заботе друг о друге? Можем ли мы говорить о том, что думаем или чувствуем по-другому, чтобы открыто обсудить и разрешить конфликт?

Только тогда, когда отношения длятся долго и мы начинаем оценивать их как сердцем, так и разумом, мы подвергаем их испытаниям. Это подразумевает много разговоров – с целью открыто обсудить болезненные темы, какими бы они ни были. Открытое обсуждение различий – не гарантия от будущих проблем, но оно помогает обоим партнерам оценить их способность вести переговоры, учитывать чувства друг друга и идти на компромисс, когда это имеет смысл. Проговаривание различий – отличный тест на ясность вашего голоса и вашу способность слышать голос другого человека.

Проблема различий между людьми

Однажды, слушая национальное общественное радио по дороге на работу, я случайно уловила окончание весьма пугающего интервью со сторонником превосходства белой расы. Я сказала себе, что он тоже создание божье и, безусловно, кроме отрицательных обладает и какими-то положительными качествами. Я напомнила себе, что он когда-то был очаровательным малышом и, посасывая грудь своей матери или катясь по улице в маленькой коляске, не строил планов о том, как сделать Америку чистой и белой. Я представила, как он широко улыбается любезной афроамериканке или еврейке, остановившейся пощебетать с ним, – так же, как он улыбался любезным белым христианкам. Но в процессе взросления с этим бедным мальчиком что-то случилось.

Почти со всеми нами что-то происходит, хотя, к счастью, мы не доходим до крайностей вроде проповедования ненависти. Люди плохо справляются с различиями между собой. Мы учимся ненавидеть какое-то отличие, прославлять его, преувеличивать, отрицать, минимизировать или ликвидировать. Мы подчас прилагаем непродуктивные усилия, пытаясь изменить, исправить или сформировать человека, который поступает или думает не так, как мы. Исторически у народов, семей или пар сложилось так, что людям трудно обсуждать свои различия зрелым и вдумчивым образом.

Успокоительная одинаковость

Конечно, бывает и так, что мы встречаем людей, похожих на нас. Легко высказывать свои мысли и чувства тем, кто уже согласен с каждым словом и будет одобрительно кивать вам. Когда двое думают, реагируют, чувствуют и делают выбор абсолютно одинаково, ниже вероятность бушевания страстей.

Напротив, различия – даже самые незначительные – могут вбить клин между людьми. Но нравится нам это или нет, различия неизбежно всплывают в любых близких отношениях, и слава богу. Что может быть скучнее, чем общаться с людьми, точь-в-точь такими же, как мы? Различия не только угрожают и разделяют нас. Они дают нам знания, обогащают, вносят разнообразие. Именно благодаря им мы учимся. Если бы мы создавали близкие отношения только с теми, кто похож на нас, как две капли воды, наш личностный рост резко остановился бы.

После конфетно-букетного периода

На ранних стадиях отношений партнеры, как правило, не замечают своих разногласий или отодвигают на задний план. Или их захватывает новизна, и различия кажутся интересными или привлекательными. Если вы находитесь в романтических отношениях на стадии сближения, вы наверняка пребываете в состоянии транса. Как гласит французская пословица: «Любое начало прекрасно».

Когда вы слишком желаете, чтобы из этих отношений вышел толк, вам не хочется открыто обсуждать разногласия, глядя прямо в глаза человеку, или даже хорошенько поругаться в случае необходимости. Вместо этого вы едете на отношениях, как на тандеме, который опрокинется, если между велосипедистами не будет полного согласия и единения. Стремление к единению очень велико, и если вы в его власти, то будете подавлять свой голос, чтобы сохранить позитивное представление о партнере и об этих отношениях.

Начало интимных отношений влечет за собой псевдогармоничное единение. Тем не менее я рекомендую вам попробовать противостоять этой тяге и не терять трезвости мысли и ясности взгляда. Говорите и слушайте как можно больше, прежде чем соединить свое эмоциональное и финансовое будущее с этим человеком. Мы не выбираем себе детей, родителей или родственников, но партнера выбрать можно, предпочтительно – после периода ухаживания (прибегая к старомодному слову), который позволяет расширить и углубить диалог.

Близость обычно развивается между людьми, разделяющими глубоко укоренившиеся убеждения и основные ценности. Но близость не следует путать с одинаковостью, а отношения лучше всего развиваются, когда мы воспринимаем похвальные или некомфортные различия с любопытством и уважением. Обсуждение и принятие различий – идеальная тренировка навыков говорить и слушать. Отношения, построенные на замалчивании, на отрицании или подавлении различий, не обладают прочным фундаментом. Не помогает близости и занятие противоположной позиции касательно различий, и образование двух враждебных лагерей.

Когда друзья становятся соседями по комнате

Близким друзьям, как правило, легче высказывать разногласия и находить решения, чем влюбленным или соседям по комнате. В конце концов, друзья могут удалиться каждый на свою территорию и занять позицию «живи сам и дай жить другому». Кроме того, в дружбе редко развиваются крайние патологии; если мы постоянно чувствуем, что нас принижают, с нами не разговаривают или не слушают нас, мы не просто мечтаем об уходе – мы уходим.

Но после того как мы начинаем жить под одной крышей с партнером, объединив души, финансы и будущее, нам труднее дать понять, где мы готовы пойти на компромисс, уступить и смириться, а где – нет. Итак, для примера того, как обсуждать различия и приходить к общему знаменателю, давайте начнем с дружбы.

Мне приходит на ум случай с моей давней подругой Джуди Маргулис. На первом курсе колледжа, приехав в Мэдисон (штат Висконсин), мы с Джуди жили в одной комнате в общежитии (фактически в большом старом доме). Джуди была аккуратной и организованной девочкой, я же была неряхой. Это различие не было проблемой, пока я не попросила Джуди жить со мной на следующем курсе.

Вы не будете удивлены, узнав, что опрятность Джуди не представляла проблемы для меня. Я никогда не обижалась, даже когда она предпочитала проводить все свободное время за уборкой после меня. Но мои привычки стали проблемой для нее, а вы, возможно, заметили, что каждое конкретное различие работает именно так. Мне еще ни разу не доводилось слышать, чтобы неряшливый человек жаловался: «Мне надоело! Я бросаю свою одежду на пол, а пока меня нет дома, мой невнимательный партнер ее собирает, аккуратно складывает и убирает в шкаф!» Не бывало такого. Аккуратный человек же, напротив, обычно становится ворчливым и раздражительным.

Это не всегда так. Моя подруга Марша была вовсе не рада, когда соседка по общежитию переставляла ее книги по размеру и цвету. Точно так же многие из нас злятся, если партнер прибирает наше захламленное рабочее место без нашего разрешения. Есть такая вещь, как частная жизнь, личное пространство, и у нас есть право не пускать других в то место, что мы считаем своим. Тем не менее я достаточно долго занимаюсь психотерапией, чтобы знать: обычно проблемой считают именно того, кто захламляет общее пространство.

Джуди образцово разрешила проблему совместного проживания со мной. Она сказала мне, что будет со мной жить, только если я соглашусь каждый день поддерживать порядок в комнате. Она не просила меня подписать договор в письменной форме, но твердо стояла на своем. Она не просто делилась своими мыслями и чувствами, а демонстрировала абсолютную серьезность. Я оставила себе одну лазейку, состоявшую в том, что я могу бросать вещи на свою кровать, если все остальное пространство буду держать в порядке. Джуди согласилась, и мы счастливо прожили вместе весь следующий год.

Просто Джуди естественным образом следовала правилам общения. Она не критиковала и не унижала меня. Она не показывала, что ее опрятность – это достоинство (хотя, вполне возможно, была убеждена в этом) или что моя неорганизованность делает меня недостаточно хорошим человеком. Она не говорила о наших различиях с точки зрения того, хорошо это или плохо, правильно или неправильно. Она не пыталась изменить или исправить меня и не воспринимала как личное оскорбление тот факт, что мои вещи обычно сначала оказывались на полу. Она просто четко дала понять, что не желает жить в грязной комнате и чего конкретно требует от меня для того, чтобы мы и дальше были соседями.

Одна из причин, почему Джуди смогла выразиться так ясно, состоит в низком напряжении рассмотренной ситуации. Если бы мы не смогли прийти к соглашению, то остались друзьями, но не жили бы в одной комнате. Давайте рассмотрим ту же проблему в любовных отношениях, где ставки выше, а эмоциональное поле более насыщенно.

Я аккуратная, а он неряха

Мона попросила моего совета, потому что была «помешана на порядке», а ее бойфренд Дэн отличался невероятной неряшливостью. Она принадлежала к тому разряду людей, которые выстраивают обувь в идеальные ряды и никогда не ложатся спать, оставив в мойке хотя бы одну грязную ложку. Дэн, напротив, устраивал беспорядок везде, где находился, и не замечал, что нужно что-то за собой убрать. Мона сформулировала проблему так: «Мы обсуждаем свадьбу, и он говорит, что не может измениться. Нет смысла уходить от него только из-за этого, но я сойду с ума, если мы будем жить в одной квартире и я постоянно буду убирать за ним». Она хотела моего совета; ей не терпелось узнать, что я сделаю и скажу в ее ситуации.

Конечно, Моне и Дэну пошло бы на пользу, если бы они стали больше похожи друг на друга. Было бы здорово, если бы она могла расслабиться и стать менее «помешанной на порядке», а Дэн чаще прибирал бы за собой. В конце концов, двое зрелых, добросердечных друзей, вынужденных жить под одной крышей, скорее всего, смогли бы пойти навстречу друг другу. Почему же два человека, которые, предположительно, любят друг друга, готовы на меньшее? К сожалению, проблема близости обычно не пробуждает в нас самые зрелые качества. Она нервно преследует его, заставляя измениться, а он упорно зарывается в грязь в ответ на ее усилия. Поэтому ничего не меняется.

Что делать?

Что может сделать Мона? Во-первых, она должна четко понимать, чья это проблема. Дэн доволен, как слон, живя привычной жизнью, и легко может игнорировать опрятность Моны. Мона же расстроена его поведением. Проще говоря, проблема – у нее, что вовсе не значит, что она неправа или виновата в каком бы то ни было смысле. Мона должна решить свою текущую проблему сама, потому что за нее никто другой этого не сделает.

Моне нужно постоянно говорить с Дэном о ее проблеме («Я помешана на порядке»), не действуя при этом так, будто задалась целью изменить его. Будет полезно, если она сможет избежать типичных «пробок» общения, например, критики, нотаций, убеждения, угроз, анализа и обвинений. Ей лучше говорить о себе (не виня себя при этом), рассказывать Дэну, что она чувствует и чего хочет от него. Например: «Дэн, я должна рассказать тебе кое-что о себе. Я помешана на порядке. Я очень нервничаю, когда вокруг меня творится бардак. Это выше моих сил. Моя нервная система не выдерживает. Если мы собираемся жить вместе, мы должны составить план, или я сойду с ума».

Работа над отношениями, конечно, требует хорошего настроения, доброты, терпимости к различиям и готовности отдавать и брать. Неряхи заслуживают отдельной комнаты (или угла, или большого кресла, в зависимости от возможностей помещения), где они могут свалить свои вещи в большую кучу. Каждый помешанный на порядке заслуживает того, чтобы установить некоторые правила поведения в общем пространстве. В отношениях всегда можно договориться, а если – нет, стоит пересмотреть их.

Но здесь поставлено на карту гораздо больше, чем порядок в квартире Моны и Дэна, если они решат съехаться. Настоящая проблема заключается в том, как им говорить о своих различиях, насколько хорошо они слышат друг друга и насколько полны смелости найти решение, которое оба смогут выполнять. Наихудшим сценарием станет то, что они оба упрутся и увязнут в бесконечной череде ссор, жалоб и обвинений. Лучший сценарий – если они оба проявят гибкость, изобретательность, будут справедливы и искренни в попытках учесть чувства и услышать голос друг друга. Поразмыслив как следует, они найдут способ решить проблему, если, конечно, она не лежит намного глубже, чем обсуждаемый вопрос.

Что бы сделала я на месте Моны? Я не стала бы разрывать отношения только из-за того, что мой парень неряха. Но я бы прервала их, если бы почувствовала, что он не считается с моими чувствами, отказывается изменить поведение, которое явно обижает меня, и заявляет о своей беспомощности («Я не могу измениться») в ответ на разумные и справедливые требования. Кроме того, я строго оценила бы то, как мое поведение (например, нытье или критика) усугубляет проблему. Я не стала бы убирать за ним, если не могла бы сделать это быстро и без обид – скажем, убрать весь дом и скинуть все его вещи на его единственное большое кресло. Возможно, я не убирала бы так часто или тщательно, как раньше. Я с удовольствием заключила бы договор. Например, я делаю двойную работу, убирая квартиру, а он в два раза чаще будет ходить в магазин и готовить. Наибольшие шансы – у пар, которые умеют смягчиться и пойти навстречу друг другу.

Мона молодец, что начала бороться с этой конкретной проблемой сейчас, а не позже. В браке (о нем мы еще поговорим), как правило, труднее хорошо слышать друг друга и договариваться. Глория Стайнем[4] когда-то советовала аудитории совершать один возмутительный поступок в день, предложив женщинам для начала сказать мужчине, с которым они живут: «Убери за собой сам». Кто-то из слушательниц согласился, что это прекрасная идея, но как его заставить? Маленькая пожилая леди в задней части большого зала дождалась, пока Стайнем обратит на нее внимание, и поделилась своим способом решения проблемы. «Я прибиваю его нижнее белье гвоздями к полу», – сказала она. «Прибивайте столько, сколько потребуется, – поддержала ее другая женщина, – а пол потом отремонтируете». Конечно, в качестве инструмента, помогающего достучаться до партнера, наш голос предпочтительнее, чем молоток, но некоторые люди принимают решительные меры, когда чувствуют, что их не слышат.

Для кого-то из нас эта конкретная проблема («Я аккуратистка, а он неряха») незначительна – что-то вроде «Мне нравится ванильное мороженое, а он любит клубничное». Но для Моны этот вопрос стоял в одном ряду с самыми важными: он хочет детей, а я – нет; я люблю секс, а он равнодушен к нему. По этой причине Моне следует не спешить и посмотреть, смогут ли они с Дэном найти решение, которое оба будут выполнять, не испытывая при этом дискомфорта. Ей не стоит спешить съезжаться с Дэном, пока неясно, каково отношение Дэна и что приемлемо для нее самой.

Может быть, Дэн решит стать более аккуратным (пусть даже немного), хотя очевидно, что он никогда не будет соответствовать стандартам Моны. Или, как вариант, Мона найдет какой-то способ смириться с разгильдяйством Дэна, потому что он отличается гибкостью и объективностью по другим важным вопросам. Они могут попробовать пожить вместе, чтобы посмотреть, как пойдет, или они могут решить пожениться, но не отказываться от отдельных квартир. Но если Дэн ясно даст понять – на словах или своими действиями, – что этот аспект его поведения не изменится, Моне следует четко определить для себя, а затем и для Дэна, с чем она может смириться, а с чем – нет. Решить выйти за него замуж, а потом жаловаться, – это неверный вариант.

Мы должны знать, чего ищем в партнере, и никогда не следует думать, что наша любовь или нытье способны создать нечто, чего не было с самого начала. И никогда не следует жениться исключительно по любви. Мы должны определиться с основными ценностями и убеждениями (с тем, что действительно важно для нас в партнере), чтобы знать, где можем пойти на компромисс, а где не можем.

К каким компромиссам готов каждый из нас – дело глубоко личное. Никто не может знать, следует ли вам отказаться от потенциального партнера из-за того, что ему недостает чего-то важного для вас: денег, внешности, надежности, юмора, личной гигиены, эротического воображения, теплоты, любви к активному отдыху или аккуратности. Такие решения («Является ли она той единственной?», «Не слишком ли я часто уступаю?») могут даваться мучительно, но за нас никто другой эту работу не сделает. Ясность нашего голоса зависит от того, насколько хорошо мы понимаем, чего хотим, на что имеем право и с чем готовы мириться. На то, чтобы разобраться в этом, может уйти много времени, терпения, разговоров и безмолвных медитаций или размышлений.

Что вы ищете?

Большинство из нас думает, что четко представляет себе, каким хочет видеть своего партнера. Несмотря на то что вкусы у всех разные, мы хотим найти человека зрелого и умного, верного и надежного, любящего и внимательного, чуткого и открытого, доброго и воспитанного, компетентного и ответственного. Я еще не встречала женщину, которая сказала бы: «Честно говоря, я надеюсь найти безответственного, отстраненного, неуравновешенного парня, который много скулит и не убирает за собой» – или: «Ой, ты могла бы познакомить меня с тем твоим симпатичным приятелем – знаешь, с тем, который полностью погружен в себя и не умеет разговаривать».

И все же мало кто из нас оценивает потенциального партнера с такой же объективностью и ясностью, с какой выбирает крупную покупку. Мы бы не стали приобретать подержанную машину с аукциона только потому, что она здорово выглядит и в ней очень комфортно ездить. Мы проверяем ее историю и настороженно выясняем факты, чтобы обнаружить возможный обман. Иногда мы консультируемся с рассудительным и подкованным в автомобилях соседом. И вступаем в переговоры с несколькими собственными критериями, важными для сделки: скажем, наличие кондиционера, пробег или средства активной безопасности вроде АБС.

Мы должны быть хотя бы настолько же осторожны и в делах сердечных. Во имя любви мы часто снижаем планку, замалчиваем проблемы и даже отказываемся от друзей ради кого-то, кому, возможно, не следует доверять даже поливать цветы, когда мы уезжаем за город. Мы продолжаем спать с тем, чье поведение сопоставимо с размахиванием большой красной тряпкой перед нашим лицом.

Конечно, выбирая партнера, мы не составляем список основных критериев, чтобы затем абсолютно рационально отбирать по ним человека. Но рассмотреть этот подход – вовсе не такая плохая идея. Некоторым женщинам уже пригодился прием, когда вы записываете пять главных внешних черт, качеств характера и свойств поведения, которые важны для вас в муже («финансово обеспеченный, надежный и ответственный, не молчит о проблемах, выполняет домашние обязанности, любит моего ребенка»), а затем обращаетесь к этому списку при оценке конкретных отношений.

Мы должны постоянно возвращаться к этим фактам в беседах и наблюдениях. Если ваш парень не хочет ехать в гости к вашим родителям или говорит вам, что все его предыдущие подруги и бывшие жены были ужасные неудачницы, это сигнал. Если вы перестаете высказывать свои потребности, ожидания и проблемы, потому что боитесь поставить его в неловкое положение, это сигнал. Нет какого-то одного факта или комбинации фактов, которые должны заставить нас отказаться от человека, если нам действительно хорошо с ним и нас устраивает, как развиваются отношения. Но мы должны стараться как можно более реально смотреть на вещи и объективно оценивать партнера.

Голос тела

Слова – не единственный способ получать информацию друг о друге. Разговаривать необходимо, как и наблюдать за тем, подкрепляются ли слова близкого человека его ответственными действиями. Но мы узнаем много нового о нем посредством целого спектра своих ощущений. Выбор интимного партнера – не чисто интеллектуальная задача, но и задача сердца, а значит, она выходит за рамки языка и обращается к чувствам, желаниям, физиологии и интуиции.

По правде говоря, мы по-настоящему узнаем человека не только в результате бесед, но и через интуитивное понимание или «чтение», приходящее через тело. Благодаря телесным ощущениям мы знаем, дает ли нам тот или иной контакт прилив сил, приподнятое настроение и вдохновение или наоборот. Благодаря телесным ощущениям мы знаем, кому доверять, а кого избегать. То, что мы называем интуицией (или способностью «нутром чуять»), – это краткое объяснение умения обрабатывать информацию о другом человеке, не находящую словесного выражения.

Недавно я 20 минут просидела на автовокзале в Провиденсе (штат Род-Айленд), наблюдая за небольшой группой молодых мужчин и женщин, общавшихся на «американском языке жестов». Один из парней показался мне таким привлекательным, что мне захотелось похитить его, увезти к себе домой в Канзас и сделать моим другом. Ладно, не исключено, что он был фанатиком, который сокрушался перед своими друзьями относительно перспективы запрета правительством его штурмовых винтовок, но я сомневаюсь в этом. И это не было моей реакцией на нечто столь очевидное, как язык жестов, привлекательная внешность, уравновешенность или красота движений. Мы постоянно впитываем невербальную информацию о людях, которых чувствуем без особых усилий.

Если человек говорит мне одно («Я с тобой рядом»), но моя интуиция чувствует другое (ощущаю дистанцию, отстраненность, отсутствие), я больше доверяю чувствам, чем словам. Я знаю, когда человек отвлекается, даже если он утверждает, что слушает меня внимательно. И автоматически определяю, кто добр, кто заслуживает доверия и доброжелателен, а кто нет. Конечно, мы все совершаем ошибки (нам кажется, что этот человек сдержанный, а на самом деле он просто стесняется), но интересно то, как мы автоматически получаем представление о другом человеке, не зависящее от содержания сказанных им слов. Чтобы более или менее точно «читать» других людей, мы должны чувствовать себя в их присутствии комфортно, спокойно и расслабленно или, если мы не ощущаем такого спокойствия, доверять своей интуиции.

Лжет ли он вам?

Когда я вела рубрику психологических советов в журнале New Woman, мне написала 33-летняя топ-менеджер, сообщив, что не может справиться с подозрением о наличии у жениха романа на стороне. Много месяцев она чувствовала, что он отдаляется. Она обладала сильным внутренним голосом и неоднократно заводила прямой разговор с ним, но в ответ слышала лишь, что ей это только кажется. Две ее замужние подруги в подобных обстоятельствах тайно нанимали частных детективов и советовали ей сделать то же самое. Она хотела знать, согласна ли я с рекомендациями подруг.

В ответном комментарии я написала ей, что сама не сделала бы этого. Если бы я наняла частного детектива, меня не покидало бы чувство, будто это у меня роман на стороне. Не думаю, что смогла бы восстановить близость между нами, не говоря уже о моем самоуважении, если я внесу в отношения такой обман или такую степень секретности. Я не хотела бы отвечать на недоверие, став ненадежной и скрытной сама. И я не осталась бы с мужчиной, который вторгся в мою личную жизнь самым серьезным образом, скажем, залезая в мой телефон, установив прослушивающее устройство в моем кабинете или наняв кого-то следить за мной. Если бы я была уверена, что мне нужен детектив, чтобы больше узнать о человеке, я не стала бы выходить за него замуж.

Я посоветовала этой женщине поверить своей интуиции, что что-то не так, и попробовать не спеша узнать получше этого человека и восстановить свой уровень комфорта. Насколько хорошо она знает его семью и друзей? Какие вопросы она задавала о его прошлых отношениях? Демонстрировал ли он прежде открытость, честность и верность? Был ли он обычно открыт или замкнут, когда дело касалось сложных эмоциональных проблем в его жизни? Считает ли она себя ревнивой, случается ли ей принимать что-то близко к сердцу и придавать чему-то слишком большое значение?

Кроме того, я предложила ей продолжать разговаривать о ее проблемах с женихом. Она должна была сказать: «Я чувствую, что в наших отношениях что-то изменилось, а ты все время говоришь мне, что я это все выдумала. Но ощущение, что что-то не так, не покидает меня». Если ее не удовлетворяют его ответы, она должна попытаться копнуть глубже: «Послушай, я по-прежнему чувствую эту дистанцию между нами и волнуюсь, не зная, что думать. Я хочу знать, есть ли у тебя другая женщина. Но, может быть, у тебя неприятности на работе, или проблема со здоровьем, или ты сомневаешься в нашей помолвке. В любом случае я хочу, чтобы мы разговаривали об этом. Самое трудное для меня – это чувствовать, что что-то не так, и слышать, что я просто себе это придумала».

Ей стоит высказать свою озабоченность твердо, но не осуждающе, а это проблема во всех любовных отношениях. Кроме того, можно отложить свои матримониальные планы на потом и потратить столько времени, сколько потребуется, чтобы лучше понять, какова между ними степень близости, честности и доверия. Если она не верит, что он скажет правду, или продолжает ощущать странную дистанцию или «отсутствие» своего партнера, жениться не имеет смысла.

Я думала, что в своем ответе изложила простые и логичные вещи, но он вызвал много споров. Меня потрясло количество писем. Многие читатели сами нанимали частных детективов, чтобы следить за своими партнерами, и сообщали, что этот шаг спас их от трагической ошибки. «Вы слишком долго живете в Канзасе, – написала мне одна дама. – Вы наивны, как Дороти[5], и из-за вашего плохого совета эта женщина может лишиться всего».

Конечно, советы всегда трудно давать, если их дают или воспринимают как нечто большее, чем просто другую точку зрения, которая может человеку подойти или не подойти. Ведущий рубрики советов ходит по тонкому льду, будучи вынужденным за короткое время отвечать на сложные вопросы совершенно незнакомых людей. Я уверена, что мои читатели – лучшие специалисты по собственным душам – пользуются советами, которые им подходят, и игнорируют все остальные. Но в ответ на проблему этой женщины сегодня я сказала бы то же самое, что и тогда.

И я не наивна, как могут подумать мои читатели с побережья. Я хорошо знаю, что, как бы мы ни старались держать ухо востро, невозможно сделать так, чтобы нам не лгали, будь то слова или молчание. Никто из нас не может знать наверняка, говорит ли наш партнер всю правду. Лучшее, что мы можем сделать, – это быть начеку, самим жить достойно и говорить искренне. На мой взгляд, наем частного детектива – шаг в неверном направлении.

Начните с себя

Самый важный голос, которому нужно доверять в отношениях, – наш собственный. Мы должны доверять себе, чтобы воспринимать и перерабатывать значимую информацию. Для того чтобы обратить более пристальное внимание на наши знания об отношениях и проверить границы возможного, а не утешать себя фантазиями о том, что наш партнер может измениться в будущем, нужно говорить ясно и твердо. Мы должны высказываться и настаивать на справедливом отношении и уважении к себе.

Если мы не можем этого, будет трудно доверять близкому человеку в полной мере или строить общее будущее. Если же мы доверяем себе, мы почувствуем нутром, что есть определенные тенденции в поведении, с которыми мы не сможем мириться, и определенные места, куда мы точно не хотим попасть, даже если изначально сделали неудачный выбор.

Определение пределов допустимого в самом начале

Давайте рассмотрим случай с Лаветтой. Она встречается с самым красивым парнем из всех, кого видела за много лет. Первые несколько месяцев отношений она провела на пресловутом седьмом небе от счастья, но по мере их сближения он стал все больше демонстрировать признаки собственника. У них серьезные разногласия относительно того, что она тратит много времени на другие отношения. Он хочет, чтобы она ушла из читательского клуба, потому что тот собирается по вечерам; он дуется, когда она идет в кино с друзьями; и заставляет ее отменить планы сходить в поход с двумя сестрами, потому что у него будет выходной в то же время, и он хочет, чтобы она провела это время с ним.

Когда Лаветта рассказывает ему о своих чувствах, он, на первый взгляд, относится к ним с уважением. Но она попросила моей помощи, потому что ее тревожат участившиеся проявления собственнического отношения к ней. «Я очень не хочу бросать этого парня, – говорит она мне, – но его поведение меня пугает».

Лаветте и не нужно бросать его, как не стоит и страшиться различий в их точках зрения. А вот что ей нужно, так это внимательнее отнестись к своему поведению, чтобы удостовериться, что она не начинает отказываться от собственной жизни ради этого парня. Если такое станет происходить, его собственнический инстинкт лишь усилится. Так, Лаветте не следует отменять посещение читательского клуба, или кинотеатра, или запланированный поход, если ей этого не хочется. Она может сказать «нет» и постараться найти другие способы дать ему почувствовать себя нужным и единственным. Она может оставаться открытой для общения, чтобы иметь возможность услышать его чувства и опасения.

Лаветте нужно твердо отстаивать свою независимость – это очень важно для нее. Это не значит быть жесткой и бескомпромиссной или не учитывать желания бойфренда. Все отношения требуют компромисса, взаимных уступок. Но обладание голосом означает, что мы должны решить, какие из наших ценностей, убеждений и приоритетов не подлежат обсуждению. Если Лаветта постарается не потерять себя в этих отношениях, произойдет одна из трех вещей. Либо ее парень откликнется, став чуть более зрелым, либо он ее бросит и найдет женщину, которая согласится потакать ему из желания быть с ним. Или Лаветта окончательно определится, что должна прекратить эти отношения.

Проблема всех любовных отношений – сохранить и «я», и «мы», не потеряв ни того, ни другого, когда наступают нелегкие времена. Встав перед выбором, мы должны предпочесть разговор молчанию, вести себя в соответствии с нашими заявленными ценностями и убеждениями и в первую очередь спасать себя.

Должна добавить, что мы узнаём много нового о партнере, наблюдая за ним в кругу как наших друзей и семьи, так и его. И наоборот, вы не узнаете его или ее независимо от того, сколько вы беседуете, если изолируете свои отношения от других ключевых отношений. Поэтому вам нужно много говорить (и слушать, наблюдать и думать) в самых разных местах и ситуациях, чтобы глубже узнать близкого человека и стать узнанным самим.

Медовый месяц закончился

Брак или совместное проживание часто решает проблему этапа ухаживания (когда мы прощаем, не замечаем или романтизируем различия между собой). На следующем этапе отношений два человека со злостью занимают противоположные позиции в отношении отличий, которых прежде не замечали или считали привлекательными. Они упираются, не желая честно рассмотреть точку зрения партнера и проявить уважение к его просьбе изменить поведение, путая злобные пикировки с откровенностью и подлинным голосом.

Даже если вы состоите в отношениях уже четыре – или сорок четыре – года, вы все равно сталкиваетесь с проблемой различий. Долгосрочные отношения страдают, когда мы не проявляем терпимости, юмора и уважения. Не идет им на пользу и ситуация, когда мы проявляем такую терпимость, что слишком мало ждем от близкого человека или соглашаемся с несправедливыми и унизительными требованиями, которые разрушают наше собственное «я».

В таких обязывающих, близких отношениях, как брак, есть две основные проблемы, связанные с голосом. Во-первых, мы должны ясно изложить пределы допустимого и твердо отстаивать эту позицию. Во-вторых, необходимо обращаться к положительным сторонам близкого человека и отношений и говорить с теплотой. Давайте внимательно рассмотрим эти подходы: оба они принципиально важны для успеха наших отношений.

Глава 8

Брак: где ваш предел дозволенного?

Мой муж Стив довольно долго боролся со мной, требуя поддерживать порядок в спальне, не бросать одежду на пол, когда я забиралась ночью в постель, или хотя бы вешать ее в шкаф в первой половине дня, перед уходом на работу. Он периодически жаловался, и я на какое-то время исправлялась, но потом возвращалась к старым привычкам. Я знала, что Стив «просто жалуется». Он хотел, чтобы я изменилась, но это было для него не так уж страшно. Когда Стив действительно серьезен – какой бы это ни был повод, – я это чувствую.

Я знаю, например, что не могу обращаться со Стивом грубо и неуважительно, не извиняясь за это и не признавая своего плохого поведения. Конечно, я иногда бываю вредной и капризной. Но если бы это вошло у меня в привычку, мой брак закончился бы. Конечно, Стив не объявит после 30 лет совместной жизни: «Харриет, если ты будешь впредь грубить мне, я подам на развод». Ему и не пришлось бы. Я знаю, что Стив хочет, чтобы наши отношения длились долго, что уход – последнее, что приходит ему на ум. Но я также знаю, что, если бы стала грубой, невнимательной или несправедливой – если со временем боль или голос Стива перестали трогать меня, – мой брак закончился бы. Я знаю это потому, что знаю Стива.

Вот пример. Был момент, когда я работала очень много, слишком часто разъезжала и преувеличивала свою роль кормильца в семье. Я стала ворчать об этом и нападать на Стива. К его чести, он заявил, что не собирается выслушивать мою критику о том, что он недостаточно работает, чтобы удовлетворить мои запросы. Когда я «напустилась на него», как он выразился, он поднял руку и твердо сказал: «Прекрати! Я не хочу, чтобы ты говорила со мной в таком тоне». Если бы я не остановилась и не сменила тон, Стив тут же закончил бы разговор. Он сказал бы: «Я не хочу, чтобы меня критиковали, и не позволю так с собой разговаривать». В зависимости от настроения он давал это понять очень по-взрослому или очень по-детски. Но так или иначе, у него была четкая грань, какие разговоры он не потерпит.

Стив не пытался отрицать очевидное или наложить запрет на эту (или любую другую) тему. Он выразил готовность сесть со мной и вместе изучить наши рабочие графики. Он ясно давал понять, что готов к беседе по любому вопросу. Он настаивал только на том, чтобы я относилась к нему как к партнеру, готовому к сотрудничеству, а не как к полному неудачнику. Это и был его предел допустимого.

Стив тоже знает моменты, когда я очень серьезно настроена, даже в мелочах. После уборки в своем кабинете в одну из суббот он оставил несколько больших коробок на кухне, а не отнес их в подвал. Коробки не загораживали проход, но портили вид, и в воскресенье я попросила его убрать их. Вечером в понедельник они оставались там же. Тогда я сказала: «Стив, пожалуйста, отнеси свои вещи в подвал. Меня это очень раздражает».

К моей чести, должна сказать, я выдвинула конкретное поведенческое требование («Пожалуйста, отнеси свои вещи в подвал»), которое является отличительной чертой правильной коммуникации. Часто в раздражении мы не останавливаемся на просьбе к партнеру об изменении конкретной поведенческой модели и идем дальше, добавляя какой-нибудь укол в адрес характера близкого человека или вспоминая прошлые грехи. Например, вы только разожжете конфликт, если скажете: «Стив, ты так невнимателен. Ты не думаешь о других. Ты никогда не доводишь дело до конца. Пожалуйста, отнеси свои вещи в подвал. Меня это действительно раздражает».

Наверняка мы все не раз и не два делали такие глобальные обобщения, представляющие собой рецепт не того, как добиться, чтобы тебя услышали, а как поссориться. Но я хочу поговорить не о коммуникативных навыках. Речь идет о чем-то более важном, чем слова, которые мы выбираем. Смысл ситуации с коробками Стива состоит в том, что я была очень серьезно настроена. Несколько коробок на кухне – не такая уж большая проблема, но игнорирование простой и вполне разумной просьбы – вещь очень важная для меня. Так что, если бы во вторник коробки оставались на месте, я нашла бы способ перевести разговор на новый уровень. По какой-то причине коробки на кухне были для меня гораздо более серьезной проблемой, чем для Стива – порядок на полу в спальне.

