Нил Гейман

Осторожно, триггеры

Copyright © 2015 Neil Gaiman

© А. Блейз, перевод на русский язык, 2016

© А. Осипов, перевод на русский язык, 2016

© ООО «Издательство АСТ», 2016

Предисловие

I. Маленькие триггеры

ВООБЩЕ ГОВОРЯ, ТРИГГЕРЫ – это то, что выводит нас из равновесия. Но здесь речь пойдет немного не об этом. Здесь под триггерами я подразумеваю, скорее, такие образы, слова или мысли, которые распахиваются у нас под ногами, как потайные люки-ловушки, – и мы проваливаемся из своего безопасного рационального мира в какой-то другой, куда более мрачный и негостеприимный. Сердце у нас в груди пускается вскачь. Кровь отливает от щек, руки холодеют. И мы стоим, жадно хватая ртом воздух, запыхавшиеся, бледные и потрясенные до глубины души.

И в такие мгновения, когда для нас срабатывает триггер, мы узнаем о себе кое-что важное. Мы понимаем: то, что было, не ушло безвозвратно. Древние чудовища терпеливо поджидают нас в темных закоулках нашей жизни. Мы полагали, что переросли их, выбросили из головы, оставили в прошлом, где они давно уже иссохли, сгнили и рассыпались в прах; но мы заблуждались. Чудовища по-прежнему ждут в темноте, набираясь сил и готовясь нанести нам самый коварный и безжалостный удар в самое беззащитное место.

Монстры у нас под кроватью и монстры у нас в голове неистребимы: они вечно таятся во тьме, словно плесень под полом или за обоями. Где ночь – там и они, а ночи в этом мире – хоть отбавляй. Вселенная щедра на тьму.

Так о чем же я хочу предупредить читателя этой книги? О том, что у каждого из нас есть свои личные триггеры.

Выражение «Осторожно, триггеры!» мне впервые попалось в Интернете. Там его используют в основном для того, чтобы предостеречь читателя, что, кликнув по нижеследующей ссылке, он попадет на страницу с такими изображениями или текстами, которые могут вывести его из равновесия, огорчить, спровоцировать неприятные воспоминания, вызвать тревогу или страх. Соответственно, при виде такого предупреждения читатель может просто не пойти по ссылке или внутренне подготовиться к тому, что он там увидит.

Потом предостережения о триггерах перекочевали из Интернета в мир осязаемых вещей, и у меня это вызвало живейший интерес. Я прочитал в новостях, что в нескольких колледжах собираются сопровождать такими предостережениями некоторые произведения литературы, изобразительного искусства и кино, чтобы студенты заранее знали, чего им ждать от той или иной книги или фильма. С одной стороны, это казалось неплохой идеей (потому что человеку с тонкой душевной организацией и вправду лучше заранее знать, что знакомство с тем или иным произведением может его травмировать), но с другой – вызывало серьезное беспокойство. Когда моего «Песочного человека» публиковали с ежемесячными продолжениями, на обложке каждого выпуска стояло предупреждение: «Для читателей со зрелым взглядом на жизнь». И, по-моему, это было разумно. Такое предупреждение не только сообщало потенциальным читателям, что эти комиксы – не для детей и в них могут попадаться эпизоды или изображения, способные напугать или вывести из равновесия, но и предполагало, что человек со зрелым взглядом на жизнь (сколько бы лет ему ни было от роду) способен сам принимать ответственные решения. Сам я не чувствовал себя вправе решать за зрелого человека, что именно может его обеспокоить, испугать, потрясти или заставить задуматься о чем-то таком, что ему еще никогда не приходило в голову. Если ты зрелый человек, ты сам решаешь, что тебе читать, а что – не читать.

Короче говоря, я полагаю, что на книгах, которые мы читаем как взрослые люди, не должно быть никаких предупреждений, кроме, пожалуй, одного: «Входите на свой страх и риск». Понять, что представляет собой то или иное произведение литературы и что оно означает для нас лично, можно только на собственном опыте, а опыт восприятия какой бы то ни было книги у каждого человека особый, свойственный только ему.

Все мы воссоздаем истории у себя в голове. Мы берем слова и вкладываем в них силу; мы смотрим на мир чужими глазами – и видим то, что видят другие, приобщаясь к их опыту восприятия. Я думаю об этом и задаюсь вопросом: «Интересно, насколько все эти выдуманные истории безопасны?» Но потом приходит следующий вопрос: «А, собственно, почему мы считаем, что они должны быть безопасными?» В детстве мне доводилось читать такие книги, после которых я думал, что лучше было бы вообще их не открывать: я был не готов к ним, и меня очень расстраивали все эти истории о людях, попавших в безвыходное или унизительное положение, о том, как одни люди мучили или калечили других, о мире, в котором взрослые оказывались беспомощными, как дети, а дети были вынуждены полагаться только на себя, не получая поддержки от родителей. Все это меня пугало и беспокоило, преследовало по ночам в кошмарных снах, занимало мои мысли, тревожило и огорчало до глубины души. Но благодаря этому я понял одну важную вещь: если я вообще хочу читать художественную литературу, надо смириться с тем, что пределы моей зоны комфорта иногда будут проясняться лишь после того, как я их покину. И теперь, когда я стал взрослым, я бы ни за что не согласился исключить этот детский опыт из своей жизни.

Я и по сей день встречаю то в Сети, то в книгах, то в реальной жизни такие вещи, которые не на шутку меня расстраивают. И, сколько бы ни прошло времени, легче не становится: сердце мое снова и снова попадается в те же ловушки, выбраться из которых целым и невредимым ему не удается никогда. Но эти же самые ловушки учат меня важным вещам и открывают мне глаза. Пусть это и больно, но они заставляют меня думать, расти и меняться.

И вот я прочитал об этой инициативе некоторых колледжей и подумал: интересно, будут ли когда-нибудь ставить предупреждение о триггерах и на мои книги? И если да, то насколько это будет оправданно? А потом я решил: сделаю-ка я это сам, не дожидаясь чужих решений!

В этой книге, как и в жизни, может встретиться нечто такое, что выбьет вас из колеи. В ней есть и боль, и смерть, и слезы, и неудачи, и всевозможное насилие, жестокость и даже издевательства над слабыми. Но, смею надеяться, есть и доброта – хотя бы иногда. Есть даже несколько хеппи-эндов (ну, по крайней мере, рассказов, которые кончаются плохо для всех персонажей, не так уж много). И это еще не все. Я знаю одну даму по имени Рокки, которая очень боится щупалец, особенно с присосками. И о любом возможном столкновении с обладателями щупалец ее надо предупреждать: иначе, увидев на тарелке неожиданный кусочек осьминога или кальмара, она завизжит, задрожит и полезет прятаться за диван. К чему я это говорю? Да к тому, что где-то на страницах этой книги притаилось огромное щупальце.

Многие рассказы кончаются плохо по меньшей мере для одного из персонажей. Я вас предупредил.

II. Предполетный инструктаж

Иногда необыкновенно важные истины можно услышать там, где этого совсем не ждешь. Начну с того, что мне слишком часто приходится летать. Мне бы и в голову не пришло сказать или даже подумать подобное в детстве, когда каждое путешествие на самолете было волнующим и чудесным приключением и я смотрел из окошка вниз, на облака, воображая, что это город или целый мир, по которому можно разгуливать без опаски. Сейчас многое изменилось, но все равно перед каждым полетом я неизменно восхищаюсь теми великими словами, которые раз за разом повторяют бортпроводники, словно некий коан или крошечную притчу. Эти слова – вершина всей человеческой мудрости:

«Сначала наденьте маску на себя и только потом помогайте другим».

Когда я слышу это, я всякий раз задумываюсь о людях, обо всех нас и о масках, которые мы носим. О масках, за которыми мы прячемся, и масках, которые раскрывают миру нашу истинную суть. Я думаю о том, как люди порой пытаются выдавать себя за тех, кто они и есть на самом деле. О том, как до нас порой доходит, что другие люди не в пример больше или, наоборот, несравненно меньше того, кем они себя воображают или пытаются представить окружающим. И еще я думаю о потребности помогать другим людям и о том, как ради этого нам подчас приходится прятаться под масками, потому что, снимая маску, мы становимся слишком уязвимыми…

Все мы носим маски. Этим-то мы и интересны.

Рассказы, собранные в этой книге, повествуют о масках и о людях, скрытых под масками.

Каждый из нас, писателей, зарабатывающих себе на хлеб сочинительством, – совокупность всего того, что мы видели, слышали и, главное, прочли за всю свою жизнь.

Некоторые мои друзья негодуют, возмущаются и кипят праведным гневом, когда читатели не замечают аллюзий, не опознают скрытые цитаты, забывают авторов и выкидывают из головы истории и миры, о которых когда-то читали. Лично я смотрю на это под несколько другим углом: ведь когда-то я и сам был как чистый лист. Но я читал книги и узнавал из них о разных вещах и о людях. И в том числе о людях, которые написали эти книги.

Из этой-то совокупности прочитанного за всю мою жизнь и вышли многие, если не все, рассказы в книге, которую вы держите в руках. Они появились на свет благодаря тому, что на свете уже существуют другие авторы, другие голоса, другие души. И я надеюсь, вы не будете в обиде, если здесь, в предисловии, я напомню вам о некоторых писателях и некоторых других книгах, которым мои истории в буквальном смысле слова обязаны жизнью.

III. Мне повезло!

Это мой третий сборник рассказов, и, глядя на него, я думаю: какой же я везунчик!

Короткие рассказы я любил и ценил с детства. Этот жанр казался мне самым чистым и совершенным из всего, на что способны писатели: если рассказ по-настоящему хорош, в нем нет ни единого лишнего слова. Меня завораживала мысль о том, как по одному мановению руки, держащей перо, возникает целый мир, населенный людьми и идеями, – и мы вступаем в него, и проносимся через всю вселенную, и возвращаемся домой в одно мгновение ока. И сборники рассказов я тоже обожал, причем самые разные: от антологий классических и современных историй о привидениях и прочих ужасах до собранных под одной обложкой коротких произведений какого-нибудь одного автора. Я читал и перечитывал их, а потом все эти истории крутились у меня в голове, переиначиваясь на все лады.

Но больше всего я любил такие сборники, в которых были не только художественные рассказы, но и истории о том, как они сочинялись, и о ремесле писателя вообще. Авторов, печатавших свои книги без предисловия, я тоже уважал, но не мог полюбить их по-настоящему – так, как любил тех писателей, которые давали мне понять, что все до единого рассказы в этом сборнике сочинил и записал, слово за словом, какой-то живой человек. Человек, такой же, как я, – который тоже думал, дышал, ходил и, может быть, даже пел в душе.

Опытные издатели знают, что сборники рассказов продаются неважно. Зачастую такие книги печатают маленькими тиражами и вообще относятся к ним несерьезно – не то что к солидным, толстым романам. Но для меня короткие рассказы – это возможность отдаться полету фантазии, место для игры и экспериментов, где я разрешаю себе ошибаться и переживаю маленькие приключения. И отдельное удовольствие – составлять из рассказов сборник наподобие этого, одновременно и страшный, и открывающий новые горизонты. Когда я располагаю свои рассказы в правильном порядке, некоторые темы начинают повторяться и перекликаться друг с другом, играть новыми красками и приобретать новый смысл. И я начинаю понимать, о чем на самом деле я писал последние лет десять.

IV. Извините, пожалуйста!

По моему твердому убеждению, сборник рассказов должен быть однородным. Не годится втискивать под одну обложку все, что подвернется под руку, – иначе книга превратится в винегрет. Иными словами, рассказы в жанре ужасов, научную фантастику, волшебные сказки, притчи и стихи нельзя смешивать в одну кучу. Сборник должен выглядеть респектабельно.

Но здесь я сам нарушил свое же правило.

Простите меня за это и не судите слишком строго! В оправдание себе могу сказать лишь то, что на страницах этой книги вам, быть может, попадется пара-тройка рассказов, которые вы никогда бы не прочли, если бы я не решился отступить от принципа однородности. Смотрите внимательно, и вы их не пропустите. Да что там далеко ходить! Один из них подкараулил вас прямо здесь, совсем коротенький.

Шеддеры

Одни звери охотятся. Другие пасутся. А шеддеры сидят в засаде. Нет, конечно, иногда они все-таки выходят из укрытия, чтобы незаметно подкрасться. Но по большей части – сидят.

Шеддеры не плетут паучьих сетей. Их паутина – весь мир. Шеддеры не роют ям-ловушек. Если ты здесь – значит, ты уже провалился в их яму.

Есть на свете звери, быстрые, как ветер. Они будут гнаться за тобой без устали, чтобы повалить тебя наземь и вонзить в тебя свои клыки. Но шеддеры ни за кем не гоняются. Они просто идут туда, где ты окажешься под конец погони, и спокойно ждут тебя там, в этом месте, самом темном и смутном, самом последнем из всех, где ты стал бы искать их. Там они и живут – столько, сколько понадобится. До тех пор, пока ты наконец не переберешь все остальные места и не придешь искать их туда.

Спрятаться от шеддеров невозможно. Они пришли сюда первыми. Убежать от шеддеров невозможно. Они ждут тебя в конце пути. Сразиться с шеддерами тоже невозможно, потому что они терпеливы и будут тянуть до последнего – до самого последнего дня, когда ты уже свое отвоюешь. Когда отгремит последняя битва, когда последний удар достигнет цели, когда нож в последний раз вонзится в плоть врага, когда будет сказано последнее жестокое слово – тогда, и только тогда, наконец, шеддеры выйдут на бой.

Они едят только то, что готово стать пищей. Оглянись!

V. О рассказах, вошедших в эту книгу

Здесь вы можете узнать кое-что интересное о рассказах, которые вошли в сборник. Можно прочитать этот раздел сразу, а можно пока что пропустить его и вернуться уже после того, как вы познакомитесь с самими рассказами. Добро пожаловать, и чувствуйте себя как дома!

Сделал стул

Бывают дни, когда слова просто не идут на ум. Тогда я обычно перечитываю уже написанное и пытаюсь довести его до ума. Но в один из таких дней я просто взял и сделал стул.

Лунный лабиринт

С Джином Вульфом я познакомился тридцать с лишним лет назад, когда мне было двадцать два. Я тогда работал журналистом, и мне довелось взять у него интервью о его тетралогии – «Книге Нового Солнца». За последующие пять лет мы подружились – и с тех пор так и остаемся друзьями. Он хороший человек и превосходный писатель, неизменно глубокий, мудрый и очень непростой. Его третий роман, «Мир», написанный, когда я был почти еще мальчишкой, – одна из моих любимых книг. А последний (на сей день) его роман, «Страна по ту сторону», понравился мне больше всех книг, которые я прочитал в этом году, – и могу вас заверить, что он ничуть не менее коварен и опасен, чем любая из предыдущих книг этого автора.

Один из лучших рассказов Джина называется «Солнечный лабиринт». Эта история о лабиринте, сотканном из теней, – куда более мрачная, чем кажется на первый взгляд.

Рассказ «Лунный лабиринт» я написал для Джина. Если бывают солнечные лабиринты, то должны быть и лунные, с Волками, воющими на луну[1].

Кое-что о Кассандре

Лет в четырнадцать казалось, что нафантазировать себе девушку куда проще, чем завести по-настоящему, – ведь для последнего нужно было как минимум с девушкой заговорить. И вот я решил: буду-ка я писать на своих школьных тетрадках какое-нибудь девчоночье имя, а когда станут спрашивать, кто это, скажу, что ничего знать не знаю, – и тогда все подумают, что у меня и вправду есть подружка. Насколько я помню, ничего из этого не вышло. Мне удалось придумать только имя – тем дело и кончилось.

Этот рассказ я написал в августе 2009-го, на острове Скай, пока моя тогдашняя девушка, Аманда, болела гриппом и пыталась переждать болезнь во сне. Время от времени она, впрочем, просыпалась, – и тогда я приносил ей суп и чай с медом и читал вслух то, что успел написать. Не знаю, много ли она запомнила.

Потом я предложил этот рассказ Гарднеру Дозуа и Джорджу Р. Р. Мартину для антологии «Песни любви и смерти» – и вздохнул с несказанным облегчением, когда узнал, что он им понравился.

В пучину сумрачных морей

Газета «Гардиан» решила отметить Всемирный день воды неделей рассказов, посвященных воде. Это событие застало меня в Остине (Техас) на музыкальном фестивале «Зюйд-тень-зюйд-вест», где я записывал аудиокниги – «Океан в конце дороги» и свой первый сборник рассказов «Дым и зеркала».

Я сидел и думал о театре «Гран-Гиньоль»[2], о душераздирающих монологах, читаемых шепотом перед завороженной, едва дышащей от страха публикой. Я вспоминал самые жуткие истории из Ньюгейтского календаря[3]. И Лондон, далекий Лондон за морями, за пеленой дождя…

Истина – это пещера в черных горах

Бывают истории, которые строишь, как дом. Бывают истории, которые конструируешь, как машину. А бывают такие, которые вырубаешь из камня, отсекая все, что этой истории не принадлежит.

Мне взбрело в голову составить антологию рассказов, которые хотелось бы читать, не отрываясь, – возможно, с фэнтезийным или с научно-фантастическим уклоном, но не это главное: главное, чтобы читатель все продолжал и продолжал перелистывать страницы. К проекту подключился Эл Саррантонио, и мы стали работать вместе. Свою антологию мы назвали просто «Истории» (название прямо как из древних догугловских времен!). Потом я понял, что мне мало просто составить антологию: я должен сам написать для нее рассказ.

Надо сказать, что я побывал во многих странных местах – в таких местах, к которым душа и мысли прикипают навсегда. Какие-то из подобных мест – экзотические и необычные, какие-то – на первый взгляд совсем простые. Но самое странное из них, по крайней мере на мой взгляд, – это остров Скай у западного побережья Шотландии. Я знаю, что в этом своем пристрастии я не одинок. Некоторые люди, открыв для себя Скай, уже не могут расстаться с ним, но и тех из нас, кто все-таки уезжает, этот туманный остров по-прежнему держит за сердце. Для меня это место самого острого счастья – и самого глубокого одиночества.

Отта Ф. Свайр в своих книгах о Гебридах и, в частности, об острове Скай описывает немало удивительных и малоизвестных поверий. (Вот, например, вы знаете, что дьявола изгнали с небес третьего мая, а потому преступление, совершенное в этот день, никогда не простится? Лично я узнал это из ее книги о легендах Гебридских островов.) И в одной из ее книг я как раз и прочел о пещере в горах Черный Куллин, куда можно войти, если хватит смелости, и набрать золота, – но всякий раз, как человек приходит туда, пещера пожирает часть его души.

И эта проклятая пещера стала преследовать меня днем и ночью.

Я взял несколько правдивых историй (или, по крайней мере, таких, которые считались правдивыми, но разница невелика), распределил их между двумя персонажами, поместил их в мир, почти такой же, как наш, хотя и не совсем, и рассказал сказку о мести и странствиях, о жажде золота и жажде тайн. Эта сказка удостоилась премии имени Шерли Джексон за лучшую короткую повесть (ту же премию в номинации «Лучшая антология» получили наши «Истории» целиком) и премии «Локус», и я был за нее невероятно горд и рад.

Еще до того, как она была опубликована впервые, меня пригласили прочитать какое-нибудь из моих произведений со сцены Сиднейского оперного театра. Мне нужно подобрать что-то такое, что можно было бы соединить с выступлением австралийского струнного квартета «Форплей» (это удивительный, очень разносторонний в своем репертуаре культовый рок-ансамбль) и, возможно, с проекциями каких-нибудь картинок.

Я сразу же подумал, что «Истина – это пещера в черных горах» – именно то, что надо: на ее прочтение ушло бы минут семьдесят. Что, если квартет сможет сопроводить мою декламацию каким-нибудь мрачным и торжественным саундтреком? И что, если шотландский художник Эдди Кэмпбелл (проиллюстрировавший графический роман Алана Мура «Из ада» и полностью создавший мой любимый комикс – «Алек: как стать художником») согласится нарисовать иллюстрации к этой самой шотландской из всех моих историй, чтобы во время чтения их проецировали на задник у меня над головой?

Выходить на сцену Сиднейской оперы было очень страшно, но в итоге все прошло замечательно: публика аплодировала стоя, а в финале выступления я дал устное интервью (вопросы задавал художник Эдди Кэмпбелл) и прочитал одно свое стихотворение (тоже под аккомпанемент «Форплей»).

Через полгода мы повторили этот спектакль, добавив новые иллюстрации Эдди, в Хобарте (Тасмания). Дело было на фестивале, и мы выступали в большом шатре перед трехтысячной аудиторией. Публика и на сей раз осталась очень довольна.

И тут мы поняли, что у нас проблема. Коль скоро наша постановка так понравилась зрителям, ограничиваться одной Австралией казалось как-то нечестно: нужно было выступить и в других странах. Но в спектакле непременно должен был участвовать струнный квартет «Форплей» (о, что за блестящие музыканты! я влюбился в их вариант темы «Доктора Кто» еще до того, как познакомился с ними лично), а мы, естественно, не могли просто так взять и потащить за собой по миру культовую рок-группу. По счастью, Эдди Кэмпбелл создал уже столько иллюстраций, что с ними удалось составить нечто среднее между иллюстрированной повестью и графическим романом, и грядущая публикация этой книги в США (в издательстве «Харпер Коллинз») и Великобритании («Хэдлайн») дала нам оправдание для небольшого турне.

И мы с «Форплеем» и Эдди отправились в путешествие. Мы побывали в Сан-Франциско, Нью-Йорке, Лондоне и Эдинбурге. Мы сорвали овацию в «Карнеги-холле» – можно ли мечтать о большем?

Но я до сих пор думаю: интересно, написал ли я эту историю сам или она просто ждала меня, как эти серые камни, кости пологих холмов на острове Скай, – и дождалась?

Моя последняя хозяйка

Я написал это для Всемирного конвента ужасов. В том году он проходил в Брайтоне. Современный Брайтон – многолюдный, шумный, суетливый, преуспевающий и эстетствующий приморский город. Но когда я был маленьким, мы однажды поехали в Брайтон не в сезон, и я запомнил его как холодный, мрачный и суровый.

Разумеется, эта история произошла в том старом Брайтоне, которого больше нет. В наши дни в тамошних пансионах можно останавливаться без опаски.

Приключение

Однажды Айра Гласс попросил меня написать рассказ для его радиошоу «Эта американская жизнь». Я написал. Глассу понравилось, а вот продюсерам – нет, так что мне пришлось сочинить другую историю – о том, что, мол, «приключения – это, конечно, хорошо, но нельзя же допускать, чтобы они вставали на пути к тихой, уютной жизни и четырехразовому питанию». Этот второй рассказ в итоге и был опубликован в «Ежеквартальнике Максвини»[4].

Пока я сочинял этот рассказ, я много думал о смерти и о том, как люди уносят свои истории с собой в могилу. Таким образом, «Приключение» можно понимать как своего рода сайдстори к «Океану в конце дороги» – по крайней мере, в этом отношении.

Оранжевый

Джонатан Стреган – славный парень и замечательный редактор. Он живет в Перте (Западная Австралия). У меня завелась дурная привычка: написать что-нибудь для очередной антологии, которую он составляет, а потом взять и отобрать. Это разбивает ему сердце. Но я всегда стараюсь загладить свою вину и написать взамен какой-нибудь другой рассказ. «Оранжевый» – как раз один из таких рассказов на замену.

Способ, которым рассказана та или иная история, не менее важен, чем она сама, хотя обычно это не так бросается в глаза, как здесь. Собственно, сюжет вертелся у меня в голове довольно долго, но рассказ сложился лишь после того, как я понял, что его надо представить в форме ответов на вопросы. Я написал его во время перелета в Австралию, куда направлялся на Сиднейский литературный фестиваль, и всего через день или два после прилета прочитал его вслух перед большой аудиторией. Среди слушателей была моя крестная дочь Хейли Кэмпбелл, которую я, похоже, напугал до полусмерти, – а ведь она-то, пожалуй, и вдохновила меня на этот рассказ, когда однажды разворчалась из-за пятен автозагара на холодильнике.

Календарь сказок

Работа над этим циклом стала одним из самых необычных и самых приятных моих занятий за последние несколько лет.

В молодости я с огромным удовольствием читал сборники рассказов Харлана Эллисона. Мне нравились не только сами рассказы, но и его воспоминания о том, как сочинялись все эти истории. У Харлана я научился многому, но самое главное, что я вынес из его предисловий, – так это то, что если ты хочешь написать рассказ, то просто берешь и пишешь. Решился – и сделал.

И лучше всего эта мысль доходила до меня тогда, когда Харлан начинал объяснять, как он написал какой-нибудь рассказ, сидя в витрине книжного магазина или, допустим, в прямом эфире на радио. Как окружающие люди невольно подбрасывали ему нужные слова или заголовки. Одним словом, Харлан показывал всему миру, что работа писателя – это ремесло, а не какое-то там чудотворство. Читаешь его и понимаешь: вот прямо сейчас где-то там сидит писатель и пишет. Когда я прочитал про витрину в магазине, мне тоже захотелось попробовать.

Но с той поры мир изменился. Теперь у всех у нас есть огромная витрина, в которой можно усесться и писать на виду у сотен тысяч людей, с любопытством прижимающихся носом к стеклу.

И вот когда компания «Блэкберри» предложила мне поучаствовать в каком-нибудь проекте на основе социальных сетей, я сказал, что мог бы написать «Календарь сказок», каждая история в котором будет развивать один из читательских ответов на заданные в Твиттере вопросы о месяцах года – такие, например, как «Чем опасен январь?», «Назовите самую странную вещь из всех, что вы когда-либо видели в июле?» (некто под ником @mendozacarla ответил: «Эскимосское иглу, сложенное из книг», – и я сразу же понял, о чем будет моя сказка июля) или «С кем бы вы больше всего хотели встретиться снова в декабре?».

Я задал вопросы, получил десятки тысяч ответов и выбрал из них двенадцать.

Потом я написал двенадцать сказок (мартовская стала первой, а декабрьская – последней) и предложил моим читателям самостоятельно их проиллюстрировать. В процессе было снято пять короткометражных фильмов, и все это выкладывалось в блогах, публиковалось в Твиттере и расходилось по Сети совершенно бесплатно. И до чего же это оказалось здорово – сочинять сказки прямо на глазах у публики! Харлан Эллисон недолюбливает Твиттер и тому подобные штучки, но когда проект закончился, я все равно позвонил ему и сказал, что это он всему причиной и что я надеюсь воодушевить еще кого-нибудь на нечто подобное – точно так же, как он, Харлан, вдохновил меня своей историей о витрине книжного магазина.

(Дорогие @zyblonius, @TheAstralGypsy, @MorgueHumor, @_NikkiLS_, @StarlingV, @DKSakar, @mendozacarla, @gabiottasnest, @TheGhostRegion, @elainelowe, @MeiLinMiranda и @Geminitm! Примите мою сердечную благодарность за ваши ответы в Твиттере, вдохновившие меня на создание «Календаря сказок»!)

Дело о смерти и меде

Наткнувшись еще мальчишкой на рассказы о Шерлоке Холмсе, я влюбился в них и с тех пор никогда не забывал ни о самом мистере Холмсе, ни о доблестном докторе Ватсоне, хронисте его расследований, ни о Майкрофте Холмсе, брате Шерлока, ни об Артуре Конан-Дойле, который придумал их всех. Мне импонировал их рационализм, их вера в то, что умный, наблюдательный человек способен выстроить целый мир из какой-то жалкой горстки намеков. Мне нравилось узнавать этих людей – все ближе и ближе с каждым очередным рассказом.

Холмс скрашивал мою жизнь. Занявшись пчеловодством, я с самого начала отдавал себе отчет, что попросту подражаю Холмсу. Но однажды я задался вопросом: а почему же сам Холмс начать разводить пчел? Ведь это далеко не самое интеллектуальное из всех возможных хобби, которыми можно заняться в отставке. А между тем Шерлок Холмс не мог обходиться без пищи для ума: бездеятельность и праздность для него были смерти подобны.

В 2002 году я впервые посетил собрание «Нерегулярных отрядов с Бейкер-стрит» и познакомился там с Лесом Клингером. (Кстати говоря, мне вообще понравилась тамошняя публика – взрослые люди, в свободное от работы юристами, журналистами, хирургами и обычными бездельниками время уверенно делающие вид, что в каком-то из миров на Бейкер-стрит 221-бис вечно стоит год тысяча восемьсот восемьдесят девятый и миссис Хадсон вот-вот войдет в комнату с чаем и новым многообещающим клиентом.)

Именно для Леса Клингера и для Лори Кинга, составлявших антологию «Этюды о Шерлоке», я и написал этот рассказ. А вдохновил меня горшочек белоснежного меда, который мне однажды поднесли в Китае, на склоне какой-то горы.

Написал его я за неделю, сидя в гостиничном номере, пока моя жена, младшая дочь и ее подруга отдыхали на пляже.

«Дело о смерти и меде» номинировалось на премию Энтони, премию Эдгара и на «Серебряный кинжал» Ассоциации детективных писателей. Оно осталось без наград, но радости моей это ничуть не убавило: ведь ни один из моих рассказов до тех пор не выдвигали в кандидаты на премию в области детективной литературы, – и, боюсь, не выдвинут больше никогда.

Человек, который забыл Рэя Брэдбери

Однажды я забыл своего друга. Точнее, я помнил о нем все – кроме того, как его звали. Он умер десять с лишним лет назад. Я помнил наши телефонные разговоры, помнил, как мы с ним встречались, как он говорил и размахивал руками; помнил книги, которые он написал. Я решил, что не стану искать его имя в Интернете. Я просто постараюсь вспомнить. Буду ходить взад-вперед и вспоминать, пока не вспомню. Мне почему-то взбрело в голову, что если я не смогу вспомнить, как его звали, то выйдет так, что его и вовсе на свете не было. Глупости, конечно, но все же…

«Человека, который забыл Рэя Брэдбери» я написал на 90-летний юбилей Рэя Брэдбери – как способ объяснить, какое сильное впечатление Рэй Брэдбери произвел на меня еще в детстве, а потом – снова, когда я вырос, и по возможности сказать о том, какое важное дело он сделал для всего мира. Это было и любовное письмо, и благодарность, и подарок на день рождения – все сразу – невероятному писателю, который научил мечтать, открыл мне правду о словах и о том, на что они способны, и ни разу за всю мою жизнь не разочаровал меня ни как читателя, ни просто как человека.

Брэдбери был тогда уже прикован к постели, но Дженнифер Брель, мой редактор из издательства «Уильям Морроу», навестила его и прочитала этот рассказ вслух. Он отправил мне видеосообщение со словами благодарности, и у меня нет слов, чтобы выразить, как это для меня было ценно и важно.

Мой друг Марк Эваньер рассказал мне, что познакомился с Рэем Брэдбери лет в одиннадцать или двенадцать. Узнав, что Марк хочет стать писателем, Брэдбери пригласил его в свой кабинет и добрых полдня втолковывал ему одну очень важную вещь: если хочешь стать писателем, надо писать. Каждый день. В настроении ты или нет – неважно. И нельзя написать одну-единственную книгу и на том остановиться. Писать книги – это, конечно, тяжелая работа, но самая лучшая на свете. Потом Марк вырос и стал писателем – серьезным профессиональным писателем.

Что я хочу этим сказать? Да то, что Рэй Брэдбери был способен уделить целых полдня едва знакомому ребенку, который заявил, что хочет стать писателем, когда вырастет.

Рассказы Рэя Брэдбери я впервые открыл для себя еще в детстве. Первый его рассказ, который прочитал, назывался «Возвращение» – он был о человеческом ребенке, который живет в мире странных созданий вроде семейки Аддамс и изо всех сил пытается в него вписаться. И на моей памяти это был первый рассказ, от которого у меня осталось впечатление, что он обращен ко мне лично. Потом мне попалась «Серебряная саранча» – под таким названием в Великобритании были изданы «Марсианские хроники». Я прочитал ее, полюбил всем сердцем и скупил все книги Брэдбери, какие только нашлись в передвижной книжной лавке, посещавшей нашу школу раз в семестр. Из книг Брэдбери я узнал об Эдгаре По. В некоторых рассказах попадались стихотворные цитаты, и неважно, что они были без начала и конца: этих обрывков мне хватало.

Некоторые писатели, любимые в детстве, разочаровали меня, когда я подрос. Но Брэдбери – не из их числа. Его страшные истории все так же леденят кровь, его мрачные фантазии все так же мрачны и фантастичны, а его научная фантастика (кстати, наука его интересовала куда меньше, чем люди, и потому-то эти рассказы получались такими сильными) все так же будоражит воображение, как и в детские годы.

Он был хорошим писателем и мастерски владел разными жанрами. В свое время он стал одним из первых авторов научной фантастики, которым удалось вырваться из плена «макулатурных» журналов и переселиться на страницы «глянцевой» периодики. Он писал сценарии для голливудских фильмов. Прекрасные фильмы снимали и просто по мотивам его романов и коротких рассказов. Задолго до того, как я сам начал что-то писать, Брэдбери уже был одним из тех, кем мечтает стать любой начинающий писатель.

Любая история, написанная Рэем Брэдбери, может оказаться о чем угодно, – но она неизменно несет в себе особую атмосферу и неизменно рассказывает кое-что о волшебстве, исподволь проникающем в этот мир. Детективный роман «Смерть – дело одинокое» – точно в такой же степени «брэдбериевский», как и «Что-то страшное грядет», или «451 градус по Фаренгейту», или любой другой из его романов и рассказов. И это совершенно не зависит от жанра, будь то научная фантастика, ужасы, магический реализм или реализм самый обычный. Я бы сказал, что Рэй Брэдбери – сам по себе особый жанр. Молодой человек из Уокигана, штат Иллинойс, который приехал в Лос-Анджелес, учился в библиотеках, начал писать и продолжал до тех пор, пока у него не стало получаться хорошо, – а потом преодолел ограничения жанра и сам превратился в свой собственный жанр, которому теперь часто подражают, но воспроизвести который на самом деле невозможно.

Я впервые встретился с ним, когда уже был молодым писателем, а он приехал в Англию на свой семидесятый день рождения, по случаю которого в Музее естественной истории устроили большие торжества. Мы подружились удивительным образом – не так, как это происходит обычно, а в обратном порядке: как-то так получилось, что на всяких мероприятиях нас постоянно сажали друг с другом, на соседние места. С тех пор я старался не пропускать ни одного его выступления перед публикой. Иногда я приглашал его на собственные выступления. Я был распорядителем церемонии, на которой Рэю вручили премию «Гранд-мастер» Американской ассоциации писателей, работающих в жанрах научной фантастики и фэнтези; он тогда рассказал об одном ребенке, который хотел зайти в магазин игрушек, а друзья его дразнили – мол, он уже слишком большой для таких малышовых забав; и до чего же ему, Рэю, хотелось сказать этому мальчику: «Не обращай на них внимания – иди, играй в игрушки!»

Он часто говорил о повседневной жизни писателя («Обязательно пишите! – повторял он. – Писать надо каждый день! Я до сих пор пишу каждый день!») и о том, что в душе надо оставаться ребенком (он утверждал, что у него фотографическая память, благодаря которой он помнит даже то, что было с ним во младенчестве, – и, скорее всего, это была правда). Он говорил о радости и о любви.

Он был добрым и вежливым; особенная мягкость, свойственная многим уроженцам американского Среднего Запада, была присуща и ему – и вовсе не означала бесхарактерности. Он был полон энтузиазма, на котором, казалось, мог работать вечно. Он непритворно любил людей. Благодаря ему мир стал лучше – и лучше стало многое из того, что есть в этом мире: красные пески и каналы Марса, среднезападные Хэллоуины, и маленькие городки, и темные карнавалы. И еще: он продолжал писать.

«Оглядываясь на прожитую жизнь, вдруг понимаешь, что единственным ответом на все была любовь», – сказал Рэй в одном из своих интервью.

Он дал людям много такого, за что его можно любить. И мы пока что этого не забыли.

Иерусалим

Этот рассказ я написал по заказу Би-би-си, для Недели Уильяма Блейка. Они попросили взять за отправную точку какое-нибудь стихотворение Блейка и написать рассказ, который потом можно будет прочитать на «Радио-Четыре».

Я как раз недавно побывал в Иерусалиме и задумался о том, чего бы стоило на самом деле построить Иерусалим «в зеленой Англии родной». И что за человек мог бы этого захотеть.

Я, конечно, многое сочиняю, но иерусалимский синдром – это не выдумка. Такая болезнь есть на самом деле.

Погремушка Стук-Постук

А этот рассказ я написал, когда гостил в Суррей-хиллз (Мельбурн, Австралия) у моих друзей – Питера Николза и Клэр Кони. Дело было на Рождество. Несмотря на жару, Рождество, как ни странно, оказалось белым: стоило нам сесть за праздничный ужин, как за окном ударил град, и всю лужайку в минуту завалило крупными, размером с вишню, ледяными шариками. «Погремушка…» предназначалась для сборника о новых чудовищах, который составляла Кейси Лэнсдейл, но впервые этот рассказ увидел свет в форме аудиокниги, выпущенной компанией «Одибл» в США и Великобритании. На Хэллоуин эту аудиокнигу можно было скачать в Интернете бесплатно, а в остальное время часть выручки от каждой продажи переводили на благотворительность. Одним словом, всем было хорошо – кроме, пожалуй, тех, кто послушал эту историю на ночь глядя, а потом бегал по дому, везде зажигая свет.

Прототипом дома, выведенного в этом рассказе, послужило жилище моего друга Тори в Кинсейле (Ирландия). Никаких чудовищ там, ясное дело, не водится, а если вам и почудится, что на втором этаже кто-то громко топает и двигает шкафы, когда вы сами сидите на первом и в доме больше никого нет, то это ничего страшного: старые дома часто так делают, когда им кажется, что все отвернулись.

Заклинание нелюбопытства

Дети остро чувствуют всякую несправедливость, и хотя с годами это чувство притупляется, память о детских обидах продолжает жить. Вот уже почти сорок лет прошло, а я до сих не могу забыть, как в свои пятнадцать написал рассказ по заданию в школе, а учительница снизила за него оценку на два балла, пояснив внизу: «Слишком оригинально. Наверняка откуда-то списано». Прошли годы, и я взял основную задумку того рассказа (уж очень она мне нравилась) и вложил ее в этот, новый. Сама идея действительно была оригинальной, но я использовал ее для рассказа, посвященного Джеку Вэнсу, и поместил героев в мир его «Умирающей земли».

Писатели живут в домах, построенных другими людьми.

Эти люди, строители наших домов, были исполины. Они начали строить Дворец Фантастики на пустом месте – и продолжали, поколение за поколением, всякий раз оставляя здание недостроенным, чтобы те, кто придет после них, смогли добавить собственные комнаты или этажи. Фундамент для «Умирающей земли» заложил еще Кларк Эштон Смит – а следом пришел Джек Вэнс и возвел на этом фундаменте высокие и величавые чертоги: потрясающий мир, в котором из наук осталась только магия, мир в самом конце времен, где солнце совсем потускнело и вот-вот угаснет навеки.

Впервые с рассказом из серии «Умирающая земля» я столкнулся в тринадцать лет, в антологии под названием «Сверкающие мечи». Рассказ назывался «Моррейон»; он взбудоражил мое воображение. Вскоре я раздобыл британское издание «Умирающей земли» в мягкой обложке (с кучей опечаток, но это неважно) и прочел другие рассказы, такие же волшебные, как «Моррейон». В какой-то мутной букинистической лавочке, где взрослые мужчины в пальто покупали подержанную порнографию, я отыскал вначале «Глаза чужого мира», а затем – тоненький пыльный сборник рассказов под названием «Лунная моль» (я до сих пор думаю, что с композиционной точки зрения это самый совершенный из всех научно-фантастических рассказов на свете). Примерно в это время книги Джека Вэнса начали печатать в Великобритании, и я вдруг обнаружил, что их уже не надо специально разыскивать – достаточно просто зайти в книжный и купить. И я покупал их, одну за другой, – «Принцев-демонов», трилогию «Аластор» и прочие. Мне нравились его отступления, мне нравилась игра его фантазии и, самое главное, мне нравилось, как он все это пишет: с мягкой иронией, с затаенной улыбкой, какой, должно быть, улыбаются боги, – но без малейшего высокомерия. Он ни единой интонацией не умалял того, о чем писал. Он походил на Джеймса Брэнча Кейбелла, но у него было сердце – а не только голова.

Время от времени я ловлю себя на попытках написать фразу в стиле Вэнса, и когда это получается, всегда радуюсь, – но в целом он из тех писателей, которым я никогда не посмею подражать. По-моему, он просто неподражаем. Из тех писателей, которых я обожал в тринадцать, к тридцати трем годам любимых осталось немного. Но Джека Вэнса я буду перечитывать до конца своих дней.

«Заклинание нелюбопытства» удостоилось премии «Локус» за лучший рассказ. Меня это очень обрадовало (хотя я считаю, что эта награда принадлежит Джеку Вэнсу не в меньшей степени, чем мне) – а мой внутренний подросток, так и не забывший о той несправедливо заниженной оценке, пришел в восторг и почувствовал, что полностью отмщен.

«И возрыдаю, словно Александр…»

Меня давно уже удивляло, почему ни одно из тех чудесных изобретений, которые нам сулили, когда я был еще мальчишкой, так до сих пор и не появилось на свет, хотя все они должны были сделать нашу жизнь куда веселее и интереснее. Конечно, теперь у нас есть компьютеры и телефоны, способные делать все то же, что и компьютеры, – но, спрашивается, где наши летающие автомобили? Где космические корабли, способные в мгновение ока доставлять нас на другие планеты?

Этот рассказ был написан для кампании по сбору средств в фонд премии имени Артура Кларка. Антология, в которую он вошел, называлась «Байки из паба “Фонтан”». Иэн Уэйтс составил ее по образцу кларковских «Сказок “Белого оленя”», которые, в свою очередь, строились по модели клубных рассказов начала XX века (мой любимый образец этого жанра – истории о мистере Джозефе Джоркенсе лорда Дансени). Имя «Обадия Полкингорн» я взял непосредственно из одного рассказа Артура Кларка – как дань уважения этому выдающемуся писателю. (С Артуром Кларком мне довелось встретиться лично в 1985 году. Я взял у него интервью; помню, как меня удивил его юго-западный картавый выговор.)

Рассказ этот совершенно дурацкий – потому-то я и дал ему такое напыщенное название.

Абсолютный ноль часов

Телесериал «Доктор Кто» я люблю всем сердцем, откровенно и беззастенчиво, еще с тех самых пор, когда мне было три года, а Доктора играл Уильям Хартнелл. Почти полвека спустя мне довелось писать сценарии для нескольких эпизодов возрожденного сериала, и это стало чуть ли не самым великолепным развлечением за всю мою жизнь (и к тому же один из этих сценариев получил «Хьюго»). К тому времени Доктора – уже одиннадцатого – играл Мэтт Смит. Затем издательство «Паффин Букс» предложило мне написать рассказ для сборника «Доктор Кто: 11 докторов, 11 историй», – и я решил поместить действие в обстановку первого из трех сезонов с Мэттом.

Возможно, вы подумаете: «Если этот сериал шел больше полувека, наверное, надо знать о «Докторе Кто» очень много, чтобы получить удовольствие от рассказа?» Да ничего подобного! Достаточно знать лишь несколько вещей. Доктор – инопланетянин, Повелитель Времени, последний из своей расы. Он путешествует через пространство и время в синей будке под названием ТАРДИС, которая внутри больше, чем кажется снаружи. Иногда ему удается попасть туда, куда он и собирался. Если где-то что-то пошло не так, Доктор может все исправить. Он очень умный.

Еще стоит добавить, что в Англии есть (или, по крайней мере, была во времена моего детства) игра под названием «Который час, мистер Волк?». Она довольно забавная. В ответ мистер Волк сообщает вам, который час. Иногда. А иногда говорит что-то другое – совсем не такое безобидное.

Жемчуга и алмазы: волшебная сказка

Вот как я начал общаться с женщиной, которая потом стала моей женой: она решила издать книгу своих фотографий, на которых выглядела бы мертвой, – в дополнение к своему сольному альбому «Кто убил Аманду Палмер?». В мертвом виде она фотографировалась давно – еще с восемнадцати лет. Аманда написала мне о своем замысле и сказала: никто не будет покупать книгу с фотографиями мертвой женщины, тем более что она даже не умерла по-настоящему, – но если я придумаю хорошие подписи к фотографиям, то кто-нибудь, может, и купит.

Мы встретились с Амандой и фотографом Кайлом Кэссиди в Бостоне и работали вместе несколько дней. Фотографии Кайла напоминали стиллы к каким-то несуществующим фильмам, и я написал к ним короткие сопроводительные рассказы. К сожалению, без фотографий большинство рассказов не производят должного впечатления (даже тот, который мне самому понравился больше всего, – детективная история, в которой женщину убивают пишущей машинкой).

Но этот рассказ понятен и без фотографии (на которой, к слову сказать, молодая Аманда лежит с открытым ртом на ковре, усыпанном декоративной бижутерией).

Возвращение Тонкого Белого Герцога

Название этого рассказа – цитата из песни Дэвида Боуи, а задумал я его несколько лет назад, когда один модный журнал предложил замечательному японскому художнику Ёситаке Амано сделать несколько зарисовок Боуи и его жены, Иман. Мистер Амано, в свою очередь, попросил меня написать сопроводительный рассказ к его иллюстрациям. Я написал половину, предполагая, что вторая часть будет опубликована в следующем номере журнала. Но журнал потерял к этому проекту интерес еще до публикации первой части, и рассказ остался недописанным. Работая над этой антологией, я вспомнил о нем и подумал: это будет неплохое приключение – дописать историю и выяснить, что же там должно было случиться и к чему все это привело. Возможно, я когда-то и знал, что случится в финале (то есть когда-то я наверняка знал, как же иначе?), но все равно мне казалось, будто я читаю написанную часть впервые – и делаю шаг в туман, чтобы узнать, что там, за туманом.

В женском роде

Жизнь подражает искусству, но неуклюже: она лишь копирует его движения, когда думает, что оно на нее не смотрит.

Бывают такие истории, переносить которые на бумагу кажется почти святотатством: а вдруг история начнет влиять на реальный мир, если ты ее запишешь?

Однажды меня попросили написать что-нибудь для сборника любовных писем. Я вспомнил человека-статую, виденного на площади в Кракове – городе, у подножия которого стоит дракон, извергающий пламя и дым[5].

Когда я познакомился с женщиной, которая потом стала моей женой, мы стали рассказывать друг другу о себе. Она сказала, что когда-то работала человеком-статуей. Я послал ей этот рассказ, и он ее не отпугнул.

Вскоре после знакомства она сделала мне сюрприз на день рождения: когда я пришел в парк на условленное место встречи, она стояла там на ящике в облике человека-статуи. На ней было свадебное платье, купленное за 20 долларов. Ее называли «Восьмифутовой Невестой». То же самое платье она надела на нашу свадьбу. Потом оно куда-то подевалось, и никто его больше не видел.

Ведите себя прилично!

Я не боюсь плохих людей. Не боюсь злодеев, чудовищ и порождений тьмы.

А боюсь я тех, кто совершенно уверен в своей правоте. Тех, кто знает, как надо себя вести и как должны поступать их ближние, чтобы оставаться на стороне добра.

Все мы – герои своих собственных историй.

В данном случае – «Спящей красавицы». Которая – будучи представлена с другой точки зрения – послужила основой и для следующего рассказа.

Дева и веретено

Этот рассказ был написан для антологии «Кости и лохмотья: Старые сказки на новый лад»[6]. Ее составители, Мелисса Марр и Тим Пратт, предложили нескольким писателям сочинить новые истории на основе книг, которые оказали на них большое влияние. Я решил взять за основу две волшебные сказки.

Я люблю волшебные сказки. Самую первую в своей жизни сказку, «Белоснежка и семь гномов», я помню еще по прекрасно иллюстрированной книге, которую мама читала мне в два года. Мне нравилось все: и сама история, и картинки. Вскоре я уже начал читать эту книгу самостоятельно. И только потом, когда я стал постарше, мне пришло в голову, что в истории Белоснежки есть кое-что странное, – и я написал об этом рассказ под названием «Снег, зеркало, яблоки» (он вышел в сборнике «Дым и зеркала»).

Спящая Красавица мне тоже нравилась с детства – во всех своих воплощениях. Став журналистом и прочитав с дюжину толстых бестселлеров, я сообразил, что мог бы пересказать историю Спящей Красавицы в форме огромного эротического блокбастера с участием какой-нибудь злобной многонациональной корпорации, благородного молодого ученого и юной девушки, по неким таинственным причинам впавшей в кому. Я подумал-подумал и не стал этого писать: такая книга получилась бы слишком искусственной и в итоге скорее помешала бы мне стать настоящим писателем.

Когда Мелисса и Тим предложили мне поучаствовать в их антологии, я подумал – а что, если совместить два сюжета в одном? И что, если дать женским персонажам этих сюжетов больше простора для действия, более активные роли?

Боюсь, этот рассказ нравится мне больше, чем он того заслуживает. (Теперь его можно приобрести в виде отдельного издания с замечательными иллюстрациями Криса Ридделла.)

Работа колдуньи

Когда я в детстве читал поэзию, меня особенно интересовало, от чьего лица написаны те или иные стихи. Этот в чем-то нездоровый интерес сохранился и по сей день, даже применительно к собственным моим стихам. В данном случае у нас есть два действующих лица – колдунья и еще кто-то. «Работу колдуньи», как и рассказ «Оранжевый», я написал в качестве утешительного подарка Джонатану Стрегану, когда понял, что «Океан в конце дороги» превращается в большой роман.

На кладбище Святого Орана

Это правдивая история. Ну, то есть, насколько вообще может быть правдивой история об ирландском святом шестого века. На острове Айона действительно есть кладбище Святого Орана. Его даже можно посетить.

Вначале я не собирался делать из этой истории стихотворение, но потом у меня в голове зазвучал ритм – и тут уж стало понятно, что меня никто не спрашивает.

В старину людей и вправду иногда хоронили живьем в основании или в стенах дома, чтобы тот стоял прочно. Даже святые так делали.

Черный пес

С Бальдуром Луном по прозванию Тень мы впервые встретились в «Американских богах», где он помимо воли ввязался в войну между богами, обитающими в Америке. В рассказе «Повелитель Горной долины» из сборника «Хрупкие вещи» Тень попадает в странную компанию на севере Шотландии и снова вступает в бой против своей воли.

После этого он пускается в обратный путь в Америку, но к моменту событий, происходящих в рассказе «Черный пес», успевает добраться только до Скалистого края в Дербишире. (Этот рассказ был написан последним из всех, вошедших в сборник, и пока что нигде больше не публиковался.)

Я хочу сказать спасибо моим друзьям Колину Гринленду и Сюзанне Кларк, которые привели меня в паб «Три оленьих головы» в Уордлоу. Это заведение – с кошкой, ищейками и прочим – навело меня на мысль о том, как начать новую историю про Тень, а когда я спросил Колина о черных псах, он рассказал мне про Черного Черта, которого люди порой видят на Трот-лейн.

Теперь нерассказанной остается лишь одна история – о том, что случится с Тенью, когда он доберется до Лондона. И если он переживет и это приключение, настанет время вернуть его в Америку. Ведь, что ни говори, за время его странствий там многое изменилось.

VI. Последнее предупреждение

Итак, на страницах этой книги можно встретить чудовищ, но – как справедливо заметил Огден Нэш в моем первом сборнике рассказов «Дым и зеркала» – где чудовище, там и чудо.

Здесь вы найдете и длинные истории, и рассказы покороче. Между ними попадаются стихи, о чем, пожалуй, следует отдельно предупредить тех читателей, которых поэзия пугает, тревожит или просто приводит в крайнее недоумение. (Во втором своем сборнике рассказов, «Хрупкие вещи», я уже пытался объяснить, что стихи – это бесплатное приложение. Это просто подарки для тех людей, которых не испугать случайным стихотворением, коварно прокравшимся под обложку сборника рассказов.) Ну так вот: считайте, что вы предупреждены. Даже здесь, в этом предисловии, полным-полно маленьких триггеров, притаившихся в темноте и выжидающих удобного случая. Название книги полностью оправдывает себя. Так что теперь нам совершенно не о чем волноваться… ну, не считая всех остальных книг на свете и, разумеется, самой жизни – а она огромная, ужасно сложная и бьет без предупреждения. Проходите, садитесь. Спасибо, что пришли. Читайте о том, чего на самом деле не было никогда. А когда дочитаете до конца, наденьте на себя маску – но потом не забудьте помочь другим.

Нил Гейман

Хижина в темном лесу, 2014

Сделал стул

СЕГОДНЯ Я НАМЕРЕН начать писать.

Сюжеты идут, как дальняя гроза —

Ворча и посверкивая в серой дали.

А есть еще письма, введения

И книга – целая чертова книга

О некой земле, о пути и о вере,

Которую мне осталось написать.

Но я сделал стул.

Открыл картонную коробку резаком

(Резак ведь еще собрал),

Вынул детали и отнес их осторожно наверх.

«Функциональное сиденье для современного

рабочего места».

Прицепил пять роликов к базе —

Узнал, что они вставляются в паз с приятным щелчком;

Посадил подлокотники на винты,

Подивившись на левый и правый,

Потому что винты были совсем не такие,

Как в инструкции. А потом еще база,

Которая под сиденьем —

К ней шли шесть сорокамиллиметровых винтов

(Оказавшиеся почему-то шестью

Сорокапятимиллиметовыми).

Потом подголовник – к спинке,

Потом спинку – к сиденью, где проблемы

как раз и начались:

Средний винт с обеих сторон

Наотрез отказался входить.

На все это уходит время. Орсон Уэллс играет

Гарри Лайма[7]

В старом радиоприемнике, пока я вожусь с креслом.

Орсон встречает даму,

И крюком согнутую гадалку, и толстяка,

И нью-йоркского мафиози в изгнании,

И успевает переспать с дамой, разгадать загадку,

Прочесть сценарий

И прикарманить деньги,

Пока я вожусь тут со стулом.

Написать книгу – почти как собрать стул.

Возможно, к ней тоже стоит давать предупреждения,

Вроде инструкций к стулу.

Такой сложенный листик бумаги, всунутый

в каждый экземпляр:

«Только один читатель зараз».

«Не садиться и не вставать на книгу».

«Пренебрежение этими инструкциями может

привести к серьезным телесным повреждениям».

Когда-нибудь я напишу другую книгу, и когда я закончу,

Я взберусь на нее,

Как на табуретку или на стремянку,

Как на высокую старую деревянную лестницу,

Прислоненную к сливовому дереву в саду

По осени,

И только вы меня и видели.

Но пока что я буду следовать инструкциям,

И закончу уже этот стул.

Лунный лабиринт

ЛЕТНИМ ВЕЧЕРОМ мы поднимались пологой тропой по холму. Было уже полдевятого, но казалось, день еще в разгаре. Ярко синело небо. Солнце висело низко над горизонтом, расцвечивая облака золотыми, розоватыми и пурпурно-серыми пятнами.

– Ну и как это все закончилось? – спросил я своего проводника.

– Это никогда не кончится, – ответил он.

– Но вы же сказали, он погиб! – удивился я. – В смысле, лабиринт…

О лунном лабиринте я узнал из Сети, из маленького примечания на одном из тех веб-сайтов, что рассказывают обо всякой любопытной всячине по всему миру. Обожаю местные диковинки: чем вульгарнее, безвкуснее и искусственнее, тем лучше. Сам не понимаю, что я в них такое нахожу – во всех этих стоунхенджах из автомобилей или желтых школьных автобусов, гигантских сырных ломтиках из пенопласта и неубедительных цементных динозаврах, краска с которых отслаивается прямо под пальцами.

Но, как бы там ни было, я их люблю – и они дают мне повод остановиться, выйти из машины и поговорить с людьми по-человечески. Люди радуются и приглашают меня зайти в дом, когда я от чистого сердца восхищаюсь их зверинцами из автозапчастей, домиками, собранными из консервных банок и каменных блоков и обшитыми алюминием, или магазинными манекенами в исторических костюмах и с облупленной краской на лицах. И эти люди, создатели придорожных аттракционов, принимают меня таким, каким я им кажусь.

* * *

– Мы сожгли его, – сказал мой проводник. Он был уже немолод и ходил с тростью. Я познакомился с ним в городке – он сидел на скамейке перед магазином хозтоваров. Мы разговорились, и он согласился показать мне место, где когда-то стоял лунный лабиринт. Шли мы небыстро, и я воспользовался этим, чтобы его расспросить. – Так и настал конец лунному лабиринту, – добавил он. – Сгорел в два счета. Стенки-то из розмариновых кустов были. Разом все полыхнуло и пошло трещать, что твой фейерверк. И дыму вниз с холма нанесло целую тучу. Пахло так, что пальчики оближешь, – только жареного барашка не хватало.

– А почему вы этот лабиринт назвали лунным? – спросил я. – Ради красного словца?

Старик задумался.

– Ну, я даже и не знаю, как вам сказать. Вроде и так, да не так. Мы-то между собой его звали просто дорожкой…

– Да рожки, да ножки… – пробормотал я.

– Тут были свои правила, – не обратив на меня внимания, продолжал старик. – По дорожке начинали ходить на другой день после полнолуния. То есть на другую ночь. Входишь, где положено. Идешь до самого центра, а там разворачиваешься и шагаешь обратно тем же путем. Только на полной луне мы никогда не ходили… а, ну да, это я уже сказал. На другую ночь после полной луны еще светло, так что ходить можно. А так-то ходили и в другие ночи, лишь бы света хватало. Парочки это дело очень любили. Входили, где положено… а, да, это я уже говорил. В общем, так и ходили, пока луна не состарится.

– А в новолуние никто не ходил?

– Кое-кто ходил. Да только не так, как мы. В безлунные ночи тут дети озорничали – приходили с фонариками. Шалопаи, дурное семя. Знаете, из тех, кого хлебом не корми – дай попугать друг друга. У них тут был Хэллоуин каждый месяц. Рассказывали потом всякое. Кое-кто вроде даже палача видел.

– Какого еще палача? – изумился я. Нечасто в обычном разговоре услышишь такое слово.

– Да просто палача. Ну, такого, знаете, что людей пытает. Сам-то я его не видал.

С вершины холма потянуло ветерком. Я принюхался, но не учуял ни горелой травы, ни пепла, ничего такого. Пахло обычным летним вечером. Где-то цвели гардении.

– Так вот, я говорю, в безлунные ночи сюда только ребятня шастала. А как народится новый месяц, тут уж наставало время для деток помладше. Родители их сюда приводили и вместе с ними ходили по дорожке. Дойдут до центра, встанут там и детишкам молодой месяц показывают – смотрите, мол, это небо вам улыбается. Смотрите, смотрите, какая большая желтая улыбка! А маленькие Ромул и Рем, или как там тех детишек звали, тоже улыбаются, смеются и ручонками машут, словно хотят месяц с неба стянуть и себе нацепить на личико.

А потом, как луна прирастать начнет, наставало время для парочек. Молодые сюда ходили миловаться… да и старые ходили, хотя друг с другом пообвыклись и уж, казалось, забыли давно, как оно по молодости. – Старик тяжело оперся на свою трость. – На самом-то деле ничего не забывается, – вздохнул он. – Там, внутри, оно все по-прежнему живет. Голова забывает, но, может, зубы помнят. Или пальцы.

– И что, они тоже с фонариками ходили?

– Когда как. Бывало, что да, а бывало, что и нет. Чаще ходили в такие ночи, когда луна не пряталась за тучами. Но рано или поздно приходили все. Чем круглее луна, тем больше народу, и так день за днем… гм-м… то есть ночь за ночью. До чего же был прекрасен мир!

Машины они оставляли внизу, вот там же, где вы свою оставили, и на холм поднимались пешком. Да-да, все непременно пешком шли – ну, не считая инвалидов на колясках да младенцев у родителей на руках. Потом, на вершине, парочки останавливались поласкаться. А потом шли в лабиринт. Там скамейки стояли, можно было остановиться и посидеть. Они и садились – еще чуток поласкаться. Вы небось думаете, это только молодые? Как бы не так. Те, что постарше, тоже. Плоть взывает к плоти. Бывало, услышишь через стенку, как они там сопят и возятся, ну чисто звери, так и поймешь, что торопиться не надо, а лучше так и вовсе в другой поворот заглянуть. Нечасто они мне там попадались, но бывало. И я тогда сердился даже, а теперь понимаю. Понимаю, каково это. Губы к губам. Под луной.

– А сколько в точности лет этот лунный лабиринт простоял тут, пока его не сожгли? Что построили раньше – его или дом?

Мой проводник презрительно фыркнул.

– Раньше, позже… не все ли равно, когда это все уже в прошлом? О лабиринте Миноса вон до сих пор толкуют, хотя куда ему до этого. Десяток ходов под землей, да этот парень с рогами, что бродил там из года в год, одинокий, запуганный и голодный. На самом деле голова-то у него была не бычья.

– А вы откуда знаете?

– Да по зубам же понятно. Быки и коровы – они жвачные. Мяса не едят. А минотавр ел.

– А мне и в голову не приходило.

– Никому не приходит.

Тропа становилась круче.

«Нет больше никаких палачей, – подумал я. – И я не палач». Но вслух сказал только:

– А эти кусты, из которых были стенки? Что, настоящая живая изгородь?

– Настоящая, а то как же. И нужной высоты, все как положено.

– Не знал, что в этих краях розмарин вырастает таким высоким.

Я и вправду не знал. Далеко я забрался от дома.

– Зимы у нас теплые. Розмарину тут хорошо.

– Ну и почему вы его сожгли?

Старик ответил не сразу.

– Когда доберемся до вершины, вы поймете, как тут все устроено, – наконец сказал он.

– И как же тут все устроено?

– На вершине увидите.

Между тем подъем стал еще круче. Прошлой зимой я повредил колено – поскользнулся на льду. Так что быстро бегать я теперь не мог, а крутой подъем в гору или даже просто по ступенькам стал сущим мучением. С каждым шагом колено простреливало болью.

Другой на моем месте, обнаружив, что местная диковинка, которую он хотел посетить, вот уже несколько лет как сгорела, попросту вернулся бы в машину и поехал дальше. Но меня так легко не отвадить. Самые лучшие места, какие я в своей жизни видел, были мертвы: закрытый парк аттракционов, куда я пробрался ночью, дав сторожу на бутылку, или тот заброшенный сарай, где, по словам местного фермера, прошлым летом поселилось с полдюжины бигфутов. Фермер сказал, они завывали по ночам и страшно воняли. Почти уже год прошел с тех пор, как они снялись и двинули дальше, но в сарае все еще стоял густой звериный дух – хотя, возможно, это были просто койоты.

– Когда луна шла на убыль, по лунному лабиринту ходили с любовью, – сказал мой проводник. – А на растущей луне – с вожделением, не с любовью. Я вам уже рассказывал, в чем разница? Ну, про овец и коз?

– По-моему, нет.

– И больных иногда привозили. Инвалидов, парализованных. Кого-то приходилось катить через лабиринт на коляске или нести на руках. Но даже и они всегда выбирали сами, куда повернуть, по какой тропе пойти. Не те, кто их вез или нес, – нет, они сами. Никто не выбирал за них. Когда я был маленьким, таких у нас называли калечными. Хорошо, что мы их больше так не зовем. И несчастные приходили. Покинутые влюбленные. Одинокие. Бывало, даже сумасшедших сюда привозили. Говорят, это луна людей с ума сводит – ну так пусть она же и вылечит.

До вершины оставалось уже немного. Сгустились сумерки, и небо стало цвета вина, а облака на западе вспыхнули в лучах заходящего солнца, которое уже почти скрылось за горизонтом, если смотреть оттуда, где мы сейчас стояли.

– Сейчас доберемся, и сами все увидите, – заверил меня старик. – Вершина там плоская, как стол.

Мне захотелось тоже его развлечь, и я сказал:

– Там, откуда я родом, лет пятьсот тому назад один деревенский дворянин приехал в гости к королю. И король показал ему свой огромный обеденный стол, и высокие свечи, и прекрасный расписной потолок в обеденной зале, но гость, вместо того чтобы восхищаться да нахваливать, знай себе повторял: «А у меня еще лучше, а у меня еще больше, а у меня еще краше». Король возмутился и назвал его лжецом, но дворянин сказал: «А вы, ваше величество, приезжайте ко мне на следующий месяц, и сами увидите, что стол у меня больше и краше вашего, и свечи в канделябрах – выше и лучше ваших, и потолок в обеденной зале разукрашен так, что ваш ему и в подметки не годится».

Мой проводник подхватил:

– И когда король приехал к нему, дворянин расстелил скатерть на вершине холма, и поставил вокруг двадцать отважных воинов со свечами в руках, и когда они с королем сели ужинать, небо у них над головами сияло россыпями Божьих звезд. Так? В наших краях тоже рассказывают такую историю, только там не король, а босс лондонской мафии.

– Ну да, – кивнул я, слегка огорчившись, что мне не удалось его удивить. – И король признал, что дворянин был прав.

И вот тут-то мой проводник удивился:

– То есть как? Он не велел своей страже схватить его и отдать палачу?

Я покачал головой.

– А у нас говорят, что именно этим все и кончилось, – сказал старик. – Говорят, бедняга не успел даже попробовать десерт, а ведь его французский повар в тот вечер превзошел сам себя. Тело нашли на другой день. Руки у него были отрублены, язык аккуратно вложен в нагрудный кармашек, а во лбу зияла дыра – под конец его все-таки пристрелили.

– И где его нашли? Здесь, в доме?

– Господь с вами, конечно нет! Этот дурачок держал ночной клуб – там его тело и оставили. Это там, в городе, – старик неопределенно махнул рукой.

Я поразился, как быстро кончились сумерки. На западе еще догорало зарево, но остальным небом безраздельно завладела ночь во всем своем иссиня-пурпурном великолепии.

– Так вот, насчет лабиринта, – продолжал мой проводник. – Дни перед полнолунием отводились для больных и немощных. Моя сестра заболела – что-то у нее случилось по женской части. Ей сказали, что если не вырезать все подчистую, она умрет, да и если вырезать – тоже еще бабушка надвое сказала. Живот у нее разнесло, как будто там ребеночек рос, а не опухоль, хотя какой там ребенок, ей ведь уже под пятьдесят было. Она пришла сюда за день до полной луны и прошла лабиринт. Вошла, как положено, при луне, безо всяких там фонариков, и прошла всю дорогу до самого центра и обратно, ни разу не сбившись и не оступившись.

– И что было дальше?

– Она осталась жить, – коротко ответил старик.

Мы вышли на вершину холма, но я ничего не увидел: было уже слишком темно.

– То, что в ней росло, из нее вынули. И оно тоже еще пожило… какое-то время. – Старик помолчал, а потом тронул меня за плечо. – Гляньте-ка туда.

Я обернулся. Такой огромной луны я сроду не видел. Я знал, что это обман зрения, что луна вовсе не становится меньше, когда поднимается выше. Но при виде этого гигантского диска, встающего над горизонтом, в памяти всплыли обложки старой фантастики с иллюстрациями Фрэнка Фразетты, где силуэты воинов с мечами чернели на фоне исполинских лун, и какая-то картинка с волком, воющим на вершине холма, – черная дыра в форме волка, прорезанная в круге белоснежной луны. Луна, что поднималась передо мною в небо, была такая же необъятная, только сливочно-желтая, как свежесбитое масло.

– Полная? – спросил я.

– Полная, полная, – довольным голосом подтвердил старик. – А лабиринт – вон там.

Мы направились туда. Я ожидал, что увижу только груды золы. Или вообще ничего. Но в масляном свете луны передо мной и впрямь раскинулся самый настоящий лабиринт – изящный и замысловатый, сотканный из завитков и колец и заключенный в огромный квадрат. Оценить его размеры в точности при таком освещении я не мог, но прикинул, что сторона квадрата должна быть не меньше двухсот футов.

Вот только стенки, разделявшие тропы лабиринта, были совсем низкие. Просто маленькие кустики, не выше фута. Я наклонился, сорвал игольчатый лист, в лунном свете казавшийся черным, и растер его между пальцами. Втянул ноздрями воздух – и тотчас мне на ум пришел разделанный барашек, аккуратно уложенный на противне, на подстилке из вот таких же веточек и игольчатых листьев.

– А я думал, вы и вправду его сожгли, – сказал я.

– Сожгли. Да вы и сами видите – изгородей больше нет. Но кое-что так просто не убьешь. Приходит срок – и оно вырастает снова. Розмарин живучий.

– А где вход?

– Вы на нем стоите, – сообщил он.

Я посмотрел на него. Всего лишь старик с тросточкой, который ходит по городу и ведет чудные разговоры с приезжими. Никто его не хватится.

– Ну так и что же здесь было по полнолуниям?

– Мы в такие ночи по лабиринту не ходили. То была ночь расплаты – за все остальные ночи, когда ходить можно.

Я шагнул в лабиринт. Это будет легко: кустики не доходили мне и до середины икры. Если я заплутаю, то просто переступлю через них и пройду насквозь. Но пока что нужды в этом не было, и я уверенно двигался по тропинке, уводящей в глубь лабиринта. Полная луна освещала мне путь, а проводник у меня за спиной продолжал говорить:

– Кое-кто решил, что цена чересчур высока: пускай это всего одна ночь, но и этого слишком много. И мы пришли сюда и сожгли лабиринт луны. Мы поднялись на холм в безлунную ночь, с горящими факелами в руках, как в старом черно-белом кино. Пришли все до единого. Даже я. Но кое-что так просто не убьешь. Мы, конечно, попытались – но не тут-то было.

– А почему розмарин? – спросил я.

– Розмарин – трава памяти, – ответил старик.

Масляно-желтая луна поднималась куда быстрее, чем я ожидал. Теперь она сияла в небесах призрачно-бледным ликом, безмятежным, полным сострадания и белым, белым, как кость.

– Всегда есть надежда выбраться целым и невредимым, – сказал старик. – Даже в ночь полнолуния. Сначала нужно дойти до центра лабиринта. Там бьет источник. Вы увидите. Мимо не пройдете. Потом нужно повернуться и пройти от центра обратно. Только смотрите – ошибок быть не должно! Ни одного неверного шага, и храни вас Господь от тупиков! Сейчас, пожалуй, полегче стало, кусты-то совсем низкие. Так что шанс у вас есть. Не упустите его, а не то лабиринт примется исцелять вас от всех страданий. Тогда, конечно, придется бежать во весь дух.

Я оглянулся – и не увидел своего проводника. Его больше не было. Но далеко впереди, по ту сторону лабиринта, маячила черная тень на четырех лапах. Она бесшумным шагом шла по периметру квадрата. И размером была с крупную собаку, но двигалась не так, как собаки.

Потом она запрокинула голову и завыла на луну – весело и насмешливо. Огромная столешница холма откликнулась со всех сторон другими голосами, радостно подвывающими на все лады. Левая нога у меня подломилась в колене, натруженном долгой дорогой в гору, и я оступился.

В этом лабиринте была своя система; я ее уже понимал. Полная луна сияла у меня над головой, и было светло как днем. В прошлом она всегда принимала мои дары. И теперь, в ночь расплаты, она меня не предаст.

Раздался рык, и я разобрал в нем слово:

– Беги!

И под его раскатистый смех я побежал, как барашек.

Кое-что о Кассандре

ВОТ ОНИ МЫ, я и Скалли, в париках а-ля Старски и Хатч[8] (плюс бакенбарды), в пять часов утра на берегу Амстердамского канала. В начале вечера нас вообще-то было десять, включая Роба (это собственно жених). Последний раз указанную личность мы видели прикованной к спинке кровати в квартале красных фонарей. Нижние ее регионы были обильно покрыты пеной для бритья, и над ними, помахивая опасной бритвой, нависала некая шлюха. Шлюху, давясь от смеха, похлопывал по крупу будущий Робов шурин. Где-то на этой минуте игрового времени я посмотрел на Скалли, Скалли посмотрел на меня, потом Скалли прошептал: «Решительно отказать?» – и я кивнул, потому что есть в жизни ряд вопросов, на которые совсем не хочется отвечать. Да на них даже ответов знать не хочется, и вопросы невесты по поводу того, как вы, парни, провели мальчишник и как вы теперь объясните вот это, безусловно относятся к их числу. Короче, мы потихоньку смылись, якобы за горячительным, благополучно оставив восьмерых джентльменов в париках а-ля Старски и Хатч (один из них при этом был практически гол и, как я уже говорил, прикован к кровати пушистыми розовыми наручниками – и, кажется, уже начинал сомневаться, так ли уж хороша была, в конце концов, вся эта затея) в комнате, благоухавшей дезинфектантом и дешевыми благовониями.

И изошли они двое, и сели на берегах вод, и выпили изрядно светлого голландского пива, беседуя о днях, давно минувших.

Скалли (на самом деле его звать Джереми Портер, и сейчас люди его так и зовут, но когда нам было по одиннадцать, его величали исключительно Скалли) и свежеиспеченный жених, Роб Каннингем, учились со мной в одной школе. Потом нас разнесло в более-менее разные стороны, потом мы лениво нашлись не то на Френдс Реюнайтед, не то на Фейсбуке, не то еще где-то, и вот мы со Скалли снова встретились – в первый раз с тех пор, как нам минуло девятнадцать. Парики а-ля Старски и Хатч были его идеей. Из-за них мы теперь выглядели братьями из какой-нибудь телекомедии: Скалли был короткий, толстый брат с большими усами, а я – длинный. Учитывая, что со школы я зарабатывал в основном модельным бизнесом, я бы еще уточнил: «Длинный и интересный», – но, увы, невозможно выглядеть интересно в парике а-ля Старски и Хатч, да еще с бакенбардами. К тому же от парика все ужасно чешется.

Вот так мы и сидели у канала; пиво давно кончилось, но мы все говорили и говорили и смотрели, как потихоньку восходит солнце.

Когда я видел Скалли последний раз, ему как раз исполнилось девятнадцать и он был по уши полон грандиозных идей. Он только что поступил курсантом в воздушный флот и намеревался освоить сразу две профессии: летать на самолетах и тайком перевозить наркотики – ну, чтобы и стране послужить, и самому внакладе не остаться. Такими великими планами он фонтанировал всю школу. Обычно у него все разваливалось еще на этапе реализации. Впрочем, несколько раз он успевал попутно втравить остальную часть компании в неприятности.

К теперешней отметке «двенадцать лет спустя» (шестимесячная карьера в военно-воздушных силах безвременно оборвалась из-за неких неопределенных проблем с лодыжкой) Скалли подошел старшим менеджером в фирме по производству окон с двойными стеклопакетами и разведенным владельцем дома (куда более скромного, чем он, по собственному мнению, заслуживал) и золотистого ретривера (в качестве единственного спутника жизни).

Нет, он спал с какой-то теткой из двойных стеклопакетов, но даже не надеялся, что она бросит ради него своего постоянного бойфренда – да и в общем-то считал, что так оно проще.

– Конечно, я иногда просыпаюсь и реву. После развода-то, – признался он мне. – А кто бы на моем месте не ревел?

У меня никак не выходило вообразить его в слезах, тем более что сказал он это с фирменной ухмылкой а-ля Скалли – от уха до уха.

Ну, я, конечно, рассказал о себе: до сих пор работаю моделью, помогаю приятелю в антикварном магазинчике, все больше рисую. Мне везло – людям нравились мои картины. Каждый год я устраивал небольшую выставку в «Маленькой галерее» в Челси, и хотя поначалу на них что-то покупали только мои же знакомые – фотографы, прежние подружки и тому подобный люд, – теперь мои работы уже начали коллекционировать! Мы со Скалли говорили о тех временах, которые помнил уже, наверное, только он – когда мы с ним и с Робом были не разлей вода: неразлучная, непобедимая троица. Мы болтали о подростковых сердечных драмах, о Кэролайн Минтон (ныне Кэролайн Кин, замужем за викарием), о том, как в первый раз просочились на фильм «детям до 18» – хотя что это был за фильм, так никто и не вспомнил.

А потом Скалли возьми да и ляпни:

– Мне тут Кассандра на днях написала…

– Кассандра?

– Ну, твоя прежняя подружка. Кассандра. Не помнишь, что ли?

– Нет…

– Которая из Рейгейта. Ты еще ее имя писал на всех тетрадках.