Если бы мне пришлось вести разговор дальше, я хотела бы попробовать не говорить со злостью и не слишком остро реагировать. Например, не стала бы упирать руки в бока и не заявила бы строго: «Стив, я объявляю тебе бойкот, пока не уберешь эти коробки. Не рассчитывай на меня ни в чем». Но мне как минимум нужно было знать, когда он планирует убрать коробки, чтобы мы сели и насладились совместным ужином, сходили в кино или продолжили заниматься обычными делами. И я хотела бы, чтобы он знал, насколько это меня расстраивает – не столько то, что коробки по-прежнему не убраны, сколько то, что он игнорирует мои чувства.

Я не хочу сказать, что мы со Стивом разрешаем все противоречия, устанавливая друг другу границы того, с чем можем и с чем не можем ужиться. За эти десятилетия у нас бывали довольно драматические, контрпродуктивные ссоры, где каждый из нас продолжал делать то же самое. Иногда мои попытки изменить поведение Стива по какому-то конкретному вопросу только усугубляют проблему. Обычно справиться с небольшими разногласиями и со сложными тупиковыми ситуациями нам помогают легкость и юмор. Когда же этого не происходит, мы ищем другой способ договориться или смириться с различиями.

Тем не менее мы оба знаем, что есть линия, которую нельзя пересекать, что есть определенные модели поведения, с которыми партнер не смирится с течением времени. Даже тогда, когда это не проговаривается, пары знают о границах допустимого друг для друга – так же, как дети знают, что им сойдет с рук, а что – нет. И как ребенок, партнер иногда продолжает испытывать эти границы, пока близкий человек со всей серьезностью не скажет: «Хватит!» Этот момент и отмечает собой наш предел дозволенного.

Установление пределов дозволенного

Разъяснить, где проходит эта граница, пожалуй, самая сложная задача в процессе поиска голоса и того, чтобы быть услышанным. Настоящая твердая позиция в отношении этой границы – не ультиматум. Это не угроза и не эмоциональная позиция, импульсивно занятая в момент высокой напряженности («Черт побери! Если ты сделаешь так еще раз, я уйду!»). Это не выражение отчаяния и не последняя безнадежная попытка заставить партнера измениться. Это не смешанный посыл, когда мы говорим одно («Я не могу больше это терпеть»), а наше поведение выражает совсем другое (мы продолжаем это терпеть). Позиция, обозначающая границу допустимого, вырабатывается в результате того, что мы фокусируем внимание на себе в результате глубокого познания своего «я», которое нельзя подделать, сымитировать или заимствовать, – того, что нам нужно и на что, как нам кажется, мы имеем право, и пределов нашей терпимости. Мы проясняем, где пролегает эта граница, в первую очередь не для того, чтобы изменить или контролировать близкого человека (хотя желание сделать это, конечно, может присутствовать), но, скорее, чтобы сохранить достоинство, целостность и благополучие собственной личности. Все люди разные, и «правильной» границы для каждого человека не существует. Но если у нас нет никакого предела допустимого по важным вопросам (мы жалуемся, но ничего не меняется, а мы не отстаиваем свою позицию), отношения – и наше самоощущение – сходят на нет.

Позиция относительно предела дозволенного вытекает из глубоко укоренившихся ценностей и реакций на подсознательном уровне, определяющих, что мы можем принять в отношениях, в другом человеке и в самих себе и по-прежнему чувствовать себя комфортно. Когда мы занимаем такую позицию в отношениях с кем бы то ни было («Папа, если я увижу, что ты пил, я встану и уйду»), следует уточнить, что мы действуем ради самих себя, а не против другого лица («Папа, я делаю это, потому что люблю тебя, и мне слишком больно быть рядом с тобой, когда ты пьешь, особенно потому, что это напоминает мне, что ты можешь слишком рано покинуть меня»). Первый шаг к формулированию предела допустимого заключается в самопознании, а затем – в самовыражении.

Стойте, как гора, гнитесь, как трава

Границу допустимого не нужно устанавливать раз и навсегда, ее можно переоценивать в свете нового опыта и информации. Например, одна моя клиентка жила с мужчиной, Саймоном, который упирался, не желая определиться с датой свадьбы. Когда она впервые пришла на сеанс, брак был ее главной целью, даже за счет потери партнера. Поэтому она заняла принципиальную позицию и сказала: «Саймон, я люблю тебя и хочу провести с тобой остаток жизни. Но брак так важен для меня, что мне нужно обязательство. Я знаю, тебе нужно больше времени, чтобы принять решение, но давай решим, сколько». К ее чести, она выразила свою позицию не как угрозу или попытку припереть его к стенке, а как спокойное разъяснение того, что может принять и терпеть. Она четко заявила о пределе допустимого, сказав, что способна подождать еще полгода, но если он не будет уверен по истечении этого срока, она станет жить дальше без него, как бы больно это ни было.

Когда оговоренный срок вышел, Саймон оказался по-прежнему не готов взять на себя обязательство жениться. В тот момент моя клиентка решила не давить на него. Она не хотела, чтобы он пошел к алтарю под нажимом, чувствуя, что это не его искренний выбор. Но представив, как упаковывает свои вещи, она поняла, что хочет сохранить эти отношения и может жить с ним даже без обязательства, которого прежде хотела. Ей удалось избавиться от фиксации на браке как самоцели. Она также научилась не слишком реагировать на выражения неуверенности Саймона по поводу брака. Тем не менее это изменение в ее отношении не было капитуляцией или вызовом ее ценностям и приоритетам. Скорее, она переоценила их в свете фактов и приняла новое решение, о котором ни разу не пожалела.

В целом позицию, связанную с границей дозволенного, следует отстаивать твердо, но не нужно демонстрировать несгибаемость. Она не подлежит обсуждению, если новые знания не заставляют нас пересмотреть основные ценности и убеждения. Такая переоценка – не то же самое, что жить по чужой программе в ущерб самому себе.

Если мы уверены, что сумеем твердо стоять на своем, когда это необходимо, легко проявлять любовь, любопытство и теплоту, когда мы говорим о своих потребностях, ожиданиях и ограничениях. Мы слушаем близкого человека с открытым сердцем и пытаемся понять другую точку зрения, а не ставим ультиматумы.

Живи и дай жить другому?

Мы стараемся занять такую позицию в отношениях с друзьями или с членами семьи, которые живут отдельно от нас, но гораздо труднее уважать отличия интимного партнера, живущего под одной крышей с нами. Когда две жизни переплетены в финансовом, эмоциональном и материально-техническом плане, различия между людьми могут серьезно повлиять на их нынешнее и будущее благополучие.

Некоторые из нас задумываются о своей границе допустимого только тогда, когда оказываются перед выбором – остаться или уйти. На самом деле, она с нами каждый день и во всех значимых отношениях. Неважно, считаем ли мы, что поведение другого человека объясняется болезнью, обстановкой, синдромом дефицита внимания, плохими генами, ленью, злыми духами или слишком сильным желанием быть полезным. Если в наших отношениях нет никаких пределов допустимого, они обречены на ухудшение.

Когда мы смотрим на чужой брак, часто «правильная» позиция относительно принципиальных разногласий кажется очевидной и легкой. Но изнутри иногда совершенно непонятно, как устанавливать границу допустимого. Иногда начинаешь разговор с ясными мыслями, а затем все в голове превращается в кашу, когда партнер поднимает ставки и испытывает нас на прочность, – а это неизбежно произойдет. И если бывает трудно сказать: «Мне нужно сделать это для себя», то еще труднее сказать: «Вот чего я жду от тебя», – а затем, если нас игнорируют, решить, что и как сказать дальше.

Развитие отношений в парах требует прежде всего одной вещи. Мы должны перестать делать упор на то, какой невозможный наш партнер, и неустанно фокусировать внимание на ясности собственного голоса: на разговорах, которые мы ведем или предпочитаем не вести, на позиции, которую мы занимаем или не занимаем, на тех моментах, где стоим твердо и где сдаемся. Давайте посмотрим, как подчас сложна эта задача в проблемном браке.

«Невозможный» муж

Моя подруга Грейс идет на огромные уступки в браке. По важным вопросам она сдается, мирится, соглашается, что сама виновата. Она мирится с вещами, которые считает несправедливыми, и соглашается с поведением, которого не потерпела бы от соседки по комнате или лучшей подруги. Ее приспособленчество представляет собой серьезную проблему, потому что идет вразрез с ее основными ценностями и убеждениями насчет равенства и взаимности в отношениях, не говоря уже о том, что оно гарантирует, что ее брак будет и дальше таким же – проблематичным и неудовлетворительным.

Как-то мы с Грейс болтали о тех больших коробках, оставленных Стивом на кухне, когда он делал перестановку у себя в кабинете. Грейс сказала мне, что ее муж Маршалл оставил бы там эти коробки навсегда. Она описывает его как «пассивно-агрессивного», «командира» и «тяжелый случай».

«Тебе повезло, что Стив такой хороший парень, – заметила Грейс. – Если бы Маршалл оставил коробки на кухне, никакие мои слова не смогли бы заставить убрать их. Чем больше внимания я привлекаю, тем больше он упирается. Иногда я прошу Маршалла сделать что-то, а он сидит и никак не реагирует. Он даже не отвечает мне!»

«Я не смогла бы такое терпеть, – сказала я. – Я постоянно чувствовала бы злость и разочарование». – «А я и чувствую злость и разочарование, – ответила Грейс, – но разве не ты учишь, что невозможно изменить человека, который не хочет меняться?» – «Я не говорю о том, чтобы изменить Маршалла, – объяснила я. – Я говорю о себе». – «И обо мне?» – спросила Грейс. «Ну да, – согласилась я. – Ты гораздо более толерантный человек, чем я. Как я уже сказала, если бы Стив вел себя так, я не смогла бы терпеть».

«Маршалл не изменится», – повторила Грейс. «Я не говорю о Маршалле, – ответила я. – Я имею в виду разницу между нами. Ты терпелива, как ангел». Грейс засмеялась: «Нет, не думаю, что я ангел». «Святая Грейс», – любя поддразнила я.

Маршалл действительно в браке ведет себя неправильно. Грейс предлагает мне взглянуть на него как на ужасно трудного человека, хотя она при этом глубоко лояльна к нему. Я вижу, насколько он сложный, но в моих беседах с Грейс обращаю внимание не на это. Я сосредоточиваюсь на Грейс. Именно с ней я близка, и именно с ней разговариваю. Если бы я поддержала Грейс в ее фиксации на Маршалле как на проблеме, а не указала на то, что она приспосабливается, я не смогла бы ей помочь. Очень редко бывает, что поддержка критики чьего-либо мужа приводит к какому-то конструктиву.

«Может быть, у меня нет предела допустимого?» – произнесла Грейс больше как вопрос, чем как утверждение, в которое действительно верила. «У каждого есть какие-то пределы, – говорю я. – А что, если Маршалл начнет спать со своей бывшей женой? Что, если ты скажешь ему, как это больно тебе, а он не перестанет?» Грейс молчала.

«Что, если он ударит тебя?» Здесь Грейс не сбилась с ритма: «Я родом из семьи, где не стеснялись распускать руки. Я не потерплю избиений». «Знаю, – сказала я, – и это действительно так. Это не просто слова, эта позиция заложена в самом твоем естестве. Это та грань, перехода которой ты не потерпишь, где ты не пойдешь на компромисс. Маршалл знает, что не может ударить тебя и продолжать рассчитывать на сохранение брака. Это и есть предел дозволенного для вас. Мы все достигаем точки, когда абсолютно твердо говорим: “Хватит!”»

Грейс задумалась. «Ты хочешь сказать, что для тебя тот факт, что Стив не отнес коробки в подвал, эквивалентен тому, что Маршалл завел бы любовницу или ударил меня?» – «Нет, конечно, нет, – ответила я. – Дело не в том, что эквивалентны формы поведения. Но если бы Стив сделал что-то несправедливое или причинил мне боль и если бы не реагировал на мои жалобы и расстройство, я была бы вне себя от бешенства. Поэтому я “осталась бы на ринге” и перевела разговор на следующий этап, пока он не услышал бы меня и что-то не изменилось. Мне пришлось бы так сделать, потому что я просто не могла бы смириться. Но это я. Мы с тобой разные».

«Ты меня осуждаешь?» – спросила Грейс после долгой паузы. «Нет, не осуждаю, – ответила я. – Но я беспокоюсь о тебе. Мне тревожно, что ты миришься с поведением, которое наносит тебе вред, и это плохо для тебя. Не думаю, что это хорошо и для Маршалла, и для вашего брака».

Я действительно так думаю: что мы принижаем близкого человека, когда терпим поведение, принижающее нас самих, когда мы слишком малого ожидаем от него или постоянно испытываем его терпение. Маршалл только теряет самоуважение, когда Грейс терпит его неуважительное поведение.

Моя проблема в случае с Грейс

У меня у самой есть проблема, когда я общаюсь с Грейс, – сказать или промолчать. Мы близкие подруги еще с первого курса колледжа. Мы легко и откровенно говорим на любые темы независимо от того, насколько далеко находимся друг от друга. Но как мне найти свой голос с близкой подругой, у которой нет решающего голоса в браке?

Очень тяжело смотреть, как тот, кого мы любим, растворяется в браке. Только очень высокоразвитые личности способны наблюдать, как их лучшие друзья или родственники ведут себя как полные психи или теряют себя в отношениях, и не считать себя обязанными накричать на них или привести в чувство. Но обладать голосом не означает, что мы имеем право навязывать свои советы только потому, что чувствуем позыв поучить их уму-разуму. Поскольку у меня есть именно эта проблема, я должна постоянно напоминать себе, что не должна учить Грейс, как ей жить и как вести себя в браке.

Кроме того, я признаю, что у Грейс, возможно, есть более веские причины сохранять статус-кво (или она больше рискует, ставя их под сомнение), чем те, что я могу понять. Мы не можем знать, что лучше для другого человека или сколько изменений он способен вытерпеть в конкретный момент. И мы никогда не знаем, каковы чужие отношения изнутри.

Но и молчать нельзя. Я люблю Грейс и хочу говорить с ней обо всех бедах и радостях, поэтому я по-прежнему ищу способ высказаться. Иногда я просто слушаю рассказы подруги о безответственных поступках Маршалла. Иногда я говорю: «О Грейс, дорогая, как же тебе тяжело». Или дразню ее: «Грейс, почему ты за десять лет не воспитала его? Что с тобой случилось, подруга?» Подчас я задаю серьезные вопросы: «Грейс, если между тобой и Маршаллом ничего не изменится, где ты видишь себя через пять-десять лет?» Или: «Если ты бросишь Маршалла, как ты представляешь свою жизнь без него?» Иногда я говорю о различиях («Грейс, я никогда не смирилась бы с этим…»); это способ объяснить ей, что у нас у всех есть выбор.

Если бы я могла лишь помалкивать по поводу ее поведения – тенденций, которые я вижу в ее браке (он выкидывает коленца, а она терпит), мы бы отдалились. Близость и честность в отношениях приносятся в жертву, когда мы отказываемся реагировать искренне. Грейс, вероятно, тоже поняла бы, что я чувствую, независимо от того, сказала бы я что-то или нет, или ей оставалось бы только гадать о том, что я думаю. Она знала бы, что я чувствую, и в том случае, если бы я говорила о различиях так, будто Грейс была неудачницей и я чем-то лучше нее – более развитая личность, никогда бы не позволившая себе оказаться в ее жалкой ситуации. Осуждать и обвинять – не лучший способ кого-либо чему-либо научить или сделать общение глубже и честнее.

Чем меньше я жду конкретного ответа от Грейс и чем больше уважаю ее трудности, тем изобретательнее я могу быть, пытаясь рассказать о своих наблюдениях и проблемах. Я говорю с Грейс открыто не потому, что мои слова меняют или хоть как-то влияют на ее поведение в браке. Я говорю, потому что люблю ее и хочу быть с ней откровенной. Я говорю, потому что это важно для меня.

Мы не можем решить проблемы другого человека, но осознание этого факта необязательно должно заставлять нас молчать или служить оправданием нашему молчанию, отстраненности или игнорированию серьезности происходящего с близким человеком. Возможно, я никогда не пойму, почему Грейс терпит поведение мужа, так резко расходящееся с ее заявленными ценностями и убеждениями. Я не знаю, как ее роль в этой модели помогает ей или защищает ее и когда (если вообще когда-либо) она будет готова изменить ее. Но я знаю, что проблема Грейс знакома многим женщинам: она не ценит и не уважает себя в достаточной степени, ей трудно разъяснить пределы того, что готова терпеть, у нее нет больших ожиданий от мужчин, она слишком много жертвует собой в отношениях, она в ужасе от одной мысли об уходе и чувствует себя виноватой в том, что задумывается об этом, и в некотором смысле гордится своей способностью терпеть.

Вечный бой

«Голосовая проблема» Грейс в общении с мужем гораздо сложнее, чем моя проблема в общении с ней как с подругой. Защищает ли Грейс статус-кво или протестует против него, она многое поставила на карту. Мы, глядя на брак другого человека со стороны, иногда говорим: «Почему она так малодушна? Почему не может отстоять свое мнение?» Но изнутри этот брак совершенно иной. Что-то происходит, когда людей затягивает эмоциональное силовое поле брака или совместной жизни. Одна моя очень умная подруга выразилась так: «Называй это “брачным помутнением” или как угодно, но всякий раз, когда я пыталась отстаивать свою позицию перед бывшим мужем, мой мозг затуманивался». Дело не в том, что мы должны сдаваться, а в том, что мы должны вырабатывать терпимость к самим себе, обращаться за советом к нашим здравомыслящим друзьям и получать помощь, когда нужно.

Грейс все еще пытается выяснить, где пролегает ее граница дозволенного в браке. Я по-прежнему заставляю ее работать над укреплением ее собственного голоса, когда она говорит Маршаллу о своих потребностях и ожиданиях. Я понимаю, что для Грейс гораздо страшнее уйти от Маршалла, чем остаться с ним. Возможно, ей предстоит испытать еще немало боли, прежде чем что-то изменится, – а ведь может быть и так, что не изменится никогда.

Грейс будет не торопясь выяснять для себя, может ли она жить при текущем положении вещей. Если она дойдет до точки, когда ее терпение попросту лопнет, она станет действовать и говорить иначе, по-новому. Ее предел дозволенного трансформируется. Вопрос будет состоять уже не в том, чтобы изменить Маршалла, а в том, чтобы сказать: «Послушай, насколько я понимаю, твое поведение вредит нашему браку. Я не могу продолжать в таком духе и при этом комфортно воспринимать себя, тебя и нашу совместную жизнь».

Если такой момент наступит, Грейс уже не будут отвлекать протесты Маршалла («Ты не воспринимаешь меня таким, какой я есть» или «Ты пытаешься изменить меня»). Такие контрмеры с его стороны будут неактуальны. Конечно, Грейс не может изменить Маршалла. В конечном счете он один будет решать, как ему вести себя в браке, за что он чувствует ответственность и на что вправе рассчитывать, каким человеком хочет быть для мира и что готов и не готов менять. Точно так же и Грейс сама должна принять эти решения за себя и определить, когда она уже не сможет больше оставаться в браке, потому что это слишком болезненно или разрушительно.

Глава 9

«Я не могу с этим жить!» Как обозначить наступление «точки невозврата» в браке

Клара пришла ко мне на короткий курс психотерапии после пяти лет брака с Сэмом, ученым-программистом, пристрастившимся к наркотикам и алкоголю. Клара много раз уходила от Сэма, но снова и снова возвращалась, потому что, как она выразилась, «не может быть одна и любит его». Сэм продолжал давать обещания, что обратится за помощью, но, начав лечиться, неизменно бросал. Незадолго до того, как позвонить мне, Клара дошла до крайней точки: она со всей ясностью осознала, что не может так дальше жить.

Клара позвонила мне не потому, что была в смятении, а потому, что хотела создать сеть поддержки для ее нового плана. Она точно знала, что ей нужно сказать и сделать. Во время нашей первой встречи она сообщила: «Я хочу начать посещать собрания «Общества анонимных алкоголиков», чтобы поработать над собственным исцелением. Я должна сказать Сэму, что не могу остаться с ним, если он не примет меры, чтобы решить свою проблему, и не продолжит лечение, чтобы я была уверена, что он не сорвется. Сейчас мне нужно обрести собственную почву под ногами и проконсультироваться с адвокатом по разводам».

Несмотря на то что Клара четко знала, что хочет сделать, ей было страшно совершать эти действия. Она на протяжении многих лет убеждала себя, что не сможет жить самостоятельно. Но в глубине души знала, что, если Сэм попадет завтра под грузовик, она как-нибудь да выживет. Уверенность в том, что она способна поддержать себя, имела решающее значение. Только поняв, что мы сможем жить без этих отношений и что мы вправе сделать этот выбор, – мы начинаем четко думать, говорить и действовать. Невозможно занять твердую позицию в отношениях касательно предела допустимого или любого другого вопроса, если мы считаем, что под угрозой наша безопасность или выживание.

Клара признала, что самая актуальная задача – спасти себя, а не Сэма и что именно это смещение фокуса даст наилучший шанс сохранить ее отношения. Через несколько недель после того, как мы начали с ней работать, Клара заняла твердую позицию, общаясь с Сэмом в любящей, некритической манере. Она рассказала ему, как он ей дорог и как сильно она хочет сохранить их отношения. Зная, что теперь готова действовать, она обрела внутреннюю ясность, позволившую ей назвать последнюю черту. Она сказала:

«Сэм, я знаю, что уходила и возвращалась много раз. Я должна сказать тебе, что наконец-то ясно поняла: я уйду и больше не вернусь, если ты продолжишь пить и принимать наркотики. Я не собираюсь диктовать, как тебе поступить; я просто хочу, чтобы ты знал, на что я не готова пойти. Когда ты пьешь или принимаешь наркотики, ты не со мной, и мне не на кого опереться. И поскольку я люблю тебя, я не могу жить здесь, пока ты продолжаешь вредить себе. Если я здесь останусь, а ты не будешь делать ничего, чтобы помочь себе, я знаю, что в конечном итоге буду чувствовать себя частью проблемы. Ты должен решить, будешь ли ты лечиться от своих пристрастий. И мне нужно определиться, как встать на ноги и научиться жить самостоятельно».

Клара говорила мудро и правильно. Но опять же коммуникативные навыки – не суть дела. Даже если бы она нарушила все правила общения, ее в итоге услышали бы. В ней что-то изменилось. Наконец, она была исполнена решимости выполнить сказанное.

Иногда ясность приходит сама собой

Как у Клары получилось добиться ясности после многих лет битв, угроз и тщетных попыток заставить Сэма лечиться в клинике? Что интересно, она не имела ни малейшего понятия о том, что привело к ее трансформации. Она не могла определить какую-то мысль или одно ключевое событие, которое заставило ее сказать: «Хватит!» По ее словам, однажды вечером она ушла с концерта с осознанием того, что хочет съехать и не возвращаться, пока Сэм не протрезвеет и не начнет стабильно лечиться. Глубина осознания этой решимости и позволила ей говорить и быть услышанной.

Клара сказала, что новое понимание пришло к ней ни с того ни с сего. Однако я полагаю, что это следствие длительного накопления небольших преобразующих ее переживаний, которые прошли незамеченными, но все вместе заставили Клару внутренне перейти к новой точке, откуда уже не было пути назад. Возможно, из-за концерта, который она описала как красивый и необыкновенный, Клара острее ощутила собственный потенциал, новые возможности и способность радоваться, и это сделало ее нынешнюю ситуацию еще менее терпимой. Но с точки зрения Клары, момент трансформации был будто снег на голову. Однако, когда этот момент наступил, она оказалась готова слушать, говорить и действовать.

Клара сумела занять позицию достойно и твердо, поскольку знала, что это правильно и необходимо. Обычно мы не можем позволить себе роскошь такого рода ясности. Брак бывает крайне сложен и полон неопределенности. Иногда мы чувствуем, что понесем утрату. Какова наша позиция? Следует ли нам постараться смириться с чем-то или сказать, что не можем с этим жить? Если мы скажем, что не можем, действительно ли мы готовы уйти? А не сошли ли мы с ума? Следующая история иллюстрирует кропотливую работу – почти бесконечные попытки и неудачи – ради обретения ясности и сильного голоса, когда на карту поставлена такая важная вещь, как сохранение брака.

Другая «дружба» мужа

Лорейн была замужем за Айрой почти десять лет, когда обратилась ко мне за помощью. Лорейн была первым половым партнером Айры. Однако в течение последних двух лет он очень сблизился с замужней женщиной, коллегой по имени Джо. Он уверял Лорейн, что они просто друзья, но она не могла избавиться от «нездорового ощущения» при упоминании имени Джо. Она сомневается, что это дружба, потому что однажды на вечеринке Айра, изрядно выпив, страстно поцеловал Джо.

Много раз Лорейн пыталась сказать о своих чувствах Айре, но тот настаивал, что она преувеличивает. Со временем он перестал упоминать имя Джо, опасаясь, что Лорейн расстроится, но продолжал звонить Джо домой, бегал с ней в парке перед работой и переписывался с ней по электронной почте по ночам.

Каждый раз, когда Лорейн пыталась поговорить с Айрой о его отношениях с Джо, он успокаивал ее, что ничего не происходит. Но Лорейн не была в этом уверена. Беседы с Айрой не помогали, поэтому Лорейн решила пригласить Джо и ее мужа на обед в попытке познакомиться с ней поближе и разрядить обстановку. Это была нестандартная идея, но, когда вечер закончился, Лорейн было еще хуже.

За несколько месяцев до того, как Лорейн обратилась ко мне за помощью, она уже начала посещать сеансы семейной психотерапии у другого врача, настояв на том, чтобы Айра присоединился к ней, что он и сделал. Она надеялась на то, что на нейтральной территории будет легче говорить на эту болезненную тему и работать над «проблемами близости». Эта терапия ходила кругами и не помогала, что меня не удивило. Семейная терапия – абсолютно пустая трата времени, если у одного из членов пары есть роман на стороне, в том числе платонический, но он не признает этого. Когда терапевт или второй партнер не посвящены в это, никакой конструктивной работы при обоюдном присутствии партнеров не получится.

Лорейн сказала мне, что не особенно ревнива и что для нее нетипично проявлять наклонности собственника, подозрительность или неуверенность. Но ей так тяжело было видеть дружбу Айры, что хотелось попросить его уехать вместе за океан. Кроме того, она признала, что уход – радикальное решение и что описанный ею треугольник может возникнуть снова.

Доверяйте интуиции

Поддаваться эмоциям или позволять им толкать нас на неразумные речи или поступки – непродуктивно. Чтобы пройти фазу чисто эмоциональной реакции, Лорейн должна была научиться контролировать свою тревогу и напряженность. В то же время ей нужно было слушать сигналы своего тела. Ее ревность и гнев – отражение правильных инстинктов, а не чрезмерного собственничества. Хотя Айра отрицал какую-либо сексуальную или романтическую связь между ним и Джо, верить ему было бы верхом наивности. Скорее всего, он лгал – либо Лорейн, либо самому себе. Даже если его отношения с Джо находились в интенсивной платонической фазе, со временем – и при нужном стечении обстоятельств – они могли вылиться в нечто большее. В любом случае, они развивались в ущерб Лорейн.

У проблемы, с которой она столкнулась, не было единственно верного или очевидного решения. Разные пары справляются с такой ситуацией по-разному, как и одна и та же пара в разные периоды. Еще в самом начале своего брака я дала мужу благословение на дружбу с другими женщинами и совместное времяпрепровождение с ними, даже если я буду чувствовать угрозу. Став старше, я начала бы топать ногой в знак протеста, если бы чувствовала угрозу, и по сей день это так. Но, кроме топанья, я абсолютно открыто говорила бы об ощущениях угрозы и собственной уязвимости. Большинство пар, даже те, кто высоко ценит индивидуальную свободу, ожидают здоровой сдержанности в других отношениях партнера.

Опыт Лорейн служит напоминанием, что сексуальные соблазны – это реальность жизни. Отрицание того, что ваш партнер (или вы сами) может не устоять перед притягательностью других людей, может быть формой лунатизма. Ни один брак не дает «гарантии от измен», и постоянное общение часто приводит к эмоциональному сближению. Лорейн не была причиной того, что Айра тянулся к Джо, но и не могла помешать этому. Но она страдала. Она должна была понять, какие подобрать слова, чтобы появилась бóльшая ясность и нашлось решение проблемы.

Забота о браке – и продолжение разговора

Много раз Лорейн хотелось сказать: «Я так больше не могу! Прекрати общаться с Джо прямо сейчас, или я подаю на развод!» Проблема такого эмоционального ультиматума в том, что он может повлечь еще больше уловок и лжи. Неверный партнер, чувствуя, что он под контролем, сильнее тянется к третьей стороне. Угрозы никак не помогают гарантировать верность или укрепить доверие. Да и угрожать разводом с позиции гнева и отдаленности тоже неконструктивно.

Более действенный подход – это всегда держать руку на пульсе и продолжать разговоры о вашей проблеме, не дистанцируясь и не обвиняя. Идти этим сложным путем имело смысл, потому что у этих отношений была приличная история. Лорейн хотела сделать все, что в ее силах, чтобы спасти свой брак, а в случае неудачи – решительно его завершить, зная, что она сделала максимум усилий для сохранения этих отношений. Поэтому я призвала Лорейн обратить внимание на ее брак и попытаться «лелеять» его. Если она дистанцируется или эмоционально отстранится от Айры, это ничему не поможет. Скорее, Лорейн нужно тянуться к нему, стараясь укрепить их связь, быть любящим и щедрым партнером и показывать Айре, как он любим и дорог ей. Я предлагала Лорейн не молча мириться или смягчать ситуацию, а дать этим ценным отношениям лучший шанс и отдать им лучшую себя.

В то же время я помогала Лорейн держать каналы общения с Айрой открытыми, чтобы тема его других отношений не замалчивалась. Соблазны, держащиеся в тайне от партнера, имеют более высокий шанс усилиться и побудить к соответствующим действиям. Лорейн должна была продолжать высказывать свою озабоченность и боль и просить Айру еще раз задуматься о дружбе с Джо и о своих ощущениях от их брака. Например, что, по мнению Айры, происходит между ними такого, что делает эти другие отношения такими важными? Какую роль они играют для него? Считает ли он, что ему чего-то не хватает в их браке? Чувствует ли он, что что-то потерял или сожалеет, что не имел никакого сексуального опыта до брака?

Лорейн не отступила, задав Айре неудобный вопрос. Когда муж стал настаивать, что у них с Джо нет сексуальных отношений, Лорейн ответила: «Айра, я имею в виду вот что. Если бы я была мухой на стене, наблюдавшей за тобой и Джо, увидела бы я что-то, что расстроило бы меня? Увидела бы я что-то, что задело бы меня?» Лорейн задавала такие вопросы, когда чувствовала, что у нее есть контакт с Айрой, а не тогда, когда ссорилась и дистанцировалась. Просив его сказать ей правду независимо от того, насколько болезненной та была, она не теряла контакта с ним, в том числе зрительного.

Лорейн постоянно упрашивала Айру быть честным, потому что честность – единственный фундамент, на котором можно выстроить доверие. Продолжая подчеркивать свою уязвимость и вовлекая его в постоянный диалог, она изо всех сил старалась обращаться к нему без критики, обвинений и попыток контроля. Она сказала: «Айра, для меня, конечно, будет сильным ударом, если я услышу правду о том, что у тебя сексуальные или романтические отношения с Джо. Но я не хочу, чтобы ты мне врал или защищал меня от правды. Независимо от того, как обстоят дела на самом деле, я осталась бы в браке столько, сколько понадобится, чтобы бороться с этой проблемой и получить какую-то ясность по этому поводу, чтобы мы могли принять оптимальное решение о том, куда двигаться дальше. Если ты лжешь, ты ставишь наш брак под более серьезную угрозу».

Самой трудной задачей для Лорейн стало обретение контроля над ее эмоциями. Эмоциональные крайности в любом направлении (будь то минимизация проблемы или ее преувеличение) не помогли бы делу. Когда мы всем существом ощущаем угрозу, тяжело найти золотую середину, но именно это было целью Лорейн. Если бы она могла только истерично ругаться (или, наоборот, только игнорировать угрозу), она рисковала бы, что эта тема будет замалчиваться.

В это трудное время Лорейн должна была хорошенько позаботиться о себе самой. Для этого я предложила ей создать и укрепить отношения за пределами брака и найти поддержку, в которой нуждалась и которую заслуживала. Сначала Лорейн относилась к этому кризису, как к позорной тайне. Ее молчание на эту тему лишь усугубляло ее чувство стыда, хотя в ее ситуации вообще не было ничего зазорного. Лорейн нужно было открыто поговорить с теми друзьями и родственниками, кому она доверяла, потому что ее проблему было слишком трудно пережить в одиночку или даже с врачом как с единственным источником новых мыслей.

Кроме того, я предложила Лорейн заняться полезным творчеством – чем угодно, что давало бы ей силы и положительные эмоции. Она твердила, что не в состоянии даже загрузить посудомоечную машину, но ей нужно было себя заставить. Отвлекающая деятельность – йога, танцы, ходьба, посещение культурных мероприятий – стала обязательной частью «плана выживания». Помимо того, что здоровый образ жизни сам по себе неплохая идея, эти виды деятельности помогают снизить тревожность и лучше понять свои ощущения, что является основой для обретения более отчетливого голоса.

Установка нового предела допустимого

Несмотря на то что Лорейн старалась делать правильные вещи и сохранять спокойствие, она все больше выходила из себя. Она не могла сосредоточиться и стала одержима Джо. Как-то на выходных, когда Айра уехал из города, Лорейн нарушила его личное пространство, перерыв его стол и попытавшись залезть в его электронный ящик в поисках улик. Она ненавидела ту, в кого превращалась, и злилась из-за утраты себя прежней. На одном из сеансов она сказала: «Может быть, я схожу с ума».

Я заверила Лорейн, что это абсолютно нормальная реакция в ее ситуации. Чувство, будто она может сойти с ума, стало сигналом, что ей нужно перевести разговор на другой уровень и дать Айре понять, что она не может больше терпеть его отношения на стороне. Ей нужно было установить новую границу допустимого. Она согласилась и начала беседовать с ним о чем-то вроде этого:

«Айра, я понимаю, что эта дружба очень привлекательна для тебя. Я понимаю, что тебя тянет к Джо. Но я не могу больше мириться с отношениями, которые, как мне кажется, наносят мне оскорбление. Ты говоришь, что ничего не происходит, но мне невыносимо видеть, какой важной стала для тебя Джо. Я чувствую, что схожу с ума, и наш брак страдает. Мне необходимо, чтобы ты ограничил эти отношения работой».

Последовали жаркие ссоры. Айра говорил: «Ты не смеешь контролировать меня, я взрослый человек! Я не инспектирую твои отношения, и ты не лезь в мои!» Лорейн не отступала. Она настойчиво твердила о том, что дошла до предела и что ей больно. Она сказала Айре, что не собирается контролировать его, и даже не питает иллюзий, что это возможно. Ему решать, что делать с этими отношениями или с любыми другими. Но она больше не может жить с этим. Она заявляла: «Айра, я не хочу следить за твоими отношениями. Но я думала, что я человек номер один в твоей жизни. Ты знаешь, как мне больно. Так значит ли это, что ты будешь продолжать эти отношения в любом случае?» Реакция Айры была гневной и оборонительной, и эмоциональная атмосфера их брака становилась все более напряженной.

На одном из сеансов я попросила Лорейн спрогнозировать, как долго она сможет жить так, если ничего не изменится. Месяц? Год? Десять лет? Лорейн ответила не задумываясь. «Точно не год», – сказала она. Услышав саму себя, произнесшую это вслух, она сумела сформулировать эту точку невозврата Айре. Она пришла домой и сказала ему, что не может жить так ни годом больше, даже ни месяцем больше. Отчаянно желая сохранить брак, она слишком много страдала. Лорейн говорила подобное и раньше, но теперь ее намерение изменилось, как и ее действия. Она обратила основное внимание на то, что должна сделать для себя, если Айра не закончит свои отношения с Джо достаточно быстро. Она перестала фокусироваться на Айре и Джо и сосредоточилась на работе, группе поддержки и своем плане действий. Ради собственного выживания она проанализировала свою текущую жизненную ситуацию и начала планировать финансы на случай, если съедет.

Когда люди заводят любовные отношения (романтические или сексуальные), они испытывают измененное состояние сознания. Иногда разговоров, которые Лорейн пыталась вести с Айрой, достаточно, чтобы решить эту проблему, но бывает, что люди пробуждаются только тогда, когда их партнер не желает продолжать жить как обычно или консультируется с адвокатом. Для Лорейн поворотным был момент, когда вероятность прекращения брака стала для нее реальной. К этому времени мысль о расставании и разводе приносила больше облегчения, чем страха. Это помогло ей вести себя достаточно спокойно, когда она объявила Айре, что хочет съехать, если он не закончит те отношения.

Переломный момент

Столкнувшись с угрозой потери своего брака, Айра пробудился. Он впал в депрессию и беспокойство и начал посещать сеанс психотерапии самостоятельно. Кроме того, Лорейн и Айра стали ходить на сеансы для пар, чтобы скорее успокоиться и извлечь уроки из горького опыта. Процесс заживления требовал, чтобы Айра был честным с самим собой и с Лорейн и осознал боль, причиняемую его обманом. Он не спал с Джо, но их отношения носили эротический и романтический характер, с «объятиями», которые Лорейн попросила его описать в конкретных деталях. По настоянию жены Айра перевелся в другой офис, чтобы они с Джо не находились в непосредственной близости. Он написал ей письмо (поделившись с Лорейн его содержанием), где объяснил, что должен прервать все контакты с ней, потому что хочет сохранить свой брак и не желает делать ничего, что ему угрожает или причиняет боль Лорейн.

Каждое новое откровение Айры вызывало в Лорейн лавину болезненных чувств. Иногда верный путь – самый болезненный. Прежде чем Айра вернул доверие Лорейн и дал ей почувствовать себя любимой и единственной, понадобилась долгая кропотливая работа. Они не могли быстро двигаться вперед, как надеялся Айра, но в конечном итоге смогли восстановить близость, поскольку Айра упорно трудился, чтобы вернуть веру Лорейн и показать, что он твердо намерен говорить правду и беречь их брак. Так происходит не всегда. Самый важный момент – то, что Лорейн на протяжении всего мучительного процесса говорила ясно и смело. Она была честной с собой и с Айрой и объясняла свои мысли и чувства, не фиксируясь на отчужденности или обвинениях. Она предоставила своему браку лучший шанс на успех, но и нашла в себе силы уйти, если потребуется.

Истории Клары и Лорейн свидетельствуют, что только тогда, когда мы ясно осознаем умом и сердцем, что больше не можем жить с чем-то, разговор становится возможным, хотя и нелегким. Коротких путей к этому состоянию нет. Не появляется ясность и в результате размышлений в одиночку. Мы начинаем понимать, с чем можем или не можем жить, интуитивно и по прошествии какого-то времени.

Иногда четкое представление о нашей позиции возникает только в борьбе с трудными и неудобными чувствами, которые заставляют нас говорить или действовать определенным образом. Задача в том, чтобы разобраться в наших реакциях, продиктованных тревогой (к примеру, у отца были любовницы, поэтому мы сходим с ума, если наш партнер флиртует в гостях), при помощи глубинной мудрости нашего организма. Когда боль из-за текущей ситуации становится сильнее страха перед неизвестностью, мы находим в себе мужество говорить по-другому и действовать в своих интересах.

Когда речь идет о развязке многолетнего брака, ясность редко доходит до ста процентов. Я работала со многими людьми, которые пришли к твердому и тяжело давшемуся им выводу о правильности и необходимости прекращения брака. Тем не менее даже когда женщина объявляет о своем окончательном решении, голоса в ее голове говорят: «А может быть, я могу еще что-то сделать, чтобы спасти семью»; «А может, он еще изменится»; «А может, это ужасная ошибка, и дети навсегда возненавидят меня». Со временем эти «может быть» становятся меньше и слабее, а решимость уйти крепнет. Даже тогда, когда мы достигаем ясности и обретаем достаточную силу, чтобы прекратить отношения, мы иногда не можем избавиться от болезненных сомнений и неуверенности в себе.

Не угрожайте разводом – беседуйте о нем!

Фраза «если это не изменится, я не уверена, что смогу продолжать наши отношения» – это заявление о последнем пределе допустимого. Люди угрожают разводом или уходом в пылу гнева, а это бесполезно и неправильно. Не стоит также использовать угрозу разводом как попытку наказать, напугать, изменить или встряхнуть человека. И, конечно, вы должны побороть в себе желание упомянуть о разводе только потому, что эта мысль иногда посещает вас. Многие женатые люди фантазируют о разводе, но далеки от него.

Тем не менее разговоры о разводе важны, если вы всерьез задумались об этом, даже если у вас двойственные чувства. Если вы колеблетесь, следует подумать, не обсудить ли ваши сомнения с партнером. Если вы в конечном итоге решите уйти, партнер лучше справится с потерей, которую ожидает. Каждый человек имеет право знать, насколько высоки ставки, если собирается продолжать вести себя как обычно. Вы обязаны быть честными с партнером в вопросе, так глубоко затрагивающем вас обоих.

Я видела на своих сеансах множество безутешных мужчин, которые говорили мне, что жены бросили их ни с того ни с сего. Жены, однако, утверждают, что выражали свой гнев и недовольство в течение длительного времени. Обе стороны правы: он недостаточно внимательно слушал, а она недостаточно ясно или на недостаточно раннем этапе делилась своими мыслями о разводе. Часто жена не относится к разводу серьезно, пока окончательно не решится на уход. И тогда, на какие бы изменения ни соглашался муж, это будет уже слишком мало и слишком поздно. В конце концов, ни один из супругов не получает возможности проверить, к чему приведут те или иные изменения в их браке.

Превышение его (или ее) порога глухоты

Развод – один из многих вопросов, тесно связанных с принятием текущих решений и планированием будущего. В таких делах мы должны заставить партнера услышать себя, а не довольствоваться решением, что он неспособен нас услышать. Иногда слово «развод» произносят так часто, что он становится пустым словом, или партнер просто не может себе представить, что вы когда-либо уйдете. Когда такое происходит, следует перевести разговор на совершенно новый уровень, иначе вас не услышат.

Несмотря на то что чрезмерный акцент на разводе бесполезен, нельзя ограничиваться одним серьезным разговором. Некоторые люди лучше всего усваивают сложную информацию в виде краткой записки, поэтому, если высказанное не доходит, можно изложить мысли в письменной форме. Например, моя клиентка Джулия недавно написала записку своей 19-летней подруге, где говорилось:

«Я пишу эту записку, потому что мне кажется, что ты не слышишь меня. Может быть, я уже так часто упоминала слово “развод” во время наших ссор, что кажется, будто я просто пытаюсь угрожать тебе или повлиять на тебя. Больше это не так. Ты должна решить, хочешь ли работать над нашими отношениями и некоторым образом изменить свое поведение. Но, полагаю, продолжать жить так, как сейчас, я не могу. По десятибалльной шкале развода я где-то в районе девяти. Если ничего не изменится, то не пройдет и года, как я подойду к “десятке”».

Вот четыре причины, почему необходимо, чтобы вас услышали, если вы серьезно задумались о разводе:

1. Нечестно скрывать важные факты, которые затрагивают партнера. Супруг имеет право знать основные факты, чтобы ясно представлять себе настоящее и строить планы на будущее.

2. Потеря супруга или партнера никогда не случается ни с того ни с сего. Многие пары постоянно ссорятся, обвиняют друг друга, жалуются и гневно угрожают разводом, но никогда не переходят к активным поступкам. Вот почему, если вы действительно рассматриваете возможность ухода, нужно сообщить об этом вашему супругу или партнеру по-другому. От своего начальника на работе вы бы ожидали объяснений, не так ли? Вы не хотели бы, чтобы начальник критиковал вас и давал вам отрицательные оценки вместо того, чтобы сказать: «Вот конкретные вещи, которые ты должен изменить, чтобы сохранить эту работу».

3. Партнер с большей вероятностью примет решение, следует ли внести необходимые изменения (пойти к семейному психотерапевту, найти работу, стать партнером в домашних делах и воспитании детей), если будет знать, что проблемы настолько серьезны, что вы обдумываете развод. Если вы очень ясно дадите понять, что не можете дольше мириться со статус-кво, ваш партнер тоже яснее осознает, готов ли он или не готов меняться и что значит для него этот брак.

4. Откровенные беседы о разводе повысят его вероятность для вас. Это в конечном счете внесет больше ясности в ваши мысли, какой бы план действий вы ни предпочли.

Несколько оговорок. Разумеется, никогда не следует упоминать о разводе (или о чем угодно, раз уж на то пошло), если есть вероятность, что партнер проявит агрессию или потеряет контроль над собой. Тогда сначала мы должны получить соответствующую помощь и обеспечить свою физическую безопасность. И неразумно начинать серьезный разговор о разводе, если мы подозреваем, что партнер может сделать что-то исподтишка с общими деньгами, что поставит под угрозу справедливое финансовое урегулирование с учетом прав обоих супругов. В таком случае разумно сначала проконсультироваться с адвокатом. Наконец, если вы уже приняли решение уйти, нечестно заводить с партнером разговоры, из которых он может сделать вывод, что вы все еще готовы работать над отношениями.

Двигайтесь навстречу партнеру с любовью

Если вы пытаетесь установить пределы дозволенного, занять твердую позицию или определить точку невозврата в отношениях, вам, возможно, не захочется сделать шаг навстречу партнеру с любовью и уважением. Но если вы не сумеете вызвать теплоту в партнере, вы ничего не добьетесь, если просто скрестите руки на груди и начнете категорично заявлять ему, что именно вы больше не собираетесь терпеть.

Если вы стремитесь дать отношениям лучший шанс на успех или просто быть услышанными, первым делом воспользуйтесь советом, который я дал Лорейн, когда она боролась с другими отношениями Айры: уделяйте внимание своим отношениям и пестуйте их, двигайтесь навстречу партнеру с любовью и душевной щедростью и избегайте дистанцирования или эмоционального отчуждения. Вы сможете сделать это, а попутно прояснить свои желания, ожидания, пределы допустимого.

Независимо от того, что вы обсуждаете – развод или грязную посуду, не нужно заявлять о пределе допустимого мрачным или сердитым тоном. Ясность голоса обусловлена внутренней уверенностью и глубоко укоренившимися ценностями и самоуважением. Чтобы быть услышанными, вам, возможно, придется снизить громкость и эмоциональный накал, а не повысить их.

Когда эмоциональная атмосфера в браке преимущественно негативная, придется выполнить некоторую работу, прежде чем заявлять о пределе допустимого. Никто не станет внимательно слушать или говорить, если в отношениях довлеют враждебность, критика или отчужденность. И вы ничего не добьетесь, если по важному вопросу займете позицию, продиктованную злостью, желанием доказать свою правоту и критичностью. Вместо этого следуйте той модели поведения, какой хотите от партнера, а не критикуйте. Вы должны относиться к своему партнеру так, как хотели бы, чтобы он вел себя с вами, чтобы пробудить положительные чувства, о которых вы уже забыли.

Совершать такие позитивные действия невероятно трудно, когда отношения стали источником постоянного гнева или недовольства. Но прежде чем спешить заявлять о пределе допустимого или искать адвоката по разводам, неплохо бы сначала проверить, какие возможности открывает придание своему голосу положительных интонаций.

Глава 10

Как вернуть тепло

Нет нужды упоминать, что обладание подлинным голосом требует занятия определенной позиции и высказывания своей неудовлетворенности. Менее очевидно (но не менее сложно) то, что обладание подлинным голосом подразумевает выражение словами позитива. Если вы не можете найти в человеке, будь то мама или супруг, положительных качеств, то вы упустили из виду главное. В каждом есть какие-то достоинства. В любых отношениях есть какой-то позитив, даже если оба партнера разучились замечать и говорить о них.

Чем дольше вы с кем-то, тем более склонны к избирательному вниманию. Вы автоматически замечаете и высказываете то, что беспокоит вас, и машинально не хвалите и не выражаете благодарность. Многие люди приветствуют конструктивную критику во время фазы ухаживания, но со временем все менее готовы мириться с ней. Самое главное, что никто не ценит критику в отсутствие атмосферы любви и уважения.

Если вы сумеете сделать эмоциональный климат теплее или хотя бы сделать несколько трещин во льду, вам будет легче говорить о собственных переживаниях, в том числе о ваших жалобах, и ваши шансы быть услышанными повысятся. Только тогда вы начнете осознавать, что возможно в ваших отношениях, и заботиться о собственном душевном комфорте, высказывая позитив.

Учитывайте эмоциональный климат

Когда эмоциональная атмосфера в отношениях непринужденная и расслабленная, вам многое может сойти с рук. Только за последние сутки я успела заявить мужу:

«Эта рубашка – как у ботана. Надень другую».

«Ты не перезвонил своей двоюродной сестре? Это ужасно! Не забудь позвонить ей сегодня».

«Почему ты не сказал другу Бена, что нельзя звонить домой в половине второго ночи? Ты вел себя так, будто ничего страшного в том, что он нас разбудил, нет».

Когда Стив в хорошем расположении духа, я не думаю о том, как выражаюсь. Если я «на эмоциях» или капризничаю, он не обращает внимания на мой тон или передразнивает его. Он соглашается с тем, что считает конструктивным в моих жалобах, и абстрагируется от моих негативных оценок. Мне очень нравится, что мы со Стивом можем свободно критиковать друг друга, потому что это один из способов учиться друг у друга. Это всегда было одной из самых значимых причин нашего взаимного притяжения.

Но когда между нами нет теплоты, Стив явно не желает слышать мои жалобы. Он способен отреагировать на малейшую негативную интонацию в моем голосе. Когда мы оба настроены на эмоциональные реакции, может вспыхнуть настоящий пожар. «Я не позволю разговаривать с собой в таком тоне! – настаивает Стив. – Мне не нравится, что ты ведешь себя так, будто мы можем просто сменить тему, когда ты не извинилась за грубость». В ответ я могу утверждать, что не была так груба, как пытается представить Стив, что он воспринял это слишком близко к сердцу и делает из мухи слона, и именно ему следует извиниться. Он же заявляет, что я должна чувствовать ответственность за свое поведение и извиниться первой, или дальше никакого разговора не будет.

Обычно один из нас меняет курс и вносит необходимые поправки довольно быстро. Стив может постучать в дверь моего кабинета и сказать: «Пожалуйста, прости меня. Я вел себя, как дурак. Обними меня». Он изобрел очень смешной ритуал: «Раз-два-три, обида, уходи», который меня смешит, и я уже не могу злиться. Или я беру на себя инициативу и извиняюсь: «Мы оба в сильном напряжении. Прости за мою часть вины в случившемся. Давай просто забудем и будем жить дальше…» Я могу быть уверена в своей относительной невиновности и считать, что «моя часть» – это примерно процента два, но меня никогда не подмывает подчеркнуть это. Теперь мы оба очень хорошо умеем мириться быстро. Мы также можем заявлять друг другу не задумываясь, что не в настроении выслушивать что-либо негативное.

Некоторые очень хорошие люди не выносят критики, даже от (или особенно от) партнера. Если это ваш случай, нужно тщательно подбирать слова и выражения, даже если очень хочется спонтанно выпалить все, что думаете. Если нас не слышат, дальше вести себя так же – непродуктивно. Кроме того, откровенность вряд ли можно считать добродетелью, когда она отрицательно влияет на отношения. Есть много разных и одинаково действенных способов донести свою точку зрения.

Он не хочет слушать / Она стерва

На одной поздравительной открытке написано: «Если мужчина один в лесу и рядом нет ни одной женщины, чтобы его покритиковать, он все-таки олух или нет?» Это парафраз популярного дзен-буддистского коана о том, создает ли шум падающее в лесу дерево, если нет никого, кто мог бы его услышать.

Мужчины хохочут, когда я показываю на лекциях эту открытку, и многие отмечают, как точно эта фраза отражает их личный опыт. Однако женщины, как правило, молчат или отрицают это. «Если эти бедные мальчики считают, что их замучили критикой, – сказала одна из них, – почему бы им не последить за своим поведением?» Далее она рассказала, как злится, когда ее вполне обоснованную жалобу игнорирует тот самый человек, который вроде бы должен быть ее преданным сторонником и самой надежной опорой. «Да, я сама себе кажусь занудной стервой, – признала она, – но если он хочет, чтобы я перестала его пилить, ему нужно обратить внимание на мою просьбу».

Легко понять обе точки зрения. Нам действительно больно, когда мы становимся мишенью постоянной критики, но не меньшую боль мы испытываем, когда партнер не слышит наши слова и игнорирует обоснованные жалобы. Паре легко зайти в тупик, если у нее что-то случилось с близостью, общением и взаимной поддержкой.

Когда мы разозлены, нам самим трудно сделать новые позитивные шаги, чтобы заговорить по-другому. Мы уверены, что решение – в том, чтобы партнер изменился. Она уверена, что единственный способ улучшить ситуацию в браке – это чтобы он стал более ответственным и уделял больше внимания детям. Он настаивает на том, чтобы она стала менее критичной и контролирующей и больше ценила все, что он делает для семьи. В таком случае ничего не изменится, пока один из партнеров не сделает усилие и не успокоится или, еще лучше, сделает атмосферу более теплой.

Что хорошего в приветливости?

Семейный психотерапевт Моника Макголдрик проводила семинар под названием «Брак, развод и повторный брак» в Menninger Clinic. Кто-то в аудитории спросил, какой совет она дала бы женщине, которая не может определиться, остаться ей в несчастливом браке или уйти. «Я рекомендовала бы ей провести эксперимент длиной в девять месяцев, – ответила Макголдрик. – В течение этого времени она должна на сто процентов стараться быть лучшим партнером, каким только может быть. Она должна стать таким партнером, каким хочет видеть своего супруга. Она должна работать над собой, в том числе над своими отношениями с родной семьей. Если она и после этого по-прежнему будет задумываться о разводе, скорее всего, так и придется поступить».

Коллега, сидевшая рядом со мной, ощетинилась, услышав совет Макголдрик. «Она феминистка, – прошептала мне моя соседка. – А ее решение – в том, чтобы женщина стала идеальной женой!» Когда мы позже разговорились, я выяснила, что моя коллега слышала прежде, как Макголдрик рекомендует нечестность. Женщина, задумавшаяся о разводе, конечно, была разозлена и критически настроена и, несомненно, накопила много обоснованных жалоб, которые нельзя проглатывать или не замечать.

Очень редкий человек способен сохранять мотивацию к упорному продолжению этого нелегкого эксперимента даже несколько недель, не говоря уже о девяти месяцах. Но в отличие от коллеги я согласна с советом Моники Макголдрик и философии, лежащей в его основе, которая состоит не в том, чтобы терпеть недопустимое поведение. Иногда мы должны сознательно воздерживаться от чрезмерной критики и негатива и экспериментировать с такими добродетелями, как доброта и щедрость духа. Мы должны перестать ждать, пока партнер изменится. Если вы в данный момент злее черта, мысль о том, чтобы сделать отношения теплее, может показаться невозможной. Вообще же, это реально, просто очень трудно.

Давайте рассмотрим типичную пару, где ни один из партнеров не нашел в себе другой голос, чтобы создать положительный сдвиг. Я предлагаю эту мрачную историю не для того, чтобы испортить вам настроение. Хочу, чтобы вы осознали, насколько в реальности высоки ставки, когда вы фиксируетесь на негативе и упираетесь, потому что считаете себя пострадавшей стороной.

Критика и нежелание сотрудничать: рецепт развода

Я провела с Огастой и Гарри семь сеансов семейной терапии, но потом они перестали ко мне ходить; через год они развелись. Гарри утверждал, что Огаста постоянно контролирует его («Не лей так много воды в кастрюлю для макарон», «Не используй этот нож для овощей») и не дает ему возможности поступать по-своему. Гарри устал от ее критики.

Я заметила, что, когда Огаста говорила о важных вопросах, она не ограничивала себя в жалобах на поведение Гарри, что было бы достаточно справедливо («Я злюсь, потому что ты сказал, что позвонишь, если будешь опаздывать на ужин. Уже второй раз на этой неделе ты не позвонил»). Скорее, она критиковала его характер («Ты не думаешь ни о ком, кроме себя. Я не могу рассчитывать, что ты выполнишь все, что обещал»). Она применяла любые запрещенные приемы, которых умные книжки о коммуникации учат нас избегать. Она обобщала, морализировала, читала нотации, интерпретировала и все такое прочее. Периодически возникала дистанция холода и обиды. Когда Гарри спрашивал ее, что случилось, она сквозь поджатые губы тихо цедила: «Ничего».

Если бы вы стали мухой на стене и подслушали пару сеансов этой пары, вы бы подумали: «Бедняга» или «Вот стерва». Восприятие обоих супругов ни на йоту нельзя было назвать объективным или точным. Оба были любящими и добрыми людьми. Как и многие современные пары, они ладили, пока не появился первый ребенок и их не увлек мощный водоворот традиционных обязанностей мужа и жены. Он засучил рукава, чтобы зарабатывать, зарабатывать, зарабатывать, а она взяла на себя все домашние дела. К рождению второго ребенка все системы испытывали перегрузки. Огаста, которая также трудилась вне дома три дня в неделю, была измотана. Именно она замечала и выполняла около 80 процентов работы по уходу за детьми и по дому. Она потеряла способность добывать деньги, в то время как Гарри стал зарабатывать больше. Кроме того, именно она перестала интересоваться сексом, поскольку неравномерное распределение домашних обязанностей сказалось на ее физическом и эмоциональном состоянии.

Это не те мелкие проблемы, которые уходят, если не обращать на них внимания. Многие современные пары убеждены, что не станут жертвой традиционных ролей, но плыть против культурного течения трудно. Огаста, которую больше расстраивало все происходящее, кроме сексуальной проблемы, не пыталась удовлетворить свои потребности непосредственно путем пересмотра брачного контракта более справедливым образом. Подобно многим женщинам, она считала, что должна справиться, даже если жаловалась, что это несправедливо и слишком тяжело. Забота о том, чтобы семейная жизнь текла гладко, в конце концов, считается обязанностью женщины. Если мы не будем делать это хорошо или с радостью, нам некого будет винить, кроме самих себя. Как и многие женщины, Огаста считала свое законное возмущение неправомерным, при этом обвиняя во всем Гарри.

Сосредоточьтесь на себе

В основе критического фокуса Огасты на Гарри лежало отсутствие у нее ясности относительно собственных приоритетов и непонимание того, имеет ли она право требовать их соблюдения. Она хотела, чтобы Гарри больше бывал дома, но не чувствовала, что вправе попросить его сократить свой рабочий график, потому что его труд оплачивался гораздо лучше, чем ее. Она узнала то, чему учит культура: что карьера мужчины священна и не может страдать, когда появляются дети, и мать в одиночку способна внести в семейную жизнь все те огромные изменения, что необходимы для воспитания детей. Огаста выражала горечь, что вынуждена сама подстраиваться и думать, как везде успевать, но потом резко изменила отношение и стала считать свой гнев неправильным, заявив, что никто не заставлял ее сидеть дома, да и не уверена она совсем, что хочет работать больше.

Страсти между Гарри и Огастой так накалились, что они почти никогда не разговаривали друг с другом спокойно. Они ругались (или он удалялся), но не садились изучить факты и вместе как партнеры поискать новые возможности для организации своего времени по-другому. Когда Гарри произносил фразу: «Я должен задержаться на работе допоздна, чтобы закончить проект», – диалог прекращался. Они никогда не занимались подсчетами с целью понять, как можно изменить финансовый график, чтобы хватало на семью, но при этом не видели других вариантов. Например, могли бы они сократить некоторые расходы, чтобы Гарри мог работать меньше и приходить домой к ужину? Предпочла бы Огаста работать больше, пусть даже ее зарплата была меньше, чем у Гарри? Можно ли найти нестандартные решения по поводу того, кто чем будет заниматься, в результате чего каждый из них получил бы больше того, чего ему хотелось? И вообще, чего же каждый из них на самом деле хочет?

Огаста и Гарри никогда не сосредоточивались на самих себе в достаточной степени, чтобы разобраться в собственных ценностях и убеждениях. Действительно ли Гарри, например, хотел идти по стопам своего отца и строить карьеру в ущерб семье? Каким отцом и мужем он хочет быть? Практически невозможно понять, что действительно важно, когда вы растрачиваете энергию на реагирование на партнера. Проблема была не в том, что Гарри и Огаста недостаточно умны и сообразительны, чтобы продумать эти вопросы. Но оба они были так привязаны к непродуктивным моделям поведения, что не давали себе возможности даже задать эти вопросы, не говоря уже о том, чтобы найти ответы на них.

Гарри, со своей стороны, отстранился и только защищался. Отстранившись, он перестал делать любовные и ласковые шаги навстречу жене. Заняв оборону, он слышал только ту часть ее критики, с которой не был согласен, а не прислушивался к той части, с которой мог бы согласиться. Он слушал не с намерением понять, а скорее, чтобы опровергнуть то, что считал преувеличением или неточностью. Он по понятным причинам был расстроен, что его огромные усилия в роли кормильца не ценят. Ему казалось, что в этих двух разных мирах – на работе и в семье – от него ожидают так много, что он никогда не сможет удовлетворить всех. Чувствуя себя осажденным со всех сторон и недооцененным, он замкнулся.

Но самое главное – Гарри ощущал, что не способен сказать Огасте, что ее критика беспокоит его, что ему невыносимо постоянно чувствовать, что его анализируют и оценивают. Он так и не нашел в себе голоса, чтобы сказать: «Я хочу, чтобы ты нашла другой способ поговорить со мной о важных проблемах, потому что у меня ощущение, будто я тону в море негатива. Я буду лучше слышать тебя, если ты отнесешься ко мне с уважением». Вместо того чтобы прояснить эту позицию и отстаивать ее столько, сколько потребуется, Гарри позволил Огасте заходить все дальше и дальше. Затем он стал игнорировать ее жалобы, например, «забывая» позвонить, когда задерживался на работе. Он не отрывал глаз от газеты или телевизора, когда Огаста начинала ссору. Когда же она обвинила Гарри в пассивно-агрессивном поведении, он замкнулся еще больше. И самооценка Огасты снизилась, когда она обнаружила, что становится типичной сварливой женой.

Честность или эмоциональная реакция?

Огаста считала, что открыта и честна с Гарри, потому что приравнивала честное общение к несдержанному выражению мыслей и чувств. Действительно, моменты, когда мы спонтанно делимся чем угодно, не задумываясь об этом, прекрасны. Но в тот самый миг, когда Огаста якобы «была собой», она несдержанно реагировала на Гарри. В свою очередь, он так же запальчиво реагировал на нее. Молчание и отчуждение – это просто способы управления бурными эмоциональными реакциями.

Любой врач, работающий с парами (в том числе, скажем, матерью и дочерью), видит много примеров бурного эмоционального общения, где стороны обвиняют в проблеме друг друга. Может показаться, что они высказывают свои истинные чувства, но настоящего там мало, кроме, пожалуй, ощутимого присутствия неподдельной боли. Такая спонтанная «честность» перекрывает каналы общения, а не расширяет возможности для того, чтобы говорить правду.

Когда эмоциональная атмосфера напряжена, пара может вести себя как две нервные системы, подключенные друг к другу. Ни одна из сторон не способна сформулировать и спокойно решать важные вопросы, объективно выслушать партнера или занять позицию, не обвиняя и не диктуя, что ему делать. Заразная реактивная напряженность между двумя людьми может быть настолько высокой, что почти любая тема вызывает немедленный эмоциональный всплеск. Через несколько мгновений оба человека занимают прямо противоположные позиции, будучи не в состоянии рассмотреть какую бы то ни было точку зрения, кроме собственной.

Возможность дать полную волю нашим чувствам может способствовать длительности отношений, и ссоры, безусловно, – один из методов не терять контакта и выпускать пар. Мы с моим мужем Стивом устраивали и хорошие, и плохие (в том числе очень плохие) ссоры. В нашем браке, безусловно, больше близости, потому что мы умеем ссориться. Хорошенько поругавшись, мы в итоге глубже понимаем самих себя и друг друга. Когда я работаю с парами, которые говорят мне, что никогда не ссорятся, я спрашиваю их: «Почему? В чем проблема?»

Но когда двое застревают в фазе реакции, это совсем другая история. Мы не познаем другого человека, и он нас тоже не познает; мы не дополняем и не углубляем свое представление о нем. Чтобы двигаться в этом конструктивном направлении, хотя бы один партнер должен привнести в эмоциональную атмосферу немного тепла, демонстрировать больше любви или хотя бы спокойствия.

«Мы любим друг друга, но…»

Таким парам, как Огаста и Гарри, я часто рекомендую книгу специалиста по семейной психотерапии Эллен Уочтел «Мы любим друг друга, но…»[6] (Стив ласково переименовал ее в «Мы любим задницы друг друга»[7]). Это самая мудрая и простая (в качестве руководства к действию) книга из всех, что я знаю, призванная помочь парам сделать отношения теплее, когда одна или обе стороны зациклены на негативе. Кроме того, она содержит конкретные советы о том, как контролировать взрывоопасные аргументы и разрывать порочный круг.

Если пара готова к более сложному чтению, я предлагаю ознакомиться с работой «Любите, уважайте и договаривайтесь»[8] семейного психотерапевта Бетти Картер. Это единственная известная мне книга, посвященная непосредственно гендерному неравенству в браке и содержащая великолепные советы для налаживания отношений. Их гораздо сложнее реализовать на практике, потому что они бросают вызов нашим гендерным стереотипам о том, что мужчины и женщины считают себя вправе делать и за что несут ответственность, когда появляются дети. Эти стереотипы формируют наше мышление, даже если мы с ними боремся.

Не всем нравится мой список литературы. Гарри начал читать «Мы любим друг друга, но…» и не закончил даже первую главу, потому что у него «не было времени». Огаста одолела около шестидесяти страниц и вернула ее мне. «Вы написали “Танец гнева”, – заявила она, – а меня заставляете читать эту книгу!» Она не видела связи. «Я должна создать любящую атмосферу, выражать свое восхищение и быть президентом его фан-клуба! Я должна согревать его душу и делать разные маленькие вещи, чтобы он почувствовал себя особенным! Вы даете мне книгу, которая учит меня быть милой! Ради бога! Я бóльшую часть своей жизни была милой, и больше этого не будет».

Слова Огасты перекликаются с реакцией моей коллеги на совет Моники Макголдрик на семинаре. Она настаивала на том, что казалось ей «настоящим и естественным», но на самом деле было рефлекторным и знакомым – жизнь на автопилоте в браке, летящем под откос. Огаста просто была не в состоянии отойти от своей эмоциональной реакции на достаточное расстояние, чтобы обдумать изменение курса. То же было и с Гарри.

Зачем нужно быть милой?

Почему мы должны вести себя по-доброму, если партнер ведет себя плохо? Такой совет может показаться не соответствующим задаче говорить то, что на душе, делиться сокровенным, выяснять различия и формулировать предел дозволенного. На самом деле, доброта и щедрость духа – фундамент для всего этого.

Конечно, настроение Огасты совершенно понятно. Предписание быть милой только парализует женщин и приковывает их к одному месту. Мнимая обязанность защищать других и доставлять им удовольствие ограничивает наше творческое мышление, воображение и энергию, заставляет молчать о правомерном возмущении и протесте и сидеть дома. Ради того, чтобы быть милыми, мы иногда стремимся сохранять спокойствие, одинаковость и безопасность, а не быть искренними, честными и смелыми. Мы учимся уравновешивать, защищать и стабилизировать качающиеся лодки, когда нам лучше было бы при помощи своего голоса создавать волны. Мы можем терпеть грубое, неуважительное поведение в партнере. Это не то, что я имею в виду под словами «стремиться быть милой».

Но доброта, умение найти нужный момент и такт – не антонимы честности. Скорее, именно они делают честность возможной с самыми трудными людьми и в самых сложных условиях. Ничего хорошего, если вы разговариваете с людьми так, что вас невозможно услышать или по достоинству оценить искренность вашей позиции.

Может быть, вы, как Огаста, говорите себе: «Я не собираюсь прилагать усилия, чтобы сделать отношения теплее, когда мой партнер делает x, y и z! У меня нет никакого желания проявлять душевную щедрость». Что ж, если это так, можно и притвориться. Вы можете обращаться с партнером так, как хотели бы, чтобы он относился к вам, чтобы пробудить те позитивные чувства, о которых вы уже позабыли. Вы можете вести себя с партнером так, как хотите, чтобы он вел себя с вами. Вы можете стать примером для подражания, а не критиком. Даже если вы будете делать так одну неделю, это может дать вам ценную информацию.

Гнев – обоюдоострый меч

Я не имею в виду, что вы должны отрицать свой гнев или игнорировать его причины. Наоборот, гнев – важный сигнал, что что-то не так. Он всегда заслуживает нашего внимания и уважения. Гнев может обострить страсть, внести больше ясности и подвигнуть нас к тому, чтобы говорить честно и искренне. Благодаря ему мы можем сказать «нет» в ответ на требования и ожидания окружающих и «да» – своему внутреннему голосу. Гнев помогает нам прояснить, где мы находимся, во что верим, что готовы и чего не готовы делать. Гнев сигнализирует нам, что другой человек пересек черту, которую пересекать не следует. Благодаря всему вышеперечисленному гнев сохраняет достоинство и искренность нашего голоса. Если бы нас не мотивировал гнев, то из-за своего страха мы оставались бы пассивными, молчали и приспосабливались.