Я, должно быть, выглядел каким-то исключительно тупым или пьяным, а может, сонным, потому что он принялся терпеливо объяснять:

– Ты с ней познакомился, когда катался на лыжах. Ох, ради бога! Твоя первая баба. Ну, Кассандра же!

– А! – сказал я, вспоминая. – Кассандра!

Вспомнил я, надо сказать, действительно все.

– Ну да! – обрадовался Скалли. – Она мне написала коммент на Фейсбуке. У нее любительский театр где-то в Восточном Лондоне. Ты бы с ней сам поговорил.

– Да ну?

– Я подумал… ну, если читать между строк… она все еще к тебе неровно дышит. Она о тебе спрашивала.

Созерцая воды канала в свете раннего утра, я задумался, насколько он пьян и насколько пьян я. Я что-то сказал, не помню что, потом спросил, не помнит ли Скалли, случаем, где наш отель, потому что я-то забыл, Скалли ответил, что он тоже забыл и что помнить должен Роб, у которого все где-то записано, и что нам бы хорошо пойти и найти его, и спасти, если нужно, из когтей той шлюхи (впрочем, довольно симпатичной) с наручниками и набором для бритья. Что, в свою очередь, было бы куда проще, если бы мы помнили, как попасть туда, где мы его бросили. Обшаривая карманы в поисках хоть какой-то подсказки, где сейчас томится Роб, я обнаружил в заднем карточку с адресом отеля, так что мы туда и отправились. И последнее, что я сделал, оставляя в прошлом гостеприимную набережную и весь этот странный вечер вместе с ней, – это стянул с головы чесучий парик а-ля Старски и Хатч и швырнул его в воду.

Тонуть, зараза, отказался.

– Между прочим, он был под залог, – кротко заметил Скалли. – Не хотел носить, дал бы мне, я бы его сдал… А ты бы написал Кассандре, – добавил он в заключение.

Я потряс головой. Интересно, с кем он вообще там разговаривал, в Сети, учитывая, что это определенно не могла быть Кассандра?

С Кассандрой, видите ли, есть одна закавыка. Я ее выдумал.

Мне было пятнадцать, почти шестнадцать. Я был ужасно неуклюжий. Только что пережив подростковый скачок роста, я вдруг оказался выше большинства друзей – и в полном осознании собственной невыносимой дылдовости. Мама владела небольшой конюшней для проката лошадей, я ей, естественно, помогал, но девушки – уверенные в себе, рассудительные и, как правило, верховые – меня до крайности пугали. Дома я кропал плохие стихи и рисовал акварельки (по большей части пони в пейзаже); а в школе (в которой были только мальчики) играл в крикет (довольно хорошо), немного кривлялся в театре, но в основном тусовался с друзьями и крутил пластинки. Тогда как раз появились компакт-диски, но плееры для них были редки и дороги, зато почти каждый из нас унаследовал от родителей или старших братьев-сестер пластиночный проигрыватель с колонками. Когда мы не трепались о музыке и о спорте, мы трепались о девушках.

Скалли был старше меня, Роб тоже. Им, в общем, нравилось, что я с ними тусуюсь, но и подразнить меня они тоже любили. Относились они оба ко мне как к ребенку, но ребенком я давно уже не был. У них обоих с девушками уже все случилось. Вернее, нет, не так: у них уже с девушкой все случилось – с одной и той же, по имени Кэролайн Минтон, щедро расточавшей свои милости и всегда готовой расточить еще немножко, особенно если у претендента имелся мопед.

У меня мопеда не имелось. Я был слишком мал для него, и мама не могла нам позволить такую роскошь. Папа наш умер очень давно, от случайной передозировки анестетика, когда лег в больницу на мелкую операцию – какой-то, прости господи, абсцесс на пальце ноги. С тех пор я не люблю больницы. Кэролайн Минтон я встречал на всяких там вечеринках, но она приводила меня в такой ужас, что даже будь у меня мопед, я бы не решился в первый раз в жизни отправиться в постель именно с ней…

Скалли с Робом могли похвастаться даже подружками. Та, что гуляла со Скалли, была выше его ростом, имела огромные груди и интересовалась футболом. Это означало, что Скалли усердно имитировал интерес к этой игре и даже болел за «Кристал Пэлэс». Девушка Роба считала, что у них непременно должны быть общие вкусы, так что Роб забил слушать электропоп середины восьмидесятых (который нравился нам всем) и взялся за хиппи-бэнды той дремучей эпохи, когда никто из нас еще и на свет не родился. Это было плохо. Зато он попутно сумел попастись в поистине крутой коллекции старого ТВ на видео-кассетах, принадлежавшей ее папаше, – а вот это уже хорошо.

У меня же девушки не было.

Даже мама уже начала потихоньку прохаживаться на этот счет.

Должна же она была откуда-то взяться, эта Кассандра, хотя бы имя – да хоть сама идея! Но нет, этого память не сохранила. Помню только, как начал писать ее имя на всех своих тетрадях. И после этого специально, демонстративно молчать.

– Кто такая Кассандра? – спросил Скалли в автобусе в школу.

– Никто, – сказал я.

– Ну, должна же она кем-то быть. Ты написал ее имя на тетради по математике.

– Просто девушка. Встретил ее, когда катались на лыжах.

Мы с мамой действительно ездили недавно в Австрию, к тете и кузинам, кататься на лыжах.

– Ты нас с ней познакомишь?

– Она из Рейгейта. Наверное, познакомлю. Рано или поздно.

– Смотри у меня! И что, она тебе правда нравится?

Я помолчал, выдержал приличную случаю паузу, потом сказал:

– Ну, она реально хорошо целуется.

Дальше Скалли ржал, а Роб настойчиво выяснял, был ли это французский поцелуй, с языками и всем прочим, или нет, но единственное, что я сказал: «А ты как думаешь?» – и к концу дня они уже оба верили в Кассандру.

Мама тоже была чрезвычайно довольна, что я наконец-то кого-то встретил. На все ее вопросы – типа, чем занимаются ее родители, – я неопределенно пожимал плечами.

Мы с Кассандрой три раза ходили на «свидания». Каждый раз я садился на поезд, ехал в Лондон и отправлялся в кино. Получалось в некотором роде даже волнующе!

С первого рандеву я вернулся с новыми сказками о поцелуях и даже, не побоюсь этого слова, о грудях.

На втором (в действительности это были «Чудеса науки»[9] в кинотеатре на Лестер-сквер) мы, согласно докладу маме, просто держались за руки и «смотрели картинки», как она до сих пор называла подобные мероприятия. Скалли же и Робу (а на протяжении недели и еще нескольким одноклассникам, которым разболтали эти два паразита – между прочим, поклявшиеся держать язык за зубами – и которые теперь желали лично удостовериться, что сенсация – правда) была неохотно выдана информация, что то был великий день – День, Когда Я Потерял Невинность. Случилось это в лондонской квартире Кассандриной тети. Тети дома, конечно, не было, зато у Кассандры имелся ключ. В качестве доказательства я предъявил упаковку из трех презервативов, один из которых загодя выбросил, и полоску черно-белых снимков, выловленную из мусорки при фотобудке на вокзале Виктория. На них красовалась девушка примерно моего возраста с длинными прямыми волосами, не совсем понятно какого цвета – темный блонд? рыжий? светлый шатен? – и приветливым, веснушчатым, довольно миловидным лицом. На занятии по ИЗО я сделал карандашный набросок третьей из картинок, которая нравилась мне больше всего: голова наполовину отвернута, словно она говорит с кем-то за занавеской кабинки. Мнимая Кассандра вышла такая классная… прямо жалко, что она не моя подружка.

Рисунок я повесил на стену у себя в комнате, так, чтобы его было видно с кровати.

После третьего свидания (показывали «Кто подставил кролика Роджера?»[10]) я пришел в школу с дурными новостями: Кассандра с семьей уезжает в Канаду (для меня это почему-то звучало убедительнее, чем Америка) – что-то там с папиной работой, – так что теперь мы не скоро увидимся. Мы не то чтобы прямо расстались, но нужно смотреть правде в глаза: трансатлантические звонки в те времена подросткам были не по карману. В общем, мир рухнул.

Я ходил грустный. Все заметили, насколько грустный я ходил. Эти двое сказали, что очень хотели бы с ней познакомиться напоследок, и потом, вдруг она еще приедет, скажем, на Рождество? К Рождеству, я был в этом совершенно уверен, Кассандра будет забыта.

Так и вышло. В конце декабря я уже гулял с Никки Блевинс, и единственной памятью о Кассандре и ее кратком визите в мою жизнь оставалось ее имя, накорябанное на паре школьных тетрадей, да карандашный скетч на стене моей комнаты, с надписью «Кассандра, 19 февраля 1985 г.» внизу, прямо под лицом.

Потом мама продала конюшню, и рисунок при переезде потерялся. Я к тому времени уже поступил в колледж искусств и стеснялся своих старых почеркушек не меньше, чем того, что вообще по молодости выдумал себе подружку. Так что мне было наплевать.

Выходит, что о Кассандре я не вспоминал целых двадцать лет.

* * *

Мама продала конюшни, прилагавшийся к ним дом и выгон застройщику, автору квартала, где мы когда-то жили, и получила в счет сделки небольшой особнячок в конце Сетон-клоуз. Я навещал ее по крайней мере раз в две недели: приезжал в пятницу вечером, уезжал в воскресенье утром – регулярно, как по часам. Старым бабушкиным, до сих пор стоявшим в холле.

Маме, естественно, очень хотелось, чтобы жизнь у меня сложилась счастливо. Ввернуть время от времени, что у таких-то друзей славная девочка на выданье – самое милое дело. Но на сей раз она сама себя переплюнула – хотя, казалось бы, куда уж! – когда осведомилась, не желаю ли я познакомиться с органистом из их церкви, весьма приятным молодым человеком примерно моих лет.

– Мам, я не гей.

– А что в этом такого, дорогой? Сейчас многие так живут. Даже иногда женятся. Не то чтобы это был настоящий брак… ну, да на самом деле все едино.

– Я все равно не гей, мам.

– Я просто подумала: до сих пор не женат, плюс твоя живопись, плюс модельная карьера…

– Мамуль, у меня были подружки. Ты с некоторыми даже знакома.

– Все меняется, дорогой. Вдруг ты о чем-то хочешь мне рассказать…

– Я не гей, мам. Я бы тебе сказал, если что. Нет, я, конечно, целовался один раз с Тимом Картером на вечеринке в арт-колледже, но мы оба были пьяны, и дальше этого дело все равно не пошло.

Тут уже она поджала губы.

– С меня хватит, молодой человек!

И тут же сменила тему, словно хотела избавиться от гадкого вкуса во рту.

– Ни за что не угадаешь, кого я встретила в «Теско»[11] на прошлой неделе.

– Да куда уж мне. И кого?

– Твою прежнюю подружку. Твою первую подружку, между прочим.

– Никки Блевинс? Погоди, она же вроде замужем… Никки Вудбридж?

– Нет, не эту, а ту, что была до нее. Кассандру. Я стояла за ней в очереди в кассу. Должна была перед ней, но забыла взять сливки для ягод на сегодня и пошла за ними, так что она оказалась передо мной. Смотрю – лицо знакомое. Решила первым делом, что это, должно быть, младшенькая Джоанны Симмондс, у которой еще дефект речи был – раньше говорили запросто, «заикание», но теперь так вроде бы нельзя, неприлично, – а потом думаю: нет, дорогуша, я знаю, где я тебя видела. Пять лет она у тебя над кроватью висела, шутка ли. Конечно, я говорю: «Уж не Кассандра ли это?», – а она мне: «Она самая!» И я: «Ты будешь смеяться, милая, но я – мама Стюарта Иннеса», – а она: «Стюарта Иннеса?!» – и лицо у нее так и засветилось. Ну, она постояла рядом, пока я клала продукты в сумку, сказала, что уже нашла твоего друга, Джереми Портера, на Букфейсе, и они говорили о тебе…

– На Фейсбуке, ты имеешь в виду? Они общались со Скалли на Фейсбуке?

– Да, дорогой, вот это самое слово.

Я отхлебнул еще чаю, гадая, с кем же на самом деле угораздило столкнуться мою маму.

– Ты уверена, что это та самая Кассандра, которая висела у меня над кроватью?

– Конечно, дорогой. Она рассказывала, как ты ее водил в кино на Лестер-сквер, и как это было ужасно, когда им пришлось переехать в Канаду. В Ванкувер. Я спросила, не встречала ли она там моего кузена Лесли, он как раз эмигрировал после войны, а она сказала, что вряд ли, потому что, как оказалось, город довольно большой. Потом я ей напомнила про твой карандашный рисунок. Она, по-моему, в курсе всех твоих последних дел. Ужасно обрадовалась, когда я напомнила, что у тебя выставка открывается на этой неделе.

– Ты ей и об этом сказала?

– Ну да, дорогой. Подумала, ей будет приятно узнать. Она очень хорошенькая, – добавила мама чуть ли не мечтательно. – Кажется, занимается любительским театром или вроде того.

Потом мы благополучно перешли к доктору Даммингсу, который как раз вышел на пенсию (это наш семейный врач с незапамятных времен), а ведь он был единственный неиндус в околотке по этой специальности, и к тому, как это ужасно расстроило маму.

Той ночью я лежал в кровати в моей маленькой спаленке в мамином доме и так и сяк вертел в голове разговор. На Фейсбуке меня больше нет, и я даже думал, не зарегистрироваться ли снова, чтобы поглядеть, что там за друзья у Скалли, и не может ли эта псевдо-Кассандра быть кем-то из них, – но на самом деле там такая прорва народу, с которым я был бы счастлив больше никогда в жизни не встречаться, что я решил, а ну его все к черту. Если объяснение найдется, оно наверняка будет проще некуда. На этом я и заснул.

* * *

В «Маленькой галерее» в Челси я выставлялся на тот момент уже лет десять. Когда-то давным-давно у меня была всего четверть стены, а на ней – ничего дороже трехсот фунтов. Зато теперь – персональная выставка каждый октябрь и на целый месяц. Честно говоря, мне достаточно продать дюжину работ, чтобы обеспечить себя всем необходимым на год вперед, считая жилье и игрушки. Все непродавшееся оставалось в постоянной экспозиции, пока не продавалось, а продавалось оно стабильно к Рождеству.

Хозяева галереи, сладкая парочка по имени Пол и Барри, все еще звали меня «красавчиком», как двенадцать лет назад, когда мы только познакомились… и когда это вполне могло быть правдой. Тогда они щеголяли в цветастых рубашках с открытым воротом и золотых цепях; теперь, в зрелые годы, переоделись в дорогие костюмы и болтали все больше об акциях и фондовой бирже – по мне, так с этим они малость перегнули. Но общаться с ними все равно было приятно, особенно если видеться всего три раза в год: в сентябре, когда они заваливались ко мне в студию, поглядеть, над чем я там работаю, и отобрать картин для галереи; на выставке в октябре – торжественное открытие, тусовки, фуршеты; и в феврале, когда расплачивались за проданное.

Из них двоих Барри занимался непосредственно галереей. Пол владел ею в долю, устраивал вечеринки и приемы, а параллельно еще работал в костюмерном цеху Королевской Оперы. Предварительный просмотр перед открытием выставки назначили в пятницу вечером. Пару дней до того я нервно развешивал картины. Теперь, когда моя часть работы сделана, оставалось только ждать. И надеяться, что публике мое искусство понравится, а сам я не ударю в грязь лицом. В общем, я поступил, как в каждый из предыдущих двенадцати раз – доверился мудрым советам Барри.

– Не налегай на шампанское, милый. Догоняйся водой. Ничего нет хуже для коллекционера, чем пьяный художник – если только он, конечно, не знаменит своим пьянством, а это не твой профиль. Будь любезным, но загадочным. Когда тебя станут спрашивать, о чем картина, что за история за ней стоит, говори что-нибудь типа: «Но на устах моих печать…». Только, ради бога, выгляди так, будто там и вправду есть история. Именно это они и покупают.

Я редко когда приглашаю людей на превью, по крайней мере теперь. Некоторые художники считают это важной светской обязанностью, но я – нет. Я, конечно, серьезно отношусь к своему искусству – как к настоящему искусству, да, – и горжусь сделанным (последняя выставка называлась «Люди в пейзаже», что в общем-то достаточно полно характеризует мою работу), но при этом отдаю себе отчет, что смысл эта вечеринка имеет исключительно коммерческий – этакая заманушка для потенциальных покупателей и тех, кто сможет вовремя ввернуть словечко другим потенциальным покупателям. Я вам это специально говорю, чтобы вы потом не удивлялись, что списком приглашенных на такие мероприятия занимаются Барри и Пол, а не я.

Начинается превью всегда в половине седьмого вечера. Весь день я довешивал картины и приглядывал, чтобы все было на уровне – в общем, занимался тем же, чем и все предыдущие годы. Единственное, что отличало этот раз от остальных, был жутко взволнованный Пол, так и пузырившийся от нетерпения, будто маленький мальчик, изо всех сил пытающийся НЕ СКАЗАТЬ, что он купил папе на день рождения. Это, и еще Барри, таинственно заметивший во время развески:

– Ну что ж, сегодняшний вечер впишет тебя в историю.

– У нас опечатка на «Озерном Крае». – (Жуткого размера полотно с озером Уиндермир на закате; двое детей потерянно таращатся на зрителя с берега.) – Там должно стоять три тысячи фунтов, а стоит триста тысяч.

– Да неужто? – рассеянно отозвался Барри. – Ой-ой.

Но исправлять не пошел.

Я как-то даже растерялся, но тут начали прибывать первые гости – немного рано, да, но загадке волей-неволей пришлось подождать. Некое юное создание предложило мне поднос с грибными канапе. Я взял бокал шампанского-неналегайки со столика в углу и приготовился смешиваться с публикой.

Цены на картинах значились непристойно высокие. Сомнительно, чтобы «Маленькая галерея» сумела продать меня за такие деньги… не пора ли начинать волноваться, что год грядущий мне готовит?

Барри с Полом всегда сами буксировали героя вечера по комнате:

– А вот и наш художник, красивый мальчик, который написал все эти красивые картины. Его зовут Стюарт Иннес…

Мне оставалось только пожимать руки и улыбаться. К концу вечера я уже перезнакомился буквально со всеми, так что когда они выдавали что-нибудь вроде:

– Стюарт, ты же помнишь Дэвида, он пишет об искусстве для «Телеграф»… – я, глазом не моргнув, отвечал:

– Ну конечно! Как вы, Дэвид? Я так рад, что вы смогли прийти…

Комната только что не трещала по швам, когда какая-то эффектная рыжеволосая женщина вдруг подняла крик.

– Реалистический мусор! – ни с того ни с сего завопила она.

Мы как раз беседовали с каким-то арт-критиком и оба повернулись на шум.

– Ваша знакомая? – поинтересовался «Дейли телеграф».

– Не думаю, – прищурился я.

Все разговоры смолкли, но она продолжала разоряться.

– Реализм! Никому это дерьмо давно неинтересно! Никому!

После чего полезла в карман пальто, вытащила, представьте себе, пузырек чернил и со словами:

– Попробуй теперь это продать! – плеснула содержимым на «Уиндермирский закат».

Чернила оказались иссиня-черные.

Рядом нарисовался Пол, быстро выхватив у нее пузырек.

– Эта картина стоит триста тысяч фунтов, юная леди!!!

С другой стороны возник Барри и, взяв ее под локоток:

– Думаю, полиция захочет перемолвиться с вами словечком! – потащил в офис.

Проплывая мимо меня, дама продолжала орать.

– Да не боюсь я вас! Я горжусь, что сделала это! Такие художники только жиреют на легковерной публике! Овцы! Вы все – овцы!! Реалистическое дерьмо!!

И вот ее уже увели, и все честное собрание принялось восторженно жужжать, обнюхивая залитое чернилами полотно и бросая на меня жадные взгляды, а «Телеграф» уже спрашивал, как я прокомментирую событие и что я чувствую теперь, когда картина стоимостью в триста тысяч фунтов уничтожена безвозвратно, и я в ответ что-то мямлил о том, как я горд быть художником, и о преходящей природе искусства, а он восхищался, что сегодняшнее происшествие – уже само по себе художественный хеппенинг; короче, мы пришли к заключению, что хеппенинг там или нет, а устроившая его девица явно не в ладах с головой.

На сцене снова объявился Барри, перепархивая от группы к группе и объясняя всем и каждому, что Пол в этот самый момент разбирается с хулиганкой и что дальнейшая ее судьба будет зависеть исключительно от автора выставки. Как я решу, так и будет. Потихоньку выдавливая все еще взволнованно гудящую толпу через двери в ночь, Барри рассыпался в извинениях, соглашался, что мы живем в интересные времена, и обещал открыться завтра в положенное время.

– Ну что ж, все прошло хорошо, – резюмировал он, когда в галерее мы остались одни.

– Хорошо?! Да это же форменная катастрофа!

– М-м-м. Ты только представь себе заголовки: «Стюарт Иннес, чья картина стоимостью в триста тысяч фунтов была на днях уничтожена…» Будь милосерднее, милый. Она – такая же художница, как и ты, пусть даже цели у нее другие. Иногда нужно, чтобы тебя вот так зашвырнули на качественно новый уровень, хотя бы и пинком.

– И чья это, интересно, была идея? – осведомился я, входя в заднюю комнату.

– Наша, – ответил Пол.

Они с рыжеволосой девицей сидели там и пили белое вино.

– Ну, в основном Барри. Но нам нужна была славная актрисочка, чтобы как следует все провернуть, и нашел ее я.

Актрисочка скромно улыбнулась, умудряясь выглядеть одновременно сконфуженной и донельзя довольной собой.

– Если это не даст тебе рекламу, которой ты заслуживаешь, красавчик, оставь надежду всяк… Ты теперь достаточно важная птица, чтобы на тебя охотиться.

– Уиндермир это не спасет, – заметил я.

Барри с Полом обменялись хитрыми взглядами и захихикали.

– Он уже продан, милый. Весь в чернилах, как есть – за семьдесят пять тысяч фунтов, – сообщил мне Барри. – Я всегда говорил: люди думают, что покупают искусство, но на самом деле им нужна история!

Пол наполнил бокалы.

– И всем этим мы обязаны ей! – повернулся он к женщине. – Стюарт, Барри, я хотел бы поднять тост. За Кассандру!

– За Кассандру! – отозвались мы и выпили.

Растягивать шампанское я на этот раз не стал. Видит бог, не до того было.

И пока имя камнем падало на дно, Пол продолжал:

– Кассандра, дорогая, как тебе наверняка известно, сей до нелепого красивый и талантливый вьюнош – не кто иной, как Стюарт Иннес.

– Известно-известно, – подтвердила она. – Мы на самом деле – давние друзья.

– Так, а вот с этого места поподробнее… – вмешался Барри.

– Ну, – скромно сказала Кассандра, – двадцать лет назад Стюарт имел обыкновение писать мое имя на тетрадках по математике.

Она выглядела совсем как та девушка на моем карандашном наброске, что есть – то есть. Или как на фотографиях из будки на вокзале Виктория – только на двадцать лет постарше. Резкие черты. Интеллектуальная. Уверенная в себе.

И я никогда до сих пор ее не встречал.

– Ну, что ж… привет, Кассандра, – сказал я.

Ничего лучше мне все равно в голову не пришло.

* * *

Мы сидели в баре на первом этаже моего дома. Еду там, кстати, тоже подают, так что это не просто пивная.

Я болтал с Кассандрой, словно знал ее с самого детства. А я, приходилось все время себе напоминать, не знал. Я познакомился с ней только сегодня вечером. У нее до сих пор все ладошки были в чернилах.

Мы сунули нос в меню, заказали одно и то же (вегетарианское мезе[12]), и когда оно прибыло, оба начали с долмы, а потом перешли к хумусу.

– Я тебя выдумал, – сказал я ей.

Нет, это было не первое, что я ей сказал. Сначала мы поболтали о ее любительском театре, о том, как она подружилась с Полом, как он предложил ей тысячу фунтов за этот вечерний перформанс, о том, как ей были нужны деньги, но все равно она согласилась – в основном потому, что уж больно все это походило на такое забавное приключение. В любом случае, объяснила Кассандра, мое имя решило все. Наверное, это судьба.

Вот тогда-то я это и сказал. Боялся, она подумает, что я совсем рехнулся, но все равно взял и сказал:

– Я тебя выдумал.

– Это вряд ли, – отвечала она. – Никто меня не выдумывал. Вот она я. Хочешь потрогать?

Я поглядел на нее – на ее лицо, фигуру, глаза. Передо мной сидело воплощение всего, о чем я мечтал в женщине. Всего, о чем тосковал, обнимая других.

– Да, – признался я. – Ужасно хочу.

– Давай сначала съедим ужин, – возразила Кассандра. – Как давно ты последний раз был с девушкой?

– Я не гей, – запротестовал я. – У меня были подружки.

– Я знаю, – успокоила меня она. – Так когда была последняя?

Я попробовал вспомнить. Бригитта? Или та стилистка из рекламного агентства, с которой мы вместе ездили на съемки в Исландию?

– Года два назад, – сказал я. – Может, три. Я просто еще не встретил правильного человека.

– Однажды встретил, – напомнила Кассандра.

Она открыла сумочку – сумищу на самом деле, огромную малиновую торбу, – вытащила картонную папку и извлекла из нее лист бумаги, старый, побуревший по краям.

– Видал?

Еще бы я не видал! Рисунок не один год провисел у меня над кроватью. Девушка смотрела в сторону, словно разговаривала с кем-то за занавеской. «Кассандра, – значилось внизу, – 19 февраля 1985 г.». Даже подпись была: «Стюарт Иннес». Есть что-то неловкое и в то же время до крайности умилительное в собственном пятнадцатилетнем почерке.

– Я вернулась из Канады в 89-м, – сказала она. – За это время родители успели расстаться, и мама хотела домой, в Англию. Мне было интересно, как там ты, что поделываешь, так что я просто взяла и поехала по твоему старому адресу. Дом стоял пустой, окна разбитые – в нем явно давно уже никто не жил. Конюшню снесли. Я ужасно расстроилась – в детстве любила лошадей, – но все равно прошла через весь дом и отыскала твою спальню. Это точно была она, даже несмотря на полное отсутствие мебели. Там все еще пахло тобой. И вот это до сих пор висело на стене. Вряд ли кто-нибудь его хватится…

Она улыбнулась.

– Да кто же ты такая?

– Кассандра Карлайл. Тридцать четыре года. Бывшая актриса. Неудавшийся драматург. Сейчас веду любительский театр в Норвуде. Драма-терапия, помещения в аренду, четыре пьесы в год, плюс мастер-классы и представления для местных детишек. А кто ты такой, Стюарт?

– Ты знаешь, кто я. И знаешь, что мы никогда раньше не встречались, так ведь?

Она кивнула.

– Бедняга Стюарт. Ты же живешь прямо над этим баром, да?

– Ага. Временами тут чересчур шумно. Зато близко от метро. И стоит недорого.

– Тогда давай спросим счет и поднимемся наверх.

Я потянулся потрогать ее руку.

– Погоди, – сказала она и руку убрала. – Сначала мы с тобой поговорим.

Мы и правда поднялись наверх.

– Славная квартирка, – сказала она, осмотревшись. – Вот в точности так я себе и представляла твое жилище.

– Наверное, самое время приниматься за поиски чего-нибудь побольше, – развел руками я. – Но мне и тут неплохо. Очень хороший свет – правда, сейчас, ночью, этого не оценишь. Но для живописи просто здорово.

Так странно приводить кого-то к себе домой… Сразу видишь место, где живешь, так, будто никогда тут раньше не бывал. В гостиной на стене – два моих портрета, маслом, еще из тех времен, когда я позировал в художественной студии (никогда не хватало терпения подолгу держать позу – крайне непрофессионально для модели, сам знаю); увеличенные рекламные постеры меня же в крошечной кухоньке и в туалете; книжки со мной на обложках (любовные романы по большей части) на полках над лестницей…

Я показал гостье кабинет, потом спальню. Она внимательно изучила эдвардианское парикмахерское кресло, которое я спас из закрывавшейся древней цирюльни в Шордиче. Потом забралась в него и скинула туфли.

– Кто был первым взрослым, который тебе нравился? – выдала она.

– Странный вопрос. Мама, наверное. Понятия не имею. А что?

– Мне было три, может, четыре. Он был почтальон и звали его мистер Почти. Он приезжал в таком маленьком почтовом фургончике и привозил всякие чудные вещи. Не каждый день – так, иногда. Бандероли, завернутые в коричневую бумагу, с моим именем, а внутри – игрушки или конфеты, или еще что-нибудь. У него было такое милое забавное личико и нос картошкой.

– И он был всамделишный? Слишком похоже на персонажей, которых дети выдумывают себе в друзья.

– Он ездил по дому в фургончике. Фургончик был не слишком большой.

Она начала расстегивать пуговички на блузке. Блузка была сливочного цвета и все еще в брызгах чернил.

– Что первое в своей жизни ты на самом деле помнишь? Не тебе сказали, что ты это делал, а помнишь сам, взаправду.

– Поездку на море, когда мне было три. С мамой и с папой.

– Ты ее правда помнишь? Или помнишь, как тебе о ней рассказывали?

– Не понимаю, к чему ты клонишь…

Она встала, повела бедрами и перешагнула через упавшую на пол юбку. Лифчик на ней был белый, а шортики темно-зеленые и даже довольно потрепанные. Очень естественно: явно не того рода белье, которое наденешь специально, чтобы впечатлить нового любовника. Не успел я задуматься о том, как, интересно, выглядит ее грудь, а лифчик уже полетел на пол. Хорошо она выглядела и хорошо весьма. Ее так и хотелось погладить, поднести к губам…

Она дошла от кресла до кровати, на которой я сидел.

– Теперь ложись. На ту сторону. Я лягу здесь. Не прикасайся ко мне.

Я вытянулся, руки по швам. Она посмотрела на меня сверху вниз.

– Ты такой красивый, – сказала она. – Не уверена, если честно, что ты – мой типаж. Но когда мне было пятнадцать – определенно был мой. Милый, сладкий, безопасный. Художник. Пони. Конюшня. Бьюсь об заклад, ты никогда не подойдешь к девушке, если не уверен, что она готова ответить, так?

– Да, – отозвался я. – Не подойду.

Кассандра легла рядом.

– Теперь можешь прикоснуться.

* * *

Снова думать о Стюарте я начала где-то в конце прошлого года. Стресс, надо полагать. На работе все было хорошо, до определенной, по крайней мере, степени. Правда, я порвала с Павлом, который был совсем никудышный актер… хотя, может, и не был, зато путался во всяких сомнительных восточноевропейских делишках, мне этого добра хватило. В общем, я уже подумывала о сайтах знакомств и даже потратила с неделю на разные социальные сети, которые помогают найти старых друзей. Оттуда уже было рукой подать до Джереми «Скалли» Поттера, а от него – и до Стюарта Иннеса.

Не уверена, что мне снова все удалось бы, как в тот, первый раз. Не хватает концентрации и внимания к деталям. С возрастом все-таки что-то теряешь.

Мистер Почти приезжал в своем фургончике, когда у родителей откровенно не было на меня времени. Он улыбался своей широченной гномьей улыбкой, подмигивал веселым глазом и вручал завернутую в коричневую бумагу посылку, на которой огромными печатными буквами значилось: «КАССАНДРА». Внутри обнаруживалась шоколадка или кукла, или книжка. Последним его подарком, как сейчас помню, был пластмассовый розовый микрофон, и я потом разгуливала по всему дому и пела в него или играла, как будто я выступаю на телевидении. Это был самый лучший подарок за всю мою жизнь. Родители про новые вещи не спрашивали. Кто их на самом деле посылал, я не интересовалась. Просто их привозил мой милый старый мистер Почти, ехавший по коридору в своем фургончике до самой двери в мою комнату и стучавший непременно три раза. Я была экспрессивного склада ребенком, и когда он явился в следующий раз, уже после микрофона, я подбежала к нему и обняла обеими руками за коленки.

Что случилось дальше, описать не так-то легко. Он просто упал и рассыпался – как снег, как пепел. Вот я кого-то держу, а вот кругом уже только тонкий белый прах… – и ничего.

Потом, после всего этого, мне ужасно хотелось, чтобы мистер Почти вернулся, чтобы все было как прежде, но я никогда его больше не видела. Он просто исчез, кончился. Через какое-то время мне даже стало неудобно об этом вспоминать – я, совсем большая девочка, и вдруг клюнула на такое!

Странная все-таки комната…

С чего я вообще взяла, что человек, сделавший меня счастливой в пятнадцать, сумеет повторить это сейчас? Что и говорить, Стюарт был само совершенство: конюшня с пони, живопись (значит, чувствительный), неопытный с девушками (чтобы я оказалась у него первой), а еще очень высокий, темноволосый, красивый… Имя мне тоже нравилось – такое, смутно шотландское, на мой, по крайней мере, вкус. Похоже на героя какого-нибудь романа.

Я писала это имя на школьных тетрадках.

Самого важного о Стюарте я, конечно, никому не сказала: что я его выдумала.

А теперь я встаю с постели и гляжу на силуэт мужчины – не то мука, не то пепел, не то обычная домашняя пыль – на черных шелковых простынях.

Я начинаю одеваться.

Фотографии на стене словно бы тают. Этого я, признаться, не ожидала. Интересно, что останется от его мира через несколько часов… И как бы все повернулось, если бы я оставила его тем, чем он был – фантазией для одиноких девичьих забав, такой утешительной, милой, надежной? Возможно, он так бы и прожил свой век, ни разу никого по-настоящему не задев, не коснувшись – картинка, рисунок, туманное воспоминание горстки людей, которые вряд ли подумают о нем еще хотя бы раз.

Я выхожу из квартиры. Внизу, в баре, еще сидят поздние бражники. Тот столик, в углу, где я недавно сидела со Стюартом, занят. Свечка на нем почти догорела… Это вполне могли бы быть мы – мужчина и женщина за разговором. Скоро они встанут и уйдут, свечку задуют и выключат свет, и все будет кончено – до завтрашнего вечера. На улице я поднимаю руку, рядом останавливается такси. Забравшись внутрь, я в последний – надеюсь! – раз понимаю, что скучаю по Стюарту Иннесу.

И тогда я откидываюсь на спинку сиденья и отпускаю его. На такси у меня, скорее всего, хватит. Интересно, наутро в сумочке будет чек на тысячу фунтов или просто пустой клочок бумаги?

Кажется, я все же довольна. Закрываю глаза и думаю о том, что скоро буду дома.

В пучину сумрачных морей[13]

ТЕМЗА – ГРЯЗНОЕ ЖИВОТНОЕ: она ползет на брюхе через Лондон, как червяк, как морская змея. Все реки впадают в нее: Флит, и Тайберн, и Некингер. Они несут отбросы, грязь и помои, трупы кошек и собак, овечьи и свиные кости. Отбросы вливаются в бурые воды Темзы, и Темза несет их дальше, на восток, до самого устья, где они канут в Северное море и в небытие.

В Лондоне дождь. Дождь смывает грязь в сточные канавы, и ручьи разбухают и становятся реками, а реки – могучими тварями. Дождь шумит без умолку: хлюпает, плещет, барабанит по крышам. Если даже вода и падает с неба чистой, это ненадолго: стоит ей коснуться Лондона, и она мешается с пылью и превращается в грязь и слякоть.

Ее никто не пьет – ни дождевую воду, ни речную. Ходят шутки, что вода из Темзы убивает на месте, но это неправда. Уличные мальчишки прыгают в реку за монетками и выныривают живыми, отплевываясь, дрожа и сжимая в кулаке свой улов. Если они и умирают потом, то не от этого, хотя ныряльщиков старше пятнадцати не найти.

Женщина, похоже, не замечает дождя.

Она идет через Ротерхитские доки, как ходит уже не первый год и не первый десяток лет, – никто не знает, сколько в точности, потому что никому нет до нее дела. Она бродит по докам или смотрит в сторону моря. Разглядывает корабли, покачивающиеся на якорях. Ей надо чем-то занимать себя, чтобы душа ее оставалась в ладах с телом, но в доках никто и малейшего понятия не имеет, что с ней не так.

Ты прячешься от ливня под брезентовым тентом – его, должно быть, натянул какой-то парусный мастер. Поначалу тебе кажется, что ты здесь один: женщина стоит неподвижно, как статуя, и смотрит вдаль, за реку, хотя за пеленой дождя ничего не разглядеть. Дальний берег Темзы исчез.

Но потом она сама тебя замечает. Она видит тебя и начинает говорить – не с тобой, о нет, а с серой водой, что рушится с серого неба в серую реку.

– Мой сын хотел стать моряком, – говорит она, и ты не знаешь, что и как на это ответить. Тебе пришлось бы кричать, чтобы она услышала тебя за грохотом дождя, но женщина продолжает говорить, и ты просто слушаешь. А потом ловишь себя на том, что вытянул шею и вслушиваешься изо всех сил, стараясь не упустить ни слова.

– Мой сын хотел стать моряком. Я сказала ему: «Не ходи в море. Я твоя мать, – сказала я. – Море не полюбит тебя так, как люблю я, оно жестоко». Но он сказал: «Ах, мама, я так хочу повидать мир! Я хочу увидеть, как солнце восходит в тропиках и как в небе Арктики пляшут полярные огни, но больше всего я хочу разбогатеть. И тогда я вернусь к тебе и построю тебе дом, и у тебя будут слуги, и мы с тобой будем танцевать, мама, – ах, как мы будем танцевать…»

– «И что я буду делать в богатом доме? – спросила я. – Ты дурачок, хотя и говоришь так складно». И я напомнила ему об отце, который так и не вернулся из плавания, – одни говорили, что он погиб и покоится где-то на дне морей, а другие клялись и божились, что видели его в Амстердаме, где он содержит бордель.

Но какая разница? Море забрало его.

Мой мальчик сбежал из дома, когда ему исполнилось двенадцать. Он пришел сюда, в доки, и нанялся на первый попавшийся корабль, шедший на остров Флориш на Азорах, – так мне сказали.

Бывают корабли, несущие на себе проклятье. Нехорошие корабли. Их перекрашивают после каждого несчастья и дают им новое имя, чтобы одурачить неосторожных.

Моряки суеверны. Каждому рот не заткнешь. Капитан посадил этот корабль на мель по приказу судовладельцев, чтобы обманом получить страховку; потом его отремонтировали, он стал как новенький, но тут же попал в руки пиратов; потом на борт приняли груз одеял, и на корабле вспыхнула чума: единственные трое выживших чудом довели его до Гарвича…

На этот-то проклятый корабль и нанялся мой сын. Он уже возвращался домой, вез мне заработанные деньги – потому что был слишком молод, чтобы спустить их на женщин и грог, как делал его отец, – когда разразилась буря.

На спасательной шлюпке мой мальчик был самым младшим.

Они сказали, что тянули жребий честно, но я им не верю. Он был меньше всех. За восемь дней в открытом море они, должно быть, страшно изголодались. Если даже они и впрямь тянули жребий, то наверняка сжульничали.

Они обглодали кости дочиста, одну за другой, и отдали его новой матери – морской пучине. Она не пролила ни слезинки и взяла их молча. Она жестокая.

Ночами я порой жалею, что он сказал мне правду. Мог бы и солгать.

Они отдали кости моего мальчика морю, но помощник капитана сохранил одну косточку на память. Он знал моего мужа, и меня тоже знал – куда лучше, чем думал мой муж, если уж по правде.

Когда они вернулись, все клялись, что мой сын погиб во время бури, потопившей корабль. Но помощник капитана пришел ко мне ночью и рассказал правду – и дал мне эту косточку во имя нашей былой любви.

Я сказала: «Что ты наделал, Джек? Это ведь был твой сын – тот, кого ты съел».

Той же ночью море забрало и его. Он зашел в воду, набив карманы камнями, и продолжал идти и идти. Плавать он не умел.

А я повесила кость на цепочку, чтобы вспоминать их обоих поздно ночью, когда ветер крушит океанские волны и швыряет их на песок, и вой его так похож на плач младенца.

* * *

Дождь понемногу стихает, и ты думаешь, она закончила, но тут, впервые за все время, она смотрит прямо на тебя и как будто хочет что-то сказать. Она вытащила из-под воротника что-то висящее на шее и теперь протягивает это тебе.

– Вот, – говорит она. Глаза ее встречаются с твоими, и они темно-бурые, как воды Темзы. – Хочешь потрогать?

Ты хочешь сорвать это с ее шеи и швырнуть в реку, на поживу ныряльщикам – или чтобы оно пропало навеки. Но вместо этого ты, спотыкаясь, выходишь из-под тента, и дождевая вода течет у тебя по лицу, словно чьи-то чужие слезы.

Истина – это пещера в черных горах

ВЫ СПРОСИТЕ, смогу ли я простить себя? Я за многое могу себя простить. За то, где я его оставил. За то, что сделал. Но за тот год, когда я ненавидел свою дочь, когда верил, что она и вправду могла убежать из дома – наверняка в город, – я себя никогда не прощу. Тогда я всем запретил упоминать ее имя, и если оно ненароком все же проникало в мои молитвы, то лишь затем, чтобы в один прекрасный день она поняла, что натворила, какое бесчестье навлекла на нашу семью, поняла, почему у ее матери такие красные глаза.

Я ненавижу себя, и ничто этого бремени не облегчит – даже то, что случилось в последнюю ночь на склоне горы.

Я искал почти десять лет, хотя следы давно простыли. Можно сказать, я нашел его случайно, да только в случайности я не верю. Если идти по тропинке, рано или поздно дойдешь до пещеры, это всякий знает.

Но до этого еще далеко. Сначала была долина на большой земле и беленый домик на славном лугу, через который плескался ручей. Домик сидел эдаким кубиком белого неба среди неистовой травяной зелени и вереска, едва-едва подернутого пурпуром.

И был мальчик возле дома, обиравший шерсть с куста колючего боярышника. Он не видел, как я подошел, и глаз не поднимал, пока я не сказал:

– Я тоже этим занимался. Собирал шерсть с колючек. Мама мыла ее, а потом делала мне из нее разные штуки – то куклу, то мячик.

Малец обернулся. Мордочка у него была потрясенная, будто я свалился с ясного неба. А я – не с неба. Я прошел много миль и еще столько же собирался пройти.

– Не бойся, я просто тихо хожу, – сказал я ему. – Не это ли будет дом Колума Макиннеса?

Мальчишка кивнул и выпрямился в полный рост – пальца на два выше моего.

– Я и есть Колум Макиннес.

– А других с таким именем тут не водится? Потому что Колум, которого ищу я, точно будет взрослый.

Парень ничего не сказал, только отмотал крупный пук шерсти со стиснутых когтей боярышника.

– Может быть, твой отец? – продолжал допытываться я. – Вдруг он у вас тоже Колум Макиннес?

Мальчик окинул меня подозрительным взором.

– Ты вообще… что такое?

– Я – маленький человек, – ответствовал я. – Но я все равно человек и пришел повидать Колума Макиннеса.

– Зачем?

Он поколебался, но все же спросил:

– И почему ты такой маленький?

– Затем, что мне нужно кое о чем спросить твоего отца. Взрослые дела.

В уголках губ у него затеплилась улыбка.

– Совсем не плохо быть маленьким, юный Колум, – сказал ему я. – Как-то ночью Кэмпбеллы пришли стучаться ко мне в дверь – все, в полном составе, двенадцать человек мужиков с ножами и дубьем. Они потребовали, чтобы моя жена, Мораг, тут же на месте им меня и предъявила, потому как им очень надо меня убить в отместку за какое-то оскорбление, которое они сами себе придумали. А она и говорит: «Молодой Джонни, беги на дальний выгон, скажи отцу, пусть идет домой. Он мне, дескать, нужен». Ну, малец и выбегает, а Кэмпбеллы смотрят. Они знали, что я – человек жутко опасный. А вот что маленький – нет, никто им того не сказал. А если и сказал, так они не поверили.

– Так мальчик тебя позвал? – заинтересовался юный Колум.

– Да не было никакого мальчика, – терпеливо объяснил я. – Я это был, собственной персоной. Они меня, можно сказать, взяли, да только я у них на глазах вышел в дверь да и утек, что твоя вода сквозь пальцы.

Мальчик расхохотался.

– А почему Кэмпбеллы за тобой охотились?

– Скотину не поделили. Они говорили, что коровы ихние, а я – что у Кэмпбеллов права на них, может, и были, да все вышли, в ту самую ночь, когда коровы перемахнули со мной через холмы.

– Ты подожди здесь, – сказал Колум Макиннес.

Я уселся у ручья, глядеть на дом. Приличного размера был дом – я б сказал, лекарю впору или стряпчему, никак не головорезу с границ. На земле валялась галька, я собрал ее в кучку да и пошвырял, одну за другой, в ручей. Глаз у меня хороший, кидаться люблю – что через луг, что в воду. Камешков сто, наверное, покидал, пока малец не вернулся в сопровождении высоченного дядьки с размашистым таким шагом. В гриве у него седина проглядывала, а физиономия была длинная и волчья. Эх, нет больше волков в этих холмах, да и медведи давно повывелись.

– Добрый вам день, – говорю.

Он ничего в ответ не сказал – стоит да таращится во все глаза. Да мне все едино, я к таращунам привык.

– Ищу Колума Макиннеса, – говорю. – Если вы – он, так и скажите, я поздороваюсь, как полагается. Ежели нет – тоже скажите, и я пойду своей дорогой.

– Что у тебя за дело к Колуму Макиннесу?

– Хочу его нанять. В проводники.

– А куда тебя надобно отвести?

Я посмотрел на него внимательно.

– Трудный вопрос, – говорю. – Потому как некоторые бают, такого места вовсе не существует. Есть одна пещера на Мглистом острове…

Он не ответил.

Потом:

– Иди-ка в дом, Колум.

– Но па…

– Скажи матери, она тебе конфету дать хотела, какую ты любишь. Давай, вали отсюдова.

По мальчуганову личику пронеслась череда выражений – удивление, голод, счастье, – после чего он развернулся и поскакал к белому домику.

– Кто тебя сюда послал? – грозно вопросил Колум Макиннес.

Я ткнул пальцем в ручей, плескавшийся промеж нас вниз по холму.

– Что это? – спрашиваю.

– Вода, – ответил он.

– Говорят, за водой есть король, – сообщил я ему.

Я тогда совсем его не знал, а хорошо – так никогда и не узнал, не успел, но глаза у него тут же сделались настороженные, а голова склонилась на сторону.

– Откуда мне знать, что ты тот, за кого себя выдаешь?

– Лично я ни на что и не претендую, – говорю. – Просто есть такие, кто слыхал, будто бы на Мглистом острове имеется пещера, а тебе ведома туда тропинка.

– Я не скажу тебе, где та пещера, – говорит.

– А я у тебя не дороги спрашиваю. Мне нужен проводник. Вдвоем путешествовать безопаснее, чем в одиночку.

Он смерил меня взглядом, сверху вниз и снизу вверх; я уже ждал было шутки о своих размерах, но он промолчал, и за то я был ему благодарен. А сказал он только:

– Когда доберемся до пещеры, я внутрь не пойду. Золото вынесешь сам.

– Мне все равно, – отозвался я.

– Брать можно только то, что унесешь на себе. Я ни к чему не притронусь. Но да, я тебя отведу.

– Тебе хорошо заплатят за беспокойство, – сказал я, полез за колет и протянул ему кошелек, который там прятал. – Этот – за то, что отведешь. Второй, раза в два больше, – когда вернемся.

Он высыпал монеты из кошелька себе в лапищу, посмотрел и кивнул.

– Серебро, – говорит. – Хорошо. Пойду, попрощаюсь с женой и сыном.

– А с собой тебе ничего не понадобится?

– Я в молодости был разбойником, а разбойники ходят налегке. Вот веревку возьму – чай, в горы идем.

Он похлопал рукой по кинжалу, висевшему на ремне, и ушел в белый домик.

Жену его я так никогда и не увидел, ни тогда, ни потом. Не знаю даже, какой масти у нее волосы.

Пока ждал, успел еще полсотни камешков в ручей побросать, а потом он вернулся, с мотком веревки через плечо, и мы пошли прочь по дороге от дома, слишком важного для простого разбойника, и взяли курс на запад.

* * *

Между всем остальным миром и побережьем лежат горы – но выглядят они на самом деле как постепенно нарастающие холмы, видные издали, отлогие, пурпурные, туманные, похожие на облака. Довольно приветливые собой. Это ленивые горы, подняться на такую не труднее, чем на холм, только вот взбираться на этот холм ты будешь целый день, а то и больше. Мы и взбирались, и к вечеру первого дня изрядно продрогли.

На вершинах над нами сияли снега, хотя лето стояло в разгаре.

В тот первый день мы не сказали друг другу ни слова. Да и чего было говорить? Оба знали, куда направлялись.

Под ночь мы развели костер из сухого овечьего навоза да мертвого боярышника. Мы вскипятили воды и заварили кашу: каждый бросил в котелок, который я тащил с собой, по пригоршне овса да по щепотке соли. Его горсть была громадная, а моя – маленькая, все по руке. Он ухмыльнулся и молвил:

– Надеюсь, ты не претендуешь на половину котла.

Я сказал, что не претендую, и так оно и вышло, потому что аппетит у меня будет поменьше, чем у рослого мужика. Но это, я думаю, и к лучшему, потому что под открытым небом мне впору прокормиться на орехах да ягодах, которые вряд ли спасут человека побольше от голодной смерти.

Худо-бедная тропка бежала через холмы. Нам почти никто не попадался – разве что лудильщик с ослом, нагруженным старыми горшками, да девицей, ведшей его в поводу, которая приняла было меня за ребенка и улыбнулась, а потом разглядела хорошенько, кто перед ней, и нахмурилась, поглядела сердито и – еще бы немного, швырнула бы в меня камнем, если б лудильщик не огрел ее по руке той же самой хворостиной, какой подгонял в путь осла. Позже нам повстречалась старуха и с нею здоровый мужик – она сказала, ейный внук, – возвращавшиеся через холмы домой. Мы с ней потрапезничали; она сказала, что ходила принимать своего первого правнука и что роды прошли хорошо. Еще она сказала, что может прочитать нам судьбу по линиям на руке – если найдется, чем позолотить руку ей. Я дал старой бабе щербатый долинный грош, и она уставилась на мою правую ладонь.

– Вижу смерть у тебя в прошлом и смерть у тебя в будущем, – сказала она, помолчав.

– В будущем всякого ждет смерть, – пожал плечами я.

Она снова замолчала и молчала долго – там, на высочайших высотах, где летние ветра дышат зимней стужей и воют, и хлещут, и режут воздух, будто ножами.

– Была женщина в дереве, – сказала она. – А потом в дереве будет мужчина.

– А для меня какой в этом смысл? – спросил я.

– Будет какой-то. Однажды. Быть может, – ответствовала она. – Золота берегись. Серебро – вот твой друг.

И на этом со мной было покончено.

Колуму Макиннесу она сказала:

– Твоя ладонь обожжена.

Он подтвердил, что так оно и было.

– Другую руку дай мне, левую.

Он сделал, как ему велели. Она вперила в нее настойчивый взор.

– Ты возвращаешься туда, откуда начинал, – говорит. – Ты поднимешься выше других. И там, куда ты идешь, нет для тебя могилы.

– Ты говоришь, что я не умру? – спросил у нее Колум.

– Это все судьба левой руки. Я знаю только то, что тебе сказала, и не больше.

О, она знала больше. Я понял это по ее лицу.

Вот и все из важного, что случилось с нами на второй день.

Заночевали мы на открытом воздухе. Ночь выдалась ясная и студеная. Небо было увешано звездами, такими яркими да близкими, что, кажется, протяни только руку – и сгребешь их горстью, будто ягоды.

Мы лежали бок о бок под звездами, и Колум Макиннес молвил:

– Смерть тебя ждет, так она сказала. А меня – нет. Выходит, моя судьба получше твоей будет.

– Может, и так.

– А ну его, – говорит. – Все это бредни. Болтовня старой бабы. Неправда это.

Проснулся я на заре и увидал в тумане оленя-рогача, который с любопытством нас разглядывал.

На третий день мы перевалили через горы и начали спускаться по склону.

– Когда я был мальчишкой, – сказал мне мой спутник, – у моего отца кинжал как-то выпал из-за пояса прямо в очаг. Я вытащил его, но рукоять оказалась горячей, как само пламя. Я такого не ожидал, но нельзя же было ножу пропасть. Я выхватил его из огня и кинул в воду. Получилось много пара. Я до сих пор помню это. Ладонь мне обожгло, а руку скрутило, словно ей предназначено держать меч до самых концов времен.

– Вот они мы, – сказал я в ответ. – Ты с твоей рукой, да я, всего лишь полчеловека. Великие герои, что отправились пытать счастья на Мглистом острове.

Он хохотнул, как пролаял, коротко и невесело.

– Великие герои, – вот и все, что он сказал на это.

Потом начался дождь и прекращаться не желал. К ночи мы прошли мимо небольшого фермерского домика. Из трубы вилась струйка дыма, так что мы подошли и позвали хозяев, но нам никто не ответил.

Тогда я толкнул дверь и позвал снова. Внутри было темно, но я учуял запах сала, словно свечка горела и ее только что погасили.

– Нет никого дома, – проговорил Колум, но я только покачал головой.

Пройдя внутрь, я встал на карачки и сказал во тьму под кроватью:

– Выходи, а? Мы – просто путники, ищущие крова, тепла да гостеприимства. Мы поделимся с тобой овсянкой, солью и виски, они у нас есть. А вреда никакого не причиним.

Сначала укрывшаяся под кроватью женщина долго молчала, а потом и говорит:

– Мой муж сейчас в горах. Он сказал, если чужие придут, чтобы я спряталась, потому как мало ли что они могут со мной сделать.

– Я – маленький человек, моя добрая леди, ростом не больше ребенка. Ты сама можешь зашвырнуть меня на гору одним пинком. Мой спутник побольше будет, с обычного человека, но я клянусь тебе всем, чем захочешь, что ничего он тебе не сделает – разве что воспользуется твоим любезным гостеприимством да обсушится, и я с ним за компанию. Пожалуйста, выходи.

Вылезши, она вся оказалась в пыли и паутине, но даже и такая – лицо сплошь в саже – отличалась поистине великой красотой, а волосы ее – перепутанные и припорошенные подкроватной пылью – были густые и длинные, и цветом – что твое красное золото. На один удар сердца она напомнила мне мою дочь, но если та бесстрашно смотрела человекам в глаза, то эта глядела испуганно в землю, словно ожидала, что ее станут бить.

Я дал ей нашей овсянки, а Колум извлек из кармана несколько полосок сушеного мяса. Хозяйка наша вышла в поле и, возвратившись с парочкой тощих репок, приготовила нам троим еды.

Я наелся от пуза. У нее аппетита не было. Колум, покончив с едой, наверняка остался голодным, зато налил нам всем виски. Она взяла совсем немножко и намешала его с водой. Дождь грохотал по крыше и капал в углу с потолка, а я грелся и радовался, что хоть незваный, зато сижу сейчас внутри.

Вот тогда-то в дверь и вошел человек. Он ничего не сказал, только воззрился на нас, недоверчиво и зло. Плащ свой из овечьей шкуры и шапку он снял и кинул, как были, на земляной пол в углу. Вода текла с них так, что тут же сделала лужу. Тишина воцарилась гнетущая.

– Когда мы нашли ее, твоя жена предоставила нам гостеприимство, – сказал, наконец, Колум Макиннес. – А найти ее было непросто.

– Мы попросили дать нам кров, – вставил я. – Как просим этого теперь у тебя.

Тот ничего не сказал, только рыкнул.

В горах люди словами не разбрасываются, будто те и вправду на вес золота. Но обычай в этих местах силен как нигде: если путник просит ночлега, он его получит, будь у тебя хоть кровная вражда с ним или с его кланом или со свойственниками.

Женщина – да что там, девчонка, хотя у ее мужа борода была серо-белая; я даже задумался, уж не дочь ли она ему чего доброго, но нет, в доме была лишь одна кровать, да и в той места едва бы хватило двоим, – вышла наружу, в пристроенную к дому овчарню, и вернулась с овсяными лепешками и вяленым окороком, которые, видать, там припрятала. Мясо она порезала тонко и поставила на деревянном подносе перед мужчиной.

Колум налил ему виски.

– Мы ищем Мглистый остров, – сказал он. – Не знаешь ли, он на месте?

Тот поглядел на нас. Ветра жестоки в этих высоких землях, они умеют вырвать слова с твоих губ. Свои он поджал, но потом все же ответил:

– Да. Видал его утром с вершины горы. Он там. Но будет ли там и завтра, о том сказать не могу.

Спали мы на твердом земляном полу их хижины. Огонь погас, никакого тепла очаг не давал. Горец с женой легли в кровати за занавеской. Он взял ее по-хозяйски, под покрывалом из овечьей шкуры, а перед тем хорошенько вздул за то, что накормила и пустила нас в дом. Я слушал их – никак не мог не слышать – и сон в ту ночь шел ко мне неохотно.

Мне доводилось ночевать и в бедняцких лачугах, и во дворцах, и под холодными звездами, и до этой ночи я бы вам честно сказал, что все они для меня равны. Но тут я проснулся до света, уверенный, что нам нужно поскорей убираться из этого места, хотя и не зная почему, и разбудил Колума, приложив ему палец к губам. Мы тихо покинули сей неприветливый кров на склоне горы, ни с кем не обмолвившись словом прощанья, и я в жизни так не радовался, что ушел.

Мы уже удалились на милю, когда я сказал:

– А остров-то. Ты спрашивал, там ли он, на месте. Уж конечно, остров будет на месте – иначе какой же он остров.

Колум помолчал. Он словно бы взвешивал то, что хотел сказать – и, наконец, сказал:

– Мглистый остров не такой, как прочие места. И туман, что его окружает, не такой, как другие туманы.

Мы спускались по тропинке, сотнями лет хоженной лишь оленями да овцами – и очень мало кем из людей.

– Его еще зовут Крылатым островом, – поведал мне Колум. – Некоторые говорят, это потому, что, если поглядеть на него сверху, он будет похож на бабочку с крыльями. Мне неведомо, правда то или нет.

И вдруг:

– Пилат сказал Ему: что есть истина?[14]

Вниз-то идти потруднее будет, чем вверх.

Я поразмыслил о сказанном.

– Иногда я думаю, что истина – это такое место. Я вижу ее похожей на город: может быть сотня дорог и тысяча троп, и все они в конечном счете приведут тебя туда, в одно и то же место. Неважно, откуда ты вышел – важно, куда идешь. И если путь твой лежит к истине, ты дойдешь до нее, какую бы дорогу ни избрал.

Колум Макиннес поглядел на меня сверху вниз, но ничего не сказал. Потом:

– Не прав ты. Истина – это пещера в черных горах. Туда ведет только один путь, и другого нет. Путь этот опасен и труден, а если ты ошибешься тропинкой, то умрешь один, среди скал.

Мы перевалили через кряж и устремили взоры вниз. Под нами расстилался берег. Там, далеко, виднелись деревеньки у самой воды. А на другой стороне моря из тумана выступали черные горы.

– Вон там твоя пещера, – сказал Колум. – В тех горах.

Кости земли, подумал я, глядя на них. Потом при мысли о костях мне стало неуютно, и, чтобы отвлечься, я спросил:

– А ты-то сам сколько раз там бывал?

– Только однажды, – он смолк. – Я искал этот остров весь мой шестнадцатый год, потому что наслушался сказок и думал, что если ищешь, то обязательно найдешь. Мне минуло семнадцать, когда я нашел его и принес оттуда столько золота, сколько смог унести.

– А проклятия ты не боялся?

– По молодости я не боялся вообще ничего.

– И что же ты сделал с тем золотом?

– Часть зарыл, и только я знаю где. Остальное пустил на выкуп за женщину, которую любил, и на то, чтобы построить хороший дом.

И замолчал, словно и так сказал слишком много.

На молу перевозчика не оказалось – только утлая лодчонка валялась на берегу, привязанная к дереву, сплошь перекрученному и почти мертвому (в такую трое взрослых нормального роста и то едва влезут), да колокол рядом с нею.

Я позвонил в колокол, и вскоре к нам по берегу пришел какой-то толстяк.

– С тебя шиллинг за переправу, – обратился он, естественно, к Колуму. – И три пенни за мальчонку.

Я выпрямился во весь свой невеликий рост. Пусть я не такой большой, как другие мужчины, но гордости у меня уж точно не меньше.

– Я тоже взрослый, – сказал я ему. – И заплачу тебе шиллинг.

Лодочник внимательно меня осмотрел, потом поскреб в бороде.

– Вы уж меня извините. Глаза уже не те. Я вас переправлю на остров.

Я протянул ему шиллинг. Он взвесил его на ладони.

– Пусть будет девятипенсовик, раз уж вы меня его не лишили. По нынешним темным временам большие деньги – девять-то пенсов.

Море было аспидного цвета, а небо над ним – синее. Пенные барашки гоняли друг друга по поверхности вод. Перевозчик отвязал лодку и с тарахтеньем потащил ее по гальке к прибою. Мы ступили в ледяную воду и забрались внутрь.

Под весельный плеск лодка легкими рывками шла вперед. Я оказался ближе к лодочнику.

– Девять пенсов – плата хорошая. Но я слыхал, будто бы в горах на Мглистом острове имеется пещера, битком набитая золотыми монетами. Древние клады, так люди говорят.

Он пренебрежительно мотнул головой.

Колум таращился на меня, так сильно сжав губы, что они побелели. Наплевав на него, я снова пристал к перевозчику.

– Пещера, полная золота… Дар не то от норвежских северян, не то от южан, не то от тех, кто, говорят, был задолго до любого из нас – кто бежал на запад, когда люди пришли в эти земли…

– Да слыхал я о ней, – отозвался тот. – И об ее проклятии тоже. Вот пусть оно за ней и приглядывает.

Он сплюнул в море.

– Ты – человек честный, гном, я по лицу твоему вижу. Не ищи этой пещеры. Никакого добра из этой затеи не выйдет, помяни мое слово.

– Уверен, ты прав, – отвечал я без тени лукавства.

– Уж точно я прав, – подхватил он. – Не каждый день доведется везти головореза и гнома на Мглистый остров. В этих краях, – добавил он, помолчав, – считается к несчастью говорить о тех, кто ушел на запад.

До цели мы доплыли в безмолвии. По пути море успело на что-то обозлиться и принялось шлепать волнами о борт лодки, так что мне пришлось держаться обеими руками – вдруг, чего доброго, смоет!

Полжизни прошло, пока мы, наконец, пристали к длинной косе из черного камня и двинулись по ней к берегу. Волны ярились и грохотали вокруг, соленые брызги целовали в лицо. На пристани какой-то горбун торговал овсяным печеньем и сливами, высушенными до состояния гальки. Я дал ему пенни и набил карман колета сомнительным лакомством.

Так мы вступили на Мглистый остров.

Я уже стар… по крайней мере, не юн, и все, что я вижу, напоминает о том, что я уже видел, так что я ничего больше не вижу впервые. Красотка с волосами цвета огня приводит на память еще добрую сотню таких же девиц и их матерей – и какие они были, когда вырастали, и какими стали, когда умерли. В этом проклятие возраста: все – лишь отражение чего-то другого.

Так-то оно так, но то, что произошло на Мглистом острове, который мудрые зовут еще и Крылатым, было похоже только на самое себя и ни о чем ином не напоминало.

Путь от прибрежной косы и до черных гор занимает один день.

Колум Макиннес поглядел на меня, ростом в половину его, а то и меньше, и припустил вперед такой размашистой рысью, словно хотел посмотреть, скоро ли я сдохну, поспешая за ним. Голенастые ноги так и несли его по сырой земле, сплошь убранной папоротниками и вереском.

Над головой плавно неслись низкие облака, серые, белые и черные – то прячась друг за дружкой, то снова показываясь.

Я дал ему вырваться сильно вперед, дал затеряться в дожде, пока его совсем не поглотило сырое серое марево. Тогда и только тогда я побежал.

Это моя тайна, одна из них, неведомых никому, кроме Мораг, моей жены, и Джонни с Джеймсом – моих сыновей, и дочери, Флоры (да упокоят Тени ее горемычную душу): я могу бегать и бегаю хорошо, и, если надо, бегу быстрее, дольше и тверже на ногу, чем любой человек нормального роста. Вот так я тогда и побежал, сквозь дождь и туман, держась возвышенностей и лезущих из земли костей черного камня, но все же пониже горизонта, чтоб не бросаться в глаза.

Он был сильно впереди меня, но я вскоре увидел его, и нагнал, и незамеченным промчался мимо, оставив между нами бровку холма. Внизу текла река. Я могу бежать целыми днями, не останавливаясь, не уставая. Это первый из моих секретов, но есть среди них и такой, который я не открывал до сих пор никому.

Мы уже решили, где встанем лагерем в первую ночь на Острове Туманов. Колум сказал, что под скалой, прозывающейся Человек-с-Собакой, потому что выглядит она точь-в-точь как старик и пес рядом с ним. Этой скалы я достиг ближе к вечеру. Под ней обнаружился грот, хорошо защищенный, сухой; в нем те, кто ходил этой дорогой до нас, оставили кучу растопки – хворост, палочки-сучочки. Я развел костер и хорошенько у него просушился – разогнал из костей холодрыгу. Дым так и стелился наружу и дальше, по вереску.

Уже совсем стемнело, когда Колум ввалился в пещерку и уставился на меня так, будто и не ожидал встретить по эту сторону полуночи.

– Что так тебя задержало в пути, Колум Макиннес? – невинно осведомился я.

Когда он ничего не ответил, я продолжал:

– Вот форель, сваренная в горной водице, и огонь, погреть кости.

Он ограничился тем, что кивнул. Мы съели форель и выпили виски, чтобы согреться. У дальней стенки грота громоздилась куча папоротника и вереска, сухая, коричневая, высоко взбитая, и той ночью мы спали в ней, поплотней завернувшись в сырые плащи.

Проснулся я в темноте. Горло мое холодила сталь – плоская сторона лезвия, не край.

– С какой стати тебе убивать меня посреди ночи, Колум Макиннес? – поинтересовался я. – Путь наш неблизок, и до цели еще далеко.

– С такой стати, гном, что я тебе не доверяю, – ответствовал он.

– Это не мне ты должен доверять, – возразил я, – а тем, кому я служу. А ежели ты ушел со мной, да без меня возвратишься, найдутся такие, кто знает имя Колума Макиннеса и кто пустит его по устам. Хочешь ли ты, чтобы имя твое трепали в Тенях?

Холодное лезвие никуда не делось.

– Как так вышло, что ты опередил меня?

– И как так вышло, что я отплатил тебе добром за зло, разведя огонь и приготовив еду? Меня не так-то легко потерять, Колум Макиннес, и негоже проводнику поступать так, как ты поступил сегодня. А теперь убери свой кинжал от моего горла и дай мне поспать.

Он, по обыкновению, ничего не сказал, но клинок спустя несколько мгновений исчез. Я заставил себя не вздохнуть и не выдохнуть, надеясь, что ему не слыхать, как у меня колотится сердце. Больше до рассвета я глаз не сомкнул.

На завтрак я сварил нам овсяной каши и покидал в нее несколько слив, чтобы хоть как-то их размяг-чить.

Горы высились перед нами, черные и серые на фоне небесной белизны. Над ними кругом ходили орлы, огромные, с истрепанными крыльями. Колум взял шаг поумереннее, так что я просто шел рядом – хоть и на один его приходилось по два моих.

– Далеко еще? – спросил я.

– День. Может быть, два. От погоды зависит. Если тучи спустятся – два дня, а то и все три…

Тучи спустились к полудню. Мир оказался закутан в одеяло тумана, которое было похуже, чем дождь: капли воды висели в воздухе, промокая нам одежду и самую шкуру. Камень стал скользким, так что мы с Колумом замедлили подъем и стали ступать осторожней. Теперь мы карабкались в гору – вверх, по козьим стежкам и крутым, утесистым тропкам. Камни кругом были черные и гладкие как стекло; мы шли и лезли, взбираясь, цепляясь за гору, скользили, качались, спотыкались, но даже в тумане Колум знал, куда идет, а я поспевал за ним.

У плескавшегося поперек дороги водопада шириною с добрый дубовый ствол он остановился и, сняв с плеч веревку, обмотал вокруг скалы.

– Этого водопада тут раньше не было, – сказал он мне. – Я пойду первым.

Другой конец веревки он привязал себе за пояс и двинулся осторожно вперед, вдоль по тропе и в воду, льня телом к мокрому телу скалы, шаг за шагом продвигаясь через бурлящий поток.

Я боялся за него, боялся за нас обоих. Задержав дух, я смотрел, как он идет сквозь воду, и выдохнул, только когда он уже был на том берегу. Он проверил веревку, подтянул ее, сделал мне знак идти следом за ним, как вдруг под ногой у него подался камень, он поскользнулся на мокрой скале и ухнул в пенную бездну.

Веревка выдержала, и скала позади меня тоже выдержала. Колум Макиннес висел над пропастью и глядел на меня. И тогда я вздохнул, уперся хорошенько ногами в глыбу базальта и принялся тянуть его вверх. Через какое-то время я выволок его, мокрого и чертыхающегося, обратно на тропу.

– Ты сильнее, чем кажешься, – молвил он, а я проклял собственную глупость.

Должно быть, он прочел это у меня по лицу, потому что, отряхнувшись как собака и окатив все кругом дождем брызг, он продолжал:

– Мой мальчишка, Колум, пересказал твою байку о том, как за тобой пришли Кэмпбеллы, а жена отослала тебя в поля за отцом, так что они подумали, будто она – твоя ма, а ты – мелкий шкет.

– Это просто байка, – сказал я. – Так, чтобы время провести.

– Да ну? – удивился он. – Потому что я и вправду слышал про банду Кэмпбеллов, высланную несколько лет тому назад наказать одного коровьего вора. Ну, так они из дома уехали, да назад не приехали. Если такой малыш, как ты, способен уложить дюжину Кэмпбеллов… он и верно должен быть силен. И быстр.

И глуп, уныло добавил я про себя. Ну кто его, малыша, за язык тянул рассказывать ребенку ту старую байку?

Я тогда перебил их по одному, как кроликов, когда они отходили облегчиться или поглядеть, куда там запропастились товарищи. Успел порешить семерых, прежде чем жена покончила с первым. Мы закопали их там же, в долине, и сложили поверх небольшой каирн из камней, чтобы придавить им плечи и чтобы призраки не шлялись потом по земле. На душе у нас было печально – оттого что Кэмпбеллы приходили убить меня и что нам пришлось вместо этого убить их.

Убивать мне вообще не нравится: никакому мужчине не стоит этого делать, и никакой женщине. Бывает, что без смерти не обойтись, но все равно она – зло. Я не сомневался в этом тогда, не сомневаюсь и сейчас, даже после всех событий, о которых рассказываю.

Я забрал веревку у Колума Макиннеса и полез вверх по скале, туда, где водопад переваливал через гребень холма. Там оказалось достаточно узко, чтобы мне переправиться – и довольно скользко, но я все осилил без помех, привязал веревку, спустился по ней, кинул конец Колуму, и он тоже перешел.

Спасибо он не сказал – ни за спасение жизни, ни за переправу, да я и не ожидал благодарностей. Правда, того, что последовало вместо них, я тоже не ожидал:

– Ты – даже не целый мужик и рожею страшен. А твоя жена – она тоже маленькая и безобразная, как ты?

Я решил не обижаться, и плевать, хотел он меня обидеть или нет.

– Нет, – просто сказал я. – Она – высокая женщина, почти как ты, а когда была молода – когда мы оба были молоды – слыла самой красивой девушкой на равнинах. Барды слагали песни, восхваляя ее зеленые глаза и длинные кудри цвета червонного золота.

Мне показалось, что на этих словах он дернулся, хотя, скорее уж, я все себе вообразил… или просто очень хотел, чтобы так оно и было.

– Как же ты ее завоевал?

Я ответил чистую правду.

– Я желал ее, а что я хочу – то получаю. Я был упорен. Она сказала, что я мудр и добр и всегда смогу ее обеспечить. Так и вышло.

Облака снова заскользили вниз, мир размылся по краям, стал мягче.

– Еще она сказала, я буду хорошим отцом. И я сделал все, что мог, дабы вырастить славных детей. Которые, если тебе интересно, тоже все нормального роста.

– Я стараюсь вколотить немного ума в молодого Колума, – поделился старый Колум. – Он – совсем не плохой парень.

– Все равно ты можешь это делать, только пока они дома, с тобой, – отозвался я.

И замолчал, и припомнил тот долгий год… а еще Флору, когда она была совсем малышкой и сидела на полу с мордочкой, перемазанной вареньем, и глядела на меня снизу вверх, так, будто я был самым мудрым человеком на земле.

– Убежали, да? Я сам убежал, когда был еще мальцом. Двенадцать мне стукнуло. Добрался до самого замка короля над водой. То бишь отца нынешнего короля.

– Нечасто услышишь, чтобы такое говорили вслух.

– Я не боюсь, – буркнул он. – Только не здесь. Кто тут нас услышит? Орлы? Я видел его, короля. Он был толстяк и говорил на чужеземном языке хорошо, а на нашенском – только с трудом. Но он все равно был наш король. И если он вернется к нам снова, ему понадобится золото для кораблей и ружей и чтобы кормить войска.

– Так и я думаю, – сказал я на это. – Затем мы и ищем пещеру.

– Это дурное золото, – молвил он. – Оно – не за так. У него есть цена.

– Все на свете имеет свою цену, – пожал плечами я.

Попутно я запоминал все приметы: подъем у овечьего черепа, первые три ручья – вброд, потом вверх по четвертому до каирна из пяти камней; найти скалу, похожую на чайку, затем вверх, меж узко смыкающихся зазубренных стен из черного камня, и пусть склон ведет дальше сам.

Я знал, что смогу все запомнить. Достаточно хорошо, чтобы найти обратный путь самому. Но туман смущал меня, сбивал с толку – в чем тут можно быть уверенным…

Мы достигли небольшого озерца высоко в горах и напились чистой воды. А еще наловили крупных белых тварей, которые не креветки, не омары и не раки речные, а что-то другое, и сожрали их сырыми, будто колбаски, потому что никакого сухого дерева для костра так высоко в горах все равно не найти.

Спали мы на широком уступе возле ледяного ручья и пробудились еще до зари, прямо в облаке, когда мир кругом был голубой и серый.

– Ты плакал во сне, – сообщил Колум.

– Мне сон приснился.

– Мне плохие сны не снятся.

– Это был хороший сон, – возразил я.

И это была правда. Мне приснилось, что Флора жива. Она жаловалась мне на деревенских парней и рассказывала, как пасла скотину в холмах, и обо всяких других пустяках, и улыбалась своей весенней улыбкой, и встряхивала волосами, такими же червонно-золотыми, как у матери… хотя материнские теперь уже запорошены сединой.

– От хороших снов мужчина не должен плакать вот так, – молвил Колум. – У меня вот снов нет, ни дурных, ни хороших.

– Совсем?

– Совсем. С тех пор как я был молодой.

Мы встали.

– Ты перестал видеть сны после того, как сходил в пещеру? – спросил я по внезапному наитию.

Он не ответил. Мы двинулись по склону горы в туман. За его пеленой неторопливо вставало солнце.

Туман густел и наливался светом, а рассеиваться и не думал. До меня дошло, что мы, должно быть, в облаке. Мир тихо сиял вокруг. Вдруг мне привиделось, что я смотрю на человечка моего приблизительно роста – на низенького, горбатого человечка со спрятанным в тени лицом. Он стоял передо мной в воздухе, будто призрак или ангел, и двигался, когда двигался я. Свет обтекал его, он весь мерцал, и я не сумел бы сказать, близко ли, далеко ли он от меня. Мне случалось видать чудеса, и зло я встречал тоже, но вот чтобы такое – нет, никогда.

– Это что, волшебство? – спросил я, хотя никакой магией в воздухе и не пахло.

– Это пшик, – отозвался Колум. – Игра света. Тень. Отраженье. Ничто. Я тоже вижу человека перед собой. Он двигается, когда двигаюсь я.

Я оглянулся, но никого рядом с ним не увидел.

А потом мерцающий человечек в воздухе растаял, и облако вместе с ним – и стал день, и мы были одни.