Но случается и обратное – пожалуй, даже чаще. Вступая в злобную конфронтацию с близким человеком, убежденные, что правда на нашей стороне, мы иногда только усугубляем ситуацию. Гнев может сузить наше поле зрения, что приведет к однобокому, закоснелому взгляду на то, где кроется истина и чья правда заслуживает рассмотрения. Когда кипят страсти, снижается способность к сопереживанию и внимательному слушанию и к творческому поиску решения проблем с учетом потребностей всех сторон. Из-за этого супругам труднее делиться тем, что у них на душе, слышать друг друга или просто находиться в одной комнате. Восприятие любой мелочи обостряется гораздо сильнее, чем это нужно, или мы вообще перестаем говорить на больную тему.

Огаста, например, имела все основания злиться. На нее легла слишком большая ответственность. Но ее жалобы либо неясно выражались, либо высказывались в такой форме, которая вызывала в Гарри защитную реакцию, а не сочувствие. Огаста быстро вспыхивала, но, когда злость ни к чему хорошему не приводила, она продолжала делать все то же самое вместо того, чтобы обдумать новые нестандартные подходы для сближения с Гарри. Пожалуй, ничего из того, что делала или говорила Огаста, не привлекало его внимания и не вызывало его сочувствия. Совершенно ясно, что мы не можем контролировать реакции других людей. Но не меняться самим – верный способ оставить все как есть или только ухудшить отношения.

Иногда внимание партнера может привлечь настоящая буря ярости, но только если это не привычное явление. Гнев и критика просто неконструктивны, если мы не вырабатываем привычку замечать хорошее и говорить о нем или если мы жалуемся, но при этом не пытаемся изменить статус-кво.

Предупреждение насчет негатива

Когда такие пары, как Огаста и Гарри, застревают в негативе, я иногда пробую вывести их из режима автопилота, рассказывая о результатах исследований Джона Готтмана. Изучив тысячи супружеских пар, Готтман пришел к выводу, что некоторые виды негатива, если его не сдерживать, смертельны для отношений. Он называет их «четырьмя всадниками апокалипсиса», которые врываются, цокая копытами, в сердце брака и уничтожают его. В своей книге «Семь принципов успешного брака»[9] Готтман описывает этих всадников в том порядке, в каком они чаще всего появляются и сеют хаос. Вот краткое резюме:

ВСАДНИК 1: КРИТИКА

«Критика» – это личные нападки. Они состоят из негативных фраз о характере или личности близкого вам человека. Например: «Почему для тебя друзья всегда важнее меня? Я всегда на последнем месте в твоем списке. Мы должны были поужинать вместе сегодня вечером». Такого рода критика отличается от конструктивной жалобы, направленной на конкретное неверное действие супруга («Ты должен был посоветоваться со мной, прежде чем приглашать кого-либо на ужин. Я хотела провести этот вечер с тобой вдвоем»). Чтобы превратить конструктивную жалобу в агрессивную критику, Готтман предлагает добавить колкость: «Что с тобой не так?»

ВСАДНИК 2: ПРЕЗРЕНИЕ

Презрение может выражаться разными способами, в том числе обидными прозвищами, насмешками, закатыванием глаз, издевками, враждебными шутками, сарказмом, цинизмом – любыми неприятными или злыми действиями унизить собеседника. Например, она жалуется, что он опоздал на ужин, а он отвечает: «И что, может, подашь на меня в суд?»

ВСАДНИК 3: ОБОРОНИТЕЛЬНАЯ ПОЗИЦИЯ

Такая позиция как бы говорит: «Проблема не во мне, а в тебе». Мы не слышим партнера, не учитываем свою роль в возникновении проблемы, не извиняемся и не меняем свое поведение. Когда партнер жалуется, мы спорим, нападаем в ответ, вспоминаем его прегрешения и все выше поднимаемся на пьедестал высокой морали.

ВСАДНИК 4: ОБСТРУКЦИЯ

Обструкция возникает, когда один из партнеров отгораживается от второго и отстраняется от отношений. Мы отворачиваемся, сидим, как бессловесная каменная стена, выходим из комнаты или демонстрируем, что нам абсолютно наплевать, что говорит или делает партнер. Мы не даем его словам влиять на нас. Готтман утверждает, что люди таким образом защищаются от чувства переполненности, и мужчины чаще так себя ведут, чем женщины.

Очевидно, что даже в лучших отношениях появляются все четыре всадника, но когда они поселяются там надолго – и когда проваливаются попытки наладить отношения, – Готтман утверждает, что может предсказать развод с вероятностью гораздо выше 90 процентов.

Попытки наладить отношения

Концепция четырех всадников Готтмана не означает, что счастливые пары не ссорятся. Напротив, по его словам, счастливые пары ругаются очень громко – даже состязаются в крике, но это вовсе не обязательно вредит их браку. Кроме того, эти успешные пары далеко не всегда занимаются так называемым активным слушанием или используют другие приемы правильного общения, когда они расстроены. По мнению Готтмана, залог успеха в примирении и налаживании отношений – это искренняя дружба между партнерами (то есть взаимное уважение и удовольствие, получаемое ими в обществе друг друга).

Что такое попытка наладить отношения? Готтман использует этот термин для обозначения «любого утверждения или действия – неважно, глупого или умного, – которое не дает негативу выйти из-под контроля». Он приводит в пример пару, скандалящую из-за того, что купить – джип или микроавтобус, – и перешедшую на повышенные тона. Вдруг жена высовывает язык, точь-в-точь, как их четырехлетний сын, а муж, зная, что она собирается это сделать, высовывает язык первым. Напряжение снимается, и оба начинают хохотать.

Мой муж Стив легко извиняется и часто прибегает к юмору, потому что знает, что я не могу злиться, видя его безудержную дурашливость. Некоторым тяжело извиняться, особенно если их партнер настаивает на этом, но есть много других способов деэскалации напряженности и налаживания отношений. Кто-то может сказать: «Давай прервемся. Мне нужно успокоиться. Давай каждый подумает о том, что мы оба хотим сказать, и поговорим об этом после ужина». Или даже: «Эй, не кричи на меня, я не потерплю этого». Неспособность сделать первый шаг в стремлении наладить отношения или неспособность отреагировать на аналогичные попытки партнера – это красный сигнал тревоги в любых отношениях. Когда мы отказываемся реагировать на попытки своего партнера исправить ситуацию или не даем ему возможности закончить ссору или напряженную беседу с достоинством, мы должны спросить себя: а может быть, мы больше сил отдаем своему гневу и недовольству, чем попыткам изменить тон общения?

И последнее. Готтман утверждает, что, если пара может соблюсти соотношение позитивных и негативных утверждений или поступков в количестве пять к одному, четыре всадника не смертельны. Идея о том, чтобы целенаправленно приложить усилия и привести наши отношения в соответствие с этой пропорцией, может показаться несколько абсурдной. Но это может стать интересным экспериментом, потому что в том, что наш разум никак не выберется из колеи негатива, нет ничего настоящего или искреннего.

Во имя любви, остановитесь!

Пользуясь строкой из песни Дайаны Росс и группы Supremes[10], пары могут научиться «останавливаться во имя любви». Если расчет на собственную сообразительность и чувство юмора не срабатывает, можно установить «стоп-правило», или тайм-аут. Это особенно важно, когда разгневан один из партнеров или когда только один из партнеров считает, что его недооценивают, или ощущает беспокойство.

Пары должны установить ряд базовых правил ссоры и не думать, что приступ гнева («Я ничего не могу с собой поделать») дает вам право что-либо сказать или сделать. Если вы не можете контролировать свой голос, вам нужна помощь профессионала. Как отмечает психолог Марти Кляйн, даже на войне есть правила. Во время Второй мировой войны, например, было правило, что нельзя бомбить госпитали противника. Наверняка пары могут договориться о нескольких пунктах (не обзываться, не кричать, не вспоминать прошлые грехи и обиды во время ссоры) или обратиться за помощью в этом вопросе.

Когда я работаю с парами, где один или оба партнера говорят, что не могут контролировать то, что слетает с их губ, я иногда предлагаю им следовать основным правилам Эллен Уочтел для остановки любой ссоры или перепалки, в которой наметилось обострение: обе стороны должны согласиться, что, когда один из партнеров чувствует себя неуютно во время ссоры, он может потребовать немедленно остановить разговор. Оба хранят экземпляр этого правила в письменном виде на карточке на видном месте вроде трюмо, например. Правило должно гласить: «Каждый из нас соглашается уважать желание другого остановить разговор, даже если другой не считает, что это накаляющаяся ссора». Тогда кто-то из партнеров начинает думать: «О нет, вот опять!» – он должен тут же остановить спор, сказав: «Этот разговор мне не нравится. Я хочу использовать стоп-правило». Когда обстановка разряжена, каждый партнер должен честно согласиться рассмотреть точку зрения другого. Если вопрос требуется обсудить снова, будет полезно подождать хотя бы сутки, чтобы подойти к нему более спокойно и продуктивно.

Я не собираюсь приводить здесь рекомендации по ведению правильной ссоры. Я лишь хочу подчеркнуть, что все пары должны устанавливать правила выяснения отношений. Кроме того, я хочу, чтобы вы думали о том, желаете ли вы при помощи силы слов увеличить дистанцию, повысить эмоциональный накал, принизить, пристыдить, осадить своего партнера. Возможно, последнее действительно является вашим намерением («Моя цель – обидеть партнера и заставить его чувствовать себя таким же несчастным, каким он делает меня»). Но если нет, то вы должны прекратить нагнетать со своей стороны и задать себе несколько трудных вопросов: что во время этих злобных стычек происходит со мной? соответствует ли моя манера общения моим ценностям и тому, чего я хочу добиться в отношениях? Необдуманные, необузданные эмоциональные перепалки случаются и в самых счастливых браках, но там они исключение, а не правило, и быстро улаживаются.

Как растопить сердце партнера

Книга «Мы любим друг друга, но…» начинается со следующей мысли: мы все поймем, как растопить сердце партнера, если задумаемся об этом, но, когда люди злятся и обижены, они постепенно прекращают делать то, что вызывает ответное тепло в их партнере. Уочтел указывает на то, что необязательно испытывать прилив нежных чувств к партнеру, чтобы начать делать то, что согреет ему душу. Нужны ваша добрая воля и стремление сделать любовь основой отношений.

Если это кажется просто, помните, что, как правило, мы «забываем» высказывать как раз простые вещи. Чем дольше пары вместе, тем легче они утрачивают привычку делать очевидные жесты для создания позитивной атмосферы любви и ласки. В начале отношений нам нетрудно говорить близкому человеку, что мы ценим в нем, но со временем начинает происходить прямо противоположное.

Книга Уочтел помогла мне понять одну проблему в моем браке. Стив делает много любовных и трогательных жестов. Он каждое утро приносит мне капучино в постель, для чего ему приходится спускаться и подниматься через два лестничных пролета. Он всегда чинит мне компьютер и вообще все, что требует починки. Он часто говорит мне, как сильно меня любит и как ему повезло, что я его жена. Но, прочитав книгу Уочтел, я поняла, что он совершенно утратил привычку говорить мне о конкретных вещах, которые замечает и которые восхищают его во мне, – то, что мы активно говорили друг другу, когда только стали встречаться.

Когда я подумала об этом, я не смогла вспомнить, когда в последний раз Стив сказал что-то вроде «Ты так замечательно уладила эту ситуацию с детьми», или: «Я очень ценю, что ты проводишь столько времени в дороге, потому что твой доход очень важен для нашей семьи», или: «Спасибо за то, что ты наполнила дом такими красивыми произведениями искусства», или даже: «Какой вкусный салат!» Это открытие настолько застало меня врасплох, что мне даже захотелось услышать что-нибудь подобное. В конце концов, я знаю, что Стив любит и уважает меня. Кроме того, распространено мнение, что, если у вас высокая самооценка, вам не нужны ее подтверждения извне (кстати, это категорически не соответствует действительности), потому что она уже подтверждается изнутри.

Я поняла и то, что тоже не говорю этих приятных вещей Стиву, – нет, конечно, он не жаловался. Интересно, что взрослые понимают, что детям нужны похвалы от нас в адрес их конкретных черт, качеств и поступков. Мы не просто говорим: «Ты замечательный ребенок» – и: «Я так люблю тебя». Мы говорим: «Как красиво ты накрыл на стол» – или: «Я думаю, что ты проявил большую смелость, когда сказал своему другу то, что думаешь». Взрослым тоже нужно слышать конкретику, причем часто. Конечно, и нам самим полезно высказывать ее.

После этого озарения моим первым порывом было попросить Стива прочесть книгу Эллен Уочтел, чтобы она подвигла его изменить свое поведение. Но вместо этого я пошла длинным путем (быть примером, а не критиком) и начала говорить со Стивом так, как хотела, чтобы он разговаривал со мной. Я начала замечать и хвалить его за конкретные вещи, которые после тридцати лет совместной жизни перестала замечать или считала само собой разумеющимися. Я вела себя так несколько месяцев, а потом сказала ему, что не слышу такой же конкретики от него, и спросила, не будет ли он любезен постараться. И он постарался. Понимаю, что это не такая уж серьезная проблема, но мелочи могут иметь большое значение.

Даже если бы Стив не стал вести себя так же (я до сих пор напоминаю, чтобы он делал это), я продолжала бы в том же духе. Благодаря своему «эксперименту» я поняла, что замечать положительные вещи и выражать признательность – качества, соответствующие моим ценностям и представлению о том, каким человеком я хочу быть. Поиск собственного голоса требует от нас пересмотра личных основополагающих ценностей о том, как мы хотим вести себя в отношениях, а не просто реагировать на то, как ведет себя с нами другой человек («Что ж, если сын мне не звонит, я тоже не буду ему звонить»). Я хвалю Стива и выражаю ему одобрение не просто для того, чтобы повысить вероятность, что он отреагирует на мои критические замечания или просьбы об изменении поведения. Что еще важнее, я хочу быть человеком, способным находить баланс между машинальными критическими замечаниями и позитивными комментариями. На позитив отвечают позитивом, поэтому чем чаще я стараюсь говорить Стиву, как ценю его, тем сильнее я это чувствую.

Вы – эксперт

На днях в моем кабинете сидел мужчина и рассказывал мне, что испробовал уже все средства и был в полной растерянности относительно того, как помочь своему браку. Разумеется, я ему не поверила. Я попросила его назвать три конкретных действия, которые он мог бы совершить, чтобы улучшить ситуацию в семье и растопить сердце жены. Он не задумываясь сказал: «Ну, я мог бы приготовить ее любимое блюдо и накрыть стол со свечами, когда она вернется домой с работы. Или предложить съездить самому с детьми по магазинам в субботу, чтобы она могла отдохнуть. И мог бы спросить у нее, как ее дела с матерью, вместо того чтобы просто сказать ей, что мне надоело об этом слушать». Это были отличные идеи – маленькие и достаточно конкретные, чтобы ему было легко их осуществить, если он искренне хотел более теплых отношений.

Журналы и книги по самосовершенствованию изобилуют конкретными советами о том, как дать партнеру почувствовать его ценность и особенность. Эти советы вам не нужны. Независимо от того, насколько вы отдалились друг от друга и как бы вы ни были сердиты, нет ни одного специалиста, который знал бы лучше, как согреть сердце вашего партнера, чем вы сами. Самое трудное – начать и не сдаваться. Мы все, как правило, сосредоточены на том, что другой человек делает с нами или чего не делает для нас.

Если преимущественный настрой в ваших разговорах с партнером далек от положительного, вот вам домашнее задание. В течение двух недель увеличивайте соотношение позитивных и негативных высказываний до значения 5:1. Старайтесь инициировать попытки наладить отношения и реагируйте на такие же попытки партнера. Вот такой эксперимент с демонстрацией интереса, великодушия и любви как словами, так и делами. Делайте небольшие конкретные вещи, которые смягчат вашего партнера. Даже маленькие шаги в этом направлении позволят вам лучше понять себя и его, а это стоит усилий, даже если в конечном счете он не отреагирует тем же самым.

Цель состоит не в том, чтобы скрыть проблемы под налетом показного позитива. Скорее, вам стоит стремиться найти в своих высказываниях баланс хорошего и плохого. Можно при помощи слов и поступков создать эмоциональную атмосферу, в которой люди могут быть открыты и внимательны, чувствовать, что их уважают, ценят и слышат, проявлять свои лучшие стороны и дать отношениям прекрасный шанс на успех. Конструктивная критика, любовь и тепло сделают свое дело, и партнер откликнется.

Глава 11

Молчащие мужчины / рассерженные женщины

Согласно распространенному мифу, мужчины более напористы, чем женщины, но только не в интимных отношениях. Скорее, для женщин типична жалоба: «Он не желает говорить об этом». В старые недобрые времена (то есть до феминизма) семейные психотерапевты придумали в качестве способа разрешить тупиковую ситуацию а-ля «он не хочет говорить / она не хочет заниматься сексом» следующее. Жене давали жетоны, которые она должна была выдавать мужу в обмен, скажем, на двадцать минут разговора. После того, как муж накапливал определенное количество жетонов, он мог обменять их на «хороший штапинг» («секс» на идише), как выражается одна моя коллега. Жена удовлетворяет свои разговорные потребности, а муж – сексуальные, и у них опять все хорошо. К счастью, польза этого «терапевтического решения» была опровергнута. Но жалоба женщины по-прежнему звучит знакомо.

* * *

Говорят, что мужчины молчат, потому что хотят показать свою власть над женщиной, но я не согласна с этим. Мужчины не сидят в прокуренных комнатах с картами и кнопками, мучительно размышляя над тем, какая стратегия управления женщинами эффективнее – разговаривать или молчать. Мужчины предпочитают не говорить, потому что не знают, как сделать так, чтобы их услышали; они считают, что проблема только усугубится, если о ней заговорить; потому что боятся конфликтов и критики или потому что не хотят участвовать в беседе, которая кажется им ужасной. Многие представители сильного пола не понимают, почему считается, что мужчина доминирует, ведь в частных беседах они чувствуют себя как угодно, только не доминирующими.

Мыслить тройками

Серьезнее всего потеря голоса у мужчин проявляется в треугольниках. Например, так было с моим отцом, когда он чувствовал себя зажатым между взаимоисключающими требованиями жены и матери и не мог занять четкую позицию ни с той, ни с другой. Треугольники есть в каждой семье, и их части могут относиться к разным поколениям и семьям. И вправду, мы все участвуем в треугольниках, где конфликт в одних отношениях неизбежно сказывается на других, из-за чего труднее разобраться, какая проблема откуда взялась и кто с кем должен разговаривать о ней.

Лучший способ объяснить, как работают треугольники, – описать один из них. Вот история впечатляющего шага одного мужчины на пути к обретению собственного голоса в крайне напряженном, но вполне типичном треугольнике с неродными отцом или матерью. Даже если вы никогда не были частью такой семьи, эти уроки применимы и к другим вашим отношениям.

Ни туда ни сюда

Билл пришел ко мне в состоянии великой скорби после недавней женитьбы на Элис, его второй жене. На стадии ухаживания все шло хорошо, но теперь напряженность в семье стала невыносимой. Элис постоянно жаловалась, что Донна, 16-летняя дочь Билла, неопрятна, ленива и непослушна. Элис обвиняла в плохом воспитании Кэрол, мать Донны, и решила сформулировать и установить «новые правила внутреннего распорядка» («Донна должна заправлять постель по утрам и тщательнее соблюдать личную гигиену!»).

Та резкость, с которой Элис взялась за это дело, отражала высокую степень ее тревожности и не принесла пользы. Бывшая жена Билла неприязненно отзывалась о ней как о человеке, от которого «одни неприятности». Элис не только не любила Кэрол, но и чувствовала угрозу с ее стороны, поэтому была не в состоянии поддерживать Билла в его общении с бывшей женой как с матерью своей дочери. Кроме того, Элис пыталась влиять на Донну в соответствии с собственными представлениями о том, как следует воспитывать подростков. В результате отношения между падчерицей и мачехой только ухудшались.

Такую картину я получила после встречи с Биллом: идеальный портрет злой мачехи и невозможной падчерицы-подростка. Должна заметить, что в этой семье проблемой были не Элис и не Донна. Так не бывает, чтобы ситуацию, где участвует несколько человек, формировал только один член семьи. Элис просто справлялась со своим беспокойством не так, как Билл. Она пыталась изменить других членов семьи, сосредоточив на них внимание в форме критики и обвинений, а Билл был чемпионом на дальних дистанциях. Из-за неспособности Билла занять четкую позицию касательно Донны и ее матери отношения Элис с обеими женщинами испытывали колоссальные перегрузки и втягивали ее прямиком в роль «злой мачехи».

Мачехам приходится соответствовать таким ожиданиям, каких не смог бы оправдать даже святой. Когда Билл женился во второй раз, он ожидал, что Элис возьмет на себя ответственность за его дочь, потому что, в конце концов, жена «должна это делать». Сам Билл так и не сформулировал четкого представления о том, как воспитывать Донну, и всегда отдавал связанные с этим вопросы на откуп первой жене. Элис с места в карьер должна была восполнить этот пробел – отчасти потому, что Билл оставил за собой огромное пустое пространство, которое просто необходимо было заполнить.

Боязнь конфликта

Несмотря на то что Билл не одобрял поведения Элис, он очень боялся высказывать свои мысли, отличные от ее. Он был раздавлен, когда от него ушла Кэрол, и не хотел повторения с новой женой предыдущей неудачи. В отчаянном желании сделать новый брак успешным он ходил перед Элис на цыпочках. Он смотрел, как ведет себя его дочь-подросток Донна в ответ на попытки Элис «совладать с ней», но самому ему не хватало уверенности для того, чтобы наказывать свою дочь. И Билла, и Элис увлек мощный водоворот социальных гендерных ролей: он будет зарабатывать, а она моментально станет матерью (просто добавьте детей и перемешайте). Эта модель была обречена.

Когда я впервые увидела Билла, отношения между всеми членами семьи были напряжены до предела. Он был в недоумении, какую позицию занять по отношению к трем главным женщинам в его жизни, а те, в свою очередь, выплескивали неразряженное эмоциональное напряжение в общении друг с другом. Для треугольников это типично. Конечно, если вы просто сторонний наблюдатель, гораздо легче проникнуться сочувствием к дистанцирующемуся, который кажется хорошим парнем, осаждаемым со всех сторон, нежели к жалобщице, оказавшейся в роли невозможной мачехи и впавшей в отчаяние.

К чести Билла, он не стал обвинять Элис и начал вкладывать в семейные отношения больше себя и своего голоса. Он был мотивирован на эту трудную работу из-за своих страданий и страха, что новый брак может потерпеть крах. Часто люди находят в себе мужество говорить по-новому только после того, как боль из-за прежнего становится невыносимой.

Растопить сердце жены

Билл научился говорить так, как прежде и не мечтал. Во-первых, ему нужно было сделать теплее отношения с Элис, чтобы она успокоилась и почувствовала себя любимой, уважаемой, занимающей центральное место в их браке. Он был полон решимости сделать все для сохранения брака, но в своей наэлектризованной семье он забывал делать те вещи, что согревали душу Элис: например, готовить ее любимый завтрак или приглашать в кино. Он стал забывать все качества Элис, что привлекли его к ней изначально, и перестал говорить ей о них. Он больше не выражал свою любовь и восхищение и не делал маленькие повседневные жесты, дающие понять, что ее любят и ценят.

Биллу было трудно сосредоточиться на позитиве, когда ему казалось, что он и его дочь – основные причины несчастья Элис. Но он оказался на высоте, сумев ей показать, что она любима и что, несмотря на семейные конфликты, она приносит радость в его жизнь. Он начал стараться делать так, чтобы они иногда проводили время наедине.

Еще один способ, выбранный Биллом для того, чтобы Элис почувствовала себя любимой и единственной, – создание четкой границы вокруг брака. Для этого ему пришлось установить соответствующие ограничения в общении с Кэрол. Например, Билл в начале наших сеансов сказал мне, что «не может заставить Кэрол положить трубку», когда она звонила, чтобы обсудить дочь. Его неспособность сделать это была одним из многих примеров, когда молчание и пассивность отрицательно сказывались на Элис. Поэтому он научился выражать свое мнение Кэрол и говорить что-то вроде: «Мы с Элис сейчас готовим ужин, а потом уходим. Прости, сейчас не время болтать. Когда можно перезвонить тебе завтра?» Билл должен был осознать, что обостренная реакция Элис на Кэрол была связана с его неумением общаться с последней.

Ответственность за дочь

Поиск отцовского голоса стал для Билла, пожалуй, самой сложной задачей, потому что Донна превратилась в капризного, грубого подростка. И на то были причины. Когда Билл женился на Элис, Донна утратила свою особую роль той, кто о нем заботился (которая так нравилась ей, когда они жили вдвоем по будням после развода родителей тремя годами ранее). Теперь она оказалась между двумя женщинами, обладавшими конкурентным преимуществом для исполнения этой роли, в то время как ее отец мало что делал. Как подчеркивает Бетти Картер, дочь-подросток – преданный факелоносец своей матери, а мачеха – естественная мишень для ее гнева. Хотя Билл описал Элис как «любительницу брать инициативу на себя», не менее верным было и то, что он передал родительские обязанности новой жене вместо того, чтобы нести ответственность за дочь самостоятельно. Билл должен был понять, что передача Донны в руки «главной женщины в доме» – лучший способ вынудить Элис играть роль злой мачехи.

В отличие от Элис с ее твердыми убеждениями относительно того, как правильно и неправильно воспитывать девочку-подростка, Билл ощущал сумбур, беспокойство и неуверенность, когда дело касалось вопросов воспитания. До женитьбы на Элис он перекладывал на Кэрол все проблемы, связанные с дочерью, причем это происходило даже после их развода. Он никогда даже не думал о том, что может быть по-другому. Теперь, попав в эпицентр напряженных отношений между Элис и Кэрол и между Элис и Донной, он больше не мог пытаться удовлетворить все их требования, предоставляя им самим решать свои проблемы.

На сеансах Билл работал над детализацией своих представлений о том, как лучше воспитывать дочь. Это позволило ему высказать свое мнение Кэрол и занимать определенную позицию в общении с Элис в случае необходимости. К примеру, он сказал: «Элис, я знаю, как для тебя важна чистота в доме, и хочу поговорить с Донной о том беспорядке, что она устроила на кухне. Я больше не позволю ей этого делать. Дай мне самому поработать над тем, чтобы она была опрятнее. Но она никогда не заправляла постель, и у нее всегда было грязно в комнате, а я всегда ограничивался тем, что просто закрывал туда дверь. Не думаю, что стоит ссориться из-за этого, так что давай не будем больше об этом».

Билл научился дисциплинировать Донну и стал ежедневно заниматься ее воспитанием. Он не мог попросить Элис отступить, если сам не был готов вмешаться. Поэтому, если дочери нужно было куда-то ехать или что-нибудь еще, он был готов организовать это сам, а не безучастно ожидал, что этим займется Элис. Кроме того, Билл дал понять дочери, что ей необязательно любить Элис, но она должна относиться к ней с уважением, и это правило не подлежало обсуждению.

«Ты должна уступить!»

Билл должен был попросить Элис не перегружать их отношения негативом по поводу Донны и Кэрол («Я просто не могу видеть, как одевается Донна! Почему Кэрол позволяет ей ходить в таких коротких юбках и обтягивающих свитерах?»). Но Билл не решался начать этот разговор, потому что боялся, что несогласие с ней приведет к скандалу.

Поворотный момент случился однажды утром, когда Билл собрался поговорить по телефону с бывшей женой, чтобы обсудить размер суммы, которую он давал на одежду дочери. Он был уже напряжен, потому что считал, что Донне нужно меньше денег на одежду, чем требовала Кэрол, и уже настроился на ссору. Элис довольно эмоционально заметила, что Кэрол постоянно командует, манипулирует Биллом и избаловала Донну. Билла переполняли эмоции. Он повернулся к Элис и выпалил: «Ради бога, полегче! Хорошо, тебе не нравится Кэрол. Мне она тоже не всегда нравится. Но она мать моего ребенка, и ты должна уступить, потому что мне нужно как-то общаться с ней, а я постоянно на взводе!»

Элис закричала в ответ: «Ты пытаешься заткнуть мне рот! Я тоже часть этой семьи, и я не потерплю этого!» Биллу захотелось отреагировать привычным образом – отстраниться и избежать скандала. Но, к его собственному удивлению, он продолжил разговор. Он ответил: «Нет, Элис, я не затыкаю тебе рот. Я готов выслушать твое мнение о Кэрол или о чем угодно. Но мне просто невыносим твой постоянный негатив в ее адрес! Когда ты все время критикуешь ее, мне становится только труднее с ней общаться».

Поскольку Билл высказывался в напряженный момент, его «коммуникативные навыки» оставляли желать лучшего. Конечно, ничего нельзя достичь, если Билл будет обвинять Элис в том, что она обвиняет Кэрол и Донну. Обвинять обвинителя бесполезно. Но Билл излил душу, последовала гневная перепалка – и никто не упал замертво и не подал на развод. Для начала неплохо.

Установка новых границ

Билл постоянно просил Элис смягчить неконструктивный негатив. Он говорил что-то вроде этого: «Пожалуйста, не критикуй Кэрол перед Донной и не закатывай глаза, когда Донна пересказывает слова мамы. У Донны должны быть самые лучшие отношения с Кэрол, на какие они только способны. Плюс, критикуя Кэрол, ты становишься мишенью для гнева Донны, а это несправедливо по отношению к тебе».

Для Билла такое безоговорочное формулирование пределов допустимого было новой моделью поведения. С помощью наших сеансов он учился вырабатывать собственную позицию. Он тренировался говорить Элис: «Послушай, твой тон, когда ты расстроена, парализует меня. Это непродуктивно. Я не хочу обвинять тебя, но и не могу продолжать разговор, ощущая себя парализованным. Итак, давай найдем другой способ поговорить». Он постоянно описывал Элис, что ему нужно и как он переживает ее слова и поступки: «Мне нужно, чтобы ты перестала критиковать или исправлять меня на людях. Я хочу, чтобы ты выражала критику одним коротким абзацем. У меня голова лопается от твоих долгих монологов». Я сказала ему, что он заслужил орден почета за свои настойчивые усилия по изменению методов взаимодействия с близкими, хотя в течение всей его жизни преобладала модель приспособленчества.

Билл продолжал вести с Элис разговоры о воспитании. Он говорил, например: «Элис, мне так повезло, что ты моя жена. Мне действительно очень интересно, что ты думаешь. Но мне очень трудно, когда ты берешь на себя ответственность и просто указываешь мне, как следует поступать. Я знаю, у тебя есть отличные идеи о воспитании детей, и я хочу их выслушать. Но есть вещи, которые мы видим по-разному. Я отец Донны, и мне нужно общаться с ней так, как я сам считаю правильным, даже если я ошибаюсь».

Я поддерживала и Элис, помогая ей понять, что, пока все считают, что женщины должны заботиться о детях, включая чужих, попытки мачехи взять на себя ответственность, как правило, приводят к неприятным последствиям. Это особенно верно, когда речь идет о дочери-подростке. В любом случае никто не может войти в семью со своей отдельной историей и мгновенно стать матерью. Элис могла бы какое-то время появляться на заднем плане, чтобы забыть о своих намерениях стать одной большой дружной семьей и отказаться от идеи стать матерью для Донны. Если она со временем сможет развить в себе материнское отношение к девочке (что гораздо вероятнее при наличии пасынков и падчериц помладше), это замечательный дар, но не данность. Усилия Элис в поиске своего голоса в новой семье обречены, если она попытается осуществить невозможное.

Укрепление других связей

В качестве последнего, но не менее важного шага я призвала Билла укрепить свои связи за пределами брака и открыть каналы общения с друзьями и членами семьи. Он нуждался в поддержке. Кроме того, если бы он сосредоточился только на браке, тот выжал бы из него все соки. Наконец, если бы Билл мог обрести голос в той семье, где рос, он бы обрел почву под ногами, и ему было бы легче ясно и уверенно выражать свои мысли с Элис, Донной и Кэрол.

Например, отношения Билла с его овдовевшей матерью были сердечными, но поверхностными, поэтому здесь он тоже столкнулся с проблемой необходимости внести больше тепла и научиться не молчать. В полном соответствии с принятыми в обществе гендерными ролями Билл работал, когда она приезжала в гости, а Элис развлекала ее. Я предложила Биллу взять несколько дней отпуска и провести какое-то время вдвоем с матерью. Он едва мог вспомнить, когда в последний раз они ходили куда-то вдвоем. И Билл не осознавал, что его задача – развлекать маму и что, если он будет иногда брать отгулы на время ее визита, для нее это будет очень много значить.

Когда речь идет о семье, где они родились, мужчины часто говорят мне, что все в порядке. Иными словами, отношения кажутся спокойными, потому что есть дистанция. Я предложила Биллу поговорить с мамой. Он считал, что много разговаривает с ней, но на самом деле он очень мало рассказывал о себе. Он также должен был проявить больше фантазии, задавая вопросы маме, потому что: «Как дела, мама?» – предсказуемо вызывает ответ ни о чем: «Очень хорошо».

Билл постарался на славу. Он взял отгулы, когда мама приехала в гости, и начал задавать ей конкретные вопросы о ее прошлом, текущей ситуации и тревогах о будущем. К его удивлению, она обрадовалась возможности ответить на такие личные вопросы. Сын спрашивал об отце, который умер, когда Биллу было семнадцать, и показал, что ему интересно больше узнать об их семье. Он общался с матерью так, будто она может предложить ему что-то ценное, и обнаружил, что это действительно так.

Я настоятельно рекомендовала Биллу самому завести разговор с матерью о его разводе с Кэрол. Билл не сообщал ей ничего о проблемах в первом браке, в том числе о тех ролях, которые и он, и Кэрол сыграли в образовании дистанции между собой, приведшей к ее уходу. Его мать была ужасно расстроена из-за развода, но никогда не чувствовала себя достаточно свободной, чтобы расспросить его или выразить свою озабоченность. Теперь Билл сам предложил ей сделать это, спросив, как она отреагировала на новость о его разводе и повторном браке и испытывает ли тревогу сейчас. Он рассказал, как она важна для его дочери и как он рад, что у Донны такая бабушка.

Перед этими разговорами его мать неприязненно реагировала на Элис. Возможно, ее негатив был обусловлен ощущением пренебрежения со стороны Билла, который изначально выстроил стену вокруг своей новой семьи, а затем оставил свою жену один на один с матерью. Это еще один вариант того, как может сказаться напряженность между женщинами, когда мужчины просто маячат на заднем плане не вмешиваясь.

Простых решений нет

Я не хочу сказать, что Билл просто укрепил свою уверенность в себе и родительские навыки, затем поработал над проблемами в отношениях с матерью, и все жили долго и счастливо. Я наблюдала каждого члена семьи, включая Элис, Донну и Кэрол, вместе и по отдельности больше года, прежде чем обстановка в их семье разрядилась и они пришли к комфортному согласию, чему в итоге поспособствовал отъезд Донны в колледж.