Все это утро мы шли вверх. Колум еще вчера подвернул ногу, когда падал в водопад. Теперь она опухала на глазах, опухала и краснела, но шаг его не замедлился ни на йоту, и если ему и было неудобно или больно, то на лице это никак не отразилось.

– Далеко еще? – спросил я, когда сумерки начали размывать мир по краям.

– Час, может, меньше. Дойдем до пещеры и заночуем там, снаружи. Утром ты пойдешь внутрь. Возьмешь золота, сколько сможешь унести, а потом мы двинемся назад и вон с этого острова.

Я посмотрел на него: тронутые сединой волосы, серые глаза, огромный рост – волк, а не человек.

– Ты заночуешь снаружи? – подивился я.

– Да. В пещере нет никаких чудовищ. Ничего такого, что может выйти оттуда в ночи и забрать твою жизнь. Никто нас не съест. Но идти внутрь до дневного света нельзя.

Вскоре мы обогнули камнепад – будто реку из черных и серых камней – и увидали устье пещеры.

– И это все? – разочарованно молвил я.

– А ты чего хотел? Мраморных колонн? Или логово великана из бабкиных сказок, что рассказывают вечером у очага?

– Может, и так. Как-то оно неказисто выглядит. Скала и дырка в ней. Тень. И никто ее не охраняет?

– Никто. Это просто место, и оно такое, какое есть.

– Пещера, набитая сокровищами. И ты один знаешь, как ее найти?

Колум расхохотался – как лиса пролаяла.

– Все островитяне знают дорогу. Просто они слишком умны, чтобы приходить сюда и брать ее золото. Говорят, пещера делает тебя злым: всякий раз, как ты в нее заявляешься, всякий раз, как уносишь золото, она выедает добро из твоей души. Вот они и не ходят.

– И это правда? Она действительно делает тебя злым?

– Нет. Пещера кормится другим. Не добром и не злом. Ты можешь взять ее золото, но потом… – он помолчал. – Потом все кругом будет какое-то плоское. Меньше красоты станет в радуге, меньше смысла в проповеди, меньше радости в поцелуе…

Он поглядел на зев пещеры, и мне показалось, будто во взгляде у него промелькнул страх.

– Меньше, понимаешь…

– Немало найдется таких, кому чары золота милее красоты радуги, – возразил я.

– Да. Мне – когда я был молод. Тебе – сейчас.

– Значит, на рассвете мы войдем в нее.

– Ты войдешь. Я буду ждать тебя здесь. Бояться не надо – никакие чудища не сторожат тамошних сокровищ. Никакие чары не заставят золото исчезнуть, если только ты сам не знаешь какого-нибудь заклинания специально на этот случай.

Мы разбили лагерь. Вернее, уселись во тьме, привалившись спиною к холодной скале. Какой уж тут сон?

– Ты взял отсюда золота, как возьму завтра я. Ты купил на него дом, невесту и доброе имя.

– Да, – донесся голос из тьмы. – И когда я получил их, они ничего для меня не значили. Меньше, чем ничего. И если твоего золота хватит, чтобы король за водой вернулся править нами и принес радость и процветание этой земле, тебе это будет все равно. Как будто тебе рассказали сказку о ком-то другом.

– Вся моя жизнь отдана тому, чтобы вернуть нам короля, – ответил на это я.

– Тогда отвези ему золота, – молвил он. – Он захочет еще – короли всегда хотят еще, они такие. И каждый раз, когда ты станешь возвращаться сюда, тебе будет еще больше все равно. В радуге пропадет всякий смысл. И в жизни человеческой. И в смерти.

Во тьме воцарилось молчание. Никаких птиц – только ветер кружил меж вершин и звал кого-то, будто мать – свое дитя.

– Нам обоим случалось убивать мужчин, – сказал я ему. – Убивал ли ты женщин, Колум Макиннес?

– Нет. Никогда я не убивал ни женщин, ни девушек.

Во мраке я пробежал рукой по кинжалу, нащупывая серебро и дерево рукояти, сталь клинка… Он был тут, под рукою, в руке. У меня не было намерения ничего говорить Колуму Макиннесу – только ударить, когда мы пройдем горы, один раз, глубоко. Но теперь словно что-то тянуло слова из меня, и ему, этому чему-то, было решительно все равно, хочу я говорить или нет.

– Слыхал, была одна девушка, – сказал я. – И терновый куст.

Безмолвие. Посвист ветра.

– Кто тебе сказал?

И потом:

– А, плевать. Я бы не убил женщины. Ни один человек чести никогда не убьет женщину…

Скажи я хоть слово, он замолчит, и ни звука об этом я от него не услышу. Вот я ничего и не сказал. Просто ждал.

И Колум Макиннес заговорил сам, тщательно выбирая слова, словно бы вспоминал сказку, которую слышал ребенком и давно с тех пор позабыл.

– Мне говорили, коровы на равнинах толсты и пригожи, и мужчина может стяжать себе славу и честь, если отправится на юг и пригонит оттуда доброй красной скотины. И вот я отправился на юг, и ни одна корова не была мне достаточно хороша, пока на склоне одного холма на равнинах не увидел я самых отличных, и красных, и толстых коров, какие только представали глазам человека. И взял я их, и повел обратно, той же дорогой, которой пришел.

Она нагнала меня с палкой в руке. Коровы принадлежат ее отцу, сказала она, а я – бродяга, мошенник и сволочь, и всякие другие подобные вещи. Она была прекрасна, даже во гневе, и не будь у меня уже молодой жены, я бы обошелся с нею добрее. Но я вытащил нож и приставил ей к горлу, и тем призвал к молчанию. Видит бог, она замолчала.

Я не стал убивать ее – я не тронул бы женщины, и это истинная правда, – а просто привязал за волосы к терновому кусту, а нож у нее с пояса забрал, чтоб она не освободилась слишком быстро, и вогнал клинок поглубже в дерн. Да, я привязал ее за длинные волосы к колючему кусту, и ушел с ее скотиной, и больше о ней не думал.

Лишь через год мне снова случилось оказаться в тех же краях. За коровами я в тот день не охотился, а просто шел себе долиной. Уединенное это место, и если специально не искать, можешь и проглядеть. Наверное, ее никто не искал.

– Я слышал, искали, – сказал я ему. – Хотя одни полагали, что ее украли разбойники, а другие – что она сбежала не то с лудильщиком, не то просто в город. Но все же они искали.

– Да. Я видел то, что видел. Наверное, чтобы увидеть, надо было встать точно туда, где стоял я. Очень злое дело я сделал… наверное.

– Наверное?

– Я брал золото из пещеры туманов, – ответил он. – И больше не могу сказать, что добро, а что зло. Из ближайшей харчевни я послал весточку с мальчишкой, велел передать, где она и где ее можно найти.

Я закрыл глаза, но темнее в мире не стало.

– Есть на свете зло, – сказал я ему.

Он так и стоял у меня перед глазами – скелет, лишенный одежды, лишенный плоти, белый и голый. А каким еще быть, когда висишь, будто детская кукла, на терновом кусте, привязанный к ветке над головою за длинные червонно-золотые волосы?

– На рассвете, – молвил Колум Макиннес, буднично, будто речь шла о провизии или о погоде, – ты оставишь тут свой кинжал, ибо таков обычай, войдешь в пещеру и вынесешь столько золота, сколько сможешь взять. И ты привезешь его с собой на большую землю. Тут кругом нет ни души, никто не узнает, что ты везешь и откуда оно, никто не заберет у тебя добычу. Потом отошли его королю за водой, пусть он заплатит им людям своим и накормит их, и купит им ружья. Когда-нибудь он вернется. В тот день и расскажешь мне о том, что есть на свете зло, малыш.

* * *

Когда встало солнце, я вошел в пещеру.

Там оказалось сыро. Я слышал, как по одной из стен бежала вода, и ощущал на лице ветер – что странно, ибо не было ветра в горе.

Мне представлялось, что пещера будет полна золота. Золотые бруски будут поленницей сложены вдоль стен, а между ними уютно устроятся мешки и сумы с монетами. Там просто обязаны быть золотые цепи и кольца, и непременно тарелки – высокими стопками, будто фарфор в доме у богача.

Я воображал себе несметные богатства, но ничего подобного там не нашел. Только тени. Только голый камень.

Впрочем, что-то там все-таки было. Что-то ждало.

У меня есть тайны, а среди них такая, что спрятана глубже всех прочих. Даже детям моим она неизвестна, хотя жена, возможно, подозревает. Вот эта тайна: мать моя была обычная смертная женщина, дочка мельника, а отец пришел с запада и на запад же возвратился после того, как возлег с нею. Никаких иллюзий я насчет родителя своего не питаю: уверен, он о ней больше не думал, а обо мне – так и вовсе не знал. Зато он оставил в наследство мне тело маленькое, быстрое и сильное, а возможно, и не только его – но о том мне неведомо. Я безобразен, а он был прекрасен – так, по крайней мере, говорила мать. Хотя он вполне мог ее обмануть.

Интересно, что я увидел бы в этой пещере, если б отец мой был, скажем, трактирщик с равнин?

Ты увидел бы золото, ответил мне шепот, который шепотом не был, из самого сердца горы. Одинокий голос, рассеянный и давно соскучившийся.

– Я увидел бы золото, – промолвил я вслух. – Оно было бы настоящее или просто морок?

Шепот это позабавило. Ты думаешь как смертный, для вас вещи всегда либо что-то одно, либо другое. Смертный увидел бы золото, дотронулся до него. Он унес бы его с собой, чувствуя, как оно тянет ему руки своим весом, а потом обменял бы у других смертных на то, что ему надобно. Какая разница, настоящее оно или нет, если он его может увидеть, пощупать, украсть… убить за него? Ему нужно золото, и золото я ему даю.

– А что забираешь за то золото, которое дал?

О, самую малость, ибо мало нужд у меня и я стара, слишком стара, чтобы последовать за сестрами на запад. Я вкушаю людские наслаждение и радость. Я кормлюсь тем, что людям не нужно, чего они все равно не ценят. Отведать чуток сердца, лизнуть исстрадавшуюся совесть, куснуть душу… А взамен частица меня покинет пещеру вместе с ними и станет смотреть на мир их глазами, увидит то, что увидят они, – пока жизнь их не подойдет к концу и то, что мое, не вернется ко мне.

– Ты покажешься мне?

В темноте я вижу лучше, чем любой человек, рожденный от мужчины и женщины. Что-то задвигалось в тенях, а затем сами тени сгустились и двинулись, являя формы, бесформенные и смутные, на самой границе, где берега телесных чувств встречаются с водами воображения. Испугавшись, я быстро сказал то, что положено говорить в такие мгновения:

– Явись предо мною в облике, который не причинит мне вреда и не оскорбит мой взор!

Ты этого хочешь?

Где-то далеко звук капели…

– Да, – сказал я.

И он вышел из мглы и уставился на меня пустыми глазницами, улыбаясь выглаженной ветром обнаженной улыбкой. Он был весь сплошная кость – кроме волос, а волосы были червонного золота и впутанные в колючую ветку боярышника.

– Этот облик оскорбляет мой взор!

Я извлекла его из твоей головы, сказал шепот, парящий вокруг скелета. Нижняя его челюсть не шелохнулась. Я выбрала то, что ты любишь. Это твоя дочь, Флора, такая, какой ты видел ее в последний раз.

Я закрыл глаза, но образ остался.

Тот разбойник ждет тебя близ устья пещеры. Он ждет, когда ты выйдешь, безоружный и нагруженный золотом. Он убьет тебя и заберет золото из твоих мертвых рук.

– Но я выйду отсюда без золота, так ведь?

Я подумал о Колуме Макиннесе с его волчьей сединой и стальными глазами, с молнией клинка. Он был гораздо больше меня, но все люди гораздо больше меня. Возможно, я окажусь сильнее его и, уж конечно, быстрее, но ведь и он быстр. И силен.

Он убил мою дочь, сказал я себе и спохватился, моя ли то мысль, или она украдкой заползла мне в голову из тьмы.

– А другой выход из пещеры есть? – спросил я вслух.

Ты выйдешь так же, как вошел, – через врата моего дома.

Я стоял неподвижно, а разум мой бился, как зверюшка в капкане, перескакивая с мысли на мысль и не видя ни выгоды, ни выхода, ни утешения.

– Я безоружен, – сказал я. – Он сказал, сюда нельзя входить с оружием. Таков обычай.

Таков обычай – не входить в мой дом вооруженным. Но так было не всегда. Иди за мной, молвил скелет моей дочери.

И я пошел за ней, ибо мог ее видеть даже в кромешной тьме, где не было видно больше ничего.

Прямо у тебя под рукой, сказали из мрака.

Я встал на колени и нащупал его. Рукоятка на ощупь была костяная – возможно, рог. Осторожно, вслепую ощупав лезвие, я понял, что нашел скорее не нож, а длинное шило, тонкое, острое на конце – лучше, чем ничего.

– Есть и цена, ведь так?

Всегда есть цена.

– Тогда я ее заплачу. Но попрошу еще об одном. Ты говоришь, что теперь видишь мир его глазами…

Глазницы черепа были слепы, но он кивнул.

– Тогда скажешь мне, когда он уснет.

Она ничего не ответила. Просто растворилась во тьме, и я почувствовал, что остался один.

Время шло. Я пошел на звук капающей воды, нашел лужицу и напился. Потом размочил последние овсяные печенья, набил ими рот и жевал, пока они не растворились на языке. Я уснул, потом проснулся и снова уснул, и во сне увидал свою жену, Мораг. Она ждала меня, а времена года сменяли друг друга – ждала, как мы ждали нашу дочь… ждала меня вечно.

Что-то – как будто бы палец – коснулось моей руки: не твердая кость, а мягкая плоть, подобная человеческой, но слишком холодная.

Он спит.

Я вышел из пещеры в синем предутреннем свете. Он вытянулся поперек входа в чутком кошачьем сне, так что легчайшее касание пробудило бы его. Держа оружие перед собой – костяная рукоять и лезвие-игла из почерневшего серебра, – я нашарил и взял то, что хотел, не потревожив спящего.

Потом я подошел ближе, и тут же рука его ухватила меня за лодыжку, а глаза открылись.

– Где золото? – спросил Колум Макиннес.

– У меня его нет.

Ледяной ветер стелился по склону. Когда Колум Макиннес попытался меня сцапать, я проворно отскочил назад. Он остался на земле, только оперся на локоть.

– Где мой кинжал? – осведомился он.

– Я взял его. Пока ты спал, – сообщил я.

Он сонно поглядел на меня.

– И с какой же стати ты так поступил? Если бы я хотел тебя убить, я бы сделал это еще по дороге сюда. У меня было с десяток возможностей.

– Но тогда у меня не было золота.

Он промолчал.

– Если ты думал нагрести золота из пещеры моими руками и надеялся, что, не ходя туда сам, спасешь остатки твоей жалкой души, то ты дурак, Колум Макиннес.

– Дурак, вот как? – сон незаметно слетел с его глаз.

Он был готов ринуться в драку. Это очень хорошо – злить людей, готовых ринуться в драку.

– Не дурак. Нет, – продолжал я. – Случалось мне встречать дураков и блаженных, и щеголяли они с соломой в волосах и были счастливы в дурости своей. Ты же для дурости слишком мудр. Ты ищешь беды, и носишь ее с собой, и одну лишь беду навлекаешь на все, чего ни коснешься.

Он встал, ухвативши рукою камень на манер топора, и кинулся на меня. Я мал, и у него не вышло ударить меня так, как он ударил бы человека нормального роста, под стать ему самому. Он наклонился надо мной, и тем сделал большую ошибку.

Я покрепче взялся за костяную рукоять и ужалил вверх острием шила, быстро и сильно, будто змея. Я знал куда метил, и знал, что делает такой удар.

Он выронил каменюку и схватился за правое плечо.

– Рука, – сказал он. – Я не чувствую руку.

И начал ругаться, оскверняя воздух угрозами и проклятиями.

Каким голубым и красивым делает все горный рассвет! Даже кровь, которой на глазах пропитывались его одеяния, выглядела в этом сиянье пурпурной. Он шагнул назад, оказавшись между мной и пещерой. За спиной у меня всходило солнце, я был весь на виду.

– Почему ты не принес золота?

Рука у него безвольно свисала вдоль бока.

– Для таких, как я, там золота нет.

Он прянул вперед, побежал на меня, врезался со всей силы. Шило рассталось с моей рукой, я покрепче обхватил ногу врага, и мы полетели с обрыва.

Вот его голова надо мною, и победой сияет лицо, а вот там уже небо, а потом – дно долины, и я лечу вверх, к нему навстречу, но тут же оно оказывается снизу, и смерть раскрывает мне объятия.

Удар выбил дух из меня, и вот мы уже кувыркаемся по склону горы, и мир превратился в тошнотворный водоворот камня, боли и неба, и я знаю, что я – мертвец, но все равно цепляюсь изо всех сил за ногу Колума Макиннеса.

Вот летит золотой орел, только сверху или снизу – уже не понять. Он там, в рассветном небе, в разбитых осколках времени, чувств и телесной муки. Я не боялся – страх привязан к времени и к месту, а у меня больше не было ни того, ни другого. И в разуме кончилось место, и в сердце. Я падал сквозь небо, держась за ногу человека, который хотел меня убить; мы бились о камни, сдирали кожу, мяли кости…

… а потом мир остановился.

И сделал это с такой силой, что от меня, кажется, мокрого места не осталось, и это мокрое место еще чуть-чуть и сорвалось бы с Колума Макиннеса и улетело бы вниз, к неминуемой гибели. В незапамятные времена склон горы тут откололо и ссадило, оставив голую каменную стену, гладкую и равнодушную, как стекло. Но это было ниже нас. А там, где мы приземлились, оказалась ступень, а на ней – чудо: горбатый и малорослый, весь искореженный, далеко над границей лесов, где никаким деревьям расти уже не положено, стоял уродливый боярышник – не выше куста, хоть и старый, как горы. Этот-то старикан и поймал нас в свои седые объятия, ухватившись покрепче корнями за мясо скалы.

Я выпустил ногу и слез с тела Колума Макиннеса. Умостившись на узкой ступеньке, я бросил взгляд в отвесную бездну. Пути вниз отсюда не было. Совсем, никакого.

Потом я посмотрел вверх. Если лезть медленно, подумал я, да при известной удаче, по горе можно будет взобраться. Если дождь не пойдет. Если ветер не слишком проголодается. Впрочем, какой у меня выбор? Или так, или смерть.

– Значит, бросишь меня тут помирать, гном? – сказал голос.

На это я ничего не ответил. А что тут ответишь?

Его глаза были открыты.

– Я не могу шевельнуть правой рукой, которую ты проткнул. И, думаю, ногу сломал при падении. Я не могу лезть вверх с тобой.

– Возможно, у меня все получится, а возможно, и нет, – ответил на это я.

– У тебя все получится. Я видел, как ты лазаешь, – после того, как спас меня на том водопаде. Ты скакал по камням, как белка по дереву.

Мне бы его уверенность в моей сноровке!

– Поклянись мне всем, что для тебя свято. Поклянись своим королем, что ждет за морем с тех самых пор, как мы прогнали его подданных с этой земли. Поклянись тем, что дорого таким тварям, как ты, – тенью клянись, и орлиными перьями, и тишиною. Поклянись, что вернешься за мной.

– Ты знаешь, что я такое? – спросил его я.

– Ничего я не знаю. Только то, что хочу жить.

Я задумался.

– Я клянусь всем этим, – сказал я ему. – Тенями клянусь и орлиными перьями, и тишиной. Клянусь стоячими камнями и зелеными холмами. Я вернусь.

– Я бы убил тебя, – молвил разбойник в терновом кусте – весело, будто самую забавную шутку, какую только слыхал один человек от другого. – Я собирался тебя убить и забрать золото себе.

– Я знаю.

Волосы трепетали вокруг его лица, словно волчье-серый нимб. На щеке, ободранной при падении, алела кровь.

– Ты мог бы вернуться с веревками, – сказал он. – Моя все еще лежит там, у пещеры. Но одной тебе не хватит.

– Да, – отвечаю. – Я вернусь с веревками.

Я поглядел на гору над нами, всматриваясь в каждый уступ, в каждую впадину. Если лазать по скалам, между жизнью и смертью расстояние невелико – в один верный взгляд. Я увидел, где мне надо быть в этот момент и в тот, прочертил свой путь вверх по лику скалы. Кажется, отсюда видать даже закраину у входа в пещеру. Да. Ну, что ж…

Я подул на ладони, чтобы высушить пот перед началом пути.

– Я вернусь за тобой, – сказал я, не оборачиваясь. – С веревками. Я поклялся.

– Когда? – спросил он, закрывая глаза.

– Через год, – ответил я. – Я вернусь за тобой через год.

И полез вверх. Его крики следовали за мной по пятам, пока я шагал, и полз, и протискивался, и ластился к голому камню, и мешались с криками птиц. Они следовали за мной на обратном пути с Мглистого острова, но что такое чьи-то там крики против боли и времени? И они будут звучать, на самом краю моего разума, в те мгновения, когда он падает из сна в явь и наоборот, до последнего из отпущенных мне дней.

Дождь так и не пошел. Ветер налетал, толкал и тянул, но так и не сорвал меня со склона. Я лез долго, но я добрался до верха в целости и сохранности.

Вход в пещеру казался в полдневном сиянии пятном густой тени. Я отвернулся и двинулся прочь от горы и от мглы, уже сгущавшейся потихоньку в расселинах скал и глубоко под сводами моего черепа, и пустился в долгий обратный путь с Крылатого острова. Сотня дорог и тысяча тропок приведет домой, на равнины, где меня давно уже ждет жена.

Моя последняя хозяйка

МОЯ ПОСЛЕДНЯЯ ХОЗЯЙКА? Она была совсем не похожа на вас, ничуточки. Просто ничего общего.

Комнаты были ужасно сырые, завтраки отвратительные: яичница вся в масле, резиновые сосиски, запекшийся оранжевый шлепок фасоли.

Да от одной ее физиономии фасоль уже имела полное право свернуться! К тому же она была совсем не добра.

Я как вас увидел, сразу подумал: вот ведь добрый человек. Надеюсь, ваш мир – он тоже добрый.

Я чего хочу сказать: мы, я слышал, видим мир не таким, каков он, а таким, каковы мы. Святой живет в мире святых, а душегуб – в мире убийц и жертв. Я вот вижу мертвых.

Моя прошлая хозяйка говорила, что ни в жизнь не пойдет по собственной воле на пляж —

– он, дескать, так весь и завален оружием: огромные каменюки, так и просятся в руку, так и норовят ударить. Кошелек у нее тощий,

говорила она, денег в нем кот наплакал, но они все равно отберут – все засаленные ее пальцами бумажки до единой, —

– а кошелек спрячут под камнем.

А еще вода, говорила она: всякого

похоронит, холодная, соленая, серая, коричневая. Тяжкая, как чей-то грех, готовая

утащить и спрятать: детей, бывало, только и хватишься, а они уже в море,

когда их больше, чем нужно, или вдруг узнали что-то нескромное и могут

разболтать любому, кто станет слушать.

На Западном Пирсе были люди, сказала она, в ту ночь, когда он сгорел.

Каждое окно, грязное от дыхания города, она затянула пыльными кружевами.

Вид на море – что за нелепость! Как-то поутру я раздернул шторы —

посмотреть, льет ли снаружи ливмя, как положено,

– так она стукнула меня по рукам.

– Мистер Мароуни, – говорит, – в этом доме

мы не смотрим на море в окно, это приносит несчастье.

Говорит:

– Люди приходят на море, чтобы забыть о своих бедах.

Вот как мы делаем. Вот как делают все англичане. Скажем, зарубил ты подружку,

потому что она забеременела, а тебя волнует, что скажет жена,

если узнает. Или ты отравила банкира, с которым спала,

ради страховки, и вышла за дюжину мужчин сразу в дюжине мелких приморских городишек.

Маргейт, Торки… Господь любит их, но можно же шевелиться хоть иногда, зачем стоять так неподвижно?

Когда я спросил ее, кто, кто стоит неподвижно, она отрезала, что это не моего ума дело и чтобы духу моего не было дома между полуднем и четырьмя, потому как придет поломойка,

и я буду мешаться у ней под ногами.

В том пансионе я жил уже три недели, пока искал себе постоянную нору.

Платил я наличными. Прочие гости – всякий злосчастный люд, приехавший на выходные и не способный отличить пляж от преисподней. Вместе мы пожирали скользкий омлет. Я любовался, как они гуляют в хорошую погоду и жмутся под навесом в плохую.

Хозяйку заботило только одно: чтобы до чая их духу не было в доме.

Отставной дантист из Эджбастона, на неделю, сплошь одиночество и морская морось, кивал мне над тарелкой за завтраком

или у моря на променаде. Туалет был у нас в холле. Мне приспичило

встать среди ночи. Он был в халате. Я видел, как он постучался

к ней в дверь. Дверь отворилась. Он вошел. Больше сказать мне нечего.

Она вышла к завтраку, веселая, сияя.

Сказала,

Дантист уехал рано, у него в семье кто-то умер.

Чистую правду сказала.

Той ночью дождь барабанил в стекло. Неделя прошла, а время – пришло. Я сообщил хозяйке, что нашел себе нору, съезжаю, и расплатился сполна.

Вечером она угостила меня стаканчиком виски и еще одним и сказала,

что я у нее всегда был в любимчиках, и что она – женщина с потребностями,

цветок распустившийся – только сорви. Она улыбнулась, а виски заставил меня кивнуть

и подумать, что не так уж она и дурна, что лицом, что фигурой. И вот

ночью я постучался к ней в дверь. Она отворила. Я помню белизну ее кожи. И белый халат. Я не забуду.

– Мистер Мароуни… – прошептала она.

Я потянулся к ней, и все навек стало так. Ла-Манш был холодный, соленый и мокрый, а она мне набила карманы камнями,

чтоб я не всплывал. Так что когда меня найдут – если, конечно, найдут, – я смогу быть кем угодно: крабами съедена плоть, морем отмытые кости, и всё.

Наверняка мне понравится в этой новой берлоге, здесь, на морском берегу. Вы

встретили меня на редкость любезно. Вы все были очень любезны.

Сколько нас тут? Видеть я вижу, да вот сосчитать не могу. Мы теснимся на пляже, уставясь на свет в самом верхнем окошке

ее дома. Нам видно, как раздвигаются шторы и белое лицо

смотрит сквозь грязь на стекле. Ей страшно, что в один злосчастный день мы примемся швыряться

в нее галькой, попрекая за недостаток гостеприимства,

за поганые завтраки и скверные каникулы, и за нашу судьбу.

Мы стоим неподвижно.

Почему мы так неподвижны?

Приключение

У НАС В СЕМЬЕ приключением обычно называют «всякую мелкую неприятность, которую удалось благополучно пережить» – и, пожалуй что, вообще «всякое отступление от рутины». Так обстоит дело для всех, кроме мамы. Потому что для мамы приключение – это, скорее, «ты не поверишь, что я делала сегодня утром». Забрести в поисках машины не в ту секцию парковки у супермаркета и разговориться там с кем-то, чью сестру она знавала еще в семидесятых, – вот это для нее приключение, самое настоящее, всамделишное.

Теперь мама уже стареет. И из дома почти не выходит, не то что раньше. С тех пор как умер отец – не выходит.

Когда я был у нее последний раз, мы затеяли разобрать кое-что из его вещей. Она вручила мне черный кожаный очечник, набитый потускневшими запонками, и сказала, чтобы я посмотрел папины свитера и кардиганы и забрал себе все, что захочу – на память. Папу я любил, но в его свитере себя никак не представлял. Он всю жизнь был гораздо больше меня. На мне его вещи просто не смотрятся. Как вдруг…

– Ой, а это что? – сказал неожиданно я.

– А! – ответила мама. – Эту штуку отец привез из Германии, когда служил в армии.

Фигурка была из какого-то пестрого красного камня, размером с мой большой палец. Человечек… герой или бог; грубо вырезанное лицо искажено болью.

– Какой-то он не больно немецкий с виду, – поделился я.

– А он и не оттуда, милый. Думаю, он из… в общем, сейчас это Казахстан. Как оно называлось тогда, я не помню.

– Какого черта па делал в Казахстане, да еще с армией?

Скорее всего, это были пятидесятые. Во время армейской службы па заправлял офицерским клубом, действительно в Германии, и ни разу в своих послевоенных байках, которые травил вечерами за ужином, не упоминал ничего более героического, чем умыкнутый без разрешения начальства грузовик или хитрым способом добытая партия виски.

– Да ничего особенного, дорогой, – спохватилась ма, будто и так сболтнула лишнего. – Он не любил об этом говорить.

Статуэтку я отложил к запонкам и куче покоробленных черно-белых фотографий, которые решил изучить на досуге получше.

Той ночью я спал в конце коридора, в гостевой спальне на узкой и неудобной кровати.

Утром я пошел в комнату, служившую папе кабинетом, – поглядеть на нее еще один, последний раз. Потом – через холл в гостиную, где ма уже накрыла завтрак.

– А куда девалась та каменная статуэтка?

– Я ее убрала, дорогой, – мама поджала губы.

– Зачем?

– Твой отец всегда говорил, что ее надо было сразу же выбросить.

– Но почему?

Она налила мне чаю. Из того же самого фарфорового чайника, которым пользовалась всю жизнь, сколько я себя помнил.

– Она напоминала ему о тех людях. У них там, в долине, корабль взорвался. Когда в пропеллер влетела эта вислая пакость.

– Какая еще вислая пакость?

Мама на мгновение задумалась.

– Птеродактили, дорогой. Пишутся через «П». Папа, во всяком случае, сказал, это были они. Конечно, по его словам, люди в дирижабле заслужили все, что с ними случилось, – после того, что сделали с ацтеками в 1942-м.

– Мамуль, ацтеки вымерли много веков назад. Задолго до 42-го.

– Конечно, милый. Те, что в Америке, – да. Но не в этой долине. Те люди, которые в дирижабле, – папа говорил, они были, в общем, не люди. Но выглядели как люди, несмотря на то что прилетели из… еще такое смешное название… Откуда же они прилетели?..

Она еще немного подумала.

– Ты пей чай, дорогой.

– Да. Нет. Погоди… Так что это были за люди? И птеродактили вообще-то тоже вымерли – пятьдесят миллионов лет назад, на минуточку!

– Как скажешь, дорогой. Папа никогда об этом толком не рассказывал.

Она помолчала.

– Там еще девушка была. Это случилось лет за пять до того, как мы с ним стали встречаться. Он тогда был очень хорош собой, твой папа. Ну, я-то всегда считала его красавцем. А девушку он встретил в Германии. Она скрывалась от тех, кто охотился за этой вот статуэткой. Она был их королевой или принцессой, а может, жрицей, что-то вроде того. Они похитили ее, а поскольку он оказался с ней, то и его за компанию. Они на самом деле были не инопланетяне – больше похожи на тех, по телевизору, которые превращаются в волков…

– Оборотней, что ли?

– Наверное, так, милый.

Мама немного посомневалась.

– Статуэтка, видишь ли, – это их оракул. Если ты ею владел – или хотя бы просто заполучил ее, – ты становился у них главным, у этих людей.

Она помешала ложечкой чай.

– Как там отец говорил? Вход в долину был по узенькой тропке, через ущелье, и после того как эта немецкая девушка… ну, да, она не была на самом деле немкой… в общем, они взорвали проход этой, как ее… лучевой машиной, чтобы отрезать все пути во внешний мир. Так что папе пришлось пробираться домой самому. Он бы влип в очень крупные неприятности, твой папа, если бы не тот человек, которому удалось бежать вместе с ним, Барри Анском, он еще был в военной разведке…

– Стой! Барри Анском? Он к нам несколько раз приезжал на уик-энд, когда я был совсем маленький? Давал мне каждый раз по пятьдесят пенсов… показывал фокусы с фальшивой монетой. Храпел. Еще такие дурацкие усы носил…

– Да, милый, Барри. Он, когда вышел на пенсию, уехал в Южную Америку. В Эквадор, кажется. Там они и познакомились. Когда твой папа был в армии.

Па мне как-то говорил, что ма терпеть не может Барри Анскома, потому что он – папин друг.

– И что?

Она налила мне еще чашку чаю.

– Это все было так давно, дорогой. Однажды папа мне все рассказал. Но не сразу, потом, когда мы с ним поженились. Сказал, я должна знать. У нас с ним как раз был медовый месяц. Мы отправились в крошечную рыбацкую деревушку в Испании. Сейчас это большой туристский город, но в те времена никто о ней даже не слышал. Как же она называлась? Ах да – Торремолинос.

– А можно я еще раз на нее взгляну? На статуэтку?

– Нет, милый.

– Ты ее убрала?

– Я ее выбросила, – сказала мама холодно.

И тут же добавила, словно не желая, чтобы я кинулся копаться в помойном ведре:

– Мусор уже увезли.

Воцарилось молчание. Она потихоньку пила свой чай.

– Ни за что не угадаешь, кого я встретила на прошлой неделе! Твою старую учительницу, миссис Брукс. Увидела ее в супермаркете. Мы с ней решили пойти выпить кофе в книжной лавке – я хотела поговорить про городской карнавальный комитет, ну, ты помнишь, я туда собираюсь вступить. Но, представь, там оказалось закрыто! Взамен нам пришлось идти в «Старую чайную». Настоящее приключение!

Оранжевый

(Ответы третьего лица на письменный опросный лист дознавателя)

ТОЛЬКО ДЛЯ ЛИЧНОГО ПОЛЬЗОВАНИЯ.

1. Джемайма Глорфиндель Петула Рэмси.

2. Девятого июня, семнадцать.

3. Последние пять лет. До этого мы жили в Глазго (Шотландия). Еще раньше – в Кардиффе (Уэльс).

4. Не знаю. Думаю, сейчас он занимается изданием журналов. Он с нами больше не общается. Развод прошел очень тяжело, мама все время была на взводе, так как ей пришлось выплатить ему много денег. Что лично мне кажется несколько неправильным. Хотя, может быть, оно того стоило – просто ради того, чтобы от него избавиться.

5. Изобретательство и предпринимательство. Она изобрела «Сытую булку» ™ и основала сеть с таким же названием. Я любила их, когда была маленькой, но со временем, знаете ли, устаешь даже от сытых булочек, особенно когда их тебе дают на завтрак, обед и ужин. Мама держала нас за подопытных кроликов. Рождественская-Сытая-Булочка-Полный-Обед-с-Индейкой – вот где был самый ужас. Но лет пять назад она продала свою долю в «Сытой булке» и переключилась на «Мамины Разноцветные Пузыри» (пока еще не ™).

6. Двое. Моя сестра Нерисса, которой было пятнадцать, и брат, Придери, ему двенадцать.

7. Несколько раз в день.

8. Нет.

9. По Интернету. Может быть, на eBay.

10. Она покупала краски и пигменты по всему свету – с тех самых пор, как решила, будто мир спит и видит ее разноцветные Светящиеся Пузыри. Такие, которые можно пускать на основе специальной пузырчатой смеси.

11. Это не совсем лаборатория. Ну да, она ее так называет, но на самом деле это просто гараж. Она взяла кое-какие деньги из «Сытой булки»™ и переоборудовала его, так что да, там были раковины, ванны, бунзеновские горелки и всякое такое. Кафельные стены и пол, конечно, чтобы проще было мыть.

12. Не знаю. Нерисса раньше была совершенно нормальной. Когда ей стукнуло тринадцать, она принялась читать всякие журналы и клеить на стены картинки этих тупых девиц с сиськами, типа Бритни Спирс и т. д. Мне жаль, если это попадется на глаза какому-нибудь фанату Бритни;), но я такого просто не понимаю. Вся эта оранжевая фигня началась только в прошлом году.

13. Крем-автозагар. К ней вообще нельзя было подойти, когда она его наносила. И она никогда не давала ему как следует высохнуть и впитаться, так что у нас вечно простыни были в оранжевых пятнах, и дверца холодильника, и пол в ванной – словом, все. Нет, ее друзья тоже им пользовались, просто никогда не мазались в таких диких количествах. Я имею в виду, она просто купалась в нем и даже не пыталась быть хоть приблизительно человеческого цвета. Думала при этом, что выглядит круче всех. Один раз она специально пошла в солярий, но, видимо, ей не понравилось, так как больше она никогда туда не ходила.

14. Мандаринка. Мумба-юмба. Морковь. Манго. Оранжина.

15. Не слишком хорошо. Но ей, кажется, было совершенно наплевать. А чего вы хотите, эта девушка как-то сказала, что не видит никакого смысла ни в науке вообще, ни в математике в частности, и собирается стать стиптизершей, как только закончит школу. Я сказала, никто не станет платить деньги, чтобы поглазеть на нее в чем мать родила, а она сказала, откуда, мол, я знаю, а я сказала, что видела маленькие домашние видео, которые она снимала (как она сама танцует голышом) и оставила в камере, а она разоралась и говорит, а ну, давай их сейчас же сюда, а я сказала, что уже их стерла. Если честно, не думаю, что она станет новой Бетти Пейдж[15] или кем-то в таком духе. Фигура у нее совершенно квадратная, начнем с того.

16. Корь, свинка и вроде бы у Придери еще была ветрянка, когда он ездил в Мельбурн к бабушке с дедушкой.

17. В маленькой баночке. Похожей немножко на банку от джема.

18. Нет, не думаю. Во всяком случае, ничего даже отдаленно напоминающего предупреждающую этикетку. Но там был обратный адрес. Ее прислали из-за границы, с обратным адресом, написанным какими-то непонятными буквами.

19. Вы, пожалуйста, поймите, что мама пять лет покупала краски и пигменты по всему миру. И со Светящимися Пузырями штука была совсем не в том, чтобы типа вы могли выдуть цветной светящийся пузырь; нет, главное, чтобы они не лопались и не оставляли кругом пятна краски. Мама говорила, на нас вот-вот в суд подадут. В общем, нет.

20. Между Нериссой и мамой вышел скандал, они долго пытались друг друга переорать, потому что мама пришла из магазина, не купив ровным счетом ничего из Нериссиного списка – кроме шампуня. Мама сказала, что не нашла в супермаркете автозагар, но я поняла, что она просто забыла. Короче, Нерисса выбежала вон и хлопнула дверью, заперлась у себя в комнате и врубила что-то вроде Бритни Спирс на полную громкость. Я как раз была на заднем дворе, кормила троих наших котов, шиншиллу и морскую свинку Роланда, который похож на волосатую подушку, так что все пропустила.

21. На кухонном столе.

22. Когда нашла на заднем дворе пустую баночку вроде как из-под джема на следующее утро. Она лежала под Нериссиным окном. Не надо быть Шерлоком Холмсом, чтобы догадаться, что к чему.

23. Если честно, меня это не сильно взволновало. Ну, поорут еще немного. Мама достаточно быстро со всем разберется.

24. Да, это было глупо. Но не как-то феерически глупо, если вы понимаете, о чем я. Скорее, обычный нерисский идиотизм, ничего из ряда вон выходящего.

25. Что она вся светилась.

26. Что-то типа пульсирующего оранжевого.

27. Когда она принялась втирать нам, что ей будут поклоняться, как богу, каким она и была на заре времен.

28. Придери сказал, что она плавала в воздухе где-то в дюйме над землей. Но сама я этого не видела. Решила, что она выдумала себе новую роль и прикалывается.

29. На «Нериссу» она больше не откликалась. Сама себя называла Моя Таковость или Сосуд. («Пора кормить Сосуд», например.)

30. Темный шоколад. Что само по себе довольно дико, потому что в прежние времена я одна во всем доме его любила. А теперь Придери приходилось бегать за ним и таскать ей его тоннами.

31. Нет. Мы с мамой думали, что Нерисса стала еще больше собой. Еще большей чокнутой Нериссой с ее дикими фантазиями, чем всегда.

32. Той же ночью, когда начало темнеть. Под дверью пульсировал оранжевый свет. Ну, типа как от светлячка или вроде того. Или от светомузыки. Самое интересное, что я все равно его видела, даже когда закрывала глаза.

33. На следующее утро. Мы все.

34. На тот момент это было уже очевидно. Она даже внешне больше не походила на Нериссу. Выглядела какой-то смазанной. Как остаточное изображение. Я как раз подумала… О’кей. Представьте, что вы смотрите на что-нибудь очень яркое. Синего цвета. Потом закрываете глаза и видите светящееся желто-оранжевое остаточное изображение, ага? Вот так она и выглядела.

35. Они тоже не сработали.

36. Придери она разрешала выходить, за шоколадом. Нам с мамой больше не позволялось покидать дом.

37. По большей части я сидела на заднем дворе и читала книгу. А что еще мне было делать? Начала носить темные очки, и мама тоже. Оранжевый свет был слишком яркий для глаз. Кроме этого – ничего.

38. Только если мы пытались выйти или позвонить кому-нибудь. Дома была еда. И Сытые Булки в морозилке, чтоб их.

39. «Если бы ты только запретила ей намазываться этим идиотским автозагаром тогда, год назад, мы бы сейчас так не влипли!» Но это было нечестно, и потом я извинилась.

40. Когда Придери в очередной раз вернулся с темным шоколадом. Он сказал, что подошел на улице к инспектору дорожного движения и сказал, что его сестра превратилась в гигантское светящееся оранжевое пятно и контролирует наш разум. Еще он сказал, что инспектор ответил ему очень грубо.

41. Нет, у меня нет бойфренда. Он был, но я с ним порвала после того, как он пошел на концерт «Роллинг Стоунз» с моей мерзкой бывшей подругой, крашеной блондинкой, чье имя я называть не стану. К тому же «Роллинг Стоунз»! Эти престарелые козлята, скачущие по сцене и притворяющиеся, что они – прямо рок-н-ролл! Я вас умоляю. Так что нет.

42. Я бы хотела стать ветеринаром. Но если подумать, им же приходится усыплять животных, так что на самом деле я не знаю. Я хочу немного попутешествовать, прежде чем принимать какие-то решения.

43. Садовым шлангом. Мы включили воду на полную мощность, когда она ела свои шоколадки и отвлеклась, и направили на нее.

44. Только оранжевый пар и ничего больше. Мама сказала, что у нее в лаборатории есть растворители и всякое такое, если нам только удастся туда пробраться, но тут Ее Таковость принялась шипеть как ненормальная (я буквально) и типа как пригвоздила нас к полу. Нет, объяснить не могу. Я не была парализована, но и уйти тоже не могла или хоть ногой двинуть. Я просто торчала там, где она меня оставила, и все.

45. Где-то в полуметре над ковром. Она немного снижалась, когда надо было пройти через дверь – наверное, чтобы головой о притолоку не треснуться. После того случая с садовым шлангом она в свою комнату не возвращалась, осталась в гостиной и типа плавала там мрачно, вся похожая на светодиодную морковку.

46. Полное господство над миром.

47. Я все написала на клочке бумаги и отдала его Придери.

48. Он должен был его отнести. Вряд ли Ее Таковость понимала, что такое деньги.

49. Понятия не имею. Это была мамина идея, больше чем моя. Видимо, она надеялась, что растворитель как-то уберет оранжевый цвет. И нет, на тот момент большого вреда в этом никто не видел. Вряд ли что-то вообще могло сделать ситуацию еще хуже.

50. Она даже не разозлилась, как от воды из шланга. Сдается мне, ей даже понравилось. Вроде бы даже я видела, как она макает в него свои шоколадки, прежде чем съесть, но ручаться не могу, мне приходилось щуриться, чтобы хоть что-то разглядеть в этом ее оранжевом сиянии. Слишком яркое.

51. Что мы все умрем. Мама сказала Придери, что если наша Великая Мумба-Юмба соизволит еще хоть раз выпустить его за шоколадом, пусть он домой не возвращается. А я сильно беспокоилась о животных – я не кормила шиншиллу и свинку Роланда вот уже два дня, потому что на задний двор мне ходить не разрешали. Вообще никуда не разрешали. Только в туалет, да и то просить приходилось.

52. Наверное, потому, что они решили, будто дом горит. Всюду оранжевый свет – совершенно естественная ошибка.

53. Мы сильно обрадовались, что она не сделала такого с нами. Мама сказала, это доказывает, что Нерисса все еще жива где-то там, внутри, потому что если бы она могла превратить нас в сопли, как тех пожарных, она бы уже это сделала. Я на это сказала, что она, возможно, поначалу была недостаточно сильна, чтобы превратить нас в сопли, а теперь ей уже на нас плевать.

54. Там больше никакой личности не было – один только ярко-оранжевый пульсирующий свет, который иногда разговаривал прямо у тебя в голове.

55. Когда приземлился космический корабль.

56. Не знаю. Он был больше, чем целый квартал, но почему-то ничего не порушил. Он просто вроде как материализовался вокруг нас, так что весь дом оказался внутри. И вся улица тоже.

57. Нет. А что это еще могло быть такое?

58. Типа бледно-голубые. И они не пульсировали. Они мигали.

59. Больше шести, но меньше двадцати. Не так-то легко определить, тот ли это разумный голубой свет, с которым вы имели счастье разговаривать пять минут назад, или уже нет.

60. Три вещи. Во-первых, обещание, что Нериссе не причинят никакого вреда. Во-вторых, что, если они когда-либо сумеют вернуть ее в прежнее состояние, они дадут нам знать и привезут ее обратно. В-третьих, рецепт светящейся пузырчатой смеси. (Могу только предположить, что они читали мамины мысли, потому что она ни слова им не сказала. Возможно еще, им все слила Ее Таковость. У нее определенно был доступ к каким-то воспоминаниям Сосуда.) Еще они дали Придери такую штуку, вроде стеклянного скейтборда.

61. Я бы сказала, жидкий звук. Потом все стало прозрачным. Я плакала, мама тоже. Придери сказал: «Вот круто!» – и начал смеяться и плакать одновременно, а потом кругом опять стал наш дом.

62. Мы вышли на задний двор и поглядели вверх. Там что-то посверкивало, голубым и оранжевым, очень высоко, и становилось все меньше и меньше. Мы смотрели, пока оно совсем не пропало.

63. Потому что я не хотела.

64. Я покормила оставшихся животных. Роланд носился, как заводной. Коты просто жутко обрадовались, что кто-то снова их кормит. Как шиншилла выбралась из клетки, я не знаю.

65. Иногда. Только надо помнить, что она была чемпионкой планеты по вредности еще до того, как стала Ее Таковостью. Но да, думаю, да. Если честно.

66. Сидеть ночью во дворе, глядеть в небо, гадать, чем она, интересно, сейчас занимается.

67. Он хочет назад свой стеклянный скейтборд. Говорит, он принадлежит ему, и правительство не имеет права его отбирать. (Вы же правительство, да?) А вот мама, судя по всему, счастлива разделить с правительством патент на рецепт Цветных Пузырей. Тот дядька сказал, это может стать целой новой ветвью молекулярной чего-то там. Мне-то никто ничего не дал, так что мне беспокоиться не о чем.

68. Да, однажды, на заднем дворе, глядя в ночное небо. На самом деле это была просто такая оранжевенькая звезда. Может, Марс, его же еще Красной планетой называют. Иногда я думаю, что вдруг она уже снова стала собой и танцует там, где бы она теперь ни была, а все инопланетяне кайфуют от ее стриптиза, потому что все равно ничего другого не видели и думают, что это вот такая совершенно новая форма искусства, и им даже плевать на то, какая Нерисса квадратная.

69. Не знаю. Сидеть на заднем дворе, болтать с котами, наверное. Или пускать пузыри идиотских цветов.

70. До самой моей смерти.

Подтверждаю, что это полностью правдивое изложение событий.

Джемайма Глорфиндель Петула Рэмси

Календарь сказок

Сказка января

ЩЕЛК!

– Оно всегда так? – Малыш растерянно оглядывал комнату. Не будь он начеку, его бы, верно, сейчас размазало по стенке.

Двенадцатый похлопал его по плечу.

– Не-а. Не всегда. Если чего и стоит бояться, так это тех, наверху.

Он ткнул пальцем в чердачный люк на потолке. Дверца была распахнута, и тьма таращилась из-за нее, как черный глаз.

Малыш кивнул.

– Сколько у нас осталось времени?

– Вдвоем? Ну, еще минут десять.

– Знаешь, я все спрашивал там, на Базе, но мне так и не ответили. Сказали, я все увижу сам. В общем… кто они такие?

В темноте за чердачной дверцей что-то неуловимо изменилось. Двенадцатый молча приложил палец к губам, вскинул автомат и подал малышу знак – мол, делай как я.

И тут они посыпались из люка кубарем: кирпично-серые и зеленые, как плесень, острозубые и, главное, быстрые до невозможности. Пока малыш пытался нащупать спусковой крючок, Двенадцатый открыл огонь и уложил всех пятерых. Затем коротко глянул влево, на малыша. Того била дрожь.

– Вот ты и увидел, – подытожил Двенадцатый.

– Я имел в виду, что они такое?

– Что, кто… какая разница? Это враги. Проникают к нам через щели между временами. В пересменок, как сейчас, прямо толпами валят.

И они двинулись вниз по лестнице, на первый этаж. Загородный дом был невелик. На кухне за столом сидели мужчина и женщина. Двое в военной форме прошли мимо них, но хозяева, очевидно, ничего не заметили. Женщина лила шампанское в бокал.

На малыше мундир был темно-синий и новенький, с иголочки. На поясе болтались песочные часы – полный годовой запас белого песка. Мундир Двенадцатого, поношенный и выцветший до голубовато-серого, пестрел заплатками поверх всех резаных, рваных и прожженных дыр. Перед самой дверью кухни…

Щелк!

Вокруг стеной стоял лес, и холод пробирал до костей.

– ПРИГНИСЬ! – завопил Двенадцатый.

Что-то острое просвистело у них над головами и врезалось в дерево.

– А ты вроде говорил, что оно так не всегда, – пробормотал малыш.

Двенадцатый пожал плечами.

– Откуда же они берутся?

– Из времени, – ответил Двенадцатый. – Прячутся за спинами секунд и находят лазейки.

За деревьями что-то бабахнуло, и высокая ель вспыхнула свечой. На ветру затрепетало пламя, зеленое, как старая медь.

– Ну и где они теперь?

– Опять наверху. Они всегда так: или сверху приходят, или снизу.

И они действительно посыпались сверху, точно бенгальские искры, ослепительно прекрасные, белоснежные и, надо полагать, небезобидные.

Малыш, похоже, начал смекать. На этот раз они с Двенадцатым открыли огонь одновременно.

– Тебе инструкции дали? – спросил Двенадцатый.

На земле искры казались уже не такими красивыми – и куда более опасными.

– Ну… в общем, нет. Сказали только, что это всего на один год.

Двенадцатый перезарядил автомат не глядя. Малыш только сейчас заметил, что его напарник покрыт шрамами и уже начал седеть. Сам-то он был на вид сущий ребенок, едва способный удержать оружие.

– А что этот год покажется тебе вечностью, они не сказали?

Малыш покачал головой. Двенадцатый помнил, что когда-то и он был таким же маленьким мальчиком в чистеньком, новеньком мундире. Неужели и лицо у него было такое же юное? Такое невинное?

Из восьми чудовищ он уложил пять. Малыш – остальных. Искры погасли.

– Значит, целый год придется воевать? – уточнил малыш.

– И каждую секунду, от первой до последней, – подтвердил Двенадцатый.

Щелк!

Прибой накатывал на берег волна за волной. Здесь было жарко: в Южном полушарии январь – разгар лета. Впрочем, солнце еще не взошло. Небо цвело фейерверками, висевшими совершенно неподвижно. Двенадцатый взглянул на свои часы: всего пара песчинок на донышке. Еще чуть-чуть – и все.

Он повертел головой, оглядывая пустынный пляж, волны, валуны.

– Что-то я не вижу…

– Вон оно, – малыш ткнул пальцем в сторону моря.

Нечто невообразимо огромное поднималось из-под воды: необъятный сгусток злобы, клешней и щупалец. От его рева закладывало уши.

Двенадцатый взгромоздил базуку на плечо и нажал на спуск. Огненный цветок вспыхнул на шкуре чудовища.

– Таких здоровенных я еще не видел, – сказал Двенадцатый. – Они, наверно, приберегли лучшего напоследок.

– Что значит «напоследок»? – возмутился малыш. – Я еще только начинаю!

И тут оно бросилось на них, лязгая крабьими клешнями, взметая щупальца, словно гигантские хлысты, и разевая хищную пасть, усеянную острыми зубами в невесть сколько рядов.

Они припустили вверх по песчаной насыпи. Малыш оказался проворнее: у молодости свои преимущества. Двенадцатый поотстал, припадая на больную ногу. Последняя песчинка уже катилась к устью часов, когда что-то – должно быть, одно из этих щупалец, подумал он, – обвилось вокруг его колена.

Двенадцатый упал.

Приподняв голову, он увидел, что малыш уже на вершине насыпи: стоит в боевой стойке, как учили в лагере для новобранцев, и в руках у него – гранатомет какой-то неизвестной модели. «Новое оружие, – подумал Двенадцатый. – Наверное, появилось уже после меня». Он мысленно прощался со всем и вся. Его волокло ногами вперед, вниз по склону; песок обдирал лицо. Потом что-то глухо бумкнуло, щупальце разжалось, и взрывная волна отшвырнула чудовище обратно в море.

Двенадцатого подбросило в воздух и завертело. Последняя песчинка провалилась в воронку, и Полночь забрала его.

Глаза он открыл уже там, куда уходят старые годы. Четырнадцатая помогла ему спуститься с помоста.

– Ну, как там дела?

В своей длинной, до полу, белой юбке и белых перчатках по локоть Тысяча Девятьсот Четырнадцатая была, как всегда, прекрасна.

– Они с каждым годом становятся все опаснее, – ответил Две Тысячи Двенадцатый. – И сами секунды, и твари, которые между ними прячутся. Но мне понравился этот новый малыш. Думаю, он отлично справится.

Сказка февраля

Серое небо февраля, и белый туман над белыми песками, и черные камни, и море, тоже как будто черное, и весь мир – одна сплошная черно-белая фотография. Единственное цветное пятно – девочка в желтом плаще.

Двадцать лет назад по этому пляжу каждый день, в любую погоду, ходила старуха. Брела, согнувшись в три погибели и внимательно глядя себе под ноги. Время от времени наклонялась, покряхтывая, поднимала какой-нибудь камешек и заглядывала под него. Потом старуха перестала приходить, и ее место заняла женщина средних лет – надо полагать, ее дочь. Та бродила по пляжу безо всякого удовольствия, словно отбывая повинность. И вот, наконец, перестала приходить и она – а вместо нее появилась девочка.

Она шла в мою сторону. Кроме нее и меня, в этот туманный день на берегу никого больше не было. На вид я был немногим старше ее.

– Что вы ищете? – крикнул я.

Она состроила недовольную рожицу:

– С чего вы взяли, что я что-то ищу?

– Вы приходите сюда каждый день. До вас приходила другая леди, постарше, а до нее – совсем пожилая леди, с зонтиком.

– Это была моя бабушка, – сообщила девочка в желтом плаще.

– И что же она потеряла?

– Медальон.

– Должно быть, очень ценный?

– Да нет. Просто сувенир на память.

– Но ваша семья ищет его уже не один десяток лет. Не может быть, чтобы это была простая безделушка.

– Ну… – девочка замялась. – По правде сказать, бабушка говорила, что он вернет ее домой. Она ведь хотела только посмотреть, как оно тут. Ей было любопытно. А чтобы не расхаживать тут с этим медальоном на шее, она сняла его и спрятала под камень – думала забрать на обратном пути. Но потом, когда решила забрать, поняла, что не может найти тот самый камень – просто забыла, где он. Это было пятьдесят лет назад.

– А откуда она родом?

– Она так и не сказала.

Девочка произнесла это таким упавшим голосом, что я испугался:

– Но она ведь еще жива?

– Бабушка? Ну, в общем, да… Только она давно уже с нами не разговаривает. Просто смотрит на море, и все. Наверное, это ужасно – быть такой старой.

Я покачал головой и сунул руку в карман пальто. Ужасно совсем не это.

– Это, случайно, не он? – спросил я, протягивая ей на ладони блестящую подвеску, без единой царапины, без единого пятнышка от морской воды. – Я нашел его тут, на пляже, в прошлом году. Под камешком.

Девочка изумленно уставилась сначала на медальон, потом – на меня. Обняла меня, поблагодарила, схватила медальон и, увязая в песке, побежала туда, где за пеленой тумана прятался приморский городок.

Я смотрел ей вслед. Золотое пятно посреди черно-белого мира… Она удалялась, растворялась в тумане, но в руке ее все еще поблескивал бабушкин медальон. Точь-в-точь такой же, как и тот, что висел у меня на шее.

Я смотрел и думал о ее бабушке, моей младшей сестренке. Вернется ли она домой теперь, когда медальон нашелся? И простит ли меня за эту шутку, которую я над ней сыграл? Может, она теперь решит остаться на земле, а домой отправит эту девочку. Это было бы забавно.

Я дождался, пока моя внучатая племянница скроется из виду: я должен был остаться на берегу совсем один. И только тогда, наконец, я оттолкнулся от земли и взмыл, и медальон понес меня домой, в бесконечные просторы, где мы странствуем путями одиноких небесных китов и где море сливается с небом.

Сказка марта

«…наверняка нам известно только одно: ее так и не казнили». Чарльз Джонсон, «Всеобщая история грабежей и смертоубийств, учиненных самыми знаменитыми пиратами».

В доме было слишком жарко, и они вышли на крыльцо, подставляя лица порывам свежего ветра. С запада шла весенняя гроза: на краю неба уже сверкали молнии. Чинно усевшись на качели, мать и дочь завели один из своих обычных разговоров – о том, когда же, наконец, вернется домой мужчина, отбывший с грузом табака в далекую-предалекую Англию.

– Как хорошо, что всех пиратов перевешали! Отец вернется к нам целым и невредимым! – воскликнула Мэри, тринадцати лет от роду, необыкновенно хорошенькая, восторженная и пугливая.

– Не будем о пиратах, Мэри, – покачала головой мать, и на губах ее по-прежнему играла нежная улыбка.

* * *

В детстве ее одевали как мальчишку, чтобы не вскрылось, как ее отец оскандалился. Женское платье она впервые надела лишь в тот день, когда взошла на борт корабля вместе с отцом и с матерью – его любовницей, служанкой, которую он сможет назвать женой только в Новом Свете.

Тогда же, в долгом плавании из Корка в Каролину, она узнала, что такое любовь. Одиннадцатилетняя девочка, чувствовавшая себя такой неуклюжей в этих странных, неудобных юбках, она влюбилась не в кого-то из моряков, – нет, сердце ее похитил сам корабль. Анна часами сидела на носу, завороженно глядя на катящиеся внизу серые волны Атлантики, слушая чаячьи крики и почти физически ощущая, что с каждым мгновением Ирландия уходит все дальше и дальше в прошлое, унося с собой все старое притворство и ложь.

Когда они сошли на берег, Анна простилась со своей любовью, и это было горько. Отец ее разбогател на новой земле, но девочка все грезила о скрипе мачт и хлопающих на ветру парусах.

Отец был хорошим человеком. Когда Анна вернулась, он обрадовался и не стал ни о чем расспрашивать – ни о парне, за которого она вышла замуж, ни о том, как жилось ей в Провиденсе, куда тот ее увез. Вернулась она через три года, с младенцем на руках, и сказала только одно: «Мой муж умер». Тотчас поползли слухи, но даже самым отъявленным сплетницам и в голову бы не пришло, что Анна Райли и девица-пиратка по прозвищу Красотка Энни, первая помощница Рыжего Рэкхема, – одно и то же лицо.

«Если бы ты сражался как мужчина, то не сдох бы как пес». Говорят, такими словами Красотка Энни простилась с мужчиной, дитя которого она носила под сердцем.

* * *

Миссис Райли проводила взглядом вспышку молнии и, наклонив голову, прислушалась к первому дальнему раскату грома. В волосах ее уже пробивалась седина, но белизной кожи она не уступала ни одной из местных дам, живущих в достатке.

– Гремит, как из пушки, – заметила Мэри.

Анна назвала дочку в честь своей матери, но такое же имя носила и ее лучшая подруга в те годы, что она провела вдали от дома.

– Что ты такое говоришь? – упрекнула девочку мать. – Ты же знаешь: в нашем доме говорить о пушках не принято.

И хлынул первый мартовский дождь. На глазах у изумленной дочери миссис Райли соскочила с качелей, выбежала из-под навеса и встала, запрокинув голову. Капли дождя били ей в лицо, словно брызги морской воды из-под киля, и выглядело это очень странно – для такой-то достойной и уважаемой женщины.

Мыслями миссис Райли была сейчас очень далеко отсюда. Она стояла на мостике своего корабля, и кругом палили пушки, и соленый ветер мешался с пороховым дымом, и она была капитаншей. Палубу она выкрасит в красный, чтобы кровь была не так видна. И паруса раздуются под ветром, хлопая громче пушек, когда корабль зайдет на абордаж, и очередное торговое судно сложит свои богатства к ее ногам, и она возьмет все, что пожелает, – а потом, когда безумство схлынет, будет пить жгучие поцелуи своего первого помощника…

– Матушка? – позвала Мэри. – О чем вы задумались? По-моему, у вас есть какой-то большой секрет. Вы так странно улыбаетесь…

– Какая же ты еще глупенькая, акушла[16]! – ответила мать. А потом добавила: – Я думала о твоем отце.

И это была чистая правда – а мартовский ветер раздувал над ними паруса безумства.

Сказка апреля

Если перегнуть палку, утки просто-напросто перестанут тебе доверять, а папаша с прошлого лета только и делал, что втирал им очки.

Бывало, придет на пруд и скажет:

– Приветик, утки!

К январю они уже просто разворачивались и дружно валили куда подальше, как только его завидят. Только один особо вредный селезень (мы называли его Дональдом, но только за глаза – утки на такое обижаются) оставался и выговаривал папаше за всех:

– Не интересуемся, – говорил он. – Что бы ты там ни продавал, нам это все не нужно. Нет, нам не нужно страхование жизни. И энциклопедии не нужны. И алюминиевые листы – тоже. Что? Безопасные спички? Да они нам и даром не сдались. О непромокаемых плащах я вообще молчу.

– «Орел или решка»! – возмущенно вскрякивала издали другая утка, поминая старое. – И ты, конечно, любезно подбросишь монетку за нас! Уже добыл себе новый двусторонний четвертак?

Ее товарки, имевшие случай изучить предыдущий четвертак, когда папаша уронил его в воду, согласно трубили и, насупившись, плавненько откочевывали на дальнюю сторону пруда.

Папаша страшно расстраивался – и, хуже того, принимал все на свой счет.

– Это как же меня так угораздило? – сокрушался он. – Ты пойми, это же утки! Их всегда можно было брать тепленькими! Вроде как корова, которую доишь себе каждый день и в ус не дуешь! Лучшие в мире лохи – других таких не сыскать! А я взял и запорол всю малину!

– Значит, надо опять втереться к ним в доверие, – сказал я. – А еще лучше – попробуй жить по-честному. Ну, типа, начни с чистого листа и все такое. У тебя же теперь нормальная работа есть.

Он и вправду пошел работать – в деревенский трактир за прудом.

Но начать с чистого листа папаша не сдюжил. Он и с грязным-то еще не покончил: каждый божий день таскал с трактирной кухни свежий хлеб и початые бутылки. Так что в марте он опять двинул на пруд – втираться уткам в доверие.

Целый месяц он развлекал их, кормил, травил байки – короче, из шкуры вон лез, лишь бы они его простили. И только в апреле, когда деревья опять зазеленели во все лопатки, а земля отряхнулась от снега и захлюпала лужами, папаша, наконец, рискнул.

– Может, в картишки перекинемся? – как бы невзначай спросил он. – За так, без интереса?

Утки нервно переглянулись.

– Ну, я даже не знаю… – опасливо пробормотала одна. И другие сразу закрякали – «не знаю, не знаю…».

Но тут один старичок-селезень, которого я раньше вроде как и не знал, приосанился, расправил крыло и разразился речью:

– Вы кормили нас свежим хлебом и поили нас прекрасным вином. И надо быть неблагодарным грубияном, чтобы отказать вам в такой малости после всего, что вы для нас сделали! Что предпочитаете? Кункен? Баккара?

– Как насчет покера? – спросил папаша и сделал морду кирпичом, как оно и положено в покере. И утки сказали:

– Да!

Папаша на радостях чуть из штанов не выпрыгнул. Ему даже не пришлось предлагать все-таки поставить по маленькой, чтобы игра пошла повеселее, – тот старикан сам все предложил.

И вы уж мне поверьте на слово: в сдаче из-под колоды я кое-что смыслю. Я годами любовался, как папаша по вечерам сидит за столом и тренируется, пока пальцы не начнет сводить. Но этот старый селезень разделал моего папашу, как бог черепаху. Он тоже умел сдавать из-под колоды. И из середины. И откуда ему только вздумается. Он знал не глядя, где в этой чертовой колоде какая карта, и мог подсунуть ее куда захочет одним движением пера.

Короче, папашу ободрали как липку. Он проиграл все: бумажник, часы, ботинки, табакерку и всю приличную одежду, что на нем была. Если бы уткам хоть на что-то сдался мальчишка, папаша и меня бы проиграл – да, по правде сказать, в тот апрельский день он и так меня проиграл, только не уткам.

До трактира ему пришлось тащиться в одних трусах и носках. Утки сказали, что носков они не любят. Чудаки, что с них взять!

– Ну, хоть носки тебе оставили, – сказал я. – И на том спасибо.

Тут до папаши дошло, слава те господи, что уткам доверять нельзя.

Сказка мая

В мае мне пришла анонимная открытка на День Матери. Я удивилась. Доведись мне родить ребенка в этой жизни, я бы заметила, не?

В июне на зеркале в ванной обнаружилась прилепленная скотчем записка: «Регулярное обслуживание будет возобновлено в кратчайшие возможные сроки», – и несколько мелких медных монеток, таких потертых, что не разобрать ни номинал, ни место выпуска.

За июль пришло целых три открытки, по одной в неделю. На каждой стоял штамп страны Оз, а отправитель, кто бы он ни был, сообщал, что прекрасно проводит время и в Изумрудном городе все спокойно, вот только, пожалуйста, пожалуйста, напомните Дорин, чтобы сменила замок на задней двери и не забыла снять с плиты молоко. Я не знаю никого по имени Дорин!

В августе мне подбросили под дверь коробку шоколадок. Стикер на крышке сообщал, что это улика по важному уголовному делу и чтобы я ни в коем случае не ела эти шоколадки, пока с них не снимут отпечатки пальцев. На жаре шоколад расплавился и слипся в один бурый комок, так что я просто взяла и выбросила всю коробку.

В сентябре пришла посылка: первый выпуск комиксов про Супермена, первая страница шекспировских пьес и выпущенный без выходных данных роман Джейн Остин «Смелость и слабоумие» – никогда о таком не слышала, но вряд ли там было что-то интересное. Я сложила всю эту скукоту в гостевой спальне, откуда она благополучно исчезла – через неделю я пошла искать, что бы такого почитать в ванне, и ничего не нашла.

В октябре обнаружилась еще одна записка, приклеенная скотчем, – на сей раз на стенке аквариума: «Регулярное обслуживание будет возобновлено в кратчайшие возможные сроки. Честное слово». Я осмотрела аквариум. Двух золотых рыбок подменили двумя точно такими же.

В ноябре я получила письмо с требованием выкупа. Неизвестные объясняли, что в точности я должна делать, если хочу когда-нибудь увидеть моего дядюшку Теобальда живым. Никакого дядюшки Теобальда у меня нету, но на всякий случай я все равно носила в петлице розовую гвоздику и питалась одними салатиками до конца месяца.

В декабре пришла рождественская открытка со штампом «СЕВЕРНЫЙ ПОЛЮС» и сообщением, что из-за канцелярской ошибки мое имя в этом году не попало ни в белый список послушных детей, ни в черный список тех, которые плохо себя вели. Ниже стояла подпись, начинавшаяся с буквы «С». Возможно, «Санта»… но больше похоже на что-то вроде «Стив».

В январе я проснулась утром и обнаружила, что кто-то написал ярко-красной краской на потолке моей крошечной кухоньки: «СПЕРВА НАДЕНЬТЕ КИСЛОРОДНУЮ МАСКУ НА СЕБЯ И ТОЛЬКО ПОТОМ – НА РЕБЕНКА». Надпись была свежая: краска все еще капала на пол.

В феврале ко мне подошел на автобусной остановке какой-то человек. В сумке у него лежала статуэтка в виде черного сокола. «За ней охотится Толстяк», – сказал он и попросил меня взять и сберечь ее, но потом увидел кого-то у меня за спиной и убежал, так и не отдав сумку.

В марте в почтовый ящик бросили три рекламки. Первая сообщала, что я, по всей вероятности, выиграла миллион долларов, вторая – что я, надо полагать, уже избрана в число членов Французской академии, а третья – что меня, скорее всего, уже возвели на престол Священной Римской империи.

В апреле я нашла на тумбочке у кровати записку с извинениями за перебои в обслуживании и заверениями в том, что все изъяны мироздания устранены раз и навсегда: «ПРИМИТЕ НАШИ ИЗВИНЕНИЯ ЗА ДОСТАВЛЕННЫЕ НЕУДОБСТВА».

В мае пришла еще одна открытка на День Матери. Правда, на сей раз подписанная, вот только подпись разобрать не удалось. Она начиналась с «С» – но определенно это был не «Стив».

Сказка июня

Мои родители вечно «расходятся во мнениях». Так они это называют. Хуже того, они спорят! Громко. Постоянно. Обо всем. Представить себе не могу, как они ухитрились пожениться, а потом еще и сделать меня с сестренкой, – это ж надо было перестать друг с другом собачиться хоть на полчасика!

Мама – сторонница распределения благ по справедливости: коммунисты ее раздражают, потому что никак не могут довести дело до конца. Папа держит на столике у кровати фотографию королевы в рамочке и раз за разом голосует за консерваторов. Мама хотела назвать меня Сьюзен. Папа – Генриеттой, в честь своей тети. На этом они сшиблись лбами бесповоротно: ни один так и не уступил ни пяди. Сьюзеттой меня называют только в школе – ну и вообще там, где мамы с папой нет. А сестру мою зовут Элисмаймой – думаю, вы уже поняли почему.

Одним словом, нет на свете ничего, в чем они бы друг с другом согласились. Даже о температуре в доме спорят: папе всегда слишком жарко, маме – слишком холодно. Стоит кому-то одному выйти из комнаты, другой тут же включает обогреватель и закрывает окно – ну, или наоборот, зависит от того, кто из них остался. Так что мы с сестрой круглый год не вылезаем из простуд.

Даже о том, когда лучше ездить в отпуск, они так за всю жизнь и не договорились. Вот и на этот раз папа сказал: «Определенно, в августе!» – а мама ответила: «В июле, и это не обсуждается!» Тут же стало понятно, что отдыхать мы поедем в июне, когда это будет неудобно никому.

Но «когда» – это еще полбеды. Самый страшный вопрос – «куда». Папа хотел путешествовать на пони по Исландии, мама – с верблюжьим караваном через Сахару, а когда мы с сестрой спросили, не лучше ли просто поваляться на пляже где-нибудь на юге Франции, оба только уставились на нас как на дурочек. Потом, разнообразия ради, заявили в один голос, что этому не бывать (нет, и в Диснейленд мы тоже не поедем), и тут же вернулись к любимому занятию.

Великие Дебаты о том, Куда Мы Поедем в Июне, завершились дружным хлопаньем дверьми и воплями друг на друга через двери – в духе «Закатай губу!» и «Ага, сейчас, разбежался!».

Когда подошел июнь, мы с сестрой поняли, что никто никуда не едет. Делать нечего: мы натащили из библиотеки гору книг и морально приготовились, что в ближайшие дней десять мама с папой будут спорить без перерывов на обед и сон.

А потом приехали фургоны, и дом наполнился рабочими.

Те, которых наняла мама, оборудовали в подвале сауну. Насыпали на пол целую гору песка. Подвесили к потолку лампу солнечного света. Мама расстелила полотенце на песке и улеглась под лампой. Да, и стены она оклеила картинками с верблюдами и дюнами, только от жары они все время отклеивались.

А для папы рабочие установили в гараже холодильник – такой огромный, что в него можно было просто взять и зайти. Холодильник занял весь гараж, так что машину теперь пришлось оставлять на дорожке у дома. С утра пораньше папа вставал, натягивал теплый шерстяной свитер, какие носят исландцы, брал книжку, термос горячего какао и пару сэндвичей с мармитом и огурцами и, сияя улыбкой до ушей, удалялся в холодильник и больше не вылезал оттуда до самого ужина.

Думаю, такой странной семейки, как у меня, ни у кого больше нет.

– А ты знаешь, что мама после ланча надевает пальто и тайком бегает в гараж? – внезапно спросила меня сестра, когда мы сидели в саду и читали наши библиотечные книжки.

Этого я не знала, но зато видела утром, как папа в одних только плавках и купальном халате на цыпочках спускается в подвал, к маме. И улыбается еще шире, чем при мысли о своем холодильнике.

Не понимаю я их. Но, с другой стороны, наверное, никто своих родителей не понимает.

Сказка июля

В тот день, когда от меня ушла жена («мне надо побыть одной и еще раз все как следует обдумать»), в первый день июля, когда озеро посреди нашего городка сверкало под солнцем, пшеница в полях за домом поднялась уже по колено, а нетерпеливая детвора начала пускать ракеты и фейерверки, пугая нас грохотом и раскрашивая летнее небо во все цвета радуги, – в тот самый день я построил на заднем дворе настоящее иглу, только не снежное, а книжное.

Я сложил его из мягких книжек: страшно было представить, что от меня останется, если я оплошаю и твердые тома посыплются мне на голову.

Но я не оплошал. Иглу стояло как вкопанное, возвышаясь на двенадцать футов над землей. С одной стороны я оставил низенький лаз, через который можно было забраться внутрь и укрыться от свирепых арктических ветров.

Так я и сделал, прихватив с собой еще книжек. Я сидел в своем иглу, сложенном из книжек, и читал. И диву давался, как тепло и уютно тут, внутри. Прочитав очередную книжку, я клал ее под ноги, и так, постепенно, настелил пол, а потом притащил еще книжек, сложил их стопкой и уселся сверху, и так из моего мира исчез последний клочок зеленой июльской травы.

На следующий день ко мне пришли друзья. Они заползли ко мне в иглу на четвереньках. И сказали мне, что я валяю дурака. Я ответил, что единственная преграда, стоящая между мной и зимней стужей, – вот эта вот собранная отцом еще в пятидесятые коллекция мягких книжек с пикантными названиями, аляповатыми обложками и на удивление скучными историями внутри.

Друзья ушли.

Я остался сидеть в иглу, воображая сгустившуюся за его тонкими стенками арктическую ночь и мечтая о том, как небо надо мной заполыхает северным сиянием. Потом я выглянул наружу, но увидел только россыпи звезд.

Я поспал в своем книжном иглу. Потом проснулся и понял, что хочу есть. Тогда я сделал дырку в полу, забросил туда удочку и стал ждать. Наконец, книжная рыба клюнула, и я ее вытащил – винтажный пингвиновский сборник детективных рассказов в зеленой обложке. Я съел ее сырьем: разводить огонь в моем иглу было бы неразумно.

Снова выбравшись наружу, я увидел, что кто-то вымостил книгами весь мир: книгами в бледных обложках, белыми, голубыми, сиреневыми. Я побродил немного по ледяному полю книг.

Потом заметил поодаль кого-то, похожего на мою жену. Она строила ледник из автобиографий.

– Я думал, ты меня бросила, – сказал я. – Оставила меня одного.

Она не ответила, и я понял, что это не она, а всего лишь тень тени.

В июле солнце в Арктике никогда не заходит, но я уже начал уставать и решил вернуться в иглу.

Сначала показались тени белых медведей, а следом и сами медведи. Ну и огромные же они были! Огромные и бледные, из страниц самых жестоких книг. Это были стихи, древние и новые, полные слов, способных растерзать кого угодно своей красотой, – и они крались ко мне по ледяному полю в обличье медведей. Я уже различал строки и отдельные слова… как же я испугался, что они сейчас меня увидят!

Я спасся бегством. Забрался в свое иглу и, должно быть, уснул там, в темноте. А потом опять вылез наружу, лег на спину прямо на лед и уставился в небо. Северное сияние переливалось и мерцало всеми цветами радуги, а вдалеке трещали и грохотали льды: от ледника мифологических словарей откололся айсберг волшебных сказок.

Не знаю, сколько я так пролежал и когда, наконец, заметил, что рядом со мной лежит кто-то еще. Я услышал ее дыхание.

– Очень красиво, да? – сказала она.

– Это полярные огни, – отозвался я. – Северное сияние.

– Нет, мой хороший. Это фейерверк в честь Дня независимости, – сказала моя жена.

Она взяла меня за руку, и дальше мы смотрели на фейерверки вместе.

А когда отгремел последний залп и в небе рассыпалось облако золотых звезд, она прошептала:

– Я вернулась.

Я ничего не сказал. Но я по-прежнему держал ее за руку, очень крепко. И я больше не вернулся в свое книжное иглу: я пошел вместе с нею в дом, нежась в июльском тепле, словно кот.

Потом я услышал раскат грома, а ночью, пока мы спали, хлынул дождь. Он повалил мое книжное иглу и шел до утра, смывая слова со страниц мира.

Сказка августа

Лесные пожары начались рано, в первых числах августа. Все грозы, которые могли бы спасти дело, прошли южнее, и у нас не пролилось ни капли дождя. Каждый день мы замечали пожарные вертолеты, снующие между озером и дальними очагами возгорания.

– У нас в Австралии… – начал Питер. Он австралиец и хозяин дома, где я живу. Вместо платы я готовлю ему еду и слежу за порядком. – Так вот, у нас в Австралии эвкалипты здорово приспособились. Выживают за счет лесных пожаров. Семена эвкалипта не прорастут, пока не пройдет пожар и не выжжет весь подлесок. Лежат себе и ждут, пока не станет очень жарко.

– Как-то это чудно́, – сказал я. – Трудно даже представить: что-то рождается из огня.

– Ничего странного, – возразил Питер. – Самое обычное дело. Наверно, когда на Земле было жарче, такое случалось сплошь и рядом.

– Куда уж жарче? Вон какое пекло, – проворчал я.

– Это еще цветочки, – фыркнул он. – Вот когда я был маленький, у нас в Австралии… – и пошел вспоминать, какая у них там бывала жара.

На следующее утро по телевизору сказали, что жителям нашего района советуют эвакуировать имущество: мы, мол, находимся в зоне высокого риска.

– Чушь собачья! – рассердился Питер. – Нам пожары не страшны. Мы стоим на возвышенности, а вокруг со всех сторон ручей.

В хорошие времена ручей этот бывал четырех, а то и пяти футов в глубину. Но сейчас – не глубже фута… ну, в лучшем случае двух.

К вечеру потянуло гарью, а телевизор и радио уже в один голос увещевали нас уносить ноги, пока не поздно. Мы с Питером улыбнулись, переглянулись, хлопнули по пиву и рассказали друг другу, какие мы молодцы: прекрасно держимся в трудной ситуации, не паникуем, не рвем на себе волосы и никуда не бежим.

– Что-то мы слишком расслабились, – заметил я. – То есть не мы с тобой, а вообще люди. Человечество. Собственными глазами видим, как в августе листья на деревьях плавятся, и все равно не верим, что в мире может что-то измениться. Думаем, наша власть вечна.

– Ничто не вечно, – пробормотал Питер, налил себе еще пива и рассказал мне, как один его друг там, в Австралии, спас свою ферму от степного пожара: ходил повсюду, высматривал очажки и заливал пивом, пока они еще маленькие.

Огонь ворвался в нашу долину, как светопреставление, и мы поняли, как мало проку будет от ручья. Горел даже воздух.

Тут, наконец, мы побежали. Мы кубарем слетели с холма, кашляя в удушливом дыму, добежали до ручья и легли на дно – над водой остались только головы.

И сквозь завесу пламени и дыма мы увидели, как они рождаются прямо из языков огня, и поднимаются ввысь, и летят. Глядя, как они выискивают себе корм среди пылающих развалин дома на холме, я подумал: до чего же похожи на птиц! Одна из них подняла голову и испустила торжествующий крик. Я услышал его сквозь треск горящих листьев, сквозь рев огня. Я услышал крик феникса и понял: ничто не вечно.

И когда вода в ручье закипела, сотни огненных птиц взмыли в небеса.

Сказка сентября

У моей матери был перстень в виде львиной головы. С его помощью она творила всякие мелкие чудеса: находила места для парковки, подгоняла очередь в супермаркете, мирила разругавшихся влюбленных за соседним столом, ну и прочее в том же духе. Умирая, она оставила перстень мне.

В первый раз я потерял его в кафе. Кажется, я нервничал и крутил его на пальце – то сниму, то надену, то опять сниму. Потом я про него забыл, а когда пришел домой, обнаружил, что его уже нет.

Я вернулся в кафе, но там его не было и в помине.

Через несколько дней мне вернул его какой-то таксист. Он нашел перстень на тротуаре у входа в кафе. Моя мать, сказал он, явилась ему во сне и дала мой адрес и свой секретный старинный рецепт чизкейка.

Во второй раз я потерял перстень на мосту. Я стоял, перегнувшись через перила, и от нечего делать швырял в реку шишки. Мне казалось, перстень сидит на пальце очень плотно, но каким-то образом он соскользнул и полетел в воду вместе с шишкой. Я видел, как он описал в воздухе дугу. Я слышал, как громко чавкнул под его тяжестью темный ил невдалеке от берега. И видел, как над ним сомкнулась вода.

Спустя неделю я купил лосося у одного рыбака, с которым свел знакомство в пабе. Я своими руками взял рыбину из холодильника в прицепе его обшарпанного зеленого фургона. Принес домой и стал готовить праздничный обед: у меня был день рождения. Когда я вскрыл лососю брюхо, мамин львиный перстень выкатился из него на стол, целый и невредимый.

В третий раз я потерял его у себя на заднем дворе. Я загорал и читал книгу. Дело было в августе. Перстень лежал рядом на полотенце, вместе с солнечными очками и лосьоном для загара. Вдруг, откуда ни возьмись, прилетела какая-то птица, довольно крупная. Думаю, это была сорока или галка, но я могу ошибаться. Так или иначе, кто-то из врановых. В общем, она схватила мамин перстень и унесла его в клюве.

Той же ночью его вернуло мне огородное пугало, оживленное (честно сказать, на тяп-ляп) какой-то неведомой силой. Сердце у меня так и ухнуло в пятки, когда я его увидел у себя на пороге. Еще с минуту пугало стояло неподвижно в свете фонаря. Потом протянуло мне руку – набитую соломой перчатку. На ладони лежал перстень. Как только я взял его, пугало развернулось и побрело обратно во тьму.

Я посмотрел на перстень и сказал себе: «Бывают вещи, за которые лучше не цепляться».

На следующее утро я положил его в бардачок своей старой машины. Отогнал ее на станцию утилизации и с удовольствием полюбовался, как машина превращается в металлический куб размером со старый телевизор. Куб погрузили в контейнер и отправили в Румынию на переплавку.

В начале сентября я закрыл свой банковский счет, переехал в Бразилию и устроился на работу веб-дизайнером под вымышленным именем.

Пока что о мамином перстне ни слуху ни духу. Но иногда я просыпаюсь среди ночи в холодном поту, с бешено бьющимся сердцем, и гоню от себя мысли о том, каким способом она вернет мне его снова.

Сказка октября

– Ух, хорошо! – потянулся я, разминая затекшую шею.

«Хорошо» – это я поскромничал. Превосходно! Я со счету сбился, сколько лет просидел сплюснутый в этой лампе. Думал уже, ее больше никогда никто не потрет.

– Да ты же джинн! – заявила мне юная дева с полировочной тряпочкой в руке.

– Джинн, – подтвердил я. – А ты просто умница, лапочка. Как ты догадалась?

– Ты появился в облаке дыма, – объяснила она. – И выглядишь как джинн. У тебя тюрбан и туфли с острыми носами.

Я скрестил руки на груди и моргнул. На мне появились синие джинсы, серые кроссовки и линялый серый свитер: мужская униформа для этого времени и места. Я приложил руку ко лбу и склонился в глубоком поклоне.

– Я – гений лампы! – возвестил я. – Возрадуйся, о счастливица, ибо в моей власти исполнить три твоих желания. Только давай без этих фокусов насчет «я желаю еще три желания». Я так не работаю. Только желание зря потратишь. Ну всё, давай, не тяни время.

И я опять скрестил руки на груди.

– Нет, – сказала она. – То есть спасибо, конечно, и все такое, но мне ничего не надо. Мне и так хорошо.

– Душечка моя, – сказал я. – Лапочка. Сладкая моя птичка. Ты, наверно, недослышала. Я – джинн. Я могу исполнить любые твои три желания. Любые, ты понимаешь? Когда-нибудь мечтала летать? Я могу дать тебе крылья. Хочешь стать богаче этого вашего Креза? Хочешь править миром? Ты только скажи. Три желания, слышишь? Какие угодно.

– Да нет же, – сказала она. – Спасибо, но мне не надо. Хочешь чего-нибудь выпить? За столько лет в этой лампе у тебя, наверно, в горле пересохло. Вина? Воды? Чаю?

– Ох… – Теперь, когда она это сказала, я понял, что и вправду страшно хочу пить. – А мятный чай у тебя есть?

Она заварила мне мятного чаю в чайнике, как две капли воды похожем на ту самую лампу, в которой я просидел последнюю тысячу лет.

– Спасибо за чай.

– Да не за что!

– Но я все-таки не понимаю. Все, кого я встречал, сразу же просили чего-нибудь такого… эдакого… Дворец, полный сокровищ. Гарем на сотню роскошных женщин… ну, этого тебе, конечно, не надо…

– А ты откуда знаешь? – перебила она. – Нельзя просто так брать и додумывать за человека. И кстати! Не называй меня больше лапочкой, душечкой и так далее. Меня зовут Хейзел.

– А-а, вон оно что! – До меня дошло. – Значит, ты хочешь прекрасную женщину? Прости, не догадался сразу. Ну, давай, загадывай желание. – И я в третий раз скрестил руки и приготовился.

– Нет, – покачала она головой. – Ничего не надо. Мне и так хорошо. Как тебе чай?

Я ответил, что за всю свою долгую жизнь ни разу не пробовал такого восхитительного чая.

Она спросила, не помню ли я, когда впервые ощутил потребность исполнять чужие желания и нет ли у меня навязчивого чувства, что я обязан всем угождать. А потом начала расспрашивать о моей матери, и я вынужден был сказать ей, что обо мне нельзя судить по тем же правилам, что и о простых смертных, ибо я – джинн, могущественное и мудрое создание, волшебное и таинственное.

Тогда она спросила, люблю ли я хумус. Я сказал «да», и она поджарила мне питу и разрезала на кусочки, чтобы удобнее было макать в хумус.

Я поел. Было очень вкусно. И, главное, хумус навел меня на мысль.

– Если бы ты только пожелала, – предложил я услужливо, – я мог бы накрыть для тебя стол, достойный султана. Только представь себе: череда изысканных яств, одно другого краше, и все – на золотых тарелках. Тарелки потом можешь оставить себе.

– Да зачем? – улыбнулась она. – Все и так хорошо. Пойдем лучше погуляем.

И мы пошли гулять по городу. С каким удовольствием я размял ноги впервые после стольких лет! Мы дошли до парка и сели на скамеечку у озера. Было тепло, но ветрено, и ветер налетал порывами, швыряя нам в лицо сухую листву.

Я рассказал Хейзел, как в детстве мы, джинны, любили подслушивать, о чем толкуют между собой ангелы, а те швыряли в нас кометами, если заметят, что мы подслушиваем. Потом рассказал, как настали плохие времена, как между джиннами начались войны и как царь Сулейман навострился сажать нас во всякие емкости – в бутылки, лампы, глиняные горшки.

А она рассказала мне о своих родителях, которые погибли в авиакатастрофе и оставили ей дом. Рассказала о своей работе – оказалось, она рисует картинки к детским книжкам. Работу эту она нашла по чистой случайности – после того, как поняла, что никогда не станет по-настоящему профессиональным иллюстратором медицинских книг. Она рассказала, какое это счастье, когда приходит очередная книжка, которую ей предстоит украсить картинками. И еще она работает в местном колледже – один вечер в неделю преподает взрослым, учит их рисовать с натуры.

Я не увидел в ее жизни никаких изъянов, никаких пустот, которые можно было бы заполнить желаниями, – кроме одной.

– Ты и вправду хорошо живешь, – сказал я. – Но тебе не с кем разделить твою прекрасную жизнь. Только пожелай – и я дам тебе идеального мужчину. Или женщину. Кинозвезду. Богача… богачку…

– Не надо, – сказала она. – Мне и так хорошо.

Мы встали и пошли обратно к ней домой, по улицам, разукрашенным к Хэллоуину.

– Как-то это неправильно, – проворчал я. – Люди всегда чего-то хотят.

– А я не хочу. У меня и так есть все, что нужно.

– Но что же мне тогда делать?

Она задумалась на секунду, а потом указала на двор перед домом:

– Можешь сгрести листья в кучу.

– Таково твое желание?

– Да нет же! Это просто чтобы тебе было чем заняться, пока я приготовлю ужин.

Я сгреб листья в кучу под изгородью, чтобы ветер опять не разогнал их по двору. После ужина я помыл посуду. И отправился спать в гостевую спальню.

Не сказать, чтобы Хейзел вовсе не нуждалась в помощи. И я ей помогал. Выполнял всякие мелкие поручения, забирал заказы из бакалейной лавки и магазинчика художественных товаров. В те дни, когда ей подолгу приходилось сидеть за работой, она разрешала мне размять ей шею и плечи. Руки у меня хорошие, крепкие.

Незадолго до Дня благодарения я перебрался из гостевой спальни в хозяйскую, и мы с Хейзел легли в одну постель.

Наутро я проснулся первым и долго рассматривал ее лицо. Во сне она корчила забавные рожицы. Потом солнечные лучи доползли до ее подушки, и Хейзел открыла глаза, посмотрела на меня и улыбнулась.

– Знаешь, а ведь я никогда не спрашивала… – Она запнулась, но потом продолжила: – Как насчет тебя? Чего бы ты сам пожелал, если бы у тебя было три желания?

Я задумался. Потом обнял ее, и она положила голову мне на плечо.

– Да ничего, – сказал я. – Мне и так хорошо.

Сказка ноября

Жаровня была маленькая, квадратная, из какого-то старого металла, почерневшего от огня, – то ли медь, то ли латунь. На гаражной распродаже она бросилась Элоизе в глаза из-за причудливых украшений: корпус и ножки обвивали странные существа вроде морских змей или драконов. У одного не хватало головы.

Жаровня стоила всего доллар, и Элоиза купила ее, а заодно взяла красную шляпку с пером на боку. В шляпке она разочаровалась еще по дороге домой и решила, что надо будет кому-нибудь ее подарить. Но дома Элоизу поджидало извещение из больницы, и ей стало не до безделушек. Жаровню она поставила в саду за домом, шляпку запихнула на верхнюю полку шкафа в прихожей и больше о них не вспоминала.

Шел месяц за месяцем, и с каждым днем Элоизе все меньше хотелось выходить из дому. С каждым днем она теряла силы. Спать она стала на первом этаже, потому что ходить было больно, подниматься по лестнице – слишком тяжело. Да и вообще, так проще.

Пришел ноябрь, и Элоиза поняла, что Рождества она уже не увидит.

Бывают такие вещи, которые невозможно просто взять и выбросить. И невозможно допустить, чтобы люди, которых ты любишь, нашли их, когда тебя не станет. Такие вещи можно только сжечь.

Элоиза взяла черную папку с бумагами, письмами и старыми фотографиями. Вынесла ее в сад. Набила сухими ветками и коричневыми бумажными пакетами жаровню и подожгла зажигалкой для барбекю. Дождалась, пока огонь разгорится, и только тогда раскрыла папку.

Начала она с писем, прежде всего с тех, которые не предназначались для чужих глаз. Когда Элоиза училась в университете, там был один профессор, и у них случился, если это можно так назвать, роман, который очень быстро зашел в тупик, очень кривой и мрачный. Все письма профессора были сколоты вместе скрепкой. Элоиза вынимала их из пачки одно за другим и бросала в огонь. Фотографию, на которой они были запечатлены вдвоем, она бросила последней и дождалась, пока та съежится, почернеет и рассыплется.

Потом она снова раскрыла папку и вдруг поняла, что не помнит, как звали того профессора и что он преподавал. И даже не помнит, почему ей было тогда так больно, что на следующий год она едва не покончила с собой.

Настал черед фотографии ее старой собаки Лэсси: на снимке та лежала на спине под дубом. Лэсси вот уже семь лет как умерла, но дуб до сих пор стоял здесь, на заднем дворе, подрагивая голыми ветвями на ноябрьском ветру. Элоиза бросила фотографию в жаровню. Эту собаку она любила.

Элоиза оглянулась на дуб, чтобы напоследок вспомнить…

Дуба не было.

Не было даже пня: только увядший ноябрьский газон, усыпанный листвой с соседских деревьев.

Элоизу это не смутило: не было смысла тревожиться, не сошла ли она с ума. Она кое-как поднялась на негнущихся ногах и побрела в дом. Отражение в зеркале опять ее испугало, хотя за эти дни можно было уже и привыкнуть. До чего же редкие и тонкие стали у нее волосы! Как осунулось лицо!

Она подошла к столику возле гнезда из одеял, в котором спала последние месяцы. Там лежала целая стопка бумаг. Сверху – заключение онколога: десятки страниц, полные цифр и длинных медицинских слов. Под ними – еще и еще бумаги, и на каждой – больничный штамп. Элоиза собрала их все, немного подумала и на всякий случай прихватила еще и счета из больницы. Страховка покрывала кое-какие расходы, но не все.

Затем она снова направилась во двор, сделав остановку на кухне, чтобы перевести дух.

Огонь в жаровне все еще пылал. Элоиза принялась подкладывать в него медицинские бумаги, одну за другой.

Когда последняя из них почернела и рассыпалась пеплом на ноябрьском ветру, Элоиза встала и пошла в дом. Зеркало в прихожей отразило новую Элоизу – очень хорошо ей знакомую. У этой Элоизы были густые каштановые волосы и она улыбалась из зеркала так, словно по-настоящему любит жизнь и сеет вокруг себя утешение и радость.

Элоиза подошла к шкафу. Там, на верхней полке, лежала красная шляпка. Элоиза уже почти не помнила, откуда она взялась, но все равно взяла ее и надела. Потом забеспокоилась, к лицу ли ей красный: не слишком ли бледной она будет казаться в этой шляпке? Зеркало ответило – нет, в самый раз. Элоиза лихо сдвинула шляпку набекрень.

В саду за домом последняя струйка дыма поднялась над черной жаровней, оплетенной змеями, и растаяла на холодном ноябрьском ветру.

Сказка декабря

Летом без крыши над головой нелегко, но, по крайней мере, не загнешься от холода, если будешь ночевать в парке. Зима – другое дело. Зимой можно и не выжить. А даже если выживешь, холод все равно тебя достанет. Будет ходить за тобой по пятам, выжидая, когда ты ошибешься. Пролезет в каждый уголок твоей жалкой бездомной жизни.

Донна кое-чему научилась у бывалых бродяг. Зимой, сказали ей, фокус в том, чтобы спать днем при всяком удобном случае. Хорошая штука – Кольцевая: один раз купишь билет – и катайся хоть целый день, сиди себе в вагоне да подремывай. А еще есть дешевые кафешки, где восемнадцатилетней девчонке – если, конечно, она не совсем уж задрипанная, – никто и слова не скажет, если она возьмет чашку чая за пятьдесят пенсов и покемарит над ней в уголке часок-другой, а то и третий. Но по ночам, когда становится совсем холодно, а все теплые заведения закрывают двери, запирают их на замок и гасят свет, сидеть на одном месте нельзя. Надо двигаться.

Сейчас было девять вечера, и Донна двигалась. Она держалась хорошо освещенных мест и не стеснялась спрашивать прохожих, не найдется ли у тех лишней монетки. Времена застенчивости давно прошли. В конце концов, если человек не хочет подавать, кто ему мешает отказаться? Почти все и отказывались.

Женщина, стоявшая на углу, была совершенно незнакомой. Иначе Донна к ней бы просто не подошла. Больше всего на свете она боялась столкнуться с кем-то из Биддендена. Это будет страшный позор. Но, главное, они скажут маме. Маме вообще-то ни до чего и дела нет: когда умерла бабушка, она только и проворчала, мол, «скатертью дорожка». Но если мама узнает, она скажет папе, и тогда он приедет, и начнет ее разыскивать, и попытается забрать домой. А это ее убьет. Если она увидит его снова, она не выдержит.

Женщина на углу растерянно оглядывалась по сторонам, словно бы заблудилась. Заблудившиеся люди – это хорошо. Если показать им дорогу, они могут расщедриться на монетку-другую.

Донна подошла поближе и спросила:

– Мелочи не найдется?

Женщина посмотрела на нее. Выражение лица ее изменилось, как будто… Тут Донна поняла, что на самом деле означают эти избитые слова – «как будто увидела привидение». Вот именно так и посмотрела на нее эта женщина. А потом спросила дрожащим голосом:

– Ты?

– Я? – переспросила Донна. Если бы лицо показалось ей знакомым, она сразу же отошла бы или даже бросилась наутек. Но лицо было незнакомым – правда, немного похожим на мамино, но куда добрее и мягче. К тому же у мамы лицо было длинное и худое, а у этой – кругленькое. Толком разглядеть женщину было трудно: фигуру скрывала плотная, черная зимняя одежда, но из-под вязаной шапки с кисточкой выбивалась прядь волос, таких же ярко-рыжих, как у Донны.

– Донна! – сказала женщина.

Уж теперь-то точно надо было дать деру, но Донна осталась стоять – просто потому, что все это было слишком безумно, слишком невероятно, дико до смешного.

А женщина сказала:

– О боже… Донна! Это ведь ты, правда? Я помню… – Она осеклась и заморгала, словно пытаясь удержать слезы.

Донна смотрела на нее, пытаясь уместить в голове невероятное.

– Неужели ты и правда… – наконец прошептала она.

Женщина кивнула:

– Я – это ты. Ну, то есть я – та, кем ты будешь. Потом. Я тут шла и вспоминала, как оно было когда-то, когда я… то есть ты… – Она снова сбилась, а потом заговорила очень быстро: – Слушай меня. Это все не навсегда. И даже не очень надолго. Главное – не делай глупостей. И не делай ничего такого, чего нельзя будет отменить. Я тебе обещаю: все будет хорошо. Как в этих видео на ютьюбе, знаешь? «Все изменится к лучшему».

– Что такое тьюб? – спросила Донна.

– Ох, девочка моя, – вздохнула женщина и вдруг обхватила Донну руками и прижала к себе крепко-крепко.

– Забери меня домой, – сказала Донна.

– Не могу. – Женщина покачала головой. – Пока еще нет никакого дома. Ты еще не встретила никого из тех, кто поможет тебе найти работу и крышу над головой. Ты еще не встретила того, кто станет твоим мужем. Но ты его встретишь, и вы вместе устроите для себя дом. Для тебя, для него и для ваших детей. Надежный и теплый дом.

В сердце Донны полыхнула злость:

– Зачем ты мне все это рассказываешь?

– Чтобы ты знала: все изменится к лучшему. Чтобы у тебя была надежда.

Донна отступила на шаг.

– Мне не нужна надежда, – сказала она. – Мне нужно место, где будет тепло. Мне нужен дом. Прямо сейчас. Слышишь? Не через двадцать лет, а сейчас!

Брови женщины сочувственно сошлись домиком:

– Это будет гораздо раньше! Не через двад…

– Мне плевать! Мне надо сегодня, сейчас! Мне некуда пойти. Я замерзла! Ну хоть деньги-то у тебя есть?

Женщина кивнула:

– Сейчас, погоди.

Она раскрыла сумочку и достала двадцатифунтовую бумажку. Донна взяла ее и стала рассматривать. Купюра была совершенно непохожа на те двадцатки, которые ей раньше доводилось видеть. Она подняла голову, чтобы спросить у женщины еще что-то, но та уже исчезла, а когда Донна снова посмотрела на свою руку, оказалось, что исчезли и деньги.

Она стояла на углу, дрожа от холода. Двадцатки больше не было, но кое-что все-таки осталось. Теперь Донна знала, что когда-нибудь у нее все получится. В конце концов, рано или поздно. И знала, что действительно не стоит делать глупостей. Не стоит тратить мелочь на последний билет в подземку только для того, чтобы спрыгнуть на рельсы, когда поезд подойдет совсем близко и уже не успеет затормозить.

Зимний ветер жалил ее и резал до костей, вышибая слезы из глаз, но Донна все-таки заметила, как на ступеньках у входа в магазин мелькнуло что-то светлое. Она наклонилась и подняла нежданный подарок: целых пять фунтов. Пожалуй, завтра будет полегче. И не нужно делать ничего того, что она себе навоображала.

Без крыши над головой каждый день декабря может оказаться последним – и каждая ночь. Но Донна переживет эту ночь – и этот декабрь.

Дело о смерти и меде

Еще долгие годы люди в тех краях гадали, что сталось с тем старым белым призраком, с тем западным варваром и его огромным заплечным мешком. Некоторые утверждали, что его убили. Они даже пол потом раскопали в хижине Старого Гао, угнездившейся высоко на склоне холма, – должно быть, искали сокровища. Но нашли только пепел да почерневшие от огня жестяные миски.

Это было уже после того, как сам Старый Гао исчез – но раньше, чем из Лицзяна приехал его сын, чтобы вступить во владение пасекой.

* * *

В ТОМ-ТО И ПРОБЛЕМА, писал Холмс в 1899 году: скука. В жизни осталось так мало интересного. Точнее, все стало каким-то уж слишком простым. Когда восторг разгадки еще нужно заслужить, когда преступление еще может и не покориться тебе – вот тогда (и только тогда!) от него невозможно оторваться. Но когда любое преступление разрешимо и, если уж на то пошло, слишком легко разрешимо, заниматься им нет ни смысла, ни желания.

Смотрите: вот перед нами убитый человек. Очевидно, его кто-то убил. И он был убит по одной или нескольким причинам из очень короткого списка: либо он кому-то мешал, либо он кого-то разозлил, либо у него было что-то такое, чего хотел кто-то другой. И где здесь, спрашивается, вызов, где загадка?

Я читаю в газетах отчеты о преступлениях, поставивших полицию в тупик, и понимаю, что с легкостью раскрыл бы любое – по меньшей мере, канву, а то ведь обычно и детали, – еще не закончив статью. Преступление нынче пошло простое. Оно перестало быть собой, утратило всякий смысл. И что мне теперь, гоняться за полицейскими и навязывать им разгадки? Нет уж, раз за разом я оставляю работу им: пусть попыхтят, раз уж мне пыхтеть не пришлось.

Вызов – вот единственное, что еще поддерживает во мне жизнь.

* * *

Пчелы туманных холмов – таких высоких, что их подчас называли горами, – жужжали в лучах бледного летнего солнца, перелетая от цветка к цветку. Старый Гао слушал их безо всякого удовольствия. У его двоюродного брата из деревни на той стороне долины ульев не один десяток – и все уже полны меда, несмотря на раннюю пору. Меда, белого, будто снежный нефрит. Старый Гао отказывался признавать, что вкус у белого меда хоть сколько-нибудь лучше, чем у желтого или светло-коричневого, который давали его собственные пчелы (и, увы, давали весьма скупо), да вот только кузен брал за белый мед в два раза больше, чем Гао – за самый лучший из своих сортов.

На той стороне холма, где расположился родич, пчелы были все как на подбор – честные, работящие, палево-золотые трудяги, таскавшие в улей нектар просто-таки в непристойных количествах. У самого же Гао пчелы были сплошь черные, злые, сверкающие, будто пули, а меду производили ровно столько, чтобы пережить суровую зиму, и еще немного сверх того. Старому Гао этой малости едва хватало, чтобы распродать у себя же в деревне, по небольшому куску сот в одни руки. За соты с расплодом, полные сладких пчелиных деток (добрая закуска, почти мясо), он, конечно, просил больше – когда они вообще были, а случалось такое нечасто, потому как пчелы его, угрюмые и свирепые, все, что делали, старались делать поменьше, в том числе и новых пчел. К тому же Старый Гао всегда помнил, что каждая съеденная личинка – это будущая пчела, которая в этом году не принесет ему меду, а значит, и денег.

Да и сам Старый Гао характер имел мрачный и злой, совсем как его пчелы. Когда-то у него и жена была, но умерла родами. Сынишка, убивший ее, прожил неделю, а потом и сам отправился на тот свет. Некому будет устроить погребальные обряды для Старого Гао, никто не станет убирать его могилу по праздникам, не оставит на ней подношений. И помрет он, никому не нужный, непрощенный и незамеченный – совсем как его пчелы.

Поздней весной, когда дороги расчистились, из-за гор пришел старый белый путник с громадным коричневым мешком, притороченным за плечами. Однако вести о нем добрались до Старого Гао первыми.

– Объявился тут один варвар, пчелами интересуется, – сказал ему двоюродный брат, который с той стороны долины.

Гао на это ничего не ответил. К брату он зашел купить ведро бросовых сот – поврежденных, вскрытых, которые все равно скоро испортятся. Покупал он их задешево, на корм собственным пчелам, а если и перепродавал потом у себя в деревне, так кому какое до этого дело? Кто успел, тот и съел. А пока они вдвоем сидели в кузеновом сарае на склоне холма и пили чай. С поздней весны, когда начинал течь первый мед, и до первых морозов кузен переселялся из своего деревенского дома сюда, повыше да поближе к своим пчелам, чтобы никакой вор до них не добрался. Супруга его и дети таскали медовые соты и фляги белоснежного меда вниз, к подножию холма, на продажу.

Старый Гао воров не боялся. Блестящие черные пчелы с его пасеки сами разберутся со всяким, кто рискнет потревожить их покой. Поэтому и ночевал преспокойно в деревне, пока не приходила пора собирать мед.

– Я послал его к тебе, – сообщил кузен Гао. – Ответь на его вопросы, покажи ему пчел, и он даст тебе денег.

– Он на нашем языке-то говорит?

– Диалект у него прежуткий. Утверждает, что учил его у матросов, а они в основном из Гуанчжоу. Но схватывает он быстро, даром что старый.

Гао хмыкнул, матросы его не интересовали. День уже близился к полудню, а ему еще цельных четыре часа брести через всю долину до своей деревни, и это по дневной-то жаре. Чашку свою он допил. Чай у кузена всегда водился лучше, чем Гао мог себе позволить.

До своей пасеки он добрался затемно и большую часть добычи пустил на самые слабые ульи. Всего их у него было одиннадцать. А у кузена – больше сотни! Пока заливал мед, его успели два раза ужалить – в тыл руки и в загривок. За всю жизнь Гао жалили раз, наверное, с тысячу. Укусы других пчел он едва замечал, но те, что от его собственных, норовистых, вороных, болели на удивление долго, даже когда спадали опухоль и краснота.

На следующий день к деревенскому дому Старого Гао прибежал мальчишка – сказать, что его кто-то спрашивает (а собой этот кто-то – настоящий заграничный великан). Старый Гао в ответ неодобрительно крякнул и двинулся через всю деревню неспешным черепашьим шагом, так что скакавший впереди малец скоро пропал из виду. Чужака Гао нашел на крыльце у вдовы Чжан, с чашкой чаю в руках. Пятьдесят лет назад Гао знавал мать вдовы Чжан, она водила дружбу с его женой. Теперь-то она давно умерла. Вряд ли кто-то из знакомых жены еще остался в живых. Вдова Чжан налила Гао чаю и представила престарелому путнику. Тот как раз снял заплечный мешок и расположился у столика.

Они пригубили чай.

– Не покажете ли мне ваших пчел? – попросил незнакомец.

* * *

Смерть Майкрофта означала конец Империи. Вряд ли это понимал кто-то еще, кроме нас двоих. Он лежал в этой бледной комнате, укрытый только тонкой белой простыней, словно уже превращался в призрак, каким его обычно представляли себе другие. Для довершения образа в простыне не хватало только дырок для глаз.

Я думал, болезнь сгложет его, но нет, Макрофт был толще, чем когда-либо; пальцы у него распухли в белые, лоснящиеся от жира сосиски.

– Доброго вечера, Майкрофт, – сказал ему я. – Доктор Хопкинс говорит, тебе осталось жить две недели. Он предупредил, чтобы я ни в коем случае не сообщал тебе об этом.

– Твой доктор – болван, – отозвался Майкрофт, перемежая слова долгими хриплыми вздохами. – Я и до пятницы не протяну.

– До субботы, в крайнем случае, – заметил я.

– Ты всегда был оптимистом. Нет, вечер четверга, а потом от меня останется только задачка по геометрии для Хопкинса и гробовщиков из «Снигсби и Малтерсона»: как извлечь мое тело из этой комнаты и из дома в целом. Та еще задачка, скажу я тебе, учитывая, какие тут узкие двери и коридоры.

– Я уже думал об этом, – признался я. – Особенно учитывая лестницу. Но они, скорее всего, вынут оконную раму и спустят тебя на улицу на лебедке, как пианино.

Майкрофт на это только фыркнул.

– Мне пятьдесят четыре года, Шерлок. Все британское правительство спрятано у меня в голове. Не партии с выборами и прочий бред, а самая суть дела. Никто больше не в силах понять, как связаны пустоши Северного Уэльса с маневрами наших сил в Афганистане. Никто больше не видит целой картины. Ты можешь себе представить, во что эти оболтусы и их дети превратят всю историю с индийской независимостью?

До сих пор, признаться, этот предмет меня нимало не занимал.

– А Индия станет независимой?

– Неизбежно. Максимум лет через тридцать. За последнее время я написал на эту тему несколько меморандумов. Как и на многие другие темы. И про русскую революцию (которая, рискну предречь, случится в пределах десяти лет), и про германский вопрос, и… ох, да всех не перечесть. Не то чтобы я ожидал, что их прочтут или тем паче поймут…

Еще один жуткий хриплый вздох. Легкие моего брата громыхали, как ставни в пустом доме.

– Если бы я остался жив, Британская империя сумела бы протянуть еще по меньшей мере тысячу лет, неся всей планете прогресс и мир…

В прошлом, будучи совсем мальчишкой, я почитал своим долгом воздать Майкрофту за каждое такое грандиозное заявление отборными издевательствами. Но не теперь же, не на смертном одре. Тем более что в одном я был совершенно уверен: мой брат говорит не о том государстве, что существовало в действительности, не об ущербном и несовершенном создании ущербных и несовершенных людей, но о великой Британской империи его воображения, величественной силе цивилизации и всеобщего процветания.

В империи я никогда не верил, не верю и сейчас. Зато я верю в Майкрофта.

Майкрофт Холмс… Пятьдесят четыре года от роду… Ему довелось увидеть зарю нового века, но Ее Величество королева все равно на несколько месяцев его переживет. Она старше его на тридцать с лишним лет, но для своего возраста – вполне еще крепкая старая сова.

Интересно, можно ли было как-то отсрочить этот злосчастный конец?

– Конечно, ты прав, Шерлок, – отозвался на мою мысль Майкрофт. – Если бы я только заставлял себя заниматься физкультурой… Если бы питался канареечным семенем и капустой вместо стейков… Если бы ходил на сельские танцы, завел жену и щенков и во всех прочих отношениях вел себя противно собственной натуре, то мог бы купить себе еще с десяток лет. Но что бы мне это дало? Да ничего особенного. Рано или поздно старческое слабоумие догонит каждого. Нет уж. Мое мнение таково, что на отладку нормально работающего государственного аппарата нужно не менее двухсот лет, не говоря уже о разведывательной службе…

Я промолчал.

На стенах бледной комнаты не было никаких украшений. Ни дипломов и грамот Майкрофта, ни гравюр, ни фотографий, ни картин. И, сравнивая эту пещеру аскета с моей собственной захламленной берлогой на Бейкер-стрит, я задумался – и уже не в первый раз – о том, как устроен породивший ее разум. Никакой потребности во внешнем он не испытывал, у него все было внутри – все, что он когда-либо видел, прочел или пережил. Майкрофт мог закрыть глаза и преспокойно отправиться в Национальную галерею, или засесть в читальном зале Британского музея, или – что более вероятно – заняться сопоставлением разведданных с отдаленных окраин империи с ценами на шерсть в Уигане и статистикой по безработице в Хоуве, и на этом основании приказать повысить по службе одного человека или тихо удавить другого.

Майкрофт издал достойный исполина вздох.

– Это преступление, Шерлок.

– Прости, что?

– Преступление, брат мой. Не менее мерзкое и чудовищное, чем любое бульварное убийство из тех, что ты расследуешь. Преступление против всего мира, против природы, против порядка.

– Должен признать, старина, я не очень тебя понимаю. О каком преступлении ты говоришь?

– О своей смерти, конечно – если в частности. И о смерти вообще.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

– Я серьезно, Шерлок. Разве это не преступление, достойное тебя, дорогой братец? И оно займет тебя надолго – в отличие от того бедолаги из Гайд-парка, который еще духовым оркестром дирижировал. Его третий кларнет убил, с помощью препарата стрихнина.

– Мышьяка, – поправил я его, почти машинально.

– Если дашь себе труд подумать головой, – сердито прохрипел Майкрофт, – поймешь, что мышьяк в организме, конечно, есть, но попал он туда, нападав ему в суп – в хлопьях зеленой краски с парковой эстрады. Симптоматика отравления мышьяком – стопроцентный ложный след. Нет, прикончил беднягу именно стрихнин.

Больше Майкрофт мне ничего в тот день не сказал. Как и вообще. Последний вздох сорвался с его губ под вечер четверга, а в пятницу «Снигсби и Малтерсон» действительно были вынуждены снять оконную раму, чтобы спустить останки моего брата на улицу при помощи лебедки, словно огромное пианино.

На погребальную службу пришли я, мой друг Ватсон, наша с Майкрофтом кузина Гарриет и, в соответствии с последней волей усопшего, больше ни единой живой души. Такие институции, как государственный аппарат, Министерство иностранных дел и клуб «Диоген», прямо-таки блистали своим полным отсутствием. При жизни Майкрофт был затворником и остался им после смерти. В общем, там были мы трое и пастор, который брата не знал и не имел никакого понятия, что опускает в могилу самую длинную руку британского правительства.

Четверо дюжих молодцев ухватились за веревки и препроводили моего брата к месту последнего упокоения, изо всех сил стараясь не ругаться по поводу веса гроба. Я дал каждому по полкроны.

Майкрофту было всего пятьдесят четыре. Глядя, как он отплывает на ту сторону, я все еще слышал его сиплый, отрывистый шепот: «Вот преступление, достойное тебя, братец»…

* * *

Произношение у незнакомца оказалось не такое уж плохое, хотя запас слов – определенно небольшой. Говорил он вроде бы на каком-то местном диалекте, хотя, может, и нет, зато схватывал и вправду быстро. Старый Гао отхаркивался и сплевывал в уличную пыль. Общаться ему не хотелось, а тем более вести странного чужака на холмы и тревожить пчел. Чем меньше ты беспокоишь пчел, тем лучше они делают свое дело. А если они покусают этого варвара, что тогда?

Волосы у него были бело-серебряные и редкие, а нос – первый варварский нос, какой довелось увидать Старому Гао, – огромный, крючковатый и похожий на орлиный клюв. Кожа его, изрезанная глубокими морщинами, загорела не меньше, чем у самого Гао. Китаец не был уверен, что сможет прочесть варварскую рожу с тою же легкостью, что лицо нормального человека, но, присмотревшись, решил, что личность перед ним чрезвычайно серьезная и, судя по всему, несчастная.

– Чего тебе надо?

– Я изучаю пчел. Ваш брат сказал мне, у вас тут есть большие черные пчелы. Редкие, необычные пчелы.

Старый Гао только плечами пожал. Просвещать чужака по поводу степеней родства он посчитал излишним.

А чужак между тем осведомился, кушал ли Старый Гао, и, узнав, что нет, распорядился, чтобы вдова Чжан подала им супу и рису и вообще всего самого лучшего, что найдется у нее на кухне. Это оказалось варево из черных древесных грибов и овощей и к нему мелкие прозрачные речные рыбки, размером чуть больше головастиков. Двое мужчин поели в молчании. Когда они закончили, странник сказал:

– Вы оказали бы мне большую честь, согласившись познакомить с вашими пчелами.

Старый Гао опять отмолчался, но гость уже встал, щедро расплатился с вдовой Чжан и закинул мешок на спину. Потом он подождал, и когда Старый Гао пустился в путь, просто пошел за ним. Мешок свой он нес так, будто весу в нем не было никакого. Сильный для старика, подумал Старый Гао, интересно, все варвары такие?

– Откуда ты пришел?

– Из Англии.

Гао припомнил, как отец рассказывал ему про войну с англичанами, про торговлю, про опиум… но это было совсем давно.

Они поднялись по склону холма – или, может, горы, кто его разберет, – слишком крутому и каменистому, чтобы его можно было разбить на поля. Старый Гао затеял проверить выносливость незнакомца, шагая быстрее обычного, но тот легко поспевал рядом, да еще и мешок на спине тащил.

Впрочем, он все же несколько раз останавливался рассмотреть цветы – мелкие белые цветочки, распускавшиеся ранней весной по всей долине и только поздней – тут, у Гао. На одном из цветков сидела пчела, и варвар встал на колени, чтобы как следует ее разглядеть. Потом полез в карман, извлек огромное увеличительное стекло и изучил насекомое сквозь него, а потом записал что-то в маленький карманный блокнот – совершенно варварскими, непонятными буквами.

Старый Гао никогда прежде не видал увеличительного стекла и тоже наклонился, поглядеть на пчелу – могучую, черную, совсем не такую, как все прочие пчелы в долине.

– Это одна из ваших?

– Да. Или просто такая же.

– Ну, пусть себе ищет дорогу домой, – сказал незнакомец, убрал стекло и не стал тревожить пчелу.

* * *

Крофт

Ист-Дин, Сассекс

11 августа 1922 года

Мой дорогой Ватсон,

нашу сегодняшнюю послеобеденную дискуссию я принял близко к сердцу и тщательно обдумал. Думаю, теперь я готов изменить свое мнение.

Я согласен, чтобы вы опубликовали свой отчет о событиях 1903 года и, в частности, о последнем деле перед моей отставкой, на следующих условиях.

Помимо обычных модификаций, которые вы всегда производите для сокрытия подлинных имен и топонимов, предлагаю вам заменить суть рассматриваемого вопроса (я говорю о саде профессора Пресбери и больше упоминать его здесь не намерен) обезьяньими железами или какой-нибудь вытяжкой из тестикул человекообразной обезьяны или лемура, присланной из-за границы таинственным доброжелателем. Возможно, одним из побочных эффектов этого чудодейственного экстракта будет свойственная профессору Пресбери новая, обезьяноподобная манера двигаться (например, его могут прозвать «Подкрадывающимся» или как-то так) или способность взбираться на деревья и по стенам зданий. Может быть, он даже отрастит себе хвост… хотя это, пожалуй, будет слишком причудливо даже для вас, Ватсон, – но не более причудливо, нежели прочие барочные украшения, которыми вы столь щедро уснащаете в своих повестях рутинные события моей жизни и работы.

Вдобавок я сочинил нижеследующую речь, которая должна быть приведена от первого лица по окончании вашего повествования. Пожалуйста, позаботьтесь о том, чтобы там непременно было какое-то подобное эссе, в котором бы я выступал против слишком долгой жизни и идиотских импульсов, заставляющих всяких идиотов делать идиотские вещи для продления своих идиотских жизней.

Человечество, дорогой Ватсон, находится в опасности, и весьма реальной опасности. Если бы мы могли жить вечно, если бы бесконечная юность вдруг оказалась доступна детям Адама, люди материальные, чувственные, мирские тут же кинулись бы продлять свое бессмысленное существование. Люди же духовные все равно не станут избегать высшего призвания. Выживут слабейшие, наименее достойные. Представляете, в какую выгребную яму превратится наш бедный мир?

Что-нибудь в этом духе меня, полагаю, вполне удовлетворит.

Пожалуйста, покажите мне законченный материал, прежде чем отсылать его издателям.

Остаюсь ваш старый друг и покорнейший слуга,

Шерлок Холмс

* * *

До пчел Старого Гао они добрались только ближе к вечеру. Серые деревянные ящики ульев сгрудились позади строения столь простого, что оно вряд ли могло именоваться хижиной. Четыре столба, крыша да занавески из промасленной ткани, защищающие от свирепых весенних ливней и летних гроз. Для тепла имелась маленькая угольная жаровня – если сесть поближе и накрыться вместе с ней одеялом, вполне можно согреться; на ней же и готовили. Деревянный топчан посредине с древней глиняной подушкой служил ложем на тот случай, если Старый Гао вдруг решит заночевать в холмах вместе с пчелами. По большей части такое случалось осенью, когда он собирал основной урожай. По сравнению с пасекой кузена меда, конечно, было мало, но все же довольно, чтобы иногда подождать дня два или три, пока соты будут готовы, а затем разломать их на куски, раздробить в кашу и процедить через тряпицу в специально затащенные сюда, на холм, ведра и корчаги. Все, что оставалось – липкий, неочищенный воск, частицы пыльцы и почвы, пчелиную пульпу, – он плавил в горшке, чтобы получить чистый воск, а сладкую воду отдавал снова пчелам. Потом нес мед и восковые слитки вниз, в деревню на продажу.

Гао показал варвару свои одиннадцать ульев и бесстрастно глядел, как тот надел вуаль и открыл первый из них, внимательно изучая сперва самих пчел, потом расплод и, наконец, царицу через свое увеличительное стекло. Ни страха, ни неудобства он не выказывал, движения его сохраняли покой и мягкость. Он не раздавил и не поранил ни единой пчелы и ни разу не был ужален. Старого Гао это, признаться, впечатлило. Он всегда считал, что варвары – это такие непостижимые, непонятные, загадочные твари и нормальных человеческих чувств от них ждать не приходится, но этот странный человек, казалось, был вне себя от радости, что познакомился с пчелами. Глаза у него так и сияли.

Старый Гао раскочегарил жаровню, чтобы вскипятить воды. Однако не успел уголь набрать жару, как незнакомец вытащил из своего мешка какую-то странную штуковину из стекла и металла, наполнил ее верхнюю половину водой из ручья, а в нижней зажег огонек, и вскоре уже полный чайник воды весело булькал и пускал пар. За чайником последовали две жестяные кружки и завернутые в бумагу листья зеленого чая. Листья он бросил в кружки и залил их кипятком.

Чай у него оказался самый лучший, какой Старому Гао только доводилось пробовать, – куда лучше, чем даже у кузена. Они пили его молча, сидя на земляном полу хижины.

– Я бы хотел остаться тут на лето, прямо в этом доме, – сказал странный гость.

– Здесь? Это даже не дом! – удивился Старый Гао. – Остановись внизу, в деревне. У вдовы Чжан есть комната.

– Я останусь здесь, – твердо сказал тот. – И еще я бы хотел взять в аренду один из ваших ульев.

Старому Гао уже долгие годы не случалось смеяться. Кое-кто в деревне сказал бы, что такое вообще невозможно. Но тут он расхохотался, грубо, отрывисто, будто смех из него выдергивали по кускам – дивясь и потешаясь над нежданной шуткой.

– Я совершенно серьезен, – сказал незнакомец.

И положил на землю между ними четыре серебряных монеты. Откуда они взялись у него в руках, Старый Гао не видел: три серебряных песо из Мексики, которые давно уже были в ходу в этих краях, и один большой юань. Даже торгуй он медом целый год, и то навряд ли увидал бы столько денег сразу.

– А за это, – продолжал гость, – я хочу, чтобы кто-нибудь приносил мне еду. Раз в три дня, думаю, хватит.

Старый Гао ничего не сказал. Он допил чай, встал и вышел, отодвинув промасленную дерюгу, на прогалину за навесом. Одиннадцать ульев стояли перед ним. В каждом имелось по два ящика для расплода, а над ними – еще один, два, три, а в одном случае даже четыре ящика с рамками. Вот к этому-то, с четырьмя, он и подвел незнакомца.

– Этот – твой, – сказал он и тем ограничился.

* * *

Дело со всей очевидностью было в растительных экстрактах. Да, они давали некоторый эффект и только ограниченное время, но при этом были чрезвычайно ядовиты. Наблюдая за бедным профессором Пресбери в его последние дни – и в особенности за состоянием его кожи, глаз и походки, – я пришел к заключению, что, несмотря на все это, метод он выбрал правильно.

Я забрал его ящик с семенами, стручками, корнями и сухими экстрактами и погрузился в размышления. Я думал. Я взвешивал. Я анализировал. Это чисто интеллектуальная задача, и разрешить ее можно, как всегда старался продемонстрировать мне мой старый учитель математики, тоже средствами интеллекта.

Это были растительные препараты, и они оказались летальными.

Мне удалось сделать их нелетальными, но при этом пропала и эффективность.

Проблема оказалась больше, чем на три трубки. Подозреваю, что еще немного, и она потянула бы на три сотни трубок, но тут мне в голову пришла идея, запустившая мысль в совершенно новом направлении: ведь существует способ переработки растительного материала, способный сделать его пригодным для употребления человеком!

Увы, исследования такого порядка на Бейкер-стрит провести не так-то легко. Поэтому осенью 1903 года я перебрался в Сассекс и за зиму прочел, смею думать, все до сих пор опубликованные книги, брошюры и монографии о содержании и разведении пчел. А в начале апреля 1904-го, вооруженный пока только теоретическими знаниями, я уже принимал посылку от одного местного фермера – мой первый рой.

Иногда я задаюсь вопросом: неужели Ватсон ничего не заподозрил? Впрочем, его поразительная недалекость никогда не уставала меня восхищать. Скажу больше, в некоторых ситуациях я прямо-таки на нее полагался – и она ни разу меня не подвела. Впрочем, Ватсон очень хорошо себе представлял, на что я становлюсь похож, когда мне нечем занять ум, в какую меланхолию, в какую апатию я впадаю, когда мне не подворачивается ни одного годного дела. Как он мог поверить, что я и вправду вышел в отставку – зная мой характер?

При получении пчел Ватсон, тем не менее, присутствовал – наблюдал с безопасного расстояния, как рой полился из посылочного ящика в пустой, ждущий улей, будто густая, тихонько жужжащая струя патоки.

Он видел, как я взволнован, – и, разумеется, ничего не понял.

Шли годы, мы продолжали наблюдать – за тем, как рушится империя, как правительство раз за разом доказывает свою неспособность управлять, как наших героических мальчиков отправляют во фламандские траншеи на верную смерть, – и все это лишь укрепляло мою решимость: я не просто поступал правильно – я делал единственно возможное.

Шло время. Мое лицо утрачивало знакомые черты, суставы пальцев распухали и ныли (хотя и не так сильно, как могли бы, причиной чему, вероятно, были многочисленные укусы, сопровождавшие первые годы моей карьеры пчеловода-исследователя). Ватсон, мой милый, храбрый, глупый Ватсон увядал, бледнел и съеживался; как его кожа серела, усы становились того же оттенка, что кожа – и мое намерение довести исследования до конца с годами отнюдь не ослабело. На самом деле оно лишь усилилось.

Итак, моя первоначальная гипотеза прошла проверку в Саут-Даунс, в изобретенном мною самим пчельнике, где каждый улей был устроен строго по Лангстроту[17]. Нет сомнений, что я совершил все ошибки, какие когда-либо совершал или хотя бы мог совершить пчеловод-новичок, – а вдобавок, вследствие специфики моих исследований, еще и целый улей ошибок, которых ни один пасечник никогда не совершал и никогда, очень хочу надеяться, не совершит в будущем. «Дело об отравленном улье» – вот как окрестил бы многие из них Ватсон, хотя «Таинственный паралич в Женском институте» привлек бы к моим штудиям куда больше внимания, если бы кто-то дал себе труд его расследовать. (В действительности я ограничился тем, что выбранил миссис Телфорд за то, что она взяла банку меда у меня с полки без разрешения, и позаботился о том, чтобы на будущее у нее всегда было несколько банок для кулинарных нужд – и непременно из обычных ульев, а те, что из экспериментальных, сразу после сбора меда запирались бы в отдельном шкафу. Сдается мне, никто так ничего и не понял – впрочем, как всегда.)

Я экспериментировал с голландскими пчелами, с немецкими и с итальянскими, с украинскими серыми медоносами и с кавказскими видами. Я горько оплакивал наших родных, британских, пчел, почти полностью исчезнувших из-за болезней растений и межпородного скрещивания, хотя в конце концов мне удалось найти и пустить в работу маленький улей, который я приобрел в одном бывшем аббатстве в Сент-Олбансе и самолично вырастил из одной расплодной рамки и королевской ячейки. Я полагаю, что это вполне может быть последний представитель того самого, изначального британского маточного поголовья.

Я усердно экспериментировал почти два десятилетия, прежде чем пришел к выводу, что нужных мне пчел не найти на английских берегах, и если они где-то и есть, то так далеко, что им все равно не пережить путешествия на столь колоссальное расстояние в посылке международной почтовой службы. Я должен был изучить индийских пчел. А затем, возможно, отправиться и еще дальше.

К счастью, я знаю довольно много языков, пусть и на самом поверхностном уровне.

У меня были цветочные семена, экстракты и тинктуры в форме сиропов. А больше мне ничего и не понадобится.

Я тщательно их упаковал, договорился, что коттедж в Даунс будут убирать и проветривать раз в неделю, а с мастером Уилкинсом – которого я, боюсь, привык именовать, к вящему его огорчению, «юным Вилликинсом», – что он станет проверять мои ульи и своевременно готовить их к зиме, а также собирать и продавать излишки меда на рынке в Истбурне.

Я сказал им, что не знаю, когда вернусь.

Я уже стар – возможно, они и не ждали увидеть меня еще раз.

И, если уж на то пошло, строго говоря, они оказались совершенно правы.

* * *

Даже не желая того, Старый Гао оказался впечатлен. Он всю жизнь свою прожил среди пчел. И все равно, глядя, как незнакомец профессиональным движением запястья вытряхивает насекомых из ящиков, так чисто и так быстро, что суровые черные пчелы успевают скорее удивиться, чем рассердиться, и просто летят – или ползут – обратно в улей, он не мог не признать в нем выдающегося мастера. А гость тем временем сложил ящики с рамками на крышку одного из слабейших ульев, чтобы Старый Гао не лишился меда из арендованного.

Так у Старого Гао появился постоялец.

Он выдал внучке вдовы Чжан несколько монет, чтобы та носила варвару еду трижды в неделю – по большей части рис и овощи, да еще глиняный горшок с горячим (по крайней мере, на тот момент, когда она его оставляла в хижине) супом.

Каждые десять дней Старый Гао сам взбирался на холм. Сначала он ходил проверять свои одиннадцать ульев, но вскоре обнаружил, что вверенные заботам незнакомца они процветают, как никогда раньше. И был еще двенадцатый, в котором гость поселил дикий рой черных пчел, пойманный как-то на прогулке по холмам.

В следующий раз наведавшись в хижину, Старый Гао притащил с собой досок, и они с постояльцем несколько вечеров молча делали ящики, которые вставляются в ульи, и рамки, которые вставляются в ящики.

Незнакомец поведал Гао, что рамки, которые они сейчас изготавливают, были изобретены одним американцем всего лишь семьдесят лет тому назад. Старый Гао решил, что это вздор, потому что он делал точно такие же рамки, как его отец и как его дед, и дед его деда, и как все соседи по всей долине, – но вслух ничего не сказал.

Общество варвара ему нравилось. Они вместе делали ульи, и Гао жалел, что лет гостю, к несчастью, многовато. А не то он остался бы на подольше, и ему, Гао, было бы кому завещать пасеку. Но нет, оба они были старики, с редкими, битыми изморозью волосами и морщинистыми лицами. Они просто вместе сколачивали ящики, и ни один, ни другой не надеялся протянуть еще хотя бы с дюжину зим.

Старый Гао приметил, что рядом со своим ульем, который он отодвинул подальше от прочих, чужак насадил маленький аккуратный садик и покрыл его сеткой. Еще он сделал черный ход от него к двенадцатому улью, чтобы добраться до тамошних цветов могли только пчелы оттуда и ниоткуда больше. Также от него не укрылось, что под сеткой, среди растений, расставлено несколько мисок, вроде бы с сахарным сиропом: одна – с красным, другая – с зеленым, третья – с удивительного оттенка синим и четвертая – с желтым. Гао ткнул в них пальцем, но получил от гостя в ответ только кивок да улыбку.

Пчелы, однако, жадно поглощали сиропы, толпясь и толкаясь по краям мисок. Высунув хоботки, они ели до отвала, пока уже совсем не могли больше сосать, после чего, басовито жужжа, возвращались домой, в улей.

Еще постоялец рисовал пчел Старого Гао. Он даже показал наброски ему, их хозяину, и попробовал объяснить, чем эти пчелы отличаются от всех прочих; толковал о каких-то древних пчелах, миллионами лет сохранявшихся в камне, но тут китайского ему явно не хватало, да и Старому Гао, по правде говоря, было не особенно интересно. Все равно, пока он не умрет, это будут его пчелы, а потом – пчелы гор. Когда-то он приносил сюда и других пчел, но они захирели и перемерли или пали жертвой черных хозяек, которые совершали налеты на их гнезда и забирали мед, оставляя новоприбывших голодать.

Последний такой визит случился в конце лета. Потом Старый Гао спустился с горы и никогда больше не видал своего постояльца.

* * *

Дело сделано.

Все работает. Меня охватывает странное сочетание торжества с разочарованием, чтобы не сказать с горечью поражения, словно нервы мне пощипывают собирающиеся где-то тучи дальней грозы.

Так странно смотреть на свои руки и видеть их не такими, какими привык, но какими они были когда-то, в более молодые годы: костяшки не распухли, на тыльной стороне – темные волосы вместо привычных снежно-белых.

Сколь многие сложили головы на этом пути, стараясь разрешить проблему, очевидного решения не имеющую? Первый император Китая умер сам и почти уничтожил свою империю три тысячи лет назад, а сколько поиски заняли у меня – от силы лет двадцать?

До сих пор не знаю, правильно ли я поступил, что взял дело по заказу Майкрофта, – хотя отставка и отсутствие пищи для рассудка свели бы меня в буквальном смысле с ума. Я расследовал дело и неизбежно пришел к решению – как всегда.

Расскажу ли я обо всем миру? О нет, ни в коем разе.

Тем не менее в сумке у меня еще полгоршка темно-бурого меду. Полгоршка, стоящие больше целой империи. (Так и подмывало написать «больше, чем весь чай в Китае, вместе взятый» – возможно, из-за моего текущего местонахождения, но, боюсь, даже Ватсон расценил бы это как клише.)

Кстати, о Ватсоне…

Осталось сделать еще только одну вещь. Моя последняя задача, и она сама по себе невелика. Нужно добраться до Шанхая, а там сесть на корабль до Саутгемптона – всего лишь на другом конце света отсюда, но какие, право, мелочи!

Дома я разыщу Ватсона, если он еще жив, – а я надеюсь, это так. Признаю, это довольно иррационально, но я положительно уверен, что почувствую, если Ватсон покинет этот мир.

Я куплю коробку театрального грима, замаскируюсь под старика, чтобы не слишком удивить его при встрече, и приглашу моего старого друга на чашку чаю.

Думаю, тем вечером к чаю будут подавать тосты со свежим маслом и медом.

* * *

В деревне все только и говорили что об еще одном варваре, который прошел через эти места, держа путь на восток. Те, кто спешил поделиться новостью со Старым Гао, категорически отказывались верить, что варвар этот – тот самый, что целое лето жил у него в хижине на склоне горы. Нет, этот был молод и горд осанкой и волосы имел черные. Ничего общего со стариком, что был тут весной… хотя кто-то из деревенских утверждал, что мешок вроде бы похож.

Естественно, Старый Гао пошел в горы, разбираться, что к чему, хотя и подозревал уже, что там найдет.

Его постоялец исчез, и знаменитый мешок вместе с ним.

Кажется, в хижине много чего сожгли – вон зола от бумаги. Старый Гао нашел обугленный уголок рисунка: одна из его пчел. От остальных ровным счетом ничего не осталось, только серый пепел либо черные ошметки, на которых все равно ничего не разобрать, даже если бы Старый Гао умел читать варварские буквы. Однако горела не только бумага: от улья, который арендовал незнакомец, остались одни головешки, а от мисок с разноцветными сиропами – скрученные от жара обрывки жести.

Что касается цвета растворов, незнакомец сказал ему в свое время – это чтобы различать, где какой, а зачем – Старый Гао никогда не выпытывал.

Он изучил всю хижину, будто детектив, выискивая хоть намек на то, кем мог быть его таинственный гость и куда отправился дальше. На глиняной подушке для него оставили четыре серебряные монеты: два юаня и два песо – и Гао их немедленно прибрал.

За хижиной он обнаружил кучу отработанной пульпы, по которой все еще ползали последние вечерние пчелы, выбирая остатки нектара с поверхности все еще липкого воска.

Старый Гао думал долго и усердно, а потом собрал пульпу, завернул в тряпку, положил в горшок и наполнил его водой. Горшок он нагрел на жаровне, но кипеть воде не дал. Вскоре воск всплыл на поверхность, оставив мертвых пчел, почву, пыльцу и прополис в тряпке.

Гао оставил воду остывать, а сам вышел наружу и уставился на луну. Она была почти полной.

Интересно, сколько народу в деревне еще помнит, что его сын умер в младенчестве? Гао помнил жену, но лицо ее казалось далеким и будто бы стертым, а ни портретов, ни фотографий у него отродясь не водилось. Он подумал, что нет, наверное, в целом свете лучшего призвания, чем держать черных, свирепых, формой напоминающих пулю пчел тут, на склоне высокой горы. Никто на земле не знает их нрава лучше, чем он.

Вода остыла. Гао положил теперь уже совсем твердый слиток воска на доски кровати и вынул узел, полный грязи и нечистот, из горшка. А затем (раз уж он тоже был в своем роде детектив, а настоящий детектив знает, что когда ты исключил все невозможное, то, что осталось, каким бы невозможным оно ни казалось, – это и есть истина) он выпил сладкую воду из горшка. В пульпе всегда остается много меда, даже когда большую его часть уже процедили через ткань и очистили. У воды был вкус меда – но только не такого, к которому привык Старый Гао. Она отдавала дымом, металлом, странными цветами и нездешними благовониями. На вкус вода была, подумал Гао, немножко похожа на секс.

Он допил ее и уснул, головой на глиняной подушке.

А проснувшись, стал думать, как поступить с кузеном, который, конечно, станет требовать себе двенадцать ульев на склоне холма, когда Старый Гао исчезнет.

Пожалуй, это будет незаконный сын – тот молодой парень, что вернется в деревню в один из грядущих дней. Или даже настоящий сын, законный. Молодой Гао на смену Старому. Кто теперь вспомнит подробности?

Он уйдет в город, а потом вернется оттуда и станет разводить черных пчел на склоне горы – сколько позволят отпущенные ему дни и судьба.

Человек, который забыл Рэя Брэдбери

Я ЗАБЫВАЮ ВСЯКИЕ ВЕЩИ, и это меня пугает.

Я теряю слова, хотя понятия еще помню. То есть надеюсь, что помню. Если и они улетучиваются из моей памяти, то я этого не осознаю. И потом, если забываешь понятия, как это вообще можно осознавать?

Все это довольно забавно, так как памятью я всегда отличался хорошей. В нее помещалось все. Иногда я так хорошо все помнил, что думал, будто могу даже вспомнить те вещи, которых еще не знаю. Эдакое предвоспоминание…

Вряд ли для такого явления есть специальное слово. Или есть? Память о том, чего еще не случилось. Это неловкое чувство, когда лезешь к себе в голову в поисках слова, а его там нет, словно кто-то прокрался туда под покровом ночи и стащил несколько штук.

В молодости я жил в большом общежитии. Я тогда был студентом. У каждого из нас на кухне имелась своя полка, надписанная именем, и в холодильнике тоже; мы держали на них яйца, сыр, молоко, йогурт, которые покупали себе сами. Я всегда педантично пользовался только собственными продуктами. Остальные были не столь… ну вот. Забыл слово. То, которое значит «скрупулезно следовать правилам». Остальные люди в доме не были… вот этим самым. Идешь, бывало, к холодильнику, а твои яйца уже кто-то слопал.

Я вижу небо, полное космических кораблей; их так много, что похоже на египетскую казнь саранчой. Так и сверкают серебром в светоносной лиловой ночи.

А ведь тогда из моей комнаты и вещи пропадали. Например, ботинки. Я помню, как от меня уходили ботинки. Ну, вернее, «ушли», потому что в процессе покидания моей территории я их не застал. Ботинки сами собой не уходят. Как правило, их уводят. Как и мой большой словарь. Тот же дом, то же время. Помню, иду я к маленькой книжной полке возле кровати (там все было возле кровати; да, помещение гордо называлось комнатой, но по размеру больше походило на встроенный шкаф с кроватью в нем). Так вот, иду я к полке, а словаря-то и нет – только дыра в ряду книг размером точно со словарь, чтобы подчеркнуть, что он был, да сплыл.

Все слова и книга, в которой они хранились, исчезли. За следующий месяц у меня забрали еще мое радио, баллончик пены для бритья, стопку бумаги для записей и коробку карандашей. И йогурт. И, как выяснилось, когда отключили электричество, еще и свечи.

Я думаю про мальчика в новых кроссовках, который был уверен, что может бегать вечно. Нет, ко мне это не имеет отношения. Пересохший город, в котором вечно шел дождь. Дорога через пустыню, на которой добрые люди видели миражи. Динозавр, служивший кинопродюсером. В мираже показывали дворец Кубла-хана. Нет…

Иногда, если слова прячутся, я могу изловить их, подкравшись с другой стороны. Скажем, я потерял слово – разговор идет об обитателях планеты Марс, и я вдруг понимаю, что как они называются, как раз и забыл. При этом я могу помнить, что искомое слово есть в каком-то предложении или в названии чего-то. «…………хроники»[18]. «Мой любимый……………»[19]. Если оно и тут не дается, я захожу с фланга. Зеленые человечки, думаю я, или вот еще высокие, с темной кожей, изящные: «… Были они смуглые и золотоглазые…» – и внезапно вот он, марсианин, ждет меня собственной персоной, будто возлюбленная или друг вечером долгого дня.

Когда пропал радиоприемник, я ушел из того дома. Это постепенное исчезновение вещей, которые я считал однозначно своими, слишком утомляло – одна за другой, предмет за предметом, слово за словом.

Когда мне было двенадцать, один старик рассказал мне историю, которая осталась со мной навсегда.

Некий бедняк оказался на ночь глядя в лесу, и у него с собой не было молитвенника, чтобы прочесть вечерние молитвы. Ну, он и говорит:

– Боже мой, ведающий все на свете, у меня нет молитвенника, и молитв я наизусть не помню. Но ты-то знаешь их все, ты же Бог. Поэтому вот что я сейчас сделаю: я скажу тебе алфавит, а ты уж сам как-нибудь сложи буквы в слова.

Из моей памяти пропадают всякие вещи, и это меня пугает.

Икар! Не то чтобы я вообще все имена позабыл. Вот Икара же я помню. Он подлетел слишком близко к солнцу. В сказках оно всегда того стоит. Всегда имеет смысл хотя бы попытаться – даже если тебя ждет неудача, даже если падешь ты, подобно деннице, и сгинешь навек. Лучше просверкнуть во тьме, вдохновить других, прожить хоть немного на полную катушку, чем просидеть всю дорогу впотьмах, проклиная тех, кто одолжил у тебя свечку, да так и не вернул.

Еще я теряю людей.

Странно, когда такое случается. Я же их на самом деле не теряю. Не так, как люди теряют родителей, – и не так, как маленький ребенок в толпе… когда ты думаешь, будто держишь за руку маму, а потом поднимаешь глаза – а это вовсе и не мама… Или потом, позже, когда приходится откуда-то брать слова, чтобы рассказать, какими они, эти люди, были, – на похоронах или на поминальной службе. Или когда рассеиваешь прах в саду с цветами или над морем.

Я иногда думаю, что хотел бы, чтобы мой прах рассеяли в библиотеке. Но на следующее утро, еще до первых читателей, все равно придут библиотекари и сметут его весь обратно.

Да, я хотел бы, чтобы мой прах рассеяли в библиотеке – или на ярмарке с аттракционами. На ярмарке 1930-х, где можно покататься на черной… на такой черной… на…

Опять забыл слово. На карусели? На русских горках? В общем, на такой штуке, на которой ты катаешься – и ты снова молодой. На чертовом колесе! Да. Бывает еще другой карнавал, который тоже приезжает в город, но несет с собой зло. «У меня разнылся палец…»[20]

Шекспир.

Я помню Шекспира; помню имя, и кто он был, и что написал. Шекспир пока может чувствовать себя в безопасности. Хотя наверняка есть на свете люди, которые забывают Шекспира. Им приходится говорить что-нибудь вроде «ну, этот человек, который написал быть иль не быть», – и ни в коем случае не фильм с Джеком Бенни, настоящее имя которого было Бенджамин Кубельский и который вырос в Уокигане, штат Иллинойс, примерно в часе пути от Чикаго. Уокиган, штат Иллинойс… его еще потом обессмертили под именем Зеленого Города в целой серии рассказов и книг одного американского писателя, который сам как раз уехал из Уокигана и отправился жить в Лос-Анджелес. Я про того чувака, о котором как раз сейчас думаю. Я вижу его у себя в голове, стоит мне только закрыть глаза.

Я любил смотреть на его фотографии на оборотах книг. Он там выглядел очень мягким. И мудрым. И добрым.

Он написал рассказ о По – чтобы По не забыли. О будущем, в котором люди жгут книги и забывают их. И в этом рассказе мы оказываемся на Марсе, хотя с тем же успехом могли бы оказаться в Уокигане или в Лос-Анджелесе, – мы, критики, те, кто обижает книги и забывает их, кто забирает и крадет слова, все слова, словари и радиоприемники, набитые словами, те люди, которых ведут через весь дом и убивают, одного за другим, при помощи орангутанга или ямы и маятника, ради любви к Господу, Монтрезор…[21]

По. Я знаю По. И Монтрезора. И Бенджамина Кубельского с его женой, Сэйди Маркс, которая никакого отношения к братьям Маркс не имела, зато выступала под именем Мэри Ливингстон. Все эти имена у меня в голове…

Мне было двенадцать.

Я читал книги, я смотрел фильм. На температуре сгорания бумаги я внезапно понял, что непременно должен это запомнить. Потому что, если кто-то один жжет или забывает книги, кто-то другой обязан их помнить. Мы вверим их своей памяти. Мы станем ими. Станем писателями и их книгами заодно.

Простите. Тут я что-то забыл… Идешь себе по тропинке, и вдруг она исчезает, тупик, и ты один и заблудился в лесу. Вот он я, здесь, и я больше понятия не имею, где это самое здесь находится.

Вы должны выучить какую-нибудь пьесу Шекспира – я буду называть вас «Титом Андроником». А вы, кто бы вы там ни были, можете взять что-нибудь из Агаты Кристи. Будете, скажем, «Убийством в Восточном экспрессе». Еще кому-то неплохо было бы заняться стихотворениями Джона Уилмота, графа Рочестера. А вы, да, вы, который сейчас это читает, извольте запомнить роман Диккенса, и когда мне понадобится узнать, что там случилось с Барнеби Раджем, я приду к вам. Уж вы-то сможете мне рассказать.

А вы, люди, которые сжигают слова, берут книги с полок, пожарные и невежды, те, кого пугают слова и сказки, и сны, и Хэллоуин, и те, кто вытатуировал себе по всему телу слова, и мальчишки! Растите грибы у себя в подвале! И пока ваши слова (которые – люди, которые – дни, которые – вся моя жизнь), пока ваши слова будут жить, останетесь живы и вы, и у вас будет смысл, и вы измените мир, и я все равно не помню ваших имен.

Я выучил ваши книги. Выжег их у себя в уме. На тот случай, если в город вдруг придут пожарные.

Но кто вы такие, я уже не помню. Я жду, что память вернется ко мне, как ждал, что вернутся словарь и радио, и ботинки – и все с тем же никудышным результатом.

Все, что осталось, – пустое место у меня в голове, место, которое раньше занимали вы.

Но даже и в этом я уже не уверен.

Помню, я разговаривал с другом.

– Тебе знакомы эти сюжеты? – спросил я его.

Я пересказал ему все слова, какие только знал: те, что о чудовищах, идущих домой, а дома их ждет человечий детеныш; те, что о торговце молниями и о черном карнавале, следовавшем за ним по пятам; те, что о марсианах и об их павших хрустальных городах и безупречных каналах. Все эти слова сказал я ему, а он ответил, что слышит о них в первый раз. Что их просто нет.

Мне не по себе.

Не по себе оттого, что я поддерживал в них жизнь – как те люди в снегах в конце повести: ходил взад-вперед, вспоминал, повторял слова, сохраняя им жизнь и реальность.

Думаю, во всем виноват Бог.

Нельзя ожидать, что он будет помнить все вообще. Куда уж ему! Бог – парень занятой. Наверняка он иногда доверяет кому-то поработать за него.

– Ты! Да, ты. Я хочу, чтобы ты помнил даты Столетней войны. А вот ты будешь помнить окапи. А ты – Джека Бенни, он же Бенджамин Кубельский из Уокигана, штат Иллинойс.

А если тебе вдруг случится забыть то, что Бог наказал помнить – БАМ! Нет больше окапи. Только дыра в ткани мира, в форме окапи, которая, между прочим, была на полпути между антилопой и жирафом. Нет больше Джека Бенни. И Уокигана нет. Только пустое место у тебя в голове, ровно там, где было такое понятие или человек.

Я больше не знаю…

Не знаю, где искать. Может, я потерял писателя, как когда-то словарь? Или еще того хуже: может, Бог дал мне это малюсенькое задание, а я взял и не справился? И теперь, когда я его забыл, он исчез со всех полок, исчез даже из энциклопедий и живет разве что в наших снах…

Мои сны… Ваших-то я не знаю. Возможно, вам никогда и не снился вельд, всего-то нарисованный на обоях, да только он взял и съел двух детей. Ам, и нет! Возможно, вам невдомек, что Марс – это небеса, куда отправляются наши ушедшие, те, кого мы любили, и откуда они приходят потом по ночам, чтобы сожрать нас. И человек, арестованный за то, что он – пешеход, вам тоже не снится.

А вот мне – снится.

Если он и вправду существовал, я его забыл. Потерял. Забыл его имя, названия книг – одно за другим. Забыл сами книги и то, о чем в них написано.

Боюсь, я схожу с ума, ведь не может все дело быть просто в возрасте!

Если я провалил это твое задание, Господи, Боже мой, дай мне сделать только одну последнюю вещь, чтобы ты мог вернуть в мир все эти истории.

Потому что, если это сработает, возможно, они будут помнить этого человека… Все они будут помнить. И снова один звук его имени приведет вам на память крошечные американские городишки в Хэллоуин, когда сухая листва вьется над тротуарами, словно стая вспугнутых птиц, – или Марс, или саму любовь. А мое имя будет забыто.

Я хочу, я готов заплатить эту цену, если зияющая дыра на книжной полке моего разума снова заполнится – прежде чем я уйду.

Боже милостивый, услышь мою молитву.

А … Б … В … Г … Д … Е … Ж …

Иерусалим

Мой дух в борьбе несокрушим,

Незримый меч всегда со мной,

Мы возведем Ерусалим

В зеленой Англии родной[22].

Уильям Блейк

ИЕРУСАЛИМ, ДУМАЛ МОРРИСОН, подобен глубокому пруду, где даже время застоялось, сделалось густым. Город поглотил его, поглотил их обоих; время давило со всех сторон, выталкивая наверх и вон. Это как если нырнуть слишком глубоко.

Моррисон был рад, что вынырнул.

Завтра он снова пойдет на работу. Работать было хорошо. На работе можно сосредоточиться. Он включил было радио, но тут же выключил обратно – прямо на середине песни.