Как старший партнер в крупной юридической фирме Билл прекрасно умел отдавать приказы на работе. Но в течение долгого времени ему становилось дурно от одной мысли о том, чтобы занять какую-то твердую позицию с Элис, хотя он очень любил ее. Он мог бы пойти по пути наименьшего сопротивления и бесконечно сваливать на нее все проблемы. Или – переехать в другой город, оставив дочь с Кэрол, чтобы сохранить спокойствие в новом браке. Отцы так часто теряют связь с детьми после развода или повторной женитьбы, и не из-за отсутствия любви, а потому, что чувствуют себя беспомощными в плане эффективного взаимодействия с другими значимыми взрослыми в жизни ребенка. Билл не стал искать легких путей и научился разговаривать со всеми ключевыми людьми в своей семье.

Развод и повторный брак – чрезвычайно сложные этапы жизненного цикла. В них заложен потенциал для конкуренции, ревности, конфликтов лояльности и образования «аутсайдеров» и врагов как внутри одной семьи, так и между семьями. История Билла показывает, как невероятно трудно мужу и отцу занять твердую и ответственную позицию в невидимой сети семейных треугольников. Даже в менее сложных ситуациях люди могут избрать путь наименьшего сопротивления, предпочитая молчание разговору, потому что «не стоит из-за этого ругаться». Но те, кто выбирает молчание в отношениях с самыми важными женщинами в их жизни, платят очень высокую цену.

Та же история с женщинами. Элис не была «злой мачехой», а Донна – «невозможным подростком». Элис и Кэрол стали врагами не из-за собственной незрелости. Каждый член семьи увяз в паутине отношений, где поступок одного человека создавал волновой эффект во всей системе. Так происходит с любыми семьями. Когда мужчины сидят тише воды, ниже травы, отказываясь выйти на ринг, это часто выливается в скандалы между важными для них женщинами.

Глава 12

Трудно принимать критику

Критика, как и сама жизнь, не всегда справедлива. Иногда она просто ужасно несправедлива. Давайте рассмотрим такую проблему, как незаслуженные нападки. Как нам использовать свой голос, когда нас ставят в неудобное положение? Как нам разъяснить свою позицию с достоинством и твердостью, не занимая обороны и не нападая в ответ, но и не отступая? Как нам не потерять контакта с человеком, когда хочется нанести ответный удар?

Дочки-матери: жизненно важная связь

Когда Кэтрин обратилась ко мне за помощью, она еще не оправилась от обвинений дочери. Ди, которой было 26 лет, приехала погостить к Кэтрин на праздники и в канун Рождества вывалила на нее целый ворох старых обид. Ди выбрала неподходящий момент, и ее слова стали для Кэтрин настоящим ударом.

Ди обвинила Кэтрин в том, что та была эгоистичной и эгоцентричной матерью, виноватой в проблемах Ди с мужчинами и в ее мрачном взгляде на собственное будущее. Кроме того, Ди винила мать за пьянство отца после развода, случившегося, когда девочке было девять. Дочь упомянула, что поняла это на сеансах психотерапии, за которые, кстати, платила Кэтрин.

Когда я познакомилась с Кэтрин, она сказала мне, что с момента этого гневного излияния чувств они с дочерью ни разу не общались. Сама она не собиралась инициировать контакт, потому что ждала от Ди извинений за ее «жестокое нападение».

Пара слов об обвинении матери

Если вы отождествляете себя с Кэтрин, вам будет полезно знать, что многие дочери рано или поздно вступают в серьезный конфликт с матерями. Матери часто несут на себе бремя гнева за двоих, потому что дочери ожидают от них слишком много, а от отцов – ничтожно мало. Кроме того, матери менее, чем отцы, склонны давать отпор, а следовательно, являются более «безопасным» объектом нападения.

Винить во всем мать по-прежнему типично для нашей культуры, и эта плохая привычка глубоко закрепилась в семейной жизни. На матерей возлагают ответственность не только за их собственное поведение (что достаточно справедливо), но и за поведение их детей, на которое они могут влиять, но не способны его контролировать. Матерей обвиняют (да они и сами себя винят) во всех проблемах семьи. Многие матери занимают оборонительную позицию еще до того, как на них нападут. И Кэтрин не стала исключением.

Но вот что нужно иметь в виду. Когда речь идет о семье, некоторые из жалоб близкого человека все же справедливы, так как мы не можем понимать все и всегда (или даже большую часть времени). Только после того как мы сами сумеем услышать критику и гнев своих дочерей и будем готовы извиниться за неизбежную боль и ошибки, которые причиняет и совершает каждый родитель, можно ожидать, что они тоже нас услышат. Мы должны научиться слушать и только тогда сможем сами донести свои мысли. Это хороший совет для любых отношений.

Намерение сначала выслушать не означает, что мы не должны выражать своего разочарования. Конечно, должны быть какие-то пределы. Например, Кэтрин могла бы сказать: «Ди, то, что ты говоришь мне, действительно важно. Но сегодня канун Рождества, и мне трудно продолжать этот разговор прямо сейчас. Чтобы я могла выслушать тебя с полным вниманием, давай подождем следующего дня после Рождества».

Мы не должны мириться с грубостью. Можно, конечно, не отреагировать на первый взрыв эмоций, но, судя по тому, что описала мне Кэтрин, поведение Ди выходило далеко за рамки приличия. Поэтому Кэтрин могла бы заявить: «Ди, я люблю тебя, но я не могу слушать тебя, когда ты кричишь или оскорбляешь меня». Продолжая терпеть хамство в любых отношениях, мы подрываем самоуважение обеих сторон. Если же мы прекращаем разговор, следует подойти к близкому человеку, когда оба успокоятся, и начать беседу снова.

Как нам сделать так, чтобы в момент, когда на нас обрушиваются с критикой и обвинениями, наше мышление оставалось ясным? Это невозможно. Между Кэтрин и Ди возникла ссора, накал которой только возрастал – никто никого не слушал, – и это нормально. Важно то, что произойдет с этого момента впредь и какова будет реакция Кэтрин на слова дочери (словами или молчанием): снимет ли она напряжение или только усилит его. Очевидно, что и у матери, и у дочери здесь многое поставлено на карту.

Ясное мышление

Кэтрин все еще трясло от злости, когда я с ней познакомилась. Ее побег от дочери имел смысл. Она была потрясена, и ей нужно было защитить себя. Попытка продолжить разговор была бы контрпродуктивной, пока Кэтрин не совладала бы с эмоциями. Никто не способен ясно мыслить в эпицентре торнадо.

Я стала задавать Кэтрин вопросы, которые могли помочь поместить конфликт с дочерью в более широкий контекст. Вопросы помогают нам думать, а не просто реагировать. Чем отношения Кэтрин с дочерью были похожи на ее отношения с собственной матерью и чем отличались от них? Что Кэтрин знает об отношениях своей матери с бабушкой? Типичны ли были ссоры или дистанция между родителями и детьми в предыдущих поколениях?

Что еще происходит в жизни ее дочери или других родственников, что могло бы усилить беспокойство Ди как раз на момент ее визита? Как отреагировала Ди на ее развод, и изменилось ли ее отношение со временем? Сколько Ди разговаривала с каждым из родителей, чтобы лучше понять причины развода? Какие беседы с дочерью о болезненных событиях прошлого инициировала Кэтрин?

Картина взаимодействий между поколениями в этой семье показала, что матери и дочери не очень хорошо ладили. Мать и бабушка Кэтрин, например, не разговаривали друг с другом почти восемь лет после ссоры, произошедшей вскоре после смерти деда Кэтрин. Ее отношения с матерью были спокойными, но хронически дистанционными.

Обладать голосом значит задумываться о том, как мы хотим строить свои отношения, чтобы не получалось автоматического повторения семейных традиций, с одной стороны, или бездумного сопротивления им – с другой. Являются ли дистанция и разрыв той картиной, которой Кэтрин хочет довольствоваться? Желает ли она передать это наследие дочери? Каковы ее собственные убеждения и ценности касательно того, какой матерью (сестрой, дочерью, внучкой, тетей и кузиной) она хочет быть? Есть ли у нее какое-то представление о том, какими должны быть ее отношения с Ди, скажем, лет через пять?

Налаживание контакта

Через несколько недель после начала нашего курса Кэтрин однажды начала сеанс так: «Я боюсь, что потеряю дочь. Что мне делать?» Рассмотрев все возможные варианты, она поняла, что ее порыв просто набрать номер дочери легко может привести к эскалации конфликта. Вместо этого она решила написать Ди записку.

Кэтрин была адвокатом, склонным проговаривать детали, поэтому краткость не была ей свойственна. Первым ее импульсом было «изложить обстоятельства дела», а это шаг в неверном направлении, если вы хотите снизить, а не повысить напряженность. В итоге Кэтрин решила купить открытку, где написала короткое сообщение для прощупывания почвы:

«Дорогая Ди, как ты?

После твоего последнего визита мне было трудно решиться на это письмо. Я знаю, что он был болезненным для нас обеих. Я пытаюсь обдумать сказанное тобой как можно более объективно. Это трудно, потому что, когда меня критикуют, я ухожу в глухую оборону. Но я буду стараться. Я думаю о тебе.

С любовью, мама».

Ди не ответила на открытку Кэтрин или, точнее, ответила молчанием. Трудностью для Кэтрин было воспринять молчание Ди как информацию о ее степени тревожности и напряженности и не принимать его близко к сердцу. Кроме того, ей следовало напомнить себе, что существенные изменения в семейных отношениях – процесс медленный и в один момент произойти не могут.

Упрямство

Примерно через десять дней после отправки первой открытки Кэтрин написала Ди снова. Я предложила ей взять телефон и позвонить, но она не чувствовала себя готовой к этому. Ей хватило мудрости, чтобы оценить, какую степень беспокойства она в состоянии вынести. В ее письме говорилось примерно следующее:

«Дорогая Ди!

Сижу на красном диване и думаю о том, как ты там. Я по-прежнему обдумываю твои слова во время последнего приезда. Жаль, что между нами такая враждебность. По твоему молчанию я делаю вывод, что тебя в данный момент лучше оставить наедине с собой.

Я ценю то мужество, какое наверняка потребовалось тебе, чтобы поделиться со мной своими чувствами так прямо. Я хочу, чтобы у нас были такие отношения, где можно открыто говорить обо всем.

С момента твоего визита я больше думаю о моих отношениях с собственной мамой. Я никогда не могла сказать ей, когда злилась на нее, и никогда не противилась ей. В результате наши отношения были гладкими, но довольно поверхностными. Может быть, поэтому я чувствовала себя совершенно не готовой к конфликту между тобой и мной.

Моя мама однажды сказала мне, что она и ее мать постоянно ссорились. По рассказам твоей бабушки, это был один сплошной скандал, и после смерти дедушки они не разговаривали друг с другом почти восемь лет. Поэтому она и я отреагировали на эту историю противоположным образом и никогда не позволяли разногласиям встать между нами.

Когда я думаю об этих моделях поведения матерей и дочерей в нашей семье, то понимаю, как сильно мне хочется, чтобы у нас с тобой были совсем другие отношения. Я думаю и о членах моей семьи, которые не разговаривают друг с другом. Не могу представить себе ничего более болезненного, чем то, что происходит между тобой и мной. Так давай попробуем еще раз, когда ты будешь готова, и я постараюсь внимательно выслушать тебя.

С любовью, мама».

Это вдумчивое письмо иллюстрирует принципы теории семейных систем Мюррея Боуэна. Кэтрин сосредоточилась только на себе. Она не просила и не требовала от дочери конкретного ответа. Она расширила рамки проблемы матерей и дочерей. Она протянула руку, не скатываясь в нравоучения. Она не перегружала общение слишком длинными монологами. Она не настаивала на контакте до тех пор, пока Ди не будет к нему готова.

Ди ответила на письмо Кэтрин, хоть и кратко. Она написала: «Спасибо за письмо. Я завалена бумажной работой. Напишу, как только смогу». Эти три предложения были важным признаком того, что Ди не зациклилась на обиде. Вскоре мать и дочь снова стали общаться.

Когда Кэтрин начала курс терапии, она была намерена не контактировать с Ди, пока та не извинится. Было бы неплохо, если бы Ди попросила прощения за грубость, но этого ждать не стоило. Кроме того, грубость Ди была не так важна, как то, что она наконец собралась с силами и поговорила с матерью о разводе и его последствиях. Если бы Кэтрин по-прежнему сосредоточилась на желании увидеть первый шаг со стороны дочери, ничего бы не изменилось. Так вот, если вам нужен рецепт провала любых важных отношений, просто упритесь, как осел, и отказывайтесь изменить свое поведение, пока другой человек не изменится первым.

Слушать по-другому

Кэтрин предпочла бы избежать своего следующего шага. Когда страсти улеглись, она взяла на себя инициативу и вновь завела разговор на актуальные темы, стремясь лучше понять причины гнева Ди. Кэтрин спрашивала: «Ди, расскажи мне, каким образом повлиял на тебя развод?», «Что было самым трудным для тебя тогда?», «А теперь?», «В Рождество ты сказала, что я не обращала внимания на тебя в период развода. Расскажи мне подробнее о своих воспоминаниях».

Когда кто-то из членов семьи критикует нас, мы естественным образом начинаем защищаться. Мы слушаем только для того, чтобы опровергнуть или поправить то, что кажется нам несправедливым или неверным. Иногда следует заранее решить для себя, что мы будем стараться слушать по-другому: только слушать и задавать вопросы, которые позволят лучше понять суть претензий близкого человека. А оборону можно отложить до будущего разговора.

Не каждый на это способен. Трудно слушать о чьих-то обидах, когда в них обвиняют нас. Мы автоматически начинаем выискивать неточности, преувеличения и искажения. Чтобы слушать с открытым сердцем, чтобы понять другого человека, нужны решимость, твердость и тренировки. Это духовная практика в прямом смысле слова.

Найдите то, с чем сможете согласиться

Следующий шаг Кэтрин – извиниться за ту часть причин конфликта с Ди, которую она понимает и с которой согласна. Если она может постичь всего два процента того, что говорит Ди, она может согласиться хотя бы с этими двумя процентами.

Ди обвинила мать в «эгоистичном пренебрежении», особенно в годы до и после развода. Она понятия не имела о том, что происходило с ее матерью во время кризиса. Кэтрин была очень подавлена после развода и физически измотана, затратив много сил на то, чтобы свести концы с концами. Ей казалось, она делала все, что могла, но она знала и то, что мало внимания уделяла Ди. Думая о ее чувствах, Кэтрин смогла понять ощущения Ди, будто ее забросили, и нашла в себе смелость извиниться за то, что недостаточно была с ней рядом в этот болезненный период.

Определение разногласий

А как насчет тех слов Ди, что показались Кэтрин неправильными, несправедливыми или абсолютно взятыми с потолка? Кэтрин могла бы попросту проигнорировать часть из них. Необязательно обсуждать всякую несправедливость или неточность. Но пара обвинений дочери засели в голове женщины, и она должна была поговорить о них. Кэтрин сделала первый шаг, сформулировав свое мнение в письме, где в остальном много лишнего, основное же содержится в трех следующих абзацах:

«Ди, я все думаю о нашем последнем разговоре. Теперь я гораздо лучше понимаю, как глубоко ты переживала наш развод и как это повлияло на тебя. Я сама очень страдала из-за того, что не уделяла тебе достаточного внимания. Как я уже сказала, я очень сожалею. Если бы я могла повернуть время вспять, я постаралась бы больше быть рядом с тобой. Я не смогла бы остаться с твоим отцом, как ты хотела. Но я могла бы лучше справиться с ситуацией.

Вот здесь мы видим это по-разному. Я не считаю, что виновата в твоем неумении выбирать мужчин и неверии, что ты способна удачно выйти замуж. Не сомневаюсь, что в прошлом совершила что-то, что добавило тебе проблем. Но я не хочу брать на себя ответственность за решения, которые принимаешь ты, будучи взрослой. Я больше уверена в тебе и в хорошем будущем твоих отношений, чем ты сама в данный момент. Кроме того, я не считаю себя виноватой в пьянстве твоего отца после развода. И, как ты знаешь, когда люди разводятся, их взгляды на произошедшее, как правило, сильно расходятся. Но что бы ни случилось между мной и твоим отцом, я признаю ответственность только за свои поступки, но не за его. Он был взрослым человеком, и мне жаль только, что он не получил помощь, в которой нуждался.

Знаю, что мы, вероятно, видим эти вещи по-разному, и надеюсь, что мы сможем открыто поговорить о спорных моментах. Не могу дождаться весенних праздников, когда снова увижу тебя.

С любовью, мама».

То, что началось как кризис и могло привести к очередному разрыву на восемь лет, стало возможностью и для Ди, и для Кэтрин узнать больше о себе и друг о друге. И каждая из женщин вышла из конфликта с более сильным и уверенным голосом.

Не давайте себя оскорблять!

У одной женщины, написавшей мне в журнал New Woman, возникла проблема: как лучше всего реагировать на постоянную критику мужа. Ее ситуация – напоминание о том, что быть открытым для критики – не то же самое, что терпеть оскорбления. Вот что она написала:

«Я хотела бы знать, как бы вы поступили, если бы ваш муж, как мой, постоянно твердил, что вы толстая и что это его сильно беспокоит? С прошлого года, когда мне исполнилось 40, я набрала 10 кг. Я уже устала слушать его нападки».

Здесь кроются две сложные проблемы, связанные с голосом. Эта женщина должна дать понять мужу, что не желает слушать хамство, что это неприемлемо. Тем не менее ей следует оставить открытыми для обсуждения темы ее веса и чего угодно еще и выразить свою готовность к продолжению диалога.

Окажись я на месте этой женщины, начала бы с чего-то вроде: «Мне трудно говорить с тобой о моем весе, когда ты унижаешь или оскорбляешь меня. Но мне интересно послушать твои мысли по этому поводу». Я задала бы ему вопросы, чтобы больше узнать о его чувствах и ассоциациях. Что конкретно его беспокоит? Неловко ли ему за меня? Влияет ли полнота на мою сексуальную привлекательность в его глазах? Или он беспокоится о моем здоровье? Были ли полные люди в семье, где он рос? Как он и другие домочадцы относились к ним? Я выразила бы искреннюю заинтересованность в его мнении, признав, что это, возможно, щекотливая тема для нас обоих.

Хотя я не стала бы терпеть оскорбления, я постаралась бы не наказывать его за честность, потому что не хочу, чтобы он скрывал свои истинные чувства и неудовлетворенность. Я попыталась бы слушать, а не защищаться. Кроме того, я и сама была бы честной. Я могла бы сказать: «Ты знаешь, мой вес меня тоже беспокоит, и мне трудно с ним бороться». Или: «Вот как я понимаю, почему набрала вес сейчас. Что ты об этом думаешь?» Или: «Это мой естественный размер, я чувствую себя комфортно».

Но если бы мой муж продолжал критиковать мой вес или говорить мне, что я толстая, я потребовала бы, чтобы он прекратил. Наверное, я сделала бы это с легкостью и юмором, присовокупив более серьезное объяснение, что его замечания задевают меня и ничему не помогают. Если бы я собиралась похудеть, то сообщила бы ему, что конкретно он мог бы сделать, чтобы поддержать меня, и какие из его комментариев только затрудняют выполнение этой задачи.

Если бы он продолжил свои критические выпады, я перевела бы разговор на следующий уровень. Выбрала бы момент, когда мы близки и я нисколько не сержусь. Тогда я могла бы сказать: «Я не могу понять кое-что. Я несколько раз говорила тебе, что меня задевает, когда ты критикуешь мой вес. Тем не менее ты продолжаешь этим заниматься. Может быть, проблема в том, что ты не веришь мне, когда я говорю, что это больно и бесполезно? Или дело как раз в том, что ты мне веришь и все равно делаешь это? Помоги мне в этом разобраться». Дала бы ему понять, что, хотя он имеет право на свои чувства, он не должен выражать их в ущерб мне. Я была бы готова поговорить с ним о моем весе, если бы он обратился ко мне с сочувствием и уважением. Но если его критические замечания унизительны или неконструктивны, я бы провела черту и просто не позволила бы ему идти дальше. Некоторые разговоры даже не заслуживают того, чтобы называться разговорами, и лучше твердо (или ласково и игриво) отказаться их продолжать.

Десять пунктов о том, что можно делать и чего нельзя

Один женский журнал недавно взял у меня интервью о том, как вести себя в ответ на критику. Я предложила следующие советы тем, кто стал объектом нападок:

1. Внимательно слушайте человека, который вас критикует, не планируя свой ответ.

2. Задавайте вопросы обо всем, чего не понимаете.

3. Избегайте оборонительной позиции. Слушайте не для того, чтобы спорить или опровергать. Вместо этого прислушайтесь к той части критики, с которой можете согласиться, даже если она сочетается с преувеличениями и неточностями.

4. Извиняйтесь, в первую очередь, за эту часть.

5. Никогда не критикуйте того, кто критикует вас. Вам нужен момент, чтобы изложить свои обиды, но только не тогда, когда другой человек взял на себя инициативу, чтобы высказать собственные жалобы.

6. Сохраняйте спокойствие. Не нужно бурной реакции, общайтесь с человеком сдержанно. Тревога и эмоциональные всплески – движущие силы непродуктивных моделей поведения.

7. Сообщите о том, с чем вы не согласны («Вот здесь я с тобой не согласен…»), только после того, как будете уверены, что сможете сделать это, не критикуя, не обвиняя и не унижая критика.

8. Остановите непродуктивный разговор, который происходит в ущерб вам. Прекрасный вариант – сказать: «Мне нужно немного времени, чтобы подумать над твоими словами. Давай договоримся, что обсудим это в другой раз». Или: «Я чувствую себя униженной, когда ты так со мной разговариваешь. Ты задеваешь мои чувства». Или: «Пожалуйста, давай ограничимся только одним обвинением за раз. Когда ты начинаешь вспоминать прошлые грехи или перечислять их один за другим, я отключаюсь и не могу слушать».

9. Говорите только о действительно важных вещах, а остальные просто опустите.

10. Когда вы находитесь под властью сильных эмоций, помните прописную истину: «Недостаточно просто что-то сделать. Нужно это отстоять!»

Никто не любит быть объектом критики, но из этой проблемы можно извлечь много пользы. С опытом мы можем развить в себе способность слушать по-другому, задавать вопросы, справляться с эмоциями, делать шаг навстречу близкому человеку, а не от него. Мы учимся извиняться за ту часть критики, с которой согласны, и высказывать несогласие с другой частью. Как показывает история Кэтрин и Ди, искренние извинения могут стать настоящим исцелением и восстановить отношения после разрыва.

Полезно иметь в виду, что люди, как правило, критикуют нас не с намерением причинить вред. Скорее, это происходит по тем же причинам, по каким мы критикуем их. Они хотят быть полезными и способствовать нашему совершенствованию. Или у нас есть черта, которая их беспокоит и поэтому влияет на наши отношения, и им действительно нужно поговорить об этом. Они могут думать, что отношения не будут дальше развиваться, если мы не подумаем над своим поведением и не извинимся.

Иногда причина критики со стороны близкого человека – в нем самом, а не в нас. Человек может испытывать тревогу или у него был неудачный день. В таких обстоятельствах нам стоит не принимать все близко к сердцу и просто абстрагироваться от негативной оценки, вместо того чтобы делать из нее проблему. Сложнее, если близкие хронически фокусируют на нас критическое внимание, контролируя или давая субъективные оценки, как муж, издевавшийся над весом жены. Мы уже услышали, что они хотят сказать, поэтому задача состоит не в том, чтобы слушать дальше. Скорее, мы должны сказать: «Хватит!», – не заметая важную тему под ковер. Мы должны потребовать, чтобы партнер сбавил тон и нашел другой способ поговорить с нами, как это сделал Билл с женой Элис (см. главу 11).

Но иногда у нас самих есть жалобы, и мы хотим, чтобы близкие услышали нас. Мы жаждем извинений от важного человека в нашей жизни. Давайте рассмотрим проблему извинений и людей, которые могут или не могут извиняться.

Глава 13

Нужно извиниться? Не пугайтесь

Как-то раз я стала свидетелем чрезвычайно трогательного момента между матерью и дочерью. Я работала с Летти, когда она решила пригласить свою 24-летнюю дочь Ким присоединиться к нам на один сеанс. Ким избегала ее. Что-то было явно не так, но Ким отказывалась говорить об этом.

Когда Ким было двенадцать, ее отец приходил ночью к ней в спальню и приставал к ней в течение нескольких недель. Мать Ким не знала тогда, что происходит, но после того, как все открылось, отреагировала адекватно, отправив всю семью к психотерапевту. Отец Ким недавно умер от сердечного приступа, и его смерть снова всколыхнула воспоминания, в том числе ее бешеную ярость.

Когда Летти пригласила Ким к нам на сеанс, та отказалась. Но несколько месяцев спустя она согласилась прийти, но только один раз. Когда я спросила Ким, как она чувствует себя после смерти отца, она вдруг накинулась на Летти. Хотя меня учили сохранять спокойствие в накаленной эмоциональной обстановке, я ощутила, как в ответ на безудержную ярость Ким, направленную не на покойного отца, а на мать, во мне самой растет тревога. Ким эмоционально возложила вину за поведение отца на Летти. Она считала, что «предательство» в семье имело место в отношениях между матерью и дочерью, что не так уж необычно для дочери.

Я уже собралась вмешаться, когда Летти встала со стула и пододвинула его ближе к Ким. Я решила, что она сейчас начнет кричать на дочь в ответ: «Как ты смеешь говорить это мне! Как ты можешь обвинять меня в том, что сделал твой отец? Откуда я могла знать?»

Вместо этого Летти повернулась к дочери лицом и сказала: «Прости, Ким. Прости, что я ничего не знала, прости, что не защитила тебя. Прости, что эта страшная вещь произошла в нашей семье. Прости, что ты не чувствовала себя достаточно уверенно, чтобы сказать мне правду». И она заплакала. Ким обняла маму, и они зарыдали вместе.

Я не знаю, как Летти удалось повести себя с дочерью так удивительно открыто, не пытаясь защититься. Летти не сказала, что просит прощения, потому что считает, что это ее вина или она была плохой матерью. Она уже прояснила этот момент с Ким в ходе предыдущих курсов семейной терапии, посвященных сексуальному насилию. Но сейчас, после сокрушительного удара, она сумела просто выслушать и предложить свою любовь. Ее извинения за часть вины в этой болезненной истории были сердечным и глубоким исцелением и для нее самой, и для дочери.

Извинения Летти обладали особенным целебным эффектом потому, что у них не было послесловий. Она не сказала: «Прости, но ты должна понимать, что я не знала, что происходит». Или: «Прости, но твой отец был слабым человеком, и я не думаю, что он мог с собой справиться». Или: «Прости, но я бы хотела, чтобы мы перевернули эту страницу и жили дальше». Или даже: «Мне очень жаль, и я надеюсь, что ты меня простишь». Конечно, Летти надеялась, что Ким простит ее. Но искреннее извинение не требует от другого человека какого-то ответного действия – даже прощения.

«Я отказываюсь просить прощения»

Летти извинилась за действия, находившиеся вне ее контроля. Однако многие люди не могут попросить прощения даже – или особенно – тогда, когда действительно виноваты. Возможно, они отчаянно желают отмахнуться от чувства вины или выглядеть невинными и хорошими, чтобы убедить других и успокоить себя. Они могут чувствовать, что признание ошибки откроет шлюзы и сделает их уязвимыми для бесконечного потока обиды и обвинений со стороны окружающих.

По бесконечному множеству причин некоторые люди никогда не будут извиняться. Тем, кого в детстве постоянно стыдили, обвиняли и подвергали критике, иногда трудно извиняться, когда они выросли. Или, если взрослые не просили прощения, когда это было нужно детям, им в таком случае бывает непросто усвоить иную модель поведения.

Кроме того, в некоторых семьях извинениям уделяют слишком много внимания. Один человек, приходивший ко мне на сеансы, испытывал настоящую аллергию на извинения перед кем бы то ни было. «Родители всегда заставляли меня извиняться перед братом и всегда считали меня во всем виноватым». Его родители говорили: «Извинись перед Скоттом сейчас же!» Потом: «Это извинение никуда не годится. Теперь повтори это так, будто ты действительно просишь прощения!» Весь этот процесс казался ему таким унизительным, что, став взрослым, он принял решение никогда не просить прощения. Если кто-то считал, что он должен извиниться, он лишь отмалчивался или упирался изо всех сил.

Некоторые люди так ругают себя за свои ошибки, что не находят сил для извинений перед другими. «Я достаточно корю себя за то, что сделал, и хочу забыть об этом», – сказала мне Дебора на одном из сеансов. Она не пошла на свадьбу младшей сестры, потому что в это же время проходила профессиональная конференция, где она представляла научную работу. Конференция была запланирована раньше, чем сестра объявила дату свадьбы, и Дебора изначально злилась на сестру за то, что та желала ее присутствия. Но в день свадьбы Дебора испытала ужасное чувство вины из-за своего выбора, и ей захотелось в такой важный момент быть со своей семьей. Ей было так плохо, что она не хотела «говорить об этом» или «делать еще хуже» запоздалыми извинениями. Мысль о новом обсуждении проблемы с сестрой лишь усиливала ощущение собственной уязвимости.

Несколько лет спустя в приливе нежных чувств к сестре Дебора спонтанно написала ей электронное письмо: «Я никогда не говорила тебе, как мне было плохо из-за того, что я не попала на твою свадьбу. В день выступления на этой конференции я думала о том, что я здесь делаю. У меня нет ни объяснения, ни оправдания такому глупому решению». Сестра ответила: «Да, Деб, ты повела себя по-свински». Они больше никогда это не обсуждали, да им и не нужно было. «Сейчас в наших отношениях чувствуется облегчение, – поделилась со мной Дебора. – Это как если бы вернулось доверие, о существовании которого я раньше даже не подозревала».

Те, кому легко извиниться, часто считают себя вправе сказать: «Я ошибся, простите меня». Извинившись, они чувствуют себя лучше. У тех же, кому извиняться трудно, совсем другой жизненный опыт и система ценностей. Извинения они связывают с ухудшением эмоционального состояния, ослаблением своей позиции и важных для себя отношений, с утратой влияния и контроля. В случае с Деборой отправка письма помогла ей подправить прежнюю систему убеждений («обсуждение старой проблемы только все портит»), которая, возможно, защищала ее в прошлом, но теперь больше не шла ей на пользу.

«Я извинюсь только за свою часть вины!»

Каждый из нас по-своему воспринимает извинения. Одна из моих странностей в отношениях с мужем состоит в том, что я предпочитаю извиняться только за свою долю вины – в том объеме, в каком это вижу я, разумеется, – и ожидаю, что он извинится за свою – тоже так, как считаю я. Мы не всегда сходимся во мнениях о том, кто в чем виноват, и это иногда выглядит, как театр абсурда.

«Я прошу прощения за мою часть ссоры», – объявляю я Стиву. Я появилась в дверях его кабинета, чтобы помириться. У нас только что случилась глупая ссора, и я явно вижу, что Стив не хочет со мной разговаривать, пока я не извинюсь. «А какова, по-твоему, твоя часть?» – раздраженно спрашивает он. «Сорок процентов», – говорю я. Действительно, я начала критиковать Стива, но он отреагировал слишком эмоционально и сделал из мухи слона. Я пришла к выводу, что его реактивность, безусловно, серьезнее, чем моя грубость, которая его спровоцировала. «Вот как?! – отвечает Стив. – Этого недостаточно». Мы ходим кругами. Все это выглядит по-идиотски даже для нас самих.

К счастью, такой сценарий разыгрывается только в моменты нашей беспечности. Обычно же Стив или я пропускаем непродуктивную модель выяснения отношений а-ля «кто виноват» или «кто первый начал». Один из нас говорит: «Давай прекратим. Я прошу прощения за свою долю вины в том, что произошло». Второй принимает извинения, и вопрос закрыт. Если один из нас в прекрасном расположении духа, второй не сможет довести разговор до ссоры.

«Почему я должен извиниться за это, если это сделала она?»

Подобно нам со Стивом, многим людям очень трудно извиняться, если они чувствуют, что их вину преувеличили или заставляют признать бóльшую ее часть, чем они заслужили. Как выразился один мужчина, «когда жена критикует меня, я не хочу извиняться, потому что у меня возникает ощущение, будто я кладу голову на плаху. Это несправедливо. Если я прошу прощения, я соглашаюсь с ней, что вся проблема во мне. А это не так». Если нам кажется, что извиниться означает полностью признать свою виновность или проиграть, мы будем считать, что потеряем уважение, и нам трудно выразить, как мы сожалеем о собственном вкладе в возникновение проблемы.

Болезненный тупик

Давайте рассмотрим историю Джейн и Дениз. Теперь они живут на противоположных побережьях, но связаны многолетней дружбой. Когда Джейн усыновила ребенка из Китая, она не посчитала нужным сразу сообщить Дениз о том, что усыновление благополучно завершено. Дениз узнала эту новость от их общего друга и расстроилась, считая, что с ней обошлись, как с посторонней. Она послала Джейн разгромное электронное письмо, требуя извинений за то, что та не сообщила ей столь важную информацию.

Джейн – человек, которому независимо от ситуации сложно признать ошибку и извиниться. Поэтому нападки Дениз и ее настойчивость в том, что Джейн обязана попросить прощения, только усугубили положение. Джейн не ответила на письмо, потому что восприняла критику Дениз как попытку ее отчитать, выходившую за рамки обычной оплошности и предполагавшую ее повиновение.

Джейн сказала мне, что чувствует, будто гнев Дениз и ее требование извинений к чему-то ее обязывают. «Я ничего не должна Дениз! – настаивала она. – Если бы она чаще общалась со мной, я, конечно, упомянула бы об усыновлении. Но обычно я первая звоню или пишу ей, и мне это порядком надоело. Я навестила ее дважды в Сиэтле, но она ни за что не хочет ехать в Филадельфию. Кроме того, я просто забыла сообщить ей об усыновлении. Я не планировала держать ее в неведении специально». Джейн считала, что это Дениз должна извиниться и признать свою роль в создании проблемной ситуации.

Кроме того, Джейн полагала, что Дениз делает много шума из ничего. По 10-балльной шкале оценки плохого поведения, по мнению Джейн, ее оплошность едва ли заслуживает даже единицы. Однако Дениз считала это намеренным оскорблением, что заставило Джейн занять еще более глухую оборону, как будто извинения означали бы принятие на себя большей вины, чем она заслужила.