– Вообще-то она мне нравилась, – сказала Делорес, которая мыла холодильник перед тем, как набить его новой едой.

– Ну, прости, – сказал он.

Когда играла музыка, ему было трудно думать. Для этого ему требовалась тишина.

Моррисон закрыл глаза и на мгновение снова провалился в Иерусалим, ощутил на лице пустынный жар, увидел древний город и понял – впервые в жизни, – какой он все-таки маленький. Настоящий Иерусалим, тот, что две тысячи лет назад был меньше английского провинциального городка.

Их экскурсовод, сухопарая кожистая женщина, тыкала пальцем.

– Вон там была прочитана Нагорная проповедь. Вон там схватили Иисуса. Вон туда его посадили под стражу. Суд Пилата был там, у дальнего конца Храма. А распяли его вон на том холме.

Она деловито мазнула пальцем вниз вдоль склонов и снова вверх. Самое большее в нескольких часах пешком отсюда.

Делорес фотографировала. Они с экскурсоводшей моментально нашли общий язык. Моррисон в Иерусалим вообще не хотел. В этот отпуск он думал поехать в Грецию, но Делорес настояла. Иерусалим такой библейский, сказала она ему. Это же живая история.

Они шли через старый город, начав с еврейского квартала. Каменные ступени. Закрытые лавочки. Дешевые сувениры. Мимо продефилировал мужчина в громадной черной меховой шапке и в толстом пальто. Моррисон поморщился.

– Он же там наверняка уже сварился.

– Они носили такое в России, – сообщила экскурсовод. – И продолжают носить здесь. Такие меховые шапки – только для праздников, и это еще не самая большая. У некоторых и побольше бывает.

Делорес поставила перед ним чашку чаю.

– Дам пенни, если скажешь, о чем ты думаешь.

– Отпуск наш вспоминаю.

– Хватит уже его жевать, – сказала она. – Лучше отпусти. Сходи лучше, выгуляй собаку.

Он выпил чай. Пока он ходил за поводком, собака смотрела на него выжидательно, будто хотела что-то сказать.

– Пошли, мальчик, – сказал Моррисон.

Они повернули налево по переулку и взяли курс на Хит[23]. Он был весь зеленый. Иерусалим – золотой, город из песка и камня. Из еврейского квартала они перешли в мусульманский с его суетливыми магазинчиками, набитыми сладостями, фруктами и яркими одежками.

– …а простыней-то и нет, – рассказывала экскурсоводша Делорес. – Иерусалимский синдром.

– Никогда о таком не слыхала, – отозвалась она. – А ты?

Это уже Моррисону.

– Извините, отвлекся, – ответил тот. – А вот это вот что означает? Когда дверь вся в узорчиках?

– Что тут кто-то вернулся из паломничества в Мекку.

– Вот видишь, – встряла Делорес. – Мы в Иерусалим поехали, а еще кто-то – еще куда-то. Даже в Святой земле бывают паломники.

– Зато в Лондон никто не ездит, – проворчал Моррисон. – Не за этим, по крайней мере.

Делорес его не услышала.

– Так, говорите, они пропали, – подхватила она прошлую нить разговора. – Жена приходит домой из магазина или откуда там, из музея, а простыней-то и нет.

– Именно, – включилась гид. – Она идет на ресепшн и говорит, что понятия не имеет, куда девался муж.

Делорес взяла Моррисона под руку, словно хотела убедиться, что уж ее-то муж пока на месте.

– И где он в итоге был?

– У него случился иерусалимский синдром. Стоял на углу улицы, из одежды только тога – ну, то есть простыни. И проповедовал – нормально так, о том, что надо быть хорошим, слушаться Господа. Любить друг друга.

– Приезжайте к нам в Иерусалим, сумасшествие гарантировано! – вставил Моррисон. – Чем не слоган, хотя и не особенно рекламный.

Экскурсоводша сурово на него посмотрела.

– Это, между прочим, – сказала она чуть ли не с гордостью, – единственное душевное недомогание, привязанное к определенной географической точке. И единственное легко излечимое. Знаете, как его лечат?

– Отбирают простыни?

Гид поколебалась, потом улыбнулась.

– Почти. Достаточно увезти пострадавшего из Иерусалима. Улучшение наступает мгновенно.

– Добрый вечер! – сказал ему человек в конце тропинки.

Они уже одиннадцать лет друг другу кивали при встрече, но Моррисон до сих пор не знал, как его зовут.

– Подзагорели. В отпуске были, а?

– В Иерусалиме.

– Бр-р-р. Ни за что бы не поехал. Не успеешь оглянуться, а тебя уже взорвали или похитили.

– Нам, как видите, повезло.

– Все равно дома спокойнее, а?

Моррисон замялся и вдруг заговорил, быстро, торопливо:

– Мы прошли через молодежный хостел и дальше, в подземелье, в…

Он забыл слово.

– …в подземное водохранилище. Еще Иродовых времен. Они там хранят дождевую воду под землей, чтобы она не испарялась. Сто лет назад кто-то проплыл через весь Иерусалим на лодке – только под землей…

Забытое слово приплясывало где-то на границе сознания, маячило, будто дырка в словаре. Три слога, начинается на «ц», означает такое место под землей, глубокое, гулкое, где хранят воду.

– Да ну? – сказал сосед.

– Ну да, – ответил Моррисон.

Хит был такой зеленый. Он катился пологими волнами, проткнутыми там и сям то дубом, то буком, то орехом, то тополем. Моррисон попробовал представить мир, в котором Лондон разделен пополам, в котором на Лондон ходили крестовыми походами, теряли, завоевывали и снова теряли и так раз за разом.

Возможно, это и не безумие, подумал он. Просто трещины проходят совсем глубоко, или это небо слишком тонкое, так что слышно, когда Господь разговаривает с пророками своими. Но все равно больше никто не останавливается послушать.

– Цистерна, – громко произнес он.

Зелень Хита вдруг стала сухой и золотой, а кожу обдало жаром, будто открылась печная дверца. Словно он и не уезжал никуда.

– …у меня нога болит, – пожаловалась Делорес. – Я пойду обратно в отель.

Экскурсоводша сделалась озабоченной.

– Просто хочу немного посидеть кверху ногами, – объяснила Делорес. – У меня перегрузка, слишком много новой информации.

Они как раз шли мимо лавки на месте заключения Христа. В лавке торговали сувенирами и коврами.

– Устрою себе ножную ванну. А вы двое давайте дальше без меня. Встретимся после обеда.

Моррисон бы, может, и поспорил, да только гида они наняли уже на целый день. Кожа у нее была темная и обветренная – и невероятно белая улыбка, когда она таки улыбалась. Экскурсоводша отвела его в кафе.

– Так что, – поинтересовался Моррисон, – дела идут неплохо?

– Тут не так уж много туристов, – заметила она. – С тех пор как началась интифада[24].

– Делорес, моя жена… она всегда хотела приехать сюда. Посмотреть святые места.

– Этого добра здесь хватает. Всякой веры, какой пожелаете – христианской, мусульманской, иудейской. Это все еще Святой Город. Я тут всю жизнь прожила.

– Вы, наверное, ждете не дождетесь, когда все устаканится, – сказал Моррисон. – Ну, это… Палестинский вопрос. Политика.

Она пожала плечами.

– Иерусалиму это все равно. Люди приходят, люди верят, люди убивают друг друга, чтобы доказать, что Господь их любит.

– И что с этим можно сделать? – спросил он.

Она полыхнула своей белейшей улыбкой.

– Иногда, – сказала она, – я думаю, что лучше всего было бы, если б его разбомбили обратно, в радиоактивную пустыню. Кому он тогда будет нужен? Но они же все равно придут и станут пригоршнями таскать зараженную пыль, в которой могли сохраниться атомы Омаровой мечети, или Храма, или той стены, на которую оперся Христос по пути на Голгофу. Люди все равно будут драться за власть над ядовитой пустыней, если она когда-то была Иерусалимом.

– Вам это не по нраву?

– Скажите спасибо, что там, откуда вы приехали, нет Иерусалима. Никто не хочет поделить Лондон. Никто не ходит в паломничество в святой град Ливерпуль. Никакие пророки не бегают по Бирмингему. Ваша страна слишком молода. Молодо-зелено…

– Англия не так уж и молода.

– А здесь люди все еще дерутся из-за решений, принятых лет эдак две тысячи назад. И уже больше трех тысяч лет сражаются за владычество над этим городом – с тех пор, как царь Давид отобрал его в битве у иевусеев.

Он тонул во времени и чувствовал, как оно сминает его, растворяет, подобно древним лесам, обращающимся в нефть…

– Дети у вас есть? – спросила она.

Вопрос застал Моррисона врасплох.

– Детей мы хотели. Но не сложилось.

– Ваша жена ждет чуда? Они иногда за этим сюда приезжают.

– У нее есть… вера, – сказал он. – Я-то никогда не верил. Но нет, не думаю, что ждет.

Он отхлебнул кофе.

– Вот так вот. А вы? Вы замужем?

– Я потеряла мужа.

– Бомба?

– Чего?

– Это так вы потеряли мужа? Взрыв бомбы?

– Нет. Американский турист из Сиэтла.

– Ох.

Они молча допили кофе.

– Ну что, пойдем, проведаем ногу вашей жены?

Они двинулись по узкой улочке назад, к отелю.

– Я на самом деле очень одинок, – сказал внезапно Моррисон. – Работаю на работе, от которой не получаю никакого удовольствия, потом иду домой, к жене, которая меня любит, но я ей при этом не особенно нравлюсь. Иногда мне кажется, что я напрочь застрял и единственное, чего я хочу, это чтобы весь мир отвалил от меня подальше…

Она кивнула.

– Да, но вы не живете в Иерусалиме.

Она осталась ждать его в холле, а Моррисон поднялся к себе в номер. Его почему-то совсем не удивило, что Делорес нет ни в спальне, ни в крошечной ванной, и что простыней, которые еще сегодня утром со всей определенностью были на кровати, тоже почему-то нет.

Собака, конечно, могла гулять по Хиту до скончания века, но Моррисон уже начал уставать. К тому же принялся сеять противный мелкий дождь. Они двинулись назад через цветущий зеленый мир. Зеленый и ужасно милый, думал он, понимая, что это, мягко говоря, не так. Голова у него походила на свалившуюся с лестницы картотеку, из которой вылетели все полки, и карточки теперь в полном беспорядке.

Жену они нагнали на Виа Долороса. На ней действительно была простыня, однако в остальном Делорес производила впечатление особы не чокнутой, а, скорее, чрезвычайно целеустремленной. И она была спокойна – просто до ужаса спокойна.

– Все есть любовь, – вещала она всей улице. – Все есть Иерусалим. Бог – это любовь. Иерусалим – это тоже любовь.

Какой-то турист ее сфотографировал. Местные полностью игнорировали.

Моррисон взял ее за руку.

– Пошли, любовь моя, – сказал он. – Пойдем-ка домой.

Она поглядела сквозь него. Интересно, что она сейчас видит, подумал он.

– Мы и есть дома, – сообщила она. – В этом месте стены мира совсем тонкие. Слышно, как Он зовет нас, оттуда, из-за стен. Послушай! Ты тоже можешь Его услышать. Ты только послушай!

Когда они повели ее обратно в отель, Делорес не стала ни драться, ни даже протестовать. На пророчицу она, в общем, не очень-то походила. Скорее на женщину ближе к сорока, одетую в простыню. Моррисон подозревал, что экскурсоводша откровенно развлекается, но, встретившись с нею глазами, увидал только заботу.

Они переехали из Иерусалима в Тель-Авив, и только там, на пляже перед отелем, проспав почти сутки, Делорес, наконец, вернулась – чуть-чуть сбитая с толку и почти без воспоминаний о вчерашнем дне. Моррисон попытался было поговорить с ней о том, что видел, о том, что она говорила, но отказался от этой мысли, заметив, как это ее расстраивает. Они сделали вид, что ничего не случилось, и больше об этом не упоминали.

Иногда он думал о том, как это было – внутри, у нее в голове, когда ты слышишь голос Господа сквозь золотые камни… но на самом деле он не хотел этого знать. Такого лучше не знать. Никогда.

«Это болезнь, привязанная к одному месту. Достаточно просто увезти человека из Иерусалима», – думал он – и гадал, как гадал уже раз сто за последние дни, действительно ли они уже достаточно далеко.

Он радовался, что они в Англии, дома, где просто не хватит Времени, чтобы сокрушить тебя, удушить, превратить в прах.

Под мелким сеющим дождем Моррисон шел по переулку, мимо деревьев на тротуаре, мимо прилизанных садиков перед домами, мимо летних цветочков и идеальной зелени лужаек – и ему было холодно.

Еще даже не завернув за угол, он понял, что ее дома нет – а потом завернул и увидел, как хлопает дверь на ветру.

Он пойдет вслед за ней. И найдет ее, подумал он почти весело.

И на этот раз он будет слушать.

Погремушка Стук-Постук

– ТЫ РАССКАЖЕШЬ МНЕ что-нибудь перед сном, когда уложишь меня спать?

– А тебя нужно укладывать? – спросил я мальчика.

Он на секунду задумался, а потом очень серьезно сказал:

– Думаю, да. Я сделал все уроки, а значит, пора идти спать, но мне немножко страшно. Не очень. Чуть-чуть. Но дом такой большой, а свет не везде работает. Идти темновато.

Я протянул руку и потрепал его по голове.

– Понимаю, – сказал я. – Дом и правда большой и старый. – Мальчик кивнул. Мы сидели в кухне, и тут было светло и тепло. Я отложил журнал на кухонный стол. – Какую сказку ты хочешь послушать?

– Ну, – задумчиво протянул он, – думаю, не слишком уж страшную. А то я буду все время думать о чудовищах и могу не заснуть. Но если она не будет хотя бы чуточку страшной, это неинтересно. Ты ведь сочиняешь страшные сказки, да? Она сказала, ты писатель.

– Она преувеличивает. Я, конечно, пишу кое-что, но пока еще ничего не напечатали. И сказки я сочиняю самые разные.

– И страшные тоже?

– Да.

Мальчик посмотрел на меня из теней у двери, где он стоял.

– А ты знаешь какие-нибудь сказки про Погремушку-Стук-Постук?

– По-моему, нет.

– Это лучшие на свете сказки.

– Тебе рассказывают их в школе?

Мальчик пожал плечами.

– Иногда.

– Ну и что же это за сказки?

Мальчик был развит не по годам, и то, что парень его сестры оказался таким невеждой, его возмутило – по лицу было видно.

– Да их все знают!

– Ну а я не знаю, – возразил я, стараясь сдержать улыбку.

Мальчик окинул меня оценивающим взглядом, словно пытался понять, не вожу ли я его за нос.

– Давай ты отведешь меня наверх, – сказал он, – и расскажешь мне сказку перед сном, только, я думаю, пусть она будет нестрашная, а то я потом останусь у себя в комнате один, а там и правда как-то темновато.

– Может, оставить записку твоей сестре, чтобы она знала, где мы? – спросил я.

– Можно. Но ты и так услышишь, когда они вернутся. Входная дверь очень громко хлопает.

Мы вышли из теплой, уютной кухни в коридор, где было темно и гуляли сквозняки. Я щелкнул выключателем, но свет не зажегся.

– Лампочка перегорела, – объяснил мальчик. – Они все время так.

Глаза быстро привыкли к полутьме. Луна была почти полная, и ее голубовато-белый свет лился сквозь высокие окна на лестнице, спускающейся в коридор.

– Все будет хорошо, – заверил я мальчика.

– Да, – серьезно ответил он. – Я очень рад, что ты со мной.

Заносчивости в нем поубавилось. Он нащупал мою руку и сжал ее так доверчиво и спокойно, как будто знал меня всю жизнь. Я тут же почувствовал себя ответственным и очень взрослым.

Я пока еще не был уверен, что чувство, которое испытывал к его сестре, моей девушке, можно назвать любовью, но мне было приятно, что этот ребенок относится ко мне как к члену семьи. Я почувствовал себя его старшим братом и расправил плечи. Даже если в этом пустом доме и впрямь было что-то тревожное, я бы не признался в этом ни за какие коврижки.

Ступеньки скрипели под ветхим ковром на лестнице.

– Стук-Постуки – лучшие в мире чудовища, – сказал мальчик.

– Ты их, что ли, по телевизору видел?

– Да нет. Думаю, никто не знает, откуда они берутся. Обычно они приходят из темноты.

– Как и положено чудовищам.

– Ага.

Мы шли по коридору второго этажа, от одного пятна лунного света к другому. Дом и вправду был огромный. Я пожалел, что не прихватил фонарик.

– Они приходят из темноты, – повторил мальчик, по-прежнему держа меня за руку. – Думаю, они из нее сделаны. Они появляются, когда ты не смотришь внимательно. И забирают тебя в свое… нет, не гнездо… Вроде гнезда, но другое… как это назвать?

– Дом?

– Нет. Это не дом.

– Логово?

Мальчик помолчал.

– Да, наверно. Логово. – Он сжал мою руку покрепче и больше ничего не добавил.

– Ну, хорошо. Значит, они забирают невнимательных в свое логово. И что они делают с ними потом? Высасывают всю кровь, как вампиры?

Он пренебрежительно фыркнул.

– Вампиры не высасывают всю кровь. Они совсем чуть-чуть берут. Чтобы было на чём дальше жить и… ну там, летать и все такое, ты знаешь. Стук-Постуки гораздо страшнее вампиров.

– По-моему, вампиры не страшные, – сказал я.

– Я тоже их не боюсь. Хочешь знать, что делают Стук-Постуки? Они тебя выпивают.

– Как кока-колу?

– Кока-кола очень вредная, – назидательно сказал мальчик. – Если положить зуб в банку колы, утром проснешься, а его уже нет. Весь растворился. Вот такая вредная кока-кола. И потому обязательно надо чистить зубы перед сном, каждый вечер.

Эту байку про кока-колу мне в детстве тоже рассказывали. Потом я вырос и узнал, что это неправда, но все-таки это была ложь во спасение: она приучала чистить зубы, так что я смолчал.

– Стук-Постуки тебя выпивают, – повторил мальчик. – Сначала они тебя кусают, и у тебя внутри все перемешивается в кашу – и мясо, и мозги, все-все, кроме костей и кожи. Все становится жидкое, как молочный коктейль. И тогда Стук-Постуки выпивают его через дырки, где у тебя раньше были глаза.

– Какая гадость! – скривился я. – Ты сам это выдумал?

Мы добрались до последнего лестничного пролета, углубившись в самое нутро этого огромного дома.

– Нет.

– Кто бы мог подумать, что дети такое сочиняют!

– Ты еще не спросил насчет погремушки, – сказал мальчик.

– А, ну да. Что там насчет погремушки?

– Ну, понимаешь, – донесся из темноты рядом со мной тоненький голосок, серьезный и рассудительный, – когда от тебя остаются только кожа да кости, они вешают тебя на крюк, и ты гремишь на ветру.

– И на что они похожи, эти твои Стук-Постуки? – спросил я и тут же об этом пожалел. «Сейчас скажет: на огромных пауков, – подумал я. – Прямо как тот, который мне попался утром в ванной». Пауков я боюсь.

Но мальчик сказал:

– Они выглядят так, как тебе и в голову бы не пришло. Как то, на что ты не обращаешь внимания.

И меня попустило.

Мы опять поднимались вверх по деревянной лестнице. Левой рукой я держался за перила, а за правую по-прежнему цеплялся мальчик – он шел рядом со мной. Тут, на верхних этажах, все пропахло пылью и старым деревом. Мальчик, как ни странно, шагал уверенно, хотя луна давала не так уж много света.

– Ты уже придумал, какую историю расскажешь мне перед сном? – спросил он. – Можно и нестрашную.

– Еще нет.

– Ну, тогда давай ты просто расскажешь мне, что ты делал сегодня вечером.

– Тоже мне история! – хмыкнул я. – Ничего интересного. Моя девушка только что переехала в новый дом на окраине города – унаследовала его то ли от тети, то ли еще от кого. Дом огромный и очень старый. Сегодня я впервые останусь у нее ночевать, а пока торчу здесь уже битый час, дожидаюсь, когда она со своими соседками вернется и принесет вина и еды из индийского ресторана.

– Вот видишь? – сказал мальчик, и на лице его снова появилась эта самодовольная улыбочка. Дети порой бывают невыносимы, когда думают, что знают что-то такое, чего не знаешь ты. Но им это, пожалуй, полезно. – Видишь, ты все это знаешь. Но ты не задумываешься. Просто даешь мозгу самому заполнять пробелы.

Он толкнул дверь на чердак, и та распахнулась. Тут было совсем темно, но дверь всколыхнула воздух, и я услышал, как что-то тихонько гремит и постукивает, точно сухие кости в тонком кожаном мешке. Стук-постук, стук-постук. Как-то так.

Я бы отскочил от двери, если б мог; но маленькие цепкие пальчики неумолимо тянули меня вперед, в темноту.

Заклинание нелюбопытства

БЛОШИНЫХ РЫНКОВ во Флориде навалом, и этот был еще не из худших. Размещался он в бывшем авиационном ангаре – местный аэропорт закрыли лет двадцать тому назад. Сотня человек сидела за металлическими столиками, продавая в основном всякий контрафакт: солнечные очки, часы, сумки, ремни. Одно африканское семейство торговало резными деревянными зверюшками; позади них располагалась объемистая расхристанная тетка по имени (такое вряд ли забудешь) Милосердия Попугэй с книжками (дешевые издания, без обложек) и старыми бульварными журнальчиками, все с желтыми, рассыпающимися страницами; с нею рядом, в углу – мексиканка (вот ее имени я точно никогда не знал) с постерами и старыми, гнутыми фотографиями из разных фильмов.

Иногда я покупал книги у Милосердии Попугэй.

Мексиканка с плакатами нас скоро покинула, и ее место занял невысокий человечек в темных очках. Он расстелил на металле серую скатерку и уставил ее всякой мелкой резьбой. Я подошел рассмотреть товар – презабавные создания из кости, камня и темного дерева, – а потом принялся рассматривать и продавца. С ним, видать, произошел какой-то несчастный случай – из тех, отремонтироваться после которых можно только с помощью пластической хирургии: лицо у него было скошенное и неправильное по форме. Кожа слишком бледная; волосы слишком черные, словно это парик и сделанный к тому же из собачьей шерсти. Очки такие темные, что глаз за ними совсем не видно. Впрочем, для флоридской блошки выглядел он вполне уместно: вы бы видели, что за чудики ее населяют и какие клиенты к ним ходят.

У него я ничего не купил.

В следующий мой визит Милосердия Попугэй куда-то подевалась, а на ее месте обнаружилась стайка индусов с кальянами и всякими курительными принадлежностями.

Человечек в темных очках все еще сидел у себя в уголку. Тварюшек на серой скатерти вроде бы даже прибавилось.

– Что-то не признаю ни одного из этих животных, – поделился я с ним.

– Еще бы.

– Вы их сами делаете?

Он покачал головой. На блошке не принято спрашивать продавцов, откуда они берут свой товар. Тут не так уж много табу, но это одно из них: тайна источников неприкосновенна.

– Хорошо продаются?

– Достаточно, чтобы прокормиться, – ответил он. – И чтобы крышу над головой иметь. Стоят-то они на деле куда больше, чем я за них прошу.

Я подцепил зверя, похожего, скажем так, на оленя… только если бы олень вдруг решил стать плотоядным.

– Это кто?

Он покосился на фигурку:

– Скорее всего, первобытный тавн. Сложно объяснить. Он еще моему отцу принадлежал.

По трансляции раздался вроде как бой часов – сигнал, что блошиный рынок скоро закрывается.

– Поесть хотите? – спросил я.

Он настороженно воззрился на меня.

– Я угощаю, никаких обязательств. Через дорогу есть «Деннис», а чуть подальше – бар.

Он задумался.

– «Деннис» сгодится. Приду прямо туда.

Я уселся ждать его в «Деннисе». Просидев так с полчаса, я уже решил забить, но он неожиданно заявился, минут через пятьдесят после меня. На запястье у него болтался коричневый кожаный мешочек, примотанный длинной бечевкой. Наверняка для денег – на вид кошель был почти пустой, так что фигурок в нем быть не могло.

Вскоре мой гость уже молча вгрызался в наваленную на тарелке кучу блинов. А где-то за кофе уже начал и разговаривать.

* * *

После полудня солнце начало гаснуть. Сначала свет замерцал, потом с краю стала быстро наползать тьма. Вскоре она захватила весь его багряный лик, и солнце сделалось совсем черным, будто выпавший из костра уголь. На мир снова пала ночь.

Бальтазар Непоспешный бегом скатился с холма, оставив силки на деревьях – неосмотренными и неопустошенными. Язык он держал за зубами, сберегая дыхание, и мчался быстро, насколько позволяла его выдающаяся туша, пока не достиг подножия холма, а с ним и передней двери своей однокомнатной хижины.

– Скорее, болван! Время поджимает! – закричал он, потом плюхнулся на колени и запалил лампу на рыбьем жиру, которая плевалась, воняла и распространяла судорожное оранжевое сияние.

Дверь хижины отворилась, и на пороге явился Бальтазаров сын. Он был немного выше отца, гораздо тоньше и, разумеется, безбородее. Имя парню дали в честь дедушки, и пока последний был жив, величали просто Фарфалем младшим. Нынче же его звали не иначе, как Фарфалем Неудачливым – в том числе и в лицо. Если он притаскивал домой курицу, она тут же отказывалась нести яйца; если рубил дерево, оно непременно падало так, чтобы причинить всей округе максимум неудобств и минимум пользы; если находил клад с древними сокровищами, прикопанный в сундуке на краю поля, ключ от сундука, стоило его повернуть, ломался прямо в скважине, оставляя в воздухе словно бы эхо какой-то песни – будто хор вдалеке пропел, – а сундук тут же рассыпался песком. Девицы, на которых ему случалось положить глаз, немедленно влюблялись в других, превращались в чудовищ или тут же, на месте, похищались деодандами. Все это было совершенно в порядке вещей.

– Солнце ушло, – сообщил Бальтазар Непоспешный своему сыну.

– Ну, значит, вот и он. Конец, – отозвался тот.

Теперь, когда солнце скрылось, сразу стало холоднее.

– Скоро будет, – поправил отец. – У нас еще есть несколько минут. Хорошо, что я ко всему подготовился заранее.

Он повыше поднял рыбную лампу и вошел в хижину.

Фарфаль последовал за отцом в крошечную берлогу, которая состояла из единственного, хотя и довольно вместительного, помещения. В дальнем его конце виднелась запертая дверь. Именно к ней и направился Бальтазар. Он поставил лампу на пол, снял с шеи ключ и отпер замок.

У Фарфаля отвалилась челюсть.

– Краски… – вот и все, что он смог сказать.

И потом:

– Я туда не пойду.

– Болван, – сказал на это отец. – Давай, дуй внутрь и смотри внимательно под ноги!

А поскольку Фарфаль будто к земле прирос, он одним тычком послал сына через проем, вошел сам и захлопнул за собою дверь.

Фарфаль стоял, часто моргая. Свет в этом месте был необычный, странный для глаз.

– Как видишь, – молвил Бальтазар, сложив руки на обширном животе и оглядывая окрестности, – эта комната не существует во времени и пространстве того мира, к которому ты привык. А существует она за миллион лет до нашего времени, в дни последней Реморанской Империи – то бишь в период, знаменитый необычайным искусством лютневой игры, превосходной кухней, а также пригожими и послушными рабами.

Фарфаль протер глаза и уставился на громадную деревянную раму, вроде как от окна, стоявшую посреди комнаты безо всякой опоры, – на раму, которой они только что воспользовались как дверью.

– Понятно теперь, – сказал он, – почему тебя так часто не было дома. Сдается мне, я много раз видел, как ты проходишь через ту нашу дверь в эту комнату, да только никогда не спрашивал себя зачем. Старался найти, чем себя занять, пока ты не вернешься.

А Бальтазар Непоспешный меж тем принялся снимать свои одеяния из темной дерюги и снимал, пока не остался совсем голым – тучный мужчина с длинной седой бородой и коротко обрезанными волосами, – а затем облачился в богатые разноцветные шелка.

– Солнце! – воскликнул Фарфаль, выглядывая в маленькое окошко. – Гляди! Оно красно-оранжевое, цвета только что разведенного огня! Ты только посмотри, сколько от него жара!

– Папа, – продолжил он, помолчав. – Ты мне вот что скажи… Почему мне ни разу не приходило в голову спросить, почему ты проводишь так много времени во второй комнате совершенно однокомнатной хибары? Не говоря уже о том, чтобы хоть на минутку задуматься, есть ли у нас вообще такая комната.

Бальтазар завязал последние завязочки, упаковав свое достойное пузо в шелк, испещренный изящными вышитыми чудовищами.

– Возможно, – небрежно заметил он, – это частично объясняется Заклинанием Нелюбопытства Эмпусы.

Он продемонстрировал висящую у него на шее черную коробочку с забранным решеткой окошком – прямо крошечный домик, размером впору разве что жуку.

– Если правильно составить его и не менее правильно пользоваться, никто не будет обращать на тебя внимания. И как тебя не заинтересовали мои частые отлучки, так и местный люд ничуть не удивился ни мне, ни моему поведению, сколь бы оно ни противоречило нравам и обычаям Восемнадцатой и Последней Великой Реморанской Империи.

– Просто поразительно! – оценил его смекалку сын.

– И нам больше неважно, что погасло солнце, что за несколько часов или, самое большее, недель жизнь на Земле прекратится, ибо в этом времени и здесь я – Бальтазар Хитроумный, поставщик воздушного флота, специалист по антиквариату, магическим предметам и прочим чудесам. Добро пожаловать в мой мир, сынок! Если кто вдруг заинтересуется, откуда ты взялся, ты просто мой слуга.

– Слуга? – огорчился Фарфаль Неудачливый. – А сыном почему нельзя?

– По разным причинам, – отрезал отец, – слишком незначительным и тривиальным, чтобы устраивать дискуссию на эту тему.

Он повесил черную коробочку на гвоздик в углу комнаты. Фарфалю вроде бы показалось, что из коробочки ему подает знаки какая-то жукообразная тварь – не то головой кивает, не то ногой машет, но задерживаться, чтобы посмотреть, он не стал.

– К тому же у меня есть несколько сыновей в этом времени, которых я породил со своими конкубинами, и они вряд ли обрадуются, если я предъявлю им еще одного. Впрочем, учитывая неувязку с датой твоего рождения, пройдет больше миллиона лет, прежде чем ты сумеешь унаследовать хоть какое-то богатство.

– А, так оно есть, богатство? – спросил Фарфаль, свежим взглядом окидывая комнату.

Он всю свою жизнь прожил в крошечной хижине из одной комнаты, у подножия холма, в самом конце времен, питаясь тем, что отцу удавалось выловить из воздуха, – в основном морскими птицами и летучими ящерицами. Бывало, правда, что в сети попадались и другие твари: одни утверждали, что они ангелы; другие выглядели как чрезвычайно чванливые тараканоиды с высокими металлическими коронами на головах или как громадные, бронзового цвета медузы. Таких выпутывали из силков и либо выкидывали обратно в воздух, либо поедали, либо продавали немногим проходившим через эти места путникам.

Отец замерцал улыбкой и погладил впечатляющую белую бороду, будто зверюшку почесал.

– Богатство? Воистину, – сказал он. – В эти времена спрос на камушки из Конца Света очень велик. Есть заклинания, формулы и магические инструменты, для которых они практически незаменимы. А я именно их и поставляю.

Фарфаль Неудачливый кивнул.

– А если я не желаю быть слугой, – поинтересовался он, – а желаю, чтобы меня, напротив, вернули туда, откуда мы пришли, вот через это самое окно – что тогда?

– Подобной чуши я не потерплю, – ответил ему на это отец. – Солнце уже погасло. Через несколько часов, а может, даже минут наш мир умрет. Возможно, вся вселенная умрет вместе с ним. И прекрати об этом думать! Я пойду на рынок и добуду запирающее заклинание для этого окна, а ты тем временем можешь расставить по порядку и почистить все, что видишь в этом шкафу. Только имей в виду, вон той зеленой флейты касаться ни в коем случае нельзя – музыку она тебе, конечно, сыграет, да только попутно заменит всякое довольство в твоей душе неутолимым желанием. А еще вон того ониксового богадила надо беречь от воды.

Он благодушно похлопал сына по плечу – такой блистательный и великолепный в своих цветных шелках.

– Я спас тебя от неминуемой гибели, мальчик мой, – сказал он. – Я перенес тебя во времени и подарил новую жизнь. Что за беда, если в ней ты не сын, а слуга? Жизнь есть жизнь, и она бесконечно лучше, чем ее противоположность, – по крайней мере, мы будем так считать, раз уж никто пока не вернулся с той стороны, чтобы оспорить эту максиму. Таков мой девиз.

С этими словами он пошарил под рамой и извлек на свет серую тряпку, которую и вручил торжественно Фарфалю.

– За работу! Трудись не покладая рук, и я в скором времени докажу тебе, что пышные пиршества древности намного превосходят копченую морскую крачку и соленые клубни оссакера, к которым ты так привык. Ни при каких обстоятельствах и ни по чьему повелению не двигай раму с места. Ее положение в пространстве выверено с величайшей точностью. Только двинь ее, и она откроется в совершенно непредсказуемые пространства.

Бальтазар Непоспешный накинул на раму кусок ткани. Накрытая, она, надо признаться, выглядела совсем тривиально – по крайней мере, куда обычнее, чем раньше, когда торчала посреди комнаты прямо в воздухе.

Вслед за этим он покинул комнату через дверь, которой Фарфаль Неудачливый, конечно же, раньше не заметил. Снаружи стукнула задвижка. Юноша со вздохом подобрал тряпку и принялся несмело протирать и полировать вверенные его попечению ценности.

Через несколько часов через раму вдруг полился свет, да такой яркий, что пробил укрывавшую ее ткань, – но вскоре погас.

Домочадцам Бальтазара Хитроумного Фарфаля представили, как и обещалось, в качестве нового слуги. Фарфаль полюбовался на его пятерых сыновей и семерых возлюбленных (говорить с которыми ему, впрочем, не позволили), а также познакомился с хаус-карлом, хранителем ключей, и ватагой небритых горничных, которые носились взад и вперед, исполняя его распоряжения. Горничный был самый низкий ранг во всей домашней иерархии. Ниже горничного никого не было. Кроме, разумеется, самого Фарфаля.

Горничным Фарфаль не понравился. Во-первых, у него была бледная кожа. А во-вторых, он единственный имел доступ в святая святых – в комнату чудес мастера Бальтазара, где тот доселе изволил пребывать исключительно и строго в одиночестве.

Шли дни, а вслед за ними и недели. Фарфаль уже перестал дивиться и оранжево-алому солнцу, такому огромному и прекрасному, и краскам дневного неба (преимущественно коралловых и мальвовых оттенков), и кораблям, прибывавшим на базар из дальних миров с драгоценным грузом всяческих всячин.

Но даже в окружении диковин, в давно забытой эпохе, в мире, набитом чудесами, Фарфаль вел жалкую жизнь. И он не преминул сообщить об этом Бальтазару – в следующий раз, когда купец нарисовался на пороге святилища.

– Это нечестно!

– Нечестно?

– Да. Нечестно, что я сижу тут и вытираю все эти диковины, а ты в это время с другими сыновьями ходишь на вечеринки, пиры и банкеты, встречаешься с людьми и вообще всячески наслаждаешься жизнью тут, на заре времен.

– Младшему брату не по чину привилегии старших, – возразил на это отец, – а они все старше тебя.

– Рыжему всего пятнадцать, смуглому – четырнадцать, близнецам – не больше двенадцати, а я – взрослый мужчина семнадцати лет от роду!

– Они старше тебя на миллион с лишним лет, – веско сказал отец. – И избавь меня впредь от этого бреда!

Фарфаль Неудачливый даже губу себе нижнюю прикусил, чтобы кой-чего ему не ответить, но все же сдержался.

И надо же было такому случиться, чтобы именно в это мгновение во дворе раздался какой-то шум – будто бы выбили большую дверь, и вслед за этим домашняя скотина и птица подняли страшный гвалт. Фарфаль кинулся к окошку и выглянул наружу.

– Там какие-то люди, – сообщил он. – Я вижу, как солнце играет у них на оружии!

Отец, кажется, ничуть не удивился.

– Ну, конечно, – пробормотал он. – Вот что, милый Фарфаль, у меня есть для тебя дело. Вследствие какого-то безрассудного оптимизма с моей стороны у нас почти вышли запасы камней, на которых зиждется финансовое благополучие семьи. К вящему своему позору я обнаружил, что взял на себя слишком много обязательств, которые не в силах выполнить. Нам с тобой нужно вернуться в наш старый дом и набрать, сколько сможем, товара. И безопаснее будет отправиться туда именно вдвоем. Скорее, время не терпит!

– Я помогу тебе, – дальновидно заявил Фарфаль, – если ты пообещаешь в будущем обращаться со мной получше.

– Бальтазар! – заорали тем временем во дворе. – Мошенник! Лжец! Жулик! Где мои тридцать камней?

Голос был мощный и звучал весьма убедительно.

– В будущем я стану обращаться с тобой гораздо лучше, – воскликнул отец, – обещаю тебе!

И, не теряя времени даром, он подскочил к раме и отдернул укрывавшую ее ткань. Никакого света в окне не было, и вообще ничего, кроме пустой и безвидной тьмы.

– А вдруг мир уже совсем кончился, – осторожно заметил Фарфаль, – и там больше ничего нет?

– С тех пор как мы его покинули, там прошло хорошо если несколько секунд, – возразил Бальтазар Хитроумный. – Такова природа времени. В молодости оно и течет быстрее, и путь у него прямей, а к концу замедляется и расползается во все стороны, будто масло по водам тихого пруда.

Сказав так, он снял с окна медлительную заклинательную тварь, работавшую на нем замком, и толкнул внутреннюю раму, которая медленно отворилась. Внутрь тут же ворвался холодный ветер, от которого Фарфаль поежился.

– Ты посылаешь нас на смерть, отец, – сказал он.

– Всех нас рано или поздно ждет смерть, – пожал плечами тот. – Но вот он ты, за миллион лет до собственного рождения – вполне живой и в ус не дуешь. Истинно говорю тебе, что все мы сделаны из чудес. А теперь, сын мой, вот тебе мешочек. Он, как ты вскоре убедишься, пропитан Универсальной Пропиткой Поразительной Вместимости Свана и способен вместить все, что ты в него положишь, невзирая на вес и объем. Когда мы будем на месте, собери туда как можно больше камней. Я же тем временем сбегаю наверх, на холм, и проверю, не попало ли в сети чего-нибудь ценного – вернее, того, что будет считаться ценным, если принести его сюда, в прошлое.

– Я что, первым пойду? – простонал Фарфаль, вцепившись в мешок.

– Ну конечно!

– Но там же так холодно!

В ответ отец ткнул ему в спину не терпящим возражений пальцем. Несчастный Фарфаль, ворча, полез через раму, Бальтазар следовал за ним.

– Как же тут гадко! – поделился Фарфаль, оказавшись на месте.

Они вышли из хижины в конце времен, и парень тут же согнулся в три погибели, нашаривая под ногами голыши. Вот уже первый блеснул зеленым в глубине заколдованной торбы; за ним последовал второй. Небо было совсем темное, но при этом казалось, что нечто заполняет его собою – нечто, не имеющее формы и очертаний.

Вспыхнуло что-то вроде молнии, и в ее свете Фарфаль увидел, как высоко на вершине холма отец срывает сети с древесных ветвей.

Раздался треск. Сети загорелись и в мгновение ока от них ничего не осталось. Бальтазар примчался сверху, самым неграциозным образом и едва переводя дыхание.

– Это Ничто! – выдохнул он, тыча в небо. – Ничто пожирает холм! Скоро оно захватит здесь все!

Пришел могучий порыв ветра. На глазах у Фарфаля его отец оделся сеткой трещин, потом оторвался от земли, взмыл в воздух и исчез. Фарфаль отшатнулся назад, подальше от жадного Ничто, от тьмы внутри тьмы, окаймленной крошечными молниями по краям, а потом повернулся и побежал – в дом, к спасительной двери во вторую комнату. Но вместо того чтобы войти, он встал на пороге и стал глядеть, как умирает Земля. Фарфаль Неудачливый смотрел, как Ничто поедает стены сада и дальние холмы, и небо; он смотрел, не мигая, как Ничто поглощает холодное солнце. Он смотрел, пока не осталось совсем ничего, кроме бесформенной тьмы, которая ласково потянулась к нему, словно ей не терпелось поскорее со всем здесь покончить.

Только тогда Фарфаль вошел в комнату, в отцовское святилище за миллион лет до конца света.

Во внешнюю дверь кто-то со всей дури грохнул кулаком.

– Бальтазар? – громоподобно осведомились во дворе. – Я дал тебе день, о котором ты молил, негодяй. Теперь давай сюда мои тридцать камней. Гони камни или даю тебе слово, твои сыновья отправятся вон из этого мира на бделлиевые копи Телба, а женщин возьмут музыкантшами в чертог наслаждений Люция Лима, где им будет оказана высокая честь услаждать сиятельного Люция Лима – это я! – музыкой, танцами и пением, пока он атлетично и страстно любит своих катамитов. Я даже слов тратить не хочу на описание судьбы, которую я уготовил для твоих слуг. Твое заклинание сокрытия – форменная дешевка, ибо, как видишь, я довольно легко отыскал эту комнату. А теперь выкладывай мои тридцать камней, пока я не высадил эту дверь и не пустил твою разжиревшую тушу на кулинарный жир, а кости не кинул собакам и деодандам.

Фарфаль задрожал. Время, подумал он, мне нужно время. Сделав голос как можно гуще, он заорал в ответ:

– Погоди одну только минутку, Люций Лим. Твои камни здесь. В данный момент я занят сложнейшей магической операцией, призванной очистить их от злых сил. Если меня потревожить, последствия могут оказаться катастрофическими.

Паническим взглядом он окинул комнату. Конечно, единственное окно так мало, что через него никак не пролезть, а по ту сторону единственной двери поджидает нетерпеливый Люций Лим.

– Вот уж и правда Неудачливый, – горько вздохнул он.

И принялся сметать в выданный отцом мешочек все диковинки, безделушки и причиндалы без разбору – стараясь, тем не менее, не коснуться зеленой флейты голой рукой. Все это благополучно ухнуло внутрь, причем хитрая торба ничуть не потяжелела и даже выглядела не более полной, чем всегда.

Фарфаль уставился на раму в центре комнаты. Единственный выход, и тот ведет в Никуда, к самому концу времен!

– Довольно! – сообщили из-за двери. – Мое терпение лопнуло, Бальтазар. Я уже отдал поварихе распоряжение пожарить мне на ужин твои внутренности.

Донесшиеся вслед за этим звуки могло издать только что-то очень тяжелое и твердое, чем изо всех сил долбанули о дверь.

Впрочем, дальше раздался крик, а еще дальше все стихло.

– Он что, мертв? – поинтересовался голос Люция Лима.

– Видимо, да, – отвечал другой, похожий на одного из Фарфалевых единокровных братцев. – Подозреваю, что на дверь наложена магическая защита.

– В таком случае, – решительно заявил Люций Лим, – мы войдем через стену.

Фарфаль был, может, и неудачлив, но отнюдь не глуп. И память имел хорошую. Он снял с гвоздя лакированную черную шкатулочку на шнурке. Внутри что-то пошевелилось и заскреблось.

– Папа говорил ни в коем случае не двигать раму, – тихо сказал сам себе Фарфаль.

И, как следует упершись в нее плечом, толкнул. Тяжеленная штуковина сдвинулась аж на целых полдюйма. Заливавшая ее тьма дрогнула и постепенно сменилась жемчужно-серым светом.

Фарфаль Неудачливый повесил коробок себе на шею.

– Вот так куда лучше, – молвил он, оторвал от тряпки длинную полоску и примотал себе к запястью кожаный мешочек со всеми сокровищами Бальтазара Хитроумного.

В стену что-то гулко ударило.

Фарфаль прыгнул в раму…

…и стал свет, такой яркий, что ему пришлось закрыть глаза.

Он падал.

Или, возможно, парил в воздухе, плотно зажмурившись от слепящего света и ощущая, как ветер бьет по щекам.

Что-то столкнулось с ним, а потом обняло со всех сторон. Вода была соленая, теплая, и Фарфаль забарахтался, слишком растерянный, чтобы дышать. Голова его пробила поверхность, и он заглотнул полные легкие воздуха. А потом не то чтобы поплыл, а, скорее, полез через воду, пока не нащупал какое-то растение, не встал на четвереньки и не выбрался из зеленого моря на сухой и пружинистый берег, истекая водой, будто губка.

* * *

– Свет… – сказал торговец, – свет там был просто слепящий. А ведь солнце еще даже не встало. К счастью, мне удалось раздобыть вот это, – он постучал по солнечным очкам. – Кроме того, я стараюсь держаться в тени, чтобы не обгореть слишком уж сильно.

– А что теперь? – спросил я.

– Теперь? Я продаю безделушки. И ищу себе новое окно.

– Вы хотите вернуться обратно, в свое время?

– Вот еще! Оно давно умерло. Все, что я знал, и все мне подобные сгинули. Там только смерть. Я не вернусь во тьму в конце времен.

– Куда же тогда?

Он поскреб загривок. За воротом рубашки я разглядел маленькую черную шкатулочку на шнурке, не больше медальона. Внутри, кажется, что-то пошевелилось. Может быть, жук? Во Флориде полно крупных жуков, ничего необычного в этом нет.

– Я хочу отправиться к самому началу, – сказал мой гость. – Туда, откуда все пошло. Я хочу увидеть свет пробуждающегося мира, увидеть зарю вселенной. Если я от нее ослепну, пусть будет так. Я хочу быть там, когда родится новое солнце. Этот ваш древний свет недостаточно ярок для меня.

Он взял со стола салфетку и полез ею в мешок. Осторожно, чтобы касаться ее только тканью, он вытащил на свет божий флейту длиной приблизительно в фут, вырезанную, кажется, из зеленого нефрита или какого-то другого похожего камня. Он положил инструмент на стол между нами.

– Это за еду, – сказал он. – Вместо спасибо.

А потом просто встал и вышел. Я остался и еще долго таращился на зеленую флейту.

Через какое-то время я протянул руку и коснулся холодного камня кончиками пальцев. А затем осторожно, не решаясь подуть или тем паче сыграть мелодию из конца времен, я поднес мундштук к губам.

«И возрыдаю, словно Александр…»

НЕВЫСОКИЙ СЕДОЙ ЧЕЛОВЕЧЕК ворвался в паб «Фонтан».

– Двойной виски! – потребовал он и, обведя взглядом зал, пояснил всем присутствующим: – Потому что я это заслужил.

Был он весь какой-то взъерошенный, потный и страшно усталый, как будто не спал несколько дней кряду. Галстук у него сбился набок и ослаб в узле так, что непонятно было, каким чудом он еще держится. Сквозь седину кое-где проглядывали ярко-рыжие пряди.

– Не сомневаюсь, – откликнулся Брайан.

– Заслужил! – повторил человечек и опасливо пригубил виски, словно не был уверен, придется ли ему по вкусу. Очевидно, пришлось: следующим глотком он ополовинил стопку и на мгновение замер неподвижно, как статуя. Потом встрепенулся: – Послушайте… – Он наморщил лоб. – Вы это слышите?

– Что? – спросил я.

– Ну, такой белый шум. Как будто что-то тихо шелестит на фоне, а как только чуть сосредоточишься на нем, превращается в любую песню, какую вы хотели бы услышать?

Я прислушался и покачал головой:

– Нет.

– Что и требовалось доказать! – воскликнул человечек, едва не лопаясь от самодовольства. – Правда, здорово? Еще вчера весь «Фонтан» ругмя ругался на Музофон. Профессор Макинтош ворчал, что «Богемная рапсодия» застряла у него в голове и так и гонялась за ним целый день по Лондону. И вот, пожалуйста, – как рукой сняло. Вы даже не помните, что это вообще было. А все благодаря мне!

– Что у меня застряло? – переспросил профессор Макинтош. – Это что-то из «Квинов»? – И тут он спохватился: – Постойте, а мы знакомы?

– Да, – кивнул коротышка. – Но увы! Люди меня забывают. Такая уж у меня работа. – Он достал бумажник, вытащил визитку и протянул мне.

«ОБАДИЯ ПОЛКИНГОРН, – значилось на ней, а чуть ниже, мелкими буквами: – РАЗЫЗОБРЕТАТЕЛЬ».

– «Разызобретатель», – прочитал я вслух. – Что это значит?

– Это человек, который разызобретает всякие вещи обратно, – объяснил мистер Полкингорн. – Ох. Прошу меня простить… Салли! Еще один двойной виски, будьте любезны!

Остальные, судя по всему, решили, что коротышка просто чокнутый и крыша у него съехала скучно. Они вернулись к своим разговорам, но меня разобрало любопытство.

– Что ж, продолжим, – промолвил я, сдаваясь на милость своим привычкам интервьюера. – Давно ли вы занялись разызобретением?

– С младых ногтей, – ответил он. – Мне было восемнадцать. Вы никогда не задавались вопросом, почему у нас нет реактивных ранцев?

На самом деле я и вправду иногда ломал над этим голову.

– Когда я был еще мальчишкой, об этом говорили по телику, – вмешался Майкл, хозяин заведения. – Была такая передача – «Мир завтрашнего дня». Там показали, как человек взлетел с таким ранцем. И приземлился целым. Ведущий уверял, что мы и глазом моргнуть не успеем, как такие рюкзачки будут у каждого.

– Но этого не случилось, – сказал Обадия Полкингорн. – Потому что лет двадцать тому назад я их разызобрел. Не было другого выхода. От этих ранцев весь мир сошел с ума. Они всем так нравились и были такие дешевые… но вы только представьте себе: тысячи скучающих подростков носятся на них повсюду, подглядывают в окна спален, врезаются в автолеты…

– Что еще за автолеты? – не выдержала Салли. – Впервые слышу.

– Естественно, – кивнул коротышка. – Потому что их я тоже разызобрел. Вы не поверите, какие от них начались пробки. Бывало, захочешь на небо посмотреть, поднимешь голову – а там сплошь одни только брюха этих чертовых летающих машин, от горизонта до горизонта. Не говоря уже о том, что из окон у них вечно сыпался всякий мусор… Управлять ими было несложно, топливо, разумеется, не требовалось – двигатель работал на солнечной гравитации. Но я долго не понимал, что от них надо избавиться, пока не услышал по радио одну леди, которая очень сокрушалась, что мы не остановились на обычных, нелетающих автомобилях. Она была права. Нужно было что-то предпринять. И я разызобрел их. А потом составил список изобретений, без которых миру было бы только лучше, – и разызобрел их все, одно за другим.

Между тем вокруг мистера Полкингорна уже собралась средних размеров толпа, и я порадовался, что у меня такое удобное место.

– Работал я не покладая рук, – продолжал он. – Ведь почти невозможно не изобрести летающую машину после того, как изобретешь люминошар. Так что в конце концов пришлось разызобрести и его тоже. А жаль. Индивидуальный люминошар – отличная штука! Только представьте себе: совершенно невесомый источник света парит в полуметре у вас над головой и всюду следует за вами. И выключается по желанию. Чудесное было изобретение. Но снявши голову, по волосам не плачут. Лес рубят – щепки летят.

– Неужели вы думаете, что мы во все это поверим? – спросил кто-то. По голосу мне показалось, что это Джослин.

– В самом деле, – подхватил Брайан. – А то вы, чего доброго, заявите сейчас, что и звездолет разызобрели!

– Ну да, это тоже я, – кивнул Обадия Полкингорн, сияя гордой улыбкой. – Даже дважды! Пришлось, видите ли. Штука в том, что как только мы отрываемся от Земли и устремляемся к далеким звездам, новые открытия сыплются на нас как из рога изобилия, и от изобретений просто нет отбою. Один только поляроид-телепортатор чего стоит! Это было хуже всего. И телепатический переводчик Моккета. Тоже ужас, и неизвестно еще, что хуже. В общем, самое большее, что я могу позволить, – это запуски ракет на Луну. На этой стадии еще можно удержать все под контролем.

– Объясните же нам, как именно вы это делаете, – потребовал я.

– Не так-то это просто, – вздохнул он. – Весь фокус в том, чтобы выпутать из ткани мироздания нужные нити вероятности. А сначала их надо отыскать, и это все равно что искать иголку в стоге сена. К тому же эти нити такие длинные и запутанные! Так что, пожалуй, это как выпутывать из стога сена моток спагетти.

– Да уж, после такой работенки не мешает промочить горло, – сказал Майкл, и я махнул ему, чтобы он налил мне еще полпинты сидра.

– Муторное это дело, – признал коротышка. – Да. Но я справляюсь, и мне есть чем гордиться. Каждый день я просыпаюсь и говорю себе: «Ты молодец, Обадия Полкингорн. Даже если и пришлось пожертвовать чем-то хорошим, все равно мир стал куда счастливее благодаря всему тому, что ты разызобрел».

Он заглянул в свою стопку и взболтал остаток виски.

– Беда в том, – продолжал он, – что теперь, когда исчез музофон, все кончилось. Я разызобрел все, что только можно. Не осталось белых пятен на карте; не осталось непокоренных вершин.

– А ядерная энергия? – спросил Пестон по прозвищу Твит.

– Ее открыли до меня, – покачал головой Обадия. – Я не могу разызобретать то, что изобрели до моего рождения. А не то удалю случайно что-нибудь такое, без чего я бы не родился, и где мы все тогда будем? – Никто не нашелся с ответом, но Обадия ответил сам: – По уши в реактивных ранцах и автолетах, вот где! Не говоря уже о марсианской компенсации Моррисона. – На чело его набежала тень. – О-хо-хо. Жуткая была штука. А лекарство от рака! Видели бы вы, во что от него превратились океаны! Нет уж, лучше пусть будет рак. Такие вот дела, – подытожил Обадия Полкингорн. – Я разызобрел все, что было в моем списке. А теперь я пойду домой, – добавил он, приосанившись, – и возрыдаю, словно Александр, ибо все мои миры завоеваны и больше покорять нечего. Не представляю себе, что бы еще такого можно было разызобрести.

В пабе «Фонтан» стало тихо-тихо.

А потом в тишине зазвонил айфон Брайана. У него на рингтоне стояла песенка «Ратлз» – ну, вы знаете, эта пародия на битловский «День из жизни».

– Да? – сказал Брайан в трубку. – Я вам перезвоню.

Вы, наверно, и сами замечали, как это действует на людей, когда кто-то рядом достает смартфон. Иногда я думаю: это потому, что мы еще помним те времена, когда в пабах можно было курить. Как мы тогда все разом доставали сигаретные пачки, так теперь все разом хватаемся за смартфоны. А может, и нет. Может, все дело в том, что нам слишком быстро становится скучно.

Как бы там ни было, смартфоны не заставили себя долго ждать.

Краун Бейкер сфотографировал всех нас и тут же запостил фото в Твиттер. Джослин уткнулась в свои эсэмэски. Пестон по прозвищу Твит твитнул, что он сидит в пабе «Фонтан» и впервые в жизни собственными глазами увидел разызобретателя. Профессор Макинтош проверил результаты отборочного матча, огласил их вслух и написал своему брату в Инвернесс, что он об этом думает. Разговоры сами собой сошли на нет.

– А это что такое? – спросил Обадия Полкингорн.

– Это пятый айфон, – ответил Рэй Арнольд, демонстрируя его Полкингорну. – А у Крауна – «Нексус Икс». Работает на Андроиде. Смартфоны. Интернет. Камера. Музыка. Ну, музыка – это уже приложения. А вы знаете, что на одном только айфоне – больше тысячи приложений, которые издают такой звук, как будто кто-то пукнул? Вот, например, хотите послушать, как пукает Барт Симпсон?

– Нет! – воскликнул Обадия. – Этого я определенно не хочу. Нет. – Он решительно отставил стопку, в которой еще оставалось что-то на дне. Поправил галстук. Застегнул пиджак. – Это будет нелегко, – пробормотал он себе под нос. – Но ради общего блага… – Тут он умолк и широко улыбнулся.

– Очень приятно было с вами поболтать! – объявил он, не обращаясь ни к кому конкретно, и решительным шагом направился к выходу.

Абсолютный ноль часов

I

ПОВЕЛИТЕЛИ ВРЕМЕНИ создали тюрьму. Время и место, где они ее построили, невообразимы для существа, которое ни разу не покидало пределы родной звездной системы и не путешествовало во времени иначе, как секунда за секундой и только вперед. Тюрьма предназначалась для одного-единственного заключенного, и звали его Клан. Она была неприступна: несколько небольших, приятно обставленных комнат (Повелители Времени – все же не звери; они способны на милосердие, когда это не доставляет им неудобств), смещенных относительно вселенной по темпоральной фазе.

В этом месте не было ничего, кроме комнат для Клана. Тюрьма находилась в одной микросекунде, а вся остальная вселенная – в другой: непреодолимая пропасть отделяла их друг от друга. В сущности, эти комнаты составляли крохотную отдельную вселенную, заимствовавшую свет, тепло и гравитацию из остального мироздания.

Клан бродил из комнаты в комнату. Он был терпелив и бессмертен. Он ждал.

Он ждал одного простого вопроса. И ждать он мог сколько угодно – хоть до конца времени. (Впрочем, если бы Конец Времени и настал, Клан бы этого не заметил: микросекунда, в которой он был заточен, не имела ничего общего с временем нашей вселенной.)

Тюрьма существовала на энергии гигантских двигателей, построенных Повелителями Времени в недрах черных дыр, а потому недосягаемых: кроме их создателей, до них не смог бы добраться никто.

Двигателей было много, и все они работали бесперебойно. Ни одна деталь никогда не выйдет из строя.

До тех пор пока живы Повелители Времени, Клан будет сидеть в тюрьме. А пока Клан сидит в тюрьме, остальной вселенной ничего не грозит. Так было, и так будет всегда.

А если что-то все-таки пойдет не так, Повелители Времени сразу же об этом узнают. Если представить себе, что какой-то из двигателей все же даст сбой (хотя это и невозможно), аварийный сигнал достигнет планеты Галлифрей задолго до того, как тюрьма Клана успеет вернуться в наше время и в нашу вселенную. Повелители Времени предусмотрели всё.

Абсолютно всё… кроме того, что однажды во вселенной может не остаться ни Повелителей Времени, ни Галлифрея. Что Повелители Времени исчезнут – все, кроме одного.

И вот однажды тюрьма вздрогнула, зашаталась, как от землетрясения, и затрещала по швам. Клан выглянул наружу и увидел свет галактик и звезд, ничем не искаженный, не пропущенный через фильтры. И он понял, что вернулся в нашу вселенную, а значит, тот самый вопрос непременно зададут снова. Теперь это всего лишь дело времени.

Но Клан был осторожен, а потому первым делом принялся за инвентаризацию. Он принял к сведению и взял на заметку все сущее в той вселенной, куда он теперь попал. О мести он и не помышлял: это было чуждо его природе. Он лишь по-прежнему хотел того же, чего и всегда. И, кроме того…

Во вселенной до сих пор оставался один Повелитель Времени.

И с этим нужно было что-то делать, полагал Клан.

II

В среду днем одиннадцатилетняя Полли Браунинг просунула голову в дверь отцовского кабинета.

– Папа? Там пришел какой-то человек в маске кролика. Он говорит, что хочет купить наш дом.

– Хватит валять дурака, Полли. – Мистер Браунинг сидел в углу комнаты, которую предпочитал называть своим кабинетом. Агентша по продаже недвижимости в приступе оптимизма занесла ее в список как третью спальню, хотя туда едва вмещались картотечный шкаф и ломберный столик, на котором красовался новенький компьютер фирмы «Амстрад». Мистер Браунинг педантично переносил в компьютер цифры из квитанций, высившихся стопкой рядом с монитором, и морщил лоб. Через каждые полчаса он сохранял проделанную работу, и компьютер минуту-другую скрежетал, записывая данные на дискету.

– Я не валяю дурака! Он говорит, что готов дать тебе за него семьсот пятьдесят тысяч фунтов.

– Довольно, Полли. Не глупи. Мы выставили его на продажу всего за сто пятьдесят тысяч.

«И нам еще очень повезет, если кто-то клюнет – по нынешним-то ценам», – добавил мистер Браунинг про себя. Шло лето 1984-го, и мистер Браунинг уже отчаялся найти покупателя на этот скромный домик, притулившийся в конце Клейвершем-роу.

Полли серьезно кивнула.

– Вот поэтому, мне кажется, тебе надо пойти и поговорить с ним.

Мистер Браунинг пожал плечами. Все равно пора было сохранять работу. Компьютер заворчал, а мистер Браунинг вышел и стал спускаться по лестнице. Полли собиралась пойти к себе и кое-что записать в дневник, но передумала: лучше она посидит на ступеньках и послушает. Интересно же, что будет дальше.

У входной двери и впрямь стоял высокий человек в маске кролика. За кролика он не сошел бы при всем желании, но маска закрыла лицо полностью, а над головой торчала пара длинных ушей. В руке у гостя был большой портфель из коричневой кожи, напомнивший мистеру Браунингу саквояжи, с какими ходили доктора в дни его детства.

– Так, послушайте… – начал мистер Браунинг, но гость приложил палец ко рту своей кроличьей маски, и мистер Браунинг умолк. Гость был в перчатках.

– Спросите меня, который час, – донесся тихий голос из-под неподвижной картонки в форме кроличьей головы.

– Мне сказали, вас интересует дом, – сказал мистер Браунинг. На калитке печально покачивалась размокшая от дождя табличка с надписью «Продается дом».

– Возможно. Можете называть меня «мистер Кролик». Спросите меня, который час.

Мистер Браунинг понимал, что надо звонить в полицию. Надо что-то сделать, чтобы этот человек ушел. Это каким же психом надо быть, чтобы расхаживать по городу в маске кролика?

– Почему на вас кроличья маска?

– Это не тот вопрос, который вы должны задать. Но я вам отвечу. Кроличья маска на мне потому, что я представляю одну чрезвычайно известную и важную особу, которая не желает, чтобы посторонние совали в ее дела свой нос. Спросите меня, который час.

Мистер Браунинг вздохнул.

– Который час, мистер Кролик? – спросил он.

Человек в кроличьей маске расправил плечи. Лицо его по-прежнему оставалось скрытым, но поза недвусмысленно выражала радость и торжество.

– Час в самый раз, чтобы порадовать вас! – провозгласил он. – Час, когда вы станете самым богатым человеком на Клейвершем-роу. Я покупаю ваш дом. Плачу наличными и вдесятеро больше его реальной стоимости, потому что сейчас он подходит мне идеально. – Человек раскрыл свой коричневый портфель и извлек на свет три толстенные пачки денег, в каждой ровно по пятьсот («пересчитайте, не стесняйтесь») хрустящих пятидесятифунтовых банкнот, и два пластиковых пакета.

Деньги перекочевали в пакеты. Мистер Браунинг взял одну купюру и поднес к глазам. Вроде настоящая.

– Я… – замялся он. Что же теперь делать? – Мне понадобится несколько дней. Отнести деньги в банк. Удостовериться, что они не фальшивые. Ну и, конечно же, нам надо будет составить договор.

– Договор уже составлен, – сказал человек в кроличьей маске. – Подпишите вот здесь. Если в банке скажут, что с деньгами что-то не так, можете оставить себе и дом, и деньги. Я вернусь в субботу, и к тому времени в доме должно быть пусто. Вы ведь успеете все отсюда вывезти к субботе?

– Ну, я не знаю… – протянул мистер Браунинг, но потом спохватился: – Да, конечно, успею. Разумеется!

– Значит, я вернусь в субботу, – подытожил человек в кроличьей маске.

– Как-то все это неожиданно, – пробормотал мистер Браунинг, стоя на крыльце с двумя пакетами денег. – Обычно дела так не делают…

– Да, – согласился человек в кроличьей маске. – Вы правы. Ну что ж, до субботы!

Он повернулся и пошел прочь. Мистеру Браунингу здорово полегчало. Последние пару минут его мучило необъяснимое чувство, что, если бы гость снял свою маску, под ней не оказалось бы ничего.

Полли пошла наверх – написать в дневник обо всем, что она увидела и услышала.

* * *

В четверг в дверь постучался высокий молодой человек в твидовом пиджаке и при галстуке-бабочке. Дома никого не было, и никто ему не открыл. Молодой человек обошел дом кругом и удалился.

* * *

В субботу мистер Браунинг стоял посреди опустевшей кухни. Деньги он успешно положил в банк, и все его долги теперь были покрыты. Всю мебель, которую имело смысл оставить себе, еще вчера погрузили в фургон и отправили к дяде мистера Браунинга, у которого простаивал без дела огромный гараж.

– А что, если это все просто какая-то шутка? – спросила миссис Браунинг.

– Взять и отдать кому-то семьсот пятьдесят тысяч фунтов просто так? Не понимаю, что тут смешного, – возразил мистер Браунинг. – В банке сказали, деньги настоящие. И номера не в розыске. Так что, должно быть, это какой-то богатый чудак.

Они сняли два номера в местной гостинице, хотя найти свободные номера оказалось труднее, чем ожидал мистер Браунинг. И еще труднее – убедить миссис Браунинг, простую медсестру, что они теперь могут позволить себе пожить в гостинице.

– А что, если он так и не придет? – спросила Полли. Она сидела на лестнице и читала книгу.

– Опять ты валяешь дурака! – возмутился мистер Браунинг.

– Перестань говорить нашей дочери, что она валяет дурака! – вступилась миссис Браунинг. – В чем-то она права. Ты ведь не знаешь ни его имени, ни номера телефона, ничего…

Это была неправда. Имя покупателя было прописано в договоре крупными печатными буквами – П.С.В. Доним. К тому же указывался адрес лондонской юридической фирмы. Мистер Браунинг звонил туда, и ему сказали, что да, все абсолютно законно.

– Он просто чудак, – повторил мистер Браунинг. – Какой-нибудь чокнутый миллионер.

– Спорим, это он сам и был под кроличьей маской? – сказала Полли. – Чокнутый миллионер?

В дверь позвонили. Мистер Браунинг пошел открывать. Жена и дочь последовали за ним – всем не терпелось взглянуть на нового владельца дома.

– Добрый день, – сказала женщина в кошачьей маске. Маска закрывала все лицо, но Полли заметила, что в прорезях все-таки поблескивают глаза.

– Вы – новая владелица? – спросила миссис Браунинг.

– Может, и так. А может, я только представляю нового владельца.

– А где… где ваш приятель? Тот, в кроличьей маске?

Несмотря на такую несерьезную маску, юная леди (строго говоря, была ли она юна, неизвестно, однако голос звучал молодо) была настроена весьма решительно и по-деловому.

– Вы уже вывезли свое имущество? Все, что останется здесь, перейдет в собственность нового владельца.

– Все, что нам нужно, мы забрали.

– Хорошо.

– А можно мне пойти поиграть в саду? – спросила Полли. – А то в гостинице сада не будет.

На заднем дворе стоял дуб с качелями, и Полли любила сидеть там и читать.

– Не валяй дурака, солнышко, – сказал мистер Браунинг. – Скоро мы переедем в новый дом, и у тебя опять будет сад с качелями. Я сделаю тебе новые качели.

Женщина в кошачьей маске наклонилась к девочке:

– Здравствуй, Полли. Меня зовут миссис Кошка. Спроси меня, который час.

– Который час, миссис Кошка?

– Час в самый раз, чтобы проститься с прежней жизнью раз и навсегда. Сейчас ты со своей семьей покинешь этот дом, и больше вы сюда не вернетесь, – произнесла миссис Кошка, но прозвучало это по-доброму.

Когда они уже подходили к калитке, Полли обернулась и помахала женщине в маске на прощание.

III

Они сидели за пультом управления ТАРДИС. Они возвращались домой.

– Все-таки я никак не пойму, – говорила Эми. – Чем ты так разозлил этих людей-скелетов? Я думала, они хотят свергнуть Короля-Жабу.

– Они не из-за этого разозлились, – молодой человек в твидовом пиджаке и при галстуке-бабочке взъерошил себе волосы привычным жестом. – На самом деле они были очень рады, что обрели свободу. – Рука его скользнула по приборной панели ТАРДИС, поглаживая рычажки и шкалы. – Просто они немного расстроились, когда я, уходя, прихватил этот их крученый… как бишь его там…

– Крученый какбишьеготам?

– Ну, это… – Молодой человек неопределенно развел руками, состоявшими, казалось, из одних только острых углов. – Там лежит, на этой подставочной штуке. Я его конфисковал.

Эми посмотрела на него раздраженно. На самом деле она не раздражалась, но иногда не мешало и притвориться – просто чтобы показать ему, кто тут главный.

– Почему ты никогда не называешь вещи своими именами? «На этой подставочной штуке…» – передразнила она. – Это называется «стол».

Она подошла к столу. Какбишьеготам был изящный и блестящий, размером и формой как браслет, но перекрученный во все стороны так, что глаз не поспевал за его изгибами.

– Правда? Ну, хорошо. – Молодой человек, похоже, обрадовался. – Я запомню.

Эми взяла со стола браслет. Он был холодный и куда тяжелее, чем казался.

– Ну и зачем ты его конфисковал? И вообще, почему ты это так называешь? Это учителя конфискуют то, что в школу приносить нельзя. Кстати, ты знаешь, что моя подруга Мэлс поставила рекорд по количеству вещей, которые у нее конфисковали? Кончилось все тем, что она попросила нас с Рори поднять шум и отвлечь остальных, а сама тем временем взломала учительский шкаф, где хранились все эти вещи. Уходить ей пришлось через окно в учительском туалете, а оттуда – по крышам…

Но Доктора явно не интересовали старые школьные похождения ее друзей – впрочем, как обычно.

– Конфисковал, – повторил он. – Ради их же собственной безопасности. Технология, до которой они еще не доросли. Вероятно, краденая. Кольцеватель и ускоритель времени. Может натворить немало бед. – Он потянул за один из рычажков. – Все, приехали. Поезд дальше не идет, просьба освободить вагоны.

Послышался ритмичный скрежет, словно механизм самой вселенной воспротивился такому беспардонному насилию, – и на заднем дворе дома Эми Понд с громким хлопком материализовалась большая синяя полицейская будка. Это было начало второго десятилетия двадцать первого века.

Доктор открыл дверь ТАРДИС. И сказал:

– Странно.

Он стоял в дверях, даже не пытаясь выйти. Эми подошла к нему. Доктор предостерегающе поднял руку, и Эми остановилась. Был отличный солнечный денек – на небе ни облачка.

– Что не так?

– Все, – лаконично ответил Доктор. – А ты что, не чувствуешь?

Эми обвела взглядом сад. Сад был старый и запущенный, но за ним, насколько она помнила, все равно никогда не ухаживали.

– Нет, – сказала Эми, но тут до нее дошло: – Слишком тихо. Ни машин, ни птиц. Ни звука.

– Ни радиоволн, – добавил Доктор. – Ни даже «Радио-Четыре».

– Ты можешь слышать радиоволны?

– Конечно, нет. Никто не может слышать радиоволны! – возмутился он, но прозвучало это как-то неубедительно.

А в следующую секунду раздался голос:

– ВНИМАНИЮ ПОСЕТИТЕЛЕЙ! ВЫ НАХОДИТЕСЬ НА ТЕРРИТОРИИ КЛАНА. ЭТОТ МИР ПРИНАДЛЕЖИТ КЛАНУ. ВЫ НЕЗАКОННО ПЕРЕСЕКЛИ ГРАНИЦУ ЧУЖИХ ВЛАДЕНИЙ.

Голос был незнакомый и тихий, почти что шепот. И звучал он, как подозревала Эми, исключительно у нее в голове.

– Это Земля, – ответила Эми вслух. – И она не твоя. – А потом спросила: – Что ты сделал с людьми?

МЫ ВЫКУПИЛИ У НИХ ЭТУ ПЛАНЕТУ. ВСКОРЕ ПОСЛЕ ЭТОГО ОНИ ВЫМЕРЛИ ЕСТЕСТВЕННЫМ ПУТЕМ. КАКАЯ ДОСАДА.

– Я тебе не верю! – крикнула Эми.

ВСЕ ГАЛАКТИЧЕСКИЕ ЗАКОНЫ СОБЛЮДЕНЫ. ПЛАНЕТА БЫЛА ПРИОБРЕТЕНА АБСОЛЮТНО ЛЕГАЛЬНО. ПРОТОКОЛ ТЕНЕЙ ПРОВЕЛ САМОЕ ТЩАТЕЛЬНОЕ РАССЛЕДОВАНИЕ И ПОДТВЕРДИЛ НАШЕ ПРАВО СОБСТВЕННОСТИ В ПОЛНОМ ОБЪЕМЕ.

– Это планета – не ваша! Где Рори?

– Эми? С кем ты разговариваешь? – спросил Доктор.

– С голосом у меня в голове. Ты его не слышишь?

– С КЕМ ВЫ РАЗГОВАРИВАЕТЕ? – спросил Голос.

Эми захлопнула дверь ТАРДИС.

– Зачем ты это сделала? – спросил Доктор.

– У меня в голове заговорил какой-то странный тихий голос. Сказал, что они – кто бы они ни были – купили эту планету. И Протокол Теней не нашел никаких нарушений. И все люди вымерли естественным путем. Ты ничего не слышал. Голос не знал, что ты здесь. Фактор внезапности. Я закрыла дверь. – В стрессовой ситуации Эми Понд становилась поразительно эффективной и не тратила ни единого слова понапрасну. А сейчас ситуация была определенно стрессовой, хотя, глядя на Эми, вы бы вряд ли об этом догадались, если бы не заметили, что вытворяют ее пальцы с крученым какбишьеготамом. Браслет в ее руках стремительно принимал самые невообразимые формы и изгибался под немыслимыми углами, уходящими в непознанные измерения.

– Они сказали, кто они такие?

Эми задумалась, припоминая, что сказал Голос.

– «Вы находитесь на территории Клана. Этот мир принадлежит Клану».

– Это может быть кто угодно, – нахмурился Доктор. – Клан… Знаешь, это все равно что назвать себя просто Народом. Впрочем, большинство народов и рас именно так себя и называют. Кроме далеков. В переводе со скаронского это значит «свирепые машины смерти, закованные в металл». – С этими словами Доктор бросился к приборной панели. – Ну, посмотрим… Такое не может случиться в одночасье. Люди не могли просто так взять и вымереть. Сейчас у нас 2010-й. А это значит…

– Это значит, что они что-то сделали с Рори!

– Это значит, что они что-то сделали со всеми жителями Земли. – Доктор нажал несколько клавиш на клавиатуре от старинной пишущей машинки, и на экране над приборной панелью заплясали узоры. – Я их не слышу… они не слышат меня. Ты слышишь и меня, и их. Ага! Вот оно. Лето 1984-го! Это точка дивергенции. – Руки его забегали по приборной панели, поворачивая рукоятки, щелкая тумблерами, поднимая и опуская рычаги и время от времени нажимая какую-то маленькую кнопку, которая издавала громкий звяк.

– Где Рори? Я хочу его видеть! Немедленно! – потребовала Эми, но ТАРДИС уже устремилась в лабиринты пространства и времени. До сих пор Доктор видел ее жениха, Рори Уильямса, только однажды, и то мельком, – и, по мнению Эми, не понимал, что она в нем нашла. Случалось, она и сама переставала понимать, что она нашла в Рори. Но одно она знала точно: никто не смеет отнимать у нее жениха без спроса.

– Хороший вопрос, – криво усмехнулся Доктор. – Где Рори? И где остальные семь миллиардов человек?

– Мне нужен Рори.

– Полагаю, он там же, где и все остальные. И там же, где должна была бы находиться и ты. Хотя нет. Теперь вы с ним так и не родились.

Эми внимательно оглядела себя – ступни, колени, локти, кисти. На запястье сверкал крученый какбишьеготам, словно кошмарный сон Эшера. Эми сорвала его с руки и бросила на приборную панель. Потом подняла руку и зарылась пальцами в свои золотисто-рыжие волосы.

– Если я так и не родилась, то что я здесь делаю?

– Ты представляешь собой независимый темпоральный нексус, хроносинкластически зафиксированный в форме инверсной… – Он увидел выражение ее лица и умолк.

– Хочешь сказать, что я теперь – просто причуда времени?