Дениз, в свою очередь, испытывала глубокую потребность слышать извинения всегда, когда считала, что с ней несправедливо обошлись. Она пережила много болезненных событий в период взросления, и родители никогда не интересовались ее переживаниями, не подтверждали ее значимость и не брали на себя ответственность за свои поступки. Став взрослой, Дениз выработала в себе обостренное чувство справедливости и огромную потребность в постоянном подтверждении своей адекватности. Когда она считала, что с ней плохо обошлись, она хотела слышать: «Да, так случилось, я был неправ. Прости, что причинил тебе боль».

Когда их дружба зашла в тупик, Джейн попыталась узнать мою точку зрения. Я предложила ей пойти нелегким путем и снять напряжение, извинившись первой. Обдумав мои слова, она осознала, что должна была сообщить Дениз об усыновлении независимо от того, насколько активный вклад та вносила в их дружбу. Поэтому она послала Дениз сообщение, где написала: «Дениз, я прошу прощения, что не написала тебе о ребенке. Давай поговорим! С любовью, Джейн». Дениз почувствовала облегчение, ей стало спокойнее. Женщины как следует поговорили о своих отношениях, в которых обе смогли высказать свое недовольство. Если бы Джейн продолжала занимать оборонительную позицию, этот небольшой конфликт, возможно, превратился бы в серьезный разрыв.

Проблема различий

У всех нас есть глубоко укоренившиеся представления о том, как нужно извиняться и принимать извинения. Такие убеждения формируются в семье и культуре, и иногда на протяжении поколений. Одни культурные группы придают особый смысл извинениям и прощению, другие этого не делают. Подвергая свои убеждения испытаниям жизни, мы можем понять, насколько эффективны они для нас, и в случае необходимости пересмотреть их.

Электронное письмо от моего племянника Ярроу Данхэма напомнило мне о вечной проблеме разногласий в отношениях – в данном случае, касающихся извинений. Ярроу живет в Японии и уже несколько месяцев встречается с кореянкой Кён Нам. Племянник написал:

«Наша последняя ссора была связана с извинениями. После мучительного разговора, полного всяческих перипетий и обвинений, она сказала мне, что никогда, ни единого раза, не извинялась перед мамой, папой или любовником (!). Для нас, привыкших извиняться даже за то, над чем мы совершенно не властны, воспитанных родителями и учителями, которые требовали полноценных официальных извинений (лучше бы тебе быть искренним), тот факт, что она никогда не извиняется, поразителен. Кажется, корейцы считают (да, я осмеливаюсь обобщать опыт с одной женщиной на целую культуру), что при близких отношениях извиняться необязательно. Конечно, человек простит нас, и, конечно, он поймет невербальные признаки извинения, и, конечно, он знает, что провинившийся признаёт свою неправоту и постарается больше так не делать. Извинение – это вид взаимодействия, который обозначает дистанцию, отсутствие интимности, потому что, если вы близки, вам это не нужно. Что ж, буду знать».

Для Кён Нам любовь почти буквально означает никогда не говорить «прости». Если двое не имеют намерений загладить вину или потребовать ее искупления, это не проблема. Но зачастую извинения очень важны для одного человека, а второй не может или не хочет приносить их. В конце концов, любые отношения – своего рода опыт сочетания разных культур. Виновным может быть тот, кто не хочет извиняться, или тот, кто упрямо требует извинений, а бывает, что они даже соревнуются друг с другом. То, как вы видите проблему, зависит от вашей системы ценностей и от того, с кем себя ассоциируете в данный момент.

Хорошие и плохие извинения

Одна из моих подруг, психиатр, категорично заявляет: «Я не извиняюсь и не принимаю извинений. Когда люди извиняются передо мной, они пытаются заставить замолчать мой гнев. На самом деле, они говорят: “Смотри, я извинился, так что успокойся уже. Хватит!”»

Моя коллега считает извинения манипулятивным инструментом, помогающим успокоить другого человека, заставить его замолчать и получить тактическое преимущество. Слушая ее, я поражаюсь, насколько сильно различаются наши мнения. Когда кто-то искренне извиняется передо мной, я чувствую облегчение. Какой бы гнев и обиду я ни испытывала, все улетучивается. Я чувствую себя намного лучше и тогда, когда приношу извинения, которые считаю обоснованными. Мне важно знать, что я умею ошибаться или плохо поступать, а затем восстанавливать отношения после обиды. Без этой возможности уже сама по себе несовершенная жизнь обычного человека будет казаться невероятно трагичной. Извинения, помимо того, что это нормальный жест в общении между людьми, могут восстановить хорошее самочувствие и целостность у того, кто искренне считает, что поступил неправильно.

Но кое-что нас с подругой все-таки объединяет. Мы обе согласны, что женщины особенно часто извиняются за ошибки. Действительно, многие дамы чувствуют себя виноватыми, если не очень эффективно выполняют функцию эмоциональной станции технического обслуживания для окружающих, или быстро берут на себя вину за все подряд. Моя подруга Мередит рассказала историю о том, как остановилась на горнолыжном склоне, чтобы полюбоваться видом, и тут ее сбил с ног неосторожный лыжник, похоже, и не заметивший ее. «Прости-и-ите!» – рефлекторно крикнула она ему вслед, барахтаясь в снегу.

Извинения, которые не помогают

Не всякие извинения помогают обеим сторонам почувствовать себя лучше. Извиниться можно не искренне, а просто для того, чтобы выйти из неловкого положения. Или формулировка извинения всего лишь позволяет человеку уйти от ответственности. Вас, возможно, не удовлетворит, если ваш партнер скажет: «Мне жаль, что ты так расстроилась из-за моего комментария на вечеринке», – как будто проблема – в вашей болезненной реакции. Вероятно, вам хочется услышать следующее: «Прости, что я критиковал тебя за шутки на вечеринке. Я был неправ, когда вел себя так, будто моя работа – контролировать твое поведение».

Кроме того, есть извинения, за которыми следует рационализация. Мы все их слышали или произносили, и они редко кого-то удовлетворяют. Моя подруга Дженнифер Берман нарисовала карикатуру «парня с миллионом оправданий». Лично мне особенно нравятся эти: «Эй, я пытался позвонить, но внезапно мои руки уменьшились, и я не смог дотянуться до кнопок. Честно!» и «Прости, но ты никогда не спрашивала меня, женат ли я и есть ли у меня дети». Когда мы вступаем в конфронтацию с кем-то из-за того, что они сделали или не сделали, их короткое «прости меня» может принести такое облегчение, что мы просто забываем об инциденте. Мы и сами можем потренироваться извиняться («Мама, прости, что так давно не звонила тебе») без дополнений, подразумевающих, что мы на самом деле не считаем себя виноватыми («но у меня было столько работы, что ни секундочки свободной не было»).

Некоторые люди извиняются с грандиозным размахом, но потом продолжают делать ровно то же самое, за что извинялись, – будь то злоупотребление алкоголем или позднее возвращение домой с работы после того, как они договорились не делать этого. Бесконечная, бессмысленная череда извинений свидетельствует о неспособности изменить свое поведение. Важно не то, был ли человек искренним или «на самом деле так думал», страстно выражая раскаяние. Важно только то, будет ли он придерживаться сказанного, чтобы не совершать снова того, за что извинялся.

Некоторые извинения, главным образом, произносятся для того, чтобы заставить замолчать другого человека, как отмечает моя коллега. Мужчина, который только начал курс психотерапии, сказал жене через полгода после того, как она обнаружила, что у него роман: «Я же извинился, зачем снова вспоминать об этом?»

Возможно, этому мужчине нужно было установить предел допустимого, если он считал, что это обвинение припоминают ему слишком часто и неконструктивно. В будущем он мог бы сказать: «Послушай, если ты будешь припоминать мне мой роман всякий раз, когда расстроена или злишься на меня, ничего хорошего не выйдет. Я готов поговорить с тобой об этом, но не так. Давай договоримся, когда проведем этот разговор». И, напротив, несправедливо требовать: «Хватит! Я попросил прощения за свой роман сто раз и отказываюсь когда-либо говорить об этом снова». Кроме того, нечестно было бы ожидать, что она «просто забудет это» или всегда сможет контролировать свой гнев. Никакие извинения не заслонят желания остановиться на этой теме и пообщаться с партнером через какое-то время. Фраза «прости меня» не заменит тяжелой работы по лечению душевной травмы, нанесенной предательством, и всего, что необходимо сделать для восстановления доверия.

Извинения как тяжкий груз

Наконец, извинение может лишить другого человека чувства собственной значимости, если мы не будем держать в узде свою эмоциональность и не переусердствуем. Одна женщина проехала знак «стоп» и врезалась в другой автомобиль, когда на пассажирском сиденье рядом сидела ее 16-летняя дочь. Мать отделалась легкими ушибами, однако дочь получила серьезные травмы, потребовавшие двух операций и длительной реабилитации. Конечно, мать была вне себя от чувства вины, горя и раскаяния. Кроме того, она боялась невысказанного гнева дочери. Несколько раз в день она рассказывала ей, как виновата и как никогда не простит себе этого. Когда дочь выражала эмоциональную или физическую боль, мать говорила: «Ах, если бы тут лежала я, а не ты! Я бы все отдала, чтобы поменяться с тобой местами!» Постоянная концентрация матери на том, как ей больно видеть страдания своего ребенка, стали вызывать в дочери злость и ощущение, что ее лишают права самой пожаловаться. «Хватит уже! – прикрикнула она на мать однажды утром. – Это мои страдания, и я как-нибудь сама разберусь с ними. Иди расскажи о своих страданиях где-нибудь в другом месте». Мать, к ее чести, все поняла и начала курс лечения, чтобы справиться с чувством вины.

Может быть, вы припомните такие извинения и выражения раскаяния, каких предпочли бы не слышать. Возможно, человек, который причинил вам вред в прошлом, решил, что должен извиниться, чтобы облегчить восстановление собственного душевного равновесия, не считаясь с тем, что новые копания в далеком прошлом могут принести больше неприятных минут, чем пользы. Или, вероятно, вы вспомните случай, когда сами могли бы лучше повести себя, когда нужно было извиниться. Не все извинения разряжают обстановку или способствуют развитию отношений.

Разговор о том, о чем говорить невозможно

Я отчетливо помню краткий разговор, произошедший много лет назад на званом ужине в доме моей подруги Морин. Все гости имели отношение к сфере психиатрии, кроме одной японки, которая находилась в Топике (штат Канзас) потому, что ее муж-психиатр приехал учиться в Menninger Clinic. Я не встречалась с ней раньше, но все остальные были нашими друзьями. Понятия не имею, как это произошло, но в какой-то момент Морин обратилась к нашей гостье и сказала ей, как она сожалеет о бомбардировках Хиросимы и Нагасаки, добавив: «Надеюсь, вы знаете, что многие американцы считают, что эта бомбардировка была ужасным поступком».

Извинения Морин звучали так тепло и искренне, что я удивилась. Помню, я подумала про себя, что Морин еще даже не родилась, когда это случилось, а остальные присутствующие были грудничками. Тем не менее ее извинение казалось правильным. После слов Морин за столом воцарилось молчание. Затем японская гостья просто сказала: «Спасибо за эти слова. Мы с мужем живем в этой стране уже довольно давно, и никто никогда не говорил нам этого».

Меня тронул этот небольшой диалог – так же, как тот случай в моем консультационном кабинете, когда при мне Летти сказала своей дочери Ким: «Мне очень жаль, что это произошло в нашей семье». Эта беседа навела меня на мысль о том, что извинения некоторых людей, не виноватых в содеянном, способны исцелить душевную рану так, как часто не могут извинения людей, действительно нанесших большой вред.

«Это не моя вина»: минимизация, рационализация и отрицание

Можно было бы сказать, что человеку, совершившему ужасный поступок, иногда не хватает сочувствия и сострадания, необходимых, чтобы испытывать угрызения совести. Но это не всегда верно. Более того, способность человека к самообману необычайно, а иногда даже может повысить приспособляемость и спасти жизнь, когда обстоятельства воспринимаются как неуправляемые.

Когда мы совершаем что-то плохое, то независимо от того, личный контекст или политический, каждый из нас способен создать слои защитной реакции и отрицания. Мы говорим себе: «Это была не моя вина», или: «Я не мог ничего с собой поделать», или: «Это было необходимо», или: «Ну, подумаешь, все не так уж страшно». Чем серьезнее нанесенный вред, тем глубже уровень самообмана, и человек убеждает себя: «Она сама напросилась», или: «Я этого не делал», или даже: «Этого не было».

Чем труднее справиться с чувством вины и стыда, тем сложнее провинившемуся признать вред своего поступка, сопереживать пострадавшей стороне и почувствовать угрызения совести. Вместо этого мы слышим рационализацию, отрицание и своекорыстные объяснения, перекладывающие вину на пострадавшего.

Наиболее актуальные вопросы – те, где нам важнее всего быть услышанными и понятыми, – относятся к обману доверия со стороны тех, кого мы любим и на кого полагаемся. Инициировать беседу на такие темы – процесс медленный и кропотливый. Когда проступок слишком серьезный, необходима помощь профессионала. Обидчику нужна консультация психотерапевта, чтобы осознать свою вину и ответственность и, исходя из этого, действовать дальше. Пострадавшая сторона нуждается в поддержке, понимании, стратегии и долгосрочном плане, чтобы попытка завести болезненный разговор и высказать свое мнение не нанесла ей повторной травмы.

Обидчик может так и не признать своей вины

Мужчина по имени Рон ударил свою жену Шэрон по лицу и в живот. Когда это случилось во второй раз, она подала заявление в полицию.

Легко понять потребность Шэрон в том, чтобы услышать извинения Рона, его полное признание вины за свои действия, глубокое раскаяние и обещание сделать все, чтобы восстановить отношения и никогда больше не поднимать на нее руку. Гораздо сложнее сопереживать Рону, когда он упрямо отказывается услышать требования Шэрон о признании ответственности за свой поступок.

Я предлагаю вам сесть в кресло вашего психотерапевта (мы все в душе психологи) и попытаться понять Рона. До людей, нанесших кому-то серьезную обиду, невозможно достучаться, продолжая обвинять и стыдить их, или, если на то пошло, с помощью разговоров, которые позволяют им выкрутиться. Описанная ниже история поможет вам понять, почему следует свести к нулю свои ожидания, если вы решили поговорить с человеком, который нанес вам обиду, и почему гнев не поможет достучаться. Даже осознавая, что обидчик – такой же человек, как и мы, следует понять, что люди не могут быть с нами честнее, чем с самими собой.

Лечение: как предложить обидчику признать свою вину

Меня порекомендовали Рону для курса терапии и для занятий в группе мужчин, склонных к насилию. Во время третьего сеанса терапии, назначенной судом, Рон сказал мне, что не может больше находиться в «группе драчунов». Я спросила его, способен ли он выдержать пребывание в группе мужчин, у которых есть проблемы с выражением гнева. Считает ли он, что ему будет полезно узнать несколько способов, с помощью которых он станет сильнее своего гнева – настолько, что его гнев больше не будет владеть им? «Разумеется», – ответил он. Он хотел бы присоединиться к такой группе. «Какая разница, – спросила я, – между группой драчунов и группой для мужчин, чей гнев бьет через край?» «Огромная», – ответил он.

Рон сопротивлялся тому, что о нем судят по его преступлению. Можно возразить, что Рон действительно драчун и что любые термины, смягчающие или вуалирующие сей факт, снимают с него ответственность за его действия. Но у него больше шансов принять на себя эту ответственность и испытать угрызения совести, если он будет считать себя не просто драчуном. Для того чтобы люди прямо взглянули на свои агрессивные действия и осознали вину в полной мере, у них должен быть фундамент в виде чувства собственного достоинства. Те, кто нанес обиду другому, могут оценить ситуацию только с высоты своей нравственности. Только отталкиваясь от этого, они могут попросить прощения. Конечно, даже искренние извинения не могут исправить ужасную несправедливость, но так вы показываете, что осознаете последствия своего поступка и расчищаете пространство для дальнейшего исправления ситуации.

Если Рон будет считать себя способным не только на агрессию, он сможет на сеансах говорить о том, где научился так вести себя. Он, возможно, сумеет вспомнить случаи из своей жизни, когда думал, чувствовал или поступал, по его собственному мнению, хорошо и достойно как сын, брат, муж, сосед и кормилец. Он, возможно, сумеет проанализировать, что значит «быть мужчиной» и как следует относиться к женщинам. Он сможет подумать над тем, действительно ли его агрессивные действия соответствуют его представлениям о том, каким он хочет быть мужчиной. Он может начать формулировать картину тех отношений, какие надеется выстроить с Шэрон через несколько лет. Он сумеет теперь искренне извиниться перед ней. Он может согласиться выплачивать компенсацию за свое поведение, например, работая по субботам и отдавая деньги на «дом безопасности»[11] для женщин. Когда один человек обидел или предал другого, сказать «прости» недостаточно.

Большинство людей, которые наносят серьезную обиду кому-то, так и не доходят до момента, когда способны осознать последствия всех или хотя бы некоторых своих действий. Но тот факт, что Рон не хочет, чтобы его называли «обидчиком» или «драчуном», – не проявление его патологического отрицания собственной вины. Отказ от определения своей идентичности по ее наихудшим проявлениям – это здоровая реакция сопротивления. Если Рон будет уравнивать свою личность со своими насильственными действиями, он не станет признавать ответственность или испытывать искреннее сожаление и раскаяние, потому что это может вызвать в нем чувство собственной неполноценности.

Для человека губительно, когда его идентичность определяется или ограничивается ее худшими проявлениями. Каждый человек должен видеть себя как сложную и многогранную личность. Когда он этого не способен сделать, он окутывает себя слоями отрицания, чтобы выжить. Как можно извиняться за то, кто мы есть, а не за то, как поступили?

Остерегайтесь психологической рационализации

Обидчик не может сохранить честь и достоинство и тогда, когда ему позволяют прибегнуть к оправданиям и психологической рационализации. На карикатуре в New Yorker была изображена женщина, дающая на суде показания: «Я знаю, что он мне изменял, потому что с ним жестоко обращались в детстве, но я застрелила его, потому что со мной тоже жестоко обращались в детстве». Психологические обоснования бесполезны, когда они позволяют избежать полной ответственности за свои действия и за негативные последствия своих решений.

Конечно, все мы должны учитывать, как на нас влияют прошлое и настоящее. Но трудное прошлое или болезненные обстоятельства в настоящем не являются причиной насилия или безответственного поведения. Многие люди с травмами в прошлом и ужасными нынешними обстоятельствами не позволяют себе наносить обиды другим. Если Рона считать человеком, не обладающим свободой действий, выбором и волей, он утратит возможность меняться и искренне признавать свою ответственность за агрессивное поведение.

Рону посчастливилось участвовать в комплексной программе лечения, где ему не присваивали ярлык плохого или больного человека, что повышало его самоуважение, не снимая с него ответственности за агрессивные поступки. В итоге он смог согласиться с тем, что ответственен за это, компенсировать причиненный вред и извиниться перед Шэрон так, чтобы она ощутила его искренность. Но без лечения было бы нереалистично предположить, что он попытается загладить свою вину перед Шэрон, независимо от того, насколько эмоционально и ясно она выражает свои мысли и чувства. Даже на самых лучших комплексных программах лечения весьма трудно добиться результата.

Говорите только тогда, когда вам это нужно

Даже если вы говорите с любовью и уважением, во всей полноте осознавая человеческую природу плохого поступка своего обидчика, он может вас так и не услышать. Не начинайте разговор только потому, что хотите заставить его извиниться или признать свою неправоту. Это следует делать для того, чтобы сосредоточиться на себе – на том, что хотите сказать о себе и для себя. Желание искренних извинений или согласия с вашей оценкой совершенно понятно, но невыполнимо, когда вы начинаете беседу с тем, кто вас предал. Единственная причина заговорить – это ваша потребность говорить.

Если вы решили обсудить болезненную и сложную тему, избавьтесь сначала от ожиданий услышать желаемый ответ. Мы всегда будем исходить из более твердой позиции, если целью разговора будет сохранность нашего собственного благополучия и целостности и нежелание молчать из страха, а не потребность в искренних извинениях близкого человека или ожидание подтверждения нашей реальности. Ни того, ни другого не будет – ни сейчас, ни потом.

Поэтому имейте в виду: ни один человек не станет чувствовать себя виноватым и способным извиниться, независимо от того, как мы разговариваем с ним, если это подразумевает неприемлемое или невыносимое определение его как личности. Готовность другого человека взять на себя ответственность за плохой поступок не имеет ничего общего с тем, как сильно он вас любит или не любит. Скорее, способность признавать ответственность и испытывать угрызения совести связана с тем, как сильно человек любит и уважает себя самого. Мы не в силах наделить этими чертами никого, кроме самих себя. Мы можем только всегда помнить о человеческой природе плохого поступка и о том, что каждый человек лучше и сложнее, чем самый плохой из его поступков.

Глава 14

Жалобы и негатив: когда невозможно слушать ни минутой больше

«Харриет, ты, должно быть, так устала слушать мои жалобы», – говорит мне одна хорошая приятельница по телефону. «Нет-нет! Вовсе нет!» – успокаиваю я ее и не вру при этом. Слово «жаловаться» имеет уничижительное значение практически для всех, кроме меня. Я люблю жаловаться своим друзьям и люблю, когда жалуются мне (хотя, надо признать, не люблю, когда жалуются на меня). Я редко думаю про себя: «О нет, опять она за свое! Я слышала это уже сто раз». Я знаю, что проблемы носят комплексный характер, что жизнь состоит из полос, что некоторые проблемы нельзя решить за один день (или решить вообще). Если я люблю человека, я хочу слышать и о хорошем, и о плохом, и жду того же в ответ.

Конечно, жалобы некоторых людей способны вывести из равновесия даже обладателей самых сочувствующих душ. История еврейского ученого Лео Ростена – отличная иллюстрация к значению слова kvetch («ныть и жаловаться, сопровождая это соответствующими звуковыми эффектами»).

Некий господин Фортескью, ворочаясь на верхней полке купе в поезде, не мог заснуть, потому что с нижней полки доносилось женское нытье: «Ох, как же я хочу пить! Oх, я так хочу пить!..»

Стоны все не утихали, и господин Фортескью слез по лестнице со своей полки, прошел через весь вагон, наполнил водой два бумажных стаканчика, принес их и протянул пассажирке с нижней полки: «Мадам, вот вода!» – «Да благословит вас Бог, господин. Спасибо».

Фортескью вскарабкался обратно и уже почти уснул, как снизу снова донеслось: «Ох, как же я хотела пить…»

Я признаю, что и сама немного нытик. Я не способна выдержать даже незначительные трудности без суеты и обращения к друзьям и членам семьи за сочувствием и поддержкой. На моих похоронах никто не скажет: «Она была так благородна. Она никогда не жаловалась». Точно так же я хочу, чтобы мои близкие чувствовали, что могут свободно обращаться ко мне и с маленькими жалобами, и с серьезными кризисами, даже если я не могу помочь ничем, кроме как сидеть и молчаливо слушать об их боли.

Но у всех у нас есть предел готовности слушать, как и предел того, сколько мы можем сделать или отдать. Нас может тяготить ворчание другого человека, и оно иногда занимает слишком большое место в отношениях и ощущается уже шаблонным – будто заезженная пластинка, играющая одну и ту же фразу, – а не искренним. Если этот другой человек – член семьи, а не ноющий незнакомец в поезде, в ответ на эти повторяющиеся проявления беспокойства или негатива может испортиться собственное настроение. Когда наши возможности слушать будут исчерпаны, мы должны найти способ закончить разговор или перевести его на другую тему. Цель состоит в том, чтобы защитить себя, не действуя в ущерб другому.

«Анонимные нытики»

Кто такой нытик? Мы склонны применять этот уничижительный ярлык ко всем, кто высказывает проблемы в манере, вызывающей у нас раздражение, а не симпатию. Человек может плохо слушать и бесконечно сетовать. «Я хочу отправить маму на программу “Двенадцать шагов для тех, кто слишком много говорит” – “Общество анонимных нытиков”», – шутит один из моих клиентов. Другой клиент вторит ему: «Я знаю, что отец скорбит о своей жене, но я слышу от него только это, и он ушел с головой в свою скорбь. Я стараюсь быть хорошим сыном, но, когда он твердит одно и то же двести тысяч раз, мне хочется попросить его прекратить». Если другой человек отвергает все наши усилия, направленные на то, чтобы помочь, и не предпринимает никаких позитивных мер со своей стороны, внимать ему с состраданием особенно трудно. Слушателю нелегко преодолеть потребность помочь и принять тот факт, что жалобщик не умеет или не хочет ничего предпринимать для решения проблемы или смены унылого настроя.

Сочувственное слушание

Никакие практические советы не способны передать смысл того чистого внимания, с которым мы слушаем в минуты полного эмоционального присутствия, не осуждая и не отвлекаясь, когда мы полностью открыты и восприимчивы к тому, что говорит другой человек, и не пытаемся изменить, исправить или навязать совет, когда мы рядом с этим человеком и нигде больше.

Мы все способны слушать гораздо внимательнее и чутче, чем от себя ожидаем. Однажды такое случилось со мной, застав меня врасплох, когда я меньше всего была к этому готова. Я участвовала в двухнедельном семинаре по трансформации и духовному росту в пустыне Аризоны, руководила которым выдающийся учитель Каролин Конгер. Когда мы сидели в кругу, одна из женщин поделилась своим глубоким чувством одиночества и отчаяния. Пока она говорила, я ощущала абсолютное присутствие рядом с ней и с другими членами группы так, как никогда не ощущала прежде. Сострадание, единение, отрешенность и благоговение перед чем-то священным соединились в этом чистом моменте слушания и безусловной любви. Иногда мы испытываем что-то однажды только затем, чтобы знать о его отсутствии в нашей повседневной жизни и о возможности испытать его вновь.

Мы все можем улучшить свою способность слушать, и это стоит усилий. Умение слушать – основа близости и единения. Когда мы слушаем другого человека с вниманием и заботой, он чувствует, что его понимают и поддерживают. Помогая другому человеку, тем самым мы поднимаем и собственную самооценку. Конечно, человеческое сознание сделало бы большой скачок в развитии, если бы наше желание услышать и понять было так же велико, как и желание быть услышанным и понятым.

Но в повседневной жизни мы не всегда способны открыть свою душу для жалоб другого человека и одарить его своим вниманием. Кроме того, нам нужно понять, что делать в тот момент, когда уже просто невыносимо дальше слушать, когда мы ощущаем дискомфорт, напряжение и у самих проблем по горло или когда нас попросту раздражает необходимость постоянно выслушивать одно и то же. Если мы чувствуем, что не готовы, тогда защитить себя от очередного прослушивания старой пластинки означает проявить милосердие к самим себе. И как мы видели в случае с Джанет и ее сестрой Белл (см. главу 4), нет никакого сострадания в том, чтобы позволить человеку твердить одно и то же, когда наш лимит готовности слушать превышен, или в том, чтобы только слушать и не делиться собственными проблемами и болью.

Бесчисленные факторы могут вызвать в нас желание засунуть кляп в рот собеседнику или заткнуть пальцами уши. Взрослые дочери особенно чувствительны к жалобам матери, и это вполне понятно. Отношения между матерью и дочерью никогда не бывают простыми, и дочери зачастую нелегко разобрать, где заканчивается ответственность перед матерью и начинается ответственность перед самой собой. Независимо от того, считаем ли мы, что мама дала нам слишком много или слишком мало, нам больно видеть ее проблемы и чувствовать, что мы ничем не можем помочь.

Моя проблема в отношениях с мамой

Вот пример того, как я пыталась одновременно быть открытой для своей мамы Роуз и отгородиться от нее. Когда обоим родителям было чуть за восемьдесят, они переехали в город Топика, чтобы быть поближе ко мне и моей семье. Отец вселился в дом престарелых (теперь это называется медицинским центром), а мама – в отдельную квартиру. Все годы своего долгого брака Роуз присматривала за Арчи, но теперь она была беспомощна и не могла контролировать даже самые простые элементы ухода за ним, как, например, проверять, не упало ли одеяло с его постели ночью или открыты ли шторы в его комнате утром, чтобы впустить солнечный свет. Постоянным источником тревоги для Роуз всегда были деньги, и на почти десятилетнее содержание Арчи в трех разных домах престарелых уходили почти все ее ресурсы, которые она с невероятным трудом накопила.

У мамы было много собственных проблем, но она не имела привычки говорить о них прямо. За долгий период ее жизни в Топике я не могу вспомнить, чтобы она хоть раз сняла трубку и сказала: «У меня был ужасный день. Можно я приеду на ужин?» – или: «Можете ли вы со Стивом приехать ко мне? Мне скучно». Она так долго отодвигала свои потребности на задний план, что с трудом признавала их. Кроме того, она не хотела «обременять» свою занятую дочь.

В периоды стресса мама всегда сосредоточивалась на отце – будь то критика или беспокойство, поэтому нет ничего удивительного в том, что она уже не могла без Арчи после их нелегкого переезда в Топику. Несмотря на огромную любовь к жизни, Роуз, находясь одна в квартире, без достаточного круга знакомых, дел и целей, сосредоточилась исключительно на отце. Она стала еще пристальнее следить за возможными ошибками в квитанциях или за тем, что делается или не делается для Арчи. Роуз утратила объективность и чувство реальности, сконцентрировавшись только на негативе, и потеряла сон, размышляя о стоимости и качестве медицинского обслуживания Арчи. Мы со Стивом были единственными, к кому она обращалась со своими усилившимися страданиями и тревогой. Эта сосредоточенность моей в остальном такой мягкой мамы была столь высокой, что время от времени я держала телефон подальше от уха и пыталась сконцентрироваться на своем дыхании.

Я никогда не обладала достаточной самонадеянностью, чтобы думать, что смогу справиться с проблемой мамы лучше, чем она, – только по-другому. У всех нас есть свой способ управления сильным стрессом. Проблемой для меня было то, что я не была защищена от интенсивности и стойкости концентрации мамы на Арчи. Примерно через две минуты настойчивых и тревожных жалоб Роуз о том, что Арчи никак не мог использовать столько салфеток, прокладок и пеленок, сколько было указано в счете, мама и я были как две оголенные нервные системы, подключенные друг к другу и дергающиеся в конвульсиях.

Мои машинальные ответы только ухудшали ситуацию. Когда я ощущала приступ аллергии на речи об Арчи, я временно дистанцировалась от Роуз, реже звоня или навещая ее. Это лишь усиливало беспокойство мамы, потому что ее фиксация на отце становилась только сильнее. Иногда я пыталась «логически рассуждать» с ней и объяснять принцип работы дома престарелых или системы выставления счетов. Роуз казалось, что ее не понимают и вокруг нет союзников, и она удваивала усилия, пытаясь донести свои мысли. Иногда я входила в роль психотерапевта и выдвигала предположение о том, что, возможно, сделав Арчи своей основной работой, она пытается отогнать от себя другие проблемы. В свои худшие дни я огрызалась на нее: «Я сегодня просто не могу больше слушать разговоры о папе!» – или: «Что с того, что они выставили ему счет за лишнюю пачку подгузников! Стоит ли из-за этого страдать?» Из-за явного раздражения в моем голосе Роуз казалось, что ее критикуют, и ничего хорошего не выходило.

Я знала по собственной работе с семьями, что эмоциональная реакция порождает лишь более эмоциональную реакцию. Но для меня было почти невозможно справиться с переживаниями. В периоды, когда я вела себя более зрело, я не осуждала маму за ее манеру справляться с ситуацией. А как еще с ней справиться? Кроме того, я не хотела отворачиваться от нее, когда она выражала свою боль. Но ее неустанная концентрация на отце выглядела не как обмен чувствами, а как примитивный поток тревоги, идущий от нее ко мне.

Нестандартный подход (с небольшой помощью друзей)

В удачные дни, чувствуя себя спокойно и уверенно, я находила в себе силы быть терпеливой и сопереживать маме, неважно в чем. Я слушала с открытым сердцем и говорила: «Ситуация с папой так ужасна и длится так долго. Не знаю, как ты умудряешься справляться. Могу ли я как-то помочь?»

В не очень хорошие дни я брала в охапку Стива или трезвомыслящую подругу-психотерапевта, чтобы они помогли мне вернуть контроль над своими эмоциями, собраться с мыслями и найти какой-то нестандартный способ объяснить Роуз, до каких пределов я способна ее слушать. Я не всегда наилучшим образом справляюсь, думая о собственной семье (по сравнению с чужими), а если меня обуревают эмоции, я частенько вообще не думаю. Вот когда я прошу инструктаж о том, как подойти к старому разговору по-новому.

Говорите с любовью

Однажды сосредоточенность мамы на Арчи и квитанциях от дома престарелых перешла все границы. Я села на диван рядом с ней, обняла ее и сказала: «Мама, я очень люблю тебя. Дай бог каждому такую маму. Мне было так хорошо с тобой, и ты стольким вещам меня научила. Мне жаль, что это такая трудная ситуация и она столько длится. Но в последнее время мне кажется, будто я теряю свои отношения с тобой. Такое ощущение, что, когда мы вместе, мы 98 процентов времени разговариваем об Арчи, вместо того чтобы говорить друг о друге».

Первая реакция мамы была защитной, что понятно. «Тогда я больше не буду упоминать о нем! – заявила она. – Если тебе неинтересно, я не буду говорить об этом». Мне, естественно, тоже первым делом захотелось занять оборонительную позицию, но я сдержалась.

«Я хочу знать, что происходит с папой, – продолжала я с теплотой в голосе. – Дело не в том, что я не хочу поддержать тебя. Я знаю, как тебе тяжело переживать папино состояние. Но мне кажется, что мы говорим о нем слишком уж много». «Что ты имеешь в виду?» – спросила мама. «Я просто думаю, что Арчи получает слишком большую долю нашего внимания, – объяснила я. – Я чувствую, что говорю так много о болезни и проблемах папы, что мама отодвигается на задний план, и мне грустно и одиноко из-за этого».

В ходе беседы я ощущала, что мама действительно начала слышать меня и мои слова все-таки тронули ее, потому что они были продиктованы любовью, а не желанием покритиковать. Затем я перевела разговор на другие темы, попросив маму рассказать о чем-нибудь из прошлого, и спрашивала ее мнения о решениях, которые мне самой предстояло принять. Таким образом, я отодвинула Арчи с авансцены. Иногда ваш собеседник может не знать другого способа продолжить общение, кроме как в виде машинальных жалоб (или в некоторых случаях – критики и советов). Направляя разговор в сторону от привычного русла, мы должны предложить другие способы.

Не всегда итог ясен сразу

В реальной жизни нельзя изменить укоренившиеся семейные модели поведения одним или двумя разговорами. Глубоко укоренившиеся модели вряд ли исчезнут полностью и могут снова проявиться в условиях стресса. Мамина тенденция обращаться ко мне с интенсивным акцентом на отце возникла еще в моей юности, задолго до того, как он стал старым и больным. Поэтому для меня эта проблема была не нова. Когда Роуз сосредоточивалась на Арчи с тревогой, превосходившей мой предел в конкретный день, я должна была искать нетривиальный способ справиться с собственными эмоциями.