– Да, – серьезно кивнул Доктор. – Полагаю, что да. Так и есть.

Ювелирно точным движением он поправил свой галстук-бабочку и залихватски сдвинул его вбок.

– Но как же так, Доктор? Человечество ведь не вымерло в 1984-м!

– Новая временная линия. Это парадокс.

– А ты теперь, значит, парадоктор?

– Просто Доктор. – Он вернул галстук на прежнее место и приосанился. – Что-то в этом чувствуется знакомое.

– Что?

– Не знаю. Гм-м-м… Клан. Клан. Клан. Почему-то мне на ум приходят маски. Кто носит маски?

– Грабители банков?

– Нет.

– Страшные уроды?

– Нет.

– Хэллоуин? Люди носят маски на Хэллоуин.

– Да! Точно!

– И что, это важно?

– Ничуть. Но это правда. Люди действительно носят маски на Хэллоуин. Ну, так я и думал. Огромная дивергенция внутри временного потока. А захватить планету пятого уровня так, чтобы Протокол Теней не нашел, к чему придраться, на самом деле невозможно. Если только не…

– Если что?

Доктор замер. Прикусил губу. А потом произнес:

– О-о. Нет, они бы этого не сделали.

– Чего?

– Они бы не смогли. Я хочу сказать, это было бы совершенно…

Эми встряхнула волосами, изо всех сил стараясь удержать себя в руках. Кричать на Доктора было бесполезно – кроме тех случаев, когда это действительно помогало.

– Совершенно что?

– Совершенно невозможно. Невозможно захватить планету пятого уровня. Если только у тебя на это нет законного права. – На приборной панели ТАРДИС что-то зажужжало, а потом опять раздался звяк. – Ну, вот мы и приехали. Пойдем! Посмотрим, что у нас интересного в 1984-м.

– Для тебя это развлечение! – воскликнула Эми. – Мою планету захватил какой-то таинственный голос. Все люди вымерли. Рори больше нет. А для тебя это просто развлечение!

– Ничего подобного, – возразил Доктор, даже не стараясь скрыть, насколько все это его развлекает.

* * *

Браунинги жили в гостинице, пока мистер Браунинг подыскивал новый дом. Гостиница была битком набита – ни одного свободного номера. Из разговоров за завтраком с другими постояльцами Браунинги узнали, что и те тоже продали свои дома и квартиры. О том, кто купил у них жилье, все помалкивали.

– Ерунда какая-то! – воскликнул мистер Браунинг спустя десять дней. – Во всем городе – ни единого дома на продажу! И в окрестностях тоже ничего. Все раскупили.

– Не может быть! – возразила миссис Браунинг. – Наверняка где-то что-то есть.

– Может, и есть, но не здесь, – отрезал мистер Браунинг.

– А что говорит агентша по недвижимости?

– Она не берет трубку, – ответил мистер Браунинг.

– Ну так надо зайти к ней и поговорить, – сказала миссис Браунинг. – Пойдешь с нами, Полли?

Полли покачала головой:

– Нет, я читаю.

Агентшу по продаже недвижимости Браунинги застали у входа в контору. Она как раз вешала на дверь объявление, гласившее: «Смена руководства». На всех фотографиях домов и квартир, выставленных в витрине, стоял один и тот же штамп: «Продано».

– Закрываетесь? – спросил мистер Браунинг.

– Кое-кто сделал мне предложение, от которого я не смогла отказаться, – ответила агентша. В руках она держала пластиковый пакет, на вид довольно увесистый. Браунинги догадывались, что там внутри.

– Он был в кроличьей маске? – спросил мистер Браунинг.

Когда они вернулись в гостиницу, администратор встретил их в холле и сообщил, что в этой гостинице они больше не живут.

– Новые хозяева, – пояснил он. – Закрывают тут все на ремонт.

– Новые хозяева?

– Перекупили нашу гостиницу. Говорят, заплатили щедро.

Почему-то Браунингов это совсем не удивило. Удивились они только тогда, когда поднялись в свой номер за вещами и обнаружили, что Полли там больше нет.

IV

– Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый, – задумчиво проговорила Эми Понд. – Я почему-то думала, это будет больше похоже… ну, на историю. Тут совсем не чувствуется, что это было давно. А ведь мои родители даже еще не познакомились друг с другом!

Казалось, она хотела сказать что-то еще о своих родителях, но потом отвлеклась. Они с Доктором перешли через дорогу.

– Какие они были? – спросил Доктор. – Твои родители…

Эми пожала плечами.

– Родители как родители, – рассеянно ответила она. – Просто мама и папа.

– Похоже на правду, – с готовностью и даже чересчур поспешно согласился Доктор. – Ну, теперь смотри в оба.

– А что мы ищем?

Они шли по улице маленького английского городка – с точки зрения Эми, самого обыкновенного. От того английского городка, где она прожила большую часть своей жизни, этот отличался разве что отсутствием кофеен и магазинчиков, торгующих мобильными телефонами.

– Все просто. Мы ищем то, чего здесь не должно быть. Или, наоборот, то, чего здесь нет, хотя должно быть.

– Например, что?

– Точно не знаю. – Доктор потер подбородок. – Ну, допустим, гаспачо.

– Гаспачо? А что это такое?

– Холодный суп. В смысле, он так и задуман как холодный. Так что если мы просмотрим весь 1984-й и не найдем ни одного гаспачо, то поймем, что тут дело нечисто.

– Ты всегда такой был?

– Какой?

– Да вот такой! Как псих… с машиной времени!

– А-а, нет. Машиной времени я обзавелся не сразу.

И они пошли дальше через центр городка в поисках чего-нибудь необычного, но так и не нашли ничего – даже гаспачо.

* * *

Полли остановилась у садовой калитки на Клейвершем-роу и посмотрела на дом, в котором прожила последние четыре года: Браунинги сюда переехали, когда ей было семь. Немного постояв так, она подошла ко входной двери, позвонила и стала ждать. Никто не ответил. Полли с облегчением вздохнула, оглянулась по сторонам и припустила бегом вокруг дома, мимо мусорных баков, на задний двор.

В садик на заднем дворе выходило французское окно. Полли знала, что шпингалет сломан и не держит раму как следует. Вряд ли новые хозяева успели его починить. Иначе придется прийти сюда еще раз, когда они будут дома, и честно попросить их о том, что ей нужно, – а Полли очень стеснялась.

В этом главная проблема с тайниками. В спешке о них иногда просто забываешь. Даже если там лежит что-то важное. А что может быть важнее дневника?

Полли вела дневник с тех пор, как они сюда переехали. Он был ее лучшим другом: она доверяла ему все свои секреты. Рассказывала о девочках, которые ее обижали, и о тех, с которыми она подружилась. И о первом мальчике, который ей понравился. Дневник поддерживал Полли в горе и в радости и надежно хранил ее тайны.

А прятала она его в спальне, под половицей во встроенном шкафу.

Полли постучала по левой створке французского окна напротив сломанного шпингалета. Створка закачалась, поддалась и распахнулась внутрь.

Полли вошла в дом. Удивительно! Новые хозяева до сих пор не заменили мебель, которую Браунинги оставили при переезде, и в комнате стоял знакомый, домашний запах. Полли прислушалась. Ни звука. Должно быть, и вправду никого нет дома. Хорошо. Полли поспешила вверх по лестнице: надо успеть, пока мистер Кролик или миссис Кошка не вернутся.

На верхней площадке что-то мягко коснулось ее лица – совсем легко, как ниточка или паутинка. Полли подняла голову. Как странно! Потолок словно оброс волосами – с него свисали длинные, тонкие нити. Несколько секунд Полли раздумывала, стоит ли идти дальше, но до двери ее спальни было уже рукой подать. И на двери до сих пор висел старый постер «Дюран Дюран». Почему они его не сняли?

Стараясь не смотреть на волосатый потолок, Полли толкнула дверь спальни и увидела, что в этой комнате, в отличие от гостиной на первом этаже, многое изменилось.

Мебели больше не было. На месте кровати на полу были разложены бумажные листы. Полли подошла ближе и увидела, что это фотографии из газет, увеличенные до натуральной величины. На месте глаз у всех прорезаны дырочки. Кое-кого Полли узнала: Рональд Рейган, Маргарет Тэтчер, папа Иоанн Павел, королева…

Наверно, они готовятся к вечеринке, подумала Полли. Правда, маски выглядели как-то неубедительно.

Она подошла ко встроенному шкафу у дальней стены. Там, в темноте, под половицей, ждет ее дневник, обернутый в обложку от музыкального журнала. Полли потянула дверцу шкафа на себя.

– Здравствуй, Полли, – произнес человек в шкафу.

На нем тоже была звериная маска – морда большого серого пса.

– Здравствуйте, – ответила Полли, не понимая, что еще можно сказать. – Я… я забыла тут свой дневник.

– Знаю. Я как раз его читал. – Он поднял дневник. Это был другой человек – не тот, что приходил в маске кролика, и уж точно не миссис Кошка, – но Полли чувствовала, что в нем тоже есть что-то неправильное, и куда более странное, чем в тех двоих. – Хочешь получить его обратно?

– Да, пожалуйста, – ответила Полли. Ей было обидно до слез: этот человек прочел ее дневник! Но надо было вести себя вежливо, иначе он может и не отдать его.

– А ты знаешь, что для этого надо сделать? – спросил человек в собачьей маске.

Полли помотала головой.

– Спроси меня, который час.

Во рту у нее пересохло от необъяснимого страха. Полли облизнула губы и пробормотала:

– Который час?

– И обратись ко мне по имени, – потребовал человек. – Меня зовут мистер Волк.

– Который час, мистер Волк? – спросила Полли и подумала, что все это похоже на какую-то детскую игру, вот только правила ей не объяснили.

Мистер Волк улыбнулся (вместе с маской, хотя как ему это удалось?) и разинул пасть, обнажив ряды белоснежных, острых-преострых зубов.

– Час в самый раз, чтобы немного перекусить! – объявил он.

Тут Полли, наконец, завизжала, но человек шагнул к ней из шкафа, и визг оборвался.

V

ТАРДИС стояла посреди островка зелени, слишком маленького для парка и слишком неровного для городского сквера. Доктор сидел перед ней в шезлонге, перебирая воспоминания.

На память Доктор не жаловался. Проблема была в другом: воспоминаний накопилось слишком много. Он уже прожил одиннадцать жизней (или больше: еще одна жизнь то ли была, то ли нет, но Доктор изо всех сил старался о ней не думать), и во всех этих жизнях механизмы памяти работали по-разному.

Самый большой недостаток столь почтенного возраста (а Доктор давно уже перестал считать прожитое время в единицах, имеющих смысл хоть для кого-то, кроме него самого) – то, что события прошлого не всегда всплывают в памяти именно тогда, когда это нужно.

Маски. Да, это важно. И Клан. Это тоже важно.

И Время.

Все это как-то связано со Временем. Да, точно…

Это было давно. Еще до того, как началась его первая жизнь. В детстве ему что-то об этом рассказывали. Доктор принялся перебирать в памяти истории, которые слышал на Галлифрее, когда был еще маленьким – до того, как он поступил в Академию Повелителей Времени и вся его жизнь изменилась навсегда.

Эми возвращалась из очередной вылазки в город.

– Максимел и три оргона! – крикнул ей Доктор издалека.

– Что за три оргона?

– Один был слишком злобным, другой – слишком глупым, а третий – в самый раз.

– И как это связано с тем, что происходит сейчас?

Доктор рассеянно подергал себя за волосы.

– Э-э-э… может, и никак. Просто пытаюсь припомнить одну историю времен моего детства.

– Зачем?

– Понятия не имею. Не помню.

– Ты, – сказала Эми Понд, – способен довести до белого каления кого угодно!

– Да! – радостно согласился Доктор. – Надеюсь, что так.

Пока ее не было, он повесил на дверь ТАРДИС табличку:

«СТРЯСЛОСЬ ЧТО-ТО НЕПОНЯТНОЕ? ПРОСТО ПОСТУЧИСЬ В ДВЕРЬ! НЕСЕРЬЕЗНЫХ ПРОБЛЕМ НЕ БЫВАЕТ».

– Если странности не идут к Доктору, Доктор сам идет к ним. А, нет, стоп. Наоборот. Внутри я тоже кое-что поменял, чтобы люди не пугались. А ты что-нибудь нашла?

– Две странные вещи, – сказала Эми. – Во-первых, я встретила принца Чарльза. У газетного киоска.

– Ты уверена, что это он?

Эми задумалась.

– Ну, выглядел он точно как принц Чарльз. Только гораздо моложе. И газетчик спросил его, выбрал ли он уже имя для следующего маленького принца. Я предложила «Рори».

– Принц Чарльз у газетного киоска. Так, хорошо. А что второе?

– Во всем городке нет ни единого дома на продажу. Я обошла все улицы. Ни единого объявления! А на окраине стоит уйма палаток, и там живут люди. И еще многие собираются уехать из города в поисках жилья, потому что здесь не осталось ни одного свободного дома. Это очень странно.

– Да.

Доктор чувствовал: еще чуть-чуть – и картинка сложится.

Эми открыла дверь ТАРДИС. Заглянула внутрь.

– Доктор… она стала такого же размера внутри, как и снаружи!

Доктор улыбнулся до ушей, встал в дверях и гостеприимно взмахнул рукой, приглашая Эми осмотреть новый кабинет. Этим экскурсия и ограничилась: большую часть места в будке теперь занимал письменный стол со старомодным телефонным аппаратом и пишущей машинкой. Стол упирался в заднюю стенку, и Эми интереса ради попробовала просунуть сквозь нее руку. С закрытыми глазами это оказалось проще, с открытыми – довольно трудно. Эми снова закрыла глаза и просунула голову сквозь стенку. Открыв глаза с той стороны, она, наконец, увидела рубку ТАРДИС, как обычно, сверкающую стеклом и медью. Эми сделала шаг назад – и снова очутилась в крошечном кабинете.

– Это что, голограмма?

– Вроде того.

Кто-то робко постучался в дверь ТАРДИС. Доктор открыл.

– Извините, пожалуйста… Там у вас на двери табличка… – На пороге ТАРДИС стоял усталый лысеющий мужчина. Он окинул затравленным взглядом кабинет и не сделал даже попытки пройти внутрь.

– Да! Добрый день! Проходите! – сказал Доктор. – Несерьезных проблем не бывает – таков наш девиз!

– М-м-м… Меня зовут Редж Браунинг. Моя дочь, Полли… Она должна была дождаться нас в гостиничном номере. Ее там нет!

– Я – Доктор. Это Эми. Вы уже обращались в полицию?

– А разве вы – не полиция? Я обращался… Но я думал, вы тоже…

– Почему вы так решили? – спросила Эми.

– Ну это же полицейская будка! Я даже и не знал, что их опять начали ставить.

– Кое для кого из нас, – произнес высокий молодой человек при галстуке-бабочке, – их не прекращали ставить. Что вам сказали в полиции?

– Что они примут это к сведению и сообщат, если она объявится. Но у них, кажется, и без нас дел по горло. Дежурный по отделению сказал, что у них неожиданно истек срок аренды на помещение и они теперь срочно ищут, куда перебраться. Сказал, для них это как снег на голову.

– А не могла она пойти к друзьям? – спросила Эми.

– У ее друзей я уже спрашивал. Никто ее не видел. Мы живем в гостинице «Роза» на Уэнсбери-стрит… то есть пока еще живем.

– Вы не местные?

Мистер Браунинг поведал о мужчине в кроличьей маске, который купил их дом на прошлой неделе и заплатил наличными, причем куда больше, чем можно было рассчитывать. И о женщине в кошачьей маске он тоже рассказал.

– О! Понятно. Что ж, это все объясняет, – проговорил Доктор таким тоном, как будто это и вправду что-то объясняло.

– В самом деле? – удивился мистер Браунинг. – Значит, вам известно, куда подевалась Полли?

Доктор покачал головой.

– Мистер Браунинг… Редж… Как, по-вашему, могла ли она вернуться в ваш старый дом?

Мистер Браунинг пожал плечами.

– Ну, наверно, могла. А вы думаете, что…

Но высокий молодой человек и рыжая девушка-шотландка лишь молча оттолкнули его с дороги, захлопнули дверь своей полицейской будки и помчались через лужайку со всех ног.

VI

Стараясь не отставать от Доктора, Эми выкрикивала вопросы на бегу:

– Ты думаешь, она в этом доме?

– Боюсь, что да. Да. Кажется, есть идея. Вот что, Эми: они будут уговаривать тебя спросить у них, который час. Но ты этого не делай. И если они сами тебя спросят, не отвечай. Так безопаснее.

– Ты серьезно?

– Боюсь, что да. И смотри внимательно на маски.

– Ясно. Так это и есть те ужасные инопланетяне, что захватили Землю? Они ходят в масках и спрашивают людей, который час?

– Похоже, да. Да. Хотя мои соплеменники с ними разобрались, и очень давно. Невозможно даже представить, как…

Они добежали до Клейвершем-роу и остановились.

– И если это то, что я думаю… если это они… оно… в общем, если это то самое… то есть только один разумный выход.

– Какой?

– Бежать, пока не поздно, – ответил Доктор и позвонил в дверь.

Через секунду дверь отворилась. На пороге стояла маленькая девочка – на вид не старше одиннадцати. Волосы ее были завязаны в хвостики.

– Здравствуйте, – сказала она. – Меня зовут Полли Браунинг. А вас как зовут?

– Полли! – воскликнула Эми. – Твои родители тебя обыскались! Они чуть с ума не сошли!

– Я просто зашла за своим дневником, – сказала девочка. – Он лежал в моей старой спальне под половицей.

– Родители ищут тебя целый день! – сказала Эми, недоумевая, почему Доктор молчит.

Девочка Полли посмотрела на часы.

– Странно! А по часам как будто всего пять минут прошло. Я пришла сюда в десять утра.

Эми знала, что сейчас уже далеко за полдень.

– А который сейчас час? – спросила она.

Полли подняла голову и широко улыбнулась. Эми заметила в ее лице что-то странное. Лицо казалось плоским. Почти как маска…

– Час в самый раз, чтобы войти в мой дом, – произнесла девочка.

Эми моргнула. Ей казалось, она не сделала и шагу, – а между тем они с Доктором уже стояли посреди пустой прихожей. Девочка так же незаметно успела подняться на лестницу, и лица их теперь оказались вровень с ее лицом.

– Кто ты? – спросила Эми.

– Мы – Клан, – ответило существо, которое выглядело как девочка. Голос его стал глубоким, низким, более гортанным. А потом Эми увидела это существо по-настоящему: оно было огромное и жуткое. Эми вытаращила глаза. Она не понимала, как можно было принять эту бумажную маску с грубо намалеванным детским лицом за настоящее личико Полли.

– Я о вас кое-что слышал, – сказал Доктор. – Мои соплеменники полагали, что вы…

– …мерзость, – договорил за него великан в бумажной маске. – И что мы существуем в нарушение всех законов времени. Они отрезали нас от всей остальной вселенной. Но мне удалось бежать, а значит, удалось бежать и всем нам. И теперь мы готовы начать все сначала. Мы уже начали скупать этот мир…

– Вы проворачиваете деньги сквозь время, – перебил Доктор. – И скупаете на них этот мир. Сначала один дом, потом другой, потом целый город…

– Доктор! Что все это значит? – воскликнула Эми. – Ты хоть что-нибудь понимаешь?

– Я понимаю все, – вздохнул Доктор. – В том-то и беда. Они пришли сюда, чтобы захватить Землю. Они хотят стать населением этой планеты.

– О нет, Доктор, – возразил великан в бумажной маске. – Вы не понимаете. Мы преследуем совершенно иную цель. Мы захватим эту планету и уморим ее население исключительно для того, чтобы сейчас вы оказались здесь.

Доктор схватил Эми за руку, крикнул «Беги!» и сам рванулся ко входной двери, но не успел сделать и шагу, как очутился на верхней площадке лестницы. Что-то мягкое коснулось его лица – на ощупь как мех или волосы. Доктор отмахнулся. Одна из дверей на втором этаже была открыта, и он направился туда.

– Добрый день, – произнесло существо, поджидавшее в комнате. Говорило оно женским голосом, с придыханием и чуть растягивая звуки. – Ка-ак хорошо, что вы пришли, Доктор!

Выглядело оно точь-в-точь как Маргарет Тэтчер, премьер-министр Великобритании.

– Вы ведь уже знаете, кто мы такие, дорогой мой? – спросила миссис Тэтчер. – Если нет, мы будем очень разочарованы.

– Вы – Клан, – ответил Доктор. – Раса, состоящая из одного-единственного существа. Но это существо способно перемещаться во времени так же легко и инстинктивно, как человек переходит через дорогу. Сначала вы существовали в одном экземпляре. Но вы можете заселить любую территорию, просто двигаясь во времени взад-вперед. Вас становятся сотни, тысячи, миллионы. Все вы можете общаться между собой в любых точках вашей временной линии. И так – до тех пор, пока местная структура времени не износится и не рухнет, как прогнившее дерево. Но вам нужны и другие существа, по крайней мере поначалу. Они должны спросить вас, который час, и тем самым создать квантовую суперпозицию, которая позволит вам закрепиться в конкретной пространственно-временной точке.

– Очень хорошо, – пропела миссис Тэтчер. – А вы знаете, что сказали Повелители Времени, когда захватили наш мир? Они сказали, что каждый из нас и есть весь Клан в своем моменте времени, так что убить любого из нас – значит истребить всю нашу расу. А это геноцид. Вы не можете убить меня, потому что убить меня – значит уничтожить всех нас.

– Вам известно, что я – последний Повелитель Времени?

– О да, дорогой мой.

– Ну хорошо. Посмотрим, что происходит. Вы берете деньги из-под печатного станка, покупаете на них товары, перепродаете, возвращаете себе деньги с прибылью – и на все про все уходит лишь несколько мгновений. Одним словом, вы проворачиваете деньги сквозь время, как я и сказал. А что до масок… Полагаю, они придают вам убедительности. Люди куда охотнее продают вещи, когда считают, что руководитель государства просит их об этом лично. А на последнем этапе вы попросту продаете все скупленное самим себе. Людей вы собираетесь уничтожить?

– Ну зачем же, дорогой мой? В этом нет нужды. Мы даже устроим для них резервации: в Гренландии, в Сибири, в Антарктике. Но они все равно вымрут. Нескольким миллиардам человек не прожить на территориях, едва способных прокормить несколько тысяч. Можете себе представить, дорогой мой! Это будет… неприятно. – Миссис Тэтчер сделала шаг вперед. Доктор сосредоточился, стараясь увидеть ее в истинном облике. Закрыл глаза. Открыл – и увидел перед собой высокое, грузное существо в бумажной маске, на которую была наклеена черно-белая фотография Маргарет Тэтчер.

Доктор протянул руку и сорвал маску с Клана.

Вообще-то Доктор был способен разглядеть красоту даже там, где человек видел только безобразие и ужас. Его радовали все живые существа. Но лицо Клана его не порадовало.

– Ты… ты противен сам себе! – выпалил Доктор. – Чтоб мне провалиться! Так вот почему ты носишь маски! Тебе не нравится твое лицо, да?

Клан промолчал. Лицо его, если это можно было назвать лицом, сморщилось и пошло рябью.

– Где Эми? – спросил Доктор.

– Избыточный элемент, – отозвался у него из-за спины другой, хотя и похожий голос. Доктор обернулся и увидел тощего мужчину в маске кролика. – Мы ее отпустили. Нам нужны только вы, Доктор. В тюрьме у Повелителей Времени мы очень страдали: эта ловушка привязала нас к одной временной линии, и мы были вынуждены оставаться в единственном экземпляре. А теперь и вы, Повелители Времени, остались в единственном экземпляре. И из этого дома вы не выйдете никогда.

Некоторое время Доктор молча переходил из комнаты в комнату, изучая дом. Стены были мягкие, покрытые легким, пушистым мехом. И они неторопливо, ритмично двигались, то надуваясь пузырями, то расправляясь снова. Дом дышал. Он был живой.

– Верните мне Эми, – сказал Доктор. – И уходите отсюда. Я найду вас везде, куда бы вы ни отправились. Вы не можете вечно сновать во времени туда-сюда по одной и той же петле. Рано или поздно эта петля износится.

– Тогда мы начнем все сначала где-нибудь в другом месте, – ответила ему с лестницы женщина в кошачьей маске. – А вы останетесь здесь до конца своих дней. Будете здесь стареть, умирать, возрождаться – снова и снова. Наша тюрьма простоит до тех пор, пока последний Повелитель Времени не исчезнет.

– Вы и вправду считаете, что меня будет так просто удержать? – спросил Доктор. Всегда имеет смысл держаться так, будто у тебя все под контролем, даже если ты в этом далеко не уверен.

– Доктор! Скорее, сюда! – донесся снизу голос Эми.

Доктор ринулся вниз по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки разом. Голос шел из-за входной двери.

– Доктор!

– Я здесь. – Он подергал дверь. Заперто. Он достал свою звуковую отвертку и поднес к дверной ручке.

Раздался щелчок, и дверь распахнулась; в глаза ударил слепящий солнечный свет. За порогом стояла Эми, а у нее за спиной возвышалась синяя полицейская будка. Несколько секунд Доктор никак не мог решить, кого из них обнять первой – Эми или старушку ТАРДИС.

– А почему ты не зашла внутрь? – спросил он Эми, открывая дверь ТАРДИС.

– Не нашла ключ. Наверно, выронила его, пока они за мной гонялись. Ну, куда мы теперь отправимся?

– Куда-нибудь, где безопасно. Ну, или не так опасно, как здесь. – Доктор закрыл дверь. – Есть идеи?

Эми остановилась у подножия лестницы, ведущей в рубку, и окинула взглядом сверкающий медью интерьер. Посмотрела на двери, на стеклянную колонну в центре приборной панели.

– Старая добрая ТАРДИС, – улыбнулся Доктор. – Она великолепна, правда? Никогда не устану любоваться.

– Да, – сказала Эми. – Думаю, нам надо отправиться в самое начало времен. Так далеко в прошлое, как только возможно. Там они нас не найдут, и мы сможем спокойно обдумать, что делать дальше.

Руки Доктора забегали по приборной панели. Эми внимательно смотрела ему через плечо, как будто старалась запомнить в точности все, что он делает. ТАРДИС покинула 1984 год.

– В начало времен, говоришь? Отличная мысль, Эми Понд. Там мы еще никогда не бывали. Предполагается, что туда мы и не можем попасть. Но нам повезло: у нас есть кое-что полезное. – И с этими словами Доктор взял со столика крученый какбишьеготам и прицепил его к приборной панели ТАРДИС – на обычной веревочке с зажимом для бумаг на конце.

– Вот, – гордо произнес он. – Видишь?

– Да, – сказала Эми. – Мы сбежали из ловушки Клана.

Двигатели ТАРДИС застонали, стены и пол затряслись.

– Что это за шум?

– ТАРДИС не предназначена для путешествий туда, куда мы сейчас направляемся. Я бы и не рискнул… Но наш прекрасный крученый какбишьеготам придаст нужное ускорение и сформирует временной пузырь. А этот шум – ну, это просто двигатели жалуются на перегрузку. Это все равно что ехать на старом драндулете в гору по крутому склону. Возможно, перемещение займет на несколько минут больше обычного. Но это неважно. Скоро мы прибудем на место, и тебе там понравится. Ты здорово придумала, Эми. Начало времен! Отличная идея.

– Наверняка понравится, – с улыбкой подтвердила Эми. – Как хорошо, что тебе удалось выбраться из тюрьмы Клана, Доктор! Ты, наверно, очень рад.

– Забавное дело, – пробормотал Доктор. – Ты уже второй раз говоришь, что я выбрался из ловушки Клана. То есть из этого дома. Ну да. Я действительно сбежал, и это было проще простого: замок открылся в два счета. Но почему мы решили, что этот дом и есть ловушка? Почему мы решили, что Клан хочет всего лишь поймать и замучить Повелителя Времени? Может быть, у него совсем другая цель, гораздо более важная? Что, если он хочет заполучить ТАРДИС?

– Но зачем Клану ТАРДИС? – спросила Эми.

Доктор посмотрел на нее – ясным, спокойным взглядом, не омраченным ненавистью, свободным от всех иллюзий.

– Клан не может совершать большие скачки во времени. Ему на это не хватает сил. Из-за этого дело у него идет медленно и трудно. Чтобы населить один только Лондон, ему нужно переместиться взад-вперед во времени пятнадцать миллионов раз. Но что, если Клан получит в свое распоряжение все Пространство и Время? Что, если он сможет отправиться к самым истокам вселенной и начать оттуда? Тогда он заполонит всё. Во всем пространственно-временном континууме не останется ни одного разумного существа, кроме Клана. Один-единственный индивид заселит собой всю вселенную, не оставив места больше ни для кого. Можешь себе представить?

Эми облизнула губы.

– Да, – сказала она. – Могу.

– Все, что для этого нужно, – проникнуть в ТАРДИС и приставить Повелителя Времени к пульту управления. И вся вселенная будет у твоих ног.

– О да, – подтвердила Эми, и улыбка ее стала шире. – Так и будет.

– Почти добрались, – сказал Доктор. – Еще минута – и мы прибудем в начало времен. А теперь, пожалуйста… Пожалуйста, скажи мне, что с Эми все хорошо, где бы она ни была.

– С какой стати я буду тебе врать? – возмутился Клан в маске Эми Понд.

VII

Эми слышала, как Доктор с грохотом мчится вниз по лестнице. Слышала, как его зовет какой-то голос, странно знакомый, но все же неузнаваемый. А потом до Эми донеслись другие звуки, постепенно затихающие вдали, и сердце ее сжалось от ужаса и отчаяния. Она поняла, что ТАРДИС покидает это пространство-время.

Дверь тотчас открылась, и Эми вышла в прихожую.

– Он тебя бросил, – произнес другой голос, низкий и вкрадчивый. – Печально, правда?

– Доктор никогда не бросает своих друзей, – ответила Эми существу, прячущемуся в тени.

– Ошибаешься. Нет смысла отрицать очевидное. Можешь, конечно, надеяться и ждать, сколько тебе будет угодно, но он никогда не вернется, – сказало существо и выступило из густых теней туда, где было чуть посветлее.

Оно было гигантское. И походило на человека, но было в нем и что-то звериное. «Волчье», – подумала Эми Понд, попятившись назад, подальше от этой твари. Грубая деревянная маска, закрывавшая его лицо, изображала то ли злую собаку, то ли и вправду волка.

– Он взял с собой кое-кого, кого он считает тобой. И через несколько минут вся реальность будет переписана начисто. Повелители Времени превратили Клан в одно-единственное одинокое существо, отрезанное от всей остальной вселенной. Поэтому будет только справедливо, что последний Повелитель Времени поможет нам занять наше законное место в этом мире. Все остальные будут служить мне. Или будут мной самим. Или станут для меня пищей. Спроси меня, который час, Эми Понд.

– Зачем?

Из теней выступили другие смутные фигуры. На лестнице появилась женщина-кошка. В дальнем углу – маленькая девочка. Мужчина в маске кролика встал у Эми за спиной и произнес:

– Затем, чтобы умереть легко. Без лишних мучений. Все равно через несколько минут мир станет совсем другим – таким, в котором тебя никогда и не было.

– Спроси меня, – потребовало огромное существо в маске волка, подступая к ней ближе. – Скажи: «Который час, мистер Волк?»

Вместо ответа Эми Понд протянула руку, сорвала с него волчью маску и увидела лицо Клана.

Это зрелище было не для человеческих глаз. Но глядя на копошащуюся, извивающуюся, скользкую массу, заменявшую Клану лицо, Эми вдруг поняла: все эти маски нужны ему не только для того, чтобы морочить людям голову. Клан прячется под масками, потому что сам себя не выносит.

– Если хочешь убить меня – убей, – сказала Эми. – Но я не верю, что Доктор меня бросил. И я не собираюсь спрашивать тебя, который час.

– Очень жаль, – донесся голос откуда-то из глубин чудовищного месива на месте лица. И Клан шагнул к ней.

* * *

Двигатели ТАРДИС испустили один-единственный громкий стон и умолкли.

– Вот мы и прибыли, – сказал Клан. Маска Эми Понд теперь была совсем плоской – просто бумажный листок с криво намалеванным девичьим лицом.

– Да, мы прибыли в начало времен, – подтвердил Доктор. – Потому что ты хотел сюда попасть. Но я мог бы сделать все по-другому. Я мог бы найти для вас подходящее решение. Не только для тебя – для всех вас.

– Открой дверь! – рявкнул Клан.

Доктор открыл дверь. Ветер, бушевавший вокруг ТАРДИС, ударил ему в грудь, и Доктор отступил назад.

Клан подошел и встал на пороге.

– Как темно!

– Естественно. Это же самое начало. Света еще нет.

– Сейчас я выйду в пустоту, – сказал Клан. – И ты меня спросишь: «Который час?» И я отвечу – отвечу сам себе, и тебе, и всему Творению: «Час в самый раз для Клана! Час, когда Клан воцарится над миром и возьмет верховную власть. Час, когда во вселенной не останется ничего, кроме меня и того, чем я буду кормиться. Час, когда владычество Клана станет безраздельным и вечным, на все времена».

– На твоем месте я бы этого не делал, – сказал Доктор. – Ты еще можешь передумать.

Клан сорвал с себя маску Эми Понд и швырнул ее на пол ТАРДИС.

– Доктор, – донесся его голос из гущи червей, копошащихся на месте лица. – Спроси меня, который час.

– У меня есть идея получше, – возразил Доктор. – Я сам скажу тебе, который час. Слушай внимательно: никоторый! Времени еще нет. Абсолютный Ноль Часов. Микросекунда до Большого Взрыва. Мы не в Начале Времен. Мы – за миг до Начала.

– Повелители Времени действительно не любили доводить дело до геноцида, – продолжал он. – Я и сам не сторонник радикальных мер. Нехорошо уничтожать потенциал – так я считаю. Что, если в один прекрасный день на свет появится хороший далек? Что, если… – Доктор махнул рукой, помолчал и добавил: – Пространство огромно. А время – еще того больше. Я мог бы помочь тебе найти такое место, в котором твоя раса жила бы хорошо. Но там, на Земле, была девочка по имени Полли, которая забыла в старом доме свой дневник. И ты убил ее. Это была ошибка.

– Ты ведь ее даже не знал, – возразил Клан, делая шаг в Пустоту.

– Она была ребенком, – сказал Доктор. – Каждый ребенок – это чистый потенциал. – Крученый какбишьеготам, подвешенный к приборной панели, задымился и заискрил. – У тебя больше не осталось времени, Клан. В буквальном смысле слова. Потому что Время начнется только после Большого Взрыва. А если хоть какую-то часть существа, обитающего во времени, вынести за пределы времени, то все это существо… ну, скажем так: устранится из общей картины.

И тут до Клана дошло.

До него дошло, что в данный момент все Время и Пространство – лишь крошечная частица, меньше атома. И пока не пройдет эта микросекунда, пока эта частица не взорвется, не будет ничего. Вообще ничего. И он, Клан, находится по другую сторону от этой микросекунды.

Шагнув в эту Пустоту, он сам отрезал себя от Времени, и теперь все остальные части Клана исчезали, потому что теперь их не было никогда. Волна небытия прокатилась через новую реальность, поглощая их всех без остатка, и То, что в иной реальности было Ими Всеми, содрогнулось и испустило вопль.

В начале – то есть до начала – было слово. И слово было: «Доктор!»

Но дверь уже закрылась, и ТАРДИС исчезла – безвозвратно. Клан остался один, в пустоте до сотворения мира.

Навеки один, в одном-единственном мгновении, когда Время еще не началось.

VIII

Молодой человек в твидовом пиджаке обошел по кругу дом, стоящий в самом конце Клейвершем-роу. Потом постучался в дверь, но никто ему не открыл. Тогда он вернулся в синюю будку и осторожно подкрутил самое маленькое колесико на приборной панели: переместиться разом на тысячу лет куда проще, чем на одни сутки.

Еще одна попытка.

Он чувствовал, как сплетаются и расплетаются вновь нити времени. Время – сложная штука: не все из того, что произошло, действительно происходило. Это понимают только Повелители Времени, но даже и они полагают, что описать это невозможно.

В саду перед домом на Клейвершем-роу появилась заляпанная грязью табличка: «Продается дом».

Молодой человек постучал в дверь.

– Привет, – сказал он. – Ты, должно быть, Полли. Я ищу Эми Понд. Ты, случайно, ее не видела?

Девочка с волосами, завязанными в хвостики, посмотрела на Доктора с подозрением.

– Откуда вы знаете, как меня зовут? – спросила она.

– Просто я очень умный, – совершенно серьезно ответил Доктор.

Полли пожала плечами, повернулась и пошла в дом. Доктор последовал за ней, с облегчением отметив про себя, что меха на стенах больше нет.

Эми сидела на кухне, пила чай с миссис Браунинг. Из дальнего угла тихонько мурлыкало «Радио-Четыре». Миссис Браунинг рассказывала Эми о своей работе и о том, как нелегко приходится медсестрам, а Эми отвечала, что ее жених – санитар в больнице, так что она знает об этом все и очень хорошо ее понимает.

Когда Доктор показался на пороге, она вскинула голову и посмотрела на него долгим взглядом. «Тебе придется многое мне объяснить», – говорил этот взгляд.

– Так я и знал, что в конце концов найду тебя здесь, – сказал Доктор. – Если не сдамся и буду продолжать искать.

* * *

Они вышли из дома на Клейвершем-роу и направились к синей полицейской будке: та стояла в конце улицы, на лужайке под каштанами.

– Постой! – сказала Эми. – Эта тварь собиралась меня сожрать. А в следующую секунду я уже сижу на кухне, болтаю с миссис Браунинг и слушаю «Арчерз». Как тебе это удалось?

– Просто я очень умный, – сказал Доктор. Это была хорошая фраза, и отныне он намеревался использовать ее как можно чаще.

– Поехали домой, – сказала Эми. – На этот раз Рори будет там?

– На этот раз там будут все на свете, – ответил Доктор. – И даже Рори.

Они вошли в ТАРДИС. Доктор уже убрал с приборной панели почерневшие останки крученого какбишьеготама. ТАРДИС больше никогда не сможет попасть в миг до начала времен, но, если вдуматься, оно и к лучшему.

Теперь нужно доставить Эми домой… но сначала, пожалуй, стоит завернуть ненадолго в Андалусию рыцарских времен. Там, в одном придорожном трактире на пути в Севилью, Доктору однажды подали самый лучший гаспачо, какой он только пробовал за все свои десять с лишним жизней.

Доктор почти не сомневался, что сумеет отыскать нужное место снова…

– Итак, мы едем домой, – объявил он. – Но сначала – обедать! А за обедом я расскажу тебе сказку про Максимела и трех оргонов.

Жемчуга и алмазы: волшебная сказка

ДАВНЫМ-ДАВНО, когда деревья умели ходить, а звезды плясали в небе, жила-была на свете девочка. Мать ее умерла, отец взял новую жену, а та привела в дом свою дочку. Вскоре и отец сошел в могилу вслед за своей первой женой, а девочка осталась жить с мачехой и сводной сестрицей.

Мачеха девочку не любила и обращалась с ней плохо, а собственной дочери потакала во всем, хотя та и была ленивой и грубой. Однажды мачеха дала девочке двадцать долларов и послала ее за дозой. «Ступай скорее, – сказала она. – И смотри, по дороге нигде не останавливайся».

Девочка – а ей было всего восемнадцать – взяла деньги и положила в сумку яблоко, потому что путь предстоял неблизкий. Она вышла из дома, повернула за угол и очутилась в нехорошем районе.

Вскоре на глаза ей попалась собака. Кто-то привязал ее к фонарному столбу, и собака задыхалась на жаре.

– Ах, бедняжка! – сказала девочка и дала собаке воды.

Лифт не работал – впрочем, как всегда. На полпути вверх по лестнице девочка увидела проститутку с опухшим лицом. Та сидела на ступеньках и смотрела на нее снизу вверх желтыми глазами.

– Вот, возьми, – сказала девочка и дала проститутке яблоко.

Наконец, она добралась до этажа, на котором жил дилер, и постучала в дверь три раза. Дилер открыл дверь, посмотрел на девочку и ничего не сказал. Она показала ему двадцать долларов и спросила:

– Ты когда-нибудь наводишь тут порядок? Надо же, какую грязь развел! Ну хоть веник-то у тебя есть?

Дилер пожал плечами и указал на стенной шкаф. Девочка открыла шкаф и нашла веник и тряпку. Потом она пошла в ванную, набрала воды в раковину и принялась за уборку.

Когда в квартире стало немного почище, девочка сказала:

– А теперь дай мне дозу для моей матери.

Дилер пошел в спальню и вынес пластиковый пакетик. Девочка положила пакетик в карман и пошла домой.

– Эй, девочка! – окликнула ее проститутка на лестнице. – Спасибо тебе за яблоко. Но мне так плохо, так плохо! У тебя не найдется дозы?

– Здесь хватит только для мамы, – сказала девочка.

– Ну пожалуйста!

– Ах, бедняжка! – сказала девочка, немного подумала – и отдала проститутке дозу. – Я уверена, моя мачеха все поймет и не обидится.

Она вышла из дома. Собака у фонарного столба сказала:

– Милая девочка! Ты сияешь, как алмаз!

Мать ждала ее в гостиной.

– Ну, где моя доза? – спросила она.

– Прости меня, мама! – сказала девочка. Три сияющих алмаза скатились с ее губ и со стуком покатились по полу.

Мачеха размахнулась и ударила девочку.

– Ой! – вскрикнула девочка, и изо рта ее выпал рубин, ярко-алый, словно крик боли.

Мачеха встала на колени и собрала драгоценные камни.

– Славные камешки, – сказала она. – Ты их украла?

Девочка покачала головой: говорить она теперь боялась.

– А еще такие у тебя есть?

Девочка только сжала губы поплотнее.

Тогда мачеха схватила девочку за руку двумя пальцами – там, где кожа была понежнее, – и принялась щипать да выкручивать изо всех сил. Было очень больно, но девочка смолчала, хотя глаза ее заблестели от слез.

Тогда мачеха заперла девочку в комнате без окон, чтобы та не сбежала.

А сама взяла алмазы и рубин и отнесла их Элу в «Пешку и пушку», и Эл отвалил ей пять сотен без вопросов.

Мачеха вернулась домой и послала за дозой свою родную дочь.

Эта девочка любила только себя. Увидев собаку, изнемогавшую на солнце, она проверила, хорошо ли та привязана, и пнула ее ногой. Мимо проститутки на лестнице она прошла, даже не взглянув. Наконец, она добралась до этажа, на котором жил дилер, и постучала в дверь. Дилер посмотрел на нее, и девочка молча вручила ему двадцатку. На обратном пути проститутка на лестнице обратилась к ней: «Прошу тебя, милая…» – но девочка даже не замедлила шаг.

– Сука! – крикнула проститутка ей вслед.

– Змея! – крикнула ей собака, когда девочка проходила мимо.

Вернувшись домой, девочка достала пакетик, протянула его матери и сказала:

– Держи!

Маленькая яркая лягушка выскочила у нее изо рта, перепрыгнула с руки на стену и уставилась, не мигая, на мать и дочку.

– О боже мой! – вскричала девочка. – Фу, какая гадость!

И тут же изо рта у нее выпрыгнуло еще пять разноцветных древесных лягушек, а за ними – змейка в красно-желтую с черным полоску.

– Красное на черном, – сказала девочка. – Это значит, ядовитая?

И тут же появились еще три древесные лягушки, и тростниковая жаба, и белая слепозмейка, а за ними – крошечная игуана. Девочка попятилась.

Ее мать не боялась ни змей, ни лягушек. Она пнула полосатую змейку ногой, и змейка ужалила ее. Женщина взвизгнула и забилась в судорогах, и дочь ее тоже завизжала, и долгий, громкий крик выскользнул у нее изо рта взрослым, хорошо откормленным питоном.

Девочка – первая девочка, та, которую звали Амандой, – услышала крики. Потом наступила тишина. Но девочка была заперта в комнате без окон и никак не могла узнать, что случилось.

Она постучала в дверь. Никто не открыл. Никто не ответил. Из-за двери доносился только шорох, как будто что-то огромное и безногое ползло по ковру.

Когда Аманда изголодалась, слишком изголодалась по словам, она заговорила.

– «Ты спишь еще невестою покоя, – начала она. – Под кровом времени и тишины…»

Она продолжала говорить, хотя слова душили ее.

– «В прекрасном – правда, в правде – красота. И это – мудрость высшая земная…»[25]

Последний сапфир выскользнул из губ Аманды и со стуком покатился по полу.

И больше ничто не нарушало тишины.

Возвращение Тонкого Белого Герцога

ОН ВЛАСТВОВАЛ НАДО ВСЕМ, что был в силах охватить взгляд, – даже сейчас, когда, стоя в ночи на балконе дворца и слушая доклады царедворцев, он поднял взор в небеса, на горькие, мерцающие островки и извивы звезд. Да, он правил мирами. Герцог издавна старался править хорошо и мудро, быть добрым монархом, но власть – тяжкое бремя, а мудрость приносит страдания. Он обнаружил, что, властвуя над чем-то, невозможно творить одно только добро, ибо нельзя созидать, не разрушая. Увы, даже он не мог волноваться о каждой жизни, каждой мечте, каждом народе каждого мира.

И раз за разом, мгновение за мгновением, одна крошечная смерть за другой – волноваться он перестал.

Нет, он не умер – только низшие существа умирают, а превыше его не было никого.

Шло время. В один прекрасный день в глубочайшем подземелье твердыни некий человек с залитым кровью лицом вперил в Герцога взгляд и сказал, что тот превратился в монстра. В следующий миг от человека не осталось ничего – если не считать краткого примечания в учебнике по истории.

Несколько дней Герцог думал об этом происшествии и думал много – и в конце концов кивнул головой.

– Предатель был прав, – молвил он. – Я превратился в монстра, в чудовище. Интересно, ставил ли кто-то себе до сих пор такую задачу?

Когда-то, давным-давно, ему случалось любить, но это было на самой заре герцогства. Теперь же, в сумерках мира, когда наслаждения предлагали себя без оглядки (но то, что не стоит усилий, мы не умеем ценить), а нужды разбираться с престолонаследием не было никакой (ибо самая мысль о том, что герцогство однажды унаследует кто-то еще, граничила с богохульством), все возлюбленные остались в далеком прошлом, а с ними и все подвиги. Мир больше не бросал Герцогу вызов, и он чувствовал, что спит, крепко спит, пусть даже глаза его смотрят вдаль, а уста произносят слова, – и ничто не способно его пробудить.

Следующий день после того, когда Герцог решил, что он чудовище, назывался Днем Странных Цветов. В этот праздник полагалось носить всякие диковинные цветы, привезенные со всех планов и изо всех миров. Сегодня все во дворце – а он занимал целый континент! – веселились, отринув печали и заботы, ибо так велела традиция. Но Герцог не был счастлив.

– Как нам сделать вас счастливым? – спросил жук-секретарь у него на плече, готовый донести любые прихоти и причуды своего господина до сотни сотен миров. – Скажите только слово, ваша милость, и целые империи вознесутся и падут ради вашей улыбки. В небесах вспыхнут сверхновые ради вашего увеселения.

– Возможно, мне не хватает сердца, – пробормотал в ответ Герцог.

– Сотня сотен сердец будет немедленно вырвана, вырезана, вынута, ампутирована или иным образом изъята из грудных клеток десяти тысяч самых совершенных представителей человеческого рода, – сообщил жук-секретарь. – Что вы прикажете с ними сделать? Кого мне позвать – поваров, таксидермистов, хирургов или скульпторов?

– Мне нужно о чем-то заботиться, – объяснил Герцог, – о чем-то волноваться. Я хочу снова ценить жизнь. Хочу пробудиться.

Жук заскрипел и зачирикал у него на плече. Мудрость десяти тысяч миров была открыта ему, но когда господин изволит пребывать в таком настроении, что тут посоветуешь? Вот он ничего и не сказал. Зато он поделился затруднением со своими предшественниками, с прежними жуками-секретарями, писцами и скарабеями, спящими ныне в драгоценных шкатулках в сотне сотен миров, и скарабеи озабоченно засовещались между собой. К счастью, в великой беспредельности времени даже такое уже случалось раньше, а значит, был и способ справиться с проблемой.

Давно забытый протокол родом из самого утра вселенной был запущен в действие.

Герцог как раз отправлял последний обряд Дня Странных Цветов – без малейшего выражения на тонком белом лице; человек, видящий мир как он есть и не ставящий увиденное ни во что, – когда крошечное крылатое создание выпорхнуло вдруг из цветка, где пряталось до сих пор.

– Ваша милость, – прошептало оно, – моя госпожа нуждается в вас. Умоляю! Вы – наша единственная надежда!

– Твоя госпожа?

– Это существо из Запределья, – прострекотал жук у него на плече. – Из тех мест, где не признают герцогского владычества; из краев, простирающихся между жизнью и смертью, между бытием и небытием. Должно быть, она пряталась в привезенной из-за границ орхидее. Эти слова – ловушка или западня. Я немедленно уничтожу ее!

– Нет, – приказал Герцог. – Оставь-ка ее в покое.

И он сделал нечто невиданное, чего не случалось долгие годы – погладил жука по спинке своим тонким белым пальцем. Зеленые глаза насекомого потемнели, стрекот затих, и жук погрузился в молчание.

Герцог взял крошечное создание в ладони и двинулся к себе в покои, а она рассказывала ему о своей благородной и мудрой госпоже-Королеве и о великанах – каждый краше другого, огромней, опасней и чудовищнее! – державших ее у себя в плену.

Она говорила, а Герцог вспоминал, как когда-то давным-давно некий парень со звезд явился в мир искать счастья и судьбы (ибо в те далекие дни и сча́стья, и су́дьбы кругом так и кишели – бери – не хочу!). И память открыла ему, что юность совсем не так далеко, как казалось.

Жук-секретарь безмолвно сидел у него на плече.

– Почему она послала тебя ко мне? – спросил он было малютку.

Однако задачу свою она уже выполнила, говорить больше не стала и в мгновение ока исчезла – быстро и навсегда, как гаснут звезды по герцогскому приказу.

Достигнув своих покоев, Герцог поместил дезактивированного жука в шкатулочку возле ложа. Затем он приказал слугам подать ему длинный черный футляр и ушел в кабинет. Он открыл его сам и одним касанием пробудил к жизни главного своего советника. Тот встряхнулся и заполз ему на плечи, обвившись вкруг них в обличье аспида, и воткнул змеиный свой хвост в невральную розетку у основания герцогской шеи.

Герцог поведал змею о том, что намеревался сделать.

– Это не очень-то мудро, – потратив всего пару мгновений на изучение прецедентов, сообщил главный советник (пользовавшийся разумом и воспоминаниями всех предыдущих советников).

– Я приключений ищу, а не мудрости, – возразил ему Герцог.

Призрак улыбки расцветил уголки его губ – первой улыбки на памяти слуг, а память у них была долгая.

– Ну, если вас не переубедить, советую взять боевого коня, – сказал на это советник.

И это был добрый совет. Отключив змея, Герцог послал за ключом от конюшни. Тысячи лет не играли на этом ключе – струны его заржавели.

Некогда в конюшне обитало шесть боевых скакунов – по одному для каждого Лорда и Леди Вечера. Они были прекрасны, изумительны, неостановимы, и когда Герцогу, невзирая на все сожаления, пришлось в свое время пресечь деятельность Владык Вечера, он отказался уничтожить этих роскошных коней и взамен поместил их туда, где они не представляли опасности для вселенной.

Итак, Герцог взял ключ и сыграл отверзающее арпеджио. Врата отворились, и чернильно-, гагатово-, угольно-черный красавец вышел наружу с грацией кошки. Он поднял голову и воззрился на мир горделивыми очами.

– Куда мы едем? – спросил боевой конь. – С кем мы будем сражаться?

– Едем мы в Запределье, – отвечал Герцог, – а что до того, с кем мы будем сражаться… будущее откроет нам и это.

– Я отвезу тебя куда пожелаешь, – заверил его дивный скакун. – И убью всякого, кто попытается причинить тебе зло.

Герцог сел ему на спину – и холодный металл был податлив меж бедер его, будто живая плоть, – и послал коня в галоп.

Один прыжок – и они уже мчатся сквозь вспененные струи Подпространства. Вместе кувыркались они через царящее между мирами безумие. Герцог хохотал – благо некому было слушать – и вскачь летел по Подмирью, навеки застыв в Подвременье (неисчислимом мгновениями человеческих жизней).

– Все это слишком похоже на ловушку, – поделился конь, пока место-ниже-галактик испарялось вокруг.

– Да, – отозвался Герцог. – Уверен, что это так.

– Я слыхал об этой Королеве, – продолжал жеребец, – или о ком-то вроде нее. Она обитает между жизнью и смертью и манит героев и воинов, мечтателей и поэтов навстречу судьбе.

– Так и есть, – отвечал Герцог.

– А по возвращении в реальное пространство я ожидаю западни, – предостерег его конь.

– Звучит более чем вероятно, – согласился Герцог.

Однако они уже достигли цели и вынырнули из Подпространства обратно в бытие.

Стражи дворца были прекрасны и свирепы – в точности как посланница и предупреждала. Они ждали его.

– Что ты творишь? – воззвали они, когда гость приблизился на расстояние атаки. – Известно ли тебе, что чужих здесь не жалуют? Останься с нами! Дай нам любить тебя! Мы пожрем тебя нашей любовью!

– Я пришел спасти вашу Королеву, – заявил Герцог.

– Спасти Королеву? – они рассмеялись. – Да она и взглянуть на тебя не успеет, как голова твоя окажется на тарелке! За долгие годы многие приходили сюда спасать ее, и головы их ныне расставлены по всему дворцу на золотых блюдах. Твоя будет самой свежей из них!

Там были мужчины, обликом подобные падшим ангелам, и женщины, походившие на восставших демонов. Там были создания столь прекрасные, что воплотили бы собой венец всех желаний Герцога – будь они людьми. И они приблизились к нему и прижались теснее, кожа к панцирю и плоть к доспеху, и ощутили они его хлад, а он – их пыл.

– Останься с нами, дай нам любить тебя, – шептали они и тянулись к нему острыми когтями и раскрывали жадные пасти.

– Не думаю, что ваша любовь будет достаточно хороша для меня, – отрезал Герцог.

Одна из дам, светлая волосом и с лучезарно синими глазами, напомнила ему кого-то… давным-давно забытого – возлюбленную, покинувшую его жизнь в незапамятные времена. Он отыскал у себя в памяти имя и уже был готов назвать его вслух – вдруг она отзовется? – но черный жеребец взмахнул когтистой лапой, и лазурные очи сомкнулись навек.

О, как быстро скакал этот конь – стремительный, будто барс! – и каждый из стражей по очереди пал, содрогаясь, на землю и стал недвижим.

Герцог стоял перед дворцом Королевы. Он соскользнул с коня на влажную землю.

– Туда я пойду один, – молвил он. – Жди, и когда-нибудь я вернусь.

– В это я совсем не верю, – заметил конь. – Но стану ждать здесь, пока не кончится само время, если так будет нужно. Я все равно боюсь за тебя.

Герцог коснулся губами черной стали конской головы, попрощался и двинулся спасать Королеву. Он вспомнил чудовище, правящее мирами и неспособное умереть, и улыбнулся – он больше им не был. В первый раз со времен ранней юности ему было что терять, и эта мысль возвратила ему молодость. Он шел через залы пустого дворца, и сердце колотилось у него в груди – и Герцог смеялся.

Она ждала его там, где умирают цветы. Она была всем, что умело нарисовать его воображение. Ее платье было простое и белое, скулы – высокие и темные, а волосы – длинные, бесконечно ночного оттенка вороньего крыла.

– Я пришел спасти тебя, – сказал он ей.

– Ты пришел спасти себя, – поправила она.

Голос ее был почти шепот, почти ветерок, сотрясавший мертвые соцветья.

Он склонил голову, хотя она ростом равнялась ему.

– Три вопроса, – прошелестела она. – Ответь на них правильно, и все, чего ты желаешь, станет твоим. Но одно лишь неверное слово, и твоя голова навек упокоится на золотом блюде.

Ее кожа была коричневой, цвета мертвых розовых лепестков, а глаза – как темный янтарь.

– Задавай свои вопросы, – сказал он с уверенностью, которой совсем не чувствовал.

Кончик королевского пальца пробежал у него по щеке. Герцог и вспомнить не мог, когда в последний раз его касались без разрешения.

– Что больше вселенной? – спросила она.

– Подпространство и Подвременье, – быстро ответил Герцог. – Ибо оба они вмещают вселенную, а кроме того, и все, что ею не является. Но я думаю, ты хочешь ответа менее точного, зато более поэтичного. Изволь – это разум, ибо он может объять всю вселенную и вдобавок нарисовать себе вещи, которых не было и нет.

Королева молчала.

– Ответ правильный? – заволновался Герцог. – Или неправильный?

На мгновение он пожалел о змеином шепоте главного советника, о сгущенной мудрости веков, струящейся в мозг через невральную розетку, – или хотя бы о стрекоте жука-секретаря.

– Второй вопрос, – сказала меж тем Королева. – Что могущественнее Короля?

– Герцог, конечно! – тут же нашелся он. – Ибо все Короли, Первосвященники, Канцлеры, Императрицы и им подобные служат единственно моей воле и произволению. Но я снова подозреваю, что тебе нужен ответ менее трезвый, зато более цветистый. И снова это разум – он могущественнее Короля. И даже Герцога. Потому что хотя и нет никого в мире превыше меня, однако же есть в нем такие, кто способен представить мир, где нечто меня превышает, а его, в свою очередь, – другое нечто, и так далее. Нет! Погоди! У меня есть ответ! Он из Великого Древа: Кетер, Венец, сам принцип монархии, могущественнее любого Короля[26].

Королева поглядела на него янтарными очами и молвила:

– Последний вопрос для тебя: что нельзя взять назад?

– Мое слово, – немедленно сказал Герцог. – Хотя, если хорошенько подумать, бывает иногда так, что дашь слово, а потом обстоятельства изменятся – да что там! – сами миры изменятся каким-нибудь неблагоприятным или неожиданным образом. Время от времени, если уж на то пошло, приходится менять свое слово в соответствии с ситуацией. Я бы еще Смерть упомянул, но тут, по правде говоря, если уж мне придет нужда в ком-то, от кого я успел избавиться, я просто велю его перевоплотить…

По лицу Королевы скользнула тень нетерпения.

– Поцелуй! – воскликнул Герцог.

Королева кивнула.

– Ты не так уж безнадежен, – сказала она. – Ты полагаешь, что ты – моя единственная надежда, но на самом деле это я – твоя. Все твои ответы неверны. Но последний оказался не таким неправильным, как остальные.

Герцог представил, каково это – лишиться головы ради этой женщины, и неожиданно счел перспективу не столь уж ужасной.

Ветер пронесся сквозь сад мертвых цветов. Будто надушенный призрак, подумал Герцог.

– Хочешь узнать ответ? – спросила она.

– Ответы, – поправил он. – Конечно.

– Есть только один ответ, – возразила она. – И это сердце. Сердце больше вселенной, ибо в нем найдется сострадание для всего и вся, а вселенная не знает жалости. Сердце могущественнее Короля, ибо сердце может знать Короля таким, каков он есть, и все же любить его. И, наконец, когда ты отдашь свое сердце, его уже не взять назад.

– Я сказал, поцелуй, – напомнил ей Герцог.

– Этот ответ оказался ближе других к истине.

Ветер ударил сильнее, и на мгновение воздух вкруг них наполнился мертвыми лепестками. Но ветер ушел, как пришел, и растерзанные лепестки упали наземь.

– Итак, я провалил первое же задание, которое ты дала мне, – сказал Герцог Королеве. – И все равно не думаю, что голова моя будет хорошо смотреться на золотом блюде. И вообще на любом блюде, если уж на то пошло. Дай же мне еще задание, поставь мне цель, укажи, чего мне еще достичь, чтобы доказать: я достоин. Дай мне спасти тебя отсюда.

– Я не из тех, кого нужно спасать, – отвечала Королева, – и никогда такой не была. Твои советники, скарабеи и программы просто решили с тобою покончить. Они послали тебя сюда, как посылали тех, кто был прежде, давным-давно, ибо куда лучше тебе исчезнуть по собственной воле и желанию, чем им убивать тебя во сне. И к тому же не так опасно. Идем, – сказала она, беря его за руку.

И они покинули сад мертвых цветов и прошли мимо фонтанов света, извергающих свои сияющие струи в бездну, дальше, в цитадель песен, где на каждом углу их ждали совершенные голоса – вздыхая, распевая, возглашая и раскатываясь эхом, – хотя петь было решительно некому.

За стенами цитадели расстилался туман, и кроме него не было ничего.

– Смотри, – сказала она ему. – Мы достигли конца всего, где нет ничего, кроме того, что мы создаем сами – по собственной воле или из безрассудства. Здесь я могу говорить свободно, ибо нет сейчас никого, кроме нас.

Она погрузила взгляд ему в глаза.

– Тебе не обязательно умирать. Можешь остаться со мной. Ты будешь счастлив, ибо наконец обретешь сердце и смысл бытия. А я буду любить тебя.

Герцог устремил взор на нее, озадаченный и разгневанный.

– Я просил, чтобы мне всего лишь было о чем волноваться! Чтобы было о чем заботиться. Я просил сердца!

– И тебе дали все, чего ты желал. Но ты не можешь получить все это и остаться их властелином. Тебе нет дороги назад.

– Я… я сам хотел, чтобы это случилось.

Герцог больше не гневался. От бледных туманов за пределами мира у него болели глаза, если смотреть на них слишком пристально или слишком долго.

Земля начала содрогаться, будто под пятой великана.

– Есть здесь хоть что-нибудь настоящее? – спросил Королеву Герцог. – Что-нибудь постоянное?

– Здесь все настоящее, – отвечала она. – Великан идет. И если ты не вступишь с ним в бой и не победишь, он убьет тебя.

– Сколько раз все это уже повторялось? Сколько рыцарей сложили головы на золотые блюда?

– Нет здесь ни блюд, ни голов – ни одной, – молвила Королева. – Не моя работа их убивать. Они сражаются за меня и получают меня в награду, и остаются со мной, пока глаза их не закроются в последний раз. Они сами рады остаться, или я научаю их радоваться этому. Но ты… тебе ведь нужно твое недовольство, правда?

Он задумался – и кивнул.

Она обвила его руками и поцеловала – долго и нежно. Если подарить поцелуй, его потом уже не взять назад.

– Так что теперь? Я буду драться с великаном и спасу тебя?

– Так всегда и бывает.

Он поглядел на нее – и на себя, на свое оружие и покрытые гравировкой доспехи.

– Я не трус и никогда не уклонялся от битвы. Я не могу возвратиться к себе, но и радоваться, оставшись с тобой, не сумею. Поэтому я подожду великана и дам ему себя убить.

– Останься со мной! Останься! – вскричала она, встревожившись.

Герцог обернулся и бросил взгляд назад, в белую пустоту.

– А что там? – спросил он. – Что лежит за туманом?

– Так ты побежишь? Ты бросишь меня? – ответила она вопросами на вопросы.

– Я пойду, – сказал он. – Но я не уйду от тебя. Я пойду к цели. Я алкал сердца. Скажи мне, что ждет там, за туманом?

Она покачала головой.

– За туманом скрыта Малкут, имя ее значит Царство[27]. Но ее нет и не будет, если только ты не дашь ей бытие. Она станет такой, какой ты ее сделаешь сам. Если дерзнешь войти в туман, ты либо создашь целый мир, либо сам прекратишь быть – полностью и навсегда. Выбор за тобой. И мне неведомо, что случится дальше, но я знаю одно: если ты покинешь меня, то уже никогда не вернешься.

Он все еще слышал гулкий грохот, но больше не был уверен, что это поступь великана. Теперь оно больше походило на стук, стук, стук его собственного сердца.

Герцог обратился лицом к туману – пока сам не успел передумать – и шагнул в ничто. Оно оказалось холодное и волглое. С каждым шагом Герцога будто бы становилось все меньше. Невральные розетки умерли и больше не передавали никакой информации – пока он не позабыл, в конце концов, и свое имя, и титул.

Он не знал, ищет ли он какое-то особое место в тумане или творит его сам. Но он помнил тьму кожи и янтарные очи. И он помнил звезды… Там, куда он идет, будут звезды, решил он. Звезды нужны непременно.

Он ускорил шаг. Кажется, когда-то он носил доспехи… но сейчас сырой туман омывал ему лицо и шею, и путник ежился в своем тонком пиджаке в холодной и черной ночи.

Тут он оступился – нога соскользнула с края тротуара.

Поймав равновесие, он уставился сквозь туман на расплывчатые огни фонарей. Мимо промчалась машина – слишком, пожалуй, близко! – и растворилась позади; габаритные огни запачкали дымку красным.

Мой старый особняк, с теплотой подумал он и замер в удивлении при мысли о Бекенхэме[28] как о своем старом… чем бы то ни было. Он же только что сюда переехал. Можно использовать в качестве базы… Место, откуда можно сбежать. Дело же в этом, правда?

Идея бегущего человека, даже убегающего (возможно, лорда или герцога, подумал он… и мысль эта уютно устроилась у него в голове), неотступно болталась и кружилась вокруг, словно начало песни…

– Я лучше песню ля-ля напишу, чем стану править этим миром… – произнес он вслух, пробуя слова на языке.

Он прислонил гитарный футляр к стене, сунул руку в карман даффлкота, нашел огрызок карандаша и грошовый блокнот и записал их – эти слова. Потом он подыщет еще одно, славное, двухсложное, вместо этого ля-ля, решил путник.

И двинулся в паб. Теплый пивной шум обнял его со всех сторон – низкий гул и рокот застольных разговоров. Кто-то позвал его по имени, и он помахал в ответ бледной рукой, показал на часы и потом вверх, на звезды. Воздух от сигаретного дыма светился голубоватым. Он кашлянул, глубоко, до дна груди, и сам полез за сигаретой.

Вверх по лестнице, покрытой вытертым до ниток красным ковром, с гитарным кейсом наперевес, он вышел на магистраль своей новой жизни, а старая испарялась с каждым шагом. На мгновение он задержался в темном коридоре и лишь затем распахнул дверь в одну из верхних комнат. Судя по жужжанию ни к чему не обязывающей болтовни и звону стаканов, там уже было довольно народу – они работали и ждали его. Кто-то настраивал гитару.

«Монстра?» – подумал молодой человек. Песню-монстра. В этом слове как раз два слога.

Он несколько раз прокатил слово по языку, но решил, что сумеет найти что-нибудь получше… побольше и лучше подходящее миру, который он намеревался покорить, – и лишь миг помучившись сожалением, он отпустил его навсегда и переступил порог.

В женском роде

ЛЮБОВЬ МОЯ, позвольте начать это письмо, эту прелюдию к нашей встрече, самым старомодным образом, с признания: я вас люблю. Вы меня не знаете (хотя вы меня видели, улыбались мне, опускали мне в ладонь монеты), но я знаю вас (хотя и не так хорошо, как мне бы хотелось; я хочу быть рядом, когда поутру вы открываете глаза… вы видите меня… вы улыбаетесь… – чем не рай?). Поэтому я хочу объясниться сейчас, пером по бумаге, и объявляю вам снова: я люблю вас.

Я пишу это на английском – вашем родном языке, на котором тоже имею счастье изъясняться. Мой английский достаточно хорош. Несколько лет назад мне случилось посетить Англию и вслед за нею Шотландию. Целое лето на Ковент-Гардене и потом еще месяц на Эдинбургском фестивале. Среди тех, кто кидал мне деньги в ящик, были мистер Кевин Спейси, актер, и мистер Джерри Спрингер, американская телезвезда, посетившая Эдинбург специально ради оперы, поставленной по событиям его жизни.

Как много раз мне приходилось откладывать это письмо – несмотря на все желание его написать, несмотря на то, что оно уже много раз написалось от начала и до конца у меня в голове. О чем же мне рассказать? О вас? Или обо мне?

Давайте сначала о вас.

Я люблю ваши волосы, длинные и огненные. В первую же нашу встречу у меня промелькнула мысль: наверняка вы танцуете! И воистину ваше тело создано для танца: ноги, осанка, позы, посадка головы. О том, что вы не отсюда, мне сказала ваша улыбка – еще до того, как слуха коснулся голос. В моей родной стране улыбаются вспышками, будто солнце вдруг выглядывает, озаряя поля, и тут же прячется обратно за тучу – увы, слишком быстро. Улыбки у нас редки и дороги. Но вы – вы улыбались постоянно, будто все, что вы видели, доставляло живейшую радость. И вы улыбнулись, когда увидали меня, – даже шире, чем обычно. Вы улыбнулись, и меня не стало, будто дитя заблудилось в лесу и больше никогда не найдет дороги домой.

Еще в молодые годы до меня дошло, что глаза выдают слишком многое. Некоторые представители моей профессии носят темные очки или даже маски на все лицо (этих я презираю и жестоко над ними смеюсь – какие, право, жалкие дилетанты!). Что такого хорошего в маске? Мой вариант – театральные контактные линзы, купленные на одном американском веб-сайте за без малого пять сотен евро; они покрывают весь глаз. Разумеется, они темно-серые и выглядят как камень. Конечно, они неоднократно окупились и принесли мне в итоге куда больше потраченной суммы. Учитывая мою профессию, вы можете решить, что денег у меня нет, однако это не так. О, я даже предвкушаю, как вы удивитесь, когда узнаете, как много мне удалось скопить. Нужды мои не так уж велики, а заработки всегда были недурны.

За исключением, конечно, плохой погоды.

Но иногда даже дождь не мешает. Когда у нас льет, другие – как вы, наверное, заметили, любовь моя, – сразу же вытаскивают зонтики, ищут укрытия, куда-то бегут. Я же остаюсь на месте – всегда. Я жду, сохраняя полную неподвижность. Это лишь добавляет представлению убедительности.

Да, это самое настоящее представление – как в те давние времена, когда мне доводилось играть в театре или ассистировать фокусникам или даже танцевать. (Вот почему я сразу же узнаю тела танцовщиков.) Аудитория всегда виделась мне состоящей из отдельных личностей. Таково восприятие всех актеров и танцоров, за исключением близоруких, для которых зрительный зал расплывается в сплошное пятно. У меня зрение превосходное, даже несмотря на контактные линзы.

– Видели того усатого мужчину в третьем ряду? – говорили, бывало, мы. – Он все время кидает на Мину́ похотливые взгляды!

А Мину́ нам и отвечает:

– Это все хорошо, зато женщина у прохода, которая выглядит точь-в-точь как германский канцлер, изо всех сил старается не уснуть!

Если кто-то один уснет, можно потерять весь зал. Вот и приходится целый вечер играть для одной-единственной дамы, которая только о том и мечтает, чтобы немножко вздремнуть.

Во вторую нашу встречу вы встали так близко, что до меня донесся аромат вашего шампуня. Это были цветы и фрукты. Для меня Америка – это целый континент, пахнущий цветами и фруктами. Вы разговаривали с каким-то молодым человеком из университета. Вы жаловались на то, как труден наш язык для американца.

– Я понимаю, что дает пол мужчине и женщине, – говорили вы, – но как так получается, что стул мужского рода, а голубка – женского? Почему статуя должна непременно иметь женское окончание?

Тот молодой человек, он рассмеялся и ткнул пальцем прямо в меня. Но если начистоту: вот вы идете через площадь, и что вы можете обо мне сказать? Ничего. Одеяния – старый мрамор, выветренный, в потеках от воды и лишайниках. Кожа – гранит. Пока не двигаюсь – я сплошь камень и старая бронза; и я не двинусь, пока не захочу. Я просто стою.

Некоторые ждут долго-долго, даже под дождем – в надежде, что я что-нибудь сделаю. Они не понимают, что я такое, и их это беспокоит; о, с каким облегчением они бы уверили себя, что я – живая плоть, а не мертвый камень. Неопределенность – вот что тревожит людей, вот что ловит их в западню страха, будто мышку в мышеловку.

Но я, кажется, слишком много пишу о себе, хотя и понимаю, что это не только любовное послание, но и ритуал знакомства. Давайте я буду писать о вас.

О вашей улыбке. О ваших глазах – таких зеленых. (Истинного цвета моих вы не знаете, но я вам скажу – они карие.) Вы любите классику, но у вас в айподе есть и «АББА», и Кид Локо. Вы не носите духов. Белье у вас по большей части стираное и удобное, хотя есть и комплект из красного кружева, который вы надеваете по особым случаям.

Люди видят меня на площади, но на самом деле глаз ловит только движущийся объект. Мне удалось довести до совершенства искусство мелких движений – настолько мелких, что не всякий прохожий сумеет сказать, действительно ли он что-то видел или нет. Что, да? Неужели? Слишком часто люди попросту не замечают то, что не движется. Глаза вроде бы и смотрят, да не видят – на самом деле они выбрасывают увиденное из головы. Обликом я вроде бы человек, ан нет. И вот чтобы они меня видели, чтобы глядели на меня, чтобы их глаза не скользили прочь или мимо, мне приходится совершать мельчайшие движения, тем самым ловя их взгляд, не давая ему утечь. Вот тогда они меня действительно видят – правда, не всегда понимают, что это было.

Вы представляетесь мне кодом, который нужно взломать, загадкой, которую я тщусь разгадать. Или тогда уж картинкой-головоломкой, если сложить одно с другим. Я иду сквозь вашу жизнь и одновременно пребываю в неподвижности на самом краю собственной. Мои жесты – точные, статуарные – до сей поры слишком часто понимались неправильно. Я вас желаю. И не сомневаюсь в этом.

У вас есть младшая сестра, а у нее – аккаунты на Майспейсе и на Фейсбуке. Мы иногда общаемся по мессенджеру. Люди, как правило, уверены, что средневековая статуя живет исключительно у себя, в пятнадцатом веке. Это не совсем так. У меня есть и комната, и лэптоп. Мой компьютер запаролен – я предпочитаю безопасное проникновение. Ваш пароль – ваше имя. Это не слишком надежно. Кто угодно может прочесть вашу почту, полюбоваться на фотографии, восстановить круг интересов по журналу браузера. Заинтересованный – и неравнодушный! – читатель может часами строить карту вашей жизни, сводя лица на фотографиях с именами в имейлах. Не так уж трудно реконструировать жизнь по компьютеру – или по тем же сообщениям в телефоне. Не труднее, чем решить кроссворд.

Я помню тот миг, когда мне хватило духу признаться себе: да, проходя через площадь, вы действительно смотрели на меня – и только на меня! Вы останавливались. Вы любовались мной. Один раз вы видели, как я двигаюсь (специально для смотревшего на меня ребенка) и сказали шедшей рядом женщине (достаточно громко, чтобы вас услышали), что я, должно быть, – настоящая статуя. Принимаю это как величайший комплимент. Конечно, я знаю множество разных стилей движения: я умею двигаться, как заводной механизм, серией мелких рывков, будто заикаясь. Умею дать робота. Могу показать статую, внезапно ожившую после сотен лет каменной жизни.

Много раз мне случалось слышать, как вы говорите о красоте этого города. Как, сидя в витражной бонбоньерке какой-нибудь старой церкви, вы словно оказываетесь в волшебном калейдоскопе из настоящих сверкающих самоцветов – или в самом сердце солнца. А еще, я знаю, вас очень заботит болезнь матушки.

На последних курсах вы подвизались поваром в ресторане, и с тех пор кончики ваших пальцев покрыты сеткой шрамиков от тысяч ножевых порезов.

Я вас люблю, и именно эта любовь вселяет в меня желание знать о вас все. Чем больше я знаю, тем ближе к вам я себя ощущаю. Вы должны были приехать сюда, в мою страну, с молодым человеком, но он разбил вам сердце… – но вы все-таки приехали (назло ему, почему бы и нет?) и вы все-таки улыбались. Я закрываю глаза и вижу вашу улыбку. Да, я закрываю глаза и вижу, как вы широким шагом летите через мою площадь в облаках голубей. В этой стране женщины так не ходят. Они двигаются несмело, даже робко – если только они не танцовщицы. А еще, когда вы спите, у вас трепещут ресницы… Я вижу, как ваша щека касается подушки… Я вижу ваши сны…

А вот мне снятся драконы. Еще в детстве, дома, мне говорили, что под старым городом живет дракон. Мне представлялось, как он вьется, подобно черному дыму, под дворцами и храмами, заполняя расселины между погребами, бестелесный, но вездесущий. Так я представляю себе дракона – и точно так же вижу прошлое. Как черного дракона из дыма. Когда я работаю, дракон проглатывает меня, и я становлюсь частью прошлого. Мне, если по правде, семьсот лет. Короли рождаются и умирают. Целые армии приходят и растворяются среди местных жителей или же возвращаются домой, оставляя по себе руины, вдов и бастардов, – но статуи остаются. И дымный дракон вместе с ними, и прошлое.

Я говорю вам все это, а ведь статуя, которой я подражаю, даже не из этого города. Она стоит перед одной церковью в Южной Италии. Ее там считают не то сестрой Иоанна Крестителя, не то местным помещиком, сделавшим храму щедрое пожертвование в честь избавления от чумы, не то даже ангелом смерти.

Мое воображение рисовало вас, любовь моя, в такой же совершенной чистоте, что свойственна и мне, как вдруг в один прекрасный день мне довелось обнаружить ваши красные кружевные трусики на самом дне корзины для белья, а тщательное изучение улики убедило, что предыдущим вечером добродетель вам, без сомнения, изменила. Только вы знаете, с кем, ибо вы не касались происшествия ни в письмах домой, ни в своем интернет-дневнике.

Как-то маленькая девочка поглядела на меня и, обращаясь к матери, спросила:

– Почему она так несчастна?

(Я, разумеется, перевожу для вас на английский. Дитя говорило о статуе и потому снабдило меня местоимением женского рода.)

– Почему ты думаешь, что она несчастна? – спросила мать.

– А зачем еще люди стали бы обращаться в статуи?

Мать улыбнулась:

– Возможно, она несчастна в любви.

В любви? О нет. Готовность ждать, пока все не сложится верно, единственно правильным способом, – вот в чем причина.

Время… Время есть всегда. Вот чему научила меня бытность статуей, вот каков ее дар. Уточню: лишь один из даров.

Вы шли мимо меня, поднимали глаза и улыбались… А в другие разы вы шли мимо меня и едва замечали – как любой другой предмет, как пустое место. Просто удивительно, как мало внимания вы – да и любой другой человек – уделяете тому, что совершенно неподвижно. Вы проснулись посреди ночи, встали, пошли в маленький туалет своих апартаментов, помочились, вернулись в кровать и мирно уснули. Вы бы все равно не заметили то, что не движется, правда? Что скрыто в тени…

Будь это возможно, бумагой для письма вам стало бы само мое тело. Мысль смешать с чернилами кровь или слюну приходила мне в голову – но нет, зачем? Есть еще такое понятие – «переигрывать», но что поделать, если большая любовь требует широких жестов? У меня нет привычки к широким жестам – скорее уж к узким, к мельчайшим. Один маленький мальчик, помнится, истошно орал – ему хватило одной моей улыбки. Просто он как раз успел себя убедить, что я – мраморная статуя. Именно такие, маленькие, жесты и остаются в памяти навсегда.

Я люблю вас, желаю вас, я в вас нуждаюсь. Я принадлежу вам, так же как вы – мне. Вот оно, мое признание в любви.

Надеюсь, что вскоре вы сможете сами в этом убедиться. И мы больше никогда не расстанемся. Через мгновение вы положите письмо на стол и обернетесь. Я – с вами, даже теперь, в этой старой квартирке, где все стены в персидских коврах.

Вы слишком часто ходили мимо меня.

Довольно.

Я здесь, с вами – сейчас.

Когда вы положите письмо… когда повернетесь и окинете взглядом старую комнату – с облегчением, с радостью или, возможно, с ужасом…

…тогда я пошевелюсь – одно-единственное маленькое движение. И вы, наконец, увидите меня.

Ведите себя прилично!

КАК ВАМ, ДОЛЖНО БЫТЬ, известно, на крестины

меня не позвали.

Вы говорите: «Надо быть выше таких мелочей.

Это пустая формальность».

Но я вам скажу: на формальностях держится мир.

Двенадцать моих сестер получили свои

приглашенья —

Тисненные золотом буквы на белоснежном картоне.

Двенадцать лакеев доставили карточки в срок.

Я подумала, мой заблудился.

Здесь до меня редко доходит почта,

И гости уже давно не оставляют визиток.

Впрочем, когда оставляли, меня для них

не было дома:

Противно смотреть, как они разучились

хорошим манерам.

Едят с открытыми ртами. Перебивают хозяйку.

Манеры – прежде всего! Без правил и ритуалов

Мы все равно что мертвы: никчемные,

скучные куклы.

Молодых надлежит учить полезному ремеслу:

прясть, обтесывать камень,

Знать свое место и твердо его держаться.

Быть на виду, но вести себя тихо и скромно.

Младшей моей сестре, что родилась последней,

Я говорила (когда она соглашалась слушать):

«Опаздывать – нехорошо. Перебивать – некрасиво».

Сестрица только смеялась. Это было давно —

С тех пор мы уже лет сто не обменялись и словом.

Являться без приглашенья – тоже не слишком

прилично,

Но кто-то же должен был преподать урок

этим людям!

Невежды и неумехи, от них никакого проку,

Их посади за работу – только исколют пальцы,

Зевнут – и на боковую, храпеть и пускать пузыри.

В приличном доме должно быть тихо, словно

в могиле,

Воспитанный человек удобен, как роза без терний,

Опрятен, как лилия. Этому надо учиться,

Но если их не учить, сами они не поймут.

Сестра, как всегда, опоздала. Точность – вежливость

принцев,

А вежливость королей – звать на крестины всех,

кто достоин чести.

Все решили, что я умерла? Может, они и правы,

Давно это было, не помню, —

Но это еще не повод забыть о хороших манерах.

Жизнь моей крестницы будет приличной и скромной.

Восемнадцать – вполне довольно. Даже более чем.

После этого жизнь превращается в сущий кошмар:

Любовь – это так неопрятно!

И к тому же за свадьбой всегда наступают

крестины, а это похуже, чем свадьба:

Шум и гам, суета, приглашенья, забытые в спешке,

Споры о старшинстве, о подарках…

Пожалуй, в итоге

Все сложилось удачно:

На поминки они не забудут меня пригласить.

Дева и веретено

К ВЛАДЕНИЯМ КОРОЛЕВЫ эта страна была ближе всех – если считать по прямой, как летит ворона. Да только даже вороны туда не летали. Границей между двумя землями служил высокий горный кряж, который не одолела бы ни ворона, ни человек. Горы эти считались совершенно неприступными.

Немало предприимчивых торговцев (что по ту сторону гор, что по эту) подзуживали местных жителей разведать тропу через перевал, которая – если б ее вдруг и вправду разведали – озолотила бы всякого. Доримарские шелка доставляли бы в Канселер за несколько недель, самое большее месяцев, но уж никак не лет. Однако тропы такой не существовало в природе, вот в чем беда, и хотя у двух королевств имелась общая граница, никто никогда не переходил ее – ни оттуда сюда, ни туда отсюда.

Даже гномы, суровые, выносливые гномы, в которых магии не меньше, чем мяса и костей, не могли одолеть перевал.

Впрочем, гномы это проблемой не считали. Они через горы не переваливали. Они проходили низом.

Трое гномов пробирались темными подгорными тропами, да так проворно и ловко, словно их не трое было, а один.

– Скорее! Скорее! – бормотал арьергард. – Нужно купить ей в Доримаре самого что ни на есть первостатейного шелку. Если не поторопимся, все распродадут, придется брать не первый сорт, а… ну, второй.

– Да знаем мы, знаем! – отозвался авангард. – И еще мы купим корзинку, чтобы шелк было в чем назад нести. Чтобы чистым остался, чтоб ни единой пылинки не село.

Гном, что шел посередке, ничего не сказал. Он крепко сжимал в руках камень (только б не уронить, не потерять!), и видел только его, и только о нем и думал. Камень тот был рубин, вырубленный из скалы наживую, размером с куриное яйцо. Если огранить его да оправить, за такой и королевство дадут, а не то что лучшего доримарского шелку.

Гномам бы и в голову не пришло дарить молодой королеве что-то выкопанное прямиком из земли, пусть даже и своими руками. Нет, слишком просто, слишком банально. Дальняя дорога – вот что делает подарок по-настоящему волшебным. Так они, гномы, по крайней мере, думали.

Королева тем утром пробудилась рано.

– Еще неделя, – сказала она вслух. – Еще одна неделя от сего дня, и я выйду замуж.

Интересно, подумала она, каково это – выйти замуж?

Немного неправдоподобно и вместе с тем чересчур окончательно. Если жизнь состоит из череды выборов, рассуждала она, тут-то жизни и придет конец: через неделю никакого выбора не останется. Королева будет править своим народом. Заведет детей. Может быть, умрет родами… а может, старухой или на поле брани. Но все равно дорога неизбежно приведет в могилу – шаг за шагом, вздох за вздохом.

На лугу под стенами замка уже стучали плотники, сколачивая трибуны, чтобы народ ее мог поглядеть, как она сочетается браком. Каждый удар молотка звучал глухо, будто билось огромное сердце.

Трое гномов выбрались из норы под речным обрывом и живо вскарабкались наверх, на луговину – раз, два, три. Влезли на гранитный выступ, распрямились, попрыгали, потянулись и припустили бодрой рысцой к кучке приземистых домиков, что звалась деревенькой Гифф, – а точней говоря, к деревенскому трактиру.

Трактирщик с гномами дружил. Для него они припасли бутылочку канселерского – богатого, сладкого, темно-рубинового, совсем не похожего на местное пойло, кислое и бледное. Так они делали в каждый свой визит.

За это трактирщик гномов кормил и наставлял на путь истинный – то есть дорогу показывал и советом помогал.

Трактирщик, с бородою кустистой и рыжей, будто лисий растрепанный хвост, грудью широкий, что твоя бочка, торчал в общей зале, за стойкой. Утро только занималось; раньше на гномьей памяти зала в такой час всегда стояла пустая, но сейчас за столиками сидели десятка три человек, и особо счастливым никто почему-то не выглядел.

Вот так и получилось, что гномы, полагая тишком просочиться в трактир, очутились под прицелом сразу тридцати взглядов.

– Господин наш хороший Лисовин! – провозгласил тот гном, что повыше.

– А, ребята! – сказал трактирщик, который честно полагал прибывших мальчишками, хотя лет им на деле сравнялось вчетверо, а то и впятеро больше, чем ему. – Я так понимаю, вам ведомы горные тропы. Надо бы нам смыться отсюда, да поскорее.

– А что случилось? – поинтересовался самый маленький гном.

– Сон! – каркнул пьянчуга у окна.

– Мор! – уточнила нарядно одетая дама.

– Рок! – возвестил лудильщик, и кастрюли его тревожно брякнули. – Рок грядет!

– Мы вообще-то в столицу идем, – сообщил гном повыше («повыше», впрочем, означало не выше ребенка, да и бороды у него не росло). – В столице тоже мор?

– Да не мор это, – отозвался пьянчуга, борода у которого, напротив, росла, длинная, седая и в желтых пятнах от пива. – Говорю ж вам, это сонная одурь.

– Как это сон может быть мором? – удивился самый маленький гном. Тоже, кстати, без бороды.

– Это все ведьма! – объяснил пьянчуга.

– Злая фея! – поправил его некий толстолицый посетитель.

– А я слыхала, то была чародейка, – возразила трактирная служанка.

– Да кем бы она ни была, – осадил их пьянчуга. – На день рождения-то ее не позвали.

– Чушь это все! – перебил лудильщик. – Она бы все равно принцессу прокляла, хоть зови ее на именины, хоть нет. Она из этих, лесных ведьм, которых уже тысячу лет как к границам отогнали, – и притом из худших. С рождения прокляла малютку, чтобы та, как восемнадцать ей минет, веретеном-то палец уколола да и заснула навек.

Толстолицый вытер взмокший лоб, хотя особо жарко в зале и не было.

– Я вот слыхал, она должна была умереть, но тут явилась еще одна фея, на сей раз добрая, да и переиграла волшебную смерть на сон.

– Тоже волшебный, – добавил он на всякий случай.

– Ну вот, – продолжал пьянчуга. – Обо что-то там она палец уколола да и заснула. А с нею и все, кто был в замке: и лорд, и леди, и мясник, и пекарь, и молочница, и придворная дама – все, как она, заснули. И с тех пор, как сомкнули глаза, ни один ни на день не состарился.

– А еще там розы, – подхватила трактирная служанка. – Кругом замка выросли розы. А лес становился все гуще и гуще, пока не стал совсем непроходимый. И было это – сколько же? – лет сто тому назад.

– Шестьдесят. Может, восемьдесят, – молвила женщина, молчавшая до сих пор. – Я-то знаю. Моя тетка Летиция помнила, как все это случилось, а она в ту пору девчонкой бегала. Семьдесят ей стукнуло, когда она померла от кровавого поноса. На Конец Лета тому как раз пять лет будет.

– … и всякие храбрые парни, – не унималась трактирная служанка, – да что там! – говорят, и храбрые девицы тоже пытались одолеть Аркаирскую чащу, пробраться в замок, что у нее в самом сердце, и разбудить принцессу, а вместе с нею и всех спящих, только вот герои так и сгинули в лесу: кого разбойники злые убили, а кто на шипы напоролся – ну, от тех розовых кустов, что замок обступили…

– Как будить-то ее? – деловито спросил гном среднего размера, тот, что с камнем. Он всегда смотрел в самый корень.

– Обычным способом, – пролепетала служанка и вся зарделась. – Так в сказках говорится.

– Ага, – сказал гном повыше (без бороды). – То есть миску холодной воды на голову и орать «Подъем! Подъем!»?

– Да поцелуй же! – разъяснил специально для непонятливых пьянчуга. – Но так близко к ней никто еще не подбирался. Шестьдесят лет пытались, а то и больше. Говорят, эта ведьма…

– Фея, – уточнил толстяк.

– Чародейка, – поправила трактирная служанка.

– Да кто бы она ни была, – отмахнулся любитель пива. – Она все еще там. Вот что говорят, да. Ежели удастся подобраться поближе да продраться через розы – вот и она, тут как тут! Поджидает! Стара она, будто сами горы, свирепа, как змея подколодная, – сплошь злоба, да чары, да смерть.

Самый маленький гном склонил голову набок.

– Итак, у нас есть спящая дамочка в замке и при ней, возможно, фея или ведьма. А при чем тут мор?

– Да все в последний год началось, – отвечал толстяк. – С год назад, на севере, не в столице даже. Мне о нем путники рассказали, из Стида, что от Аркаирской чащобы недалече.

– Люди в городах засыпают, – пояснила трактирная служанка.

– Людям вообще свойственно спать, – не купился на это высокий гном.

Гномы спят редко – так, пару раз за год, по нескольку недель кряду. Однако за свою долгую жизнь он успел проспать достаточно, чтобы не считать этот ваш сон чем-то из ряда вон выходящим.

– Так они ж прямо на месте засыпают, что бы в тот миг ни делали! И не просыпаются потом, – огорошил его пьянчуга. – Ты на нас посмотри. Мы все бежали сюда из разных городов. А ведь у нас там братья да сестры, жены да дети – и все спят, кто в дому, кто за верстаком, кто в коровнике. У всех у нас!

– И расползается оно все быстрей и быстрей, – вставила худая рыжая женщина, до сих пор слушавшая молча. – Теперь уже на милю в день, а то и на две.

– К завтрему будет здесь, – подвел пьянчуга итог, одним глотком осушив свой кувшин, и кивнул трактирщику, чтобы ему снова налили. – Некуда нам податься, чтоб спастись от него. Завтра все тут уснем. Кое-кто вот решил надраться, покуда его сон не забрал.

– А чего тут бояться? – снова встрял маленький гном. – Сон как сон, обычное дело. С кем не бывает.

– А не пойти ли вам? – сказал устало пьянчуга. – Идите да посмотрите сами.

Он закинул голову, выхлебнул из кувшина, сколько смог, и опять воззрился на пришельцев мутным взглядом, будто дивясь, что они все еще тут.

– Нет уж, вы идите! Идите, и сами все увидите!

Трагически скривившись, он осушил кувшин до дна и уронил голову на стол.

Гномы и вправду пошли – и увидели.

– Спят? – вопросила королева. – Объяснитесь! Как так – спят?

Гном стоял перед ней на столе – чтобы удобнее было беседовать с глазу на глаз.

– А вот так – спят, – терпеливо повторил он. – Кто-то упал, где стоял; кто-то так и спит стоя. В кузнях спят, в амбарах, в стойлах. Скотина в полях дрыхнет. Птицы спят – кто на дереве, а кто на земле, замертво, с переломанными крыльями. Потому что с неба упали.

На королеве было свадебное платье, ослепительно-белое, белее снега, под стать ее белейшей королевской коже. Кругом жужжали и суетились служанки, придворные дамы, модистки и портнихи.

– А вы трое почему не заснули?

Гном пожал плечами. Борода у него была ржавой масти и топорщилась так, что королеве все время казалось, будто к подбородку у него привязан сердитый ежик.

– Гномы – существа волшебные. Сон этот – тоже волшебный. Но вообще-то даже мне спать захотелось.

– Ну а дальше что?

Да, она была настоящей королевой и допрашивала его так, словно в комнате они находились одни. Служанки между тем принялись снимать с нее платье, складывать его и заворачивать в тонкую, хрустящую бумагу, чтобы скорей унести в свои норы – пришивать последние оставшиеся кружева и ленты. О, это должно быть идеальное платье!

Завтра королевская свадьба. Идеально должно быть всё.

– Когда мы вернулись к Лисовину в трактир, люди там уже спали – все до единого. Колдовство распространяется на несколько миль каждый день. И мы думаем, что с каждым днем оно будет двигаться все быстрее.

Горный кряж между двумя королевствами был невозможно высок – но не так уж и широк. Считать мили королева умела. Она запустила бледные пальцы в иссиня-черные волосы, и на лице ее отразилась тревога.

– И что ты думаешь? – спросила она гнома. – Если я отправлюсь туда… я тоже усну, как все остальные?

Гном задумчиво поскреб ляжку, вряд ли соображая, что делает.

– Вы уже год проспали, – рассудил он. – И пробудились потом, как новенькая. Если кто-то в целом свете и сумеет там не уснуть, так это вы.

Снаружи суетились горожане: развешивали нарядные флаги и украшали двери и окна гирляндами белых цветов. Столовое серебро усердно полировали; детей безжалостно сажали в корыта с чуть теплой водой (это потому, что корыто на дом было одно, и старшему всегда доставалась самая горячая вода… и самая в общем-то чистая) и яростно терли рогожей, пока мордочки их не станут похожи на сырое мясо. После этого их совали в воду с головой и, что самое ужасное, мыли за ушами.

– Сдается мне, – молвила королева, – никакой свадьбы завтра не будет.

Она послала за картой королевства, ткнула пальцем в ближайшие к горам деревни и разослала гонцов с повелением всем жителям срочно эвакуироваться к морю под страхом ее королевского гнева.

Затем вызвали первого министра и сообщили ему, что в отсутствие монархини за королевство отвечает он, и не дай ему бог сломать его или потерять.

После этого настал черед королевского жениха. Ему сказали, чтобы он не принимал близко к сердцу и что они все равно скоро поженятся, и плевать, что он всего только принц, а она уже королева. В подтверждение своих слов ее величество пощекотала юношу под подбородком (на редкость хорошеньким) и целовала, пока на губах у него не распустилась улыбка.

Потом она приказала принести ее кольчугу.

И меч.

И мешок провизии.

И привести коня.

А потом вскочила в седло и поскакала прямиком на восток.

Прошел целый день, прежде чем вдалеке показались призрачные и размытые, словно тучи на фоне неба, силуэты гор, окаймлявших ее земли.

Гномы уже поджидали королеву – в последнем трактире в предгорьях. Не теряя времени даром, они провели ее глубоко под землю, в темные коридоры, по каким они, гномы, путешествуют. Королеве уже доводилось жить с гномами, давно, еще девчонкой, и потому она совсем не испугалась, ни капельки.

Пробираясь своими подгорными тропами, гномы молчали. Лишь время от времени раздавалось:

– Берегите голову!

– Вы ничего необычного не заметили? – спросил самый маленький гном.

Нет, имена у гномов, конечно, есть, но только дело это священное, и человеку их знать не позволено.

У королевы имя тоже когда-то было, но в последнее время люди звали ее исключительно «Ваше Величество». Имен в нашей сказке будет немного, увы.

– Я много чего необычного заметил, – ответствовал самый высокий.

Все четверо сидели сейчас в трактире у Лисовина.

– А то, что среди всех этих спящих кое-кто все же не спит?

– Ничего подобного, – возразил второй по росту, накручивая бороду на палец. – Все сидят точно так же, как в прошлый раз. Носы повесили и спят. Даже дышат едва-едва, так что и паутина, которой они обросли, не колышется.

– Вот те, кто ткет паутину, как раз и не спят, – вставил самый высокий.

И правда, трудолюбивые пауки уже протянули свои сети повсюду – от пальца к носу, от бороды к столешнице. Даже в глубокой ложбинке меж служанкиных грудей красовалась скромная паутинка. Борода пьянчуги стала совсем серой. Лохмотья свисали в проеме открытой двери, колышась на сквозняке.

– Интересно, – протянул кто-то из гномов, – они со временем оголодают и помрут? Или у них есть какой-то волшебный источник силы, чтобы можно было спать так долго?

– Думаю, второй случай, – заметила королева. – Если, как вы говорите, чары навела ведьма, и было это семьдесят лет назад, и все, кого тогда усыпили, спят по сей день, как король Меднобород у себя под холмом, остается сделать вывод, что голод, старость и смерть им не страшны.

Гномы согласно покивали.

– Вы мудры, – поклонился один из них. – И всегда были мудры.

В ответ королева вдруг пискнула, будто слова гнома немало ее удивили и напугали.

– Вон тот человек, – показала она пальцем, – он сейчас на меня посмотрел!

«Тот человек» оказался толстяком. Медленно, разрывая паутину, он оборотился лицом к королеве, однако глаз при этом не открыл.

– Бывает, что люди двигаются во сне, – успокоил ее маленький гном.

– Бывает, – согласилась королева, – но не так. Этот двигался слишком медленно, слишком плавно и вообще-то слишком намеренно.

– Ну, или вы все это себе вообразили, – не сдавался гном.

В этот момент все остальные спящие тоже повернулись к королеве – так медленно и протяжно, как будто и впрямь намеревались повернуться. Теперь все сидели к ней лицом, хотя никто и не думал просыпаться.

– Да, вижу, не вообразили, – согласился гном (тот самый, что со ржавой бородой). – Но они просто смотрят на вас с закрытыми глазами. Смотрят себе и смотрят, ничего плохого в этом нет.

Губы спящих задвигались в унисон. Свистящий шепот вырвался из сонных ртов.

– Они правда это сказали, или мне послышалось? – осторожно поинтересовался самый маленький гном.

– Они сказали: «Мама, у меня день рождения!» – ответила королева и содрогнулась.

Ускакать верхом у них не вышло. Окрестные лошади стояли в лугах и спали, разбудить их не удалось.

Королева шла быстро. Гномы – еще вдвое быстрее, чтобы только за нею угнаться.

Королева обнаружила, что зевает.

– Наклонитесь-ка ко мне, – скомандовал самый высокий гном.

Она подчинилась, и он как следует надавал ей по щекам.

– Вам надо хорошенько взбодриться! – радостно объяснил он свои действия.

– Я ведь всего только зевнула, – возразила королева.

– Далеко ли отсюда до замка? – вмешался маленький.

– Если сказки и карты не врут, Аркаирская чаща от нас милях в семидесяти. Это трехдневный переход, – ответила она. И добавила: – Мне все равно нужно будет сегодня поспать. Не могу же я провести на ногах трое суток.

– Тогда спите, – разрешили гномы. – На рассвете мы вас разбудим.

Той ночью королева почивала в стогу сена. Кругом молча сидели гномы, гадая, увидит ли ее величество новый день.

Замок в Аркаирском лесу, сложенный из огромных серых глыб, был весь оплетен розами. Они каскадами ниспадали в ров и обвивались вкруг самой высокой башни. Каждый год розы расширяли свои владения – поближе к стенам уже оставались только сухие бурые стебли, со старыми шипами острее ножа. А в пятнадцати футах от них царили сочные зеленые листья и пунцовые соцветья. Ползучие розы, живые и мертвые, похожие на ржавый скелет, там и сям испятнанный краской, оплетали серую твердыню от подвалов до крыши, отчего ее строгий силуэт казался уже чуть менее строгим.

Деревья в Аркаирской чащобе росли густо и тесно; под пологом их царила мгла. Сто лет назад это был лес разве что по названию – просто большой парк, королевские охотничьи угодья, дом родной кабанам, оленям и бесчисленным птицам. Теперь же ветви прочно переплелись между собою, а старые тропы заросли и забылись.

В самой высокой башне спала белокурая девушка.

Впрочем, в замке спали все. Все покоились в объятиях крепкого сна – все, кроме одного. Вернее, одной.

Волосы у старухи были серо-седые, с белыми прядями, и такие редкие, что сквозь них просвечивал череп. Сердито ковыляла она по замку, опираясь на палку, словно одна только ненависть и гнала ее вперед; хлопала дверьми и бормотала на ходу себе под нос:

– Вверх по проклятым ступенькам, мимо незрячей стряпухи, что ты там варишь сегодня, жирная задница, а? эх, ничего, ничего, пусто в котлах и горшках, пыль лишь одна, только пыль, вот ты горазда храпеть!..

Выйдя в аккуратный, ухоженный огород, старуха трясущимися руками нарвала рапунцеля с рукколой да выдернула из земли большую брюкву.

А ведь восемьдесят лет назад во дворце держали пятьсот кур! В голубятне ворковали сотни толстых белых голубей; кролики носились, сверкая белыми хвостами, по изумрудному квадрату газона внутри замковых стен; рыба так и кишела во рву да в пруду – и карп тебе, и форель, и окунь. Теперь кур осталось три. Всю честно уснувшую рыбу пришлось сачком выловить из воды. Кролики с голубями тоже куда-то подевались.

Свою первую лошадь старуха умертвила шестьдесят лет назад и постаралась съесть побольше, пока мясо не пошло радугой и не вскипело синими мухами и червями. Теперь она забивала крупных животных только посреди зимы, когда ничего не портилось и можно было отрубать себе по кусочку от мороженой туши и подрумянивать на огне – до самых весенних оттепелей.

Старуха миновала мать с уснувшим у самой груди младенцем. Рассеянно смахнула с них пыль и поправила розовый детский роток, чтобы он не потерял соска.

Свой обед из ботвы и репы она съела молча.

Это оказался первый большой город у них на пути. Ворота его, высокие, из неприступно-толстых досок, стояли распахнутые настежь.

Трое гномов и рады были бы обойти его стороной (в городах им не нравилось; домам и улицам они не доверяли и считали их чем-то противоестественным), но пришлось тащиться за королевой.

Внутри им стало еще неуютнее – слишком уж здесь было людно. Всадники спали верхом на спящих лошадях; кучера спали на облучках неподвижных карет со спящими пассажирами внутри; спящие дети сжимали в ручонках игрушки и обручи, и кнутики для уснувших волчков. Спали цветочницы возле куч бурых, сгнивших, засохших цветов. Даже рыбницы спали, завалившись на свои мраморные колоды. По колодам расползались зловонные рыбьи останки, мерцавшие личинками. Шевеленье и шорох червей – вот и вся оставшаяся в городе жизнь.

– Нечего нам здесь делать, – проворчал гном с сердитой ржавой бородой, озираясь по сторонам.

– Эта дорога была прямее всех, – отрезала королева. – К тому же она ведет к мосту. Направься мы другим путем, пришлось бы переходить реку вброд.

Ее величество была совершенно спокойна. Она благополучно выспалась ночью и проснулась утром; сонная одурь ее не коснулась.

Они шли через город. Шелест червей да редкий всхрап и сопение спящих – вот и все, что нарушало тишину.

А потом чистый детский голосок раздался с каменной лестницы, громкий и звонкий:

– Ты прядешь? Можно я посмотрю?

– Вы это слышали? – королева остановилась как вкопанная.

– Надо же! Спящие просыпаются! – сказал рослый гном.

Тут он ошибся. Просыпаться они и не думали.

Зато вставать – вставали. Медленно поднимались они на ноги, делали первые робкие, неуклюжие шаги – и шли дальше, сомнамбулически волоча за собой паутинные шлейфы. Всюду, всюду копилась эта неизбывная паутина.

– А сколько в городе обычно бывает народу? Я имею в виду, человеческого народу, – поинтересовался вдруг самый маленький гном.

– По-разному, – ответила королева. – У нас в королевстве не больше двадцати, ну, тридцати тысяч человек. Этот город будет покрупнее наших. Думаю, тысяч пятьдесят. Или больше. А что?

– Просто все они, кажется, идут за нами, – сказал гном.

Спящие быстро не ходят. Они шатаются, спотыкаются; они ковыляют, как дети, застрявшие в озере сладкой патоки, как старики, угодившие в полную тяжкой, сырой грязи канаву.

Спящие шли к королеве и гномам. Любой гном запросто от них убежал бы; королева бы просто ушла, прогулочным шагом. Но… их было так много. Они затопили все улицы, они шли, закутанные в паутину, зажмурив глаза или так закатив их под лоб, что сверкали одни лишь белки. Сонно волоча ноги, люди брели и брели вперед – медленно и неотвратимо.

Королева повернулась и припустила бегом в переулок, а гномы за нею.

– Это как-то непочетно, – проворчал на бегу неважно какой из гномов. – Надо было стоять и драться.

– Нет никакого почета, – прохрипела королева, – в драке с противником, который даже не соображает, что ты здесь. И решительно никакого почета нет в драке с человеком, которому снится огород, рыбалка или давно покойная возлюбленная.

– А поймай они нас, что б они стали делать? – вопросил из-под королевского локтя гном.

– Ты уверен, что хочешь это знать?

– Да, пожалуй, что нет, – рассудил гном.

Они бежали без остановки, пока не выбрались из города по другую сторону и не оставили мост позади.

Дровосек, что спал под деревом, полуповаленным полвека назад и вросшим теперь аркой в землю, повернулся к проходящим мимо королеве и гномам:

– Значит, мы берем веретено в одну руку, а нитку – в другую, верно? Ох, и острый же у него конец, как я погляжу! – сообщил он.

Трое разбойников прикорнули посреди того, что осталось от лесной тропинки. Позы у них были весьма причудливы: надо полагать, они сидели в засаде на ветвях нависшего над тропою дерева, да так и рухнули оттуда наземь, когда сонная одурь настигла разом всех троих.

– Мне, между прочим, мама не разрешает прясть, – заявили они в один голос, не просыпаясь.

Один из них, упитанный, что твой медведь по осени, цапнул подошедшую королеву за лодыжку. Маленький гном недолго думая отрубил кисть топором, а королева аккуратно, один за другим, разогнула спящие пальцы. Конечность упала на ковер сухих листьев.

– Я только немножечко попряду, можно? – как один, пролепетали трое разбойников; кровь лениво и густо капала из обрубка руки. – Мне так хочется спрясть хотя бы ниточку!

Уже дюжину лет старуха не поднималась на самую высокую башню замка и никакого понятия не имела, с чего ей взбрело в голову сделать это сегодня. Восхождение выдалось трудное: ее колени и шейка бедра были в том совершенно уверены. Она взбиралась по вьющейся каменной лестнице, и каждая проклятая, так и норовящая вывернуться из-под ног ступенька была форменной пыткой. Никаких перил, ничего, что могло бы внушить крутым ступенькам хоть каплю уважения к преклонным летам. Время от времени старуха останавливалась, тяжело опираясь на палку, переводила дух и снова лезла дальше.

Все тем же единственным своим оружием она воевала с паутиной; густые сети свисали с потолка и ковром укрывали пол. Старуха грозно махала на них клюкой, рвала их и разбрасывала. Пауки бегом спасались на стены.

Да, подъем выдался долгий и трудный, но в конце концов она достигла круглой комнаты на самом верху башни.

Там не было почти ничего: только прялка да табуретка возле прорезного окна, да кровать посредине. Нетленное золото и пурпур пышного ложа еще виднелись под пыльным покрывалом паутины, защищавшим от мира его спящую обитательницу.

Веретено валялось на полу подле табуретки – там, куда упало семьдесят лет назад.

Старуха палкой отодвинула паутину (в воздух взвилась пыль) и уставилась на спящую.

Желтое золото ее волос напоминало о полевых цветах. Губы розовели, как розы, взбиравшиеся по стенам замка. Давно уже дневной свет не заглядывал сюда, и все-таки кожа ее была, будто сливки, и не казалась ни бледной, ни нездоровой.

Грудь девы едва заметно поднималась и опускалась в полутьме.

Старуха подобрала с пола веретено.

– Когда бы проткнула я этим твое проклятущее сердце, краса бы твоя отцвела! Правда ведь, детка, скажи?

Она сделала несколько шагов к спящей деве в пыльном белом платье… и уронила руку.

– Нет. Не могу, не могу. Во имя всех богов, если б я только могла…

С возрастом ее слух изрядно притупился, как и прочие чувства, но тут ей почудились голоса в окрестном лесу. Давненько она не любовалась из окон, как герои и принцы скачут сюда и гибнут, все гибнут в тенетах розовых шипов. И давненько уже ни один – будь он герой или кто – не добирался до самого замка.

– Ага, – сказала она снова вслух (она вообще много чего говорила вслух, да только кому ее было слушать?). – Даже добравшись сюда, они все равно умирают, гибнут и гибнут, крича, в цепких объятиях роз. И ничего не поделать – никому ничего не поделать.

Они ощутили замок задолго до того, как увидели: ощутили как волну тяжкого сна, отбросившую их прочь, будто прибоем. Они попробовали подойти еще раз – и мысли тут же стали путаться. Весь боевой задор как рукой сняло. Голова отяжелела, в глазах помутилось. Но стоило повернуть назад, и они словно вынырнули в утро – разумней, мудрей, рассудительнее, чем когда-либо были.

Тем не менее королева и гномы решительно повторили попытку и ухнули прямо в заполонивший голову туман.

Они шли. Иногда кто-то из гномов зевал и спотыкался. Остальные тут же брали его под белы рученьки и тащили, упирающегося и бормочущего, вперед, пока в мозгах у того не прояснялось.

Королева не спала, хотя по лесу кружили люди, которых, по ее твердому убеждению, там быть не могло. Некоторые даже шагали рядом с ней по тропинке. Кое-кто пытался беседовать.

– Давай обсудим, моя милая, как натурфилософия влияет на политику, – говорил ее отец.

– Мои сестры правили миром, – ворчала мачеха, едва волоча по тропинке ноги в железных башмаках. Башмаки тускло светились оранжевым, но ни один сухой лист не затлел под ними. – Смертные восстали против нас, они свергли нас. И мы ждали, мы ждали в тенях, там, где нас не увидят. Теперь они обожают меня. Даже ты, падчерица, даже ты меня боготворишь.

– Ты такая красивая, – шептала мама… умершая много лет назад. – Как алая роза на снегу.

Иногда рядом бежали волки, взметая прах и мертвые листья, но волчий бег не тревожил свисавшей с деревьев, как старые тряпки, густой паутины. Потом волки бросались прочь и исчезали в царившей между древесными стволами глухой тьме.

Волки королеве нравились. Она загрустила, когда кто-то из гномов вдруг принялся орать, что кругом пауки размером больше свиней, и все волки тут же исчезли из ее головы – и из мира.

А ведь даже пауки оказались совершенно обычные, мелкие! Они тихо плели свои сети, не обращая внимания ни на время, ни на путников.

Мост через ров был опущен. Королева и гномы перешли на ту сторону, хотя что-то словно толкало их прочь. В замок, впрочем, попасть не удалось: густые тернии заплели двери, и молодая их поросль пестрела бутонами.

В розовой чаще виднелись останки: скелеты в доспехах и скелеты без доспехов. Некоторые красовались довольно высоко на стенах, и королева даже задумалась: интересно, это герои так высоко забрались в поисках входа и умерли уже там или погибли здесь, на земле, и розы сами вознесли их вверх, пока росли?

Ни к каким определенным выводам она не пришла. Могло быть и так, и эдак.

А потом мир ее вдруг стал теплым и невероятно уютным, и королева подумала, что, если она прикроет глаза всего на пару минуток, никому от этого хуже не будет. Да и кто сможет ей помешать?

– Помогите мне, живо, – прокаркала она из последних сил.

Ржавобородый гном оторвал от ближайшего куста шип, вогнал его королеве в палец и тут же выдернул. Капля крови упала на камни.

– Ой! – сказала королева. И, помолчав, добавила: – Спасибо.

Все четверо уставились на покрывало из роз. Королева протянула руку, сорвала цветок и вплела себе в волосы.

– Можно прорыть дорогу внутрь, – предложили гномы. – Пройти подо рвом в подвальный этаж, а оттуда наверх. Всего-то займет пару дней.

Королева задумалась. Палец у нее болел, и это было весьма кстати.

– Все началось тут восемьдесят лет назад или около того, – протянула она. – Распространяться же начало совсем недавно, но ползет все быстрей и быстрее. Мы не знаем, проснутся ли люди вообще. Мы вообще ничего не знаем – кроме того, что этой пары дней у нас может и не быть.

Она еще раз окинула взглядом густую чащу колючих стеблей, живых и иссохших, – десятилетия растительных судеб. Шипы и в смерти были остры, как при жизни. Королева двинулась вдоль стены, пока не наткнулась на невысоко висящий скелет. Стащив с его плеч полуистлевший плащ, она пощупала ткань. Хорошая выйдет растопка.

– У кого трут и фитиль? – деловито спросила она.

Старые лозы горели горячо и быстро. Уже через четверть часа оранжевые языки зазмеились вверх по стенам. Казалось, они сейчас пожрут все здание, но еще миг – и пламя угасло. Остался лишь почерневший камень. Последние тернии, устоявшие перед натиском огня, пали под мечом королевы и были с позором свалены в ров.

Четверо путников вступили под своды замка.

Старуха смотрела сквозь щель окна на бесновавшееся внизу пламя. Через бойницу несло дым, но башня огню была не под силу – как до него и розам. Старуха понимала, что на замок напали, а в таких случаях разумнее всего спрятаться в самой высокой башне – если вообще есть где прятаться. Проблема состояла в том, что именно тут на кровати спала дева.

Старуха выругалась и, кряхтя, принялась спускаться по лестнице, ступенька за ступенькой.

Она думала выйти на стену и по ней пробраться на дальнюю сторону замка, где есть ход в подвалы. Там можно спрятаться и переждать. Замок она знала как свои пять пальцев. Да, ходила она медленно, зато была хитра и умела ждать. О, что-что, а ждать она умела!

Навстречу ей по лестнице уже неслись голоса.

– Сюда!

– Туда, наверх!

– Тут еще хуже, давайте-ка поднажмем. Скорее!

Она повернулась и припустила обратно наверх, да только ноги ее отказывались торопиться, тем более по второму разу. Старуху нагнали на самом верху лестницы – трое парней, едва ей по пояс, и молодая женщина в грязной с дороги одежде и с волосами, чернее которых она в жизни не видывала.

– Взять ее, – небрежно скомандовала женщина.

Малыши отобрали у старухи палку.

– А она сильнее, чем кажется, – поделился один из них.

Голова у него все еще гудела после того, как его этой палкой огрели.

Новоприбывшие оттеснили беглянку назад, в круглую комнату.

– Огонь, – пробормотала старуха, добрых шестьдесят лет не разговаривавшая ни с кем, кто мог бы ей ответить. – Огонь… Кто-нибудь погиб в огне? Вы видели короля или королеву?

Молодая женщина пожала плечами.

– Вряд ли. Все спящие были внутри, а стены тут толстые. Ты кто такая?

Старуха сощурилась, потом покачала головой. Она была она, а имя, с которым она родилась, давно рассыпалось прахом от старости и неупотребления.

– Где принцесса? – продолжала черноволосая.

Старуха так и уставилась на нее.

– И почему ты не спишь?

Она не ответила.

Невысокие парни и королева горячо заспорили.

– Это и есть ведьма? Она вся пропитана волшебством, но оно, кажется, не ее.

– Стерегите ее, – приказала королева. – Если она ведьма, это может оказаться не просто палка. Держите их подальше друг от друга.

– Ась? – сказала старуха. – Это просто моя чертова клюка. Еще отцу принадлежала. Да только ему она больше не нужна.

Королева оставила ее слова без внимания. Подойдя к кровати, она отдернула шелковые сети. Спящая смотрела на нее незрячими глазами.

– Так вот где все началось, – сказал один из мелких.

– Прямо в ее день рождения, – добавил другой.

– Ну что ж, – заключил третий, – кому-то придется исполнить почетную обязанность.

– Мне, – тихонько произнесла королева.

Она склонилась к спящей деве, алые уста к розовым. Поцелуй был долгим и энергичным.

– Ну как, получилось? – спросил гном.

– Понятия не имею, – ответствовала королева, – но мне ее вдруг стало ужасно жалко. Проспать всю жизнь напролет.

– Вы сами год провели в колдовском сне, – напомнил ей гном. – И не успели ни проголодаться, ни сгнить.

Тело на кровати пошевелилось, словно пытаясь вырваться из кошмара.

Королева даже не заметила. Взгляд ее был прикован к какому-то предмету на полу. Она нагнулась и двумя пальцами подняла его.

– Что у нас тут? – задумчиво пробормотала она. – Вот это уже пахнет магией.

– Да тут все пропитано магией, – попробовал возразить маленький гном.

– Нет, – молвила королева, показывая ему веретено, наполовину обмотанное ниткой. – Магией пахнет отсюда.

– Все тут и случилось, в этой проклятой комнате, – подала внезапно голос старуха. – Я была всего лишь девчонкой. В жизни не забиралась так далеко, а ведь лезла зачем-то – все выше и выше, ступенька за ступенькой, виток за витком, – пока не нашла эту самую верхнюю комнату. И увидала кровать – вот эту, только в ней никого не было. А на табуретке сидела старуха, незнакомая, и пряла нитку из шерсти; веретено так и плясало. Я до тех пор никогда не видала веретена. Она и спрашивает, не хочу ли я попробовать. А потом берет нитку в руку и дает мне веретено, вроде как подержать. А сама моим же большим пальцем – да об острый конец, пока кровь не закапала. И в этой крови она смочила нитку, да и сказала…

Тут ее прервали. Голос был молодой, совсем юный, девичий, просто еще густой после сна.

– Я сказала: «Забираю у тебя твой сон, дитя, и забираю возможность причинить мне во сне вред, ибо кто-то же должен бодрствовать, пока я сплю. Твоя семья, друзья, весь твой мир тоже будет спать». А потом я легла на кровать и заснула. И они тоже заснули, а пока они спали, я крала по чуть-чуть от их жизни, по чуть-чуть от их снов, и во сне я возвращала себе молодость и красоту, и могущество. Я спала и становилась все сильнее. Я победила великого опустошителя – время, я создала себе целый мир спящих рабов.

Дева уже сидела в постели. Она была так прекрасна, и, ах, так молода.

Королева внимательно поглядела на нее: да, вот оно. То самое, чего она ждала и боялась увидеть: много лет назад у мачехи взгляд был точно такой же. Теперь ясно, что перед ними за тварь.

– Мы до сих пор думали, – вмешался самый высокий гном, – что когда ты проснешься, остальной мир пробудится вместе с тобой.

– И с какой, интересно, стати вы так думали? – улыбнулась золотоволосая дева (ах, вся такое невинное дитя! Но глаза… какими же старыми были ее глаза). – Они меня и спящие вполне устраивают. Они так более… покладистые.

На мгновение она запнулась и тут же расцвела улыбкой.

– Кстати, они уже идут за вами. Я призвала их сюда.

– Башня довольно высокая, – заметила королева, – а спящие быстро не ходят. У нас есть еще немножко времени поболтать, твое темнейшество.

– А ты кто такая? И о чем это мы станем болтать? Откуда ты знаешь, как ко мне обращаться?

Дева соскочила с кровати и сладостно потянулась. Она растопырила розовые пальчики, как коготки, и запустила их в золотистые пряди. С новой ее улыбкой будто солнце заглянуло в сумрачную комнату на вершине башни.

– Коротышкам стоять на месте, – приказала она. – Они мне не нравятся. Как и ты, девочка. Ты тоже уснешь.

– Вот еще! – безмятежно ответила королева.

Она взвесила в руке веретено. Обвивавшая его нитка совсем почернела от времени.

Гномы замерли, где стояли, покачались и мирно закрыли глаза.

– С вашим племенем всегда так, – молвила королева. – Вам подавай молодость и красоту. Свои собственные вы уже давным-давно растратили и теперь изобретаете все новые способы добывать их – с каждым разом все сложнее. А еще вы все время хотите власти.

Они стояли почти что нос к носу, и златовласая дева казалась настолько юнее королевы…

– Может, тебе просто пойти баиньки, а? – сказала дева, улыбаясь светло и простодушно – совсем как мачеха, когда ей чего-то хотелось.

В самом низу лестницы поднималась волна шума.

– Я целый год проспала в хрустальном гробу, – сообщила ей королева. – И та, что меня туда уложила, была куда могущественнее и опаснее, чем ты в самых своих смелых мечтах.

– Могущественнее и опаснее меня? – дева очень мило удивилась. – Да у меня под началом миллион спящих. Каждое мгновение сна я набирала все больше силы, и теперь сны все быстрее растекаются по окрестным землям – с каждым днем. У меня есть молодость – ах, столько молодости! И у меня есть красота! Никакое оружие не причинит мне вреда. Никого в целом свете нет сильнее меня.

Она замолчала и воззрилась на королеву.

– Ты не нашей крови, – сказала она. – Но в некотором мастерстве тебе не откажешь.

Она улыбнулась улыбкой невинного ребенка, проснувшегося и увидавшего, что за окном – весна.

– Править миром будет нелегко. Как и поддерживать порядок среди наших Сестер – тех, кто дожил до этих паршивых времен. Мне нужен тот, кто будет моими глазами и ушами, кто будет творить правосудие и заниматься всеми делами, когда я занята. Я буду в центре паутины, а ты… ты не сядешь на трон вместе со мной, но с нижней его ступеньки ты все равно будешь править – и не каким-нибудь захудалым королевством, а целыми континентами.

Она протянула руку и коснулась бледной щеки королевы, казавшейся в здешнем сумеречном свете белой, как только что выпавший снег.

Королева ничего не сказала.

– Люби меня, – продолжала дева. – Все будут любить меня, и ты, что меня пробудила, должна любить больше всех.

Что-то в сердце королевы шевельнулось. Она снова вспомнила мачеху. Та тоже хотела, чтобы ее обожали. Научиться быть сильной и чувствовать то, что чувствуешь ты, а не кто-то другой – да, это было нелегко. Но когда научишься, потерять навык уже невозможно. Да и континентами править она не хотела.

Глаза девы цветом напоминали утреннее небо.

Она улыбнулась королеве.

Королева не улыбнулась в ответ.

– Вот, – сказала она, поднимая руку. – Это определенно не мое.

Веретено перекочевало к старухе. Та задумчиво взвесила его в руке и принялась разматывать нитку скрюченными от артрита пальцами.

– Это была моя жизнь, – пробормотала она. – Эта нитка была моя чертова, долбаная жизнь…

– Ну да, – сварливо отозвалась дева, – это была твоя жизнь. Ты отдала ее мне. И тянулась она как-то слишком долго…

Прошли десятилетия, но конец веретена совсем не утратил остроты.

Старуха, которая некогда, давным-давно, была юной принцессой, покрепче взялась за нитку левой рукой, а правой вонзила веретено прямо в цветущую грудь златовласой девы.

Та без особого удовольствия посмотрела на струйку крови, побежавшую по коже и запачкавшую алым белое платье.

– Никакое оружие не в силах причинить мне вреда, – повторила она голосом писклявым и капризным. – Увы и ах. Глядите, это всего лишь царапина.

– А это никакое не оружие, – сказала королева, которая поняла немного больше. – Это твоя собственная магия. И царапины, поверь, более чем достаточно.

Кровь уже впитывалась в нитку, совсем недавно намотанную на веретено, – в нитку, бежавшую к комку шерстяной кудели в руке у старухи.

Дева снова устремила взгляд на платье – алое на белом, – а потом на промокшую от крови нитку.

– Я же всего-навсего укололась, – только и сказала она. В голосе слышалось удивление.

Шум на лестнице приближался: неторопливое, неравномерное шарканье, словно сотни лунатиков упорно взбирались с закрытыми глазами по каменной винтовой лестнице.

Комната была мала, прятаться негде, а окна – две узкие щели в толще безмолвного камня.

Старуха, не спавшая столько десятилетий, старуха, бывшая однажды принцессой, не сводила глаз с юной девы.

– Ты забрала мой сон. Ты крала мои проклятущие сны. Теперь с меня хватит.

Старуха была стара, с пальцами, узловатыми, словно корни боярышника, с длинным носом, с обвисшими веками, но глаза… сквозь ее глаза наружу смотрел кто-то очень юный.

Она покачнулась и упала бы на пол, если бы королева не успела подхватить ее на руки.

Дивясь, как мало в ней весу, королева отнесла ее на кровать и уложила на алое, стеганое, вышитое золотом одеяло. Грудь спящей тихо поднималась и опускалась.

Шум на лестнице стал еще громче. Затем наступила внезапная тишина, а еще через миг раздался многоголосый гомон, словно сто человек заговорили сразу, удивленные, злые и сбитые с толку.

Прелестная дева промолвила:

– Но… – и вот уже ничего прелестного не осталось в ней, как, впрочем, и девического.

Лицо ее утратило всякую свежесть и словно потекло с костей вниз. Неуклюжими, морщинистыми руками она вытащила из-за пояса маленького гнома походный топор и, дрожа, подняла повыше в угрозе.

Королева вынула из ножен меч, немало пострадавший в битве с розами, но бить не стала, а лишь отступила назад.

– Слышишь? – сказала она. – Они просыпаются. Они все уже просыпаются. Расскажи мне еще о молодости, что украла у них. Расскажи мне о красоте и могуществе. Расскажи, как ты умна, твое темнейшество.

Когда люди добрались до комнаты на самом верху башни, они увидали кровать, а на ней – очень старую женщину. Рядом величественно стояла королева, а при ней – троица гномов, которые то трясли головой, то озадаченно чесали в затылке.

На полу что-то валялось: куча костей да клок волос, тонких и белых, словно только что спряденная паутина; старые тряпки поверх и какая-то жирная пыль.

– Позаботьтесь о ней, – сказала королева, указывая черным деревянным веретеном на женщину на кровати. – Она сегодня спасла вам жизнь.

А потом она ушла, вместе с гномами. Никто из поднявшихся в комнату и никто из застрявших на лестнице не посмел их остановить. И никто так и не понял, что же случилось в тот день.

В миле от замка на прогалине Аркаирского леса королева и гномы запалили костер из хвороста и сожгли в нем и кудель, и нитку. Самый маленький гном разрубил черное веретено на куски своим походным топором. Обломки они тоже сожгли. Веретено жутко воняло, пока горело, так что королева даже закашлялась. В воздухе еще долго стоял запах старой волшбы.

Обугленные останки они закопали под рябиной.

К вечеру путники были уже на опушке.

Перед ними бежала тропинка; за холмом виднелась деревня, и из труб уже поднимался дым.

– Ну что, – сказал гном (тот, что с бородой). – Если взять отсюда прямо на запад, к концу недели мы выйдем к горам, а еще дней через десять благополучно доставим вас в Канселерский замок.

– Да, – согласилась королева.

– Со свадьбой вы, конечно, припозднились, но ее можно будет сыграть сразу же по возвращении. Всеобщий праздник, радость по всему королевству, цветы, музыка и так далее.

– Да, – согласилась королева.

Больше она ничего не сказала, а уселась на мох под дубом и принялась пить вечерний покой – глоток за глотком, вздох за вздохом.

Выбор все еще есть, подумала она, достаточно насидевшись. Выбор есть всегда.

И она сделала выбор.

Королева встала и пошла. Гномы устремились за нею.

– Вы в курсе, что идете на восток? – осторожно поинтересовался один из них.

– Да, – сказала королева.

– А, ну тогда все в порядке, – успокоился гном.

Они шли на восток, все четверо, повернувшись спиной к закату и к изведанным землям – прямо в ночь.

Работа колдуньи

КАК ТУТОВОЕ ДЕРЕВО, стара была колдунья,

Она хранила старый дом и сто стенных часов,

Она смиряла океан и торговала бурями,

А жизнь свою упрятала в шкатулку, на засов.

Ах, дерева того древней на свете не видали:

Его кривой, оплывший ствол сочился ржою дней,

Но сотни ягод в сентябре траву под ним пятнали

Багряной страстью блудных жен и яростью моей.

Часы вышептывали ей наловленное время,

Они ползли, они брели и ели невпроед:

Она кормила их с руки – свое шальное племя —

Малышек – кашею минут, старушек – хлебом лет.

Когда во мне созрела злость, колдунья сторговала

Такую бурю мне, что мир со мною заодно

Огнем и смехом закипел – и буря бушевала,

И пел я с ветром, и парил, и камнем шел на дно.

Потом она вручила мне три горести в тряпице,

К сынку заклятого врага из них ушла одна,

Вторую женщина моя сварила вместо птицы,

Теперь меж нами мир да лад, и третья не нужна.

А добрым женам моряков колдунья помогала

Связать веревками ветра, чтоб море улеглось,

И жены жили, не тужа (и то уже немало),

Пока не воротится муж (а тут и началось).

Держала жизнь она свою в шкатулке под засовом,

Смиряя волны волшебством и мукой шторм круша,

А в той шкатулке – ход времен, и тишина без слова,

И ком земли – большой, с кулак, и темный, как душа.

(Но он не вернулся. Он так и не вернулся…)

Как тутовое дерево, стара была колдунья,

Она хранила старый дом и сто стенных часов,

Она смиряла океан и торговала бурями,

А жизнь свою упрятала в шкатулку, на засов.

На кладбище Святого Орана

КОГДА СВЯТОЙ КОЛУМБА приплыл на остров Айона,

Вместе с ним приплыл и его друг Оран,

Хотя кое-кто говорит, что святой Оран жил там уже

давно, скрывался где-то в тени,

Дожидаясь, пока прибудет святой Колумба,

Но я все-таки думаю, что они приплыли вдвоем, из

Ирландии, и были как братья —

Светловолосый отважный Колумба и смуглый Оран.

Имя его звучало точь-в-точь как odrа́n – как «выдра».

Он был не такой, как все. Потом на остров Айона

приплыли другие

И сказали: построим часовню. Ведь святые

строят часовни

Везде, куда приплывут. (Oran: жрец огня или солнца —

Или, быть может, от odhra, что значит

«темноволосый»).

Но сколько они ни старались, часовня их

рассыпа́лась снова и снова.

Колумба спросил у Бога, что же им делать,

И получил ответ в видении или во сне:

Часовне нужен Оран – смерть, что ляжет

в ее основанье.

Другие теперь говорят, что святой Оран и Колумба

Спорили о небесах, как любят спорить ирландцы,

И в споре нашли ответ. Но правда давно забыта,

И все, что осталось нам, – это только поступки:

«По плодам их познаете их».

Святой Колумба зарыл Орана живьем

в основанье часовни,

И земля сомкнулась над ним.

Три дня спустя они туда возвратились —

Кучка низеньких, толстых монахов с лопатами

и кирками —

И прокопали ход к святому Орану, чтобы Колумба

Обнял его, коснулся его лица и смог попрощаться.

Монахи смахнули грязь с его головы,

И веки святого Орана дрогнули и поднялись. Оран

усмехнулся святому Колумбе.

Он умер три дня назад, но теперь воскрес.

Он произнес слова, известные мертвым,

Голосом ветра и вод.

Он сказал: добрых, чистых и кротких не ждут небеса.

Он сказал: вечной кары нет, нет ада для нечестивых,

Да и Бог не таков, как вы себе вообразили…

Колумба крикнул: «Молчи!» —

И бросил лопату земли на святого Орана,

чтобы спасти монахов от искушенья.

Так его погребли навсегда и назвали то место

в честь святого Орана.

Так на острове Айона появилось кладбище,

И на нем хоронили королей Шотландии и Норвегии.

Иные говорят, Оран был друидом, жрецом солнца,

И в добрую землю Айоны его зарыли лишь для того,

чтоб не рухнули стены часовни,

Но, как по мне, так это чересчур просто,

Да и святой Колумба тогда предстает

не в лучшем свете

(Святой Колумба, кричавший: «Скорее, еще земли!

Заткните рот ему грязью,

А не то он нас всех погубит!»). Иные видят

в этом убийство:

Один ирландский святой закопал другого.

Но пока не забыто имя святого Орана,

Он, мученик и еретик, держит своими костями

камни часовни.

И мы приходим к нему, к королям и принцам,

Что спят на земле Орана, в его часовне,

И это кладбище носит имя Орана,

И он покоится вечно в своем проклятье,

Сказавший простые слова:

Нет никакого ада, чтобы мучить грешных,

И для блаженных нет никакого рая,

И Бог не таков, как вы себе вообразили.

И коль скоро святой Оран воскрес после смерти,

Может быть, он еще продолжал говорить о том,

что увидел,

Пока земля Айоны его не сдавила в смертном

объятье.

Годы спустя святого Колумбу тоже похоронили

на острове Айона.

Но потом его тело извлекли из могилы

и перевезли в Даунпатрик,

Где он лежит и поныне вместе со святым Патриком

и святой Бригиттой.

Так что на острове Айона есть только один святой —

Оран.

Не вздумай искать сокровища в могилах могучих

королей

Или архиепископов, что покоятся на кладбище

Айоны:

Их охраняет сам святой Оран,

Он встанет из могильной земли, словно тень,

словно выдра,

Словно тьма – ибо он больше не видит солнца.

Он коснется тебя, он узнает, каков ты на вкус,

И оставит в тебе слова:

«Бог не таков, как вы себе вообразили. Нет ни ада,

ни рая».

И ты повернешься и уйдешь, оставишь его

на кладбище, забудешь ужасную тень,

Ты почешешь в затылке, задаваясь вопросом:

«Что это было?» —

И запомнишь только одно: он умер,

чтобы спасти нас,

А святой Колумба убил его на острове Айона.

Черный пес

Десять языков в одной голове.

Один язык пошел за хлебом,

Чтоб накормить живых и мертвых.

Старинная загадка

I

Чужак в пабе

ДОЖДЬ ЗА СТЕНАМИ ПАБА лил как из ведра: добрый хозяин собаку не выгонит, а кошка и сама не пойдет.

Тень был не совсем уверен, паб это или нет. Правда, у дальней стены виднелась короткая барная стойка, за ней тянулись ряды бутылок, а над стойкой возвышались два огромных блестящих крана. Да и в зале стояло несколько высоких столов, а за столами выпивали люди. Но все равно это больше смахивало на комнату в каком-то жилом доме. Особенно из-за собак. Похоже, собаки тут были у всех, кроме Тени.

– Что за порода? – полюбопытствовал Тень. Собаки походили на борзых, но ростом были поменьше и на вид поспокойнее, не такие дерганые и напряженные, как обычно бывают борзые.

– Ищейки, – ответил хозяин паба, выходя из-за стойки с пинтой пива в руке. – Лучшие на свете псы. Охотники на браконьеров. Быстрые, умные и беспощадные. – Отхлебнув пива, он наклонился и почесал за ушами одну из собак, белую с рыжими пятнами. Пес сладко потянулся и только что не заурчал от удовольствия. Особой беспощадности в нем не наблюдалось, о чем Тень не преминул заявить.

Хозяин паба тряхнул копной ярко-рыжих с проседью волос и задумчиво поскреб бороду.

– Тут ты не прав, парень, – сказал он. – На той неделе мы с его братом – вон с тем, у камина, – гуляли по Кампси-лейн. Идем мы себе, и тут, представляешь, метрах в двадцати от нас из-за кустов – лисья морда. Здоровый такой, рыжий лисище. Покрутил головой и выскочил прямо на дорогу. И что ты думаешь? Я и глазом моргнуть не успел, а Клык на него уже несется, как подорванный. Зубами клац, за холку его – и готово.

Тень посмотрел на Клыка – серого пса, дремлющего у камина. Этот тоже выглядел безобидно.

– И что же это за порода такая – ищейки? Английская, что ли?

– Да это не совсем порода, – вмешалась седая дама из-за ближайшего столика, чуть ли не единственная здесь, при ком собаки не было. – Это помесь такая. Шотландская овчарка с борзой. Их специально скрещивают, чтобы щенки рождались быстрые и выносливые.

Ее сосед наставительно поднял палец.

– Ты небось не местный, – усмехнулся он, – и не знаешь, что тут у нас не каждому разрешали держать чистопородных собак. Но дворняжку мог завести всякий. А тем, со своими законами, и невдомек было, что ищейка куда лучше и проворней всех этих родовитых бестолочей.

Кончиком указательного пальца он подтолкнул повыше съехавшие очки и снова ухмыльнулся. Тень отметил про себя, что его каштановые бачки тоже присыпаны солью седины.

– Как по мне, так любая дворняга в сто раз лучше породистого пса, – подхватила женщина. – Вот почему Америка – такая интересная страна. Там все полукровки.

Тень никак не мог понять, сколько ей лет: волосы белые, как снег, но лицо еще совсем не старое.

– Ошибаешься, дорогая, – мягко возразил мужчина с бакенбардами. – На самом деле американцы почище англичан помешаны на породистых псах. Я как-то познакомился с одной дамой из Американского клуба заводчиков, и это был тихий ужас. Она меня напугала.

– Я не о собаках, Олли, – покачала головой женщина. – Я имела в виду… Ох, ну ладно. Неважно.

– Пить-то что будешь? – спросил хозяин паба.

На стене над стойкой висел рукописный плакатик, настоятельно советовавший не заказывать светлое, «потому что не всякому приятно вместо пива получить по морде».

– А что хорошего посоветуете из местных сортов? – спросил Тень, уже усвоивший, что разумнее всего отвечать именно так.

Хозяин и седовласая женщина не сошлись во мнениях о том, какие из местных сортов пива и сидра можно признать хорошими. Когда страсти уже накалились не на шутку, коротышка с бакенбардами вмешался и заявил, что, по его скромному мнению, «хорошее» – это не просто «неплохое», а нечто куда более выдающееся. Одним словом, то, что делает мир прекраснее. Высказавшись, он застенчиво хихикнул – мол, не принимайте меня всерьез, на самом деле я понимаю, что речь всего лишь о выпивке.

Пока остальные отвлеклись на коротышку, хозяин успел налить Тени пиво по своему вкусу – темное и очень горькое. Тень выпил и остался не в восторге.

– Как называется?

– «Черный пес», – ответила женщина. – Говорят, его так назвали из-за того, что бывает, если его перебрать.

– Хандра находит, – пояснил ее спутник. – Ну, как на Черчилля[29].

– На самом деле этот сорт назвали в честь одной местной собаки, – присоединилась к беседе другая женщина, помоложе. Она была в оливково-зеленом свитере и стояла у стены. – Только это не настоящая собака, а так… То ли выдумка, то ли нет.

Тень нерешительно посмотрел на Клыка.

– Можно почесать его за ушами? – спросил он, памятуя о печальной участи лиса.

– Конечно, – ответила седая женщина. – Ему это дело нравится. Давай, не стесняйся.

– Ну-у, я не знаю, – протянул хозяин. – Тому говнюку из Глоссопа он палец чуть начисто не оттяпал, – предостерег он таким тоном, как будто со стороны пса это был подвиг.

– По-моему, то был какой-то местный чиновник, – сказала женщина. – А таких не жалко. Хочет собака укусить – пускай кусает. И налоговых инспекторов – всегда пожалуйста.

Женщина в зеленом свитере подошла к Тени. Напитка у нее в руке не было. Тень посмотрел на нее: темные, коротко стриженные волосы и целая россыпь веснушек на носу и щеках.

– Ты-то ведь не чиновник? – спросила она.

Тень помотал головой.

– Я вроде как турист, – сказал он.

Отчасти так оно и было. По крайней мере, он путешествовал.

– Канадец? – спросил коротышка с бакенбардами.

– Американец, – ответил Тень. – Но я давно в дороге.

– Ну, тогда никакой ты не турист, – заключила седая женщина. – Туристы они ведь как: приедут, посмотрят тут, что им надо, и поминай как звали.

Тень пожал плечами, улыбнулся и, наклонившись, почесал Клыка за ушами.

– Значит, ты не собачник? – спросила темноволосая.

– Не собачник, – подтвердил Тень.

Будь на его месте кое-кто другой – тот, кто говорил у него в голове обо всем, что с ним происходит, – он сказал бы, что у его жены в детстве были собаки. И что она иногда называла Тень щенком, потому что очень хотела собаку, а домовладелец запрещал держать животных. Но о таком лучше было помалкивать. Британцы тем ему и нравились, среди прочего, что они не задают лишних вопросов, даже если им интересно, что творится у тебя внутри. Тому, что внутри, не место снаружи. Вот уже три года прошло, как его жена умерла.

– Все люди делятся на собачников и кошатников, – заявил коротышка с бакенбардами. – Выходит, ты кошатник?

Тень задумался.

– Не знаю. Когда я был маленьким, животных мы не держали. Все время переезжали с места на место. Но…

– Я не просто так спрашиваю, – перебил коротышка. – Кошка тут тоже есть. Может, ты захочешь взглянуть.

– Раньше мы ее тут держали, но потом отправили в заднюю комнату, – добавил хозяин из-за стойки.

Тень только диву давался, как тот ухитряется поддерживать разговор, одновременно принимая и отпуская заказы.

– Собаки нервничали? – предположил он.

Дождь, на время приутихший, снова забарабанил по стеклам. Ветер стонал, посвистывал, а потом внезапно завыл во всю мочь, и дрова в камине затрещали и посыпали искрами.

– Не в том смысле, как ты думаешь, – ответил хозяин. – Эту кошку мы нашли, когда пробили стену в соседнюю комнату, чтобы расширить стойку. Пойдем, – усмехнулся он. – Сам увидишь.

Тень двинулся за ним в заднюю комнату. Коротышка с бакенбардами и седая дама встали из-за стола и пошли следом.

Тень обернулся и окинул взглядом зал. Темноволосая женщина тепло улыбнулась, встретившись с ним глазами.

Задняя комната оказалась больше и светлее. Здесь уже не возникало чувства, будто вместо паба ты очутился у кого-то в гостиной. Сидевшие за столами люди не столько пили, сколько ели, и еда у них на тарелках выглядела, да и пахла, аппетитнее, чем закуски, которые подавали в пивном зале. Хозяин провел Тень к дальней стене, где стояла пыльная стеклянная коробка.

– Вот она! – гордо объявил он.

Кошка была коричневая и на первый взгляд состояла сплошь из сухожилий и смертной муки. Дыры на месте глаз горели гневом и болью; пасть была широко раскрыта, словно свой последний вздох кошка испустила в безумном вопле.

– Животных замуровывали в стены с той же целью, с которой в древности под фундамент дома живьем закапывали детей, – пояснил из-за спины коротышка. – То есть чтобы дом не рухнул. Хотя при виде мумифицированных кошек я всегда вспоминаю тех, которых нашли в египетском Бубастисе, в храме Баст. Их там были целые тонны. Просто непонятно было, куда их девать. В конце концов, этих несчастных кошек стали отправлять в Англию, а там их измельчали в порошок и пускали на удобрения. А еще в Викторианскую эпоху из мумий делали краску. Наверно, коричневую.

– Выглядит ужасно, – сказал Тень. – Сколько ей лет?

Хозяин паба почесал щеку.

– Ну, по нашим прикидкам, стена, в которой ее нашли, появилась где-то между тысяча трехсотым и тысяча шестисотым. Это если верить церковным записям. В тысяча трехсотом году здесь еще ничего не было, а в тысяча шестисотом уже стоял дом. Записи за промежуточные триста лет потерялись.

Мертвая кошка в стеклянном ящике, голая и кожистая, как будто следила за ними, таращась черными провалами глазниц.

«У меня есть глаза везде, где ходит мой народец», – прошелестел голос в глубинах памяти. Тень на секунду задумался о полях, удобренных порошком из кошачьих мумий: странный, должно быть, они дали урожай.

– «…Его посадили в дырку в стене, – произнес коротышка Олли. – И там он жил, и там скончался. Никто не плакал и не смеялся»[30]. Ух, и кого только не замуровывали в стены, чтобы дом стоял крепко! Всяких-разных животных… А бывало, что и детей. И в церквях, конечно, тоже.

Дождь выстукивал неритмичную дробь на подоконнике. Тень сказал хозяину спасибо за демонстрацию кошки, и все вчетвером вернулись в пивной зал. С легкой досадой Тень отметил, что темноволосая женщина уже ушла. Жаль, казалось, он ей был симпатичен. Тень заказал по пинте для Олли, его седовласой спутницы и хозяина паба.

Хозяин пошел за стойку, а Тень сообщил:

– Меня зовут Тень. Фамилия – Лун.

Олли в восторге всплеснул руками:

– Надо же! Как здорово! У меня в детстве была эльзасская овчарка по кличке Тень. Это настоящее имя?

– Так меня зовут, – только и сказал Тень.

– Мойра Калланиш, – представилась седая женщина. – А это Оливер Бирс. Он знает все на свете. И если наше знакомство продолжится, он, несомненно, расскажет тебе все, что знает.

Они пожали друг другу руки. Хозяин поставил перед ними напитки, и Тень спросил, не сдает ли он комнаты. Поначалу он не собирался здесь ночевать, но дождь явно зарядил надолго. Ботинки у Тени были прочные, плащ не промокал, но идти под дождем все равно не хотелось.

– Раньше сдавал одну комнатушку, но теперь там живет мой сын. Вернулся, так сказать, под отчий кров. Иногда я пускаю народ переночевать в сарае, но ничего лучше предложить не могу.

– А у кого-нибудь в деревне можно найти комнату?

Хозяин паба покачал головой.

– Вряд ли. Погодка сегодня та еще. Но отсюда до Порсетта всего несколько миль по дороге, и там у них есть настоящая гостиница. Если хочешь, я позвоню Сандре, скажу, что ты придешь. Как тебя звать?

– Тень, – повторил Тень еще раз. – Тень Лун.

Мойра посмотрела на Оливера и что-то прошептала – как показалось Тени, что-то насчет «бездомных и заблудших». Оливер пожевал губу и вдруг закивал с энтузиазмом.

– А как ты смотришь на то, чтобы заночевать сегодня у нас? – предложил он. – У нас комната пустует – крохотная, правда, что твой чулан, но кровать там есть. И там тепло. И сухо.

– С огромным удовольствием, – сказал Тень. – Я могу заплатить.

– Не валяй дурака! – возмутилась Мойра. – Так приятно в кои-то веки принять гостя!

II

Висельная клетка

Выйдя из паба, Оливер и Мойра раскрыли зонтики. Свой зонтик Оливер тут же всучил Тени, резонно заметив, что Тень гораздо выше и если он будет нести зонтик над ними обоими, то никто не промокнет.

Кроме того, у Оливера и Мойры имелись при себе фонарики, которые они по местному обыкновению называли факелами. От этого словечка Тени пришли на ум крестьяне из фильма ужасов, штурмующие замок на холме в такую же грозовую ночь, под грохот грома и вспышки молний. «О, мое создание! Нынче ночью я подарю тебе жизнь!» В другое время Тень только посмеялся бы над этой нелепой мысленной картинкой, но сейчас ему стало не по себе. После той мертвой кошки он чувствовал себя как-то странно.

Узкие дорожки между полями превратились в канавы, полные воды по щиколотку.

– В хорошую погоду, – прокричала Мойра сквозь шум дождя, – мы бы просто пошли через поля. Но там сейчас сплошная грязь и слякоть, так что придется топать через Чертов переулок. Кстати, вон то дерево видишь? На нем когда-то была висельная клетка. – Она махнула рукой в сторону перекрестка, где высился старый платан с толстенным стволом. Веток на нем почти не осталось, и голая верхушка сиротливо выглядывала из-за пелены дождя.

– Мойра здесь живет лет с пятнадцати, – добавил Оливер. – А я только восемь лет назад перебрался. Раньше жил в Лондоне, на Тернем-Грин. А впервые я тут побывал в четырнадцать, на каникулах, – и запомнил на всю жизнь. Такое не забывается.

– Эта земля врастает в плоть и кровь, – сказала Мойра. – Ну, образно говоря.

– А плоть и кровь уходят в землю, – подхватил Оливер. – Так или иначе. Взять вот хотя бы это дерево: тела оставляли в клетке, пока они не истлеют дотла. Пока птицы не выщиплют все волосы себе на гнезда, а вороны не обчистят все мясо с костей. Или пока не подвернется другой труп, чтобы было кого выставить напоказ.

Тень не сомневался, что понял правильно, но все равно решил уточнить. Спрос, как говорится, не ударит в нос, а Оливер определенно был из тех всезнаек, что обожали коллекционировать всякие любопытные факты, а потом делиться ими с окружающими.

– Что такое висельная клетка? – переспросил он.

– Такая железная клетка, вроде птичьей, только большая. В них вывешивали трупы казненных преступников – в назидание другим. Клетку запирали на ключ, чтобы друзья и родные не могли украсть тело и похоронить его по-христиански. Сомневаюсь, что других преступников это останавливало, но случайные прохожие пугались будь здоров.

– А кого казнили?

– Да любого, кому не повезет! Триста лет назад смертью каралось больше двухсот видов преступлений. Включая разъезды в компании цыган в течение месяца и дольше, кражу овец – и, кстати, чего угодно, что стоило дороже двенадцати пенсов, – и рассылку писем с угрозами.

Оливер набрал воздух в легкие, чтобы продолжить перечисление, но тут вмешалась Мойра:

– Насчет смертных казней Оливер прав, но в этих краях в клетке вывешивали только убийц. Поэтому один и тот же труп мог провисеть лет двадцать. Убивали у нас нечасто. А вот и Чертов переулок! – объявила она, видимо пытаясь перевести разговор на менее мрачную тему: – Местные говорят, что ясными ночами тут можно увидеть, как за тобой бежит Черный Черт. Это такая волшебная собака. В такую ночь, само собой, надеяться не на что.

– Ну, мы-то сами его ни разу не видели, – вставил Оливер. – Даже в ясную погоду.

– И это очень хорошо, – подхватила Мойра. – Потому что кто его увидит, тот умрет.

– Сандра Уилберфорс клянется, что видела его, – и до сих пор здорова как лошадь.

Тень улыбнулся.

– А что он делает, этот Черный Черт?

– Ничего он не делает, – сказал Оливер.

– Еще и как делает! – возразила Мойра. – Он идет за тобой до дома. А потом проходит немного времени, и ты умираешь.

– Вроде ничего страшного, – заметил Тень. – Ну, не считая последнего пункта.

Между тем они уже дошли до конца переулка. Дождевая вода текла рекой, перехлестывая через тяжелые туристические ботинки. Тень спросил:

– А как вы познакомились?

Он уже знал, что такой вопрос едва ли сочтут невежливым, когда имеешь дело с парой.

– В пабе, – ответил Оливер. – На самом деле я просто приехал сюда отдохнуть.

– Я тогда была не одна, – добавила Мойра. – Но у нас с Оливером случился бурный роман, и мы сбежали от прежней жизни. Никто от нас такого не ожидал.

Они и впрямь непохожи на людей, способных так потерять голову, подумал Тень. Но, в конце концов, у всех свои причуды. Он пожалел, что задал этот вопрос: теперь и самому надо было что-то сказать.

– Я был женат. Моя жена погибла в автокатастрофе.

– Как печально! – сказала Мойра.

– В жизни всякое бывает, – пробормотал Тень.

– Когда придем домой, я сделаю нам всем по виски-маку, – пообещала Мойра. – Это виски с имбирным вином и горячей водой. А еще мне надо будет принять горячую ванну. В такую погоду жуткую смерть подхватить можно, не то что простуду.

Тени представилось, как он протягивает руку и подхватывает смерть, словно мячик. Его передернуло.