Помогал юмор. Я научилась смеяться и поддразнивать Роуз: «Мама, я уверена, что ты слегка помешалась. Если ты упомянешь папу еще хоть раз, я сейчас же приеду и наподдам тебе!»

Кроме того, я высказывала различия в наших взглядах, стараясь не критиковать, не винить и не пытаться изменить Роуз. «Знаешь, мама, – не раз говорила я ей, – я думаю, что мы совершенно по-разному смотрим на эти счета из папиного дома престарелых». «Как так?» – спрашивала она. «Я испытываю такое облегчение, что о нем заботятся другие люди и что ни тебе, ни мне не нужно этого делать, что я готова заплатить вдвое больше за эти чертовы подгузники! – отвечала я. – Ты хочешь, чтобы я была внимательнее к деньгам, а я хочу, чтобы ты не думала об этом. Это просто очередной способ, которым папа заполняет собой пространство. Он похож на огромный валун, лежащий на дороге!»

Если я вела себя легко и излучала тепло и могла смеяться на тему, как по-разному мы реагируем на одну и ту же ситуацию, не пытаясь изменить или переубедить ее, Роуз тоже расслаблялась.

Она хорошо реагировала и тогда, когда я доводила ее жалобы до абсурда вместо того, чтобы объяснить их неправомерность логически. Однажды я всерьез предложила ей вооружиться ручкой и бумагой и засесть в комнате Арчи на сутки, чтобы проследить, сколько подгузников, салфеток и других расходных материалов в действительности тратят на него. Хотя мама сказала, что не желает посвящать этому весь свой день, она поняла шутку, пусть и всерьез задумавшись над этой идеей.

Подготовка разговора на болезненную тему

У меня никогда и в мыслях не было запрещать маме выражать свою боль или заставлять ее замолчать, о чем бы ни шла речь. Пытаясь снизить напряженность ее фиксации на Арчи с помощью шуток, я также старалась наводить ее на те самые темы, которые причиняли ей боль, но продуктивным, а не реактивным образом.

Если я находилась в спокойном состоянии, я задавала Роуз вопросы, чтобы больше узнать о ее переживаниях. Что самое трудное в том, что Арчи находится в доме престарелых? Она когда-нибудь чувствовала себя виноватой, что не в состоянии ухаживать за ним дома сама? Каково это для нее: десять лет оплачивать счета из дома престарелых, когда она много лет так тщательно экономила и вкладывала свои деньги? В чем ее беспокойство относительно собственного финансового будущего? Считает ли она, что ей будет легче после смерти Арчи или, наоборот, тяжелее? Куда, по ее мнению, пойдет энергия, которая тратится сейчас на беспокойство?

Кроме того, я взяла за правило делиться с ней своими проблемами, спрашивая совета и мнения. Такие беседы сблизили нас с мамой, помогли мне лучше понять и почувствовать свою историю и самосознание и позволили отдавать маме внимание и сочувствие, которых она заслуживала.

Не подвергайте темы вечному запрету

Полный запрет на обсуждение какой-то темы редко приносит пользу. Мы можем испытывать соблазн сказать: «Мама, не говори больше об отце в моем доме!» – или: «Я отказываюсь слушать, как тебе плохо, потому что ты ничего не делаешь, чтобы решить эту проблему!» Но такая позиция принесет лишь кратковременное облегчение, да и то не факт.

Очевидно, что мы должны определить свои пределы допустимого («Мама, я просто не могу слушать это сейчас. У меня слишком много проблем и забот»). Но полный запрет разговоров на больную тему заметет ее под ковер, что неизбежно приведет к обострению чувств другого человека по этому поводу. Он оставляет пресловутого слона стоять посреди комнаты[12], а и без того встревоженного человека – в еще более глубоком стрессе из-за запрета на высказывание важных для него опасений или жалоб.

Когда семейные отношения напряжены, для отвлечения жалобщика от предмета его озабоченности гораздо полезнее использовать юмор, легкость и воображение. Тон нашего голоса ничуть не менее важен, чем содержание слов. Задача состоит в том, чтобы передавать меньше тревоги, чем сообщают нам.

Скажем, ваша мама негативным образом сосредоточила внимание на отце. Едва сойдя с трапа самолета, она уже останавливает вас, чтобы воскликнуть: «Ты не представляешь, что твой безответственный отец только что натворил!» Если вы скрестите руки на груди и провозгласите: «Мама, не жалуйся мне на отца. Твои проблемы с отцом – не мое дело. Пожалуйста, избавь меня от этого! Ты ставишь меня в центр треугольника!» – это не поможет. Бесполезно и пытаться «логически рассуждать» с матерью, присоединяться к ее критике, защищать отца или убеждать ее учесть его точку зрения. Гораздо эффективнее будет сказать что-то игривое вроде: «Черт возьми, мама, ты замужем за Арчи почти тридцать лет, и ты до сих пор не сделала из него человека?» – а затем перевести разговор на что-то другое, что будет ей интересно.

Эмоционально реагируя на частоту повторений и степень негатива, которые человек привносит в разговор, мы склонны отвечать узко и привычно. Вместо этого следует делать противоположное и, прибегая к своим самым нестандартным идеям, помогать разговору принять новый и неожиданный поворот.

Еще один тустеп

Переведя разговор, который перегружает нас, в другое русло, мы должны позже вернуться к нему. Как это ни парадоксально, лучше всего можно снять напряжение по острому вопросу, вернувшись к этой теме с любопытством, но не критикой. Немаловажно здесь выбрать правильный момент. Мы больше склонны к эмоциональной реактивности, если находимся в процессе приготовления ужина, и тут звонит телефон, из которого начинают литься старые причитания кого-нибудь из наших родственников. Имеет смысл прервать разговор, но позже возобновить обсуждение, когда мы почувствуем себя спокойнее и увереннее.

Скажем, ваш отец безнадежный ипохондрик. Вам, возможно, кажется, что у вас лопнет голова, если вы еще хоть раз услышите его жалобы о болячках и врачах, тем более что он все равно не заботится о себе сам и не следует вашим советам. Вы можете пошутить с ним о его тревогах или сместить акценты, потому что интенсивная реакция с вашей стороны спровоцирует только больше интенсивности в ответ. Кроме того, подойдите творчески к возобновлению разговора с отцом в спокойный момент, чтобы подробнее узнать об острой теме болезней и докторов в семье. Со временем вы сможете задавать любые вопросы, которые дадут вам более полную картину. Например, можно спросить: «Были ли в нашей семье другие родственники, кто сильно тревожился о своем здоровье?»; «Можешь ли ты рассказать мне об инсульте дедушки, и как он справился с ним?»; «Как ты думаешь, твои родители хорошо заботились о своем здоровье?»

Кажется совершенно нелогичной идея составлять план, как завести разговор на ту самую тему, о которой вы больше ничего не желаете слышать. Если вы не в силах выдержать тревожные нападки матери, к примеру, из-за того, что вы не замужем, вам не очень-то захочется подойти к ней и сказать: «Мама, ты, кажется, беспокоишься о моем будущем одинокой женщины. Не могла бы ты рассказать мне, чего конкретно ты боишься?» И: «Есть ли одинокие женщины в нашей семье, и как им живется?» И: «Мама, если бы ты так и не вышла замуж, как ты думаешь, как бы ты жила одна?»

Если мы сумеем задавать вопросы, которые подталкивают к размышлениям (а не к реактивности), мы вызовем больше эмпатии в ответ и сами будем сопереживать. Когда мы обозначаем предел допустимого («Мама, мне не кажется полезным, когда ты предлагаешь мне способы, как знакомиться с мужчинами»), у собеседника больше шансов нас услышать. Но разговор на этом более высоком уровне лучше всего начинать, сперва убедившись, что собеседник действительно чувствует, что его слышат и понимают.

«Я просто не могу больше слушать!»

Иногда нам для собственной защиты необходимо провести четкую границу, особенно если мы живем под одной крышей с жалобщиком. Мы должны сказать: «Я не могу так дальше жить, тебе нужна психологическая помощь». Моя клиентка Глория заняла такую позицию по отношению к своей интимной партнерше Моник.

Глория и Моник жили вместе три года и надеялись, что это на всю жизнь. У Моник была давняя склонность к навязчивому беспокойству и неуверенности в себе, но ее проблема только усугубилась, когда неурядицы на работе и в семье вылились в особенно напряженный год.

Глория сопереживала ей, но устала слушать самоуничижительные комментарии Моник о том, какая она неудачница и совершенно бесполезное существо, чья жизнь никуда не годится. Сначала Глория считала, что не должна отказываться слушать, потому что иначе была бы бессердечной стервой. Но позже решила не жалеть Моник и с юмором предложила ей успокоиться, иначе она прямо скажет, что не желает это слушать. Глория говорила: «Знаешь, Моник, твой разум буксует в канаве негатива, и это бесит меня. Чем больше ты продолжаешь думать и говорить так, тем глубже становится эта канава. Думаю, тебе нужно пнуть свой мозг как следует и выбить его из этой канавы и поработать над преодолением негативного мышления. Я устала слушать, как ты себя принижаешь».

Глория научилась закрывать дверь своего кабинета и говорить Моник, когда она не могла слушать или ее нельзя было прерывать. Моник становилась угрюмой, и Глория научилась позволять ей дуться. Никто еще не умер от того, что немного подулся, и долго обижаться невозможно. Кроме того, Глория ясно и прямо говорила о том, как негатив Моник сказывается на их отношениях и том факте, что она не сможет их продолжать, если все останется как есть. Она очертила границы допустимого любящим и уважительным тоном.

Наконец, Глория настаивала на том, чтобы Моник получила профессиональную помощь, что та в конечном итоге и сделала. Моник любила Глорию, ценила ее советы и серьезно восприняла ее растущее разочарование. Она не хотела портить отношения, изматывая и Глорию, и себя саму. Моник пошли на пользу и психотерапия, и лекарства, и она почувствовала себя намного лучше.

Поскольку эмоциональная атмосфера их отношений была непринужденной и любящей и так как они жили под одной крышей, Глория могла позволить себе сказать: «Ты должна получить помощь, потому что твой негатив ставит наши отношения под серьезную угрозу», – и быть услышанной. Отношения с родителями, братьями и сестрами, как правило, менее гибкие, даже когда в них не меньше любви.

Независимо от отношений, мы должны знать пределы своей способности к сострадательному слушанию и придумать, как защитить себя в случае необходимости. Кроме того, следует различать тот разговор, в котором человек делится с вами настоящей болью, и тот, где на вас льются хронические реактивность и негатив.

Когда разум человека одержим определенной темой, он может никогда и не измениться. Но с нашей стороны будет правильнее, если мы будем вести разговор твердо и зрело. Потом, для нас же будет лучше, если мы выработаем стратегию самозащиты от эмоционального потока другого человека на случай необходимости. Наконец, отношения только упрочатся, если мы сумеем установить пределы допустимого и одновременно найти продуктивный способ вернуться к тому самому разговору, на который у нас самая острая аллергия.

Глава 15

Звуки тишины: Как найти свой голос, когда вы одиноки и отвержены

Иногда кто-то важный для вас не готов говорить вообще. Он или она может дистанцироваться эмоционально или даже ретироваться. Может быть, вам и нужно поговорить, но другому человеку это необязательно. Чем дольше ваши отношения и выше ожидания, тем болезненнее молчание.

Мы хотим думать, что любые важные отношения можно наладить, если упорно повторять правильные слова. Нам нужны результаты. Но в некоторых случаях слова не доходят до того, кому предназначены. Вам, возможно, придется избавиться от каких-либо ожиданий по поводу того, что он когда-нибудь изменится или хотя бы даст вам возможность проговорить то, что вас беспокоит.

Эта задача труднее всего, если мы считаем, что от нас отгораживаются не по нашей вине, и если мы ощущаем депрессию или гнев, которые обычно сопровождают ужасное отчуждение. Поиск голоса предполагает размышление над тем, как нам говорить и действовать (или не действовать) в отношениях, исходя из наших базовых ценностей и убеждений, а не просто реагировать на поведение другого человека или нашу интенсивную эмоциональность.

Когда вас отвергают, это неприятно. Никто не выбирает это добровольно, но и избежать этого невозможно. Ваш партнер, близкий друг или член семьи может сообщить вам, что все кончено, и не обсуждать это больше. Давайте рассмотрим все три ситуации, начиная с интимного партнера.

«Он не желает это обсуждать!»

Мэри обратилась ко мне за помощью через год после того, как ее жених Боб разорвал помолвку, отказавшись обсуждать свое решение. Они встречались почти два года и собирались вместе купить дом, когда Мэри получила следующее электронное письмо:

«Я много думал и решил разорвать наши отношения. Мое решение никак не связано с тобой. Ты замечательный человек, и любой мужчина был бы счастлив с тобой. Я люблю тебя, но я не влюблен в тебя. Я не хочу это дальше обсуждать. Прости, что обидел тебя. Ты заслуживаешь лучшего, чем я. Люблю, Боб».

Мэри чувствовала себя так, будто ее переехал грузовик. Она позвонила Бобу и попросила поговорить с ней о том, почему он изменил свое решение. Она сказала ему, что любые слова будут лучше его молчания, которое подпитывают ее собственные худшие фантазии. Она попросила Боба пойти с ней к семейному терапевту хотя бы на один сеанс. Боб согласился только на единственную встречу в кафе после работы, на которой Мэри плакала и умоляла его дать их отношениям больше времени.

Боб отказал Мэри во всех ее просьбах о дальнейших беседах. Он перестал отвечать на ее звонки и сообщения на автоответчике и на письма, где она описывала, как опустошена и как ужасно заканчивать их отношения по электронной почте. Тем не менее ответа не было. Когда молчание затянулось, она связалась с единственным братом Боба и потребовала предоставить ей больше информации, но так и не узнала ничего более конкретного, чем: «Может быть, он испугался» и: «У Боба всегда были проблемы с женщинами».

«Я просто хочу понять!»

После того как Мэри увидела Боба, обнимающего на концерте новую девушку, ее уныние только усугубилось, и она решила позвонить мне. «Я просто хочу понять, почему он бросил меня, – объяснила Мэри. – Если мне удастся осознать для себя его поведение, возможно, я смогу простить его и отпустить ситуацию». Дело в том, что через год после болезненного разрыва Мэри чувствовала себя хуже, а не лучше, и не могла перестать думать о том, как Боб поступил с ней. «Я просто хочу понять», – повторяла она снова и снова. Она хотела знать, как Боб мог повести себя так жестоко, черство и отстраненно, и к тому же, похоже, не испытывал никаких угрызений совести.

Когда вас отвергают, это опустошает душу. Мэри пережила тяжелую потерю, и ей нужно было время, чтобы восстановиться. Внезапное решение Боба уйти и то, как он разорвал их помолвку, заставило ее пересмотреть свое понимание их общего прошлого и представлений об их совместном будущем. Разрыв стал особенно болезненным, потому что они с Бобом никогда не признавали проблем и не говорили о них по мере их возникновения. Боб ни разу не обсуждал свои сомнения и не делился неудовлетворенностью, а Мэри не замечала, что что-то явно шло не так. Естественно, она была подавлена.

Через какое-то время друзья Мэри посоветовали ей: «Отпусти ситуацию!» и «Прости и забудь!» Возможно, их утомила бесконечная череда ее жалоб. Но Мэри просто не могла двигаться дальше. Она чувствовала, что действия Боба были непростительны, и ей казалось, будто она может доказать свою правоту, только продолжая страдать, хотя это не было ее сознательным намерением.

Отпустить гнев и боль

Болезненные события происходят со всеми нами, и мы все можем привязаться к своей боли. Мы способны привязываться и к идее о том, что, если злиться долго и думать об этом весьма упорно, то обидевший нас человек поймет, насколько ужасно он поступил с нами. Чего, разумеется, никогда не случится.

Трудно отказаться от притягательной фантазии, что, если хвататься за праведный гнев, обидчика рано или поздно вдруг осенит, и он приползет на коленях, чтобы извиниться, а главное – почувствует себя таким же несчастным, если не более. Итак, позвольте мне еще раз повторить, что, если ваш обидчик еще ничего не понял, то и не поймет. И пока вы сидите и размышляете об ужасном поступке своих бывших девушки или мужа, этот человек, возможно, отлично проводит время где-нибудь на пляже. Тот факт, что вы единственный, кто страдает, может стать лучшим аргументом для того, чтобы отказаться от негативной привязанности.

Должна ли Мэри простить Боба? Конечно, нет. Она не должна прощать того, как он поступил с ней, потому что произошедшее – очень реальная часть ее истории. Это не отрицает целебную силу прощения. Мы знаем, что прощение – божий дар и всегда полезно и, конечно, всегда лучше сменить гнев и боль на любовь и сострадание. Некоторые люди обладают выдающимся, незаурядным умением прощать. Мэри не принадлежала к числу таких людей.

Но ей нужно было сделать так, чтобы Боб меньше влиял на ее жизнь. Гнев не давал Мэри забыть его, хотя на сознательном уровне она хотела это сделать. Интенсивность отрицательных эмоций сохраняет наше чувство единения с человеком так же, как и интенсивность позитива. Гнев Мэри был словно клей, которым она приклеилась к Бобу, хотя ее гнев выражался в постоянной навязчивой идее о том, «почему» Боб обидел ее, чего Боб, скорее всего, и сам не понимал.

Мэри нужно было спросить себя, что же такого особенного в этом парне, что он по-прежнему имеет такую власть над ней. Боб, вероятно, никогда уже не поговорит с ней, но спустя два года после их разрыва Мэри так и не двинулась дальше. Идти дальше не значит забыть или оправдать поведение другого человека. Это означает защитить себя от агрессивных последствий застревания на одном месте. Хронический гнев и горечь рассеивают нашу энергию и подрывают в нас творческое начало. В каждом из нас есть определенное количество энергии, питающей наш дух. Если 5 (или 75) процентов этой энергии направлены на ненависть к кому-то, кто нас обидел, то эту долю нельзя потратить на другие занятия. А чрезмерная сосредоточенность на потере может привести нас к расфокусированию внимания к другим потерям, предательствам и обманам из прошлого, тоже заслуживающим нашего интереса.

Иногда мы не можем сделать ничего, чтобы принудить другого человека поговорить с нами. Трудностью для Мэри было заставить отступить свои негативные чувства, чтобы ощутить себя любящей, сильной, спокойной и цельной. Застряв в прошлом из-за своего гнева и боли, она не могла жить полной жизнью в настоящем, не могла двигаться вперед, в будущее с оптимизмом и надеждой. По каким-то своим причинам Боб был не способен отнестись к ней с уважением или добротой. Поэтому она должна была уважать и защищать себя, не позволяя болезненным эмоциям настолько заполнить ее повседневную жизнь.

Через два года после разрыва

Общение с Бобом все-таки стало возможным после того, как Мэри начала тратить энергию на то, чтобы как можно лучше проживать свою жизнь. Она была в восторге от новой работы, ухаживала за собой и больше не сосредоточивала на Бобе свое основное внимание. Прежде он ощущал отчаяние Мэри и полностью отгородился от нее. Возможно, он не хотел чувствовать себя еще хуже, да и мог не знать, что заставило его прервать отношения. Возможно, он опасался, что общение с Мэри, когда он уходил от нее, может ослабить его решимость.

Боб не проявил ни зрелости, ни доброты, когда отгородился от Мэри в период разрыва. Хотелось бы – и ради него самого, и ради нее, – чтобы он вел себя более достойно. Вероятно, самооценка Боба пострадала, когда он разорвал отношения самым легким и наименее смелым способом. Но до тех пор, пока на словах и на деле Мэри демонстрировала настрой: «Моя жизнь понесла такой урон, и все, что мне нужно, это поговорить с тобой, чтобы понять, что произошло», – Боб не собирался ставить себя в эмоционально уязвимое положение. Он также, скорее всего, знал, что ей ничего не поможет, кроме как если он вернется к ней, и они будут работать над отношениями. Мэри говорила: «Я просто хочу разобраться», – но это не совсем так или, по крайней мере, не вся история. Она хотела, чтобы он страдал так же, как заставил страдать ее, и это совершенно нормальный человеческий порыв.

Во славу краткости

В конце концов, с моей помощью Мэри написала короткое письмо Бобу, рассказав ему о своей новой работе и поделившись парой мыслей о своей части вины в трудностях между ними: например, о том факте, что она, должно быть, спала на ходу, что не видела никаких проблем. Она сообщила ему, что была бы рада услышать его точку зрения об их отношениях, их достоинствах и недостатках, с его текущей точки зрения, в том числе о причинах разрыва. Мэри закончила письмо словами: «Если ты мне не ответишь, желаю тебе успехов во всех твоих начинаниях – и обними за меня Пучи [собаку Боба]». Она начала и закончила письмо на светлой ноте.

Мэри редактировала его несколько раз, прежде чем отправить. Я заверила ее, что четыре страницы текста мелким шрифтом, как это было в первом варианте, оттолкнет Боба так же, как удар в нос. В самом деле, если вы хотите сделать так, чтобы вас не услышали, просто напишите очень длинное, подробное письмо, может быть, даже доказав свою точку зрения по-другому – на случай, если адресат не понял ее в предыдущие несколько раз. Когда другой человек, будь то ваш любовник, бывший муж, мать или ребенок, уже избегает вас или активно защищается, следует снизить интенсивность, а не повышать ее, если вы надеетесь начать диалог.

Человек может оказаться не в курсе

Хотя Мэри не получила ответа от Боба, она смогла понять его молчание просто как знак того, как неловко ему было из-за разрыва их отношений. Несколько месяцев спустя она случайно встретила его в торговом центре и пригласила выпить с ней чашечку кофе. Боб согласился, что, я убеждена, объяснялось исключительно тоном предыдущего письма Мэри и ее способности радушно поприветствовать его. После нескольких общих фраз Боб взял на себя инициативу и сказал: «Я сожалею, что расстался с тобой так. Я просто не видел смысла делать это лично, потому что не знал, что сказать». Когда Мэри попросила его больше рассказать о своем решении, он ответил: «Мне нужно было уйти. Я чувствовал, что будет ошибкой, если мы поженимся. У меня не было внятного объяснения».

Люди, которые инициируют разрыв, могут действительно не знать, почему делают то, что делают. Их поведение больше связано с ними, чем с нами, но это не означает, что они могут разгадать собственные мотивы. Настолько, насколько мы жаждем удовлетворительного объяснения, другой человек не желает признать правду или даже не знает ее. У людей прекрасная способность к самообману, и, очевидно, Боб не мог сказать Мэри того, чего не знал сам. Поэтому она получила очень мало информации, чтобы удовлетворить свою потребность понять, почему Боб ее бросил.

К ее чести, Мэри сумела поделиться своим мнением, не нападая на Боба, но и не дав ему уклониться от ответственности. Она сказала: «Знаю, я не замечала никаких проблем в наших отношениях. И я понимаю, что тебе помешала поговорить со мной о разрыве моя же эмоциональная реакция. Но, честно говоря, я все еще борюсь с остатками тревоги из-за того, что тогда произошло. Из-за твоего отказа поговорить мне было трудно понять, что же случилось, и обрести какую-то логическую завершенность и спокойствие». Боб попросил прощения, и Мэри ответила, что ценит это. По окончании разговора она была довольна тем, как сумела повести себя.

Позже Мэри сказала мне, что самым трудным во всем испытании было ее убеждение, что Боб совсем не сожалеет: «Я невиновна, и я пострадавшая сторона. Он козел, который начинает новые отношения, даже не оглянувшись. Я хотела бы думать, что поступки возвращаются бумерангом. Но я не уверена».

Мы никогда не можем узнать наверняка, какую цену Боб заплатил за свое поведение и как оно в конечном счете повлияло на его личность и чувство собственного достоинства. Я считаю, что всякий раз, когда мы принижаем или игнорируем другого человека, мы также умаляем собственное «я». Но кто знает, будет ли Боб наказан в этой или в следующей жизни, как того тайно желает Мэри. Что важнее, она перестала держаться за свою боль как за способ доказать, как сильно Боб ее обидел.

Осмысление его поведения

В результате терапии у Мэри образовалось нейтральное пространство, где она могла сформулировать собственное понимание разрыва. Я узнала, что Мэри познакомилась с Бобом через восемь месяцев после гибели его матери, когда ее машина попала под поезд. Находясь в тревожном эмоциональном состоянии из-за своей утраты, он сильно привязался к Мэри. Мать Боба страдала от жестокой депрессии, и ее смерть оставила много мучительных вопросов, в том числе его фантазию о том, что авария могла быть самоубийством. Его отец умер от болезни сердца, когда Бобу было шестнадцать, и потеря матери, безусловно, заставила его вспомнить и эту более раннюю утрату.

Возможно, между ощущениями из-за этой разрушительной потери и внезапным и необъяснимым решением Боба сбежать от Мэри была какая-то связь. Не исключено, что он создавал в Мэри такую же беспомощность, какую чувствовал сам. Внезапный уход матери оставил ему много нерешенных вопросов, и точно в таком же положении он позже оставил Мэри.

Для Боба, возможно, было много других факторов, объяснявших начало и конец этих отношений. Нам никогда не известно наверняка, что становится причиной поведения другого человека; трудно знать это даже о себе. Тем не менее Мэри посчитала полезным посмотреть на поведение Боба в более широком контексте и не принимать их разрыв так близко к сердцу. Мы все должны отступать от проблемы на шаг и смотреть на нее через широкоугольный объектив.

Наконец, Мэри научилась смело смотреть на свою часть утраты, приближения которой она не замечала. Их отношения с Бобом развивались стремительно, сразу перейдя к бурному сексу. Но они никогда не пытались замедлить темп, чтобы узнать друг друга лучше, прежде чем обручиться. Она безумно влюбилась в него и думала, что любви достаточно, чтобы их отношения развивались дальше. Жениться на том, кого мы не любим и к кому не чувствуем влечения, неразумно, но одной только любви никогда не бывает достаточно для брака. То же самое касается секса. Вот как выразился Гаррисон Кейллор[13]: «Жениться ради секса – все равно что полететь в Лондон ради бесплатного арахиса и кренделей. Это не главное, не так ли?»

Мэри поняла на собственном опыте, как важно не спешить и получше узнать друг друга. Это наша работа – смотреть внимательно и держать ушки на макушке, насколько это возможно, и сразу говорить, слушать и наблюдать как можно больше. Но даже тогда нет никакой гарантии, что другой человек не удивит нас каким-то неожиданным и болезненным образом, будь то в любви или в дружбе. Мы не можем заставить его поговорить с нами или признать истину в том виде, как она представляется нам. Как мы уже заметили, чем серьезнее проступок, тем меньше вероятность искренних извинений, особенно если обиженный пытается произвести впечатление на обидчика тем, какой урон тот нанес. Однако мы можем стараться быть в курсе всего и проживать свою жизнь как можно лучше. Мэри в конечном счете это удалось.

Возможно, в вашей жизни не раз случалось так, что важный для вас человек не хотел идти на полноценный диалог или признавать вину за плохое поведение. Это мог быть ваш любовник, экс-супруг или когда-то хороший друг. Человек может в буквальном смысле отказываться говорить с вами – как Боб с Мэри. Или, как показывает следующая история, он придет на разговор, но не будет эмоционально присутствовать на нем. Ничего из сказанного вами не сможет достучаться до него, потому что он уже принял решение уйти из отношений и не допустит, чтобы ваши слова его тронули. Его потребность сохранить ощущение от себя как от доброго и порядочного человека и нежелание чувствовать себя виноватым и уязвимым делает его недоступным для настоящего искреннего диалога. Ничего из того, что вы скажете или сделаете, до него не дойдет.

Поэтому следует отойти на шаг в сторону от боли и двинуться дальше, для чего придется отказаться от фантазий о том, что другой человек будет чувствовать себя плохо из-за своего поступка или увидит ситуацию так, как хотелось бы нам. Когда Боб ушел от Мэри, она никак не могла бы вернуть его даже для разговора. Вместо этого ей нужно было получить всю любовь и поддержку, какую она могла найти, в другом месте, чтобы продолжать жить, переживая очень сложную ситуацию.

Дружба – это важно

На одной поздравительной открытке изображена молодая женщина, говорящая своей подруге: «Я всегда буду рядом». Внутри приписка: «Если, конечно, у меня не назначено свидание». Напоминает старый стереотип о том, что подруги – это хорошо, пока в жизни не появится мужчина. Но это неактуально.

Вообще говоря, дружить у женщин получается лучше всего. Крепкая дружба способна выдержать гнев, ревность, конкуренцию и весь остальной спектр человеческих эмоций, особенно если мы умеем признавать эти чувства, а не отрицаем их. Но дружба не всегда протекает легко и хорошо, и мы можем испытывать обиду или разочарование на любом этапе жизни. Когда в близкой дружбе сохраняется напряжение или расстояние, имеет смысл найти способ решения этой проблемы. Но, как иллюстрирует следующая история, это не всегда возможно.

Когда дружба рассыпается

Коррин и Джоан стали неразлучными подругами, когда поступили в колледж. Их дружба всегда была односторонней. Джоан – лидер, учитель, командир, который вкладывался в отношения, поощрял и планировал. Коррин изобразила себя больше ведомым человек; ей сложно было разобраться, каковы ее собственные идеи или вкусы, и она охотно предоставляла Джоан право решать за нее. Несмотря на отсутствие равновесия в их дружбе, они были ближайшими наперсницами друг друга. Коррин любила Джоан, но их дружба распалась после того, как Коррин вышла замуж. Она сообщила, что сначала Джоан дистанцировалась, а потом вела себя так, будто у нее аллергия на Коррин.

Когда Коррин обратилась ко мне за помощью, она уже предприняла ряд важных усилий в попытке восстановить связь с Джоан. Сначала она предлагала вместе провести время: например, звала Джоан поиграть в бадминтон или пройтись по магазинам. Таким образом, она дала Джоан понять, что их дружба все еще важна для нее. Джоан принимала некоторые из приглашений, но никогда не отвечала взаимностью. Между ними воцарилось явственное ощущение разъединенности и поверхностности, повиснув в воздухе, как густой туман.

Коррин прямо заявила Джоан, что заметила серьезный раскол в их дружбе. Она спросила, разделяет ли Джоан ее наблюдение и каково ее мнение о том, как их дружба изменилась после брака Коррин. Она говорила с Джоан без критики или осуждения, не давя и не заставляя ее снова стать ближе. В ответ Джоан продолжала настаивать, что она просто была очень занята и тут нечего обсуждать. Коррин подождала какое-то время, а потом снова вернулась к этой теме. Она сказала: «Джоан, я знаю, что что-то не так. Мне интересно, сделала ли я что-то такое, что тебя расстроило. Мне важно знать, обидела ли я тебя или расстроила каким-то образом».

Каждый раз, когда Коррин старалась поговорить о дистанции и напряженности между ними, она чувствовала, что Джоан не соглашается с ее восприятием реальности. Коррин уходила после каждого разговора расстроенной и с ощущением, что ее принижают. Затем она ждала немного и возвращалась к новому раунду. В заключительной беседе Коррин проявила твердость. Она спросила Джоан, можно ли приехать на десять минут и поговорить с ней. Сидя на кухне у Джоан, она сказала: «Мне ясно, что что-то идет совсем не так, как должно. Ты все время твердишь мне, что говорить не о чем, но я не могу согласиться с этим. Мы были близкими подругами в течение шести лет. Я бы отрицала реальность, если бы пыталась убедить себя, что мы разошлись из-за нашей занятости. Для меня очевидно, что что-то происходит. Я не прошу тебя изменить свое мнение или отношение. Я просто прошу тебя помочь мне разобраться, что случилось, в том числе с моей стороны».

Джоан, сидевшая как каменное изваяние, ответила: «Мне жаль, если я задела твои чувства». Попытки Коррин развивать диалог дальше ни к чему не вели. Коррин – человек, обладающий глубокой потребностью все проговаривать, и ее естественное стремление – продолжать попытки достучаться. К ее чести, она сумела смириться с тем, что этот ответ Джоан оказался финальным раундом переговоров.

Коррин пережила серьезную утрату, и ее гнев и боль длились долго. Тот факт, что Джоан не смогла реально объяснить, что произошло, лишь затруднило обретение душевного спокойствия Коррин. Кроме того, каждая потеря вызывает в памяти ощущения от предыдущих утрат и предательств, и Коррин позже призналась, что она тоскует по чему-то большему, чем потеря дружбы с Джоан. И когда мы, стремясь удовлетворить потребности, для которых предназначена дружба, зависим от одного-единственного человека – так же, как Коррин и Джоан, – мы ставим себя в очень уязвимое положение.

Отпустите

Задача Коррин была идентична проблеме Мэри, с которой та столкнулась, когда Боб порвал с ней. Обе должны были избавиться от фантазии, что другой человек однажды поговорит с ними или «поймет истину», что старая дружба или роман каким-то образом будут восстановлены или что они когда-нибудь догадаются, почему другой человек ретировался. Коррин не могла сделать ничего, чтобы изменить или исправить ситуацию. Она никогда не поймет причин трансформации Джоан, поэтому должна справиться с трудной проблемой неоднозначной потери.

Мы никогда не знаем наверняка, что мотивирует других людей. И все же желание человека выдумывать объяснения поступкам других очень сильно. Возможно, Джоан чувствовала глубокое удовлетворение, заботясь о Коррин, что соответствовало ее собственным потребностям. Когда Коррин вышла замуж, Джоан, возможно, ощутила, будто ее предали (и лишили работы), потому что у Коррин теперь был еще один человек, который заботился о ней и занимал более важное место в ее жизни. Если это так, Джоан, вероятно, никогда не сможет понять свои чувства. Конечно, Коррин не стоило бы интерпретировать поведение Джоан, как если бы она была психологом или знала все ответы. Возможно, Джоан так стремительно самоустранилась из-за чего-то, что навсегда останется загадкой для обеих женщин.

Коррин следовало иметь в виду, что печальный конец этой важной дружбы не отменяет того факта, что она и Джоан были дороги друг другу и обе обрели что-то важное за шесть лет своих отношений. Но исцеляющий разговор, на который Коррин все еще надеется, вероятно, никогда не произойдет. Для того чтобы возникли близкие отношения, всегда нужны двое, но чтобы разрушить их, достаточно одного.

Научиться вставать и уходить

Усилия Коррин, направленные на то, чтобы втянуть Джоан в разговор, имели смысл, потому что что-то заставило Джоан создать глубокую эмоциональную дистанцию. В других случаях отношения претерпевают циклы из близости и сохранения дистанции, и мы не должны пытаться справиться с каждым. Близкий друг может просто отдалиться, потерять интерес или найти других друзей. Здесь женщины могут поучиться у мужчин, которые понимают, что не со всем следует разбираться. Когда друг уже не так вовлечен в отношения, как мы, нам сложно научиться чувствовать себя комфортнее на расстоянии или вне отношений.