Дождь припустил с новой силой, и внезапная вспышка молнии высветила окрестный пейзаж с необычайной отчетливостью: каждый серый камень в кладке стены, каждая травинка, каждая лужица, каждое дерево – все на мгновение озарилось ослепительным светом и тотчас вновь утонуло в непроглядной тьме, оставив перед глазами Тени яркие отпечатки.

– Вы это видели? – спросил Оливер. – Черт знает что такое!

В небе заворчал и раскатился гром, и Тени пришлось подождать с ответом, пока тот не стихнет.

– Я ничего не видел, – наконец произнес Тень, но тут полыхнула еще одна молния, и ему показалось, что на одном из дальних полей движется в сторону от них какая-то фигурка. – А, вон там? – спросил он.

– Это осел, – сказала Мойра. – Просто осел.

Оливер остановился

– Не надо было идти этой дорогой, – заявил он. – Надо было вызвать такси. Мы сваляли дурака.

– Олли, – сказала Мойра. – Успокойся. Мы уже почти пришли. Подумаешь, дождь! Не сахарные, не растаем.

Вспыхнула очередная молния. Прежде чем снова наступила тьма, Тень успел бросить взгляд на дальнее поле, но там уже ничего не было. Тень повернулся к Оливеру – и обнаружил, что рядом с ним под зонтиком тоже никого нет. Фонарик Оливера валялся на земле. Тень поморгал, чтобы скорее восстановить ночное зрение, и огляделся вокруг. Коротышка лежал на обочине, свернувшись клубком в мокрой траве.

– Олли? – Мойра наклонилась над ним, зажав зонтик под мышкой. Посветила ему в лицо своим фонариком. Потом посмотрела на Тень. – Нельзя его тут оставить, – смущенно сказала она. – Такой дождь…

Тень поднял второй фонарик, сунул его в карман, передал свой зонтик Мойре и взвалил Оливера на плечо. Тот оказался нетяжелым, а Тень был крепкий парень.

– Далеко еще?

– Нет, – ответила Мойра. – Уже совсем рядом.

Дальше они шагали молча. Оставив позади кладбище на краю общего выгона, они вошли в деревню, и Тень увидел свет в окошках серых каменных домов. Вскоре Мойра свернула к дому, стоявшему в стороне от главной улицы. Тень шел следом. На входе Мойра пропустила его вперед и придержала дверь.

Кухня оказалась просторной и теплой. У стены стоял уютный диван, заваленный журналами. Правда, Тени пришлось пригнуться, чтобы не удариться головой о балку. Он снял с Оливера дождевик и бросил на пол (с плаща тут же натекла лужа), а самого Оливера уложил на диван.

Мойра набрала воды в чайник.

– Может, вызвать «Скорую»?

Мойра покачала головой.

– А что, с ним такое часто бывает? Чтобы вот так шел-шел – и вырубился ни с того ни с сего?

– Иногда, – ответила она, доставая кружки с полки. – Ты не волнуйся, это ненадолго. У него нарколепсия. Если его внезапно удивить или напугать, он просто падает и засыпает. Скоро он проснется. И захочет чаю. Так что виски-мак на сегодня для него отменяется. После такого он иногда не очень соображает, что с ним и где он. Но иногда, наоборот, помнит все, что с ним происходило. И терпеть не может, когда вокруг него разводят лишнюю суету. Рюкзак можешь поставить вон там, у плиты.

Чайник вскипел. Мойра ополоснула кипятком заварочный чайник и сказала:

– Ему сейчас нужно черный чай. Я буду ромашковый, а то не засну. Нервы разыгрались. А ты какой будешь?

– Черный, – ответил Тень.

За этот день он отшагал двадцать с лишним миль, так что бессонница ему не грозила. Он с интересом разглядывал Мойру. Та держалась на удивление хладнокровно, и Тень пытался понять, действительно ли она полагает, что волноваться не о чем, или просто не желает обнаружить слабость перед малознакомым человеком. Так или иначе, он ею восхищался, хотя не смог бы объяснить почему. Англичане все-таки очень странные. Но отвращение к «лишней суете» – это он мог понять. Да.

Оливер завозился на диване. Мойра тут же поднесла ему чашку чая и помогла сесть. Оливер отхлебнул из чашки; вид у него был слегка обалдевший.

– Он шел за мной до самого дома, – сообщил он, как будто продолжая неоконченный разговор.

– О чем это ты, милый? – голос Мойры не дрожал, но в нем сквозило неподдельное беспокойство. – Кто за тобой шел?

– Пес, – ответил Оливер и отпил еще глоток. – Черный пес.

III

Бритва

Тем вечером, сидя за кухонным столом с Мойрой и Оливером, Тень узнал много нового.

Он узнал, что в Лондоне Оливер работал в рекламном агентстве, но это занятие не приносило ему никакой радости. Необычная болезнь, приступ которой он сегодня продемонстрировал, дала ему возможность уйти на пенсию гораздо раньше положенного срока – по медицинским показаниям. Олли перебрался в деревню и занялся ремонтом каменных стен. То, что начиналось как развлечение, постепенно превратилось в источник заработка. Техника сухой кладки, пояснил Олли, – это настоящее искусство, а если все делать правильно – то еще и превосходная медитативная практика.

– Когда-то в этих краях были сотни каменщиков. А теперь мастера перевелись – и дюжины не найдется. Стены латают бетоном или шлакоблоками. Одним словом, умирает наше искусство. Эх, я бы тебе показал, как это делается. Полезный навык, в жизни может пригодиться. Чтобы выбрать камень, иногда приходится слушать: камень сам скажет, куда он хочет лечь. И тогда уж ложится как влитой – стену и танком не прошибешь. Удивительное дело.

Тень узнал, что несколько лет назад Оливер страдал тяжелой депрессией, но вскоре после того как встретился с Мойрой, пошел на поправку и в последнее время отлично справляется. «Точнее сказать, неплохо», – поправился он.

Еще Тень узнал, что у Мойры было свое состояние: она с сестрами могла бы спокойно прожить всю жизнь на ренту. Тем не менее в восемнадцать она решила стать учительницей – и действительно стала. Правда, теперь она больше не преподавала, но очень активно участвовала в общественной жизни и провела блестящую кампанию против отмены местных автобусных маршрутов.

А еще Тень узнал – точнее, сделал вывод из того, о чем Оливер старался умолчать, – что тот чего-то боится до полусмерти. И когда Тень спросил, чего он так испугался и что имел в виду, когда сказал, что черный пес шел за ним до дома, Оливер начал заикаться и мямлить. Стало понятно, что допытываться не стоит.

Что же Оливер и Мойра узнали в тот вечер о Тени?

Ничего особенного.

Тени они пришлись по душе. Он был не дурак: в прошлом он доверялся людям, которые потом его предавали, – и усвоил урок. Но эта пара ему понравилась, и в доме у них пахло приятно – свежим хлебом, и джемом, и полированным ореховым деревом. Поэтому, устраиваясь на ночлег в крохотной спаленке, Тень снова и снова возвращался мыслями к тому, чего же так испугался этот говорливый коротышка с седеющими бачками. Что, если там, на поле, был вовсе не осел? Что, если это и вправду была огромная собака? Что тогда?

Когда Тень проснулся, дождь уже перестал. На кухне никого не было. Тень поджарил себе тост. Мойра вернулась из сада, и вместе с ней в кухню ворвался прохладный утренний воздух.

– Ну, как спалось? – спросила она.

– Замечательно.

Этой ночью Тени приснилось, что он ходит по зоопарку. Со всех сторон в клетках сопели и хрюкали какие-то животные, но он их не видел. Во сне он снова был маленьким: мама вела его за ручку, и он чувствовал, что его любят и защищают. Тень остановился перед львиной клеткой, но вместо льва в клетке оказался сфинкс – лев только наполовину, а наполовину женщина. Охлестывая хвостом бока, сфинкс улыбнулся – и улыбка эта была точь-в-точь как у матери. А потом женщина-лев заговорила с ним, и голос у нее оказался теплый, кошачий и с каким-то незнакомым акцентом.

– Познай себя, – сказала она.

– Я знаю, кто я такой, – ответил Тень, вцепившись в прутья клетки. За прутьями раскинулась пустыня. Тень посмотрел вдаль и увидел пирамиды. Увидел тени на песке.

– И кто же ты такой, Тень? От чего ты убегаешь? Куда ты бежишь? Кто ты?

И Тень проснулся в недоумении от этих вопросов и в тоске по матери, умершей двадцать лет назад, когда он был еще подростком. Но все-таки сон принес утешение: Тень все еще помнил тепло и надежность материнской руки, сжимавшей его детскую ручку.

– Олли сегодня нездоровится, – сообщила Мойра.

– Какая жалость.

– Да. Но тут уж ничего не поделаешь.

– Огромное спасибо за ночлег. Ну, пожалуй, мне пора.

– Подожди, – сказала Мойра. – Можно я тебе кое-что покажу?

Тень кивнул и пошел за ней во двор. Мойра обвела его вокруг дома и указала на розовую клумбу:

– Как, по-твоему, на что это похоже?

Тень наклонился и посмотрел.

– На «отпечатки лап огромной собаки», как сказал бы доктор Ватсон.

– Вот именно, – кивнула Мойра.

– Ну, если тут и вправду бродит собака-призрак, – рассудил Тень, – то вряд ли она станет оставлять следы. Или может?

– Честно говоря, я в этом не разбираюсь, – сказала Мойра. – Когда-то у меня была подруга, которая знала о таких вещах абсолютно все. Но она… – Мойра умолкла, махнув рукой, а потом с деланой бодростью заявила: – А знаешь, миссис Камберли тут по соседству держит доберман-пинчера. Нелепое существо.

Тень не совсем понял, относились ли последние слова к миссис Камберли или к ее собаке.

Сейчас, при свете дня, вчерашние события казались уже не такими пугающими и странными. По крайней мере, никаких мистических объяснений они не требовали. Ну, допустим, за ними и впрямь увязалась какая-то бродячая собака. И что с того? Да, конечно, Олли испугался и упал в обморок, но ведь с ним такое бывало и раньше.

– Ну ладно, – вздохнула Мойра. – Пойдем, я соберу тебе в дорогу чего-нибудь перекусить. Вареные яйца есть. Как проголодаешься, скажешь спасибо.

Они вернулись в дом. Оставив Тень на кухне, Мойра пошла что-то искать, а когда вернулась, на ней лица не было.

– Оливер заперся в ванной, – сообщила она.

Тень молча уставился на нее. Он не знал, что сказать.

– Сказать тебе, чего я хочу? – спросила Мойра.

– Да.

– Я хочу, чтобы ты пошел и поговорил с ним. Я хочу, чтобы он открыл дверь. И поговорил со мной. Я слышу, как он там возится. Через дверь все очень хорошо слышно.

И, помолчав, добавила:

– Боюсь, он опять пытается себя порезать.

Тень вышел в коридор, встал под дверью ванной и окликнул Оливера по имени.

– Ты меня слышишь? С тобой все хорошо?

Из ванной не донеслось ни звука.

Тень осмотрел дверь. Дерево было крепкое. Старый дом, а в прежние времена все строили на совесть. Но с утра Тень заходил в ванную и помнил, что замка в двери нет – только крючок с петлей. Он навалился на ручку и со всей силы толкнул дверь плечом. Дерево затрещало, и дверь распахнулась настежь.

Когда Тень сидел в тюрьме, ему довелось видеть, как человека ни за что ни про что пырнули ножом. Он помнил тело, лежавшее в луже крови в дальнем углу тюремного дворика. Страшно хотелось отвернуться, но Тень заставил себя смотреть. Ему казалось, что отвернуться было бы неуважительно.

Оливер лежал голым на полу ванной комнаты. Кожа у него была бледная, на груди и в паху курчавились густые, темные волосы. В руках он сжимал старинную безопасную бритву. Он уже успел исполосовать себе руки и грудь выше сосков. Порезы виднелись на внутренней стороне бедер и даже на члене. Кровь была повсюду – на теле Оливера, на черно-белом линолеуме, покрывавшем пол, и на белой эмали ванны. Огромными и круглыми, как у птицы, глазами Оливер смотрел прямо на Тень – но вряд ли что-то видел.

– Олли? – донесся из коридора голос Мойры, и Тень сообразил, что загораживает дверь. На секунду он замер в нерешительности: стоит ли ей видеть, что тут творится? Потом взял с вешалки розовое полотенце и обернул им Оливера. Тот заморгал и уставился на Тень, как будто только теперь заметил его присутствие.

– Пес, – пробормотал он. – Это все для него. Его надо кормить, понимаешь? Мы с ним подружимся.

– О господи боже мой! – вскрикнула Мойра.

– Я вызову «Скорую».

– Нет, нет, пожалуйста, не надо! – всполошилась она. – Ему будет лучше дома, со мной. Я не знаю, что мне… Пожалуйста!

Тень поднял Оливера, закутанного в полотенце, отнес его в спальню на руках, как ребенка, и водрузил на кровать. Мойра взяла с тумбочки айпад и включила музыку.

– Дыши, Олли, – сказала она. – Вспоминай. Дыши. Все будет хорошо. Ты поправишься.

– Дышать трудно, – жалобным голосом возразил Оливер. – Не получается. Но сердце я чувствую. Чувствую, как оно бьется.

Мойра взяла его за руку и села на край постели. Тень оставил их наедине.

Когда Мойра вернулась на кухню, рукава ее были закатаны по локоть, а от рук пахло антисептической мазью. Тень сидел на диване, читал путеводитель по местным туристическим маршрутам.

– Ну, как он?

Мойра пожала плечами.

– Ты с ним одна не управишься, – заметил Тень.

– Да. – Она стояла посреди кухни и растерянно оглядывалась по сторонам, словно не понимая, где искать помощи. – А ты… Я хочу сказать, тебе обязательно надо уйти сегодня? Ты выбьешься из графика, если не уйдешь?

– Меня никто не ждет. Нигде.

Мойра посмотрела ему в глаза, и Тень заметил, как побледнело и осунулось ее лицо за последний час.

– С ним и раньше такое случалось. Через несколько дней он уже опять будет как огурчик. Это никогда не длится долго. Вот я и подумала – а не мог бы ты… ну… задержаться тут ненадолго? Я звонила сестре, но она сейчас где-то в дороге. А сама я действительно не справлюсь. Не могу больше. Но если тебя кто-то ждет, я, конечно, не стану тебя просить…

– Никто меня не ждет, – повторил Тень. – На несколько дней я вполне могу задержаться. Но мне кажется, Оливеру нужна помощь специалиста.

– Да, – согласилась Мойра. – Ты прав.

Под вечер пришел доктор Скейтлок – старый приятель Мойры и Оливера. Тень так и не понял, ходят ли сельские врачи в Англии по вызовам, как в прежние времена, или это был просто дружеский визит. Доктор прошел в спальню и вернулся через двадцать минут.

Они с Мойрой сели за кухонный стол, и доктор сказал:

– Ничего серьезного. Он не хотел себя убить. Это, скорее, такой своеобразный крик о помощи. В больнице ему делать нечего – с такими поверхностными порезами вы и сами прекрасно справитесь. Да и нам нагрузки меньше. Прежде у нас в травматологии дюжина медсестер работала, а теперь весь корпус хотят закрыть. Передать в коммунальную собственность.

Доктор Скейтлок был рыжий и высокий, ростом с Тень, но тощий и не такой мускулистый. Чем-то он смахивал на хозяина паба, и Тень лениво подумал – уж не родственники ли они? Доктор между тем выписал несколько рецептов, и Мойра вручила их Тени вместе с ключами от старенького белого «Ренджровера».

Тень доехал до соседней деревни и отыскал аптеку. Аптекарша пошла собирать заказ, а Тень, не зная куда себя девать, неловко застыл перед ярко освещенной стойкой с солнцезащитными лосьонами и кремами, которые этим холодным, дождливым летом были никому не нужны.

– Мистер Американец? – раздался у него из-за спины женский голос. Тень обернулся и сразу узнал эти темные, коротко стриженные волосы и оливково-зеленый свитер – тот же, в котором эта женщина вчера была в пабе.

– Полагаю, да, – ответил он.

– Прошел слух, что вы остались помогать Мойре, пока Олли нездоровится.

– Быстро же у вас разносятся слухи.

– Быстрее света, – подтвердила женщина и представилась: – Кэсси Бергласс.

– Тень Лун.

– Хорошее имя, – улыбнулась она. – Прямо мурашки по коже. Ну, если уж ты тут застрял, советую подняться на Воданов холм. Это сразу за деревней. По дороге вверх до развилки, а там налево и прямо до самой вершины. Оттуда прекрасный вид. И никаких толп. В общем, налево, а потом все время вверх, не ошибешься.

И она снова улыбнулась – тепло, даже ласково. Впрочем, возможно, в этом не было ничего, кроме простого радушия.

– Кстати, ничего удивительного, что ты еще здесь, – продолжала Кэсси. – Если это местечко в тебя вцепится, вырваться трудно. – Она внимательно посмотрела Тени прямо в глаза, как будто пыталась понять, что он за человек. – Думаю, миссис Патель уже собрала заказ. Приятно было поболтать, мистер Американец.

IV

Поцелуй

Тень помогал Мойре. Он сходил в сельский магазин и купил все необходимое по списку. Потом снова завел «Ренджровер» и съездил в соседнюю деревню. Мойра оставалась дома: то писала что-то за кухонным столом, то молча топталась в коридоре под дверью спальни. За все время она не произнесла и пары фраз. Оливер время от времени выходил из спальни, шаркая, добредал до ванной и возвращался обратно. С Тенью он не заговаривал.

В доме стояла тишина. Тени вдруг представилось, как черный пес распластался на крыше, навалился своим огромным телом на дом, отрезая его обитателей от солнечного света, а заодно и от всех ощущений и чувств, от самой правды жизни. Как будто кто-то выкрутил звук на минимум и от всех красок оставил только белую и черную. Тени хотелось поскорее оказаться где-нибудь в другом месте, но бросить Мойру и Оливера он не мог. Он сидел на кровати в своей комнатушке, таращился в окно, на дождь, снова барабанивший по подоконнику, и чувствовал, как безвозвратно утекают секунды его жизни.

Было сыро и холодно, и только на третий день наконец выглянуло солнце. Теплее не стало, но Тень попытался стряхнуть с себя серое наваждение и посмотреть, наконец, местные достопримечательности. Он направился в соседнюю деревню пешком, через поля, по глухим тропам и вдоль длинной каменной стены, сложенной насухую. По дороге ему попался узкий ручей с мостом шириной в одну досточку, но Тень просто перемахнул на другой берег прыжком. Петляя и местами пропадая в густой траве, тропа поднималась в гору; у подножия холма росли дубы и боярышник, платаны и буки, но потом деревья стали попадаться реже. Наконец, Тень добрался до места, которое так и манило присесть и отдохнуть, – вроде крошечной полянки недалеко от вершины холма. Он обернулся и обвел взглядом зеленые пятна долин, окаймленные серыми холмами, – точь-в-точь картинка из детской книжки.

А потом он заметил, что он тут не один. На склоне холма, удобно устроившись на сером валуне, сидела темноволосая, коротко стриженная женщина и что-то рисовала в альбоме. За спиной у нее высилось дерево, защищавшее от ветра. Женщина была в зеленом свитере и синих джинсах, и Тень узнал Кэсси Бергласс еще до того, как увидел ее лицо.

Он подошел ближе, и Кэсси подняла голову.

– Что скажешь? – спросила она, показывая рисунок в альбоме – уверенный карандашный набросок окрестного пейзажа.

– Замечательно. Ты профессионально рисуешь?

– Да так, калякаю помаленьку.

Тень уже достаточно наобщался с англичанами, чтобы понять, что это может означать одно из двух: или она и вправду всего лишь калякает, или ее работы регулярно выставляют в Национальной галерее или в «Тейт Модерн».

– Тебе тут не холодно сидеть в одном свитере? – спросил он.

– Холодно, – кивнула она. – Но я привыкла. Мне не мешает. Как там Олли?

– Пока неважно, – ответил Тень.

– Бедняга, – сказала Кэсси, переводя взгляд с альбомной страницы на склон холма и обратно. – Хотя, честно сказать, мне его не жалко.

– Почему? Он что, замучил тебя до смерти своими любопытными фактами?

Кэсси рассмеялась негромким, гортанным смехом.

– Ты что, принципиально не слушаешь местные сплетни? Олли и Мойра бросили своих прежних партнеров, когда познакомились.

– Это я знаю. Они мне сами сказали. – Тень на секунду задумался. – Значит, он прежде был с тобой?

– Нет, не он. Она. Мы были вместе с самого колледжа. – Кэсси умолкла и принялась заштриховывать какую-то деталь рисунка, скребя карандашом по бумаге. – Ну что, попробуешь меня поцеловать? – внезапно спросила она.

– Я… м-м-м… м-м-м… я… – опешил Тень, а потом честно сказал: – Я об этом не думал.

– Ну так подумай, черт побери! – Кэсси повернулась к нему с улыбкой. – Я ведь сама позвала тебя сюда, на Воданов холм, и ты пришел. Это вроде как свидание. – Она снова уставилась в альбом, на зарисовку холма. – Говорят, когда-то тут творились всякие темные дела. Темные и непристойные. И я подумала – отчего бы и мне не учинить кое-что непристойное? С постояльцем Мойры.

– Чтобы ей отомстить?

– При чем тут месть? Просто ты мне нравишься. А в наших краях не осталось больше никого, кто бы хотел меня. В смысле, как женщину.

Последняя женщина, которую Тень целовал, осталась в Шотландии. Он подумал о ней и о том, во что она превратилась под конец.

– Ты ведь настоящая, да? – спросил он. – То есть… настоящий человек? Я имею в виду…

Кэсси отложила альбом на камень и встала.

– Поцелуй меня – и узнаешь, – сказала она.

Тень все никак не мог решиться.

Кэсси вздохнула и поцеловала его сама.

На холме было холодно, и губы у Кэсси тоже оказались холодные, но очень мягкие. Когда она коснулась его языка своим, Тень разорвал поцелуй.

– Я ведь совсем тебя не знаю, – сказал он.

Она тоже отстранилась и посмотрела ему в глаза.

– Знаешь, – возразила она. – Я столько дней мечтала лишь о том, что появится кто-нибудь, кто посмотрит на меня и увидит меня настоящую! А потом я отчаялась и перестала мечтать. И тут появился ты – американец с диковинным именем. Ты посмотрел на меня, и понял, что ты меня видишь. А все остальное неважно.

Тень все еще держал ее за плечи, обтянутые мягким свитером.

– Сколько ты еще тут пробудешь? Я имею в виду, в наших краях? – спросила она.

– Несколько дней. Пока Оливер не поправится.

– Жаль. Почему бы тебе не остаться навсегда?

– Прошу прощения? – Тени показалось, что он ослышался.

– Ничего-ничего, мой хороший. Ты ни в чем не виноват. Посмотри-ка вон туда – видишь вход?

Тень обвел взглядом склон, но не понял, куда именно она указывает. Он не видел ничего, кроме ковра диких трав да редких низкорослых деревьев, среди которых то там, то сям попадались остатки каменных стен. Тогда Кэсси подняла свой альбом и показала рисунок. Там был изображен какой-то темный силуэт, вроде арки, черневший среди зарослей утесника.

– Теперь видишь?

Тень перевел взгляд с нарисованного склона на настоящий – и на этот раз увидел мгновенно.

– Что это? – спросил он.

– Врата ада, – торжественно ответила Кэсси.

– А-а… угу…

– Так их тут называют, – с усмешкой пояснила она. – Когда-то здесь был римский храм или что-то еще более древнее. Но теперь осталось только вот это. Можешь посмотреть поближе, если тебя интересуют такие штуки. Хотя ничего особенного там нет: просто короткий туннель. Я все надеюсь, что приедут археологи, устроят раскопки, составят каталог находок… Но пока их что-то не видно.

Тень снова уставился на рисунок.

– Ну и что же тебе известно о больших черных псах? – спросил он.

– Вроде того, что в Чертовом переулке?

Тень кивнул.

– Говорят, раньше этот призрак бродил тут повсюду, но теперь, кроме Чертова переулка, его нигде не встретишь. Доктор Скейтлок сказал однажды, что это память предков. Призрачные псы – это все, что осталось от Дикой Охоты, а та, в свой черед, происходит от Фреки и Гери, охотничьих волков Одина. Но я думаю, корни уходят еще дальше в прошлое. Во времена пещерных людей. И друидов. Память о том, что рыщет в ночи за границей освещенного круга – и разорвет тебя на части, если ты посмеешь в одиночку отойти от костра слишком далеко.

– Так ты видела этого пса или нет?

Кэсси покачала головой:

– Нет. Я пыталась выяснить, что это за существо, но так ни разу его и не видела. Потому я и говорю – то ли выдумка, то ли нет. А ты его видел?

– Точно не знаю. Вряд ли. Но может быть…

– Может, это ты его разбудил, когда пришел сюда. Меня-то ты разбудил.

Она обхватила его руками за шею, заставляя наклонить голову, и снова поцеловала. А потом взяла его левую руку, такую огромную в ее ладошке, и сунула себе под свитер.

– Кэсси, у меня холодные руки, – предупредил он.

– Ничего страшного, я сама вся холодная. Тут, наверху, всегда холодно. Так что давай улыбнись и сделай вид, будто ты знаешь, что делаешь. – И она подтолкнула руку Тени повыше, пока ладонь его не легла на кружевную чашечку бюстгальтера. Сквозь кружево он ощутил мягкую округлость груди и твердую горошину соска.

Тень уже готов был поддаться, хотя все еще колебался. Отчасти ему было неловко, а отчасти он просто не понимал, как относиться к этой женщине. Какая-то нерадостная история связывала ее с людьми, давшими ему приют, и Тень опасался, что его используют, а этого он не любил: слишком уж часто с ним такое случалось в прошлом. Но левая рука его уже касалась ее груди, а правая нежно легла на затылок, и губы сами подались навстречу ее губам, и Кэсси прижалась к нему так тесно, словно хотела слиться с ним в одно существо. Губы ее были на вкус словно мята, и камень, и трава, и прохладный вечерний ветер. Тень закрыл глаза и на миг забылся в наслаждении.

Внезапно Кэсси замерла. Где-то неподалеку мяукнула кошка. Тень открыл глаза.

– Господи Иисусе… – пробормотал он.

Со всех сторон их окружали кошки. Белые и полосатые, бурые, рыжие и черные кошки, пушистые и короткошерстные. Сытые домашние коты в блестящих ошейниках и бродячие хулиганы с драными ушами. И все они стояли неподвижно, глядя на Тень и Кэсси круглыми глазами – зелеными, голубыми, золотистыми. Если бы то одна, то другая кошка не смаргивала время от времени или не поводила хвостом, можно было подумать, что это чучела.

– Как странно, – пробормотал Тень.

Кэсси отступила на шаг, и он опустил руки.

– Они за тобой пришли? – спросила она.

– Да нет, что ты. Это просто кошки.

– По-моему, они ревнуют, – сказала Кэсси. – Ты только посмотри на них! Я им не нравлюсь.

– Какие… – Тень уже хотел произнести слово «глупости», но вдруг до него дошло, что Кэсси, быть может, права. Далеко за морем – и в далеком прошлом – была одна женщина… одна богиня, которая заботилась о нем – по-своему, конечно, но все же… Тень еще помнил острые иглы ее ногтей и шероховатый, как у кошки, язык.

Кэсси бесстрастно посмотрела ему в лицо.

– Не знаю, кто ты, мистер Американец, – сказала она. – Не понимаю, почему ты можешь видеть меня такой, как я есть. И почему мне так легко с тобой говорить, хотя с другими людьми – очень трудно. Не понимаю почему, – но это так. И знаешь что? Хоть ты и совсем обычный и спокойный с виду, но на самом-то деле ты куда страннее, чем я. А я, знаешь ли, странная до чертиков.

– Не уходи, – попросил Тень.

– Передай Олли и Мойре, что ты со мной виделся, – сказала Кэсси. – Передай, что я буду ждать на том месте, где мы говорили в последний раз, если они захотят что-нибудь сказать мне. – Она подобрала с камня альбом и карандаши и быстрым шагом двинулась прочь, переступая через кошек. Кошки не удостоили ее и взглядом – они по-прежнему неотрывно смотрели на Тень. А Тень стоял и смотрел, как за спиной у Кэсси колышется высокая трава и качаются на ветру ветви деревьев.

Он хотел было окликнуть ее, попросить вернуться, но вместо этого присел на корточки перед кошками и негромко спросил:

– Что это значит? Это ты, Баст? Далеко же ты забралась от дома. Разве тебе до сих пор не все равно, с кем я целуюсь?

Как только он заговорил, чары рассеялись. Кошки зашевелились, начали поглядывать по сторонам, ходить кругами, сосредоточенно вылизываться. Одна, черепаховая, требовательно толкнулась головой в его руку, и Тень рассеянно потер ей лобик костяшками пальцев. Не успел он и глазом моргнуть, как крошечные кривые кинжалы ее когтей взметнулись и полоснули его по руке до крови. Кошка довольно мурлыкнула, отвернулась и побежала прочь – а вслед за ней потянулись и остальные, резво перебирая лапами и одна за другой исчезая за камнями и в зарослях трав. В считаные секунды склон опустел.

V

Живые и мертвые

Вернувшись домой, Тень обнаружил, что Оливер наконец выбрался из спальни и сидит на кухне с чашкой чая в одной руке и книжкой по римской архитектуре – в другой. Одет он был вполне прилично для дома – в пижамные штаны и клетчатый халат. Более того, он успел побрить подбородок и подровнять бакенбарды.

– Мне вроде немного полегчало, – сообщил он при виде Тени и тут же спросил: – А у тебя такое когда-нибудь бывало? Ну, депрессия или вроде того?

– Пожалуй, что да, – ответил Тень. – Когда моя жена умерла. Все стало пустым и плоским. Как будто вся жизнь потеряла смысл.

Оливер кивнул:

– Нелегко, да. Иногда мне кажется, что этот черный пес настоящий. Я лежу в постели и думаю о той картине Фюсли – ну, знаешь, где ночной кошмар сидит у спящей девушки на груди. Как Анубис. Или это Сет? Такая большая черная тварь. Кстати, а Сет вообще кто был? Что-то вроде осла?

– Никогда не сталкивался с Сетом, – пожал плечами Тень. – Когда я родился, его уже не было.

Оливер рассмеялся.

– Очень смешно. А еще говорят, мол, у вас, американцев, нет чувства юмора. – И, помолчав, добавил: – Ну да ладно. Все уже позади. Я, кажется, оклемался. Готов выйти в мир. – Он отхлебнул чаю. – Правда, мне теперь как-то неловко. Стыдно за всю эту чушь. Но с собакой Баскервилей покончено.

– Тут нечего стыдиться, – заметил Тень, а про себя подумал, что этих англичан хлебом не корми – дай только постыдиться всласть.

– Ну-у… знаешь, это и правда глупо. И мне уже действительно гораздо лучше.

Тень кивнул:

– Ну, раз такое дело, мне, пожалуй, пора собираться. Двинусь дальше на юг.

– Не торопись, – попросил Оливер. – Хорошая компания на дороге не валяется. Мы с Мойрой на самом деле редко выбираемся на люди. Разве что в паб, но это развлечение так себе.

Мойра вернулась из сада.

– Секатор никто не видел? – спросила она. – Я знаю, он точно где-то тут. Никогда не помню, что куда положила.

Тень покачал головой: он и не знал, как выглядит секатор. Он подумал, не рассказать ли о кошках на холме, но не нашел слов, чтобы передать, как все это было странно, а потому просто брякнул первое, что пришло на ум:

– А я сегодня встретил Кэсси Бергласс на Водановом холме. Она мне показала Врата ада.

Мойра и Оливер молча уставились на него. Воцарилась неловкая тишина.

– Она их рисовала, – добавил Тень.

– Ничего не понимаю, – процедил Оливер, не сводя с него глаз.

– Ну, я с ней и до того пару раз встречался, – попытался объяснить Тень.

– Что ты такое несешь? – вспыхнула Мойра. – Как ты смеешь? Да кто ты такой вообще?

– Я?.. Я никто, – опешил Тень. – Она сама со мной заговорила. Сказала, что раньше вы с ней вроде как были вместе.

Мойра посмотрела на него так, словно хотела влепить ему пощечину, но все-таки взяла себя в руки:

– Когда мы расстались, она отсюда уехала. А расстались мы по-плохому. Она очень обиделась. И вела себя просто отвратительно. А потом просто взяла и уехала посреди ночи. Насовсем.

– Я не желаю говорить об этой женщине, – тихо произнес Оливер. – Ни сейчас, ни вообще.

– Слушайте, она же была вместе с нами в пабе! – напомнил Тень. – Ну, тем вечером, когда мы с вами познакомились. И вам это вроде как не мешало.

Мойра снова уставилась на него, как на сумасшедшего, но промолчала, хотя что-то явно вертелось у нее на языке. А Оливер только потер лоб и пробормотал:

– Я ее не видел.

– Ну, так или иначе, сегодня она передавала вам обоим привет, – сообщил Тень. – Она сказала, что готова с вами встретиться, если вы хотите с ней поговорить.

– Нам не о чем с ней говорить! – отрезала Мойра. Щеки ее раскраснелись, глаза блестели от подступивших слез. – Я просто поверить не могу, что эта долбаная тварь опять суется в нашу жизнь – после всего, через что нам пришлось пройти по ее милости!

Тень подумал, что Мойре и хотелось бы выразиться покрепче, но ругаться она то ли не привыкла, то ли стеснялась.

Оливер отложил книгу.

– Прошу прощения, но что-то мне нехорошо.

С этими словами он поднялся, ушел в спальню и закрыл за собой дверь.

Мойра машинально взяла со стола его кружку, выплеснула в раковину остатки чая и включила воду.

– Ну что, доволен? – процедила она сквозь зубы, оттирая кружку белой пластиковой мочалкой так яростно, как будто пыталась соскрести с фарфора рисунок – сельский домик в стиле Беатрис Поттер. – А ведь он только-только пошел на поправку!

– Да я и понятия не имел, что он из-за этого так расстроится! – возразил Тень и тут же почувствовал себя дураком. Он ведь знал, что между Кэсси и приютившей его парой произошло что-то неприятное. Можно было просто ничего не говорить. Молчать всегда безопаснее.

Мойра вытерла кружку насухо кухонным полотенцем – зеленым, как трава, с белыми пятнами в форме мультяшных овечек. Так и застыв с полотенцем и кружкой в руках, она прикусила губу, и по щекам ее наконец покатились слезы.

– Она обо мне что-то говорила?

– Только что вы с ней были парой.

Мойра кивнула и тем же забавным кухонным полотенцем промокнула лицо – то ли молодое, то ли старое: Тень все никак не мог понять, сколько же ей лет.

– Когда у нас с Олли все началось, она не смогла это принять. В конце концов она просто бросила тут все, заперла квартиру и уехала в Лондон. – Мойра громко высморкалась в полотенце. – Ну да ладно. Не мне ее судить. Каждый сам кузнец своей судьбы. А Олли – хороший человек. Просто иногда на него находит. У моей матери тоже была депрессия. Это нелегко.

– Боюсь, я еще подлил масла в огонь, – сокрушенно вздохнул Тень. – Мне, наверное, лучше уйти.

– Да куда же ты пойдешь на ночь глядя? Подожди до завтра. И вообще… я тебя не гоню. Ты же не виноват, что столкнулся с этой женщиной, – добавила она и внезапно вскинула голову. – Ах, вот он где! На холодильнике! – Она протянула руку и сняла с холодильника какой-то инструмент, похожий на садовые ножницы, только очень маленький. – Секатор, – пояснила она. – Для розовых кустов.

– Ты с ним поговоришь?

– Нет. – Мойра покачала головой и ссутулилась. – С Олли об этом говорить бесполезно. Особенно сейчас. Он в таком состоянии, что от разговоров о Кэсси ему может стать совсем худо. Так что пусть уж как-нибудь справляется сам.

Тем вечером Тень поужинал в пабе, в задней комнате. За столиком он сидел один, и никаких знакомых в зале не заметил; только сушеная кошка скалилась на него из стеклянного ящика. Потом перекинулся парой слов с хозяином, спросившим, как ему живется у них в деревне, и побрел обратно тем же путем, что и в первую ночь: мимо старого платана – того самого висельного дерева – и через Чертов переулок. Ярко светила луна, но на сей раз Тень не заметил в полях никого: ни осла, ни собаки.

В доме было темно. Тень на цыпочках прокрался в свою спальню и упаковал рюкзак, чтобы наутро можно было встать и сразу отправиться в путь.

Потом он лег и уставился в освещенный луной потолок. Он вспомнил, как стоял в пабе у стойки, а Кэсси Бергласс стояла рядом с ним. Вспомнил свой разговор с хозяином паба и вообще все разговоры, что велись в тот первый вечер. Вспомнил кошку в стеклянном ящике. И сон как рукой сняло.

Когда было нужно, Тень мог двигаться совершенно бесшумно. Он встал со своей узкой кровати, оделся и, держа ботинки в руке, раскрыл окно. Перекинул ноги через подоконник, спрыгнул на клумбу и беззвучно перекатился по мягкой земле. Поднялся, обулся и зашнуровал ботинки: света на это хватило. Луна была почти полная и отбрасывала тени.

Тень выбрал место потемнее у самой стены и застыл в ожидании.

Стоя там, он спрашивал себя, не валяет ли он дурака. Вполне возможно, он ошибался. Может быть, память его подвела или он что-то не так понял. Поразившая его догадка казалась невероятной – но, с другой стороны, Тень и прежде сталкивался с невероятными вещами, а если он и ошибся, что он теряет? Какие-то жалкие несколько часов сна?

Через лужайку пробежала лисица. Потом из темноты появилась белая кошка, крадущаяся по следу какого-то мелкого грызуна. Подобравшись к жертве вплотную, она нанесла смертельный удар и выпрямилась с гордым видом. Еще несколько кошек одна за другой прошествовали по стене, ограждавшей сад. Ласка проскакала по клумбе, скользя из тени в тень. Созвездия в небе медленно смещались, отмеряя ход времени.

Парадная дверь открылась, и из дому вышел человек. Тень ожидал увидеть Мойру, но это оказался Оливер – в толстом тартановом халате поверх пижамы и в высоких сапогах он выглядел немного нелепо, словно пациент больницы из старого черно-белого фильма или персонаж какой-то пьесы. В лунном свете мир утратил краски.

Оливер тихонько захлопнул за собой дверь и направился к выходу из сада, но не по хрусткой дорожке, усыпанной гравием, а по траве. Он шел уверенно, не оборачиваясь и не глядя по сторонам. Прежде чем двинуться следом, Тень подождал, пока Оливер дойдет почти до конца переулка. Потерять его из виду он не боялся: Тень точно знал, куда Оливер держит путь. И куда нужно идти ему самому. Все было как во сне – и Тень действовал с той же уверенностью, с какой сновидец знает наперед, что будет дальше. Так что он совершенно не удивился, когда на полпути наверх по Воданову холму увидел, что Оливер поджидает его, устроившись на пеньке. С восточного края небо уже начинало светлеть.

– Врата ада, – произнес коротышка. – Насколько я знаю, их так всегда называли. С давних-предавних пор.

Дальше они пошли вместе – вверх по петляющей тропе. Было что-то великолепно комичное в этом маленьком человечке, облаченном в полосатую пижаму и черные резиновые сапоги на пару размеров больше, чем нужно. Тень смотрел на своего спутника, и сердце гулко бухало у него в груди.

– Как ты ее сюда дотащил? – спросил он Оливера.

– Кэсси? Я ее не тащил. Она сама предложила встретиться здесь, на холме. Она часто приходила сюда рисовать. Отсюда такой прекрасный обзор. К тому же здесь святое место, и ей это всегда нравилось. Святое, конечно, не для христиан. Для них-то – наоборот. А вот для тех, кто держался старой веры…

– Друиды? – спросил Тень. Какие еще старые религии были здесь, в Англии, он точно не знал.

– Может быть. Определенно, этого нельзя исключать. Но, по-моему, это та вера, что была еще до друидов. От нее и названия-то не осталось. Просто обычаи, которым здешние люди следовали всегда, во что бы еще они ни верили. Друиды, скандинавские язычники, католики, протестанты – все это было лишь на словах. А старая вера – это то, что надо делать, чтобы не погиб урожай, чтобы член стоял твердо и чтобы властям не вздумалось проложить свое треклятое шоссе через все эти природные красоты. Врата стоят прочно, и холм стоит, а значит, и будет стоять и деревня, и все вокруг. Этой вере куда больше двух тысяч лет. И с таким могуществом шутки плохи.

– Мойра не знает, да? – спросил Тень. – Она подумала, что Кэсси просто уехала.

Полоса света на востоке ширилась, но над головой небо все еще сверкало звездами, а на западе было черным-черно.

– А что еще она могла подумать? С какой стати ей что-то подозревать? Другое дело, если бы заинтересовалась полиция… но это было маловероятно… В общем, это место хорошо себя защищает. Этот холм. И врата.

Впереди на склоне холма показалась полянка. Оливер и Тень прошли мимо камня, на котором Кэсси сидела накануне со своим альбомом и карандашами. До вершины было уже недалеко.

– А этот черный пес в Чертовом переулке… – начал Оливер. – Думаю, никакая это не собака. Но это существо там уже так давно… – Он достал из кармана халата маленький светодиодный фонарик. – Ты правда говорил с Кэсси?

– Да, и даже целовался.

– Странно.

– В первый раз я ее увидел в пабе, тем же вечером, когда познакомился с тобой и Мойрой. Это-то и навело меня на мысль. Ведь Мойра вчера говорила так, будто не виделась с Кэсси уже несколько лет. И очень удивилась, когда я заговорил о ней. Но я тебя уверяю: тем вечером Кэсси стояла прямо рядом со мной и говорила с нами. Вчера я спросил в пабе, не заходила ли Кэсси, – и никто не понял, о ком я спрашиваю. А ведь вы, местные, все друг друга знаете. Вот я и подумал, что только так и можно свести концы с концами. Только так становится понятно, о чем она говорила на самом деле. И все остальное.

Оливер остановился в нескольких шагах от места, которое Кэсси назвала Вратами ада.

– А я-то думал, все будет просто. Я отдам ее холму, и она оставит нас в покое. Отстанет, наконец, от Мойры. Интересно, как же ей удалось тебя поцеловать?

Тень не ответил.

– Это здесь, – сказал Оливер. Тень увидел нечто вроде короткого каменного коридора, уводящего в глубь холма. Возможно, давным-давно перед входом стояла какая-то постройка, но за много веков ветер и дождь сровняли ее с землей, и холм вернул себе камни, из которых она была сложена.

– Кое-кто сказал бы, что я служу дьяволу, – продолжал Оливер. – Но, по-моему, они ошибаются. Впрочем, что для одного человека – бог, то для другого – дьявол, разве нет?

Он вошел в коридор, и Тень последовал за ним.

– Брехня собачья, – раздался женский голос. – Впрочем, ты всегда был брехуном, Олли, трусливый ты кусок дерьма,

Оливер и ухом не повел: очевидно, он ничего не слышал.

– Она тут, – сообщил он. – В стене. Тут я ее оставил.

Он направил фонарик на стену и принялся внимательно осматривать каменную кладку, словно отыскивая известные только ему приметы. Потом довольно хмыкнул, достал из кармана какой-то складной инструмент, привстал на цыпочки и выковырял из верхней части кладки один маленький камешек. После этого дело пошло споро: уверенными движениями Оливер принялся вынимать камень за камнем, чередуя крупные и мелкие – похоже, разбирать кладку тоже надо было в определенном порядке.

– Давай, помогай, – вскоре велел он Тени.

Тень прекрасно знал, что он увидит за стеной, но все равно подошел к Оливеру и тоже начал вынимать камни и укладывать их на землю.

Запах он почувствовал сразу, а когда дыра в стене расширилась, завоняло еще сильнее – старой гнилью и плесенью. Так пахнут сэндвичи с мясом, если перележат на жаре. Кладку начали разбирать сверху, так что первым делом из-за стены показалось лицо, но Тень даже не сразу понял, что это такое. Щеки ввалились, глазницы опустели, различить веснушки на потемневшей и сморщившейся коже было невозможно. Но волосы Тень узнал – короткие, темные волосы Кэсси Бергласс. А потом луч фонарика скользнул ниже, и Тень увидел знакомый оливково-зеленый свитер и синие джинсы.

– Занятно. Я знал, что она по-прежнему здесь, – проговорил Оливер, – но все-таки должен был проверить. После всех этих твоих разговоров, понимаешь? Я должен был увидеть ее. Убедиться, что она еще здесь.

– Убей его, – потребовал женский голос. – Ударь его камнем, Тень. Он убил меня. А теперь хочет убить и тебя.

– Ты хочешь убить меня? – спросил Тень.

– Ну конечно! А как иначе? – рассудительно ответил коротышка. – Ты ведь теперь знаешь про Кэсси. А когда тебя не станет, я, наконец, смогу обо всем этом забыть навсегда.

– Забыть?

– Простить и забыть. Хотя это нелегко. Я имею в виду, нелегко простить себя за такое. Но забыть я смогу, это точно. Ну, давай, залезай. Места тут еще достаточно. Тебе хватит, если не будешь растопыриваться.

Тень с любопытством посмотрел на него с высоты своего роста.

– Слушай, Олли, мне просто интересно, как ты собираешься заставить меня туда залезть? Пистолета у тебя нет. И вообще, ты же вдвое меньше меня! Мне ничего не стоит свернуть тебе шею.

– Я не дурак, – сказал Оливер. – И не такой уж и плохой человек. Не скажу, что я такой уж хороший, но все-таки не злодей. Так, серединка на половинку. Я сделал то, что сделал, не удовольствия ради, а просто из ревности. Но все равно я бы сюда не пришел, будь я один. Это ведь храм Черного Пса, ты понимаешь? Такие места, как это, – самые первые храмы. Те, что были до всех этих стоунхенджей и стоячих камней. И тем, кто в них обитал, люди поклонялись и приносили жертвы. Их боялись. Их молили о пощаде. Всех этих черных псов, понимаешь? Тех, что предвещают смерть, и похищают души, и бегают с Дикой Охотой. Они были здесь испокон веков – и они до сих пор стоят на страже.

– Ударь его камнем, – снова раздался голос Кэсси. – Давай же, не тяни! Прошу тебя, Тень, пожалуйста!

Коридор, в котором они стояли, вдавался в склон неглубоко – эдакая рукотворная пещерка, облицованная камнем. На древний храм было совсем непохоже. Да и на врата преисподней, если уж на то пошло. Силуэт Оливера чернел на фоне предрассветного неба. Как всегда мягким, неизменно вежливым голосом коротышка произнес:

– Он – во мне. А я – в нем.

Черный пес перегородил входной проем, отрезая путь наружу. Тень сразу понял, что эта тварь – не настоящая собака. Глаза ее светились в темноте зеленоватым гнилушечным огнем. Волк в сравнении с нею показался бы таким же маленьким и безобидным, как рысь – рядом с тигром. Совершенный хищник, воплощенная опасность и угроза, пес возвышался над Оливером на полголовы. Он уставился на Тень и испустил низкий, рокочущий рык. А потом прыгнул.

Тень вскинул руку, защищая горло, и зубы пса вонзились глубоко в его плоть, чуть ниже локтя. Боль была чудовищная. Тень понимал, что надо бороться, надо дать отпор, но тело его не слушалось. Он рухнул на колени и протяжно закричал, не в силах сосредоточиться ни на чем, кроме собственного страха – страха, что пес сейчас перекусит ему руку… что он, Тень, для этой твари – всего лишь беззащитный корм.

Где-то в глубине души он подозревал, что весь его страх – только морок, наведенный тем же псом. Этот уничтожающий, обессиливающий ужас был ненастоящий. Но легче от этого не стало. Когда пес, наконец, отпустил его руку, Тень уже рыдал в голос и трясся всем телом.

– Давай, Тень, залезай, – велел Оливер. – Через этот пролом. Да поживее, а не то я прикажу ему отведать, каково на вкус твое лицо.

Из раны на руке хлестала кровь, но Тень послушно поднялся и протиснулся в темную дыру в стене. Если остаться здесь, с этим зверем, он умрет очень быстро – и мучительно. Это был такой же непреложный факт, как то, что завтра утром снова взойдет солнце.

– Ну да, конечно, – прозвучал у него в голове голос Кэсси. – Оно-то взойдет. Но ты его уже не увидишь, если сейчас же не возьмешь себя в руки.

Полость в стене была тесная: места рядом с телом Кэсси оставалось немного. Тень посмотрел в лицо трупа, искаженное болью и яростью, как у той кошки в стеклянном ящике, и понял, что Кэсси тоже была еще жива, когда ее замуровали.

Оливер подобрал камень с земли и положил его поверх нетронутой части кладки.

– Раньше я думал, – проговорил он, поднимая второй камень и укладывая его рядом, – что это доисторический ужасный волк, Canis dirus. Но даже ужасные волки не вырастали до таких размеров. Возможно, это чудовище из наших снов о тех давних временах, когда мы ютились в пещерах. Возможно, это самый обычный волк, – просто мы тогда были мельче. Маленькие гоминиды, слишком неповоротливые и медленные, чтобы спастись бегством.

Тень привалился к сплошной скале у себя за спиной и крепко сжал левую руку правой, пытаясь остановить кровь.

– Это – Воданов холм, – произнес он. – И Воданов пес. Я бы на твоем месте не стал с ним связываться.

– Это все неважно.

Оливер продолжал методично укладывать камни, и стена понемногу росла.

– Послушай, Олли, – сказал Тень, – этот зверь тебя убьет. Он уже забрался к тебе внутрь. Это нехорошо.

– Старый Черт не сделает мне ничего плохого. Он меня любит. Кэсси давно уже тут, в стене… – Оливер с размаху опустил очередной камень, и тот громко стукнул, вставая на место. – А теперь и ты тут, вместе с ней. Никто тебя не ждет. Никто не приедет тебя искать. Никто о тебе не заплачет. Никто не станет скучать о тебе.

И тут Тень осознал, что на самом деле здесь, в этой тесной дыре за неумолимо растущей стеной, их не двое, а трое. И даже четверо – считая его самого. Кэсси Бергласс присутствовала здесь не только телом (разложившимся, высохшим и все еще воняющим гнилью), но и душой, а кто-то четвертый терся об его ноги. А потом мягко толкнулся головой в раненую руку и заговорил. Тень узнал этот голос – вот только акцент был незнакомый.

Таким голосом могла бы заговорить кошка, если бы превратилась в женщину, – выразительным, глубоким, певучим.

– Тебе нельзя здесь оставаться, Тень, – произнес голос. – Прекрати это. Соберись и действуй. Ты позволяешь миру решать за тебя, а это никуда не годится.

– Это неправда, Баст, – возразил Тень вслух. – То есть не совсем правда.

– Сиди тихо, – не повышая голоса, приказал Олли. – Не вздумай шуметь.

Камни ложились друг на друга все быстрее; стена поднялась Тени уже до груди.

– Мр-р-р. Ты так думаешь, мой хороший? На самом деле ты просто не понимаешь. Ты понятия не имеешь, кто ты и что ты. И что все это значит. Если он тебя замурует и ты здесь умрешь, этот храм будет стоять вечно – и вся эта всячина, в которую верят местные, будет работать и творить для них чудеса. Но солнце для них все равно закатится, и небо станет серым навеки. Мир изменится к худшему – для людей и для кошек, для тех, кого помнят, и для тех, кого позабыли. Ты уже умирал – и вернулся. Ты – не пустое место, Тень. И ты не должен умереть здесь и так – жалкой, беспомощной жертвой, заточенной в глубинах холма.

– Ну и что ты предлагаешь делать? – шепотом спросил он.

– Сражайся. Этот зверь соткан из вещества наших мыслей. И свою силу он черпает из тебя, Тень. Когда ты оказался рядом, он стал более плотным. Более реальным. Настолько реальным, что смог завладеть Оливером. И даже ранить тебя.

– Что значит «даже»?

– Ты думаешь, призраки могут говорить с кем попало? – донесся из темноты возмущенный голос Кэсси. – Мы – мотыльки. А ты – пламя.

– Ну так что же мне делать? – спросил Тень. – Он укусил меня за руку. Он, черт побери, чуть не вырвал мне горло!

– Брось, мой хороший. Это всего лишь дитя теней. Просто ночной пес. Шакал-переросток.

– Он настоящий, – упрямо вымолвил Тень, и в тот же миг последний камень со стуком лег на место.

– Неужели ты и вправду боишься пса своего отца? – спросил женский голос, Тень не понял чей – богини или призрака. Но ответ все равно был один. Да. Да, он боялся.

Левая рука не слушалась и горела, как в огне, от кисти до плеча, а правая была скользкой и липкой от крови. Тень скорчился в тесном закутке между каменной кладкой и сплошной скальной стеной. Но, по крайней мере, он пока что был жив.

– Соберись, – сказала Кэсси. – Я ведь не сдавалась. Я тогда сделала все, что могла. Вот и ты сделай.

Тень уперся спиной в скалу и поджал ноги. А потом выбросил их вперед одним мощным толчком. На нем были тяжелые ботинки, и за последние несколько месяцев он прошагал немало миль. Он был крупным и сильным, сильнее многих. И всю свою силу он вложил в этот удар.

Стена рухнула.

Зверь, черный пес отчаяния, тотчас ринулся вперед, но на сей раз Тень был готов. На сей раз он напал первым.

Я не стану псом своего отца.

Правой рукой Тень крепко держал пса за морду, не давая разжать челюсти. «А ведь и верно, – подумал он, глядя в зеленые светящиеся глаза. – Никакой это не пес».

– Уже светает, – сказал он псу, не вслух, а мысленно. – Беги отсюда. Кто бы ты ни был – беги. Беги обратно к своей висельной клетке, беги на свою могилу, песик-призрак. Все, на что ты способен, – это вгонять нас в тоску, застить мир тенями и мороками. Те времена, когда ты бегал с Дикой Охотой и держал людей в страхе, давно прошли. Не знаю, вправду ли ты пес моего отца. Может, и так. Но знаешь что? Мне плевать.

И с этими словами Тень сделал глубокий вдох и разжал хватку.

Пес не бросился на него. Но и не сдвинулся с места, а лишь негромко, сдавленно заскулил.

– Иди домой, – приказал Тень уже вслух.

Пес нерешительно замер. На какой-то миг Тени подумалось, что все кончено: он победил, и эта тварь сейчас просто уйдет. Но тут пес наклонил голову и оскалился. Шерсть на его загривке встала дыбом. Нет, понял Тень, он не уйдет, покуда жив.

Лучи восходящего солнца брызнули из-за горизонта, заливая светом рукотворную пещеру на склоне холма. Тень подумал, уж не нарочно ли древние строители этого храма обратили его вход навстречу рассвету. Он шагнул в сторону, споткнулся обо что-то, потерял равновесие и упал.

Рядом с ним на траве, раскинув руки и ноги, лежал Оливер. Он был без сознания. Тень понял, что об его-то ногу он и споткнулся. Не открывая глаз, коротышка вдруг испустил низкое, горловое рычание, и…

…и тот же звук, но куда более громкий и торжествующий, вырвался из глотки темного зверя, вновь загородившего своей огромной тушей входной проем.

Тень лежал на земле – поверженный, терзаемый болью и уже все равно что мертвый.

Что-то мягкое дотронулось до его лица, очень нежно.

Что-то пушистое коснулось его руки.

Тень скосил глаза в сторону – и наконец все понял. Он понял, почему Баст оказалась с ним в этой пещере и кто ее привел.

Сто с лишним лет назад их привезли сюда из храма Баст, из некрополя Бени-Хасан. Их перемололи в порошок и рассыпали по окрестным полям – тысячи и тысячи, тонны и тонны кошачьих мумий. Каждая кошка – крошечный образ богини, и каждая – священнодействие, растянутое на века.

И теперь все они собрались здесь, вокруг него: бурые, песочные и серые, как тени. Пятнистые, как маленькие леопарды, и полосатые, как маленькие тигры. Дикие, грациозные и древние. Не местные кошки, которых Баст послала присмотреть за ним накануне, но их далекие предки, предки всех кошек, живущих в наши дни. Кошки из Древнего Египта, из дельты Нила, из тьмы тысячелетий, которых привезли сюда, чтобы они дали новую жизнь полям и взрастили урожай.

Они не мяукали – только мурлыкали и щебетали.

Черный пес зарычал еще громче, но не сдвинулся с места, не попытался напасть. Усилием воли Тень заставил себя сесть.

– Я же предупреждал тебя, Старый Черт, – сказал он. – Я говорил тебе: иди домой.

Пес не шевельнулся. Тень разжал кулак и взмахнул правой, здоровой, рукой. То был жест разрешения, знак того, что его терпение лопнуло. Ладно, давайте, – говорил этот жест. – Покончите с ним.

И кошки прыгнули – все одновременно, слаженно и легко, словно в хорошо отрепетированном танце. Сжатые пружины зубов и когтей, бритвенно-острых, как и при жизни, развернулись, впиваясь в бока гигантского черного зверя, вонзаясь в горящие зеленые глаза. Пес бессильно защелкал челюстями, отскочил в глубь пещеры и принялся колотиться об остатки стены, доламывая ее в тщетных попытках сбросить с себя рассвирепевших кошек. Но те держались крепко, продолжая терзать зубами его уши и морду, лапы и хвост.

Зверь взвизгнул и зарычал, а потом испустил какой-то новый, совсем не собачий звук: будь на месте этой твари человек, Тень сказал бы, что он вопит от боли.

Что случилось дальше, Тень так и не понял толком. Он лишь увидел, как черный пес прижался носом ко рту Оливера и с силой толкнулся вперед. А потом просто взял и вошел в Оливера, как медведь входит в реку.

Оливер забился в судорогах.

Вопль оборвался, и зверь исчез. Весь холм озарился ярким солнечным светом.

Тень вдруг заметил, что его бьет дрожь. Он чувствовал себя так, будто все это время спал наяву, а теперь очнулся. Волна эмоций затопила его, как солнечный свет – пещеру: страх, и отвращение, и горе, и боль, глубокая боль.

И гнев – как же без этого. Ведь Оливер действительно пытался его убить, а Тень сейчас впервые за последние дни мыслил ясно.

– Эй, там! – донесся снаружи мужской голос, вроде бы смутно знакомый. – Что у вас там стряслось?

Послышался тонкий лай, и в пещеру вбежала ищейка. Она обнюхала Тень, так и сидевшего спиной к стене. Обнюхала Оливера Бирса, лежавшего на земле в беспамятстве, и останки Кэсси Бергласс.

В дверном проеме, на фоне залитого солнцем неба, возник чей-то силуэт, словно вырезанный из серой бумаги.

– Фу, Клык! Ко мне! – скомандовал он, и пес послушно подбежал к хозяину. – Я услышал крики. Кто-то вопил, как резаный. Это ты, что ли? – спросил он у Тени и вдруг остолбенел. – Ах ты, мать твою растак и разэдак богу в душу! – выпалил он, таращась во все глаза на труп.

– Ее звали Кэсси Бергласс, – сказал Тень.

– Бывшая подружка Мойры? – уточнил хозяин паба. Тень уже узнал его, но никак не мог припомнить имя. Возможно, он его и не знал. – Черт меня раздери со всеми потрохами! Я-то думал, она уехала в Лондон.

Тень почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота.

Хозяин паба опустился на колени рядом с Оливером.

– Сердце еще бьется, – сообщил он. – А с ним-то что случилось?

– Точно не знаю, – сказал Тень. – Он закричал, когда увидел тело, – наверно, это ты его и услышал. А потом просто упал и отрубился. А потом прибежала твоя собака.

Хозяин паба нахмурился и посмотрел на Тень:

– А ты? С тобой-то что стряслось, парень? На тебе прямо лица нет!

– Оливер попросил меня прийти с ним сюда. Сказал, что тут что-то ужасное и что ему надо снять с души камень. Поделиться с кем-то. – Тень окинул взглядом стены по обе стороны коридора и только теперь заметил несколько ниш, заложенных камнями. Можно было не сомневаться, что там найдут, если разберут кладку. – Мы пришли, и он сказал, что надо вскрыть стену. Попросил меня помочь. Ну, я и помог. А когда он упал, то и меня сшиб с ног. Уж очень все это было неожиданно.

– А он сказал, почему он это сделал?

– Из ревности, – ответил Тень. – Он ревновал Мойру к Кэсси, хотя та ее и бросила.

Хозяин паба шумно выдохнул и покачал головой.

– Охренеть. Просто охренеть. В жизни бы не подумал, что этот клоп на такое способен. Фу, Клык! Перестань! – Он вытащил из кармана мобильник и вызвал полицию, а потом сказал: – Ну, я пойду. Ты уж извини, но у меня тут целый мешок дичи. Не дай бог, копы решат всех обыскать.

Тень поднялся и осмотрел свои руки. На левом рукаве куртки и свитера зияли рваные дыры, словно от огромных зубов, но сама рука была целехонька. И никаких следов крови – ни на одежде, ни на руках.

Тень невольно задумался, как бы выглядел его труп, если бы тот черный пес убил его.

Призрачная Кэсси стояла рядом и глядела на собственное тело, наполовину вывалившееся из пролома в стене. Тень заметил, что ногти на руках у трупа обломаны и кончики пальцев сбиты, словно Кэсси несколько часов, а то и дней – до самой смерти – пыталась расшатать камни и разобрать стену.

– Нет, ты только посмотри на это! – воскликнула она, разглядывая свой труп. – Бедняжка. Прямо как та кошка в стеклянном ящике. – А потом повернулась к Тени: – На самом деле я тебя обманула. Я на тебя не запала. Уж извини, но мне просто надо было как-то привлечь твое внимание.

– Я понимаю, – сказал Тень. – Жаль только, что мы не встретились, когда ты была еще жива. Мы могли бы стать друзьями.

– И наверняка бы стали! Мне здесь нелегко жилось. Как хорошо, что со всем этим теперь покончено! И ты уж меня прости, мистер Американец. Не хочу, чтобы ты меня ненавидел.

Тень промокнул рукавом слезящиеся глаза. Когда он опустил руку, рядом с ним уже никого не было.

– Я и не думал тебя ненавидеть, – сказал он в пустоту и вдруг почувствовал, как кто-то легонько сжал его руку и тут же отпустил. Щурясь от света, Тень вышел наружу и остался стоять. Он дышал полной грудью, и дрожал, и слушал дальний вой сирен.

Потом прибыла полиция. Двое мужчин уложили Оливера на носилки, снесли с холма и погрузили в машину «Скорой помощи». Машина покатила прочь через поля и луга, завывая сиреной – надо полагать, ради безопасности встречных овец, чтобы те успевали убраться с дороги на травку.

Когда «Скорая» скрылась из виду, появилась женщина-офицер в сопровождении полицейского помладше – очевидно, ее подчиненного. Они, разумеется, прекрасно знали хозяина паба, чья фамилия оказалась, естественно, Скейтлок. Останки Кэсси произвели сильное впечатление на обоих, особенно на молодого полицейского, который только заглянул в пещеру и тут же убежал в кусты, где его еще долго тошнило.

Если кому-то из них и пришло в голову, что не худо было бы осмотреть и остальные ниши, заложенные камнями (вдруг и там найдутся следы преступлений, совершенных в былые века?), то эту мысль они успешно отринули, а Тень в любом случае не собирался предлагать ничего подобного.

Он коротко рассказал полицейским все то же, что и хозяину паба, а потом поехал с ними в участок, где изложил более подробную версию высокому, солидному офицеру, щеголявшему внушительной бородой. Офицера, похоже, больше всего заботило, чтобы Тени поскорее принесли кружку растворимого кофе и чтобы у него, Тени, не сложилось превратного представления о сельской Англии – ведь он, как-никак, был гостем из дальних стран.

– Очень необычный случай, – приговаривал он. – Из ряда вон выходящий. На самом-то деле у нас все тихо-мирно. Славное место, прекрасные люди. Так что вы не подумайте, что мы тут все такие, как он.

Тень заверил его, что ему бы и в голову не пришло так подумать.

VI

Загадка

Мойра ждала его у входа в полицейский участок. Рядом с ней стояла женщина чуть за шестьдесят, на вид очень уютная и утешительная, точь-в-точь такая, какую неплохо держать под боком на случай непредвиденных потрясений.

– Тень, это Дорин. Моя сестра.

Дорин пожала ему руку и принялась подробно рассказывать, как она сожалеет, что смогла приехать только сейчас:

– …но, видите ли, я всю неделю была очень занята, переселялась в новый дом, а переезд – дело нешуточное…

– Дорин – судья графства, – пояснила Мойра.

Тень попытался представить Дорин в судейском парике и мантии – и не сумел.

– Они там уже ждут, когда Олли выпишут из больницы, – сказала Мойра. – Ему предъявят обвинение в убийстве, – добавила она таким же тоном, каким могла бы спросить у Тени, на какой клумбе, по его мнению, лучше посадить львиный зев.

– И что ты собираешься делать?

Мойра задумчиво почесала нос.

– Я в шоке, – сообщила она. – Я просто понятия не имею, что теперь делать. Я только хожу и думаю обо всем, что было. Как я жила последние несколько лет. Бедная, бедная Кэсси! Она, наверно, думала, что он совершенно безобидный!

– А мне он никогда не нравился, – фыркнула Дорин. – Ходячая энциклопедия, да и только. И такой ужасный болтун, прямо сил нет! Все трепал языком и трепал – как будто все время пытался что-то скрыть.

– Твой рюкзак – у Дорин в машине, – сказала Мойра. – Мы можем тебя подбросить куда-нибудь, если надо. Ну, если ты, конечно, не хочешь еще побродяжничать.

– Спасибо, – сказал Тень. Он и так уже догадывался, что никогда больше не будет желанным гостем в домике Мойры.

– Ты говорил, что видел Кэсси, – сказала Мойра так настойчиво и сердито, словно ее сейчас по-настоящему интересовало только это. – Ты сам это сказал нам. Вчера. Из-за этого-то Олли и сорвался. Я и сама чуть было не сорвалась. Зачем ты это сказал? Ведь она умерла. Ты не мог ее видеть!

Тень уже успел придумать, как будет выкручиваться, – пока делал заявление для полиции.

– Понятия не имею, что это было, – развел он руками. – В привидения я не верю. Наверное, кто-то из местных решил подшутить над глупым туристом-янки.

Несколько секунд Мойра молча сверлила его своими карими глазами, словно стараясь, но никак не решаясь поверить. Наконец, сестра взяла ее за руку:

– Есть многое на свете, друг Горацио… Давай уж оставим все как есть. Что было, то было.

Мойра еще раз смерила Тень недоверчивым, сердитым, долгим взглядом, но затем глубоко вздохнула и ответила сестре:

– Да. Да, наверное, ты права.

Ехали они молча. Тень хотел извиниться перед Мойрой, сказать что-нибудь такое, чтобы хоть немного ее утешить, но не находил слов.

За окном машины промелькнуло висельное дерево.

– «Десять языков в одной голове, – высоким голосом и чуть нараспев произнесла Дорин. – Один язык пошел за хлебом, чтоб накормить живых и мертвых». Вот такую загадку сочинили когда-то об этом месте. Об этом самом дереве.

– И что это значит?

– Королек свил гнездо в черепе трупа, вывешенного в клетке. И летал туда-сюда через рот – носил пищу своим птенцам. В общем, это значит, что жизнь продолжается даже там, где воцарилась смерть.

Тень немного повертел эту мысль в голове, а потом сказал, что да, наверное, так оно есть.

Октябрь 2014 года

Флорида – Нью-Йорк – Париж

Работы, опубликованные в данном сборнике, впервые появились в других изданиях, разрешение и информация об авторских правах следуют ниже:

Introduction copyright © 2014 by Neil Gaiman.

‘Making a Chair’ copyright © 2011 by Neil Gaiman. Впервые записан для музыкального альбома An Evening with Neil Gaiman and Amanda Palmer. Biting Dog Press limited edition, Broadsheets, 2011.

‘A Lunar Labyrinth’ copyright © 2013 by Neil Gaiman. Впервые опубликовано в Shadows of the New Sun: Stories in Honor of Gene Wolfe.

‘The Thing About Cassandra’ copyright © 2010 by Neil Gaiman. Впервые опубликовано в Songs of Love and Death.

‘Down to a Sunless Sea’ copyright © 2013 by Neil Gaiman. Впервые опубликовано в Guardian.

‘“The Truth Is a Cave in the Black Mountains…”’ copyright © 2010 by Neil Gaiman. Впервые опубликовано в Stories.

‘My Last Landlady’ copyright © 2010 by Neil Gaiman. Впервые опубликовано в Off the Coastal Path: Dark Poems of the Seaside.

‘Adventure Story’ copyright © 2012 by Neil Gaiman. Впервые опубликовано в McSweeney’s Issue #40.

‘Orange’ copyright © 2008 by Neil Gaiman. Впервые опубликовано в The Starry Rift.

‘A Calendar of Tales’ copyright © 2013 by Neil Gaiman. Впервые опубликовано онлайн A Calendar of Tales.

‘The Case of Death and Honey’ copyright © 2011 by Neil Gaiman. Впервые опубликовано в A Study in Sherlock: Stories Inspired by the Holmes Canon.

‘The Man Who Forgot Ray Bradbury’ copyright © 2012 by Neil Gaiman. Впервые опубликовано в Shadow Show: All-New Stories in Celebration of Ray Bradbury.

‘Jerusalem’ copyright © 2007 by Neil Gaiman. Первое вещание на BBC Radio 4. Впервые опубликовано в A Little Gold Book of Ghastly Stuff.

‘Click-Clack the Rattlebag’ copyright © 2013 by Neil Gaiman. Впервые опубликовано в Impossible Monsters.

‘An Invocation of Incuriosity’ copyright © 2009 by Neil Gaiman. Впервые опубликовано в Songs of the Dying Earth.

‘“And Weep, Like Alexander”’ copyright © 2011 by Neil Gaiman. Впервые опубликовано в Fables of the Fountain.

‘Nothing O’Clock’ copyright © 2013 by Neil Gaiman and BBC Worldwide Limited. Впервые опубликовано в сборнике Doctor Who: 11 Doctors, 11 Stories, издательством Puffin. BBC, DOCTOR WHO (word marks, logos and devices), TARDIS, DALEKS, CYBERMAN and K-9 (word marks and devices) are trademarks of the British Broadcasting Corporation and are used under licence. BBC Logo © BBC, 1996. Doctor Who logo © BBC, 2012. Licensed by BBC Worldwide. All rights reserved.

‘Diamonds and Pearls: A Fairy Tale’ copyright © 2009 by Neil Gaiman. Впервые опубликовано в Who Killed Amanda Palmer: A Collection of Photographic Evidence. The Return of the Thin White Duke’ copyright © 2004 and 2014 by Neil Gaiman. Отрывок впервые опубликован в V Magazine.

‘Feminine Endings’ copyright © 2007 by Neil Gaiman. Впервые опубликовано в Four Letter Word: New Love Letters.

‘Observing the Formalities’ copyright © 2009 by Neil Gaiman. Впервые опубликовано в Troll’s Eye View: A Book of Villainous Tales.

‘The Sleeper and the Spindle’ copyright © 2013 by Neil Gaiman. Впервые опубликовано в Rags and Bones: New Twists on Timeless Tales.

‘Witch Work’ copyright © 2012 by Neil Gaiman. Впервые опубликовано в Under My Hat: Tales from the Cauldron.

‘In Relig Odhrбin’ copyright © 2011 by Neil Gaiman. Впервые опубликовано ограниченным тиражом.

‘Black Dog’ copyright © 2015 by Neil Gaiman. Впервые опубликовано в данном сборнике.

Примечания

1

Обыгрывается фамилия Джина Вульфа, созвучная англ. wolf – «волк». – Здесь и далее примечания переводчиков.

2

«Гран-Гиньоль» – парижский театр ужасов, действовавший в первой половине XX века.

3

Ньюгейтский календарь – периодическое издание XVIII–XIX вв., в котором публиковались биографии самых известных преступников, содержавшихся в лондонской Ньюгейтской тюрьме.

4

«Ежеквартальник Максвини» – американский литературный журнал, первоначально публиковавший только произведения, отвергнутые другими журналами, но затем отказавшийся от этого правила.

5

Имеется в виду памятник дракону у подножия Вавельского холма в Кракове. Статуя действительно извергает огонь каждые пять минут.

6

На русском языке антология вышла под названием «Сборщик душ».

7

«Приключения Гарри Лайма» – радиоспектакль, транслировавшийся в Великобритании в сезон 1951–1952 гг. Служил приквелом к фильму «Третий человек» (1949). В обеих постановках главную роль мошенника Гарри Лайма исполнил Орсон Уэллс.

8

Старски и Хатч – персонажи либо американского полицейского детективного сериала, выпущенного в 1970-х, либо полнометражной криминальной комедии 2004 года с Беном Стиллером и Оуэном Уилсоном в главных ролях. В том и другом случае парики будут довольно выразительные.

9

«Чудеса науки» – американский фильм 1985 года о двух подростках, создавших киберженщину Лизу. По его мотивам в 90-е был снят популярный телесериал.

10

«Кто подставил кролика Роджера?» – американский фильм 1988 года, в котором мультипликация сочетается с игрой живых актеров. Получил три «Оскара».

11

«Теско» – крупнейшая британская сеть розничных магазинов.

12

Мезе – набор закусок или маленьких блюд в ресторанах греческой или ближневосточной кухни.

13

Название этого рассказа – строка из поэмы С. Т. Кольриджа «Кубла-хан».

14

Иоанн. 18:38.

15

Бетти Пейдж (1923–2008) – знаменитая американская пин-ап модель 50-х годов.

16

Ирл. «дорогая, милая».

17

Лоренц Лорен Лангстрот (1810–1895) – выдающийся американский пчеловод.

18

«Марсианские хроники» – опубликованный в 1950 году роман Рэя Брэдбери, фактически представляющий собой сборник коротких рассказов и новелл.

19

«Мой любимый марсианин» – американская комедия 1999 года, основанная на одноименном сериале 1960-х.

20

«У меня разнылся палец, к нам идет дурной скиталец…» (пер. М. Лозинского) – цитата из «Макбета» (У. Шекспир, сцена 1, акт 4). Предыдущую строку из диалога макбетовских ведьм («Что-то страшное грядет…») Рэй Брэдбери использовал как название повести, в которой фигурирует передвижной парк аттракционов с «чертовым колесом», возвращавшим молодость.

21

Монтрезор – персонаж рассказа Эдгара Аллана По «Бочонок Амонтильядо», злодей, замуровавший в стене своего друга.

22

Перевод С. Я. Маршака.

23

Хемпстед-Хит – большой лесопарк на северо-востоке Лондона.

24

Интифада – арабское боевое движение, направленное на захват Палестины.

25

Цитаты из стихотворения Дж. Китса «Ода греческой вазе» приведены в пер. Vivien17 (http://www.my-works.org/text_61628.html).

26

Кетер – в каббалистической картине мира наивысшая из сфирот, первое, что явилось из Небытия, Абсолют, Бог.

27

Малкут – в каббалистической картине мира последняя, десятая сефира, материальный мир, человек воплощенный.

28

Бекенхэм – юго-восточный пригород Лондона.

29

Уинстон Черчилль – премьер-министр Великобритании, страдал тяжелой депрессией, которую называл «черным псом».

30

Строки из старинного детского стихотворения.

Content

Нил Гейман
Осторожно, триггеры

Предисловие

I. Маленькие триггеры

II. Предполетный инструктаж

III. Мне повезло!

IV. Извините, пожалуйста!

V. О рассказах, вошедших в эту книгу

VI. Последнее предупреждение

Сделал стул

Лунный лабиринт

Кое-что о Кассандре

В пучину сумрачных морей

Истина – это пещера в черных горах

Моя последняя хозяйка

Приключение

Оранжевый

Календарь сказок

Дело о смерти и меде

Человек, который забыл Рэя Брэдбери

Иерусалим

Погремушка Стук-Постук

Заклинание нелюбопытства

«И возрыдаю, словно Александр…»

Абсолютный ноль часов

Жемчуга и алмазы: волшебная сказка

Возвращение Тонкого Белого Герцога

В женском роде

Ведите себя прилично!

Дева и веретено

Работа колдуньи

На кладбище Святого Орана

Черный пес

Примечания