Хотя это может быть болезненным; иногда человек, которого мы любим, стремится дистанцироваться, и мы должны смириться с этим. Наши друзья вольны дружить с тем, кого сами выберут. Их чувства к нам могут таять и испаряться. Мы хотим, чтобы все, кого мы любим, были преданны и постоянны, но не всегда это возможно. Изменение и непостоянство – часть любых отношений, и нельзя заставить время замереть, как бы мы ни пытались.

Никто из нас не способен избежать ситуации, когда нас отвергают и разочаровываются в нас, если только мы не сидим молча в углу и не идем ни на никакой риск. Если мы живем смело, нас будут отвергать, и мы будем нести потери, кажущиеся несправедливыми и не проговоренными до конца, но все это не смертельно. Иногда в жизни самое правильное – это отпустить ситуацию и двигаться дальше. Я хочу привести шесть простых шагов для того, чтобы достичь эту цель легко, изящно и эффективно. Но не быстро. Нельзя просто решить, что отпустить ситуацию – самое зрелое и разумное решение, и тут – р-р-раз! – и вы ее уже отпустили.

Мой приятель из колледжа Ральф прикрепил у себя на кухне плакат с надписью:

НАДО НАУЧИТЬСЯ ВСТАВАТЬ ИЗ-ЗА СТОЛА, КОГДА В МЕНЮ БОЛЬШЕ НЕТ ЛЮБВИ

Ральф обожал этот плакат, и я тоже. Я до сих пор помню, как он сидел в студенческом союзе в Мэдисоне, скандируя эти слова, как мантру, низким звучным голосом и с великолепным театральным эффектом. Иногда то, что мы должны сделать, так же просто – и так же сложно.

Предостережение: мой совет будет другим, если у вас произошел разрыв с близким родственником. Допустим, вам не рады в доме вашей матери или взрослая дочь с вами не разговаривает. Если это так, то выход в том, чтобы не вставать из-за стола.

Моника Макголдрик отмечает, что, когда люди женятся, они часто дают обет перед Богом и людьми быть вместе, «пока смерть не разлучит нас». Но мы знаем, что как минимум половина браков заканчивается разводом. Моника считает, что было бы мудрее давать эту клятву перед родителями и детьми. Брак длится столько, сколько длится, а вот наши родственники от нас никуда не денутся, хотим мы того или нет.

В семьях дистанция и разрыв не означают отсутствия чувств, как мы обычно думаем. («Что за мать может бросить своего ребенка?!» Или: «Какое бессердечие так пренебрегать матерью!») Скорее, расстояние и разрыв говорят об эмоциональном накале, осложняющем общение.

«Мой сын не хочет со мной разговаривать!»

Как вам остаться за столом, когда один из главных членов вашей семьи порвал отношения с вами? Ниже следует долгая история вкратце.

Джеки пришла ко мне потому, что ее сын Грегори, успешный инженер двадцати с лишним лет, не желает с ней разговаривать. Годом ранее Джеки развелась с отцом Грегори и вышла замуж за своего начальника. Грегори считал отца пострадавшей, преданной стороной и не сомневаясь зачислил себя в его лагерь. Отказавшись от любых контактов с матерью и ее новым мужем, он заявил: «Тебе и этому человеку в моем доме не рады» – и: «Насколько я понимаю, матери у меня теперь нет».

Когда я встретилась с Джеки, она уже предприняла ряд попыток восстановить контакт с сыном. Она пыталась «вразумить» его (что сводилось к попытке убедить его посмотреть на ситуацию ее глазами). Она отправила ему письмо, где объяснила вклад его отца в проблемы в их браке, что лишь укрепило лояльность Грега к нему. Она появилась на пороге своего сына и рыдала на крыльце, когда он не впустил ее. Наконец, вмешался муж Джеки, написав Грегори письмо о том, как больно его маме, и умолял его позволить ей вернуться в его жизнь.

Эти усилия вполне предсказуемо усугубили ситуацию. Тогда Джеки пришла к выводу, что, если Грегори собирается отрицать ее существование, ей ничего не остается, кроме как стереть его из своей жизни.

Прогулки по лезвию бритвы

Джеки действительно следовало принять тот факт, что сын может никогда не захотеть заговорить с ней снова. Но она обнаружила, что ей необязательно стирать его из своей жизни. Как мы уже поняли, обретение голоса требует от нас того, чтобы говорить и действовать в соответствии с нашими основополагающими ценностями и убеждениями, а не так, как диктуют эмоции. Важный член семьи может предпочесть относиться к нам так, будто мы не существуем. Но если реакция в том же духе противоречит нашим собственным ценностям, не нужно этого делать. Мы должны определить свои отличия.

Позиция Грегори заключалась в следующем: «У меня нет матери». Позиция Джеки была такой: «Я не могу притворяться, что у меня нет сына». Это различие вынудило Джеки ходить по очень тонкой грани. Как можно оставаться на связи, уважая дистанцию как позицию, избранную противной стороной? С помощью терапии Джеки сумела наметить свой курс.

Она решила послать открытку по случаю, не прося и не ожидая ответа и тем более не пытаясь переубедить Грегори. В первом послании она лаконично признавала, что ее решение развестись и вступить в новый брак причинило ему большую боль. Она сообщила, что понимает, что ему нужно время, и не хочет быть навязчивой. Она пояснила, что отправляет открытку, потому что для нее слишком болезненно отрицать существование собственного сына, – она не могла делать вид, что его нет.

Джеки продолжала посылать открытки на праздники и дни рождения и оставлять короткие сообщения на автоответчике, когда в семье происходило что-то важное («Не знаю, слышали ли вы, что на следующей неделе у дяди Эда будет операция на сердце»). Она полностью избавилась от ожидания получить ответ. Кроме того, она старалась, чтобы сообщения были короткими, сдержанными и чередовались с изрядными перерывами. Поступать иначе означало бы не уважать границы, установленные Грегори. В одной из поздравительных открыток она сообщила сыну, что любит его и что если он когда-нибудь захочет поговорить или просто встретиться ненадолго за чашкой кофе в любое время, она с радостью откликнется. Но она не пыталась изменить или переубедить его. Джеки также начала серьезно работать над отношениями в семье собственных родителей, где тоже наблюдались дистанция и отчуждение.

Через два года терапии Джеки услышала от сестры, что Грегори женится. Она послала ему поздравительную открытку, а потом – скромный и хорошо продуманный подарок на свадьбу. Но трещина во льду наметилась только тогда, когда Грегори и его жена Марлен усыновили маленького мальчика. Марлен позвонила, чтобы поблагодарить Джеки за ее подарок ребенку, и пригласила ее к ним в будний день во второй половине дня, чтобы увидеть малыша. Джеки знала, что Грегори будет на работе, но с благодарностью приняла приглашение, не предлагая другое время. Во время этой первой встречи обе женщины сердечно и тепло пообщались. Джеки говорила о том, как очарователен малыш, и не поддалась искушению обсудить то, какую боль причинял ей разрыв с Грегори.

Джеки и Грегори впервые пообщались почти через четыре года после того, как Джеки позвонила мне, чтобы начать терапию. Грегори постепенно смягчился и стал вовлекать мать в свою новую семью. Их беседы сосредоточивались на ребенке – нейтральной и приятной теме, на которую они общались без эмоциональных всплесков. Но даже если бы Грегори никогда больше не заговорил с матерью, Джеки не собиралась замыкаться в молчании. Напротив, она применила максимум творческих способностей и интуиции, чтобы найти баланс между подержанием связи и уважением к желанию сына избегать каких-либо контактов. Разумеется, Грегори мог выбирать, читать ли ее открытки, класть их нераспечатанными в ящик стола, швырять в мусорную корзину или возвращать отправителю. Хочется надеяться, ради него же самого, что он простит мать за ее выбор и захочет включить ее в свою новую семью. Такое прощение – лучший подарок и самому себе, и своему сыну.

Когда речь идет о разрыве между родственниками – родителями и детьми, бабушками и внуками, братьями и сестрами, – я стараюсь помочь людям стать невероятно терпеливыми на всю оставшуюся жизнь. Можно демонстрировать желание поддерживать отношения (это не то же самое, что спасти безответственного члена семьи). Можно оставаться открытыми для разговора, который может однажды случиться, даже если он будет всего лишь о погоде. Примирения может так и не произойти, но важны вы сами и ваша позиция.

Эпилог

Будьте верны себе

Независимо от того, насколько ясен и гибок наш голос и настойчивы усилия, предпринимаемые нами, чтобы быть услышанными, мы можем и не добиться искомых результатов. Люди могут не демонстрировать в ответ ни чуткость, ни сопереживание, ни справедливость. Они могут не захотеть уважать нашу просьбу даже просто изменить что-то в своем поведении. Они могут не прийти на разговор. И все же в нашей власти предпочесть слова молчанию, чтобы проявить уважение к собственной потребности в разговоре и самоопределении.

Когда я росла, мама часто цитировала Шекспира: «Но главное: будь верен сам себе»[14]. Хотя у Шекспира фраза употреблена с иронией, это хороший жизненный девиз. Если мы не верны себе, наша жизнь неполноценна, мы не можем достаточно сильно любить ни себя, ни кого-то еще. Но, как мы поняли, иметь истинный голос – не всегда то же самое, что спонтанная, непродуманная откровенность. Я вспомнила об этом факте, когда на днях мне позвонила подруга Джеффри-Энн и сказала: «Харриет, мне показалось, что ты критиковала меня во время нашей вчерашней прогулки. Я чувствовала, что ты говоришь обо мне и сосредоточилась на моих слабых сторонах. Может быть, отчасти твои слова были верны, но мне это не понравилось». Она была абсолютно права. Ни разу за весь разговор она не поинтересовалась моим мнением. Кто назначил меня экспертом по ее проблемам? И что хорошего в моих откровенных замечаниях – неважно, правильных или нет, – если у нее возникло ощущение, что ее принижают? Конечно, я извинилась. После того разговора мне тоже было немного не по себе, потому что мой организм зафиксировал, что что-то не так.

Наряду со спонтанным голосом нам нужна сдержанность, а также мужество, чтобы экспериментировать с новыми или незнакомыми свойствами своей личности. Иногда между тем, что мы говорим и что чувствуем, есть разница. Это не всегда является проблемой. Обмен «истинными чувствами», в определенных обстоятельствах весьма необходимый, в целом высоко переоценен как жизненный принцип. Но иногда возникает разрыв между тем, что мы говорим и чего в действительности надеемся достичь в отношениях. Или между тем, что мы говорим, и тем, каким человеком надеемся стать. Или между тем, что мы говорим, и глубоко укоренившимися ценностями, убеждениями и принципами. А это уже проблема.

Наличие истинного голоса не подразумевает высказываний, продиктованных гневом, желанием доказать свою правоту или покритиковать. Скорее, речь идет о формировании более прочной и цельной личности, моделировании поведения, которого мы ждем от других, и ясном, нетривиальном и мудром подходе к проблемам в отношениях. Чтобы двигаться в этом направлении, мы не должны спешить выпаливать все, что думаем, а скорее, обдумывать, как наши слова отразятся на близком человеке.

Наконец, ясность нашего голоса отражает то, до какой степени мы понимаем самих себя. Наличие истинного голоса требует исходить из своих фундаментальных ценностей, а не реагировать на незрелые поступки другого человека. Мы должны держать собственную незрелость в узде, что, по общему признанию, трудно сделать, когда нас обуревают эмоции. Принимая решение успокоиться и отпустить или попытаться провести еще один раунд трудного разговора, мы должны обратиться к своей мудрости и интуиции.

Слушать – значит поддерживать связь

Обладание истинным голосом предполагает, что мы не только мудро говорим, но и внимательно слушаем. Внимательно и участливо слушая другого человека, мы подтверждаем и укрепляем связь между нами.

Мы уже видели, как трудно достичь полного эмоционального присутствия, не обороняясь и не отвлекаясь, когда вы сталкиваетесь с гневом, критикой, страданиями или просто нытьем близкого человека. Мы должны определить границы своей способности слушать и отказываться участвовать в пагубных или разрушительных разговорах. Но многим из нас нелегко даже просто быть рядом с другим человеком, не говоря уж о полном присутствии.

Ужин, меняющий жизнь

Например, моя нью-йоркская приятельница Одри – талантливый музыкант и кулинар и к тому же прекрасный рассказчик. Ее, единственного ребенка любящих родителей, хвалили, если не восхваляли, за словесный дар, за раннее развитие, за то, как она умела развлечь и произвести впечатление на друзей своих родителей и других взрослых. Эту модель поведения она в неизменном виде вынесла и во взрослую жизнь, особенно в компаниях. Когда другой человек рассказывал какую-нибудь историю, она часто пользовалась первой же паузой в монологе, чтобы сказать: «Это напоминает мне об одном случае, который произошел со мной». Затем она начинала еще более драматичный и длинный рассказ о невероятной поездке в Париж или о том, как она чуть не умерла, ловя такси в Чикаго.

Одри вызывала восхищение друзей за то, что была таким интересным человеком, из-за чего ей было труднее видеть отсутствие взаимности в своих связях. Она производила впечатление на людей, но общение с ней не повышало чувство собственного достоинства членов ее компании. Одри не имела ни малейшего представления о том, что дар слушания может быть даже более ценен, чем дар блестящего оратора.

Поворотный момент случился во время одной из ее небольших элегантных вечеринок. Гостя по имени Стэнли, с которым я не была знакома, спросили о недавней диагностике у его дочери рака яичников. Он только начал рассказ, как вдруг Одри произнесла: «Я прекрасно знаю, что ты имеешь в виду», – и перевела разговор на собственный опыт серьезной медицинской проблемы еще во время ее учебы в колледже. Она говорила минуту или две, и тут Стэнли вдруг зарыдал. Он сразу же взял себя в руки и простыми словами извинился перед хозяйкой. «Прости, Одри, – сказал он тихо. – Я не хотел тебя прерывать. Я просто не могу в данный момент слушать, потому что слишком расстроен из-за дочери».

Конечно, у Стэнли не было никаких причин извиняться, и Одри знала это. Ей было стыдно за свою нечуткость. Это болезненное событие вывело ее на новый уровень понимания и способности к самонаблюдению. Одри сказала мне, что слезы Стэнли заставили ее ощутить себя Гудвином из «Волшебника Изумрудного города», когда Тотошка, оттянув в сторону ширму, вскрыл крупную фальсификацию. Фактически Стэнли вскрыл тот факт, что Одри – всего лишь такой же обычный человек со своими недостатками и неуверенностью в себе, как и все мы.

Одри решила потренироваться слушать. Она была дисциплинированной во всех своих делах: кулинарии, игре на флейте и виолончели. Теперь она решила с такой же дисциплинированностью начать слушать. На своем следующем званом ужине она попробовала только слушать и задавать вопросы. Когда ее спросили о ней самой, она сделала над собой усилие и ответила просто, без привычных для себя витиеватостей и превосходных степеней. Практика – секрет успеха, независимо от того, стремимся ли мы занять больше или меньше пространства.

Очевидно, что Одри не изменила своих рефлекторных привычек одним гигантским усилием воли. Но она продолжала тренироваться. Со временем это смещение акцента на слушание позволило ей не только лучше узнать других людей, но и дать им узнать себя. Она стала больше принимать себя такой, какая она есть, и обрела более объективное и точное представление о самой себе. Одри обнаружила, что быть «обычной» – не ужасный недостаток, а человеческий опыт, помогающий обрести гармонию. Теперь она говорила более продуманно и внимательно. Это изменение, которое изначально требовало от Одри «последовательных усилий», в конечном итоге помогло ей расслабиться и чаще быть самой собой. Конечно, то, как мы слушаем близких людей, гораздо важнее, чем то, как мы слушаем в группе или на общественном мероприятии.

Слушать означает быть и делать

Как подчеркнул Рам Дасс[15], человек – это то, кто он есть, а не что он делает. Некоторым из нас очень трудно быть кем-то, и иногда научиться молчать необходимо даже больше, чем говорить.

Но эмпатическое слушание – это активное слушание. Во-первых, нам, возможно, потребуется попросить собеседника рассказать какую-нибудь историю и поделиться опытом. Когда люди страдают, они часто страдают дважды: во-первых, потому, что пережили что-то тяжелое, а во-вторых, потому что члены семьи или близкие друзья либо не хотят об этом слушать, либо не демонстрируют желания услышать все до конца. Я постоянно вижу любящих друг друга людей, которые застряли в ужасно одиноком состоянии. Родитель, например, не хочет быть «навязчивым», задавая сыну или дочери вопрос о чем-то болезненном и деликатном, а сын или дочь не хочет «обременять» родителя болезненными и нежелательными фактами. Ничто не наносит большего урона, чем политика «не спрашивай, не рассказывай» в отношении эмоционально острых тем в семейной жизни.

Никто не хочет быть навязчивым или настойчивым, но лучше ошибиться в сторону истины, предложив пообщаться. У Кары, женщины, с которой я работала на своих сеансах, была 25-летняя дочь Шон, которая все держала в секрете. Шон изнасиловали в колледже, и родители предложили ей эмоциональную поддержку, но никогда не спрашивали о подробностях, связанных с изнасилованием, и его последствиях. Я призвала Кару возобновить диалог с дочерью на эту тему, выразить ей свое желание знать, что произошло, и печаль от того, что она дистанцировалась от подробностей в период нанесения этой травмы. Когда она так поступила, Шон резко ответила: «Я не хочу говорить об этом». На следующий день Кара позвонила ей и сказала: «Шон, я полностью понимаю твое нежелание говорить о случившемся. Я не хочу тебя заставлять или быть навязчивой. Но я хочу, чтобы ты знала, что если ты когда-нибудь захочешь поговорить об этом, я готова выслушать тебя».

Затем Кара осторожно и чутко упомянула об этой теме в нескольких следующих разговорах, когда представился удобный случай. Кара знала, что она сыграла важную роль в молчании дочери об изнасиловании, не расспросив ее о подробностях, когда это случилось, и не вспоминая об этом в течение последующих пяти лет. Поэтому Каре недостаточно было предложить один только «зеленый свет», а затем снова отойти. Со временем Шон отреагировала на приглашение матери, и их отношения стали гораздо ближе.

Мы можем пригласить любимых людей поведать нам свои истории, когда они будут готовы, и неважно, какими словами. Если любимый нами человек нашел в себе мужество пережить что-то, то уж мы-то можем найти в себе мужество, чтобы выслушать, отдать свое внимание и не побояться спросить: «Есть ли еще что-то, чего ты не рассказал мне?»

«На стадии строительства»

Сложность, связанная с разговорами, состоит не только в том, чтобы быть собой, но и в выборе своего «я», поскольку то, что мы называем своим «я», постоянно пересматривается и меняется в ходе взаимодействия с другими людьми. Наше «я» вечно находится на стадии строительства.

Как ни парадоксально, чем прочнее связь, тем уязвимее мы становимся, сталкиваясь с разговорами, где наше ощущение самих себя и другого человека оказывается слишком узким и мелким. Отчуждение может стать образом жизни для людей, живущих в одном доме, имеющих общую историю, спящих в одной постели. В любовных отношениях и семейной жизни нам иногда понадобится приложить особые усилия, чтобы инициировать новые разговоры, в результате которых мы получим более полное представление о том, кто мы такие и какими могут стать наши отношения.

Нас делают наши разговоры. Благодаря словам и молчанию мы становимся больше или меньше как личности. Благодаря словам и молчанию мы принижаем или окрыляем другого человека и сужаем или расширяем возможности в отношениях с ним. То, как мы пользуемся своим голосом, определяет качество наших отношений, наше положение в этом мире и то, каким оно может быть сейчас и в будущем. Как видите, ставки весьма высоки.

Примечания

Введение: Назад… в песочницу

Я услышала эту историю о песочнице от Дженис Абрамс Спринг (Janis Abrahms Spring), автора книги After the Affair: Healing the Pain and Rebuilding Trust When a Partner Has Been Unfaithful (HarperCollins, 1997), которая приписывает ее раввину Израэлю Штайну.

Глава 1: Поиск собственного голоса

«…мы должны высказывать»: Adrienne Rich, Women and Honor: Some Notes on Lying, in On Lies, Secrets, and Silence: Selected Prose, 1966–1978, rev. ed. (New York: W. W. Norton & Company, 1995).

Глава 2: Уроки от моего отца

«Иногда мне кажется, что мы окончательно потеряли бы свое “я”…»: Kat Duff, The Alchemy of Illness (New York: Crown, 1994).

Глава 3: Наша первая семья, где мы учимся говорить (или молчать)

«…семья – чувствительная система: спасибо Бетти Картер и Монике Макголдрик за их труды о предсказуемых и непредсказуемых этапах и стрессах жизненного цикла. См.: Carter and McGoldrick, eds., The Expanded Family Cycle: Individual, Family, and Social Perspectives, 3d ed. (Needham Height, Mass.: Allyn & Bacon, 1999).

«…культурное наследие»: Monica McGoldrick, Ethnicity and Family Therapy: An Overview in M. McGoldrick, J. Giordano, and J. K. Pearce, eds., Ethnicity and Family Therapy, 2d edition (New York: Guilford Press, 1996).

Глава 4: Следует ли показывать свою слабость?

«Много лет назад моему мужу…»: Carol Tavris, How Friendship Was Feminized, New York Times, May 28, 1997.

«…у нас есть эта замечательная способность»: Between Living and Dying: A Conversation with Anne Finger about Abortion and Assisted Suicide, Sun (Chapel Hill, N. C.), no. 252 (December 1996).

«Подобно пятну на одежде»: bell hooks, All about Love: New Visions (New York: William Morrow & Co., 2000).

«…потребительским отношением к опыту»: Michael Ventura, A Primer on Death, in Family Therapy Networker, Jan / Feb. 1996.

Глава 7: Мы глупеем от любви

«Я прибиваю его нижнее белье гвоздями к полу»: цитата из Carolyn G. Heilbrun, The Last Gift of Time: Life beyond Sixty (New York: Ballantine Books, 1998).

Глава 10: Как вернуть тепло

«Когда я работаю с парами»: Ellen Wachtel, We Love Each Other, But…; Simple Secrets to Strengthen Your Relationship and Make Love Last (New York: St. Martin’s Griffin, 1999); Betty Carter and Joan Peters, Love, Honor, and Negotiate: Making Your Marriage Work (New York: Pocket Books, 1997).

«…четырьмя всадниками апокалипсиса»: John Mordechai Gottman and Nan Silver, The Seven Principles for Making Marriage Work (New York: Three Rivers Press, 2000).

Стоп-правило Эллен Уочтел: Wachtel, We Love Each Other, But…

Глава 11: Молчащие мужчины / Рассерженные женщины

«…как работают треугольники»: в работе с семьями, где один из родителей неродной, я опираюсь на труды Моники Макголдрик и Бетти Картер.

Глава 13: Нужно извиниться? Не пугайтесь

По вопросу о возложении ответственности на мужчин и о том, как «предложить обидчику признать свою вину», я благодарю за познавательные беседы лектора и врача Джули Сиц, труды Алана Дженкинса, включая этот: Invitations to Responsibility: The Therapeutic Engagement of Men Who Are Violent and Abusive (Adelaide, Australia: Dulwich Centre Publications, 1990), и работу Риа Алмейда и ее коллег. См.: Rhea Almeida, Rosemary Woods, Theresa Messineo, and Roberto Font, The Cultural Context Model, Re-Visioning Family Therapy: Race, Culture and Gender in Clinical Practice, ed. Monica McGoldrick (New York: Guilford Press, 1998).

Глава 14: Жалобы и негатив: когда невозможно слушать ни минутой больше

«Ох, как же я хочу пить»: Leo Rosten, The Joys of Yiddish (New York: Pocket Books, 2000).

Выражение признательности за профессиональную помощь

Книги – продукт идей многих людей. Невозможно адекватно оценить, скольким людям автор обязан интеллектуальным вкладом, особенно когда он не ограничивается одной темой, а замахивается на довольно широкую область. Упоминая конкретных людей поименно, я не забываю о бесчисленных прочих людях, кто заслуживает моей благодарности. Поэтому я решила работать широкими мазками и назвать целые категории мыслителей, оказавших влияние на мои книги и клиническую работу. Я хочу не только выразить признательность за их конкретный вклад, но и символически поблагодарить всех женщин и мужчин, у которых я чему-то научилась. Таким образом, я выражаю благодарность:

• Всем феминистским мыслителям, так страстно и бескомпромиссно сказавшим правду и резко бросившим вызов господствующим в обществе убеждениям о том, что считать истинным и чья истина вернее.

• Мюррея Боуэна и семейных психотерапевтов (в том числе Кэтрин Кент), которые преподавали его теорию и объяснили ее мне. Все мои книги, в том числе эта, опираются на ключевые принципы теории семейных систем Боуэна.

• Проект Women’s Project in Family Therapy (Бетти Картер, Пегги Папп, Ольгу Силверстайн и Марианну Уолтерс) и Монику Макголдрик за их новаторские, разноплановые, творческие исследования семей и за их неустанное преподавание.

• Джин Бейкер Миллер и Stone Center, Уэлсли (штат Массачусетс), в том числе Ирен Стайвер, Джудит Джордан, Дженет Суррей, за их инновационный сравнительный подход к развитию женщин и теоретический вклад в изучение темы психологического контакта.

• Майкла Уайта, Дэвида Эпстона, Алана Дженкинса, Джонелла Берда и Кэти Вайнгартен за их повествовательные труды (новый для меня теоретический подход), радикальные в своей приверженности уважительным и познавательным разговорам между психотерапевтом и клиентом.

• Кэрол Джиллиган, Дебору Тэннен, Мэри Пайфер и других авторов, которые представили научный предмет – женский голос – массовому сознанию. Также спасибо Рону Тартелу, Стивену Бергману (он же Сэмюэль Шем) и Терренсу Риэлу в числе прочих, кто пишет на тему сопротивления мужчин налаживанию контакта, а также Эдварду Хэллоуэллу за его книгу Connect.

• Menninger Clinic за то, что она является моим профессиональным домом с 1972 года, с тех пор, как я начала заниматься там научной работой после защиты докторской диссертации по клинической психологии. Когда я заканчиваю эту книгу, к моему огромному сожалению, отделение Menninger в Топике закрывается.

• Эмили Кофрон за то, что она коллега-профессионал и одновременно друг, на чьи любовь, поддержку, совет и эстетическое, политическое и клиническое чутье я могу полностью положиться. Желаю, чтобы мы всегда жили в нескольких минутах ходьбы друг от друга.

Сноски

1

Глория Джинн Уоткинс (псевдоним – Белл Хукс; род. в 1952 г.) – американская писательница, феминистка и общественная активистка. – Прим. пер.

2

Некоммерческая организация, предлагающая программы личностного роста через различные испытания в дикой природе. – Прим. пер.

3

Американский биолог, профессор, основатель и директор Клиники работы со стрессом Медицинского центра Университета Массачусетса. – Прим. ред.

4

Американская журналистка, общественный и политический деятель, лидер феминистских движений, в 60-х и 70-х – активная участница Движения за освобождение женщин (Women’s Liberation Movement). Как известная писательница и политический деятель, Стайнем стала основательницей множества организаций и проектов. Кроме того, она обладательница многих наград и почетных званий. – Прим. ред.

5

Персонаж сказки «Удивительный волшебник из страны Оз» Л. Ф. Баума (1900), маленькая девочка из Канзаса. Русскоязычному читателю более известна как Элли из сказки «Волшебник Изумрудного города» – переложении американской книги, написанном А. Волковым (1939). – Прим. ред.

6

Wachtel, Ellen, We Love Each Other, But…

7

В оригинале – «We love each other’s butt», что созвучно с названием книги. – Прим. пер.

8

Carter, Betty, Love, Honor and Negotiate.

9

Gottman, John, The Seven Principles for Making Marriage Work.

10

«Stop! In the name of love».

11

Кризисный центр для женщин (в том числе с детьми), пострадавших от насилия в семье, где они могут получить правовую, медицинскую и психологическую помощь. – Прим. пер.

12

Автор ссылается на английскую идиому elephant in the room – «очевидная, но игнорируемая проблема». – Прим. пер.

13

Американский писатель, юморист и радиоведущий. Наиболее известен проектом A Prairie Home Companion, шедшем на радио Minnesota Public Radio. Шоу было невероятно популярным не только в Америке, но и во многих англоязычных странах. – Прим. ред.

14

«…This above all: To thine own self be true» – строка из монолога Полония в «Гамлете»: «…Но главное: будь верен сам себе; Тогда, как вслед за днем бывает ночь, Ты не изменишь и другим». (Пер. М. Лозинского). – Прим. пер.

15

Ричард Альперт (родился 6 апреля 1931 года) – американский психолог, профессор Гарварда и духовный лидер; более известный как Баба Рам Дасс (англ. Baba Ram Dass). Автор вышедшего в 1971 году бестселлера «Будь здесь и сейчас» (Be Here No»). – Прим. пер.

Content

Харриет Лернер
Всё сложно. Как спасти отношения, если вы рассержены, обижены или в отчаянии

Благодарности автора

Введение Назад в песочницу

Глава 1 Поиск собственного голоса

Рамки «правильного» общения

На пути к своему настоящему голосу

Откровенные разговоры по-новому

Парадокс искренности

Трудные разговоры

И для мужчин тоже

Выходим за рамки стереотипов

Пример из личной жизни

Глава 2 Уроки моего отца

Молчание отца

«Это не стоит того, чтобы ссориться»

Обстановка в семье

Невозможный треугольник

Цена предательства: его и ее

Глава 3 Наша первая семья, где мы учимся говорить (или молчать)

Краткое определение идеальной семьи

Назад в реальность

Обострение конфликта противоположностей

Сложность реальных семей

Каково наследие вашей семьи?

Преданность семье: слишком хорошо – тоже плохо

Стыдно ли хвастаться и блистать?

Власть доминирующей культуры

Семья, которую послала нам судьба

Глава 4 Следует ли показывать свою слабость?

Сколько следует рассказывать?

Стыдно ли болеть?

Научиться не быть полезным

Миф о зависимости

Боязнь попасть в зависимость – это «мужское» качество?

Каков ваш стиль?

Глава 5 Во славу притворства

Спуск по горной реке

Можете ли вы прекратить преследование?

«Она бросает меня!»

Плыть против эмоционального течения

Хорошее притворство – плохое притворство

Всегда ли должно присутствовать все сразу?

Джанет и ее сестра Белл

«Позволь рассказать о моем тяжелом дне»

Подготовка сценария

Спуститесь на землю

Моя выдающаяся сестра

Начало процесса «развенчания принцессы»

Воображаемый сценарий

Глава 6 Не бойтесь ставить родителей в неудобное положение

Мой отец грубит

Краткие и смелые разговоры

Раскрыть закрытого человека

Тустеп вокруг острой проблемы

Упражняйтесь! Упражняйтесь!

Когда эмоции громче слов

«Больше Никогда Не смей этого делать!»

Глава 7 Мы глупеем от любви

Влюбленность ничему нас не учит

Проблема различий между людьми

Успокоительная одинаковость

После конфетно-букетного периода

Когда друзья становятся соседями по комнате

Я аккуратная, а он неряха

Что делать?

Что вы ищете?

Голос тела

Лжет ли он вам?

Начните с себя

Определение пределов допустимого в самом начале

Медовый месяц закончился

Глава 8 Брак: где ваш предел дозволенного?

Установление пределов дозволенного

Стойте, как гора, гнитесь, как трава

Живи и дай жить другому?

«Невозможный» муж

Моя проблема в случае с Грейс

Вечный бой

Глава 9 «Я не могу с этим жить!» Как обозначить наступление «точки невозврата» в браке

Иногда ясность приходит сама собой

Другая «дружба» мужа

Доверяйте интуиции

Забота о браке – и продолжение разговора

Установка нового предела допустимого

Переломный момент

Не угрожайте разводом – беседуйте о нем!

Превышение его (или ее) порога глухоты

Двигайтесь навстречу партнеру с любовью

Глава 10 Как вернуть тепло

Учитывайте эмоциональный климат

Он не хочет слушать / Она стерва

Что хорошего в приветливости?

Критика и нежелание сотрудничать: рецепт развода

Сосредоточьтесь на себе

Честность или эмоциональная реакция?

«Мы любим друг друга, но…»

Зачем нужно быть милой?

Гнев – обоюдоострый меч

Предупреждение насчет негатива

Попытки наладить отношения

Во имя любви, остановитесь!

Как растопить сердце партнера

Вы – эксперт

Глава 11 Молчащие мужчины / рассерженные женщины

Мыслить тройками

Ни туда ни сюда

Боязнь конфликта

Растопить сердце жены

Ответственность за дочь

«Ты должна уступить!»

Установка новых границ

Укрепление других связей

Простых решений нет

Глава 12 Трудно принимать критику

Дочки-матери: жизненно важная связь

Пара слов об обвинении матери

Ясное мышление

Налаживание контакта

Упрямство

Слушать по-другому

Найдите то, с чем сможете согласиться

Определение разногласий

Не давайте себя оскорблять!

Десять пунктов о том, что можно делать и чего нельзя

Глава 13 Нужно извиниться? Не пугайтесь

«Я отказываюсь просить прощения»

«Я извинюсь только за свою часть вины!»

«Почему я должен извиниться за это, если это сделала она?»

Болезненный тупик

Проблема различий

Хорошие и плохие извинения

Извинения, которые не помогают

Извинения как тяжкий груз

Разговор о том, о чем говорить невозможно

«Это не моя вина»: минимизация, рационализация и отрицание

Обидчик может так и не признать своей вины

Лечение: как предложить обидчику признать свою вину

Остерегайтесь психологической рационализации

Говорите только тогда, когда вам это нужно

Глава 14 Жалобы и негатив: когда невозможно слушать ни минутой больше

«Анонимные нытики»

Сочувственное слушание

Моя проблема в отношениях с мамой

Нестандартный подход (с небольшой помощью друзей)

Говорите с любовью

Не всегда итог ясен сразу

Подготовка разговора на болезненную тему

Не подвергайте темы вечному запрету

Еще один тустеп

«Я просто не могу больше слушать!»

Глава 15 Звуки тишины: Как найти свой голос, когда вы одиноки и отвержены

«Он не желает это обсуждать!»

«Я просто хочу понять!»

Отпустить гнев и боль

Через два года после разрыва

Во славу краткости

Человек может оказаться не в курсе

Осмысление его поведения

Дружба – это важно

Когда дружба рассыпается

Отпустите

Научиться вставать и уходить

«Мой сын не хочет со мной разговаривать!»

Прогулки по лезвию бритвы

Эпилог Будьте верны себе

Слушать – значит поддерживать связь

Ужин, меняющий жизнь

Слушать означает быть и делать

«На стадии строительства»

Примечания

Выражение признательности за профессиональную помощь

Сноски